Бесконечное лето. Круги на воде

История Первая. Недотыкомка. Пролог

В этом произведении я использовал имя своего друга Искандара Мейлиева. Искандар книжный довольно мерзкий персонаж.

Настоящий Искандар был очень хорошим добрым светлым человеком. Когда писалась эта книга, он был жив. Он не был похож на книжного ни внешне, ни тем более внутренне. С ним связано много историй, которые и сейчас заставляют нас, тех, кто его знал, улыбаться.

В конце прошлого года он погиб. Он был крещен под именем Александр, так что, помолитесь за упокой раба Божьего воина Александра.

Прости, Искандар.

Усталый возвращаюсь с работы. В наушниках «Я люблю тебя, жизнь». Странный выбор для поколения, которое так и не научилось жить. Но это лучший выбор, когда мышцы звенят от усталости, а ты идешь домой с чувством выполненного долга.

Я работаю кладовщиком на складе бытовой техники. Не самая худшая работа для военного пенсионера, бывшего мента, бывшего контрактника, бывшего человека. Каждый день в восемь утра сажусь на погрузчик и катаюсь по складу. День сурка. Могло быть хуже. Не стреляют и ладно. В тридцать четыре года закончился мой контракт с вооруженными силами. Умные люди посчитали выслугу лет, командировки на Кавказ в милиции, полиции,службу в армии, командировку в Сирию и назначили вполне достойную пенсию пятнадцать тысяч рублей. Немного, но душу греет. Через месяц после увольнения устроился в банк. Вот где была скотская работа. Впаривать несчастным людям кредиты. Навязывание услуги называется скриптом продаж. Искалеченные судьбы лохов это условный продукт. Несколько месяцев спустя костюм клерка стал тесноват. Я устроился грузчиком на продуктовый склад. Неплохой скачок по карьерной лестнице. Но и здесь я не мог быть честным человеком. Перебивка просроты для детских садов заставила сменить сферу деятельности. Кушайте, детки, колбаску и йогурты. Знаете, для чего на складе фен? Чтобы отклеивать этикетки и лепить свои. А жидкость для снятия лака? Угадали. Она идеально стирает штампик с датой производства.

То ли дело, бытовая техника. У нее нет срока годности. Мне не приходится ее впаривать. Даже простреленное колено не помеха. Я катаюсь на ричтраке восемь часов в день. После работы захожу в магазин. Скидываю продукты в тележку для малоимущих. Мне не жалко. Много ли надо одному? Тем более, военному пенсионеру, участнику боевых действий. Пару литров портвейна, да пельмешки на закуску.

Но, что-то пошло не так. Слишком частая фраза для меня.

— Эй, рэмбо, закурить не найдется? — меня окликнул разнузданный голос. Всегда ненавидел гопоту. В наше время не было названия для быковатого асоциального элемента. А может, было? Но я узнал это слово много позже, чем проявилась ненависть к паразитам общества. С другой стороны, кто я такой, чтобы делить мир на быдло и людей? Именно классические гопари помогали мне на контракте. Если отбросить то, что они творят на улице, вполне надежные ребята. Им бы чуть дисциплины.

— Держи, бродяга, — я улыбнулся самой лучезарной улыбкой.

— Благодарю, — гопари никогда не говорят «спасибо», только «благодарю». По понятиям так принято.

Я повернулся, чтобы продолжить путь, но тот же голос окликнул меня:

— Стоять! — вздохнув, лезу за огоньком, — Да ты ж мусор!

Как они всегда опознают нашего брата? Ладно, положим, рэмбо он меня назвал из-за того, что я в камуфляже. Но, как догадался что я мент? Я лет пять не служу. По крайней мере, в полиции.

— Ты моего кореша подстрелил! — продолжил гневный голос. Кажется, без рукопашной не обойтись. Ненавижу бить людей. Даже отбросов типа него. Но, я не успел среагировать. В левом подреберье оказался нож. Глупо. Умереть из-за истории пятилетней давности. Из-за истории, благодаря которой я ушел из полиции. Потом был контракт. Командировка в Сирию. Оттуда привез вечную боль в ноге и орден мужества. По-нашему, мужик.

Передо мной встает на колени оборванка в летнем черном сарафанчике. На голове кошачьи ушки. Предлагает пойти с ней. Первый раз она пришла, когда я прикрывал колонну в Саратове. Так мы называли Сирию, по сокращению от Сирийской Арабской республики. Приходила в госпитале и вот опять. Но в этот раз шансов нет. Так что, придется идти с ангелом смерти. Аще пройду долиною смертной сени, не убоюся зла… Как там дальше? В фильмах вспоминают лишь эту фразу. Вроде герой сам по себе такой бесстрашный. Но там еще было про жезл и палицу Бога. То есть, о том, что не бояться зла можно только под надежной крышей. А самая надежная крыша это Господь Бог. Но у меня с Ним отношения не сложились.

— Да, солнышко, пойду. Только ты оделась бы потеплее, зима на улице.

— Дурак, — со странной нежностью сказала она и настала тьма.

История Первая. Недотыкомка. День Первый

Я очнулся в пустом автобусе. На щеке подсохла слюна. Крепко спал. Ну и сон мне приснился. Вроде меня зарезали. Да, скверная история вышла в свое время. Я, старший сержант полиции, Сычев Семен Семенович, должность такая-то, такого-то числа в девять ноль-ноль заступил на службу по охране общественного порядка. Так начинался мой рапорт. В пятнадцать двадцать от оперативного дежурного поступил приказ проследовать на адрес. В общем, на адресе было двое пьяных. Из них один с травматом. Тот, что с травматом, погиб от моих рук. В рапорте я указал, что целился в ногу. Но, где нога, а где грудь. И кто мне поверит, что этот олух решил пригнуться. От срока меня отмазали, но из органов пришлось уйти. На контракт.

Почему за окном лето? Ладно, предположим, поножовщина была во сне. Но, почему я в зимней одежде? На мне камуфляжный бушлат, натовский хэбэшный комок. В карманах ключи от дома, деньги россыпью и телефон. Какое число? На телефоне 28 декабря 2018 года. За окном лето. Может я снова оказался в пустыне? Нет. За окном вполне русский лес. Вышки ЛЭП тоже наши. Значит, Россия. Как я здесь оказался? Вспышка перед глазами. Мои предсмертные слова: «Да, солнышко, пойду». Я еще переживал, что она слишком легко одета. А смысл куртку брать? Здесь лето. Интересно, куда я пришел? И что было до этого? Меня зарезали? Или нет? Куртка чистая. Кстати, почему я в камуфляже? Ах, да. Я его купил, чтобы не переодеваться на работе. Камуфляж – универсальная одежда. Можно извозиться в пыли, а потом спокойно доехать домой на метро. Да в нем, хоть в театр иди.

Куда бы меня не отвела эта кошка, надо разведать обстановку. Так сказать, провести рекогносцировку на местности. Расстегнув куртку, выхожу из автобуса. Слепящее солнце бьет в глаза. На секунду зажмурился. Ничего. К резкой смене климата нам не привыкать. Так было и на Кавказе и в Сирии. Зато добираться пришлось не военным бортом, а вполне приличным икарусом. Чем плохо? Лепота.

От основной дороги отходит небольшой проезд. За деревьями виднеются ворота. Интересно в рай или в ад? Нет, ну если предположить, что поножовщина не была сном? Кстати, а почему я решил, что умер? Для тридцатипятилетнего военного пенсионера я чувствую себя очень даже ничего. Правда, комок стал великоват.

На воротах меня встретил ангел в женском обличье. Крепкая статная фигура. На лицо лет семнадцать. Особые приметы: длинная золотая коса.

– Привет. Ты, наверно, только что приехал?

Я смотрел на нее, не сводя глаз. Потом вздохнул. Куда мне, старому вояке, до такой юной красоты? Спросил первое, что пришло на ум:

— Эм… Да. Слушай, но апостол Петр вроде был с бородой.

Девушка строго вопросительно на меня посмотрела. Потом до нее дошло, в синих глазах мелькнула искринка:

– Намекаешь, что мы в раю? Нет, здесь хорошо, но это всего лишь пионерский лагерь.

Я должен был догадаться по форме. Синяя юбка, белая рубашка почему-то с шевроном советского школьника. А главное, галстук.

– Ну, да. Чего это я? – я глупо усмехнулся, – Тем более, для попадания в рай есть одно условие.

– Какое? – девушка заинтересованно склонила голову набок, рукой взялась за косу.

– Разве не знаешь? Для этого надо умереть. Еще желательно не убивать и не красть. Так что, мне не светит.

– Ну, ты шутник, – она звонко рассмеялась, как могут смеяться только деревенские девушки из советских фильмов, – ладно, вижу, настрой у тебя что надо. Значит, у нас не заскучаешь.

Поправила косу, спохватилась.

– Мы не познакомились. Я Славяна. Но все зовут меня Славя. И ты зови.

Она из Сербии? Из Болгарии? Не помню таких имен в России.

– Семен. Но все зовут меня Семеном. И ты зови.

Почувствовав шпильку, девушка нахмурилась.

– Зачем дразнишься? Разве так должен вести себя пионер? Я к тебе со всей душой…

Кажется, я ее расстроил. Надо спасать ситуацию.

– Простите, мадам, я старый солдат и не знаю слов любви… – Я состроил максимально серьезную рожу. Славянка прыснула.

– Клоун ты, а не солдат. Ладно, идем, покажу домик вожатой. Надо разместить тебя.

– Это да. Еще бушлат скинуть бы.

– Сём, – девушка посмотрела на меня очень внимательно, – Тебе не жарко в такой куртке?

– Н-е-е, она ж на синтепоне, – Я ожидал вопроса, не холодно ли в ней зимой и ответил бы так же. Но, она на секунду задумалась, спохватилась:

– Ой, мне надо бежать. Сейчас расскажу, как дойти, дальше сам. Сначала прямо на площадь, потом налево мимо умывальников. Во втором ряду последний справа домик вожатой. Зовут Ольга Дмитриевна. Понял?

– Так точно, – год на гражданке, но армейские фразочки проскакивают.

Я пошел осматриваться на территории. Практически все здания из вагонки. Крыши круглые. С таких снег счищать задолбаешься. Разве что, клубы выглядят более менее прилично. На входе хорошенькая милашка лет семнадцати. Грустное личико обрамляют фиолетовые волосы с двумя хвостиками. К ней подбегает рыжая девчушка лет четырнадцати, что-то показывает. Грустняшка кричит. Мелкая заливается смехом.

– Эй, малая! Зачем подругу травишь? – привычка вмешиваться в чужие конфликты, как элемент профдеформации мента, – Сама дофига храбрая?

Смех прекратился. На меня уставились две пары чудесных глаз. Зеленые грустные с удивлением, голубые плошки рыжей с немым вопросом.

– Слышь, большой, иди своей дорогой.

– Ах ты… – я удержался от продолжения. Она ж ребенок. Схватить, да оттаскать за уши. Нет. Несолидно для мужика, которому четвертый десяток. Вздохнул, успокоился.

– Малая, давай отойдем, обсудим один вопросик.

Смесь удивления и страха. Я усмехнулся.

– Да не боись, не трону. Солдат ребенка не обидит.

– Я и не боюсь, – смущенно фыркнула девочка.

– Вот умница, заодно домик вожатой покажешь. Я вроде как заселяюсь.

– Ладно, большой, идем. И я не малая. У меня имя есть.

– Какое же?

– Ульяна.

Я представился и некоторое время мы шли молча.

– Ого, какой большой плац, – мы стояли перед заасфальтированной площадью, – Пошли в обход?

– Дурак? Зачем в обход?

– А ты хочешь строевым или бегом? По плацу только так. Походным шагом через плац не ходят.

– Точно контуженный. Это не плац, это площадь Генды.

– Ну, раз площадь, – я хмыкнул. Слишком долго пробыл военным, – Присядем?

Она пожала плечами, мол, хочешь сидеть, как старый пень, давай сидеть.

– Ульян, хочу рассказать одну историю, – я замолчал, собираясь с мыслями, – В общем, было у нас во дворе два парня. Друг за друга в огонь и воду. И вот один узнал, что друг боится собак. Всяких. Крупных, мелких. Даже болонка вызывала у него смесь паники и отвращения.

– Ну, болонок и я не люблю.

Я кивнул:

– Да, иногда ведут себя не очень. Так вот, первый друг, узнав про слабость второго, стал его травить своей болонкой. Это же так весело. Псина заливается лаем, друг едва не плачет. Прошло много лет, а мне до сих пор стыдно. И у меня больше нет ни болонки ни друга.

– А болонка куда делась?

Я пожал плечами:

– Бросилась под колеса камаза. Увидела Серегу и побежала через дорогу. Это же так весело, травить друзей, правда?

– Слушай, Сем, ну, ты можешь извиниться.

Я покачал головой.

– Не могу, – не говорить же ребенку, что Серега повесился через десять лет, что когда ему было плохо, рядом не было никого.

– Почему? – Ульяна грустно посмотрела на меня.

Я улыбнулся, прогоняя скверные мысли:

– Потому, что, малая. Ты ж перед грустняшкой не хочешь извиниться. Ладно, пойду заселяться.

– Дурак ты, Семка. А грустняшку Лена зовут

– Спасибо, запомню. Привет ей передавай.

Домик вожатой отличается архитектурой. Тоже из вагонки, но имеет двускатную крышу. Я постучал. Тишина.

– Разрешите!

На койке валяется милая шатенка лет двадцати пяти.

– Семен, заходи. Меня зовут Ольга Дмитриевна, я вожатая вашего отряда. На ужине познакомишься с товарищами. Жить будешь со мной, так как мест больше нет, ты прибыл последний. Форма висит в шкафу. Я сейчас отлучусь, ты пока располагайся, переодевайся.

Она открыла дверь, но обернулась:

– Пожалуй, пришлю кого-нибудь из кибернетиков. Пусть покажут лагерь.

Рубашка, шорты почти до колен. Для лета очень даже неплохо. В Саратове нам выдавали пустынную форму. Тоже включала в себя шорты. Ничего плохого не вижу. Как повязать галстук? Зеркало бы найти. Все же, нарушение формы одежды это серьезный дисциплинарный проступок. На óчки, конечно, не отправят, но нарываться не хочется. Зеркало обнаружилось в шкафу. Но… Оттуда на меня смотрел пацан, каким я был в десятом классе. Или в одиннадцатом? Прыщей вроде нет, значит, в одиннадцатом. С дрожащими ногами сажусь на кровать. Вдох-выдох. Надо успокоиться. Дурак, думал чего колено перестало болеть. Правильно. На тот момент, я еще не прикрывал колонну в Сирии. Меня не вытаскивали из-под обломков с простреленным коленом. И мужика на груди не было.

Я успокоился. Бывало хуже. Руки есть, ноги есть. Даже не болят. А проблемы надо решать по мере их поступления. Первая проблема – завязать галстук. Либо виндзор, либо ханд-виндзор. Других узлов не знаю.

На улице хорошо. Жара спадает потихоньку. Я вдохнул полной грудью свежий лагерный воздух. Лепота.

– Ты Семен?

Я вздрогнул от неожиданности. Передо мной стоял кудрявый светловолосый паренек. Интересно, здесь вообще есть брюнеты, кроме меня? Или сюда отбирают детей по расовому признаку? За брюнетку более-менее сойдет грустняшка. Но кто знает, что под фиолетовой краской?

– Да, Семен, – я с трудом вышел из раздумий, – А ты, стало быть, кибернетик?

Парень открыто улыбнулся.

– Он самый, – протянул руку, – Электроник

– Дай угадаю. А фамилия у тебя Сыроежкин?

– Ага. Только не говори, что я похож на Электроника из фильма. Меня поэтому так все и называют.

– А по паспорту?

– Бьют не по паспорту, бьют по морде, – он засмеялся, – Ладно, шучу. Сергей я по паспорту. Но только тссс… Это секрет.

Я пожал плечами. У каждого свои странности.

– Ладно, пойдем, Терминатор, проведешь мне экскурсию, с местными порядками познакомишь.

– Да какой я Терминатор? Я советский электроник. Добрый и безобидный.

– Да-да, наслышаны мы про мирные советские тракторá.

Люблю открытых людей. Такие не подведут. И всегда придут на помощь. Вырастет Серега, станет основательным парнем, крепким семьянином и все у него будет хорошо. Если первая чеченская не сломает его. Или крах Союза. Или бандиты не прибьют. Почему-то я решил, что нахожусь не в раю, а вполне себе в прошлом. И судя по тому, что Электроник знает Терминатора, в конце восьмидесятых. А может, я попаданец в параллельный мир? Не помню, чтобы у нас стояли памятники Генде. Вообще, не знаю такого деятеля. Хотя, рожа кажется мне знакомой.И пионеров старше четырнадцати. Для подростков у нас был комсомол. Потом стало можно записаться в панки, любера или скинхеды. Но все предпочитали комсомол. Там делать ничего не надо.

Раздался сигнал горна. У нас на полевых выходах пытались ввести эту чушь, но проще оказалось оповещать личный состав через громкоговорители.

– Это к чему сигнал? Я плохо разбираюсь в горнах.

Электроник закинул руку за голову, на секунду задумался.

– Это к ужину. Погнали быстрее.

Возле столовой мы столкнулись с Ульянкой и еще одной рыжей девчонкой. Вторая чуть постарше, на голову выше. Рубашка хулигански завязана под грудью узлом. Галстук на руке повязан на манер напульсника. Эх, молодость. Когда-то тоже панковал. До армии.

Я кивнул на рыжую Сыроежкину:

– Рокерша?

Он опасливо зашептал:

– Это Алиса Двачевская по кличке Два Че. Но она очень не любит…

Рыжая крикнула:

– Что ты сказал? Иди сюда!

– Ололо, пора отсюда сваливать.

Электроник рванул со скоростью пули, а я что, дурак, что ли, бегать? В армии набегался. Да и пообщаться с такой яркой девушкой...

– Беги, брат, я ее задержу!

Алиса злобно посмотрела на меня:

– С тобой позже разберусь.

Я преградил дорогу:

– Давай сейчас. За Терминатором бежать устанешь и голодной останешься.

Меня с силой оттолкнули:

– В Бога уверовал, что такой смелый?

И убежали. А я остался один. И почему-то глупо заулыбался. Гопота, конечно. Но красивая гопота. Ладно. Война войной, обед по расписанию.

В столовой свободное место нашлось только рядом с мелкой. Интересно, рыжие все подорванные?

Я поставил тарелку на стол, буркнул:

– Приятного, – и почти приступил к приему пищи, как меня окликнули.

– Сем, а Сем, – рыжая лукаво улыбалась, – Ты чего такой чернозем?

Я тупо уставился на нее:

– Что? Ах, ты дразнишься? Ну дразнись, малая, дразнись. Уши-то надеру после ужина.

– Если догонишь, – она рассмеялась и показала язык.

Я склонился над тарелкой. Та-а-ак… А куда делась котлета?

– Малая, за кражу котлеты я тебя еще и ремешком отхожу.

Ульянка посмотрела на меня честными обиженными глазенками:

– Дурак, что ли? Не трогала я твою котлету. Смотри.

Действительно, в тарелке только ее порция. Я удивленно воскликнул:

– Ну ты и жрать! Мясорубка стахановская.

Рыжая вздохнула:

– Ладно, сейчас принесу тебе порцию, голодающий с Поволжья.

Ну вот, еще и пюрешку забрали. В армии, однозначно, было проще. Бигус и тухлый минтай из моей тарелки никто не воровал. Через минуту перед носом оказалась тарелка. Я поднял глаза:

– Молодец, малая, исправляешься. Орден Сутулого тебе повесим. С завязками на спине.

– Кушай, сутулый. Приятного аппетита, – девочка как-то ехидно улыбнулась.

Я кивнул и принялся за котлету, пока снова не отобрали. А под котлетой, мать твою, Джонни, там была сколопендра! Или сороконожка. Не разбираюсь я в них. Привычно откинул тварь в сторону и продолжил жевать. В полях еще не такая гадость в еду залезала. По срочке, вообще как-то с помойки галеты утаскивали. А что? Голод не тетка, пирожками не подогреет. Галеты все равно в упаковке. Кстати, откуда тут сколопендра? Я подозрительно покосился на разочарованную девочку. В глазах обида от неудавшейся шутки. Ну, теперь понятно, кто у нас любит насекомых.

– Ульян, спасибо за мясо, но я сырое не ем. В следующий раз хоть приготовь нормально.

Бедный ребенок хлопает глазами. Как так? Должен бы закричать, испугаться. Я продолжил:

– Если будешь мужа кормить сырым мясом, сбежит к Алиске.

Она справилась с разочарованием, обиженно пробурчала:

– Почему к Алиске? Она вообще готовить не умеет.

Я пожал плечами:

– Ну, купит пельмени, – я посмотрел на пустую тарелку, подцепил сороконожку ложкой, – Будешь? А то я доем.

Девочка дернулась, прикрыла рот рукой и с криком «Дурак!» убежала. Ну, вот, так всегда. Не понимают моей доброты.

– Спасибо, ужин был великолепен!

Из окошка мойки выглянула полная уставшая женщина, улыбнулась:

– Рада слышать, приходи еще.

– К вам, непременно.

Я всегда благодарю поваров. Обычно они спрятаны и благодарность перепадает официанткам. А это неправильно.

– Пионер, стой, – повариха высунулась из окна, замахала рукой, – Ты на полднике не был, тут булочки остались. Будешь?

– Какой пионер от булок откажется? Само собой, буду.

Женщина улыбнулась:

– Вот молодец какой, другие нос воротят. Или раздербанят или вообще не берут.

Я пожал плечами:

– Дети, что с них взять. Спасибо за угощение.

Закинуть балабас в тумбочку и гулять. Надеюсь, здесь нет тупого прапора, который начнет вытряхивать вещи на пол?

Кажется, я облазил весь лагерь. Поболтал со Славей, закрывающей ворота, зашел к Электронику в клуб. Там был странный паренек, Шурик, на лицо один в один герой Кавказской пленницы. Вопреки опасениям, Сыроежкин не остался голодным. Чайник, печенье. Все, как в армии. Кто сидит в клубе или каптерке, может попить чай в любое время. А простые смертные ждут приема пищи. Или прячутся от командиров.

Смеркалось. Ноги сами вынесли меня к столовой. Как в ментовке. Ноги сами несут тебя туда, где творится бардак. А бардак в лице рыжей банды пытается взломать замок.

– Девушки!

Алиска повернулась ко мне:

– Иди, куда шел. Или побежишь к вожатой?

Я нахмурился. В стукачестве меня никто не обвинял.

– Да нет. Сам справлюсь. А с чего это я стукач? Может, не люблю, когда нарушают уголовный кодекс?

– А, так ты мусорской? Еще хуже.

Ну, к мусору мне не привыкать. И к менту и еще десятку оскорблений.

– Обзываешься, – мой голос прозвучал наигранно обиженно, – А я хотел пригласить милых дам на ужин под открытым небом.

Ульянка прыснула:

– Тоже мне, кавалер-червеед. Опять будешь сколопендру предлагать?

Я прищурился:

– Напомни, кто мне подложил ее в тарелку?

Мелкая сложила руки на груди:

– А кто сожрал, не поморщившись?

– Сколопендру я тебе оставил.

– А я о чем? – девчонка показала язык, – Кавалер-червеед!

В спор вмешалась Алиса:

– Что у тебя на ужин?

Я вздохнул:

– Всего лишь, булочки с полдника. Зато много. Здесь есть, где чай вскипятить?

Алиса задумалась:

– Только у вожатой и у кибернетиков. Но оба варианта мимо.

Я кивнул. С вожатой знаться хулиганке не по понятиям, а с Сыроежкиным у них отношения так себе.

– Значит, план такой. Ульяна, ты бежишь к кулибиным, просишь у них кипяточку, а мы идем за булками. Встречаемся слева от ворот под деревом.

– Эй, почему я? – рыжая сверкнула голубыми глазищами, – Типа, самая мелкая?

– Нет. Просто, у Алисы отношения с ними не очень, а я иду за булками. Насчет кипятка, скажешь, я попросил. Теперь, – я набрал воздуха в грудь, – Бегом… Марш!

– Есть, товарищ полковник! – и рванула метеором.

– Всего лишь младший сержант в запасе.

Сзади раздался ехидный голосок:

– Чего ты там младший сержант?

Я вздрогнул:

– Нет. Ничего. Мысли вслух.

Хлопок по плечу:

– Пойдем за провиантом, вояка. По дороге расскажешь, что за форма на тебе была.

Я вздохнул. Разведчик из меня не получился бы:

– Это не форма. Просто камуфляж из военторга. В нем на работу ходить удобно. Можно не переодеваться.

Алиса непонимающе посмотрела.

Я продолжил:

– Ну, на складе пыль, грязь. На цивильной одежде ее видно, а комок сам под цвет грязи. Удобно же.

– Молодец, не все летом подрабатывают. В лагерь прямо с работы поехал?

Я пожал плечами:

– Домой хотел заскочить, но меня подреза… – я осекся, если девочка узнает правду, общению конец. В дурку не сдаст, но избегать станет, – Ну, в смысле, пришлось на автобус торопиться.

Алиса кивнула:

– А военные замашки откуда? Суворовец?

– Типа того. Там долгая история, а врать не хочу.

Меня со всей дури хлопнули по спине:

– Правильно, Сема. Не хочешь рассказывать, не надо. А то, что врать не стал, молодец.

Я поморщился:

– Напомни, никогда не переходить тебе дорогу. У тебя тяжелый удар.

– Ха! Хорошо. Но я лучше с кулака напомню, если что.

– Как Электронику?

Девушка нагло заулыбалась. Хотя, какая она девушка? Пацанка и есть пацанка. Но, классная. Встретить бы ее лет десять назад, когда одиночество еще не приросло ко мне родным тельником, когда три топора не поселились в моем холодильнике. Из ужасов войны я знал… Да, кое что уже знал. Например, что после ночи в окопе и цинка патронов ствол чистить бесполезно. Так и ходил с грязным стволом. Более менее стреляет и ладно. Как-то приехал проверяющий из министерства. Крику-то было. Еще знал, как хранить летом трупы. Их надо обложить льдом. Странно, но не Кавказ стал причиной моего одиночества. Вовсе нет. Я не просыпался в холодном поту, не бухал от флешбеков. Было что-то другое. Я оставался травимым школьником. Да, определенно. Десятый класс на меня слишком сильно повлиял. Срочка сразу после одиннадцатого не прибавила уверенности в себе. И то, что до самого дембеля мне суждено было проходить духом, оставило глубокий след. Да такая девочка на меня б не посмотрела десять лет назад. Несмотря на командировки, я оставался замкнутым забитым мальчиком, но никак не мужчиной. А стал ли я им? То, что у меня есть орден, дающий право называть себя мужиком, ни о чем не говорит. Это там я мужик. А на гражданке я спивающийся грузчик. Хотя, кажется, мир дал мне второй шанс. Я улыбнулся. Ну, теперь заживем!

– Закончил хандрить? Мы пришли.

Мысли все еще не хотели меня отпускать, но недотыкомка потихоньку разжимала объятия.

Я огляделся по сторонам:

– А где Ульянка?

Рыжая пожала плечами:

– Еще не пришла. Ты о чем думал так усиленно?

– О недотыкомке, – я пообещал себе быть честным с Алисой, таким прямым людям нельзя врать, перед ними нельзя кривить душой.

– Это что?

Я уселся на траву:

– Когда-то я упарывал поэзию Серебряного века, и был там такой гражданин Федор Сологуб. Много было хмурого, тоскливого, я бы даже сказал, безысходного, – я спохватился, ну какая поэзия этой оторве, улыбнулся, – Да тебе, наверно, неинтересно.

Девушка опустила глаза, покраснела и тихо спросила:

– Почему?

Чего я от нее не ожидал, так это смущения.

– Ну, – чувствуя, как краснею, я чуть не начал оправдываться, мол, девушкам такое не интересно, – хм… на чем мы остановились?

– На недотыкомке, – подсказала Алиса.

– Да, так вот, недотыкомка врезалась мне в память и преследует до сих пор. Послушай.

Я начал медленно, вспоминая давно лежащие на дне памяти строки:

– Недотыкомка серая

Всё вокруг меня вьется да вертится,

То не Лихо ль со мною очертится

Во единый погибельный круг?

Алиса села рядом, жадно заглядывая в глаза.

– Недотыкомка серая

Истомила коварной улыбкою,

Истомила присядкою зыбкою, —

Помоги мне, таинственный друг!

Уже я смотрел в светло-карие, почти желтые глаза, умоляя помочь:

– Недотыкомку серую

Отгони ты волшебными чарами,

Или наотмашь, что ли, ударами,

Или словом заветным каким.

Голос стал хриплым от волнения:

– Недотыкомку серую

Хоть со мной умертви ты, ехидную,

Чтоб она хоть в тоску панихидную

Не ругалась над прахом моим.

Наступила оглушающая тишина. Оба не могли вымолвить слово, как бывает, когда наружу вырывается что-то слишком личное и остается лишь молчать.

Наконец, Алиса тряхнула рыжими хвостиками:

– Ну, чудес от меня не дождешься, умертвлять вроде рано, но навешать могу!

Я с нежностью улыбнулся:

– Вот начну хандрить, сразу бей.

– И я добавлю, – раздался голосок мелкой бестии.

– Ульянка, за что?

Малая аккуратно поставила военный котелок на землю:

– За то, что ребенка эксплуатируете. Горячий котелок пришлось нести, да еще с этими занудами ждать, пока чайник закипит.

– Бедный ребенок, – я распахнул объятия, – Иди я тебя пожалею, булками накормлю.

Ульянка подозрительно покосилась на кулек:

– Без червяков, надеюсь?

– Ну, я ж не ты.

– Дурак!

– Знаю, – улыбаюсь. Я никогда не был таким счастливым.

История Первая. Недотыкомка. День Второй

Раннее пробуждение не способствует омоложению. Куда еще омоложаться, тебе уже портвейн не продадут. Дальше только ясельная группа и ходить под себя. Так что, подъем! Хватит валяться. Впереди нас ждет основательное знакомство с лагерем и новые приключения.

Я открыл глаза. Солнышко ласково светит в окошко, на соседней шконке никого. Куда утопала наша любимая вожатая? Пофиг. Мыльно-рыльное найти бы. Может, в тумбочке? А что, а вдруг?

Приятный сюрприз. Зубная щетка в упаковке, зубной порошок и даже советский бритвенный станок. А еще мыло душистое в упаковке, мыльница и футляр для щетки.

Выйдя на улицу, полной грудью вдыхаю чистый прохладный воздух. Только в пионерских лагерях может стоять столь изумительный запах. Листва, влага от реки. Даже легкая пыль дает нужный настрой. Запах детства и приключений.

Напевая бессмертное «есть только миг», я прошел к умывальникам. Рубашку на ветку, мыльно-рыльное на раковину. Вода холодная, но нам не привыкать.

– А-а-а-а-а-а-а-а! – черт, да такую воду помню только на полевом выходе. Как-то занесло нас на камчатский полигон. Пришлось мыться в студеном роднике. И на улице было градусов пятнадцать. В июле. Только тогда я мылся полностью, а сейчас по пояс. Надо будет у Дмитриевны спросить, что там с душем. Не хочется, чтоб гениталии запрели по такой погоде. Слишком тяжелый опыт был на Кавказе. С тех пор всегда возил с собой в командировки кучи влажных салфеток и детскую присыпку.

– Что кричишь, весь лагерь перебудишь, – раздался сзади смутно знакомый голос.

Я обернулся:

– Славя? Ты чего в спортивке?

– Пробежка! Потом дела.

Я кивнул. Быть помощницей вожатой так себе занятие.

Славя побежала дальше, но обернулась:

– Сема, ты как с физкультурой? Дружишь?

Я ответил вопросом на вопрос:

– А что?

Славя замялась:

– Да мне отлучиться надо, Ольга Дмитриевна поручение дала. Не поможешь?

– Зарядку проведу. А с поручениями я пас. В лагерях актив не любят.

Блондинка надулась:

– Как?! И меня?

– Тебя нельзя не любить. Ты красивая.

– И только?

– Ладно, еще добрая и умная. Все, беги.

Ну и зачем я добровольно налип на зарядку? Сидел бы себе в шезлонге, типа я распорядка не знаю. Ведь, стреляный воробей. С другой стороны, девку жалко. Знаю я такой стиль управления. Найдут самого ответственного и безотказного. Тьфу. Надо будет поговорить с Ольгой.

И вот стою я такой красивый в камуфляжных штанах и тельнике, подпоясанный старой портупеей, которая прошла со мной долгих пятнадцать лет службы. Даже потертость от кобуры никуда не делась. И от штык-ножа слева.

– Отряд! Становись, равняйсь, смирно!

– Раскомандовался, – раздалось шипение Алисы.

– Разговоры в строю!

У нас в психушке как? Кто халат надел, тот и доктор. А потому морду кирпичом, тон увереннее и дрюкать их, чтоб кефир из… О чем это я?

– Напра-во! Три круга вокруг плаца бегом… марш!

Я побежал, уверенный, что отряд пойдет за мной.

– Какой плац, это площадь! – проворчала незнакомая ботаничка в очках.

– Не сбиваем дыхание! После поворота с ускорением!

Бестолковые, как бежали, так и бегут. Один я рванул с ускорением, только дыхалку сбил.

– Ладно. Отставить! На месте!

Я подождал, пока народ отдышится:

– Стой!

Небольшая разминка, а под конец самое интересное.

– Упор лежа принять!

Народ захлопал глазенками. Кто-то упал, кто-то сомневался.

– Отставить, медленно!

– Слышь, ты не борзей, – крикнула Алиса, – никто на грязной площади тебе отжиматься не будет!

Бунт надо подавлять в зародыше. Даже если бунтует девушка, от которой замирает сердце. Тем более, если бунтует она.

– Алиска, ты у нас белоручка? Из института благородных девиц?

В строю раздались смешки, но под гневным рыжим взглядом тут же стихли.

– Всех белоручек, инвалидов и каличей прошу проследовать на скамейки. Остальные… упор лежа принять!

Я упал вместе со всеми.

– Кто первый сдастся, тот лопух! Поехали. Раз, два, три!

Первой сдалась девочка в очках. Она встала почти сразу и ушла на скамейку. Следом Ульяна после сорока отжиманий. Вопреки ожиданиям, Лена держалась долго. Она ушла между Шуриком и Сыроежкиным.

Остались только мы. Рыжий волчонок и я.

– Девяносто пять! Девяносто шесть! – над нами встала Ульянка и задорно отсчитывала.

Солнце, ну чего же ты не сдаешься? Ты вообще умеешь проигрывать?

– Может, ничью? – мой голос слишком напряжен.

– Обойдешься, – упрямо пыхтит она.

Ничего, по срочке удалось сотню в бронике отжаться. А сейчас я не намного хуже развит.

– Сто пять, сто шесть!

– Хватит, – раздался голос Дмитриевны, – Бегом переодеваться. Через три минуты линейка.

Но нам было уже все равно. В этой битве выживет только один. И это… буду…

– Ну хорошо, – вожатая засмеялась, – Победитель в награду поднимает флаг.

И это… буду… не я.

– Сдаюсь! – хором закричали мы и рванули к домикам.

Завтрак прошел в напряженном молчании. Слишком гудят руки, отнимается пресс. Алиса чувствует себя не лучше. Я-то вижу, как она морщится, хоть и сидит за соседним столиком. Пусть лучше зарядку проводит Славя. Еще обходной проходить. Может, Алиску попросить? Составит компанию?

Быстро порубал и отправился на крыльцо поджидать принцессу. Ага, принцесса. Рэмбо в юбке. Ведь, чуть не уделала меня. А вот и она. Делаем бодрый вид. У нас ничего не болит. Нам хорошо.

– Девушка, позвольте вас пригласить на романтическую прогулку.

Алиса усмехнулась:

– Дай угадаю, обходняк пройти?

– Ага, – я радостно кивнул, – одному скучно, а вместе веселее и управимся быстро.

– Ну что с тобой делать? – рыжая усмехнулась, – Жди меня у музыкального кружка, можешь пока медпункт пробежать.

– Да, мэм, так точно, мэм!

– Тупой вояка, – мне показалось или это было сказано с нежностью?

Но я не думал, а бежал. Шут его знает, сколько мне там придется пробыть, не хочу заставлять девушку ждать.

В медпункте ждал сюрприз в виде самой сексапильной медсестры всех времен и народов. Правда, разный цвет глаз немного смущает. И волосы синие. Мода здесь что ли на покраску в дикие цвета?

– С чем пожаловал, пионэр? – бархатистый голос, наводящий на самые игривые мысли. И как она выделяет слово «пионэр»...ммм.

– Обходняк пришел подписать.

– Ты не торопись. Раздевайся, ложись на кушеточку, – она подошла почти вплотную.

– По пояс или до трусов? – я игнорировал игривый тон и не хотел поддаваться на провокации.

– Без трусов, пионэр, без…

Я усмехнулся:

– И что, даже не познакомимся? – похоже, я поддался на провокацию, но не так, как она ожидала.

– А ты джентльмен? Считаешь, что кушетка это повод для знакомства? Тогда Виола. А ты?

– Семен Семеныч Сычев, но для вас Семен. Или мы – я перешел на игривый тон, – уже на ты?

Виола посмотрела мне в глаза:

– А ты не так прост, Семен. Ну, как насчет кушеточки?

– И чем мы будем заниматься на, – я игриво выделил слово, – кушеточке?

Медсестра эротично выдохнула на стетоскоп:

– Осмотром и процедурами.

Я зашептал ей на ушко:

– Осмотры я люблю больше жизни. А уж процедуры… У меня от них все колышется. Туда… Сюда… Туда… Сюда.

Виола отпрянула и засмеялась, как могут смеяться только самые свободные женщины под тридцать, которые видели всю пошлость мира, но не испачкались об нее:

– Молодец, уел тетку Виолу.

Я засмеялся в ответ:

– Не ожидали, что в эту игру можно играть вдвоем?

– Пионер, я слышу двусмысленность, – она засмеялась еще громче, – ладно, давай обходной и вечером заходи на чай.

– А палочки будут? – похоже, я заразился. Главное, при Алиске не начать пошлить.

– Ну вот, пионера совратила, – она протянула обходной, – Беги давай.

Я обернулся у двери:

– А зачем вам это? Смущать пионеров?

Медсестра вздохнула:

– Скучно. Хочется повеселиться старой тетке.

Алиса уже ждет на крыльце музкружка.

– Фух, еле нашел. Еще Виолка задержала.

– Уже Виолка? – голосок слишком ехидный, – Соблазнить успела? Или ты засмущался и убежал?

– Да тут не поймешь, кто кого. В общем, расстались мы довольные друг другом.

Глаза девушки удивленно расширились:

– Да ладно, ты засмущал Виолу? Красавчик! – меня ощутимо хлопнули по плечу.

Бедное мое плечо, бедный многострадальный я.

Алиса гостеприимно распахнула передо мной дверь и я застыл.

– Секи! – острый локоток ударил меня в ребро. Да я и сам увидел. Упругая попка в полосатых трусиках, выглядывающая из-под стола.

Я кашлянул. Ноль внимания.

– Разрешите! – гаркнул я во все горло. Раздался удар, девушка на карачках выползла из-под стола и я обалдел. Фигурка-тростиночка. Рост метр с кепкой. Азиатский разрез глаз. Два огромных, почти до пола, хвоста бирюзовых волос. Вай, красавица! Похоже, в этом мире слишком популярно аниме. Ну, или я не знаю.

– Привет, Алиса, привет...эээ…

– Семен, – подсказал я.

– Да, Семен, мне вчера говорили, что приехал новый мальчик, но я не вылезала из клуба, – затараторила азиаточка – Скажи, тебе понравилось в лагере? Как тебе первый день?

Я прервал ее:

– Не так быстро, я записываю. И, кстати, как тебя зовут?

Девушка покраснела:

– Прости, Сенечка, я не представилась. Меня зовут Мику, я прилетела из Японии.

– Из Японии? Ты хорошо говоришь по-русски.

– Да, мой папа русский Инженер, – затараторила она с гордостью, – а мама японка. Это па настоял на том, чтобы я отдохнула на его родине. Надеялся, что я найду новых друзей. А меня вот определили в музыкальный кружок. А ты играешь на чем-нибудь? Труба? Пианино? Гитара?

Я покачал головой.

– Только на нервах и только на своих.

– Ахаха, шутник, – она смеялась от души, запрокинув голову, – Молодец, Сенечка. С чувством юмора в лагере не пропадешь.

– Мику, извини, мы торопимся, если ты не против. Я тут обходной принес, не подпишешь?

– Только через вступление в музыкальный клуб, – она мило захлопала глазками.

Интересно, чего Алису так перекосило от наших переглядываний? Милая девушка. И даже очень. С ней бы… Так, стоп. О чем это она? Я вернулся в реальность.

– У нас можно играть на разных музыкальных инструментах… Ах, да. Ты не играешь. А почему? Еще можем вместе петь. Хотя бы петь ты умеешь?

– Только строевые, – кажется, я нашел способ вырваться из клуба, – хочешь послушать?

– Конечно, Сенечка.

– Ладно, сама напросилась, – я прочистил горло и затянул, как нас учил старшина во все горло без всяких нот и прочей ерунды, лишь бы громко, – Гооод за гооодом, весна за весной! Вооот и служба моя пролетела!

– Верю, верю, – Мику потирала ухо, – Петь умеешь. Только мы поем более лиричные песни. Так что…

Я улыбнулся самой глупой ухмылкой:

– Ну, романтику мы могем, вот слушай.

– Не надо! – закричали девушки хором.

Когда мы шли к кибернетикам, Алиска вздохнула:

– Ты, правда, петь не умеешь? Или придуривался?

Я удивленно вскинул брови:

– Я же хорошо спел, громко! Меня даже запевалой ставили.

Алиса ухмыльнулась:

– Похоже, ваш командир ненавидит людей.

Я пожал плечами. Не ценят моих вокальных данных. Ну, ничего. Буду в душе петь или в сортире.

Кибернетиков прошли быстро. Рыжую, во избежание, оставил на улице. Сам поболтал с ребятами, получил подпись и мы отправились дальше.

Библиотека встретила нас неповторимым запахом книг и мирно посапывающей библиотекаршей. По-моему, я видел ее на зарядке. Значит, пионерка. У меня к Ольге Дмитриевне прибавилось вопросов. Например, об эксплуатации детского труда. Это странно, когда человек за свою же путевку вкалывает в библиотеке, музкружке или, как Славя, девочкой на побегушках. Но, на рабочем месте спать нельзя. А потому…

– Рота, подъем!

Девочка вздрогнула. Очки свалились на пол. Уставилась непонимающим взглядом. Узнала злого физрука, тут же взгляд стал ненавидящим:

– Чего кричишь? Тишина должна быть в библиотеке.

Я ухмыльнулся:

– Так все ради тишины. Храпишь так, что стекла дрожат.

Алиска прыснула. Ботаничка обожгла ее взглядом и смех стих. Ого! Чтоб нашу бестию можно было успокоить взглядом? Что за монстр эта хрупкая девочка?

– Чего приперся? Давай быстрее, мне работать надо.

– Девятый сон Веры Павловны перечитывать? Ладно, – я протянул обходняк, – Сделай для меня одно дельце и мы в расчете.

Девочка молча расписалась и отшвырнула листок.

– Спасибо тебе, добрая самаритянка. Я не забуду твоей доброты.

– Проваливай уже.

– Последний вопрос. Как зовут самую добрую из библиотечных стражей?

Девочка, хотя это слово к ней трудно применить, улыбнулась:

– Женя, как тебя зовут, знаю. А теперь, как там у вас в суворовском? Кругом! Шагом марш!

Я ухмыльнулся, вспомнил, что к пустой голове руку не прикладывают, потому просто крикнул:

– Есть!

После книжной прохлады уличная жара показалась более душной. Захотелось вернуться, забиться в дальний угол и провести пару часов со сборником Серебряного века.

– Слушай, а почему меня все считают суворовцем?

Алиса усмехнулась:

– Ну, до солдата ты еще не дорос.

– И что?

Девушка повернулась ко мне:

– А то, что выбор невелик. Ведешь себя, как военный, ходишь по форме. Не с афгана же ты к нам такой красивый.

– За красивого спасибо.

Щечки залились краской. Как, оказывается, легко засмущать нашу железную деву:

– Даже не надейся. Это не комплимент.

– Да куда уж нам. Чем до обеда займемся?

– Ты как знаешь, – пожала плечами Алиса, – а у меня дела.

– А вдруг...– я хотел напомнить про недотыкомку, но понял. Этой девушке нельзя напоминать про лиричные моменты. Она считает сентиментальность проявлением слабости.

– Что вдруг? – Алиса испытующе на меня посмотрела.

– Ничего, не буду навязываться. Пойду, пошарахаюсь.

Найти укромный уголок, подумать. Очень много за последние полтора дня случилось. Я присел на лавочку возле столовой, прикрыл глаза. До обеда здесь никого не будет. Меня никто не побеспокоит.

Итак. Я умер от ножевого и проснулся в автобусе. Хорошая завязка для книги про попаданца. Нормальных попаданцев засылают в иные миры для важной миссии. Убить черного властелина, спасти мир, победить Гитлера и татаро-монголов. Для чего сюда попал я? Что от меня потребуют в качестве платы за отдых? Бессмертную душу? Не смешите. Моя грязная душонка за полкопейки не нужна. Подвигов? Покажите, куда стрелять. Некуда. Самый опасный человек на сто верст – Алиса. Да и она, максимум, в лоб зарядит.

Алиса… Рыжее чудо. Бой-баба. Но за маской грубости прячет нежный цветок. Знает простую истину. Стоит открыться, тут же нанесут удар. С оттяжкой, под дых, что даже на слезы не будет сил. Лучше оскалиться и рычать на весь мир. Дать сдачи до того, как обидят. Однако, если приручить эту дикую розу, не будет более верного человека. Ух, а глазищи! Тигриные, но в них можно провалиться на веки вечные. Или кошачьи? Нет, у кошек чаще зеленые. И ленивые. С поволокой. А в этих глазах огонь. Рыжее пламя.

– Вставай, солдат! Войну проспишь! – если бы не узнал по голосу, то удар по плечу ни с чем не перепутаешь.

– Алиска, ты мне точно что-нибудь сломаешь. Я ж нежный, хрупкий. Меня беречь надо.

Мне нагло ухмыльнулись:

– Так я и берегу от голода. Обед проспишь.

Действительно, возле столовой собрался весь отряд. Да, любовь любовью, а обед по расписанию. Я сказал любовь? Вообще-то, любовь мероприятие долгосрочное. А здесь? Я еще не определился, жив я или мертв. Или сколько продлится смена? И какой сейчас год? Что это за мир? Вдруг, меня через минуту вышвырнут, как нашкодившую болонку? Буду валяться с ножевым в зимней подворотне. Вот и вся любовь. Девке мозги запудрю. Будет меня ждать. Нет, не годится это. Погруженный в мысли, я лениво хлебал суп.

– О чем задумался?

Алисе врать нельзя. Это закон.

– О будущем.

– Ну и как там будущее? Что напланировал? Жена, дети, работа?

Я печально улыбнулся:

– Нет, планирую сдохнуть в подворотне от колото-резаных.

Рыжая распахнула глаза:

– А ты весельчак. Ты, случайно, не из этих?

Я насторожился:

– Из каких? – мало ли, вдруг в поклонники Моисеева запишет? Или еще хуже, Киркорова.

– Ну, такие, с грязными патлами. Постоянно о смерти думают.

– А что о ней думать? Пусть она думает, как меня в подворотню загнать. А там поборемся.

Я бодрился, хотя сам не верил. Может, все что со мной происходит, это предсмертный глюк?

– Угу, а морда кислая. Не бойся. Не пущу я тебя в подворотню.

Она была слишком серьезной.

– Алиска, ты чего? Мы ж знакомы сутки.

Рыжая усмехнулась:

– Я в ответе за тех, кого приручила.

– Ты не в ответе за тех, кого не успела послать нахрен, – я глотнул компот, – если не усвоишь эту истину, на твоей шее окажется много подлецов.

– На меня где сядешь, там и слезешь.

За милой болтовней обед пролетел быстро. По заведенному во всех лагерях распорядку, после обеда гарантированно наступает тихий час. Валяться под присмотром вожатой мне не улыбалось, но распорядок есть распорядок. Или пойти в библиотеку, прихватить сборничек стихов? Не покусают же. Однако, в библиотеке меня ждало разочарование. Кто-то уже взял единственный сборник Сологуба. На Бродского сегодня не стоит, а другие давно не вставляют. Разве взять Гумилева? Но, жираф больше для слезливой любви, когда втрескаешься в грустняшу типа Лены и начинаешь плести ей про сказки таинственных стран. В домик я вернулся ни с чем.

Стоит ответить на бессмертные вопросы. Кто виноват и что делать? Например, с чего я взял, что вообще интересен малолетней хулиганке? С чего надумал невесть что? Откуда в моем лексиконе вообще взялось давно забытое слово – любовь? Любви нет, просто трахайтесь, говорил один мой знакомый. Потом женился на бабе с двумя детьми и стал подкаблучником. Лучше одиночкой. Не надо ни к кому притираться, никто не нарушает личное пространство. Можно разбрасывать носки, ходить по хате в трусах. Даже чиркаши не помеха. Можно играть в танки. Да все, что угодно. Любовь, семья. Я слишком стар для этого дерьма. Тридцать пять лет одиночества слишком много, чтобы себя переломать. Да, с возрастом начинаешь умиляться ненавистным раньше детям, хочется порой обнять, приходя с работы близкого человека, перестать смотреть с болью на молодые парочки в сквере. Много хочется. Но привычный уклад не поменять. Нет смысла.

А в чем есть? В портвейне три топора? В пьяных соплях, размазываемых по вацапу? Тоже нет. Значит ли это, что я прожил напрасно? Смогу ли я что-то изменить? Даст ли новое тело мне шанс на другую жизнь? Опять же, останусь ли я в нем? Сомневаюсь. Не с моим везением. Как мне искать Алису, если я очнусь на снегу с ножом в подреберье? Допустим, я выживу. Она может быть глюком, может находиться в другой вселенной, в другом городе. Даже на соседней улице сложно найти нужного человека. Возвращаюсь к нашим баранам. Нужен ли я Алисе? То-то и оно. Но, проблемы будем решать по мере поступления. И надеяться, что все не зря. Ведь, если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно?

Полдник прошёл одиноко и тоскливо. Ничего не получится. Алису нельзя забрать из сказки. Не нужен ей военный пенсионер. И пионер не нужен. Или нужен? Тем хуже. Если девочка привяжется ко мне... Об этом лучше не думать. Занятый мыслями, я и с Алисой вёл себя прохладно. Лучше так, чем подарить ей боль расставания. Проглотил пряник и вышел вон.

Насладиться меланхолией не удалось. В этом мире помимо Алисы хватит людей, способных прогнать Недотыкомку. На крыльце собрался весь отряд. Даже холодная злая Женя пришла из библиотеки.

– Что интересного намечается? – мой голос снова был весёлым.

– Терминатор игру придумал, – Ульянка обхватила щеки ладошками, – Ты с нами?

Её жест так умильно выглядел, что я невольно улыбнулся:

– Конечно с вами, а что за игра?

Электроник возмутился:

– Я не Терминатор, я…

– Да слышал я уже про мирный советский трактор. Что за игра?

Электроник вскинул правую руку:

– Узнаете. Только мне карты нужны. Желательно, – он задумался, – четыре колоды.

– И зачем вам карты? – раздался голос Ольги свет Шляпы, – Азартные игры на территории лагеря запрещены.

– Электроник игру придумал, – подпрыгнула неугомонная Улька.

– Да, – парень вскинул руку, – никакого азарта. Исключительно мозговой штурм и умение держать себя в руках.

– Ладно, – вожатая махнула рукой, – Славя!

Девушка вздрогнула, но покорно подошла к вожатой. Если в этом мире действуют те же законы, что и в моем, мне придется их поменять. Здесь я не потерплю помыкания над человеком, чья вина только в дисциплинированности и неумении отказать. Но что делать? Начать серьёзный разговор здесь, значит испортить вечер всем.

– Ольга Дмитриевна, я схожу за картами.

Все просто. Если не можешь вывести человека из-под огня, вызывай огонь на себя.

– Какой джентльмен. Ну ладно, иди.

Вернувшись к столовой, я обнаружил рассерженную чем-то Алису. Она повернулась ко мне:

– Ну и как оно?

– Что?

– Быть шестеркой вожатой. Нравится?

Я не буду обсуждать со вздорной девчонкой мотивы своих поступков.

– Думай, что хочешь. Просто не смог пройти мимо.

Алиса побагровела:

– Мимо сисек этой колхозницы?

– Господи, да при чем здесь Славя?

Алиса стиснула зубы:

– Ни при чем, – вдруг улыбнулась, – Будем считать, что ты очень хочешь сыграть.

Я выдохнул. А рыжая сделала шаг ко мне, стиснув кулаки. Да что с ней? В чем я виноват?

– Предлагаю пари.

Только не это. Хороших идей в бесноватой головке не водится.

– И какое? – мой голос оставался спокойным. Я смирившаяся простата Джека.

– Если ты проиграешь, я всем расскажу, что ты меня лапал!

Я засмеялся. Она серьёзно? Ничего лучше придумать не могла? Тычок в ребра оборвал смех.

– Чего ржёшь? Я на клоуна похожа?

– Алиса, надеюсь, ты понимаешь, что для меня это будет рекламой?

Алиса ухмыльнулась:

– Рекламой того, что ты извращенец?

– Смотри, – почему я должен объяснять девочке очевидные вещи? Вдох-выдох, – Как только ты об этом расскажешь, все девочки заинтересуются смелым парнем, который не испугался Алисы. Даже вожатая.

– Тебе лишь бы девок завлечь, – голосок ехидный.

– Это не все. Меня ж Терминатор с расспросами задолбает. Они с Шуриком сядут, развесив уши, а мне придётся врать. Хочешь этого?

Алиса покраснела:

– Дурак!

Я ухмыльнулся :

– Ладно, будет тебе пари. Но если я выиграю, ты прислуживаешь мне на ужине, – я сделал паузу, наслаждаясь эффектом, – И после ужина.

– Хорошо! Но если ты проиграешь мне или другим, прислуживать будешь ты! Всю смену! Вот!

Я засмеялся, чтобы не показать испуг:

– Идёт! Ульяна, разбей.

Из-за угла вышло второе рыжее бедствие:

– Так ты видел?

– Твою рыжую макушку нельзя не заметить.

Мелкая нахмурилась, думая, обидел я ее или нет, улыбнулась:

– Хорошо, разобью. Но у меня тоже пари.

– Выпорю! – я пригрозил кулаком.

– Пшла отсюда!

Мы с Алисой закричали вместе. Великие умы мыслят одинаково.

Пока меня не было, в столовой расставили столы для игры. Шурик повесил лист ватмана. Электроник встал с указкой, ожидая, пока я раздам карты и все приготовятся слушать.

Игра оказалась упрощенной версией покера. Те же стриты, фулл-хаусы и прочие каре. Игра идет на выбывание. В конце останется только один. Ничего сложного. Нужно сыграть три тура. Ребята, по большей части слушали внимательно. Я залюбовался Алисой. В глазах азарт. Щечки раскраснелись. Потрепать бы их. Ничего. Сегодня меня ждет веселье. Ну или ее. Интересно, почему я так спокоен? Вдруг, проиграю? Пожал плечами. И что? Не корову проигрываю. А подурачиться с девчонкой весело. Даже в роли слуги. Может, слить партию? Чисто посмеяться? Не стоит. Алисе нужен победитель. Так что на кону стоит ее интерес ко мне.

Задумавшись, я чуть не пропустил жеребьевку. Электроник написал наши имена на бумажках и по алфавиту подзывал игроков. Первая Алиса. Ей выпало играть с Леной. Бедная девочка. Рыжая ее раскатает. У нее нет шанса насладиться игрой. Следующий тянет Александр. Он вытянул мое имя, а значит, в жеребьевке я не участвую. Евгения играет со Славей. А Мику с Ульяной. Великолепно. В целом, я уже определил победителей первого тура. Лишь очкастый гений является темной лошадкой.

У меня два короля. Лицо Шурика непроницаемо. Он тянет карту у меня из руки, отправляет в сброс. Это семерка. Я тяну его карту. Ни один мускул не дрогнул. Непроницаемый темный гений. С таким тяжело играть. Итак. К концу третьего сброса и набора из колоды у меня три короля, у него две дамы. Я выхожу во второй тур.

Тем временем Женя слила партию Славяне, на что та недовольно нахмурилась, видимо, поняв, что ей поддаются. Лена, растерянно улыбнувшись, вышла из-за стола. Мику почему-то морщилась и обиженно хлопала глазами. Думаю, поведение Ули было не слишком спортивное.

Второй тур мне досталось играть с мелкой.

Едва я раздал карты, как она полезла подсматривать. Я молча собрал колоду, пересдал и хлопнул свою кучку.

– Эй, так нечестно!

Я ухмыльнулся:

– Подсматривать тоже нечестно. И Мику под столом бить было нечестно.

– Я не била!

– Ага, только ноги отдавила. Со мной не прокатит. Выпорю.

Девочка обиженно засопела:

– Только и умеешь – маленьких обижать.

– Тяни, маленькая.

Выиграть было несложно. Ульянка слишком открыто реагирует, когда тянешь руку к нужной ей карте. А еще я спалил в игре с Шуриком, что туз пикей в моей колоде имеет маленькое пятнышко. Да, я мухлевал. А нефиг было Мику обижать.

– Переиграем! А то я всем расскажу, что ты меня лапал.

Я засмеялся:

– За что тебя лапать? У тебя еще ничего не выросло.

Мику подбежала к нам:

– Кто кого лапал? Расскажите, мне же интересно. Скандалы, интриги, расследования.

– Я Ульянку лапал. – меня раздирал смех, – Цинично и беспардонно. На глазах всего отряда. Правда, мелкая?

Мику притворно всплеснула руками:

– Сенечка, так ты любишь маленьких девочек? Как тебе не стыдно. В Японии за это грозит тюрьма. Но все равно любители лоликона покупают хентай с маленькими девочками. Сенечка, тебе прислать? Ты только адрес дай, через неделю у тебя окажется вся коллекция лоли. Ульянка тебя до тюрьмы доведет. А я не хочу, чтобы Сенечка страдал.

Я ржал в голос. На нас смотрел весь отряд. Только Мику могла помочь устроить такой цирк. Мелкая покраснела от злости, обозвала меня дураком и исчезла. Я отдышался:

– Мику-сама. Спасибо тебе. Ты лучшая.

– Сенечка, ты путаешь! К маленьким девочкам вроде меня принято обращаться чан, в крайнем случае, как к равной Мику-сан. Но никак не Мику-сама. Или ты опять издеваешься?

– Ничуть. Вы превзошли меня, сенсей, мне многому нужно у вас научиться. Серьезно. Спасибо тебе.

Тем временем в финал вышла Алиса. Славя поздравила оппонентку с победой и ушла к зрителям. У нас вчера с позавчера шла спокойная игра. Козырей в колоде каждому хватало. Интересно, а в этом мире Владимир Семеныч еще жив?

Алиса плюхнулась за мой стол:

– Ну что, готов одержать эпичное поражение? Это тебе не малолеток смущать.

– А ты готова приносить мне кофе?

Рыжая ухмыльнулась:

– Посмотрим, кто кому.

Партия оказалась и самой сложной и самой простой одновременно. Прием медленного выбора карт с Алисой не сработал. Но у меня складывался фулл-хаус. В крайнем случае осталось бы две пары. А это не так уж плохо. Я сделал максимально унылое смиренное лицо, чтобы рыжая расслабилась.

– Что, не везет тебе в картах? Повезет в любви.

Я ухмыльнулся:

– Хоть какое-то утешение. Как думаешь. Что лучше, любовь или победа?

– Вот тормоз! И то и другое! Но победа тебе не светит, а Славя любит победителей.

Я опешил. Ну и кто из нас тормоз? Нафиг. Не буду ничего объяснять.

– Вскрываемся?

Алиса сделала удивленный вид:

– Хочешь покончить с собой? Тяжело переживаешь поражения?

– С ума сошла? Карты вскрываем.

Ее тройка тузов против моего фулла ни о чем. Я победил.

Видеть, как лицо ненаглядной наливается кровью бесценно. Но, она смогла с честью выдержать поражение. Багровая от гнева протянула руку, которую я с удовольствием пожал. Очень крепкое рукопожатие. Не забыть, что обижать Алиску чревато последствиями.

Не успели мы расставить столы, как подоспел ужин. Пришло время насладиться триумфом. Я жестом подозвал рыжую:

– Мне, пожалуйста, компот, кусочек хлеба и что сегодня на второе?

Алиса скрипнула зубами:

– Для вас картошка в соусе из харчков.

Киваю:

– Тогда, мне, пожалуйста, картошку без соуса. И да. Большой брат следит за тобой.

Разумеется, она харкнула в мою порцию. Разумеется, я усиленно смотрел в другую сторону. Как легко просчитать семнадцатилетних девушек, когда тебе далеко за тридцать. Едва она поставила тарелки, как я взял обе порции и начал их тасовать между собой. После чего кивнул:

– Выбирай!

Алиса с ухмылкой показала на тарелку, в которую плюнула.

– Отлично, значит, вторую я забираю себе.

Как только я расправился с ужином, она спросила:

– А почему ты решил, что я плюнула в одну?

Я пожал плечами:

– У тебя нет гепатита? Тогда пофиг.

– Зачем порции тасовал, если пофиг?

Снова пожимаю плечами:

– Смотрел, где меньше лука. Идем купаться.

Алиса ухмыльнулась:

– А если не пойду?

– Ну и зря. Вода за день прогрелась. Плескаться одно удовольствие.

– Уговорил.

Через десять минут я стоял на пристани. Интересно, почему Алиса на меня злится? Зачем это глупое пари? Захотела нервы пощекотать? Но, кажется, здесь что-то еще. Только что? Полтора дня нормально общались. И, вдруг, после обхода меня морозят. Предположим, действительно дела. Да и отдыхать друг от друга надо. На полднике она ко мне не подошла. Перед игрой устроила глупое пари. Хотела меня позлить? Но зачем? Я не знаток женской психологии Тем более, психологии переходного возраста. Но, ведь на что-то девочка взъелась? Или у нее характер такой? Хлопок по плечу:

– Идем или прикажешь на руках нести?

– Вообще, могу.

Алиса наливается гневом. Вздыхаю:

– Но не буду. Скажешь, что кулаки тоже руки.

Ухмыляется:

– Это я могу!

Вода действительно теплая. Мы смеялись, брызгали друг в друга. На Алисе был оранжевый купальник под цвет волос. Уверен, если я встречу ее в городе, на ней будет красное пальто. Или, наоборот, кожаная куртка с клепками? Интересно, обрадуется она мне? Мужик за тридцать и малолетка. Хорошая пара. А может, здесь я останусь в теле пионера?

Мы выбрались из воды. Алиса сама постелила два полотенца. Я не мог ее не похвалить. Все же, умеет не только шипеть и царапаться. Дикую кошку надо уметь приручать. И способен на это лишь старый циничный мужик с искалеченной душой. Но, нужен ли ей человек, пьющий вечером портвейн, утром успокоительное? А кому вообще нужен человек, умеющий только стремиться к минимизации ущерба при задержании злодея и стрелять на звук в ночной пустыне? Никому. Время романтики в прошлом. Меня пнули в бок:

– Эй, ты чего?

Над моей бедной тушкой усмехалась рыжая бестия:

– Сам просил прогонять Недотыкомку.

– Это была аллегория.

– А мы люди простые. Аллегорий не понимаем.

Солнце скрылось за горизонтом. Летняя ночь потихоньку вступала в свои права. Где-то заквакали лягушки, Вдалеке заухала сова. Совы не то, чем кажутся? Рядом раздался напряженный голос:

– Что, о своей колхознице думаешь?

Дремоту сняло, как рукой. Я приподнялся на локте:

– Надеюсь, ты шутишь?

– Почему? Она красивая, податливая. Как корова. А вам такие и нужны.

Я опрокинулся на полотенце:

– Много ты понимаешь, кто нам нужен.

– Да уж понимаю. Славя, может я зарядочку проведу, может за картами сбегаю, – она кривлялась, передразнивая мой голос, – Так ведут себя только активисты и влюбленные каблуки. На активиста ты не похож. Так что, выбор не велик.

Вдох-выдох:

– А на подкаблучника похож?

– Да хрен знает, на кого ты похож, – Алиса отвернулась.

Вдох-выдох. Я раненое колено Джека.

– А ты не рассматривала третий вариант? Например, что меня бесят некоторые вещи. Меня бесит до дрожи, когда начальник находит одного безответного дурачка и продрачивает его до посинения. «Дурачок, сделай это». «Дурачок, сбегай за картами», «Дурачок, поднеси горшок, мне поссать приспичило». На дурачка сваливают все обязанности просто потому, что боятся других. Это самый мерзкий тип начальства. Начальники-трусы.

Я разгорячился и почти кричал. Но насмешливый голос остудил мой пыл:

– И ты решил сам стать дурачком, чтобы освободить Славю? Да уж, Дон Кихот, которого мы заслужили.

– Ну не устраивать же скандал при всех? – я прикрыл глаза.

– Да ты и не при всех зассышь, – раздался удаляющийся голос.

Алиса ушла, оставив последнее слово за собой. А мне пора идти на серьезный разговор, который я откладывал весь день. Но, есть проблема. Рыжая забрала мою одежду. Твою ж мать! Стерва и есть стерва. Но, за это и люблю. Я усмехнулся. Что поделать? Завернусь в полотенце. Кого тут стесняться? Очкастого гения? Терминатора? Кучу красивых девушек?

Я гордо шел по площади, задумавшись, обогнул Генду и увидел на лавочке Лену. Сидит, уткнувшись в книгу. И что она видит под тусклым фонарем? Отличный повод пообщаться поближе. А то ходит вся зажатая:

– Что читаешь?

– Книгу, – ответила девушка, не поднимая глаз.

Я мысленно усмехнулся. Великолепный ответ.

– Интересно? Как называется?

Лена подняла глаза и покраснела. К ней не просто вернулась застенчивость, ушедшая, когда она увлеченная была в книжном мире. Еще чуть-чуть и ее хватит удар. Я осторожно спросил:

– Тебе плохо?

– Н-н-н-ет. Мне-надо-идти, – пробормотала она на выдохе и убежала на негнущихся ногах. Странная какая-то. Похоже, у нее не просто застенчивость, а серьезные проблемы. Я присел на лавочку и осмотрел себя. Черт. Похоже, проблемы у меня. Да. В таком виде начинать разговор с вожатой не стоит. Я вздохнул и направился к домику переодеваться.

Ольга явилась, когда я лежал в камуфляжных штанах и тельнике в шезлонге:

– Семен, почему не по форме?

– Постирал, – ляпнул я первое, что пришло на ум.

Ольга засмеялась:

– А на просушку отдал Двачевской? Ну-ну…

И ушла, аккуратно прикрыв дверь. Черт, я же должен был начать с ней серьезный разговор. Повалялвшись минут десять и накопив достаточно злости я зашел в домик.

– Ольга Дмитриевна, у меня к вам накопилось несколько вопросов.

Сердце отчаянно колотится, руки начинают подрагивать. Я делаю что-то неправильное? Но, мне кажется, я впервые в жизни что-то делаю правильно.

– Говори, Семен, – вожатая что-то увлеченно писала в блокноте.

Главное, не наломать дров.

– Вам не кажется, что вы нагружаете работой пионеров, только потому, что они не могут вам отказать?

Дмитриевна подняла голову, уперла в меня удивленные глаза. Как этот смертный посмел ее критиковать?

– Уверен?

Я кивнул, сердце все еще колотится, голос может выдать волнение. Но первый шаг сделан.

– Например, вы гоняете Славю по всем поручениям. Крупные, мелкие, без разницы. На любую проблему кричите «Славя!» и она к вашим услугам. Вы не думали, что она тоже человек и хочет отдохнуть? Или она виновата в том, что не может вас послать?

Я перевел дух, а Ольга вклинилась в монолог:

– Все или что-то еще?

Ей надо еще? Что ж, извольте:

– Да. Славю вы гоняете потому, что она не может вас послать в силу воспитанности. А что плохого вам сделала Мику? Только не говорите, что вам позарез нужен человек, запертый в музкружке. Очнитесь. В лагере десять человек. Кому надо, могут подойти к Мику и попросить открыть кружок. То же с библиотекой. И хрен с ним, я поверю, что Жене не нужно общение. Но, Мику! Вы в своем уме?

Вожатая склонила голову на бок и молча рассматривала меня, как музейный экспонат. Покивала своим мыслям. Спросила:

– А что с Мику?

– Вы разве не видите? У нее дефицит общения. Она готова первому встречному вывалить все, что накопилось в душе. Оттуда ее пулеметная речь. Дайте ей побыть в компании и она успокоится. Будет счастлива. А музкружок никуда не денется.

Вожатая усмехнулась:

– Хорошо, ты сам напросился. Хотела поручить Славе, но раз ты считаешь, что я эксплуататор, – она хитро улыбнулась, – Завтра мне нужно отлучиться на полдня. Остаешься за меня. И если что-то пойдет не так...

Кажется, день завтра будет веселым. Ну, ничего, еще поживем. Так нам прапор говорил. А потом повесился.

История Первая. Недотыкомка. День Третий

– Становись, равняйсь, смирно!

– Ближе к телу, солдат, – закричала Алиса. Ну, никакого уважения к авторитету. Тем не менее, Славя уже стоит у флагштока. Ко всеобщему облегчению, зарядку сегодня вела она. Мои методы не очень вдохновляют народ. И судя по выражению лиц, меня начинают считать выскочкой.

Я пропустил реплику Алисы мимо ушей и гаркнул:

– Равнение на флаг! – повернулся к красному знамени, медленно ползущему вверх. Мне надо подготовиться к самой серьезной части линейки. Рассказать о планах на день, а главное, заставить людей взять на себя часть обязанностей Слави. При этом поддерживать порядок в лагере до прибытия Ольги. Если за большинство пионеров я спокоен, то рыжая парочка вызывает серьезные опасения. У них никакого уважения к авторитетам. Более того, они могут намеренно проигнорировать меня. Ладно, как говорил наш прапор, живы будем – не помрем. А потом повесился. От несчастливой любви. Флаг поднят. Я разворачиваюсь к строю и командую «вольно». А теперь вторая часть пионерского балета:

– С сегодняшнего дня в работе кружков, склада и библиотеки намечаются небольшие изменения. Славя, Мику, Женя! Ваши учреждения переходят на свободный режим работы. Что это значит? Вам не обязательно торчать целый день в четырех стенах. Если кому-то понадобится взять балалайку, томик Маркса или метлу, это их проблемы. Они ищут вас и идут с вами. Так что, свобода.

Похоже, моя речь прошла мимо ушей. Придется объяснить попроще:

– Это значит, что вы можете вместе со всеми заниматься обычно лагерной жизнью. Купаться, играть в волейбол и так далее. Понятно?

Женя пожала плечами. Похоже, ей было плевать. Славя чем-то огорченная смотрела в сторону. Только Мику захлопала в ладошки с криком:

– Ура, наконец-то схожу на пляж, покатаюсь на лодке, повеселюсь с ребятами. Это так здорово!

Я улыбнулся. Надеялся на большее, но хоть кому-то польза.

– Теперь к новостям похуже. На утренней приборке шланговать больше не получится. Никому. После завтрака все идут к Славе на склад и получают инвентарь. Ответственные за клубы прибирают дорожки от клубов. Кибернетики, на вас еще ворота.

– А почему кибернетикам две территории? – возмутился Сыроежкин. Шурику все было до фени.

– Потому, что вас двое. Вопросы? Переходим дальше. Лена убирает возле медпункта, – я вспомнил, что Лена ни с кем не общается, а ее надо социализировать. – Отставить. Лена с Ульяной и Алисой убирает площадь. Медпункт уберу я.

– Ага, кто еще шланг? – возмутилась Ульяна, – Себе самое легкое взял?

Я пожал плечами:

– Хорошо, ты идешь на медпункт, а мы тут втроем развлечемся.

– Нет уж, фигушки! Сам убирай свой медпункт! Начальничек.

Я скрипнул зубами. Похоже, смену себе подпортил. Как только удается людям проявлять лидерские качества в коллективе равных себе? Осмотрел строй:

– Вопросов, объявлений нет? Тогда… – я не успел договорить, как из строя вышла Славя.

– У меня объявление, – холодно произнесла она, – Сегодня после ужина на площади будет дискотека. Присутствие обязательно. Желательно прийти нарядными. И в хорошем настроении.

Завтрак прошел в одиночестве. Даже рыжие друзья меня проигнорировали. Только Мику шепнула спасибо. Тяжела шапка мономаха. А что поделать? Сам ввязался.

После завтрака я напомнил про уборку и первый направился на склад за инвентарем. Славя уже была на месте. Она осмотрела меня холодным взглядом, но улыбнулась:

– А ты молодец, времени не теряешь, – голос звенел от обиды.

– Славя, что случилось?

– Ничего. Все правильно. Хороший лидер, будешь помощником вожатой вместо меня.

Кажется, я понял.

– Думаешь, решил тебя подсидеть? Тебе честно сказать?

– Мне не надо ничего говорить. Ты уже все сказал на линейке.

Я закрыл дверь. Похоже, намечается серьезный разговор:

– Можешь считать меня кем хочешь, но я не карьерист и не претендую на звание лидера. Просто есть вещи, которые меня бесят.

– Например, стоять в строю, а не перед строем?

Я взорвался:

– Например, что одну гиперответственную дисциплинированную девочку гоняют почем зря без всякой награды. Чисто, потому, что она не может ответить. Слишком воспитанная! Или что одну девочку с дефицитом общения заперли на отшибе, поручив ей ненужную работу! Этого хватит? Или про Женю напомнить, которая гниет в библиотеке вместо того, чтобы наслаждаться летом?

Тут взорвалась всегда невозмутимая Славя:

– А ты не думал, что нам это нравится? Жене нравится быть среди книг. Мне нравится чувствовать себя нужной, а Мику заниматься музыкой? Может, ты и кибернетиков из их кружка выгонишь?

– Вот значит, как ты это поняла? – голос сел и я почти шептал, – Извини. Больше я не приближусь к общественной деятельности.

Я взял инвентарь и вышел, хлопнув дверью. Так и делай людям добро. Потом выясняется, что им это нафиг не нужно.

Я нашел бутылку из-под лимонада и, поливая асфальт, чтоб не поднимать пыль, остервенело мел дорожку вдоль медпункта. Дурак. Нахрен бы сдалась эта защита слабых. Им это нравится. Осталось, чтоб Женя высказала свое фи. Дескать, я не даю книжки читать. Как маленькие, ей богу.

– Какой разгневанный пионэр, – раздалось сзади, – Но какой старательный. Ольга Дмитриевна заставила убраться?

Я повернулся. На меня смотрели насмешливо разноцветные глаза самой сексапильной медсестры Виолы.

– Наоборот, – буркнул я.

– Ты заставил вожатую убираться? Глядя на тебя, верю.

– Хуже, – я вздохнул, – Я сунул нос в чужую деляну.

Слишком паршиво было на душе и, продолжая подметать, я выложил все про свой опыт управления.

– Ну, ты рыцарь, – засмеялась медсестра, – А может, ты просто под хорошим предлогом решил подсидеть Славю?

Увидев, как я побагровел от гнева, она выставила руки:

– Шучу, шучу! Ну, ошибся, бывает. Зато Алиса теперь увидит в тебе мужика.

– При чем здесь Алиса? – я засмущался. Неужели мой интерес так видно?

– Да это я к слову. Беги помогай девчонкам, а то подумают, что зазвездился.

Оно и верно. Дорожку я вымел до блеска. Пора и на другой фронт работ переходить.

Тем временем на площади три девицы бестолково поднимали пыль и дело двигалось так себе:

– Гражданин начальник к нам с проверкой, – закричала насмешливо Алиса.

– И ты, Брут? – мне было не до шуток.

– И я, – ухмыльнулась рыжая, – Сюрприз!

– Что ж вы пыль поднимаете?

Ульянка развела руками:

– А как предлагаешь?

– Сейчас вернусь, ничего не трогайте.

Благо, бутылочку я не выбросил. После поливки площади дело пошло веселее и уже через десять минут я ведром выносил аккуратные кучки песка.

Оглядев чистый плац, удовлетворенно сказал:

– А вы боялись, вон даже юбки не помялись. Ладно, девчонки, вы занимайтесь, а я пойду проверю остальных.

– В смысле, заниматься? Мы все сделали, – возмутилась Ульянка.

Они же не служили. Не знают, что солдат всегда занимается. У него нет отдыха. Есть разные мероприятия по распорядку дня. Например, подготовка к завтрашнему дню. Поэтому, командир никогда не скажет «отдыхайте». Только «занимайтесь».

– Тебе занятие найти? – спросил я нежно, – Или сама справишься?

Алиса, которая уже поняла, что значит «занимайтесь», прыснула:

– Пойдем отсюда, а то гражданин начальник заставит нас ломом плац подметать.

– И ты с ним? – вскрикнула мелкая, – Сколько раз повторять? Это площадь!

Я засмеялся:

– Вот ее и будешь подметать ломом.

В разговор включилась Лена:

– Метлой же быстрее.

– А мне не надо быстрее. Мне надо, чтоб она задолбалась, – я хищно оскалился и гордо пошел в сторону музкружка. Если за кибернетиков я был спокоен, Терминатор парень толковый, хоть и дурак, то Мику могла мести до ужина.

Однако, японка уже несла инвентарь к Славе.

– А ты быстро, молодец, Мику-сан

– Ой. Сенечка, да что там мести? У нас в Японии школьники сами убирают кабинеты и даже перед школой. А еще я живу в своем доме и мне тоже приходится помахать метлой. Или ты думаешь, если я пою, то не приспособлена к труду? Ты, правда, так думаешь?

– Если честно, ты не перестаешь меня восхищать, Мику. И спасибо тебе за поддержку.

– Ты о чем, Сенечка? Это тебе спасибо. Ты не представляешь, как тоскливо сидеть одной среди музыкальных инструментов. А сегодня я, наконец, искупаюсь и может, даже, покатаюсь на лодке. Я всю смену мечтала об этом.

Я вздохнул:

– А другие меня не поняли. Решили, что тяну одеяло на себя.

– Зачем? – поразилась девочка, – Сейчас жарко. Под одеялом спаришься.

– Вот и я о том же.

Кибернетики подмели на отвяжись, но мне было лень с ними воевать и я пошел к Жене. Библиотекарша подмела территорию со всей основательностью. Мне осталось только собрать мусор в ведро и унести подальше.

– Жень, – вернувшись, я решил задать насущный вопрос, – Надеюсь, ты не в обиде за линейку?

Девушка взглянула из-под очков взглядом жужелицы:

– За что мне быть в обиде?

– Ну, – я развел руками, – Мало ли, вдруг решишь, что я выгоняю тебя из библиотеки? Или тяну одеяло на себя.

– На ваши игры во власть мне плевать, а ключ все равно у меня. Ты же не запрещаешь быть в библиотеке?

– Нет, конечно, просто я подумал, что ты тоже человек, захочешь искупаться, погулять с ребятами.

Слово «ребята» прозвучало слишком по-детски или, наоборот, по-стариковски. Женя улыбнулась:

– Понимаю, хотел, как лучше. Если захочешь спрятаться от народной благодарности, так и быть, пущу к себе. Только книги не пачкать.

Я улыбнулся:

– Непременно, воспользуюсь приглашением. Но, когда появится Сологуб.

– Сдался вам этот Сологуб. Северянина, что ли, почитай.

– Мне нельзя. Я тупой военный. По уставу я и Сологуба не должен читать. Ибо упадничество.

– Иди уже, военный. Не прихватишь метлу заодно? Я хочу, – она зевнула, – почитать.

Что ж, все же, мой демарш был не зря. Для Жени ничего не изменилось. Зато Мику счастлива. А Славя? Да и фиг с ней. Хочет быть на побегушках, ее право.

Славя молча приняла инвентарь, одарив грустным прохладным взглядом. Оправдываться я не стал. Уже все сказано. Не верят в мои мотивы, не надо.

Проклятое солнце окончательно вышло из-за деревьев и начинает жарить, птицы поют. Возможно, разбрелись по углам. Какое-то подобие общения я здесь наблюдал только между Алисой с Ульянкой и у кибернетиков. У остальных и возможности пообщаться между собой не было. Мику целыми днями в музкружке, Женя в библиотеке. Славя пашет на ленивую вожатую, как папа Карло. Лена даже и захочет поболтать, не найдет с кем. Алиса и Ульяна сильно отличаются. Остальные заняты. Хорошая политика. Разделяй и властвуй. Интересно, зачем это Ольге. И зачем здесь собрали всех нас. Мне уже не кажется нормальным лагерь, в котором находится двенадцать человек, включая единственную повариху. Пора начать выяснять, что здесь происходит и что это за лагерь. И с чего начнем? Подходить к каждой девочке и спрашивать: «Ты случайно не умирала?» или «Ты не помнишь, какой сейчас год?». А что если это действительно другой мир, где возраст пионерии составляет семнадцать лет, где считаются нормальными лагеря на десять-двенадцать человек? Или это мир мертвых? Что-то я не слышал в мировой мифологии о загробных лагерях.

В размышлениях я добрел до волейбольной площадки, откуда раздавался шум игры. Здесь собрались все, кроме кибернетиков. Тоже поиграть? Я присел на лавочку и стал смотреть.

Алиса, Ульяна и Лена против активисток. Играют три на три. Алиса очень спортивная девушка. Мячи отбивает быстро, ни одного не пропустила. Но играет бестолково. Злится, если пропускает кто-то другой. Ульянка просто бесится. Ей пофиг на игру, на мячи. Ей нравится шумная компания. Лена сосредоточена. Подачи отбивает с неожиданной силой. Я вспомнил, что вчера она продержалась на отжиманиях довольно долго.

Противники из активистов откровенно слабее. Женя улыбается, наслаждаясь погодой, но за игрой следит вполглаза, из-за чего часто пропускает. Мику шустрая, легкая. Но в волейбол, похоже, не играла. Славя самая спортивная из всех, играть умеет, но одна не вытягивает.

Наконец, меня заметили. Женя сдержанно кивнула. Славя поморщилась. Мику замахала рукой:

– Сема-сан, давай к нам! Помоги одержать победу против… – ее речь прервала подача от Алисы прямо в голову.

Рыжая одарила меня неприязненным брезгливым взглядом, от чего настроение ушло в ноль. Считает меня зарвавшимся выскочкой. Ее проблемы. Они могут объединиться со Славей в своей идиотской ненависти. А мне пора уходить. Странно. Если бы не я, они не смогли бы собраться и поиграть. Но, при этом я оказался виноватым. Виноват в том, что вылез в начальнички. Виноват в том, что кого-то заставил работать. Виноват в том, что подсидел Славю.

Я добрел до домика и по-дембельски прямо в обуви рухнул на аккуратно застеленную отбитую кантиком кровать. Духов здесь нет, но я сам себе и дух и злой дед. Глаза закрылись. Слишком дерьмовое утро. Дожить до обеда. И пора решать, что делать с этим местом. Допросить Виолу или Ольгу, когда вернется? Найти телефон полевой, ТА57 в просторечии тапик, соединить полевкой с пальцами медсестры и дать ей подсказку «звонок другу». Мигом расскажет, где мы и что здесь делаем. А главное, как сюда попали и как вернуться домой. У меня там еще два пузыря портвейна в пакете и незаконченный разговор с одним мстительным гопником. Но сперва сон и обед. Такие вещи надо решать на свежую голову.

Меня разбудил сигнал горна. Интересно, если нас так мало в лагере, кто подает сигналы? Может повариха? Когда обед готов, нажимает кнопочку. Тебе ли не пофиг? Столовая встретила меня неприязненными взглядами. Только Женя и Мику кивнули мне, но японка съежилась под взглядом Двачевской. Библиотекарше взгляды нипочем. Она одарила Алису еще более холодным взглядом и пошла на раздачу. Славя молча отвернулась к окну, давая понять: мне здесь не рады.

Ульяна помешивала суп, не замечая происходящего и весело рассказывала что-то Алисе. Лена даже не заметила меня. Уже разворачиваясь, чтобы уйти, я увидел краем глаза, что Женя садится со Славей. Вроде, они соседки по домику. Ну, да. В этом лагере можно наладить социальные связи только если живешь с человеком под одной крышей. А Славя права. Мне здесь не рады. Что делать человеку за тридцатник среди подростков? Что я тут хочу найти? Что выяснить? Пора домой. Задача поставлена. Осталось выполнить. Как? Разберемся по ходу.

Я переоделся в камуфляж, зашнуровал берцы. Ничего не забыл? Зимнюю куртку понесу в руках. Форму аккуратно повесил в шкафчик. Мало ли, вожатая заставит Славю рожать потерянный комплект силовой брони. Я не хочу, чтобы у кого-то из-за меня были проблемы.

Осмотрелся в пустом помещении. Что ж. Спасибо этому дому, пойдем к другому. Я вышел, закрыв дверь на ключ. Ключ оставил на шезлонге и пошел по направлению к воротам. Остановился у клубов. Здесь я встретил Ульянку и Лену. Привычно вмешался в конфликт и, возможно, помешал социализации девочек. Тут сидят единственные ребята, с которыми удалось хоть немного сблизиться и которые не смотрели на меня волком. Толковые парни, хоть и увлеченные.

А у ворот под деревом мы сидели с Алисой. Единственная встреча, которую с натяжкой можно назвать романтической.

– Уже уходишь?

Я вздрогнул, выходя из раздумий. От ворот ко мне идет Ольга Дмитриевна. Кивнул. Нет смысла отрицать очевидное. Да и сможет ли меня задержать молоденькая девушка? Мне глубоко за тридцать. Что она может противопоставить? Физическую силу? Я вас умоляю. Я умею убивать и умею стремиться к минимизации ущерба при задержании злодея. Ольга усмехнулась:

– Ну ладно, давай. Жаль, что тебе у нас не понравилось. И, если что, извини. Я хотела, как лучше.

Киваю:

– Я тоже. Спасибо вам.

Все сказано. Я выхожу за ворота. Здесь все началось и здесь закончится. Сейчас бы сигаретку. Посидеть на дорожку. Подумать, в какую сторону идти. Налево пойдешь, ничего не найдешь. Направо пойдешь, башку снесут. На месте будешь сидеть, задницу отсидишь. Но, я все равно присел на бордюр.

Надо мной нависла тень. Славя:

– Семушка, ты чего? – как это мило, Семушка.

– Все, Славян, не буду тебя подсиживать, ухожу я.

Девушка подсела ко мне, ткнула слегка в бок:

– Ты, правда, уходишь?

Я встал. Больше засиживаться нет смысла:

– Да, вожатой скажешь, что я слишком быстро бегаю и ты меня не догнала. Мы разминулись и ты не выполнила поставленную задачу. Получишь небольшой нагоняй, зато никто тебя не подсидит. Бывайте, пионеры херовы.

Я гордо развернулся по направлению к дороге. Какая разница, куда идти, если нигде не ждут? Какая разница, где быть, если всюду носишь с собой себя?

– Постой! Вот же истеричка.

Пусть я истеричка. Но, я больше никому не помешаю. Меня схватили за плечо. Ну да. Ольга не стала давить меня интеллектом и опытом. Не стала применять силу. Ни того ни другого у нее нет. Она просто послала пионерку. Бросила под танк. А я что? Я всегда стремился к минимизации ущерба. Ведь если я выслушаю эту глупую блондинку хуже не будет?

– Что еще? – мой голос тихий, уставший. Ребята, я военный пенсионер, отпустите меня, у меня пузырь стынет.

Славя почти плачет. Как же, ведь она может не выполнить задачу. Ей больше не доверят должность помощницы.

– Семен, прости меня. Я дура.

– За что? Это я тебе помешал, а не ты мне. Ты старалась, создавала условия проживания, строила мирок. А я пришел и все разрушил.

Девушка замотала головой, косы смешно взлетели.

– Нет же! Я тебя неправильно поняла. Я думала, ты хочешь подмять нас под себя. Думала, приперся такой командир, решил построить всех. Но, ты хотел, как лучше.

Я прервал ее фальшивый монолог:

– Ты совсем не умеешь отступать? Ну, получишь ты нагоняй от вожатой, ничего страшного не случится. Зачем ты тут распинаешься?

Славя топнула:

– Да при чем здесь вожатая?

Я усмехнулся:

– Только не говори, что ты сама.

Она помотала головой:

– Не сама. Мне Женя с Мику мозги вправили.

Я улыбнулся. Мику. Мой японский ангел. Вечно меня спасает. То от Ульяны, теперь от гнева и непонимания. Но, Женя?

– Стоп. Мику, понятно. Девочке с дефицитом общения действительно трудно в четырех стенах. Но Женя? Ей какой интерес? Я для нее ничего не сделал.

Славя улыбнулась:

– Вообще-то сделал. Она только притворяется букой, но ей тоже не сладко целыми днями торчать в библиотеке. И людей она любит. Правда, по-своему. А я эгоистка.

Я по-свойски приобнял девушку:

– Не эгоистка ты. Просто блондинка. Кстати, старался я для тебя. Думал, что вожатая гоняет тебя потому, что ты безответная. Из-за этого и налип.

– Как налип? Как коралл?

– Коралл это полип. А я налип на сегодняшнее руководство. Ладно, бывай.

Я развернулся в сторону дороги, как в спину раздался голос:

– Ты куда?

– Домой, Славя. С тобой мы все выяснили и я рад, что ты меня поняла. Но, я здесь не нужен.

Славя взяла меня за руку:

– Думаешь? Первая неудача и все?

– Обвиняешь меня в трусости? Извини, но эта манипуляция стара, как мир.

– Нет, я о другом. Попробуй дать лагерю еще один шанс. Ты же не бросаешь девушек после первой неудачной попытки? Почему ты решил так поступить с лагерем?

Я усмехнулся:

– Вообще-то с девушками я так и поступаю. Поэтому, один. Но, ты умеешь быть убедительной.

Что я делаю? Зачем мне это? Я хотел уйти отсюда. Что я здесь потерял? Почему возвращаюсь? Дать лагерю еще один шанс? Или дать шанс Алисе? Вопрос надо ставить иначе. Даст ли она мне шанс. И нужен ли он? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Я даже не знаю, куда попал. И что здесь происходит. Что если меня выбросит в мою подворотню? Арка питерского двора будет последним, что я увижу. Что делать Алисе, которой я запудрю мозги? Может, и хорошо, что она меня морозит? Не будет страдать над хладным трупом. Но мне наконец-то захотелось пожить. Пусть в теле тридцатипятилетнего алкаша. Бросить портвейн не проблема. Проблема найти смысл, для чего бросать. Большая часть смыслов, предложенных до сего дня не стоила бутылки бормотухи за семьдесят рублей. Нафиг все. Иду спать. Но сперва найду Женю и возьму что-нибудь почитать. Ноги сами принесли меня к библиотеке. Она оказалась открыта.

– Привет, есть что почитать? – я улыбнулся во все тридцать два.

Ехидный взгляд из-под очков:

– Нет, мы тут хлебушком торгуем. Сологуба нет, можешь не спрашивать.

– А что есть?

– А что вас таки интересует?

Я задумался. Действительно, что? Постапа здесь, уверен, не найдешь. Хотя, кое что про сталкеров в СССР уже было.

– Меня интересует счастье всем. И пусть никто не уйдет обиженным.

Женя кивнула:

– Сейчас принесу.

Я погрузился в миры Стругацких. Походы сталкера с болтом наперевес давались тяжеловато. То ли язык немного тяжеловесный, то ли я разучился читать. Или сказывается нервное напряжение. Тупые мысли ходят по кругу. Я отбросил книгу и закрыл глаза. Разбудил меня сигнал к полднику.

В столовой желудок напомнил, что я бездарно пролюбил обед. А пионерки напомнили, что они не прощают. Хотя приветливых взглядов было на один больше. Кроме Мику и Жени мне улыбнулась Славя. Алиса не одарила даже взглядом. Ну и хрен с ними. Я взял пряник, залпом выпил молоко и отправился читать. Зря не ушел из лагеря. Ох, зря. В домике Ольга напомнила про танцы. Лагерное мероприятие. Присутствие обязательно. Слэмиться под Боярского офигенная затея. Может, я и потанцевал бы медляк, да не с кем. Единственная девушка, которая меня интересует, смотрит, как Генда на буржуазию. Еще эта дурацкая книга. Я швырнул Стругацких в стену. Неужели даже в раю меня ждет ад? А может, и нет никакого ада? Может такие дебилы, как я, создают его сами? Поэтому религии учат создавать рай на Земле, чтоб подготовиться к настоящему Царствию Божьему? Тьфу. Заговорил, как богослов. Вот и сигнал к ужину. Хандра хандрой, а еда по расписанию.

Ужин прошел еще более мерзко, чем полдник. Пришлось находиться под острыми взглядами рыжих. Что я им сделал? Я всего лишь хотел сделать всем хорошо. Не нужна мне ваша власть.

– Семен, помнишь про танцы? – раздался голос вожатой.

– Помню, будь они неладны.

– Вот и хорошо. И что опять за внешний вид?

– А что не так? Тельник грязный?

Ольга нахмурилась:

– Не так то, что его вообще не должно быть.

Я пожал плечами. Не должно, так не должно.

– Семен! Зачем ты раздеваешься?

– Вы сами сказали.

– Поужинаешь, переоденься, пожалуйста. На танцы в тельняшке ходить не принято.

Чертовы танцы. Я оставил недоеденный гуляш. Вроде с утра нормально не ел, а все равно кусок в глотку не лезет. Достали. Дать лагерю еще один шанс? Да пошел он. Запереться бы в домике и почитать книжку. Отвлечься от всего. Бездарное лето.

На танцы пришлось идти. Вожатая не отвяжется. И Мику. И Женя. И Славя. Даже Лена заглянула в домик. Вот уж не ожидал.

– Лен, ты пришла позвать меня на танцы?

Девушка покраснела и кивнула. Увидела книгу:

– Что читаешь?

– Да так, фантастику. – докатился. Стеснительная девочка пытается наладить со мной контакт, вытягивает меня на диалог. Я встал со шконки.

– Лен, можешь объяснить, почему все на меня залу… обиделись? Что я сделал плохого?

Девушка села рядом:

– Не знаю. Может, испугались, что ты хочешь всех построить. Славя подумала, что ты хочешь ее подсидеть.

– А ты? Почему ты смотрела волком весь день?

Лена улыбнулась:

– Тебе показалось. Мне не хотелось убираться с утра. Но, ты прав. Нельзя все сваливать на Славю.

Я вздохнул:

– Хоть ты меня поняла. Еще бы рыжим объяснить.

– Ульянка обезьянничает за Алисой. А у Двачевской другой повод для обиды.

– Какой?

Девушка загадочно улыбнулась:

– Сам поймешь. Пойду переоденусь. Танцы через пять минут.

Выйдя на площадь, я присвистнул. А нехило тут все украсили. Фонарики на деревьях. Колонки возле Генды. Молодцы. Когда успели?

Прибыли все, кроме Алисы. Девочки в платьях, мальчики в пионерской форме. Либо у парней дефицит одежды, либо они раздолбаи. Виола пританцовывала с Шуриком. А очкастый тот еще ловелас. Решил охомутать взрослую тетку? У меня в его возрасте тоже с ровесницами не очень получалось. Я усмехнулся. Что делать старому циничному пенсионеру среди малолеток? В самом деле. Сидеть на лавочке? Похоже, не дадут. Начался медляк и девушки заозирались в поисках жертвы. Ну уж нет. Супер-самурая без бомбы хрен возьмешь.

– Сударыня, – я встал и галантно протянул руку Ульянке, – Позвольте пригласить вас на мазурку.

Мелкая зарделась:

– Я согласна, – Ульянка присела, взявшись за подол.

Знай наших. Думали, кого выберу? На кого глаз положил? Той, что мне нужна, здесь нет. А повысить чувство собственной важности за мой счет не выйдет. Сыроежкин пригласил Женю. Она посмотрела на протянутую руку брезгливо, но согласилась. Шурик ожидаемо подошел к медсестре. Кажется, у кого-то сегодня будут обтирания на кушеточке. Но не у меня. Я ж не педофил в самом деле.

Мы неумело топтались под что-то иностранное романтичное. Я не знал с чего начать разговор. Но, начала Ульянка:

– Теперь все обзавидуются. У меня есть большой и сильный парень.

– Так уж и большой?

– Да. Будут знать, как маленьких обижать.

– Ты сама кого хочешь обидишь, мелкая.

– Я не мелкая, я миниатюрная.

– Ага. Но в лоб дать можешь.

– А зачем? Теперь ты будешь в лоб давать.

– А оно мне надо?

– Надо. Ты должен меня защищать.

– Я должен давать тебе ремня время от времени. Чтоб не баловалась.

Ульянка надулась:

– Чуть что, сразу ремня.

– А ты не балуйся и ремня давать не придется.

На меня посмотрели, словно я сказал, что Земля плоская, а Наполеон воевал за Англию.

– Ты дурак? Зачем тогда лагерь, если не баловаться?

– Действительно.

Танец кончился, мы раскланялись и я поспешил удалиться, пока меня не оккупировали. Куда пойти? Вроде где-то на отшибе я видел сцену. Можно посидеть, посмотреть на звезды вдали от суеты и музыки.

Едва вышел к эстраде, как услышал печальные гитарные переборы. Весь лагерь на танцах, так что я уже знал кто там. Подойти или нет? Меня пока не видно, есть возможность уйти. Алиса сидит свесив ноги со сцены и что-то напевает. Я прислушался:

– Кто это возле меня засмеялся так тихо?

Лихо мое, одноглазое, дикое Лихо!

Неужели, Сологуб? Грустный низкий голос девушки звучал тихо, вкрадчиво.

– Лихо ко мне привязалось давно, с колыбели,

Лихо стояло и возле крестильной купели,

Лихо за мною идет неотступною тенью,

Лихо уложит меня и в могилу.

Лихо ужасное, враг и любви и забвенью,

Кто тебе дал эту силу?

Как подобраны аккорды, как прекрасна Алиса, сосредоточенно играющая. С нее слетело все наносное. И передо мной оказалась грустная девушка, вполне нормальная и очень красивая. Захотелось обнять и погладить по головке. Защитить от одноглазого лиха. И от двуглазого, если оно существует. Я решился подойти, встал сбоку.

– Лихо ко мне прижимается, шепчет мне тихо

Я продолжил, поймав ритм:

– «Я — бесталанное, всеми гонимое Лихо!

Алиса вздрогнула, замолчала, но продолжила играть. А я продолжил петь:

– В чьем бы дому для себя уголок ни нашло я,

Всяк меня гонит, не зная минуты покоя.

Только тебе побороться со мной недосужно, —

Странно мечтая, стремишься ты к мукам.

Вот почему я с твоею душою так дружно,

Как отголосок со звуком».

Стихли последние аккорды. В наступившей тишине слышен стук сердца. К Алисе вернулось дерзкое наносное. Она усмехнулась:

– Что, не дала тебе твоя колхозница?

Свешиваю ноги со сцены, откидываюсь на спину. Для независимого вида не хватает лишь соломинки во рту:

– А я и не просил.

– Скромный?

– Не, я за Ульянкой ухлестывал. Смог уломать на медляк. Но, увы… я ей всего лишь друг. Мое сердце разбито и я ищу к чьей бы груди припасть в слезах.

Я оценивающе посмотрел на рыжую:

– Твоя подойдет идеально!

– Не дождешься, – фыркнула девушка, но холодок из голоса пропал.

– И все же? К тебе или ко мне?

Алиса хитро покосилась на меня:

– На пляж!

– Ну уж нет. Сегодня я через площадь в одних трусах не пойду. Боюсь, дискотеку сорву.

– Или овации. Не бойся, не буду я тебя раздевать.

– А так хотелось.

Алиса рассмеялась:

– Чтоб ты снова мне Лену напугал? Ты как додумался заговорить с ней в таком виде? Мику ее полночи успокаивала.

– Кстати, о Мику. Не говори ей, что я умею петь.

– Ты слишком высокого мнения о себе.

– В смысле?

– В смысле, с твоим слухом только занято кричать.

– Ну, спасибо.

Нам пришлось обходить площадь, чтобы не попасться вожатой. Возникли бы вопросы и ко мне и к девочке. Через десять минут блужданий козьими тропами перед нами открылся причал. На воде светится лунная дорожка, раздается легкий плеск. И запах. Тот самый аромат летнего вечера. Аромат нагретых за день трав смешивается с прохладным речным бризом. Мы садимся на край пирса, свесив ноги над водой.

– Алиска, я скучал по тебе.

Девушка сидит близко. Я чувствую ее тепло, легкий женский аромат. Сладость с фруктовыми нотками. И легкий аромат барбарисок.

– Я тоже, – она говорит тихо. Можно подумать, что это плеск волн, что мне послышалось. За тридцать пять лет по мне никто не скучал. Никогда.

– Чего же избегала меня весь день? – горько усмехаюсь. Что я за человек? Мне признались в теплых чувствах. Неумело, так же, как я. А что в ответ? Ненужные упреки? Но сегодняшний день прошел слишком тяжело. В том числе из-за рыжей.

– Ну, извини, – она встала, чтобы уйти.

– Постой, не уходи. Ты нужна мне.

Смотрит сверху вниз:

– Зачем?

Встаю. Что сказать? Сказать, что все мысли только о ней? Что я умер несколько дней назад и теперь хочу доказать себе, что живой? Влюбился впервые за долгую жизнь по-настоящему. А все до этого было влюбленностью от скуки. Попытки заполнить дыру, прожженную одиночеством. Не могу. Смотрю в светло-карие почти желтые глаза и молчу. Они не тигриные. Я ошибался. Это свет в окошке. Раньше я гулял по вечерам и, глядя в чужие окна, представлял, что там меня ждут. Зайду и родной человек спросит, буду ли я ужинать. В квартире тепло после ночной прохлады. Я хотел слишком много. И слишком много хочу сейчас от семнадцатилетней девчонки.

– Я хочу греться у твоего огня. Хочу возвращаться домой и видеть свет в окошке. Знать, что там меня ждут. И не просто ждут, а именно ты.

– Сема, какое окошко? Тебе семнадцать. Очнись. Я не умею готовить. Ты у меня загнешься на пельменях. А ждать у окошка и махать платочком… Ты уверен, что тебе надо не к Славе? Вон, еще Лена есть. Коровка с печальными глазками. Она точно будет ждать у окошка. И борщи варганить только за то, что ее кто-то обнял.

– Я понял. Прости, – никогда никому нельзя открываться. Одиночество. Вот твой крест, боец. Разворачиваюсь. Все уже сказано.

– Да постой ты, дурак.

Стою. Не поворачиваюсь обратно. Я – застуженный геморрой Джека. Алиса резко за плечо развернула меня к себе.

– Вот вроде ведешь себя, как взрослый. Но такой тормоз. Сядь.

Покорно сажусь. Хочу в Сирию. На Кавказ. Дневальным на тумбу. Молчу. Алиса тоже молчит. Собирается с мыслями.

– Семен, ты зря ко мне привязался. И я зря. Мы уедем из лагеря и можем больше никогда не встретиться. Понимаешь?

Киваю. Это мои мысли. Продолжай, солнышко.

– Ты ничего не знаешь обо мне. Для тебя я хулиганистая пионерка. Хамка.

– Нет, Алиска. Я видел тебя настоящую. И полюбил тоже настоящую.

– Не говори этого слова. Оно не для нас.

Вот значит, как? Зря надеялся. Пожизненный друг. Лучший друг всех знакомых девушек.

– Не хмурься. Если бы ты знал меня лучше, понял бы о чем я.

– Так дай мне узнать тебя. В чем проблема?

– Не получится, Семчик. Ты убежишь, разочаруешься.

Я встал. Мне надоела эта лапша. Каждая малолетняя бикса хочет казаться загадочной, строят из себя не пойми что. А результат один. Его нет. Мне надоело. Просто надоело. Я больше не могу. Глубина, глубина, отпусти меня на…

– Алис, не продолжай. Я тебя понял. Мне не светит. Остальное лишнее. Увидимся завтра.

Я впервые соврал. Я не собираюсь больше ни с кем видеться. Вся эта детская возня достала. Отдохнули, пора и честь знать. Пора возвращаться домой и решать проблему с ножевым. За спиной послышались сдавленные рыдания. Показалось. Алисы не плачут. Уж точно не по мне.

Народ с площади разошелся. Только Славя убирала остатки празднества.

– Опять тебя напрягли?

– Да мне не тяжело, – улыбается.

– Дура, – цежу со злостью.

– Ты чего? Я тебя обидела? – смотрит щенячьими глазками.

– Ну, а кто ты еще? Пытался отмазать от работы, других припахать. Нет, ей надо все самой. Думаешь, похвалят? Да хрена лысого! Догонят и еще похвалят. Наградят новой работой.

– Ты чего такой злой, Семушка? Случилось чего?

– Да! – кричу на весь лагерь, – Случилось! Вы меня достали! Не хотите слышать! Одна врубает тупую звезду. Вторую жизнь ничему не учит. Зачем тебе метла?! Объясни!

Славя уставилась на меня с сочувствием:

– Как зачем? Чистота должна быть.

Киваю.

– Должна. Но почему только твоими руками? Почему все остальные прижали жопы к кроватям и спят, а ты вкалываешь? Просто задумайся. Если ты не сделаешь этого сейчас, всю жизнь будешь впахивать за копейки, а об тебя будут вытирать ноги.

– Ты не прав. Работу всегда оценят.

Я успокоился:

– А если нет, что будешь делать? Уйдешь? Или останешься пахать в надежде, что оценят?

– Такого не случится.

Усмехаюсь:

– Тогда тебя ждет много чудных открытий. Дашь знать, когда твои ленивые коллеги, умеющие хорошо лизать задницы, станут твоими начальниками. А я пошел.

Зачем я ввязался в этот спор? Но, хоть успокоился. Сорвал злость на невинной девочке. Овца безответная. Захожу в домик. Ольги еще нет. Переодеваюсь второй раз за день. Второй раз ухожу прочь. На этот раз меня никто не остановит. И я пройду дорогою смертной сени. Или как там было? Правда, Господь меня не проводит. Отношения с Ним у нас не заладились. Но, сам справлюсь.

Я перепрыгнул через низкий забор. Ну, для меня низкий. Здесь даже колючки нет. Махнул рукой на прощание. Спасибо этому дому. Пойдем к другому.

Выхожу один я на дорогу. Ночь темна. И лагерь внемлет Богу. И звезда с звездою говорит. Пойдем направо. Наше дело правое. Ангел сидит на правом плече. Значит, нам туда. А слева все зло. Там тебе и бес на левом плече и левые мыслишки. И по слухам, Бог сделал женщину из левого ребра. Так что, налево путь закрыт. Я усмехнулся. Вот уж точно. У меня даже не будет шанса сходить налево. Если нет жены, то и ходить не от кого. Так что только направо. Дорога прямая. Авось, куда и выведет. Становится прохладно. Я накинул куртку. Пока шел, мысли поутихли. Наступило горькое спокойствие. Ничего не вернуть, ну и не надо. Что я потерял? Ничего, кроме шанса. Да и тот призрачный. А держаться за такую ерунду? Увольте. Кажется, прошел на злости километров пять и еще с полкилометра, находясь в нирване. Когда нечего терять, то не о чем и волноваться. Как там у Тайлера Дердена? Лишь потеряв все до конца мы обретаем свободу? Точно. Я, наконец, свободен. Вдалеке справа показались огни. Я заспешил туда. Сердце забилось чаще. Знакомое место. Ворота, покрашенные шаровой краской. Надпись «Совенок». На бордюре сидит Алиса. Безысходно плачет. Все мысли о парадоксальности этого места, этой дороги выбило из головы. Алиса плачет!

– Алиса, что случилось? – подбегаю к ней.

Полнимает голову, вскакивает:

– Дурак! – бросается на шею.

Нежно обнимаю. Исторический момент. Но, почему-то нет радости. Я обнимаю Алису. Глажу ее по головке. Но не чувствую того, что должен чувствовать, когда держу в руках любимую. Только боль, сочувствие. Отчаянную нежность.

– Все хорошо, милая. Сейчас мы найдем, кто тебя обидел и обломаем рога. Все хорошо, я рядом.

Целую соленые щеки.

– Я думала, все. Не увижу. Не успею, – она захлебывалась словами, стремясь рассказать о своей боли, своем страхе, – Побежала и не успела. Глядь, Славя на скамейке сидит. Я к ней. Говорит, ушел. Я сюда. А куда ушел? Непонятно. Налево бежать, направо. Сижу, как дура.

Голос раздается глухо. Она прижата к моей груди. Дрожит, бедная. Осторожно выпускаю. Накидываю на хрупкие плечи куртку. Беру за руку. Все ясно без слов. Что бы она не говорила, что бы я не делал, нам не отвязаться друг от друга. Мы оба любим. Но не скажем этого вслух.

Усаживаю любимую обратно на бордюр, сажусь рядом. Обнимаю за плечи. Баюкаю.

– Отсюда не уйти, Алиска. Куда бы ты ни пошла, вернешься назад. Я пошел направо, а вернулся слева. Прости меня, дурака.

– Ты больше меня не бросишь?

– Никогда. Сделаю все, чтобы быть с тобой. И даже выживу в той проклятой подворотне, если понадобится.

– В какой?

– Да есть одна подворотня в Питере. Ничем непримечательная. И есть у меня подозрение, что там будет весело.

– Ты тоже питерский?

Киваю. Улыбаюсь. Тоже… Значит, свидимся. Даже если нас выкинет отсюда, мы обязательно будем вместе. Я провожаю ее к домику, целую на прощание. По-настоящему, в губы. По телу пробегает ток. Передается ей. Мы стоим, обнявшись. Глаза в глаза. Нос к носу.

– До завтра, Лисенок.

Смеется:

– Фу, как пошло. Только тормоз вроде тебя мог такое выдать.

– Что?

– Лисенка. До завтра. Ромео…

Надеюсь, мы не кончим, как герои Шекспира. Какие? Какая разница? На комедию наша пьеса не похожа, значит у Шекспира ничего хорошего нам не светит.

История Первая. Недотыкомка. День Четвертый

– Шурик пропал, – сообщила после завтрака Ольга Дмитриевна.

– Вот как? – я не был обеспокоен пропажей пионера. Куда денешься с подводной лодки? Круг радиусом в три километра. Даже полный кретин найдет дорогу, – Что от нас требуется?

Вожатая посмотрела с удивлением:

– Ничего. И от кого это от вас?

Точно. Кто мы? Я здесь один нафиг. Алиса сказала, что у нее дела и куда-то исчезла. Хорошо, хоть уборку провели до завтрака. Снова всем коллективом. Но, на этот раз обязанности распределяла вожатая. Поэтому, Славя впахивала и на раздаче инвентаря и возле склада. Еще пробежала по остальным. Контролировала.

– Семен, хватит летать в облаках. Дело серьезное. Ты Шурика видел?

Пожимаю плечами:

– На уборке его не было. Электроник один убирал клубы.

Вожатая заволновалась:

– Плохо дело, Мара мне голову оторвет.

– Мара?

– Не обращай внимания.

Ольга проговорилась о чем-то важном. Интересно, кто такая Мара? Знакомое имя. Один мой сослуживец после того, как мы прикрыли колонну, в госпитале шептал это имя. Он откровенно бредил. Его контузило и осколками посекло ноги. Мне тогда просто зарядило пулей в коленную чашечку. Кстати, сослуживец тот мой тезка. Тоже Семен. В бреду разговаривал с Марой, а потом не мог ее вспомнить. Ну, всякое бывает. Интересно. Почему я вспомнил Сеньку? Хороший был мужик. Так о чем это я? Не выспался. Слишком часто погружаюсь в раздумья.

– Ольга Дмитриевна, тут невозможно заблудиться и к обеду Шурик найдется. Если нет, тогда и будем искать.

– Твои б слова… ладно, иди отдыхай.

– Есть! – я развернулся кругом и отправился дочитывать Стругацких.

Ничего интересного не намечается. Алиса запропастилась, а другие мне неинтересны. Вот такой я однолюб. Провалявшись два часа, я все же решил прошвырнуться. Может, рыжую встречу. Не одну, так другую. Они почти всегда вместе.

Я встретил всех, кроме рыжих. Мику и Лена купались на пляже. Славя с Женей кидали мяч на спортплощадке. Вожатая дрыхла на шезлонге возле домика. Встретил на свою голову и медсестру.

– Пионер, ты как раз вовремя.

– Что случилось? Насиловать будете?

Виола похабно улыбнулась:

– А хочешь?

– Нет, не для вас моя ягодка цвела. Так, что случилось? – я перевел разговор со щекотливой темы.

– Мне надо отлучиться до ужина. Не посидишь в медпункте? Если придет та, для кого твоя ягодка цвела, загляни во второй ящик. Держи ключи, я побежала.

Интересно, куда убегает персонал? Тут в любую сторону три километра леса. И больше ничего. Хотя, я ходил только по дороге. А если пойти лесом? Какая разница. Я обещал одной рыжей бестии, что не брошу ее. Так что, будем ждать, чем все закончится. А пока посидим в медпункте. Только заскочить домой за книжкой.

Медпункт встретил меня запахом лекарств и тишиной. На столе валяется странный журнал мод. От скуки я решил разнообразить досуг и узнать, чем интересуются женщины в этом странном мире на десять персон.

Как ни странно, встречались вполне современные наряды. Причем, соседствовали они с типично совдеповской одежкой. Стоп. А какая одежда была в СССР? Да. Упор был на платья и юбки. В восьмидесятые все подсели на джинсу. Но, в целом, вкус у советской женщины был. И шмотки они выбирать умели. А смогу ли я вообще отличить современное платье от советского? Лет десять назад во времена безвкусицы, коротких юбок и блесток, непременно смог бы. Девяностые, пожалуй, тоже сильно отличались. Это джинса, шлюхи и спортивки. А вот и первый посетитель. Лена.

– Милости прошу к нашему шалашу. Какими судьбами?

Девочка потерялась, покраснела:

– Я, это… а где Виола?

– Сегодня я твоя Виола, пионЭрка, – сказал я самым бархатным голосом.

– Я п-п-позже зайду.

Лена уже собралась уходить.

– Да погоди ты, может я смогу помочь?

Лена пожала плечами:

– Да нет, я просто зашла. Поболтать.

– Нифига себе. Не знал, что у вас есть общие темы.

– Она добрая, понимающая.

Я хмыкнул. Это уж точно. Лена прервала молчание:

– Я пойду.

– Ну, если не хочешь составить мне компанию…

– Нет. С-с-спасибо. Дела.

И снова тишина. Снова одиночество. Полковнику никто не пишет. Полковника никто не ждет. Бедный полковник. Бедный я. О! Симпатичное платье. Интересно, Алисе такое понравилось бы? Красное, с широким поясом. Выглядит довольно вызывающе. Даже хищно. Кто там снова прется? Опа! Рыжая номер два. Ульянка.

– Привет, малая. Какими судьбами?

– Живот болит.

Что-то на больную она не похожа.

– И в чем это выражается? Просто боли или жиденькое льется?

Мелкая окрысилась:

– Не твое дело!

– Хм, очень даже мое. Если ты не заметила, сегодня я медсестра.

И зачем я только над маленькой девочкой издеваюсь? Злодей. Гореть мне в аду. Уля покраснела:

– Мне нужен уголь.

Ну, от угля вреда не будет. Я оторвал половину пачки.

– Держи, на твой вес хватит.

Ульянка убежала слишком резво для калича, а я продолжил любоваться платьем для своего рыжего счастья. Прогуляться бы с ней по Эрмитажу. Тем более, она тоже с Питера

Время подходит к обеду. Наверно, пора закрываться потихоньку. Но, не успел я подняться, как вошла бледная Мику. Что им тут, всем медом намазано?

– Что случилось, солнышко восходящее?

– Голова, – коротко ответила девочка. Я, конечно, не доктор, но если болтушка-пулемет отвечает одним словом, значит дело дрянь. Либо перегрелась, либо что-то еще.

– Давай руку, будем давление мерить.

Тонометр валялся в шкафу за стеклянной дверцей. Я быстро намотал на тонкую ручку манжету, надел фонендоскоп и начал накачивать грушу. Спасибо бабушке, научила в детстве.

– У тебя какое рабочее давление?

Девочка пожала плечами, сморщилась:

– Не знаю, а что?

– В любом случае сто сорок многовато. Держи половинку таблетки и приляг на кушетку.

Мику легла, но тут же заинтересовалась журналом:

– Сенечка, ты увлекаешься модой?

Я смутился.

– Нет, просто за неимением горничной приходится любить дворника.

– Смотри, все модельеры с дворников начинали.

Я показал японке страницу с красным платьем:

– Как думаешь, Алисе такое понравилось бы?

Мику задумчиво посмотрела на страницу:

– У тебя есть вкус, это платье очень подойдет ей – перевела взгляд на меня, – А тебе, что рыженькая нравится?

Даже смущаться не буду. Я слишком окрылен вчерашним вечером:

– Да. И думаю, это взаимно.

Я не заметил, как открылась дверь. В медпункт ввалилась Алиса. Руки на груди:

– Даже не надейся. С таким треплом мне не по пути.

Я покраснел. Мику, спохватившись, пробормотала:

– Спасибо, мне уже лучше, – и убежала, оставив меня наедине с разъяренной дамой сердца.

– Ну и что ты успел натрепать про меня? Что я вешаюсь тебе на шею еще не сказал?

Молчу, воздев очи к небу. Небо, подскажи, как быть, если твоя любовь шизанутая?

– Ну что молчишь? Взаимно у него. Сопли распустил розовые!

– Извини, если ошибся, – холодно произнес я.

– Ошибся? Давай проясним ситуацию. Я тебе в любви не признавалась. Так?

Киваю.

– А с чего ты решил, что у нас любовь? У нас дружба. На большее я не согласна.

– Я понял, – голос прозвучал глухо. Лаконичный ответ это все, что я смог из себя выдавить.

Тишина. Вспышка гнева миновала и с Алисой можно вести конструктивный диалог. Вздыхаю:

– Ты что-то хотела?

– Уголь. Живот прихватило.

Усмехаюсь. Достаю три пачки.

– Держи и проваливай.

Алиса удивленно посмотрела на меня:

– Даже не спросишь, что мы с Ульянкой такое ели?

Пожимаю плечами:

– Мне плевать. Еще что-то?

Да. Я веду себя, как скотина. Последняя мразь. Или предпоследняя. Но я слишком устал. Меня достали эмоциональные качели. Просто смойте меня в унитаз. Большего я не достоин. После использования скинуть в урну. Я ненавижу себя. И ее за мои неоправданные ожидания. Смотрит.

– Семен, что с тобой?

– Ничего. Мне не нужны друзья. Мне нужно большее. Ты этого дать не можешь, – я чеканю слова спокойно размеренно. С каждой фразой плечи девочки опускаются. Любительницы френдзоны ведут себя иначе. Но у меня нет сил анализировать. Все уходит на то, чтобы не заорать и не забиться в рыданиях.

– Прости, – шепчет понурая девочка. Уходит.

У меня столько было сказать. Столько боли можно было высыпать на беззащитного ребенка, который только учится любить. Какой же я урод. Прости. Алиска.

Я шарю по всем шкафчикам. В медкабинетах он есть всегда. Нахожу презервативы. Как там говорила Виола? Если придет та самая? Или что-то вроде. Как давно это было. О! Спирт этиловый девяносто шесть процентов. Пять пузырьков по сто грамм. Идеально. Осталось найти тару и можно бодяжить. Бутылка из-под тархуна? Подойдет. Вливаю два бутылька спирта, добавляю кипятка. Так напиток становится мягче. Теперь в холодильник и ждать. Семь бед – один ответ. Да и давненько я не накатывал. Теперь только подождать. Обычно, когда я готовлюсь к пьянке, внутри все дрожит от предвкушения. Но не сегодня. Сегодня хочется лишь заглушить боль. О! Точно. Можно добавить аскорбинку и получится не военная водка, а врачебная.

Горн прозвучал вовремя. Поболтать с поварихой. В первый день мы вроде нормально заобщались. Авось, даст с собой мясца какого. И дальше на охрану медпункта.

Столовая встретила меня, как обычно, никак. Часть девочек улыбнулась, кто-то помахал. Алисы на обеде не было, ну оно и к лучшему. Мне слишком больно и ничего не вернуть. Дайте мне билет в один конец на поезд тоски. Или на поезд «блюз». Срочно выпить.

Повариха не знала, для чего мне еда. Я сказал лишь, что мне придется пропустить полдник и, возможно, ужин. Теперь у меня полный пакет котлет и хлеба. Вежливость города берет.

Медпункт встретил запахом лекарств и тишиной. Ненавижу бухать в тишине. Я достал смартфон, включил плеер и налил первую мензурку. Медик я сегодня или нет? Поднес стопку ко рту, выдохнул… Скрипнула дверь. Твою мать! Вошла Славя, увидела меня. Вопрос не успел слететь с ее пухленьких губок, как я сказал:

– Я сегодня Виола. Чем могу?

– Семен, ты… кто?

– Виола. У нас в психушке так заведено. Кто первый халат надел, тот и доктор.

Славя густо покраснела. Интересно, что может смутить нашу комсомолку, спортсменку и просто красавицу? Хотя, какая мне разница?

– Можешь выйти на минутку?

– Ладно, только под стол не заглядывай. Там водка.

– Ха-ха, люблю, когда ты шутишь.

Не буду спорить. Главное, чтоб стопарь не разлила.

Вышла задумчивая:

– Семен, откуда у тебя водка?

Точно вожатой сдаст. И накроется мой банкет на одну персону. Делаю морду кирпичом:

– Это не мое. Мне подбросили.

Девочка лукаво улыбается:

– Не по-пионерски это. Мог бы и с друзьями поделиться.

– Так пойдем, красавица. Приглашаю вас на чудесную водочку с изумительными котлетками.

Смеется:

– Нет, извини. Я кодированная.

Шутит или нет?

– Ха-ха, ты бы видел свое лицо. Но, нет. Мешать не буду, однако и присоединиться не смогу.

Я кое что вспоминаю:

– Это, Славь, извини за вчерашнее.

Отмахивается:

– Я понимаю, что ты от доброты своей. Спасибо, что переживаешь за меня.

Наконец-то один. Можно включить музыку, выпить стопарик. Только сигаретки не хватает для полного счастья. Следом идет второй. Я закрываю глаза и вижу лицо Алисы. Солнышко рыжее. Тварь. Стерва. Потихоньку развозит. Из развлечений только музыка. Журнал мод давно под столом. Дверь открывается.

– Стоило мне отлучиться, как тут происходят безобразия.

– Виола?! – я чуть не протрезвел. Но, нет. Мысленно машу рукой. Не получилось бухнуть, как следует, и ладно.

– Да уж много лет, как Виола. Я думала, ты рыжую сюда приведешь, а ты…

Машу рукой:

– Была рыжая, да сплыла, – киваю на ополовиненный пузырь, – Будете?

Какая все же у нее похабная усмешка. Или нет? На этот раз циничная, немного грустная.

– Наливай. Устала я что-то.

Достает вторую мензурку. Бахает залпом. Даже не занюхивает:

– Молодец, умеешь разводить. Где научился?

Хмыкаю:

– Там, где научился, еще не учат. По моим прикидкам начнут учить лет через десять.

– Понятно. Только твои прикидки тут не работают. Воевал?

Ее вопрос застает врасплох. Как? Я в теле пионера. Или комсомольца. Отмахиваюсь:

– Так, пара операций. В основном, охрана правопорядка.

Заливисто смеется, догоняется второй:

– А когда трезвый, не скажешь. Пионер и есть пионер.

Тупо смотрю на нее:

– Виола? Что это значит?

– Да так, не один ты тут попаданец.

– Вы тоже?

– Копай глубже. Но, мы тут не за тем, чтоб тайны разгадывать. Между первой и второй…

Через час в холодильнике настаивалась вторая поллитра, а мы уже распевали песни народов мира.

– Вилка, скажи, почему бабы такие суки?

Пьяно смотрит:

– Тебя все интересуют или какая-то одна?

Люблю таких. Настоящий друг. Надежная, как АК. И всегда поймет. Жаль, что такие остаются в одиночестве. Отчаянно мотаю головой из стороны в сторону:

– Вообще все суки. Кроме тебя. Но интересует одна.

– Алиса догадывается, что когда стукнет полночь, принцесса превратится в тыкву. И боится, что тыква тебе не нужна.

Смеюсь горестно:

– Дык я и сам тот еще принц. Бывший мент, бывший вояка, бывший человек.

– А тебя не пугает?

– Что? – мысли отказываются складываться. Во что не знаю, но отказываются. Слишком сильно меня разморило по жаре.

– Что принцессе будет не нужен трижды бывший?

– Пугает. Но ради нее я снова стану человеком.

– Бедный Семен. Все будет хорошо. Ты здесь для того, чтобы все было хорошо.

Я ничего не понял, поэтому решил налить.

Так мы почти приговорили второй пузырек. Мы пели старую американскую песню про билет в один конец в тоску. Или в блюз?

– Ван вей тикет, ван вей тикет, – тупо повторяли мы, когда раздался взрыв.

Я мигом протрезвел, стал нащупывать автомат. Куда он, сука, запропастился? Твою мать, я в лагере. Бегом в сторону взрыва.

Рвануло на площади. Я прибыл первый. От Генды шел легкий дымок. Стали собираться пионеры. Выпитое снова дало в голову. Теперь собраться. Глазки в кучку. Спинку прямо. Морду кирпичиком.

– И кто это сделал? – раздался голос вожатой.

Я увидел черные пальцы Двачевской и паззл сложился. Вот зачем им с Ульяной понадобился уголь. Один из ингредиентов для пороха. Стоп. А из активированного угля порох получается? Видимо, да. Блин, Алиску жаль. Сейчас у нее будут проблемы:

– Это я сделал! – раздался мой голос неожиданно для всех, в том числе для меня.

– Что?! – закричали хором дама моего сердца и вожатая. Как-то вылетела из головы наша ссора с Алиской. В моих фантазиях она снова была любимой. И любящей. Виола меня слишком сильно обнадежила.

– А чего он тут стоит? Кто он такой? Тоже мне, Генда. А я Семен. Поставьте мне памятник. Что он делает в лагере?

Разъяренная Ольга уперла руки в бока:

– Семен, ты наказан! Завтра отмываешь памятник! И чтобы никого не заставлял, понял?

– Есть, – понуро киваю. Кажется, я налип. Ну и хрен с ним. Пьяному море по колено.

– А сейчас есть дела важнее.

– Например?

Ольга тяжело вздыхает:

– Шурик еще не вернулся. Сыроежкин говорил, что он пошел в старый лагерь за какой-то электроникой. Я в этом не разбираюсь, да и оно мне, собственно… – безысходный взмах.

– Я схожу поищу. Только мне бы в помощь кого.

Кивает:

– Возьмешь Сыроежкина. Он знает лагерь и друг Шурика.

– Нет, Терминатора брать не буду. Пусть будет в кружке на стреме. Возьму Алису.

Услышав свое имя, девочка вздрогнула. Посмотрела на меня так удивленно и снова потупилась. Хех, рыжая бестия потупилась. Приятное зрелище.

– Семен, сейчас не время для детских игр. Ты не на свидание идешь, – терпеливо объясняет Ольга.

– Оль, – я слишком долго просидел с Виолой и забыл, что мне семнадцать, а не тридцать пять, – Тут не в симпатиях дело. Алисе я верю, она толковая. В случае чего сможет помочь. С остальными на задание не вариант.

– Ладно, дело твое, – и подманивает пальчиком, мол, скажу кое что на ушко, – И не думай, что я тебе поверила.

– В смысле?

Показывает глазами на рыжую. Палец к губам. Не дурак. Понял.

От взрыва я немного протрезвел. Странное умение, выработанное на Кавказе. Когда стоишь на посту, к тебе, как к новенькому постоянно подходят старички. Они предлагают выпить. Даже настоятельно требуют. Но, при этом не дай Бог ты ослабишь бдительность. Вот ты пьешь уже вторую кружку, а вот начинается стрельба. Ты четок, собран. Мозг работает, как швейцарские часы. Наверно, от этого ветераны спиваются. Они надеются на умение быстро трезветь, на то, что при любом похмелье они смогут действовать. Ведь если пить в меру, ничего страшного. Только мера каждый день приводит к необратимым изменениям. В моей долагерной жизни были постоянные панические атаки, жидкий стул и приступы гнева. Этот организм еще не износился. Для него водка – яд.

Я подошел к Двачевской:

– Идем?

– Куда? – спросила она прохладно.

– Искать верблюда. Ты же все слышала.

– Слышала. Спасибо за доверие.

Развернулась и пошла в сторону домиков:

– Алиса, ты куда? А Шурик?

– За фонариком.

Похоже, я не до конца протрезвел. Слишком туго соображаю.

До старого лагеря, где предположительно засел очкарик, мы дошли молча. Наконец, девочка спросила:

– Зачем ты это сделал?

– Что?

– Взял вину на себя.

Я задумался. А действительно, зачем? Пожал плечами:

– Я стремлюсь к минимизации ущерба. Ты и так на плохом счету у вожатой. Так что проблем будет больше, чем у меня..

– А твои проблемы тебя не волнуют?

– Не особо. Что она мне сделает? Выгонит? Смешно. Отправит на кухню? Зато булочек наемся.

– Тебе лишь бы поесть. Вторая Ульянка, – рассмеялась Алиса. Холода в голосе больше не было.

Перед нами открылась поляна с классическим забросом. В бытность пэпсом регулярно в таких цепляли разных нариков, малолеток. Наверно, у каждого мента есть свой заброс, куда он время от времени ходит, чтобы нарубить палок. Но, это если сильно скучно или прям край необходимо подтягивать план. Позади скрипнули качели. Алиса вздрогнула. Я решил не обращать внимания. Мне и самому немного неуютно. Тем более, в наступивших сумерках любой звук таит опасность.

– Ну что? Идем в барак, лисенок?

– Не называй меня лисенком. Это пошло.

Я пожал плечами.

– Ну, ладно, нелисенок. В барак идем? Если очкастый где-то и есть, то только там.

– Придется. Держи, – Алиса протянула мне фонарик.

– Нет, с фонариком пойдешь ты. А я в темноте неплохо ориентируюсь.

Изнутри барак выглядел, как типичная заброшка. Пыльные кучи хлама, втоптанные в пол огрызки журналов, затхлая вонь.

Я оставил девочку внизу, сам поднялся на второй этаж. Несколько кабинетов, та же пыль. На полу валяется огрызок газеты. В заголовке мое имя. СЕМЕН СЕМЕНЫЧ УГОЩАЕТ ГОЛУБЦАМИ… С чем голубцы, я не разглядел. Огрызок слишком пожелтевший. Повезло друзьям моего тезки. Голубцами угощает. Не то, что я. Если ко мне кто-то решит намылиться, ему приходится везти пакеты с едой. И туалетную бумагу. Я ей не пользуюсь. Предпочитаю использовать бутылочку по-мусульмански.

В одном из кабинетов обнаружилась куча плакатов. На одном нарисован значок инь-янь и подпись советским шрифтом СИЛА НОЧИ СИЛА ДНЯ ОДИНАКОВА ХЕРНЯ.

Я хмыкнул. Справедливо.

Со стены угрожающе смотрел усатый мужик. Подпись гласила БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ ГРУСТНО И С НЕДОУМЕНИЕМ.

– Да и пусть смотрит. Не жалко.

А вот третий плакат меня озадачил. Фотография моего друга, с которым прикрывали колонну в Сирии. И подпись: «Обеспечим прирост счастья в мире во имя светлой памяти Генды».

Начнем с того, что корефана того все звали Гендальф, так как у него фамилия была Серый. Никакой не Генда. Товарищ этот мой тезка. Тоже Семен. Что же с ним случилось? Почему его знают в этом странном месте? Вроде вернулись мы вместе. Правда, наши пути разошлись. По выходу на пенсию я его больше не видел. Хм… А памятник? Тоже он? Похож, чертяка. Наш Гендальф тоже ходил с мрачным лицом и сверкал очками. Как Шурик. Мои размышления прервал гневный окрик:

– Ты там скоро?

– Иду заинька, иду милая.

Я быстро спустился вниз, едва не споткнувшись на лестнице.

– Еще раз назовешь меня заинькой, кисонькой, – Алиса надвигалась с неумолимостью крейсера, – Кошечкой, собачкой, начнешь петь фальцетом. Ты меня понял?

– Понял, рыжая, только не бей, – я примирительно выставил руки вперед.

Девушка удовлетворенно кивнула:

– Молодец, быстро учишься. Шурика нигде нет, зато есть подвал с выходом в какой-то туннель.

Я вздохнул:

– Придется идти. Извини, что втянул.

– Не извиняйся. Вместе веселее А в лагере скука смертная.

Туннель, темный и мрачный, оказался очень длинным. Света фонарика едва хватало, чтобы осветить ближайшие пять метров. Я шел впереди, Алиса с фонариком чуть позади. Минут через пять мы наткнулись на дыру в полу. Я вздохнул:

– Придется лезть. Ты со мной?

– Нет, блин, здесь останусь. Конечно, с тобой.

Внизу обнаружился еще один туннель с рельсами, шпалами. Только подсветка не работает. А жаль. Батареек может надолго не хватить. И сдается мне, что туннель достаточно длинный. Значит, стоит поискать из чего соорудить факел. Чертов кибернетик. Сдались ему эти детали. Лучше бы зарядку мне соорудил на смартфон. Сегодняшняя пьянка убила половину заряда.

– Так и знал, – проворчал я, уткнувшись в развилку.

Алиса выглянула из-за плеча:

– Что делать будем?

– Да что тут делать? Повернем налево, только крестик поставим на стене.

Молчание восстановилось. Меня потихоньку начало мутить от выпитого. Так всегда бывает, если после пьянки продолжаешь бодрствовать. Голова тяжелая, хочется спать. И при этом не отказался бы выпить. А сверху ложится легкая тошнота. Поэтому, обычно я нажираюсь перед сном.

– Семыч, ты ничего не хочешь рассказать?

– Например, – я обернулся.

– Ну, например, откуда взял алкоголь?

– Так сильно воняет?

– Ага! – Алиса ухмыльнулась, – Как от старого алкаша, потеющего чистым спиртом.

Я хмыкнул. Девушка продолжила допрос:

– Так где раздобыл?

– Там же, где ты взяла уголь.

Рыжая округлила глаза:

– Да ладно? У нее есть водка?

– Нет, У нее есть спирт, а я сделал водку.

Хулиганка посмотрела с уважением:

– А ты не такой уж и тормоз. Виола не спалила?

Я пожал плечами:

– Спалила.

– И что?

– И ничего. Делиться пришлось. Слушай, не знаешь, скоро туннели закончатся?

Алиса хмынула:

– Ты от темы не уходи. Как ты спасся от пьяной озабоченной медсестры?

– Ты спасла.

Тем временем я отметил камнем третий или четвертый поворот.

– Кстати, – вспомнил я, – Чем тебе Гендальф навредил?

– Какой Гендальф? Ты еще пьян?

– Ну, памятник.

– Точно тормоз. Он не Гендальф, а Генда.

Я осекся. Не стоит рассказывать, что лицо на памятнике сразу показалось знакомым.. Интересно, чем прославился Семка в этом странном лагере? Расспросить бы его. Из размышлений меня вывел голос Алисы:

– Что делать будем, Сусанин?

Туннель уперся в массивную металлическую дверь. Я потянул рукоятку на себя. Дверь, как ни странно, открылась легко. Мы попали в обустроенный бункер с двухъярусной койкой, столом, шкафом и даже работающим освещением. Неплохо. Только не отвечает на вопрос, куда делся Шурик. С противоположной от входа стороны я увидел массивную дверь с огромным медным колесом. Интересно, работает ли механизм? Кажется, такой называется кремальерный затвор. Единственный надежный способ легко и быстро герметизировать вход. Что ж, попытка не пытка. Я провернул винт и дверь начала открываться. Значит, путешествие продолжается. Дверь мы за собой закрыли и я на всякий случай подпер ее арматуриной. Мало ли, что? Нелогично, но не люблю оставлять за собой открытые двери. А то был случай на Кавказе. Да, я знаю, что здесь самое безопасное место в мире, но ведь Шурик пропал. При том, что опытным путем мы узнали. Пропасть далеко отсюда невозможно. Ну или это может сделать только персонал.

Теперь точно тупик. Или нет? Тоннель вывел нас в небольшую комнату. На стене надпись ЛЕНКА ДУРА. Однако, на полу относительно чисто. Слева раздался истерический крик:

– Уйдите! Что я вам сделал?

Я присмотрелся. На полу сидит Шурик, испуганно сверкает очками. Кого-то он мне напоминает. Только кого?

– Шурик, мы тебя битый час ищем.

– Нашли все-таки, бесы, нашли!

Кажется, у кого-то из нас беды с башкой. Видел и посерьезнее шок. Ничего. Надо просто говорить спокойно.

– Сань, расскажи, что случилось?

Алиса стояла в стороне и не вмешивалась. Умница. С ее экспрессией может все испортить.

– Не-е-ет – протянул гений, – Вы меня не возьмете, вам не пройти! Лагерь мой.

Он вскочил, в руке появилась арматура. Но бросился не на меня, а на рыжую. Единственное, что я успевал сделать, закрыть ее своим телом.

Черный экран. Кажется, так описывают смерть атеисты. Я оказался в кинозале. Экран действительно черный. Наконец, картинка сменилась. Изображение блеклое. На берегу реки сидит знакомая девушка. Когда я видел ее в подворотне, где меня зарезали, у нее были кошачьи ушки и хвостик. Сейчас их не было. Простая девушка в черном платьице сидит у костра. Стройная костлявая фигурка. Бледное лицо. Огромные печальные глаза. Темно-каштановые волосы. Рядом лениво переваливаются черные воды самой древней реки. Давят мрачно-свинцовые тучи. На траве выступила красная роса. Вдоль берега протянулся редкий лесок. Деревья почти без листьев, угрожающе раскинули узловатые ветви. Позади хрустнуло. Раздался голос:

– Присяду?

Девушка подняла черные глаза:

– Садись, не жалко.

Парень в разгрузке сверкнул очками, небрежно бросил автомат и плюхнулся, вытянув ноги. Осмотрелся по сторонам:

– Хорошо тут у вас, тихо. Даже птички не поют.

Девица удивленно хмыкнула, а парень осмотрелся, задержал взгляд на тяжелых черных водах:

– О, можно фляжку наполнить.

Девушка покачала головой:

– Не стоит, вода мертвая.

– Понимаю. Экология плохая?

Изящная ладонь скользнула к лицу:

– Откуда такие идиоты берутся?

– А, так я родом с Питера. Сейчас вроде в Саратове колонну прикрывал, да вот заблудился.

Парень беспомощно улыбнулся.

– Это в Саратове, который город или который Сирийская Арабская Республика?

– САР, а ты откуда знаешь? Была там?

– Приходится по работе. Знаешь, что за река?

Парень пожал плечами. Дескать, в географии не силен.

– Это Стикс. Я Мара.

– Очень приятно. Семен. А Стикс… Что-то слышал такое. То ли в Палестине, то ли в Греции где-то.

Мара схватилась за голову. Да что с миром живых происходит? Мужику лет тридцать. Разгрузка сидит ладно. Видно, не первая командировка. Контрактник со стажем. А простых вещей не знает. Их там только убивать учат?

Семен рассмеялся:

– Да шучу я, Марушка. Знаю я все. И про Стикс и про то, что погиб. Но видеть твое удивление бесценно.

Девушка улыбнулась. Ее бледному лицу, обрамленному каштановой челкой очень идет улыбка.

Семен спохватился:

– У меня же ИРП есть. Разрешите пригласить вас на ужин?

Мара с улыбкой смотрела, как солдат распаковывает зеленую коробку, достает квадратные консервы:

– Ага, единичка. Во, – протягивает ей, – Попробуй. Отменная тушенка. Так, шпик не рекомендую. Мы его в окопах ночью жгем. А есть это нельзя. Держи таганок.

Девушка с удивлением взяла металлическую пластинку, какие-то таблетки. И как этим разогревать?

– Вот глупая, а еще Смерть называется, – парень улыбнулся, – сейчас научу.

– Вообще-то смерть тоже бывает глупой. И я не смерть, я проводница.

– А чего ж меня не проводила?

Девушка пожала плечами:

– Сегодня не моя смена. Вот чья смена, к той и обращайся.

– Да нафиг мне другая. Мне ты понравилась.

После сытного ужина солдат побросал банки в костер и улегся, закинув руки за голову, на траву:

– А хорошо у вас все-таки. Только деревья кривые и мрачновато.

Мара покачала головой. Все-таки, он тупой. Тупой военный.

– Смертный, ты точно понимаешь, где находишься? Сюда не пожрать приходят.

Он обиженно вскинул брови:

– А тебе не понравилось?

– Понравилось, – проводница вздохнула, и начала объяснять, как слабоумному– но, это берег Стикса.

Взмах рукой в сторону берега:

– Там царство мертвых. Здесь долго не задерживаются. Или в рай или сначала в рай на Суд, потом в ад.

– И что? С Богом у меня отношения не сложились. К черту тоже душа не лежит. Неужто прогонишь?

Девушка махнула рукой. И что с этим кретином делать? Все же покормил. Сколько тысяч лет она не видела простого человеческого тепла? Только слезы, сопли. Изредка смирение. Или равнодушие. Были такие, что с радостью устремлялись к Создателю. А так, чтоб покормить, сказать доброе слово. Она улыбнулась:

– Ну что с тобой делать?

– Регулярно кормить, чесать за ушком и спинку. Пойду носки хоть в реке простирну.

Никакого уважения к Стиксу. Река мертвых? Не, не слышал.

Утром, отоспавшись и позавтракав, солдат увидел записку. «Ушла на работу, буду завтра. Не скучай. Твоя Марушка». Ну, скучать не придется. Нужно колодец вырыть, домик построить. Надоело спать под открытым небом. Поплевав на руки, он принялся за колодец. Закончил ближе к вечеру. В ход шли саперная лопатка, каска и матюки. Зато напился вполне нормальной воды. Осталось еды раздобыть. Жрать-то и в царстве мертвых надо. Закинул автомат на плечо, да пошел на охоту.

Мара неслась с работы, как на крыльях. Странный день. Для каждого нашлось у нее доброе слово. Каждого смогла утешить, приободрить, словно вспомнила свою функцию, словно не было профдеформации, вызванной тысячелетиями монотонной работы.

Приблизившись к Стиксу, почуяла неладное. От костра раздается запах мяса. Животные в роще словно с ума посходили.

– Марушка, устала, солнышко? А я покушать сварил. Соли не нашел, да и мясо какое-то чешуйчатое. Но, я пеплом приправил. Садись завтракай и байки.

Бедная гидра. Жила сотню лет, никого не трогала. А теперь мясо.

– Семен, – она вздохнула, кажется, скучно больше не будет, – К нам тоже добралась цивилизация. Не поверишь, но у меня есть дом и есть холодильник. А гидра редкое животное, занесена в Красную Книгу. Ладно, накорми даму, раз уж старался и пойдем домой.

Так они и зажили. Девушка в черном платьице, да парень в камуфляже. Он встречал ее с работы, рассказывал о том, что подправил крышу, забор подновил. Все намекал на то, что пора бы кур завести. А то живут в частном доме, и никакой живности. Однажды принес из леса трехголового щенка. Назвал Шариком. Проводница схватилась за голову. Шикарное имя для цербера. Махнула рукой. Чем бы дитя не тешилось.

Прошло два года, а может, три. Счастливые часов не наблюдают. Да и откуда часы на берегу Стикса? Однажды, Семен встретил ее озадаченный.

– Марусь, вчера подруга твоя приходила. Это сменщица? Какая-то странная.

Мара осторожно спросила:

– А в чем выражается странность?

Пожал плечами:

– Ну, когда я взял Шарика на поводок, чтоб не покусал, она чуть в обморок не упала. Я попробовал объяснить, что Шарик добрый, не кусается, побледнела. Сказала, что сама тебя найдет.

Как бы там ни было, это стало началом конца. И нет, подруги не попрекали Семеном. Дело житейское. Сам Семен становился с каждым днем все мрачнее. С тоской смотрел в мрачное небо, пробовал построить часовенку, плюнул. Все чаще уходил в лес.

– Тоскует, – сказала Маре Виола, когда они сидели окунув ноги в тягучие воды Стикса.

– Чего ему тосковать? Домик, собака, любимая рядом.

– Не понимаешь? Ему нужно действие, жизнь. В нашем прибрежье загнется он, станет мрачной тенью. Или головой поедет, как Вергилий.

– А я здесь каким боком? Я его не звала, не приводила сюда. И даже не держу.

Подруга посмотрела разноцветными глазами насмешливо так, ехидно:

– Правда? Сдается мне, что без тебя он давно нашел бы дорогу.

Мара тихо прошептала:

– А мне как быть? Нам как быть?

Подруга улыбнулась:

– У тебя скоро забот прибавится. Помнишь, кем я была в прошлой жизни?

– Ты о чем?

– Да так, погода хорошая. Пойду я, а ты проводи парня. И забудь. Его кое что ждет. И мы в силах ему это подарить. Хотя бы за то, что он подарил тебе.

Парень с девушкой прогуливались по берегу Стикса. Она крепко держала его за руку, смотрела под ноги и молчала.

– Ну вот и все, Сенечка, пора расставаться.

– Значит, мне к мертвым?

Она вспылила:

– Какие мертвые? Тебя в колено ранили! Проснешься в госпитале с легкой контузией, все у тебя хорошо будет.

Семен растерянно хлопал глазами:

– А ты как же?

Он вообще понимает, с кем говорит?

– А мне несколько тысяч лет. Жила как-то и еще проживу. Все, иди. Только умойся.

Она смотрела с тоской, как единственный человек, подаривший ей кусочек тепла идет к реке, зачерпывает полные горсти воды, закидывает автомат за спину. Он удалялся беззаботной походкой, уходил в мир живых. Там его ждет одиночество, отчаяние и в награду настоящая любовь. Да, он может все испортить. Но, если человек смог покорить саму проводницу смерти, которую боится весь мир и которую изображают с косой, страшную бездушную… Он сможет построить счастье. Над Великим Прибрежьем раздался сильный голос, полный боли и тоски. Голос, выражающий многовековую женскую боль. Песня складывалась сама то ли из памяти, то ли из сердца:

– По Стиксу гуляет, по Стиксу гуляет, по Стиксу гуляет солдат молодой…

Песня льется над ленивой рекой, над равнодушной поляной, над старым кострищем, где они встретились. И долго раздавались последние слова:

– Еще повторяла «прощай, милый мой, наверно, наверно, не быть нам с тобой».

Живым здесь не место. И мертвым нечего делать. Пограничье. Прибрежные земли. Не место для любви.

Воды Стикса помогают забыть. Он забудет их роман. Его ждет жизнь. А ее существование между жизнью и смертью. Но, скоро родится на берегу Стикса мальчик. И если он пойдет в отца, то маленький форпост ждут веселые времена.

Экран погас, а у меня появились вопросы к Виоле. Главное, чтобы она первая меня не нашла. Можно гордиться, я бухал с проводницей смерти. Ну, это если верить фильму, очень странному фильму, при просмотре которого я воспринимал эмоции героев.

Я очнулся от того, что надо мной кто-то отчаянно плакал. Алиса.

– Лисен, хватит плакать, меня в колено ранили.То есть, Семена.

– Ты бредишь?

Я окончательно очнулся. Вокруг темнота. Приснится же такое. Сенька Гендальф, Виола и Мара. Хоть узнал, как кошкодевочку зовут. Надо все разложить по полочкам, но позже.

– Шурик тебя не тронул?

Из темноты раздалось:

– Нет, как фонарик погас, он убежал куда-то.

– Фонарик накрылся?

Вспыхнул свет:

– Я его погасила, когда ты упал.

– Ясно, меня долго не было?

– Пару минут, но я испугалась.

Алиса шмыгнула носом и я, поддавшись порыву, крепко ее обнял.

– Все, я рядом. Сейчас выберемся и спать, хорошо?

Девочка кивнула.

– Ну пошли?

К счастью, выход оказался рядом, в этой же комнате. Я не приметил его сразу, отвлеченный Шуриком. Мы уперлись в скобяную лестницу. Что ж, была ни была. Придется лезть. Я полез первый, Алиса подсвечивала мне фонариком. Верхний люк оказался открыт, а за ним внезапно открылась лагерная площадь.

– Алиса, залезай, мы дома.

Я подал девушке руку. Наконец-то мы в лагере. Звездное небо над нами и непонимание внутри нас. Вспомнилось, как мы поссорились днем. Как бы мне ни нравилась Алиса, я для нее всего лишь друг. Что говорила мне Виола по пьяни, не в счет. Скорее всего, утешала. Я повернул голову к причине страданий:

– Ну, что, дружище, по домам?

– По домам, – прошептала как-то горько девочка.

Я осмотрелся по сторонам. На лавочке мирно дремал Шурик. Алиса дернулась было его разбудить, но я махнул. Пусть спит. Тоже устал, бедолага.

Уже почти дошел до домика, как в спину прилетело еле слышкное:

– Прости за сегодня.

Повернулся, но Алиса уже убегала. К черту. Все завтра. А сейчас спать.

История Первая. Недотыкомка. День Пятый

Как хорошо начинался день. Никаких зарядок, никаких линеек – спи не хочу. Нет. Пришла Ольга Дмитриевна и все опошлила.

– Семен, у меня для тебя есть серьезное поручение. Вам с Алисой нужно найти и принести в столовую все, что нужно для торта.

– Какого торта? – возмутился я.

– Как это какого? – Ольга грозно нависла надо мной, если она тоже проводница мертвых, то не хотел бы я, чтобы эта фурия провожала меня в мир иной, – Ах, да. Я не сказала. В честь чудесного спасения Шурика мы решили приготовить торт. А ты в этом поможешь.

Я опешил:

– Подождите. Я спас Шурика и я же в честь его спасения буду готовить торт?

– Готовить будет Клавдия Петровна. Вы с Алисой принесете ингредиенты.

– А вам не кажется такое распределение труда несправедливым?

Ольга гаденько усмехнулась:

– Может, напомнить, кто вчера нажрался, как свинья, кто памятник взорвать пытался?

Я про себя ругнулся. Все-таки, учуяла.

– Разрешите выполнять?

– Вперед, солдат.

Ну и зачем я пошел на завтрак? Договорился бы с поварихой и взял бы завтрак потом. Нет, надо было с бодуна пойти поесть. Зато, похмелье отпустило.

Список ингредиентов для торта оказался не очень большим. Ягоды, мука, дрожжи, сахар и сгущенка. Все остальное есть на кухне. Серьезно? А сахара и муки у них нет.

Я пришел к домику Алисы. Девочка уже ждала меня:

– Рыжая, не знаешь, где тут чипок?

– Какой чипок?

– Ну, сельпо, магазин.

Алиса пожала плечами:

– Нет здесь такого. Только лагерь и дорога в никуда.

– Тогда мы попали. За наши приключения нас наградили работой.

Девочка вздохнула:

– Я в курсе. Давай список, подумаем, как дело обстряпать.

За эти дни рыжая изменилась. В начале нашего знакомства с идеей общественной работы она меня послала бы куда подальше. А попробуй я настоять на своем, в глаз бы заехала. Или в ухо. Сейчас изучает список, хмурится.

– Ягоды на острове растут, но ползать раком нет никакого желания. Муку можно попросить у кибернетиков. Или сахар? В общем, видела я у них мешок.

– Может, там кокаин хранится? Для новых идей. Видела у них робота с железными сиськами?

Алиса ухмыльнулась:

– Тебе главное сиськи.

– Я еще пожрать люблю и поспать.

Рыжая покачала головой:

– Полная бездуховность.

– Кто бы говорил! Памятники сносить и Терминатора бить прям очень духовно. Дай спину осмотрю.

– Зачем?

– Проверить, вдруг там крылья выросли.

– Разве что кожистые.

После небольших препирательств мы направились в клуб. Алису я оставил на улице. У нее непереносимость Электроника. Так что, переговоры вести буду я. В клубе обнаружился только Сыроежкин

– Привет работникам паяльника.

– Тебя туда же. По делу или записаться решил?

– По делу. Не видел инвалида умственного труда?

Терминатор, потеряв ко мне интерес, кивнул на приоткрытую дверь за спиной. В бытовке Шурик увлеченно рассматривал какие-то транзисторы, резисторы. Не разбираюсь я в этом. Да и оно мне, собственно…

Вместо приветствия я сразу наехал:

– Шура, вы ничего не хотите мне сказать?

Очкарик вздрогнул:

– А, Семен, это ты. Привет, – он на пару секунд умолк, – Это, мне рассказали, что я тебя ударил. Ты извини, я не помню ничего.

Что взять с блаженного?

– Ты мне другое расскажи. Зачем ты вообще поперся в старый лагерь? Я там ни одного транзистора не видел

– Долгая история. Кое что починить надо было, настроить.

– И как? Починил?

– Нет, – теперь Шурик выглядел расстроенным, – Но все будет хорошо. Надеюсь.

– Короче, Александр, я тебя спас и в благородство играть не буду: выполнишь для меня пару заданий — и мы в расчете. Заодно посмотрим, как быстро у тебя башка после амнезии прояснится. Хрен его знает, на кой ляд тебе этот лагерь сдался, но я в чужие дела не лезу, хочешь там лазить, значит есть зачем.

– Заговорил, как один торговец, – Шурик улыбнулся, – Что ж, чем смогу, помогу.

Я показал список. Кибернетик удивленно глянул поверх очков:

– И зачем тебе все это? Ну, я тоже в чужие дела лезть не буду. Сахар отсыплю в кулек немного. Весь не отдам. Дрожжи у Виолы лежали. Мука в музыкальном кружке есть. Сгущенка в подвале библиотеки. С ягодами сам порешаешь. А мне работать надо, извини.

Я вышел с бумажным кульком под мышкой. Что там дальше? В приоритетах ягоды, так как их нужно собирать. Ну с этим разберемся по ходу действия. Сейчас музкружок. Надеюсь, Мику на месте. Интересно, зачем ей мука? Я бы понял, мешок с кокаином. Творческая натура, как никак. Клуб 27, все дела.

– Алис, не знаешь, зачем Мику мука? Может, она ее вместо кокса для вдохновения нюхает?

Девочка лишь пожала плечами. Настроение у нее сегодня задумчивое. Дружище, блин. Сперва наворотила дров а теперь ходит пришибленная. И мне неудобно поднимать эту тему. Так и будем ходить до ночи. Тьфу.

Ну, дела сердечные подождут. Что же делать с ягодами? Есть у меня один вариант.

– Знаешь, Алис, сходишь к Мику сама? А мне надо отлучиться.

Девушка только кивнула. Ну, мне легче. Я отправился к складу с самыми мерзкими намерениями, нагрузить работой невинного человека. Глядишь, поймет, стоит ли слушаться начальство беспрекословно. Как я себя ни уговаривал, на душе было гадко.

На складе Славя, Лена и Женя играли в карты. Вот так всегда. Стоит дать личному составу немного свободы и личное помещение, как начинается разложение дисциплины. Самые умные начитанные девушки режутся в карты. Надеюсь, хоть не на раздевание.

Я прокашлялся:

– В то время, как мы с Алисой бороздим просторы Совенка, рвем жилы за весь лагерь, самые дисциплинированные пионерки нарушают безобразия?!

Лена густо покраснела, Славя смутилась от моей речи. Только Женя грозно посмотрела из-под очков. Я вздохнул:

– Отодрать бы вас на доске почета.

Лена прыснула в ладошку, Славя двусмысленно улыбнулась. Только Женя ждала продолжения. А что я такого сказал? Наконец, девушки решили нарушить молчание:

– Ты пришел играть в тупого прапора или по делу? – холодно спросила библиотекарша.

Я кивнул:

– По делу, – повернулся к блондинке, – Славя, там вожатая дала тебе задание насобирать ягод. Можешь взять двух помощников и плыть на остров.

Помощница вожатой мило улыбнулась:

– Ты уверен, что мне?

Я пожал плечами:

– Ну, иди сама спроси. Мое дело передать.

Прием старый, как армия. Не хочешь делать сам, заставь другого. Грубой силой или примитивным обманом. Молодые обычно ведутся. Женя улыбнулась:

– Семенчик, скажи, на кого похожа Славя?

Я опешил от такого ласкового обращения, посмотрел оценивающе посмотрел на помощницу вожатой:

– Ну, если очень отдаленно, то на Памелу Андерсон. Только Славя симпатичнее и в ней нет вульгарности. А что?

– Скажи, – продолжила Женя, – А Славя похожа на дуру?

Остальные девочки не вмешивались в наш диалог, но наблюдали с интересом. Я ответил:

– Я не сторонник стереотипов о блондинках, так что однозначно нет.

Жужелица повысила голос:

– Тогда почему ты пытаешься ее обмануть, как последнюю дуру?

Черт, я же смотрел этот фильм и повелся, как последний идиот.

– Ладно, сдаюсь. Не получилось, не фартануло. Девочки, может поможете с ягодами?

Наглость – второе счастье. Авось, прокатит. Но, тут подала голос Славя:

– Я понимаю. Ты нашёл в Совенке рай: у тебя хорошо шел отдых, тебя защищала вожатая и тебе не нужны были такие друзья, как я. А теперь ты приходишь и говоришь: Донна Славяна, мне нужны ягоды. Но ты не просишь с уважением, не предлагаешь дружбу, даже не думаешь обратиться ко мне – крестная. Нет, ты приходишь ко мне в склад в день нашего девичника и просишь собирать ягоды.

– Да вы тут старых фильмов пересмотрели? – психанул я, – Ладно, занимайтесь. Сами справимся. А вам будет стыдно.

Девочки весело рассмеялись мне в спину. Когда только успели спеться? Пойду к музыкальному кружку, вдруг, Алисе нужна помощь?

Рыжую я увидел издали. Она волокла здоровенный мешок, пыхтя и судя по шевелению губ, матерясь. Я подбежал:

– С ума сошла? Тебе еще рожать, дура.

–Тебя, тормоза, не дождешься. Где был?

Я взвалил мешок на плечи:

– Пытался Славю напрячь на сбор ягод, но все испортила Женя. Мне почти поверили.

Алиса рассмеялась:

– Ну ты и жук. Много Семенов видела, но такого впервые.

– Так уж и много?

– Да было несколько до тебя.

– И все Семены?

– Ага, веселое совпадение.

– Я ревную.

Девочка улыбнулась:

– Не ревнуй. Они были стремные.

– А я?

– И ты стремный потому, что тормоз.

Этот лагерь явно сдвинулся на Семенах. Даже памятником здесь Семен. Не удивлюсь, если все девочки и даже Ольга, даже Виола на самом деле Семены. А как проверить? Лезть под платье? Так получишь по мордам.

Мешок я дотащил до столовой из последних сил. Бросил его на черном входе, сел на ступени:

– Алиса, ты не могла просто отсыпать немного в пакетик или куле бумажный? Зачем тащить весь мешок?

Рыжая смутилась:

– Не подумала.

– Ну и кто из нас после этого тормоз?

Она нагло ухмыльнулась:

– Ты! Потому что долго ходил. И не уговорил Славю собрать ягод.

Я не стал спорить. В мире Алисы существует два мнения. Ее и неправильное. Отдал муку милой Клавдии Петровне, после чего мы разделились, чтобы продолжить наш увлекательный квест. Я пошел к Виоле, а напарница к Жене. Что-то после того, как меня изгнали с девичника, мне не хочется второй раз позориться. А с Виолой у нас есть пара общих тем.

В медпункте, как всегда, тихо. Виола скучает за столом, морщась от головной боли. Подняла голову:

– Семен, напомни, зачем мы вчера пили?

Мой юный организм уже справился с отравлением, а вот медсестре, судя по виду, не очень хорошо.

– Я пил с горя, а ты от усталости.

Женщина кивнула:

– Так себе отдых. Чувствую себя еще более разбитой.

– Парацетамол выпей, вдруг поможет? Или цитрамон.

– Ты же военный, а не врач.

– Мы все учились понемногу… Я вот умею бухать.

Виола поморщилась:

– Лучше не напоминай, алкаш. И бедную девушку споил.

– Бедная девушка сама кого хочешь споит. Лучше скажи, зачем Гендальфа выгнала?

Я спросил наобум. Вдруг, повезет и она сможет пролить свет на мой глюк. Медсестра отшатнулась:

– Ты про очкастого?

Я бесстрастно кивнул.

– У него были незаконченные дела. Мара не видела, ее ослепила любовь. А он бедный извелся. У него дома мама больная. И Мару бросить не может и маму навестить надо. Увидеть перед смертью. Разрывался между ними. Если бы не любовь к нашей кошке, сам бы дорогу нашел.

– Если я вернусь, я смогу им помочь?

– Сможешь. Передашь привет от нас, он вспомнит. А дорогу сам найдет.

Я кивнул.

– Добро. Кстати, я не просто так пришел. Мне нужны дрожжи.

– В шкафу.

Итак, что я узнал? В принципе, немного. Это место как-то связано с рекой мертвых и проводниками смерти. Кстати, почему смерти? Они же провожают мертвых. Значит, проводницы мертвых? Нет. Они себя называют именно проводницами смерти. Это не главное. Стикс я видел. Там солнце не очень часто светит, часто стоит туман, а на траве регулярно выпадает кровавая роса. Природа, опять же, как после ядерной войны. Хотя, почему я поверил фильму и словам Виолы? Потому, что показания совпадают? Возможно. Я подошел к столовой, как мои мысли прервала Алиса:

– Ну, как, добыл дрожжи?

– Добыл. А ты добыла сгущенку?

Наш разговор был похож на беседу гангстеров из плохого боевика. Алиса веско произнесла:

– Осталось самое трудное. Добыть пятый элемент.

–Открываем охоту на ягоды.

У причала была пришвартована только одна лодка. Кажется, раньше их было три. Значит, на острове сейчас, минимум, два человека.Не люблю толпу на таких мероприятиях.

На весла сел я. Не девочку же сажать грести. Правда, эта девочка еще меня перегребет. Но, надо приучать ее к тому, что она хрупкая нежная девушка, а не бой-баба. Мне как-то не хочется огребать в случае чего. Удар у нее тяжелый.

– Семен, ты не обижаешься на меня?

– За что?

Алиса покраснела:

– Ну, за то, что я вчера… Днем…

– Нет, это я лишнего себе надумал. Извини. Просто ты очень хорошая. И действительно мне понравилась. Я не знаю, как вести себя с девушками. Последние отношения у меня закончились пять с лишним лет назад. Да и то, – я махнул рукой, на секунду выпустив весло.

– Пять лет назад? – насмешливо спросила Алиса, – Тебе девочка разрешала поносить портфель?

Я горько усмехнулся:

– Семены не то, чем кажутся.

Девочка улыбалась не менее горько:

– Как и Алисы. Ты влюбился в семнадцатилетнюю оторву, но понравится ли тебе настоящая Алиса?

– Дай ей шанс. Только ты сможешь нас познакомить.

– Посмотрим.

Мы подошли к острову. Алиса ловко спрыгнула на берег, а мне пришлось разуваться и подтаскивать лодку. Рядом стояли еще две. Я не ошибся. Скорее всего, все поляны с земляникой уже разорены. Но, не успел я расстроиться, как из леса вышла весело хихикающая толпа девочек.

– Алиса, Семен, – закричала Славя, – Вы опоздали, уже все собрано.

Девочки подбежали к нам и показали полные корзинки:

– Вот, – застенчиво сказала Лена, – На торт должно хватить.

Здесь были все. Даже Мику, даже Ульянка. Последняя вся перемазалась земляникой и уплетала ягодки из корзинки. Понятно, почему у нее меньше всех. Я растерянно смотрел на них на всех. На глаза навернулись слезы:

– Девчонки, ну вы даете. Вот это сюрприз. Спасибо вам огромное. Только куда столько?

Алиса меня перебила:

– Не слушайте его, ягод много не бывает. А Семен по жизни тормознутый. Две корзинки отнесем на кухню, остальное предлагаю после обеда съесть с чаем.

Ульянка подпрыгнула от радости:

– Ура! Мне самую большую корзинку!

– Куда тебе самую большую, – засмеялась Славя, – Ты же лопнешь, деточка.

– А ты поставь и отойди, – надулась мелкая.

Я вмешался:

– Отряд, слушай мою команду. Идем на лагерь. Относим две корзинки на кухню. Остальное в место проведения чаепития. Вопрос, где мы его проведем?

– Давайте в музкружке, – затараторила Мику, – У меня есть красивый чайный сервиз и кипятильник. Только сахара нет.

Я кивнул:

– Сахар и хлеб организую. Но вместе с кибернетиками, – я повернулся к Алисе, – если никто не против?

Рыжая пожала плечами:

– Да я что? Давно пора с Сыроежкой помириться.

Обратно грести веселее. С души уходит хмарь. Я любуюсь Алисой, светит солнышко, слышно, как в соседних лодках смеются девочки. Неужели, жизнь налаживается?

С этими мыслями я отправился на обед и после обеда на чаепитие. Я сел рядом с любимой. Она не сказала мне о своих чувствах, но иногда достаточно пары слов. Я знаю, что чувствует бедная девочка. Возможно, в реальном мире ее жизнь еще более мерзкая, чем моя. Она думает напугать меня этим? Наивный ребенок. Как бы патетично ни звучало, но я действительно видел дерьмо. Меня им не удивить. Меня не удивить дерьмовой жизнью. Да и вообще сложно удивить. Разве что, ножом под ребро. Но и с этой мыслью я свыкся. А Виола дала ясные намеки, что я вернусь в реальный мир. Реальный для меня. Этот мир неплох, но слишком маленький для нас с Алисой.

– О чем задумался? – спрашивает любимая.

– О будущем, – улыбаюсь я.

– Лучше не напоминай.

– Понимаю. Алис, я не могу ничего обещать. Но, если мы вернемся, я сделаю все, чтобы твое будущее было светлым. И улыбаюсь я потому, что знаю. У нас получится. Кушай землянику.

Девушка посмотрела на меня теплым взглядом:

– А я обещаю, что если буду рядом, она к тебе ни на шаг не приблизится.

– Кто?

– Недотыкомка.

Я поднял кружку с чаем:

– Так выпьем за это, прекрасная леди.

Чаепитие прошло в очень теплой атмосфере. Алиса помирилась с Электроником, все девочки прекрасно общались между собой. Даже тихоня Лена смеялась вместе со всеми. Шурик травил анекдоты. Не знал, что у него есть чувство юмора. И мне было радостно. В первую очередь от того, что рядом со мной находится самая лучшая девушка в мире. Теперь меня ждет персональное счастье. Но все рано или поздно кончается. Закончились и наши посиделки с сигналом горна на полдник. Даже неугомонная Ульянка не хотела булочку с молоком. Еще бы, съела полную корзинку земляники. Как бы аллергия не началась. Хотя, у нее не начнется. Таких детей ломом не перешибешь. Из болота попьют, пиявкой закусят и дальше побегут. Все нипочем. Не то, что нынешнее племя. Хм… А почему я решил, что Ульянка ребенок? Может ей, как и мне лет тридцать. Дома муж, дети. А здесь решила оторваться, пользуясь новым телом и тем, что все держат ее за девочку. Все может быть.

Я лениво пил молоко, когда в столовую вошла вожатая.

– Пионеры, не забываем! После ужина костер! Всем взять теплую одежду, построение в двадцать о-о

Ну вот. Испортил вожатую. Тоже начала армейские шутейки шутить. вместо “ноль-ноль” говорит “о-о”. Что дальше? Будем петь строевые по дороге к костру?

После полдника, как бы мне ни хотелось провести время с Алисой, нам пришлось расстаться. Обоим нужно собраться. Я переоделся в камуфляж, прикинул, брать ли с собой куртку. Сам не замерзну, но мало ли? На бревно положить или даму укрыть? Ладно, после ужина заскочу. На тумбочке валялись недочитанные Стругацкие. В принципе, время есть. Можно почитать. Хотя, ужин начнется немного раньше и я знаю, почему. Тортик. Девочки молодцы. Не раскрыли Шурику раньше времени сюрприз. Пусть порадуется парень.

Немного полистав книгу, я отправился на ужин. Не терпится увидеть свое солнышко, ненаглядную Алису. Мы сели вместе, но молчали каждый о своем. Я любовался, не верил своему счастью. Алиса ковырялась в пюрешке. Наконец, она подняла глаза, улыбнулась:

– Ты во мне дыру просмотришь!

– А тебе жалко?

– Жалко у пчелки, пчелка в лесу.

Я продолжил:

– А лес на носу. Вот на него я и смотрю.

– А что с ним не так? – девочка принялась ощупывать носик, я прыснул.

– Все с ним так. Красивый просто.

– Ты еще в реале не видел. Он у меня сломан в трех местах.

– Ого! С горбинкой?

– Да ладно, шучу. Всего в одном.

Я с уважением посмотрел на любимую. Не каждая может признаться в недостатках внешности:

– Как сломала? Расскажешь?

– Потом. Их было трое.

Я кивнул:

– И все лежат. Тебе верю.

Наконец вынесли торт. Ульянка рванулась было к нему, но махнула рукой. Видимо, земляники переела. Клавдия Петровна постаралась выше всяких похвал. Но все хорошее кончается. Закончился и тортик. А значит, пора идти в поход. Ни разу не был на пионерских кострах. В далеком детстве у нас были лагеря, но меня всегда забирали дня за три до окончания смены. Как раз перед костром. Стоп. Так значит, смена скоро закончится? И куда мы вернемся? Виола гарантировала, что здесь не царство мертвых. Однако, мир ограничивается радиусом три километра. Хотя, может, тут аномалия и мы вернемся в ближайший городок? Нет. Бред какой-то. Да и Виола определенно связана с моим сном и Стиксом. Значит, мы попадем либо в царство мертвых, либо домой. В принципе, меня устраивает. Разумеется, если это все не предсмертный глюк. Мне нечего терять, кроме Алисы. Будет очень обидно, если Алиса – глюк умирающего мозга. В остальном, плевать. Я прожил бесполезную жизнь. Заслуживаю бесполезной смерти в подворотне от ножа тупого бичугана.

– Я тебя бить буду, – раздался голос над ухом.

– За что?

– Сам просил.

Я удивился:

– Когда это? Напомни.

Алиса ухмыльнулась:

– Напомнить? Кто просил отгонять Недотыкомку? С чарами у меня не очень, а вот наотмашь ударами это запросто.

– Лихо ты мое, – на душе стало тепло, – Ну почему из всей поэзии Серебряного Века тебе запомнилось только про нанесение побоев?

– Так ты другое и не рассказывал.

– Сейчас мы это исправим, мадемуазель, позвольте вашу руку, нас ждет вечерний променад в сторону костра.

Мы плелись в конце строя. Я продекламировал Незнакомку Блока. После минутной паузы Алиска рассмеялась:

– Пффф.. Я и так знала, что ты алкаш.

– Эй, – возмутился я, – С чего это я алкаш?

– Ты право пьяное чудовище, я знаю. Истина в вине! Кто это только что говорил?

– Я че? Я ниче! Это все Блок. Я просто рядом стоял.

– Я думала, твоего собутыльника зовут Виола. Или это у нее фамилия Блок?

– Да ну тебя! Я к тебе с романтикой, а ты…

Рыжая ткнула меня в бок:

– Да я ж любя. Чего ты?

Любя? Она сказала это слово? Нет, мало ли, что я надумал себе на чаепитии и в лодке. Но, она сказала это вслух?

– Рот закрой, муха залетит.

Я послушно закрыл рот и бросился догонять рыжую.

К месту проведения лагерного мероприятия прибыли минут через двадцать. Учитывая, медленную скорость движения строя, можно предположить, что находимся примерно в километре от лагеря. Кстати, место выбрано неплохо. Огромная поляна, окруженная деревьями. По центру небольшое кострище, в сторонке лежит хворост. Вокруг удобные бревнышки, на которых можно сидеть, как парочками, так и всем вместе. В центр вышла вожатая:

– Лагерь у нас небольшой, поэтому и костер мы разведем маленький для уютной компании.

Отряд одобрительно загудел. Жаль, никогда не видел больших пионерских костров. Разве что, по срочке сам запалил покрышки. Один не очень одаренный офицер приказал покрышками обжечь проволоку, чтобы была мягче. Было смешно, но немного больно, когда на полигон прибежал старшина с дедушками. Но, все-таки красиво горело. Погрузившись в воспоминания я укладывал хворост, бересту. Сыроежкин подал зажигалку. Хватило одного чирка. Опыт не пропьешь. Да уж. Для того костра пришлось бежать за забор, спрашивать у гражданских спички.

Весело полыхает пламя, девочки скучковались вокруг Мику, наигрывающей на гитаре старый мотив. Что-то очень знакомое. Я прислушался:

– Я песней, как ветром наполню страну,

О том, как товарищ ушел на войну.

Неплохой выбор. И голос очень сильный, как у Аиды Ведищевой. Я дождался припева и подхватил вполголоса:

– Луна, словно репа, а звезды фасоль.

Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль

Закончив петь, японка осуждающе посмотрела на меня:

– Сема-сан, а говорил, что петь не умеешь!

Я развел руками:

– Я такого не говорил. Это вы сказали.

– Ты притворялся. Теперь ты должен загладить вину. Я не поверю, что ты не умеешь играть.

Я вздохнул:

– Вообще-то умею, но всего одну песню. Да и ту лет пятнадцать не играл.

– Ну, Сема, – Мику посмотрела щенячьими глазками.

– Семушка, сыграй, – подхватила Славя.

Алиса ухмыляясь ткнула меня в бок:

– Давай, девушки ждут.

– Только ради тебя, – шепнул я ей,протягивая руки за гитарой.

Пока я приноравливался к инструменту, вспоминал простейшие аккорды, наступила тишина. И вот грянули первые звуки:

– А мы береты на лоб надвинем,

И автоматы удобней сдвинем

И с улыбкою веселой

Мы будем жечь чужие села.

От этой песни в голове каруселью понеслись флешбеки, но не из Сирии и даже не с Кавказа. В Сирии люди все больше слушали рэпчик. На Кавказе тоже гитары были не в ходу. Это песня со срочки, где автомат в руки давали только на чистку оружия, а каждый щегол считал себя матерым воякой, убийцей всех черномазых и едва ли не братом два.

– А мы по локоть закатаем рукава

А мы Чикаго раскатаем на дрова

Так, первое матерное слово я смог заменить за секунду. Мозг лихорадочно искал, как спеть следующую строчку. Пофиг, сами просили:

– Мы будем водку жрать, мы будем баб ать-ать

А потому, что нам на совесть-совесть наплевать.

Я закончил песню, раздались сдержанные аплодисменты от кибернетиков и рыжих. Остальные девушки смущенно переглядывались. Не, ну я предупреждал, что хороших песен от меня ждать не стоит. Гитара перешла в руки Алисы. Зазвенели первые аккорды и я узнал песню:

– Ты кидай свои ножи в мои двери,

Свой горох кидай горстями в мои стены,

Свои зерна в зараженную почву.

Янка Дягилева. Что еще могла спеть моя рыжая? Мы созданы друг для друга. Даже вкусы. Летов и Янка. Спеть бы ей Офелию в ответ, да не умею ее играть. Только и отложилось, что разухабистая казарменная похабщина. Я тихонько вышел за освещенный круг, встал за спиной ненаглядной. Закончилась песня, в наступившей тишине Алиса отложила гитару, которую тут же взяла Мику и заиграло бессмертное “Взвейтесь кострами”.

Рыжая подошла ко мне, встала на цыпочки и спросила:

– Знаешь, зачем я сюда пришла?

– Зачем? – поинтересовался я.

– Чтобы сыграть на гитаре и выпить с тобой стаканчик чаю.

– Что-то я здесь не наблюдаю чайника. И стаканов.

Алиса усмехнулась:

– Тормоз и есть. У всех парни, как парни, а у меня тормоз.

Я уже хотел возмутиться, с чего это я тормоз, но… Что она сказала? Парень?

Девушка вздохнула:

– Идем, горе луковое. Рот закрой, туда не то, что муха, сова залетит.

– Как скажешь, любимая.

Алиса повела меня прямиком в лагерь. За спиной раздавались голоса пионеров, а мы мчались к своему счастью.Через десять минут я остановился на площади Генды, осмотрелся:

– К тебе или ко мне?

Алиса усмехнулась:

– Ни то ни другое. В незанятый домик.

– Здесь есть такие? Тогда почему я живу с вожатой?

Девушка пожала плечами:

– Может, ты просто извращенец? Тебя возбуждают тряпичные шляпы, например?

Я пропустил колкость мимо ушей. Если реагировать на каждую шутку Алисы, никакой афобазол не поможет. И спиться можно до срока. Интересно, какой срок предусмотрен для спивания? В прошлой жизни мне хватило несколько лет.

Свободный домик оказался очень уютным. Стол, накрытый скатеркой. Чайник, две кружки. Два кусочка торта на тарелочках. Заправленная постель. Всюду ни пылинки. Видно, что старались. Скорее всего, старалась одна рыжая шустрая девчонка.

– Алис, я не спрашиваю, где ты раздобыла ключи. Мне этого лучше не знать. Но как ты успела навести такую красоту? Мы почти не расставались.

Девочка лукаво улыбалась:

– Много будешь знать, плохо будешь спать.

– Ага, и состарюсь… – Но договорить я не успел. Мой рот заткнули поцелуем, жаждущим, страстным. Потом еще одним. Потом я покрывал поцелуями губы, щеки, глаза, шею. Вкус той самой. Никогда не испытывал подобного. У меня были разные. Интеллигентные барышни, училки, гопницы. Но никогда я не испытывал подобного от одних поцелуев.

Я тону в этих безумных тигриных глазах. В них есть ответы на все тайны Вселенной. А ответ один. Пока ты смотришь в эти глаза, никакие тайны не нужны. Не важно, что будет завтра. Время становится относительным. Оно бежит и растягивается одновременно.

– Семен, я очень боюсь.

Я улыбнулся:

– Никогда бы не подумал, что ты умеешь бояться.

– На самом деле, я много чего боюсь. Но, сейчас я боюсь тебя потерять. Ты считаешь меня мелкой хулиганкой, которой все нипочем. Но это не так, вернее, не совсем так.

Она запнулась. Я прижал девочку к себе. Нам слишком о многом надо рассказать, еще о большем помолчать. Она помотала головой:

– Нет, все я не расскажу. Пока нет. Страшно. Но, в том мире, если бы ты меня встретил, ты не подал бы мне руки.

Я горько усмехнулся:

– Или ты мне. Солнце мое, я боюсь не меньше тебя, а может, больше. Я знаю, когда устраивают костры и у нас мало времени.

– Да. Конец смены. Мне Славя говорила. Поэтому я решилась. Семен, не обещай ничего. Просто будь со мной здесь и сейчас. Я не знаю, куда нас выкинет, в наши подворотни или на тот свет. И не могу обещать, что мы найдем друг друг. И ты не обещай. Вдруг, не выполнишь.

– Обещаю сделать все, чтобы найти тебя. От тебя лишь прошу дать не шанс, где бы мы ни оказались.

Алиса прошептала:

– Если найдешь и не испугаешься.

Все сказано. Для слов больше нет места. Только для горькой отчаянной любви двух людей, чьи судьбы пересеклись и могут сплестись в одну, а могут разлететься по разным мирам. В неэвклидовой геометрии прямые пересекаются в бесконечности. Но смогу ли я ждать бесконечность, чтобы наши прямые снова пересеклись? Я больше об этом не думал, я тонул в тигриных глазах, наслаждался каждым сантиметром любимого тела. Мы плавно переместились в постель. А все что происходит в постели, остается в постели. По крайней мере, у порядочных людей.

История Первая. Недотыкомка. День Шестой-седьмой

После волшебной ночи я проснулся в прекрасном расположении духа. На часах семь утра, светит ласково солнышко. Воздух полнится утренней свежестью. Самое время прогуляться на пристань.

Немного подумав, я оставил рыжему солнцу записку. «Ушел гулять, к завтраку буду. Твой...»

Настроение, словно заново родился.Да, нас может закинуть куда угодно. Мы можем пойти в ад, можем в рай, а можем вернуться в наш мир. Мы можем остаться здесь. Я очень боюсь ее потерять. Но, я уверен, мы преодолеем все. Мы найдем друг друга в любом из миров. Интересно, чем она занимается в зимнем Питере? Как оказалась здесь? Очень хочу прогуляться с ней по каналу Грибоедова, свернуть к дому процентщицы, отсчитать семьсот тридцать шагов. Прикрыл глаза. Я никогда не потеряю Алису.

Проснулся от неясного шума. Слишком знакомого и неуместного в этом раю. Прислушался. Блатная речь и женский крик. Я осторожно выглянул из лодки. Благо, увидеть меня сложно. Двое в спецовках ведут яростно вырывающуюся девушку. Алиса!!!

В крови закипел адреналин, разгоняя мышцы. Захотелось бежать, рвать, впиться зубами в глотки. Понятно, зачем ведут. Непонятно, откуда в пионерском раю взялись упыри. Срочно успокоиться. Вдох. Выдох. Идут в сторожку. Едва хлопнула дверь, я аккуратно выбрался из лодки. Бегом к окошку.

– Сука! Кусаться вздумала! – раздался тонкий пидорский голос. Удар. Вскрик Алисы.

Я осторожно заглянул в сторожку. Алиса на полу. Тот, что покрупнее расстегивает ширинку. Который помельче, рябой, похожий на гниду, оглядывается по сторонам и замирает. Что делать? Я без оружия. А у рябого за спиной из штанов торчит ПМ. Плохо дело. Ладно, Шарапов. Успокоиться. Будем внедряться. Главное их разделить. А там, даст Бог, выучки хватит.

Я с глупой улыбкой распахнул дверь:

– Дяденьки, а вы из милиции? – чуть не сказал «из полиции», дебил, – Алиску за что взяли?

Главное заговорить зубы и показать, что я безопасен. Оба бандита растерялись. Алиса смотрела испуганными глазами:

– Это Семен, не трогайте его, пожалуйста!

Когда-то я читал рассказ про мальчика, который ел кашу, пока убивали его родителей. Он, притворившись слабоумным, ел кашу. А в это время убивали его родителей. Я стою с глупой улыбкой, а в это время моя Алиса унижается ради меня. Моя гордая неприступная Алиса.

– Что, сука, хочешь, чтоб он жил? – ухмыльнулся крупный. Я в это время запоминал приметы. Волосы темные, сальные. Стрижка короткая. Лицо вытянутое. Глаза карие, большие. Нос средних размеров, имеются следы переломов. Возраст тридцать пять сорок лет.

– Ряба, можешь пока развлечься на улице, а я тут с пионеркой поговорю. Ты ж любишь мальчиков?

– Дяденька, – сказал я жалобно, – Только Алису не трогайте, она добрая.

И пошел к выходу. Как минимум, я добился того, что они разделились. В спину предсказуемо уперся ствол. Я оглянулся, не переставая улыбаться:

– Ух ты, а дадите поиграть?

– Вперед, пидор! – почувствовав тычок, покорно поплелся. Все, что надо, я увидел. Пистолет держит в правой руке, левая в кармане.

Мы отошли к пристани. Ствол все так же упирается в спину. А так хотелось просто пожить по-человечески. И поработать. Я вздохнул.Сзади раздался голос:

– Стоять!

Лучше момента не придумаешь. Разворот, уход с линии огня, пистолет отлетает в сторону. Все, как в учебке. За исключением одного. В ментовской учебке учат задерживать. Я буду убивать. Загиб руки за спину. Голову в воду. Ждем, еще ждем. Нет, от меня не вырвешься. Пузырьки прекратились. Мне и раньше доводилось убивать. Но всегда это был огнестрел. Всегда на расстоянии. Меня трясло. Но руки машинально начали наружный осмотр. В кармане спецовки нашелся второй магазин. Полный. Я подобрал ПМ, убедился, что противник мертв и, крадучись, пошел к сторожке. Нужно действовать быстро, пока с Алисой не случилось непоправимого. Я представил, как грязный зэк насилует мою Алису и кровь зашумела в ушах. Спокойствие. Только спокойствие. Заглядываю в окошко. Алиса, заплаканная стоит на коленях. Сердце сжимается от жалости. Бандит командует:

– Раздевайся!

– Да-да, сейчас, – суетливо забормотала любимая. Я прицелился. Второго шанса мне не дадут. Нужно бить наверняка. Упырь начал разворачиваться к окну. Выстрел! Есть хедшот! Алиса испуганно отскакивает в угол. Такой экстрим с утра пораньше даже непробиваемую бестию выбьет из колеи.

Влетаю в сторожку, обнимаю девочку. Она плачет у меня на плече:

– Сема, как я… Они же могли тебя…

– Тихо, солнышко. Они не смогли, – я отстранил ее, внимательно осмотрел, – Они ничего не успели сделать?

Девочка жалобно показала ссадину на щеке:

– Только это.

Я погладил свое рыжее счастье по головке:

– Ничего, до свадьбы заживет. А свадьба у нас будет самая лучшая.

Девочка улыбнулась. Даже дерзкие хулиганки хотят свадьбу, чтоб как в кино. Я вздохнул:

– А теперь, боец, доложить обстановку. Коротко и по существу.

Любимая вздрогнула:

– С-с-сейчас, – судорожный вздох, – я прочитала твою записку и хотела идти умываться. В домик ворвался один из этих. Всех собрали в столовой. Я начала ссору с этим, – она кивнула на труп, – Они захотели развлечься.

Ее затрясло.

– Тихо, солнышко, теперь развлекаться будем мы. Сколько их?

На лице появилось осмысленное выражение.

– Четверо. Двое ушли со мной. Двое остались охранять. Потом должны были смениться.

Я обнял малышку, погладил по голове. Поцелуй в макушку.

– Рядовой Двачевская, слушай приказ! – так добиться внимания и сосредоточенности проще всего, – Ждешь меня здесь. Прячешься за дверью. Я постараюсь предупредить. Найди что-нибудь тяжелое. Я буду идти первым. Как только зайдет конвоир, бей в башню. Но не убей. Нам нужен язык. Приказ ясен? Повтори.

Удовлетворенный, отправляюсь в столовую, оставив оружие Алисе. Если у меня найдут ствол, самого меня найдут с дыркой в голове. Теперь, задачи. Во-первых, мне нужно разделить бандитов. Во-вторых, их может быть больше четверых. Они однозначно сбежали с зоны. А с учетом того, что ребята вооружены, побег был с убийством охраны. Значит, тут может находиться гораздо больше четырех человек. Теперь вопрос, как выманить бандита и не попасть под пулю? Ладно, снова притворюсь идиотом.

Я распахнул дверь в столовую. Мне в лицо уперлось сразу два ствола. ПМ и АКСУ. Значит, я был прав. Разоружили дубаков. В углу сидел весь отряд, вожатая, Виола и повариха. Теперь дебильное выражение лица:

– Дяденьки, там дяденькам плохо! Идемте скорее! Дяденьки! – я почти плакал. Мне почти поверили.

Два бандита. Высокий блондин с почти человеческим выражением лица и нерусский низенький. Как в кино. Игра на контрастах.

Блондин повернулся к вожатой:

– Это че за фикус?

Ольга Дмитриевна испуганно пожала плечами:

– Это Семен, дурачок местный. Он у нас безобидный.

Ну, спасибо за характеристику. Молодец, поняла мою игру. Она махнула рукой:

– Семен, иди к нам. Дяди добрые, не обидят.

Нет, похоже, решила, что я реально поехал. Я испуганно замотал головой.

– Там дяди. Им плохо. Надо бежать!

Опустившие стволы бандиты озадаченно переглянулись:

– Рыжая что ли их укатала? – спросил блондин.

Нерусский заскрежетал зубами:

– Убью, ананцигейн! Иди с этим хайваном. Пришей и его и эта шлюха.

Я бы предпочел пойти с кавказцем. Они без группы поддержки становятся разговорчивыми. Ну, за неимением горничной придется любить дворника. Меня развернули кругом. В спину привычно уперся ствол, я привычно поднял руки, но не полностью, а слегка прижав к бокам. Хорошо, что они не были в моей учебке. Да и учились больше по боевикам. Единственный опасный кавказец. Они рождаются с оружием в руках. Но есть минус и у них. Сильны только стаей. Приблизившись к пристани, я громко спросил:

– Дяденька, а у вас пистолетик настоящий?

– Настоящий, – нервно просипел бандит, – Шевелись быстрее.

Теперь надежда только на Алису. Скрипнула дверь, меня толкнули внутрь. Теперь собраться. Разворот. Девчонка со всей силы бьет блондина по голове, раздается выстрел. Но меня на линии огня нет. Я выбиваю оружие из рук, кричу Алисе, доставшей ствол:

– Отставить!

Удары в лицо, пока только в мое. Бандит сверху. Алиса подбирает его ствол, бьет сбоку в голову. Лишь бы не в висок. Выбираюсь из-под тела.

– Фух, – смотрю на любимую. Глаза по семь копеек. Улыбаюсь, – Ты у меня умница. Напомни никогда тебе не перечить.

Нервно смеемся. Я встаю, подхожу к телу, щупаю пульс:

– Жить будет, – злобно ухмыляюсь, – Но недолго.

– Ты хочешь убить беззащитного? – Алиса распахнула глаза.

Я покачал головой. Увы, это не в моих принципах. Хотя, оставлять живого врага тоже нельзя.

– Посмотрим на его поведение. Ты иди на улицу, спрячься в кустах. Увидишь кого подозрительного, стреляй. Вот целик, вот мушка.

– Я умею стрелять. У меня папа милиционер… был.

Я кивнул:

– Как все закончится, нам нужно много рассказать. А теперь за дело.

Алиса послушно вышла. Надеюсь, ей не придется стрелять. В любом случае, смотреть на то, что здесь сейчас будет происходить, ей тоже не стоит.

Я крепко привязал блондина к стулу, нашел в аптечке нашатырь, пошарился в ящиках. Негусто. Рыболовные крючки, молоток и топор. Мне стало тошно от мысли, чем придетсяя заняться. Но за моей спиной куча подростков, которые не должны знать, как хранить на жаре трупы друзей. Про трупы врагов они тоже не должны знать.

Я поднес ватку к носу злодея. Он замотал головой, застонал. Значит, сейчас очнется. Открыл глаза, начал вырываться.

– Тихо, дружок, узлы крепкие, только себе больно сделаешь.

В ответ раздался отборный мат. Я влепил бандиту пощечину. Кажется, помогло. Оперевшись на подоконник,продолжил:

– Думаю, загадку про два стула ты знаешь. Так вот, у тебя есть два стула. Ты отвечаешь на мои вопросы и мы расстаемся друзьями. Второй стул. Мы играем в партизана и гестапо. Ты умираешь в мучениях.

– Да что ты можешь, фраер, – блондин презрительно плюнул. Никогда не понимал. Русское простое лицо, работал бы, детишек плодил. А он…

Я отогнул его указательный палец и начал методично загонять рыболовный крючок под ноготь, глядя в глаза и улыбаясь. Как тот паренек с кашей. Ему было страшно. Его давил гнев. А он ел кашу и улыбался. Потом он отомстил сполна. А я улыбаюсь и причиняю боль.

– Хватит! Я понял!

– Нет, дружок-пирожок, ты не понял. Перед тобой не пионер, а поехавший солдат с посттравматическим синдромом, – зашипел я.

Глаза визави округлились, то ли от боли, то ли от удивления. А я начал загонять крючок под второй ноготь. Потом под третий. Ко всем крючкам привязал леску и туго натянул. Орешек он крепкий. Значит, придется постараться.

– Любишь играть на гитаре? – я резко ударил по всем лескам. Раздался крик, – Струны порвались. Ну так что, будешь говорить?

– Буду, век воли не видать, – по лицу парня текли слезы. А я уж думал, придется брать молоток. Нацисты знали толк в извращениях.

– Молодец, теперь отвечай. Сколько вас всего. Какие у вас цели.

– Нам надо добраться до города. Ждем автобус, а потом на лыжи. Мы налево, вы направо. Ну и ментовские кордоны проехать. Там бы на поезд и хрен кто нашел бы.

Парень бормотал очень испуганно.

– Сколько вас? Зачем было нападать на лагерь?

– Нас семеро. Один раненый. На лагерь полезли от безнадеги. Ни еды ни медикаментов. Думали, пидора заслать с балабасом, а самим развлечься.

Я уточнил:

– Семеро вместе с раненым?

– Да, он и еще двое в бункере. Под бараком, здесь недалеко.

– Понятно, в старом лагере. Почему раненого не добили?

Бандит колется. А едва начнешь колоться, как невозможно остановиться. Словно, срывает запруду и все секреты льются наружу, все, чем хотелось поделиться и что нельзя было никому рассказать. Оборотная сторона преступной жизни.

– Он нам нужен. У него реальные связи, может новые ксивы сделать, вывезти из города.

Я остановил поток мыслей:

– Последний вопрос. Где конкретно в бункере они сидят и чем вооружены?

Он начал объяснять и я понял, что сидят они почти под Гендой. Там мы нашли Шурика. Пока он рассказывал о трех макаровых, мне пришла в голову мысль:

– Так, когда говоришь вы прибыли?

– Вчера ночью. Залезли в барак. По дороге видели лагерь детский. Но, решили с утра шухернуть Думали, бинты не бинты найти.

Я кивнул:

– У меня все. Теперь, – берусь за молоток.

– Начальник, не убивай, начальник! А-а-а-а!

Я не собирался его убивать. Просто методично раздробил оба колена. Если не умрет от болевого шока, выживет. Нет, так нет. Руки, пожалуй, переломать, во избежание. Тюк по кисти. Тюк по второй. Бандит выключился. Ну, нам легче. Авось, не умрет.

Я вышел на воздух, тихо свистнул. Через минуту передо мной бесшумно показалась Алиса.

– Все в порядке. Он спит.

Она жестко усмехнулась:

– Вечным сном?

Я покачал головой:

– Нет, я беззащитных не убиваю. Ты права. Нельзя, как они. Ладно, пошли.

Алиса кивнула:

– Идем. Я боялась, ты оставишь меня в тылу, а я так не могу. Спасибо тебе.

Я так и хотел сделать, но без нее не справлюсь.

– Куда ж я без невесты?

– Эй, ты чего?

Я улыбнулся:

– Думаешь, про свадьбу была шутка? Я люблю тебя, Алиска. Да, громкие слова, но и здесь не сказать, чтоб тихо.

Я еле услышал:

– И я тебя.

Теперь, когда обстановка ясна, дело за малым. Обезвредить нерусского и лезть в бункер. Не хочется, но надо. Вопрос лишь в том, как проникнуть в столовую. Этот мудак может зацепить девочек. Стрелять через окно тоже не вариант. Стекло может покалечить гражданских. Значит, надо разбить стекло изнутри. Это если не получится взять нахрапом. А скорее всего, не получится. Проинструктировав подругу, я отправился к столовой. Так, девочка уже на дереве, а мне придется побегать.

Подойдя к заднему окошку, взял камушек, отошел так, чтобы можно было спрятаться за деревом. И… камушек аккуратно прилетел в окошко. Бандит не заставил себя ждать. Я помахал факом. Поведется или нет? От этого слишком много зависит. Улыбка мальчика, поедающего кашу. Набрал в грудь воздуха:

– Я твою мать сношал, хайван!

Бандит размахнулся и прикладом выбил окно, а я скрылся за деревом. Ну же, Алиса. Девочка сидит на другом дереве и должна стрелять на поражение. Раздалась автоматная очередь. Несколько пуль прожужжало мимо меня. Я перекатился в кусты, выхватил ПМ. Почему молчит Алиса? Ну же, солнышко. Прицелился. Из-под ног забили фонтанчики. Проклятье. Я нажал на спусковой крючок. Лишь бы отвлечь, сбить прицел. Сверху раздались еще два выстрела. Мимо. Но автоматный лай стих. Теперь осторожно. Стоит, шарит по окрестностям. Целится вверх и влево от меня. Алиса! Я стреляю. Есть пробитие! Прямо в грудь! Этот бой закончен. Алиса спускается с дерева, бежит ко мне:

– Прости, я не смогла!

Я обнимаю, нежно глажу по головке.

– Ничего, Лисенок. Не всем быть убийцами. Ты молодец.

– Нет! Я должна была, но не смогла. Понимаешь, я испугалась. Я специально стреляла мимо. А он мог… он мог…

Курс первой доврачебной помощи. Истерики нужно успокаивать либо стаканом воды либо пощечиной. Я выбрал третий способ. Просто закрыл рот поцелуем. Целовал, пока в легких не кончился воздух. И зашептал:

– Ты самая сильная. А теперь пошли. Нам надо помочь гражданским.

– Эй, – возмущенно крикнула рыжая, – я тоже гражданская!

– Разговорчики! Пионерскую клятву напомнить?

В столовой стояла тишина. Девчонки были на грани истерики. Шурик качался из стороны в сторону. Держались только Электроник и медсестра. Виолу, кажется, ничего не трогает. Она с уважением посмотрела на меня, с удивлением на Алису.

Я молча подошел к трупу, обшарил, нашел запасной магазин. Вот, транжиры. Половину боекомплекта спустили. Должно быть четыре магазина. Повесил АКСУ на плечо:

– Пионеры! Слушай мою команду! Терминатор и Виола ко мне. Вот вам по стволу. Будете охранять здание. Виола! Сектор обстрела от левого края площади до Генды. Терминатор. Сектор обстрела от правого края до Генды. Алиса. Ты на крыше. Сечешь за входом в лагерь.

Я раздал оружие:

– Остальные на месте до особого распоряжения. Клавдия Петровна, раздайте личному составу компот и завтрак. Бойцы завтракают после моего возвращения.

Вожатая подняла голову:

– А ты чего раскомандовался? По какому праву?

Я смерил бабу холодным взглядом:

– По праву сильного. Не вернусь через час, отправьте Терминатора и Виолу. Алиса остается на месте. Я под Генду.

– Я не терминатор, я…

Улыбаюсь. Хоть что-то остается прежним:

– Теперь ты законный терминатор. Держи пушку. Алл би бэк.

Надеюсь, мои приказы выполнят. Конечно, бандиты в бункере, но мало ли. Захотят развлечься. Или убьют меня и полезут наверх. Нельзя исключать никакой возможности.

Я тихо лезу в бункер. АКСУ за спиной, если на меня наткнутся, даже вякнуть не успею. Через минуту дверь передо мной. Слегка приоткрыта. Это хорошо. Но эффекта внезапности не добиться. Придется идти буром. Я прислушался, пытаясь определить местоположение по голосам.

– Че-то они долго.

– Да пионерок натягивают, суки.

– Ага, – раздался третий самый слабый голос, – Хоть бы нам привели. Не думают о корешах.

Тишина. Больше голосов не слышно. Значит, их трое. Блондин не соврал. Один ранен. Ну, поехали! Дверь отворялась с тугим скрипом. Пока мне удается остаться в тени, но уверен, все стволы направлены в мою сторону. Сняв АКСУ с плеча, залетаю, даю короткую очередь. Один падает. Но остальные начинают стрельбу. Успеваю передвинуться вправо. Падаю на простреленное колено. Второй раз, суки! Зато смог прицелиться. В голову. Жму на спускач. Из груди бандита брызгает фонтанчиком. Он заваливается на бок. Краем глаза вижу, как раненый поднимает ПМ, не вставая с кровати. Мой ствол движется слишком медленно. Удар в левое плечо. Палец сам давит на курок. Какой нафиг курок, мелькает последняя мысль.

Я иду по зеленому полю, покрытому красной росой. Темное небо. Справа черная река. Аще бо и пойду долиною смертной сени, не убоюся зла, яко Ты со мною еси… Что там дальше было? Вроде как обитать мне в доме Господнем. Я долго играл со смертью, но никогда не заходил так далеко. Абсолютная тишина. Впереди горит костерок. Пойду на него.

– Можно? – обращаюсь к девушке в черном платье, подкидывающей ветки.

– Садись, не жалко.

Знакомая девушка с кошачьими ушками. Усаживаюсь поудобнее:

– Ну и как мне к тебе обращаться?

Кошкодевочка пожимает плечами:

– Как хочешь. Можешь, девушка с косой.

Я рассмеялся:

– Девушка с косой это Славя. Знаешь такую?

Пожимает плечами:

– Скорей всего, нет. Я больше по мертвым.

– Так, ты смерть?

Машет головой:

– Нет, смерть это состояние после жизни. Я лишь провожаю и утешаю. Но ты в утешении не нуждаешься.

Я задумался:

– Вообще, были у меня планы на одну рыжую девчонку. Но, видно, не судьба.

Кошкодевочка улыбается:

– Да встретишь ты ее еще. Тебя ранили в колено и плечо. И то понарошку.

– Тело болело не понарошку. А если понарошку, то значит, и Алиса понарошку?

– Узнаешь.

– Да как я узнаю? – я вскипел, – Может ты не заметила, но мы на берегу Стикса.

– Ой, будто ты здесь не был, – смерть отмахивается, как от мелочи.

Я задумался. А, действительно, сколько раз я видел ее? И сколько раз мне удавалось сбежать?

– Вот-вот, бегаешь от бедной девушки. А мне поговорить не с кем.

– Не прибедняйся, через тебя толпы проходят.

– Ну, они обычно не настроены на беседу. Чай будешь?

– Чай не водка, много не выпьешь.

– Как хочешь. Может спросишь чего-нибудь? Я сегодня добрая.

Я задумался. О чем можно спросить проводницу в царство мертвых? Хотя, один вопрос меня волнует:

– Как в лагерь попали бандиты? Я знаю, что он связан с этим местом и отрезан от мира.

– Так же, как и ты. Но, в отличие от тебя случайно. Спасибо, что решил проблему.

– А я по приглашению?

– Да. Готова ответить еще на один вопрос.

– Почему у тебя кошачьи ушки? И хвостик?

Вздох:

– Да, тайны Вселенной тебя не волнуют. Ладно, скажу. В последнее время убивается много японских анимешников. Такой образ им кажется милым, успокаивает. Вот и отрастила. Но могу убрать.

Да, я конченный идиот. Мог расспросить о мироустройстве, о тайнах бытия и небытия. А меня интересует анатомия.

– Ладно, веди меня.

– Куда? – удивляется девушка.

– Туда, – я показываю на Стикс

– А туда рано. Говорю ж, тебя слегка ранили. Теперь дуй отсюда. Тебя девушка заждалась.

Я открываю глаза, а в ушах раздается протяжная песня «гуляет по Стиксу солдат молодой». Где же я ее слышал? Я в медпункте. Рядом заплаканная Алиса. Медсестра что-то пишет.

Любимая смотрит на меня, вскрикивает:

– Тормоз гребаный! – кидается мне на грудь.

Я зашипел от боли. Алиска отпрянула:

– Ой, прости. Больно?

Улыбаюсь:

– Приятно. Обо мне волнуются, переживают. Стоп! А с чего это я тормоз?

Смеется:

– Ну точно, тормоз! Так долго реагирует и не тормоз?

Виола отодвинула Алису, провела беглый осмотр, удовлетворенно кивнула:

– Пойду, прогуляюсь. А вы не шалите, пионеры.

В голове мелькнуло воспоминание:

– Виола, там бандит на пристани. Живой. Но, – длинные речи даются пока с трудом, – нуждается в медицинской помощи.

Медсестра жестоко ухмыльнулась:

– Уже не нуждается.

– Вы его… – Да что же это? Лучше бы я сам. Не пачкать других кровью.

– Не бойся, я его вернула домой.

Я прикрыл глаза. Все в порядке. Все так, как должно быть. Лишь на мне новая кровь. А что поделать.

– Семен, хватит притворяться мертвым!

Алиска сердито смотрит.

– Ты мне кое что обещал.

– Раз обещал, значит женюсь.

– Нет, ты обещал рассказать, где научился убивать.

Я обещал быть с Алисой честным. Всегда.

– Придется, раз обещал.

Я собрался с мыслями. Раньше приходилось отмалчиваться на вопросы о прошлом потому, что я не знал, в каком мире нахожусь. Если семнадцатилетний пацан с серьезной миной начнет рассказывать про службу и про пенсию, его ждет, как минимум, дурка. Но, за последние пару дней появились новые факты. Здесь, возможно, вообще нет детей. Пора раскрывать карты:

– В ментовке нас не учили убивать. Нас учили задерживать и стремиться к минимизации ущерба.

Я пересказываю всю жизнь. Не забываю упомянуть злодея с травматом, Кавказ. Сирию.

– Вот так, солнце. Я старый пердун. Мне тридцать пять. Нафиг я сдался школьнице.

Алиса отмахивается:

– Я тоже не девочка. Теперь спи. Завтра поговорим.

Но с утра начались сборы. Автобус должны пригнать к полудню. Не даром говорят, что на победителях все заживает, как на собаках. Я смог доковылять до домика своей ненаглядной, но ее там не было. Зашел к себе, переоделся. Бушлат закинул за спину и побрел к остановке. Видимо, своим рассказом я оттолкнул девочку. Навсегда.

Пионеры бегают, суетятся, словно вчера не было кошмара, не было стрельбы. Столовая отмыта от крови, вставлено новое стекло. Всем плевать, что еще вчера здесь была куча трупов. Всем плевать и на меня. Слишком тягостно тянется время. Слишком тягостно расставаться. Ульяна. Малолетний метеор. Лена. Грустная девочка с книжкой. Славя. Гиперответственная пионерка. Я смог отстоять ее право на отдых. Мику. Тараторка в полосатых трусиках. Человек с дефицитом внимания, жаждущий вывалить на первого встречного всю подноготную, вывернуть душу наизнанку. Так ей одиноко. Я не смог уделить им достаточно времени потому, что есть Алиса. Дерзкая девчонка и надежный боевой товарищ. Страстная в любви. Снаружи ежик, внутри нежный ребенок. Любимая. Единственная. И я ее отпугнул.

Алису я встретил только возле автобуса. Глаза красные. Личико заплаканное. Сел рядом с ней, чудом опередив Ульяну:

– Вот и тебя одолевает.

Она вздрогнула:

– Кто?

Грустно улыбаюсь:

– Недотыкомка.

Алиса вздыхает:

– Семен, там ты на меня даже не посмотришь. А если посмотришь… Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой, как сейчас. Понимаешь?

Я покачал головой:

– Не понимаю. Я люблю тебя, Алиса. Не факт, что мы вернемся туда. Мы можем остаться здесь. Или уехать дальше.

Девушка грустно улыбнулась:

– Хорошо бы. Начать жизнь с нуля и не повторять ошибок.

Прижалась к моему плечу:

– Прости. Я тоже тебя люблю, но я слишком боюсь.

Автобус тронулся. Мы отправлялись в неизвестность. Уже засыпая, подумал про адрес. Точно. Просто оставить свои координаты. Хоть какая-то зацепка, какой-то шанс. На чем записать? В кармане только севший смартфон и маркер. Я аккуратно вывел на крышке «Санкт-Петербург улица… дом». Интересно, почему Алиса осталась в пионерской форме? Тихо тронул за плечо:

– Лисенок, держи подарок. И дай руку. На руке точно не потеряешь.

Я торопливо написал на сгибе локтя адрес и номер телефона. Теперь выбор за ней. Алиса сонно что-то пробормотала и вновь погрузилась в объятия Морфея. Через какое-то время уснул и я.

История Первая. Недотыкомка. А по утру они проснулись

Я очнулся в больнице. Белый потолок, писк приборов. Когда меня выпишут? После нового года? Нет времени ждать. Плевать на рану. Сердце не задето и ладно. Не нужен мне покой. Мне нужна только Алиса. Верните мне мои вещи. Принесли телефон и сигареты. Этой гадости больше не хотелось. Я взял смартфон. На крышке моим почерком выведен адрес. Значит, не сон? Значит, она существует? Это уже хорошо.

Я пялился в потолок. Кому звонить? Куда бежать? Пару раз мне снилась Виола. О чем-то пыталась напомнить. О чем? Алису мне не забыть, но чего хочет вздорная медсестра? Проводник мертвых. Точно. Гендальф. Я должен найти Гендальфа. И Алису. Алиса важнее.

Десятки звонков, кучи записей в блокноте. Некоторые из тех, с кем начинал в ППС, высоко шагнули. Кто-то стал опером, кто-то дослужился до начальника. Но, никто не может помочь.

Хмурое питерское небо из окна палаты. Новый две тысячи девятнадцатый год. Алиска, как я хочу встретить новый две тысячи двадцатый с тобой. Мне плевать на твои тайны. Мне нужна только ты. Ну почему никто не знает Алису Двачевскую? Неужели, все-таки глюк? Не верю. Нужно найти Гендальфа. Семен Серый скажет, глюк или нет. Если вспомнит. Воды Стикса не так легко преодолеть.

Сослуживцы по полку морской пехоты смогли помочь. Через час я слушал гудки и, вдруг, до боли знакомый голос:

– Слушаю!

Я едва не подпрыгнул на койке:

– Гендальф, ты? Это Сыч. Я в больничке лежу. Надо пару вопросиков обкашлять.

– Семка? Сычев?! Ты где пропадал, ментяра? Диктуй адрес, выезжаю.

Я собрался с духом:

– Не так быстро. Я главное не сказал. Мара привет передавала.

Голос друга прозвучал глухо:

– На месте расскажешь.

Через час мы сидели в курилке. Семен, как всегда, аккуратный, в костюме, сверкал очками:

– Значит, говоришь, они там пионерский лагерь построили. И памятник мне воздвигли?

– Ага. Только обозвали Гендой.

Тезка поправил очки:

– Я все вспомнил. Несколько лет в раю. С любимой женщиной. Меня не только мама держала в этом мире. Я в долгу перед тобой.

Качаю головой:

– В том бою не было долгов. Тебя контузило, мне прострелило колено.

– Мне вообще-то тоже колено посекло, если помнишь. Но ты остался со мной. И мы выжили.

– Не надейся, я просто не понял, к какому Семену обращается командир.

– Спасибо, брат. Ты вернул мне смысл жизни. По поводу Алисы постараюсь разузнать. Странно, что менты тебе не помогли. такую редкую фамилию даже пэпс может пробить.

Я пожал плечами:

– Почему-то пэпсы со мной перестали общаться после этой просьбы.

Тезка ушел, а у меня потянулись тягостные дни до выписки. Полковнику никто не пишет. Полковника никто не ждет. Младшему сержанту запаса тоже перестали писать. Никто не вспоминает старшего сержанта полиции в отставке. Только лечащий врач и симпатичные медсестры. Извините, сестрички, но мое сердце занято рыжей галлюцинацией.

В день выписки позвонил Генда. Теперь я называл его только так.

– Ну, что, бродяга. Готовь пузырь. У меня для тебя две новости.

– Хорошая и плохая?

Мое сердце оборвалось.Алиса мертва? Наши пути разошлись?

– Приезжай ко мне, все узнаешь, – голос друга напряженный.

Едва мне вернули вещи, как я вызвал такси. Через полчаса стоял у двери квартиры в Купчино. Вдох-выдох. Сейчас я узнаю правду, какой бы она ни была.

– Сема, ты идиот. Не мог сказать, что у тебя одежда в крови? Я бы тебе свою привез. Проходи.

– Ближе к телу, Генда.

Семен провел меня на кухню и кивнул на распечатку, лежащую на столе.

Я листал страницу за страницей. Вот значит, как? Зэка Двачевская. Осуждена за нанесение тяжких телесных. Поднимаю глаза:

– Сема, Сема…

Друг сочувственно кивает. В глазах начинает темнеть. Этот мир слишком жесток.

Она любила Аркашу. Любила трепетной любовью, как можно любить младшего братика. Как может сильная женщина любить мужчину. Ей было двадцать четыре. Ему двадцать два. У нее никого не было. У него интеллигентные родители и учеба в музыкальном. У нее карате и гитара. У него тромбон и книги. Абсолютно разные люди. Но, сошлись. Гуляли вместе по Петроградской стороне

Оба жили в неблагополучном районе на окраине. Это их сгубило. Когда дорогу преградили три отморозка, Аркаша полез за кошельком, Алиса приготовилась к бою. Если бы они дрались вдвоем, возможно, ей не пришлось бы бить в полную силу. Возможно, суд не вспомнил бы про расписку, которую она давала на занятиях. Да. Боевые искусства признаются оружием. Всех, кто занимается, тщательно инструктируют. После драки она обязана была вызвать милицию и скорую. Или в тот год уже полицию? Но не сделала этого. Боялась за Аркашу. Первым порывом было проводить мальчика домой, чтобы его никто не тронул.

Ей дали пять лет и шесть месяцев. Прокурор, чей сынок на них напал, просил восемь. Адвокат просил три. На момент, когда ее скрутил перитонит, оставалось мотать восемь месяцев. В душе была выжженная пустыня. На воле ее никто не ждал. Папа погиб, когда ей было одиннадцать. Мама дотянула дочь до совершеннолетия и сгорела за год от рака. Даже квартиру пришлось продать на взятки и адвоката. Взятки не помогли. Против прокурорского сына никакие взятки не помогут.

*** Аркаша в первый же день отрекся от тюремщицы. Надавили родители или сам струсил? Какая разница? Слабым людям в ее жизни больше не место. В ее жизни больше никому нет места.

Она проснулась в лазарете в слезах. Девочка в черном платьице говорила, что теперь все будет хорошо. Главное дождаться. Но ведь это лишь сон? Как и Семен, как лагерь, полный добра и любви? Семен. Пионер, который ведет себя, как военный. Пацан, сумевший взять ответственность за весь лагерь. Он действительно смог отвоевать девчонок, не дать им сгнить на работах в клубе, в библиотеке, на побегушках у вожатой. Он смог отвоевать лагерь с оружием в руках в предпоследний день. Он сказал, что работал ментом. Это все перечеркивает. Даже если он существует, не нужна ему будет зэчка. Или нужна? Надеяться нельзя. Надежда причиняет боль.

Алиса лежала в лазарете с приступом аппендицита. Она не знала, что сокамерница, приготовившая для нее заточку, переведена в другой барак. Не знала, что это спасло ей жизнь. Ей оставалось сидеть восемь месяцев и в голове было пусто. На воле ее ждет нищета и беспросветное существование. Ее лишили всего. Даже карате.

Вернувшись, через две недели в барак, она не знала, что Семен все известно. Ее пытал кум, что за адрес был написан на руке, когда она лежала без сознания. Адрес стерли врачи и при всем желании она не смогла бы назвать его. Обидно. Нет ни единого шанса. Выйти на волю, подойти к его дому. Взглянуть украдкой. Нет, она не сможет подойти к нему. Женщина без будущего. Что ждет впереди? Отсутствие жилья. Отсутствие работы. Нужна она Семену? Нет.

Дни тянутся за днями. Глупая ссора с сокамерницей из-за зеркальца. Карцер. Снова дни тянутся серой пеленой. Надежды нет. Сокамерница затаила злость. Пусть уже убьет. Жить незачем.

– Двачевская, на выход с вещами!

Алиса вздрогнула. Это могло значить только одно. Ей не удастся досидеть спокойно последние пять месяцев. Ее переводят. Куда? Зачем? Она бережно прижала к груди нехитрые пожитки и пошла, обреченная, как на Голгофу.

– Распишитесь здесь, здесь и здесь.

Кум говорил скучным голосом, словно, не приказ об УДО она подписывала, а получала посылку на почте. Даже у почтальонов больше эмоций в голосе. Наконец, кум улыбнулся:

– Не знал, что вас ждет такой настырный парень. УДО для вас выхлопотал. А я все же, начальник оперчасти. Должен знать такие вещи.

Какой парень? Кто еще? Какие проблемы ей это сулит? Неужели ее решили выпустить, чтобы убить? Она слышала про женщину в соседнем бараке. Но влияния у той ноль. Ее ума хватит на то чтобы махать заточкой. Не больше. Будь, что будет, но живой зэка Двачевская не дастся.

Она покорно пошла к воротам. Сколько раз видела во снах, как пересекает ненавистное КПП. Сбылось. Но почему никаких эмоций? Почему так неожиданно? А если это Семен? Что он скажет, увидев ее в робе? Хоть бы прихорошиться немного. Расчесать тусклые безжизненные волосы, подвести губы. Да хоть бы свеклой, как некоторые товарки. Или спросить у старшой помаду. Но дубачка подталкивает ее к выходу.

– Что, не хочешь уходить? Дура. Другие стремятся на волю, а она…

За КПП в глаза ударило весеннее солнышко. Ноги подкосились. Слишком большое все. Огромное пространство. Отсутствие решеток. И… Нет, это ошибка. В костюме, при галстуке ее встречает мужчина средних лет. Все та же болезненная улыбка, удивившая ее в лагере. Она побледнела. Неужели, он увидит свое рыжее счастье в таком виде? Почему они не остались в Совенке? Он же сейчас сбежит. Ее заключили в объятия.

– Алиска, солнце мое! Ты меня узнала? Ты помнишь меня? – Он держал ее за щеки, а из глаз закапало. Она не плакала пять лет. Выплакала все слезы в СИЗО. Сил хватило только на кивок.

– Поехали домой, такси ждет. Ну же… Ну скажи что-нибудь

– Тормоз, какой же ты все-таки тормоз, – она упала ему на плечо. Неужели, та черная не врала? И теперь над ее головой всегда будет солнце.

История вторая. Малая смерть. Пролог

Маленький храм на окраине Санкт-Петербурга. Типовой новодел из бетона, построенный, чтобы окормлять паству там, где не сверкает за окном Исаакий. Я люблю новые храмы. Да, в них нет истории, нет «намоленности», но мне и не надо. У меня измеритель благодати все равно не работает. Не чувствую я ее, благодать эту. Ни простую, ни сжиженную.

Позвольте представиться. Семен Петрович Чистяков. Говорят, истории, подобные моей, могут случиться исключительно с Семенами. Но начнем с начала. Я алтарник в небольшом храме на окраине Петербурга. А еще подвизаюсь быдлокодером в небольшой айти-компании. Мне двадцать пять лет, и я бородат.

Как сложилось, что циничный человек с шутками про сжиженную благодать подвизается в алтаре? В церкви на самом деле и не такое случается. Быть христианином — не значит ходить все время с грустным таблом и поучать людей. Люди не дураки. Сами разберутся.

Выбегаю из храма, накинув куртку поверх облачения, оставив недоумевающего батюшку на помазании. Ну, Бог даст, там без меня справятся. А я забыл выключить утюг. Нет, серьезно. Я банально не выключил утюг. Вот что значит поторопился. Ну, не беда. Если соседи до сих пор не названивают, значит, не так все плохо.

Бегу под уклон по замерзшему тротуару. Мимо проносится предпраздничная суета. Это у нас Рождественский пост, а люди готовятся к Новому году. Кругом гирлянды, красота. Только я бегу выключать гребаный утюг.

Подлетаю к перекрестку. Мигает желтый, загорается красный. Не успел. Меня обгоняет детская коляска, вылетает прямо на пустую дорогу. Слышен рев грузовика. Коляска останавливается в центре проезжей части. Рвусь вперед — лишь бы успеть, вытолкнуть из-под машины. Крик мамаши, визг тормозов, плач ребенка. Я успеваю. Коляска на противоположной стороне. Ноги путаются в стихаре, спотыкаюсь. Удар.

Лежу на асфальте. Вокруг суета. Раздается плач, кто-то матерится, женщина визгливо просит вызвать скорую.

Надо мной склоняется девушка в летнем платьице. Кажется, у меня предсмертные галлюцинации. Я вижу кошачьи ушки и хвостик.

— Ты пойдешь со мной?

— Зачем?

— Нужно спасти заблудшую душу.

Я понимаю, что это не человек. Но кто она? Ангел? Или бес? Неужели на воздушных мытарствах меня соблазнят спасением страждущих? Шепчу:

— А не обманешь?

Устало вздыхает.

— Могу прочитать Иисусову молитву. Такая гарантия устроит?

— Вполне.

История вторая. Малая смерть. День первый.

Очнулся от солнечного света, бьющего в глаза. Что происходит? Я в раю? Или это ад? Нахожусь в коме и мне это снится? Автобус. За окном лето. На мне облачение и куртка. Хочется пить. В кабине водителя шипит радио:

— Сегодня на окраине Санкт-Петербурга глупый поп прыгнул под КамАЗ, а потом его затащили в ад. Ведутся следственные мероприятия. Весь следственный отдел возбудился от того, что у этого глупого попика сгорела квартира.

Вздыхаю. Вечно они путают. То бабушка-захожанка попросит благословить, то ведущий на радио попом называет.

— Да знаю я, что ты не поп и никогда им не станешь. Вечно гореть в аду будешь. Уверен, — начал тянуть диктор голосом ковбоя из вестерна, — ты пытаешься вспомнить, прочитала ли та кошкодевочка молитву. Ну, вспоминай.

Подхожу к водительскому месту, чтобы выключить радио. Еще я всяких бесов не слушал.

— Эй, неужели тебе неинтересно? Ведь сейчас будет песня «Гори, гори, мой дурачок».

— Неинтересно. У нас на земле бесы из каждого динамика кричат.

Выдергиваю приемник с мясом. Думаю, местный Харон не обидится. Куда здесь за проезд денежку кидать? Кладу сто рублей на торпеду. Или как эта фигня в автобусах называется? Честность превыше всего. Особенно с врагами.

Выхожу, в ноздри бьет запах примятой травы, цветов. Птички поют. От железных ворот бежит девушка в пионерской форме. Для пионерки слишком взросло выглядит. Лет на семнадцать минимум. Золотая коса, голубые глаза, грудь оттопыривает рубашку. А фигурка точеная. Ее бы на фото «Так должна выглядеть русская девушка».

— Привет. Ты, наверно, только что приехал? Извини, что сразу не встретила, забегалась.

Интересно, она человек или тоже бес? Как определить? Заставить читать молитву? Перекрестить тайком? А если нет никаких бесов? Вдруг у меня галлюцинации? Все вокруг выглядит очень живым. Смотрю девушке в глаза. Человек или демон? По спине стекает струйка пота. Кто ты, чудовище?

Русская снегурочка участливо смотрит в глаза:

— Тебе плохо? Сними куртейку, спарился, поди.

Следую ее совету. Специально задеваю красавицу рукавом стихаря. Бесу такое точно будет не по душе. Девушка хмурится, но без злости, наоборот, участливо. Раздвигаю пересохшие губы:

— Извини. Жарко сегодня.

Где-то стрекочет кузнечик. Шелестят листья на деревьях. Пионерка улыбается:

— Жарко, да. Тебя как зовут? Меня Славяна. Но все зовут меня Славя. И ты зови.

— Семен. Можно Сёма. Может, расскажешь, куда я попал?

Славя удивленно посмотрела на меня.

— А ты не знаешь? Это пионерский лагерь «Совенок». Здесь мы весело проводим время, отдыхаем. У нас очень дружные ребята, правда. Так что иди к Ольге Дмитриевне, она определит тебя на постой, выдаст форму. Пойдем покажу.

Славя развернулась и потопала в сторону лагеря. Словно что-то вспомнив, остановилась.

— Сём, я тут кое-что забыла. Сможешь сам дойти? Смотри: проходишь через площадь, потом прямо по тропинке, последний домик с треугольной крышей. Спроси Ольгу Дмитриевну.

Понял, не дурак. Был бы дурак — не понял. Только вот куда мне в пионеры в мои-то двадцать пять и с бородой, как у моджахеда?

— Славь, а я не стар для пионерского лагеря-то?

— Ой, да брось. Ты себя в зеркало видел, старик?

И убежала. Ладно, с Богом дойдем.

Птички, солнышко. Даже не верится, что несколько минут назад я общался с бесом по радио. Кому рассказать — не поверят.

Тропа вывела меня к какому-то строению, напоминающему то ли барак, то ли сарай, обитый жестью. Местами проступает ржавчина. Надеюсь, меня не сюда поселят. За дверью раздался шум, оттуда с визгом выскочили две девчонки. Первая, ровесница Слави, с умным личиком, большими зелеными глазами и милыми фиолетовыми хвостиками. Вторая, ярко-рыжая егоза-малолетка, тыкает в нос первой какого-то кузнечика. Старшая визжит. Интересно, почему всегда визжат при виде жуков? Ведь не боятся. Какое-то кокетство?

— Привет, девчонки! — я решил привлечь к себе внимание, заодно познакомиться. Фиолетововолосая вздрогнула, пискнула и убежала мимо меня. Рыжая, надув губки, с интересом рассматривает.

— Привет, коль не шутишь, — нарушила она молчание. — Поп, что ли?

— Не, алтарник, просто утюг забыл выключить… Долго объяснять. Подскажешь, где тут Ольга Дмитриевна живет?

— Пойдем, провожу. Тут недалеко.

И убежала вперед. Эх, молодость. Подобрав полы стихаря, двинулся следом.

— Ну, тебя долго ждать?

Рыжая нетерпеливо притопывает.

Выходим на огромную площадь. Так я представлял себе армейский плац. В центре стоит памятник какому-то Гарри Поттеру. Только повзрослевшему.

— Кто такой? — я указал на очкастую фигуру.

— Генда.

— Чем знаменит?

— Герой войны, строитель и муж Мары, — девочка зажала рот рукой, словно лишнего сболтнула. — Все, я побежала. Тебе туда.

Наградить бы чем чадо за труды праведные. Я покопался в карманах.

— Держи просфорку.

— Ух ты! Настоящая? Очень хорошо. Ими можно бесов... Ой!

Девочка снова зажала рот руками. Я улыбнулся. Слишком забавно смотрится это дитя.

— Спасибо за совет. Будем бесам ими ой делать. Как тебя зовут, дитя? Я Семен.

— Ульяна! Мы с Алисой в одном домике живем. Ладно, бывай, увидимся! — И убежала.

Быстро нахожу треугольный домик, по форме больше похожий на деревенский погреб. Постучавшись, открываю дверь.

— Семен, ты как раз вовремя. Держи форму, переодевайся, я побежала по делам. Скоро подойдет Терми... Тьфу, Электроник. Покажет тебе лагерь. Жить будешь здесь, со мной. Все, пока.

— Э-э-э...

Видимо, это и есть Ольга Дмитриевна. Фигуристая девушка с каштановыми волосами; судя по виду, моя ровесница и местный начальник. Вожатая, наверно.

Скинув стихарь, смотрю в зеркало. Батюшки! Какого...? Нет, ну а что, собственно, такого? Ну, борода исчезла. Нос выпрямился. С виду мне теперь лет семнадцать. Интересно, почему здесь только девушки? Стоп! Тебя смущает только это?

Сажусь на кровать. Выключил утюг, называется. Свалил со службы, попал под машину, теперь нахожусь в непонятном месте, где взрослые девки косят под пионерок. А судя по комплекту одежды, который мне выдали, я тоже буду пионером. Первопроходцем, ага. Даже если вернусь домой, алтарником мне не быть. Я и так запасной игрок. Надеваю стихарь, только когда основной заболеет или уедет экзамены сдавать. Он на батюшку учится. А я сбоку припеку. После того как убежал с помазания, стоять мне в дальнем углу в мирской одежде. Да уж.

В дверь постучали, и тут же в домик заглянуло веснушчатое лицо:

— Привет, я Электроник, а ты Семен? — бойко затараторил гость. — Ольга Дмитриевна просила показать тебе лагерь.

Действительно, похож на Электроника из фильма. Только волосы позолотистей и кудрей поменьше.

— Терминатор тоже ты?

Он отмахнулся.

— Был тут до тебя один, так обозвал. Вроде как Электроник робот, и Терминатор тоже робот. Ну что, пойдем?

— Погоди минутку, я вещи разложу.

Что по карманам? Мобильник не достаю: сто процентов сети здесь нет и быть не может. В места с сотовыми вышками кошкодевочки не отправляют. Двое четок, несколько просфорок осталось, кошелек с подорожником и пластиком. Вот и все богатство. Еще молитвослов. Вещь здесь нужная. Только как же это все разложить в карманы шорт?

— Электроник, подержи, пожалуйста, — я протянул парню четки. Тот их взял, не поморщившись, кивнул на облачение.

— Священник? Или учишься?

— Ни то, ни другое. Алтарником подвизаюсь.

— Тоже неплохо. Ну что, погнали?

Не успели выйти на улицу, как на нас налетела девчонка, наша ровесница. На руке галстук на манер напульсника, рубашка завязана на талии а-ля восьмидесятые. Волосы рыжие, но более светлого оттенка, чем у Ульяны.

— Сыроежкин, ты в Бога уверовал? А ну иди сюда, дерьмо собачье!

Побледневший Электроник повернулся ко мне и прошептал:

— Бежим!

Не успел я ответить, как его след простыл. Это ваши проблемы, ребята.

— А ты чего вылупился? Тоже в Бога уверовал?

Я пожал плечами:

— Я и не прекращал. А тебе теперь придется проводить мне экскурсию по лагерю.

— С чего это?

— С того это. Ты только что прогнала моего гида. Ну что, идем?

Главное — всегда сохранять спокойствие и быть вежливым. Ну девушка, ну злая. Что я, злых девушек не видел?

— Ладно, хрен с тобой, идем. Тебя как зовут, болезный?

— Семен я, а тебя как звать, красавица?

— Алиса. Только про Селезневу не спрашивай, в глаз получишь.

— Даже не собирался. Веди меня, мой Вергилий.

Алиса нахмурилась:

— А это еще кто?

— Был такой поэт-экскурсовод, Данте по аду водил, все девять кругов.

— Хм... А ты не дурак, — задумчиво протянула девушка, — соображаешь.

Внезапно раздался мелодичный гудок.

— Накрылась экскурсия, погнали на ужин, Семен.

Возле столовой к нам подбежала Ульянка.

— Алиса, ну ты чего? Я тебя час на поле прождала. Опять в футбол не поиграем.

Осматриваюсь внутри. Несколько столов, раздача с полной поварихой, людей на удивление мало. Несколько девушек, Электроник с каким-то парнем в очках. Очкарик похож одновременно и на киношного Шурика, и на памятник в центре лагеря. За дальним столиком разместился неприятный лысый тип со сморщенным лицом. Он не сводит глаз со стесняшки, которая, втянув голову в плечи, торопливо запихивает в себя котлету. Слишком напряженная. Явно чего-то боится. Интересно.

— Чего замер? Садись давай.

Бойкая Ульянка уже поставила тарелку рядом с моей. Ладно, с лысым разберемся позже. Помолясь, принимаюсь за ужин. Стоп! Куда делась котлета? Я покосился на Ульянку. Егоза болтает ногами и старательно отводит глаза. Понятно. Сперла и уже съела. Ничего. Ей нужнее, значит. Я активно заработал ложкой, пока пюрешка тоже не перекочевала к слишком шустрой девчонке.

— Семен, а Семен, — Ульянка подала голос, — у тебя котлета пропала.

Отмахиваюсь:

— Ну и шут с ней, все равно сейчас пост.

— Какой пост летом? — девочка удивленно посмотрела на меня

Блин, действительно. Это там, где моя бренная тушка не добежала до дома, близится Рождество, а здесь какой пост?

— Не знаю, может Петровский. Сегодня какое число?

Ульяна задумалась, забавно сморщив носик.

— День недели — понедельник. А число, месяц, год? Без понятия.

— Вот и я без понятия. Ладно, значит, без поста. Я отужинал, а тебе ангела за трапезу.

Куда пойти, куда податься? Ладно, изучу пока территорию лагеря. Нагретая за день земля отдает тепло, на западе алеет закат. А где ему еще алеть, как не на западе? Ноги вынесли меня на стадион. Неплохой лагерь. Странно, что на такой большой территории так мало людей. За стадионом нашлись душевые. В одной из кабинок вижу мыло и с удовольствием лезу под душ. Надо озаботиться сменным бельем. Кто знает, сколько здесь придется проторчать? Может, день, может, месяц. Пока плескался, стемнело.

Проходя мимо столовой, услышал возню. Решил подойти поближе. Возле дверей копошатся две фигуры.

— На ключ закрыли, — кажется, голос Алисы. — Ничего, сейчас... Дай шпильку.

Понятно. Две рыжие решили устроить кражу. Кто я такой, чтобы им мешать? Каждый выбирает свой путь сам. Надо поговорить с Алисой: ладно, она лезет, так еще и мелкую совращает. Но потом. Если будет настроение. А сейчас... Не буду нарушать идиллию.

Тихонько, чтобы не заметили, иду в сторону Генды. На лавочке под фонарем вижу пугливую девочку с фиолетовыми волосами. Я с ней даже не познакомился. Сидит, погрузившись в книжку, грызет намотанный на палец локон. Подойти или пройти мимо? Наверно, стоит познакомиться. Осторожно подсаживаюсь с краю.

— Привет, не помешаю?

— Что? — трогательно прижимает книгу к груди. — А, н-нет, конечно, садись.

— Что читаешь?

— Ерунда, д-для девочек. Тебе не понравится.

Из-под руки вижу имя автора. Маргарет Митчелл.

— Почему же? Хорошая историческая проза. Правда, героиня...

Я запнулся. Не стоит критиковать предпочтения человека. Ее губы тронула улыбка.

— Мразотная с-стерва.

Киваю.

— Да, очень своеобразная. Я в детстве смотрел фильм, помню плохо. Только момент, где негритянка жалуется на разорение, а Скарлетт корит Бога. Во взрослом возрасте прочитал — прифигел. Но девиз у героини хороший.

Поправляет волосы, улыбается чуть смелее.

— Я подумаю об этом завтра.

— Да, есть вещи, о которых лучше думать потом. Иначе кукушка поедет.

Что-то я разоткровенничался. Надо сворачивать со скользкой темы.

— А тебя как зовут? Я Лена.

— Семен. И нет, я не священник. Так, подвизаюсь в алтаре время от времени.

Мы замолчали, я любовался девушкой и боялся нарушить мгновение. Где-то заухало, захохотало. Лена вздрогнула.

— Это сова, — успокоил я ее.

— Думаешь? Я б-боюсь.

— Идем, проверим. Нужно смотреть страху в глаза. В одной книжке была литания против страха.

Стесняшка улыбнулась.

— Да, помню. Я не боюсь, я не должен бояться. Ибо страх убивает разум.

Страх есть малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение.

Продолжаю по памяти:

— Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня.

— И когда он пройдёт через меня, я обращу свой внутренний взор на его путь;

Закончили хором:

— И там, где был страх, не останется ничего. Останусь лишь я, я сам.

— Ну что, идем? — я протянул руку. — Встретимся лицом к лицу?

Девушка бодро кивнула, но, едва мы зашли в кусты, стала непроизвольно жаться за мной. А я вспомнил, что здесь очень странное место и в нем могут обитать не только люди. Спина покрылась липким потом, сердце забилось чаще, четки оказались на пальце. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго...

Это действительно оказался совенок, возможно тот, в честь которого назвали л

агерь.

— Какой милый, — раздалось за спиной.

А я понял, что вокруг нас исчезает запах, несвойственный пионерским лагерям. Запах серы.

История вторая. Малая смерть. День второй

Проснулся совершенно разбитый. Вчера мило погуляли с Леной. Она рассказывала про книжки, мы держались за ручку и гуляли под луной.

А ночью я оказался в подворотне, где кончилась моя жизнь восемь лет назад.

Что я знаю о боли? Я знаю, как хрустят пальцы, знаю, каково это, когда приходишь домой и не можешь снять джинсы — не только потому, что пальцы сломаны, но и потому, что в ноге отвертка, которую не заметил. Все тело превратилось в комок боли. Неплохой конец осеннего школьного дня. На окраинах и не такое случается. Сам виноват, стукач, скажут эти скоты. Я промолчу. Ах да. Я бросил осуждать людей через три года после того случая, не попавшего в милицейские сводки.

— Ну ты и соня, тебя даже утренний горн не разбудил, — Ольга Дмитриевна нависала надо мной свежая, неприлично бодрая и строгая. Но взгляд тут же подобрел. — Ты кричал во сне и плакал. Что-то приснилось?

— У каждого свои демоны, Ольга Дмитриевна. — Я не спешил откидывать одеяло, по вполне физиологическим причинам. Им плевать, что тебе снилось, причинам. А перед вожатой неудобно. — Одни способны их заморить голодом, и демоны превращаются в тараканов. Другим приходится держать своих за решеткой.

— Все, философ, бегом умываться и завтракать. После завтрака линейка. Тебя ждет насыщенный день.

Вода в умывальнике не просто холодная. Ледяная, словно ею должны умываться боги войны из холодного ада. Зато бодрит и прогоняет дурные сны.

На завтраке сажусь с Леной. Лысый паренек все так же злобно смотрит ей в спину, а Лена так же торопливо ест, втянув голову в плечи.

— Ты чего-то боишься?

— С чего ты взял? Нет, — отвечает слишком торопливо.

Захотел взять девушку за руку, но не стал.

— Вспомни: страх — это малая смерть.

— Сём, не лезь в это, хорошо? Давай просто позавтракаем.

Тут же потупила глазки, испугавшись своей дерзости. Я все же взял ее за руку.

— Не парься. У каждого свои демоны. Постарайся посадить своих на диету, и они превратятся в тараканов.

Лена посмотрела на меня нежным взглядом.

— А ты правда священник?

Ну вот, опять.

— Нет, Лен, я алтарник, причем, скорее всего, уже бывший. Свалить со службы в момент канона — это надо умудриться.

— Я не разбираюсь, но мне кажется, алтарник всегда нужен на службе.

— Во время канона он нужнее всего. На всенощной, когда читается канон, идет помазание.

— Как на царство?

— Не совсем. Просто мажут лоб.

Она округлила глаза:

— Неужели зеленкой? Я так и знала, что ты страшный кэгэбист!

— Да ну тебя.

Мы рассмеялись. Смех — лучшее средство в борьбе с бесами. Особенно внутренними. Недаром в Евангелии постоянно повторяется: «Радуйтесь».

После линейки вожатая протянула мне листок формата А4 и отправила заполнять обходной.

— Вы серьезно? Ольга Дмитриевна, зачем эта бюрократия? Может, еще начнем заполнять журнал учета журналов? Мы где находимся?

Руки в боки, взгляд сверкает. Ух, гроза пионеров.

— Семен, если я сказала надо, значит, надо. Познакомишься с ребятами, с обстановкой, это полезно. В помощь возьми кого-нибудь. Все, кругом! Шагом марш!

Ух! Прям княгиня Ольга, уничтожающая древлян. Такая может вести за собой толпу диких мужиков, умеющих только убивать. Ладно, кого с собой взять? Все куда-то разошлись. Только Лена крутится неподалеку.

— Лен, побудешь сегодня моим Вергилием?

От неожиданности девушка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

— Какие круги ада тебе показать?

Машу перед ней листочком:

— Все круги бюрократического ада.

Она рассмеялась:

— Не бойся, это не так утомительно, как кажется. Идем!

Я заглянул в список.

— А тут надо по очереди или плевать?

— Плевать, но я бы посоветовала сперва в библиотеку.

— Это потому, что ты любишь читать?

— Нет, просто потом Женьку не добудишься.

Библиотека встретила нас тишиной и клюквенными флагами. Очень светлое помещение. За столом храпит девушка с синими волосами. Что здесь за аниме-тусовка? Может, я отстал от жизни и нынче все так красятся?

— Восстаньте!!! — протянул я басом.

Библиотекарь натянула очки и посмотрела на меня, как на червя.

— Давай обходной и проваливай.

Ошалело смотрю ей в глаза. Ну и хамство.

— А может, я почитать захочу?

— Религия на третьей полке слева.

— А фантастика?

Девушка вздохнула:

— Тут ВСЕ книги на третьей полке слева.

— Шутишь?

— Да. — И уткнулась лицом в стол, даже не сняв очки.

Вышел из библиотеки с легким осадком. Бр-р-р, жуткая девушка. Такую врагу не пожелаешь. А уж православному врагу, который даже развестись не может, тем более. Да, знаю, что многие православные разводятся едва ли не раз в год. Но церковь — это вообще сложный организм. Кроме прихожан, есть захожане, мимопрохожане и те, кто из православия знает только, что на Масленицу надо есть блины, а на Купалу прыгать через горящее чучело. Ну или как-то так.

— Не обращай внимания, Сём, на самом деле она добрая.

— Да ладно, мне с ней детей не крестить. Хотя... Знаешь, будет забавно, если я стану крестным ее ребенка.

— Ты сперва обходной подпиши, Корлеоне.

— Почему Корлеоне?

Лена рассмеялась:

— Потому что крестный отец. Идем в медпункт?

Медпункт оказался на отшибе — симпатичный домик на холмике. Лена осталась снаружи, а я пошел сдаваться эскулапам. Если будет медосмотр, они задолбаются переломы записывать.

За дверью меня встретила аппетитная попа, что-то пытающаяся поднять. И длинные ноги в чулках. Халатик замечаю не сразу. Левая рука тянется в карман за четками. С искушениями надо бороться сразу.

Эффектная девушка оборачивается. Халатик не прикрывает прелести, а скорее, подчеркивает. Губы подведены темной помадой, но смотрится это на удивление гармонично. Длинное каре обрамляет скуластое лицо с узким подбородком. Девушка словно вышла из немецких фильмов девяностых. Даже разноцветные глаза не портят впечатление. Кажется, это называется гетерохромия.

С помощью молитвы беру себя в руки и, пока медсестра насмешливо смотрит, успокаиваюсь.

— Новый пионэ-э-эр, забавно. Ну что, раздевайся.

Нет-нет, впадать в грех блуда я здесь не собираюсь. Да и вообще не планирую. А после свадьбы это уже не блуд, это супружеский долг. Но жениться на ней? Она ж меня сожрет!

— Да я смысла не вижу. И так все могу рассказать.

— Что, даже не попробуешь соблазнить?

— Нет, я не по этой теме.

Девушка брезгливо морщится:

— Так ты что, из этих?.. Ну, которые за другую команду?

Усмехаюсь:

— Нет, я из тех, кто восхищается звездами и моральным законом внутри нас.

— А моральный закон мешает сыграть в медосмотр с симпатичной медсестричкой? Или я тебе не нравлюсь?

Смущаюсь. Никогда не любил этой скользкой темы. Непривычная злость поднимается из глубин. Меня достала пошлость мира, где всем правят инстинкты.

— А вы готовы прожить всю жизнь с человеком, который лезет под первую попавшуюся юбку? Или думаете, только под вашу прекрасную юбочку хотят залезть мужики? Нет, на любую красотку найдется красотка более роковая. А дербанить душу только ради того, чтоб потешить плоть? Вам реально это по кайфу?

Девушка не смутилась:

— Ой, уже и поприкалываться нельзя. Такие все моралисты. Обчитаются своего Канта, а потом... — махнула рукой. — Ай, ладно. Хорошо, если ты действительно такой, как говоришь. Что, правда ни разу?

— Ошибки бывают, мне все же не пятнадцать лет. Но, падая, надо всегда пытаться подняться, а не наслаждаться теплом в яме.

— Ответ уклончивый, но засчитаю. Итак, пионэ-э-эр, если вдруг решишь согрешить, в верхнем ящике есть все, что нужно для безопасного греха. Меня зовут Виола. Травмы есть?

— Слишком долго перечислять. Множественные переломы рук, переломы ребер, сотрясение.

Виола флегматично записала, подняла глаза:

— Все?

— А, еще на ноге шрам от отвертки.

Рука тянется, чтобы показать, приподнять шорты. Секундочку... А где шрам? Я с ним живу восемь лет, как раз с семнадцати. Растерянно произношу:

— Что за...

Виола сминает лист:

— Так и запишем: жалоб нет. Свободен, пионэр. Сильно не шали, про защиту не забывай, моралист.

Лена обнаружилась сразу за дверью, немного смущенная.

— К-к-куда дальше? К кибернетикам или в музыкальный клуб?

— Кибернетики — это Электроник и парень, похожий на Шурика?

Лена улыбнулась:

— Он Шурик и есть. Да, это они.

— Ну, идем, навестим их. Электроник вчера убежал, даже парой слов не успели перекинуться.

— Его Алиса гоняла?

— Ну да. Чего она на него взъелась? Вроде парень безобидный.

Лена махнула рукой:

— Есть причины. И это не только дурацкие дразнилки.

— Понятно.

Раз причины есть, пусть гоняют друг друга. Мне ли осуждать? А лезть в чужие дрязги — увольте. Каждый сам падает в бездну. Толкать или вытаскивать — не мое дело.

Мы пришли к кружку кибернетиков, и я воскликнул:

— А я знаю это место! Здесь я тебя увидел первый раз.

Кажется, своим спонтанным признанием смутил девушку.

Она покраснела.

— Точно. Ты был в рясе, ошалевший, словно тебя только что из-под КамАЗа выдернули.

Я вздрогнул:

— Ну, можно сказать, так оно и было. Еще диктор этот по радио...

— Какое радио? — удивилась Лена. — В четыреста десятом нет никакого радио.

— Забудь, нет — значит, нет.

К кибернетикам мы зашли вместе. Жара здесь была неимоверная, какая может стоять только в непроветриваемом сарае, обитом жестью. На столах куча железного барахла, в центре какая-то поделка с металлической женской грудью. Да, ребята веселые.

— О, Семен, привет! Ты с обходным? — Электроник вышел из подсобки, вытирая руки ветошью. — Сань, иди познакомься с Семеном. Я тебе вчера рассказывал.

Тут же вышел второй персонаж, похожий на доброго Шурика из фильма. Хотя, думаю, если его разозлить, он быстро перевоплотится в людоеда из «Города грехов».

— Очень приятно. Шурик. — Рука оказалась на удивление твердой. Человек не чурается физического труда. — Ты в кибернетике шаришь? Увлекаешься?

Смущенно улыбаюсь:

— Нет, только быдлокодинг немного. Си-плюс-плюс, «джава», «питон». Не думаю, что смогу вам сильно помочь. Но, если что, обращайтесь.

— Заметано. Заходи, если что.

Забавные ребята. Стал бы я торчать в гараже в такую погоду? Зато убедился, что здесь не восьмидесятые и не Советский Союз. «Питона» тогда точно не было.

— Сейчас бы искупаться, — протянул я, едва мы покинули это пекло.

— Ну, в лагере есть озеро. Можешь сходить.

— А ты?

Девушка покраснела:

— А я в другой раз.

— Не буду неволить.

Музыкальный клуб меня впечатлил. Прям настоящий терем. С крыльцом, с двускатной крышей. В таком доме жить можно.

Войдя внутрь, испытываю дежавю. Снова попа. Снова чулочки. На этот раз без подвязок, а скорее, удлиненные гольфы. Трусики в полоску. Ох, грехи мои тяжкие. Попа что-то увлеченно ищет под столом. Вокруг куча музыкальных инструментов. Мое внимание привлек огромный породистый рояль.

— Кхе-кхе... — пытаюсь привлечь внимание.

Глухой удар — из-под стола лезет маленькое недоразумение с огромными бирюзовыми хвостами. Реально огромные, до колен. Азиатское личико, тонкая фигурка, которую подчеркивает коротенькая юбочка.

— Ой, больно!!! — девушка потерла голову. — Ребята, привет!!! Лена, ты все же надумала заняться музыкой?! Правильно! Я всегда говорила, что талантливый человек талантлив во всем. Ты и художница, и музыкантом станешь. Мечта, а не девушка. Ой, а кто это с тобой? Новенький? Тот, который поп? Это прекрасно. Священники очень хорошо поют, а нам в музыкальном клубе не хватает людей.

— Кхе-кхе... — я снова попытался привлечь внимание.

— А тебя зовут Семен? Я Мику. Я обожаю музыку, играю практически на всех инструментах и немного пою. Вот, меня назначили руководителем музыкального клуба. Не хочешь записаться к нам? Ну пожалуйста!

Интересно, эту тарахтелку можно остановить?

— Посмотрю, может позже, через недельку. Пока осмотрюсь.

— Сёма-сан, а ты умеешь играть на чем-нибудь? — Мику забавно склонила голову, прислонив сложенные ладошки к щеке. — Может, сыграешь? Я уверена, что с такими тонкими пальцами ты смог бы стать великолепным пианистом.

Сердце сжалось от глухой застарелой тоски. Слишком тяжело было тогда расставаться с мечтой. Как больно. С тех пор как мне сломали пальцы и кисти рук, я никогда не садился за инструмент.

— Ну попробуй, ну пожалуйста!

Лена прошептала:

— Семен, я бы тоже послушала.

Тут же съежилась, словно ожидая удара.

— Хорошо, сейчас попробую.

Я сел за рояль с трепетом, словно после долгой разлуки вернулся домой. Steinway & Sons, «Роллс-Ройс» среди роялей. Пальцы побежали по мягким, идеально ровным клавишам. Никакой боли, словно не собирали мои руки по кускам, словно не было восьми лет безмолвия. «Блуждающие огни» Листа. Когда их играешь, когда слушаешь их, видишь самые настоящие огоньки. Но я взял только начало и перешел на Бетховена, потом вернулся к Листу — «Венгерская рапсодия». Это был дичайший коктейль из отрывков разных произведений, от классики до слезливого рока. Музыка уносила меня куда-то вдаль, во времена, когда не было боли, не был вырван с корнем кусок души, самый важный, самый ценный. Я жил музыкой, дышал игрой. Пока сверстники смотрели «Супермена», моим кумиром был Владимир Горовиц. Моя музыка — крик боли, полет птицы, вынужденной полжизни провести в клетке со сломанными крыльями. Тоска по несбывшемуся и прощание с мечтой. Я не предал музыку — меня предало тело. Изломанное, оно отказалось подчиняться моим капризам. Я продал пианино. Продал, чтобы...

Заключительные аккорды — и оглушительная тишина. Поворачиваюсь к девушкам. У обеих на глазах слезы.

— Семен!!! Это было... — прошептала японка.

— Помолчи, — Лена, нахмурившись, внимательно посмотрела на меня, — не надо, Мику.

— Но я всего лишь хотела попросить Семена выступить в субботу на родительском концерте. Семен, ведь ты нам не откажешь? Это должны слышать все! Ты такой умница. Мне кажется, ты способен занять первое место на мировом конкурсе пианистов. Как он называется? Ой, не важно. Главное, что ты умница, Семен. Вот бы мне такой талант!

Как она умудряется так тараторить? Ее стрекот убаюкивает старые раны.

— Нет, Мику. Я вряд ли еще раз решусь сыграть. Прости, у меня есть причины.

Разворачиваюсь и ухожу. Возле Генды сажусь на лавочку. Сегодня случилось прощание с прошлым. По крайней мере, с несбывшейся мечтой. Мне было позволено последний раз — пусть, возможно, после смерти — побыть с инструментом.

— Эт-то с-с… — незаметно появившаяся Лена сглотнула, — слишком личное?

Я молча кивнул и улыбнулся. Да, это слишком...

— Покажешь, где озеро? Если стесняешься купаться, просто посидишь на берегу.

Она махнула фиолетовыми хвостиками:

— Хорошо! Только сбегаю возьму палитру и холст.

Оказывается, Лена хорошо рисует. Хотя нет. Она пишет. Творит, как когда-то я творил музыку. Синее озеро вышло даже красивее, чем в реальности. Однако вместо солнечного дня — темная грозовая ночь. На берегу виднеется силуэт. Пока только набросок. С удивлением узнаю себя. Говорю, что в реальности не такой сильный, в реальности я тощий хлюпик, но никак не богатырь, который держит небо. Она улыбается и шепчет: «Я художник, я так вижу».

На обед идем вместе. Ольга Дмитриевна забирает обходной, хмурится: дескать, не записался ни в один кружок. Вздыхает: неужели мне ничего не интересно? Мотаю головой. Понять бы, где я и что я, а главное, зачем я. Какие тут интересы?

Сажусь с Леной. Ей в спину снова смотрит неприятный тип в пионерской форме.

— Лен, что это за хмырь?

Лена бледнеет:

— Где?

— За твоей спиной.

Сжимается:

— Ты тоже его видишь?

— Да. Он слишком пристально на тебя смотрит. А еще ты его боишься. Почему?

Молча мотает головой. В глазах ужас.

— Ладно, пойду познакомлюсь с твоим ухажером.

— Сёма, не надо, пожалуйста.

Чуть не плачет, бедная. Ободряюще улыбаюсь:

— Вспомни, страх — это малая смерть. Он ведет к полному уничтожению.

Что-то шепчет, по щекам текут слезы. Беру свою порцию и подсаживаюсь к лысому.

— Ангела за трапезу, братец.

Лицо визави искажается ненавистью:

— Не брат ты мне, сука поповская. Что хотел?

— Познакомиться. Меня вот Семен зовут. А тебя?

— Имя мне легион, но ты можешь звать Толиком.

Я хмыкнул:

— Толик-алкоголик, значит? Зачем девушку преследуешь?

— Она наша, уже давно нам принадлежит, а мы свое всегда забираем.

— Будешь? — протягиваю просфорку.

Бес шипит, источает запах серы. Не обманула Ульянка. Не нравится их брату хлеб наш церковный.

— Не поможет тебе ни просфора, ни крест. Заберем ее, за своим пришли, не за чужим.

Мне стало скучно и неприятно.

— Не заберете. А теперь проваливай.

— А ты прогони. Ты ж тоже под нами ходил. До сих пор с собой нашего брата за пазухой носишь, и не будет свободы тебе. А веры не было никогда.

— Меня Христос спасет. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и...

Демон скрылся, а я на всякий случай дочитал молитву, перекрестил еще раз столовую и вернулся к Лене. Взяв за руку плачущую девушку, прошептал:

— Все хорошо. Не бойся. Он не вернется. А если вернется, снова выгоним.

Шмыгает носом:

— Ага, выгонишь их. Сёма, мы знакомы меньше суток, а я уже втянула тебя в проблемы.

— Никаких проблем. Я тебе дам оружие против бесов, и будешь защищаться сама. Держи.

Я вложил в тонкую ручку четки.

— Что это?

— Это меч монаха. Мы не монахи, но с Божьей помощью и в наших немощных руках будет разить бесов. Сейчас научу тебя молитве. Ты крещеная?

Вытерев слезы, Лена часто закивала.

— Вот и славно. А теперь повторяй за мной...

После обеда по распорядку тихий час. Не припомню, чтобы когда-нибудь спал днем — все время в бегах, в работе, в суете. Тот роковой вечер разрушил привычный размеренный ритм. По выходе из больницы пробовал играть, но пальцы не слушались, ушла легкость, и быстроту заменила боль. Стал наверстывать математику. Мне оставался год, чтобы поступить вместо консерватории на айти. Сердце же горело местью.

Глаза закрылись, и я вернулся в то кошмарное время. Никто, кроме меня, не знал, почему искалечили подающего надежды пианиста. Лишь на другой день в больницу пришла та, кого я любил, и попросила не писать заявление. Это она заманила меня в ту подворотню. Теперь делает вид, что не писала, не просила о помощи. Говорит, меня хотели всего лишь проучить, дескать, я стукач. Никто не хотел калечить. Я рассмеялся. Мы оба знаем, кто настоящий стукач. Знаем только мы двое и инспектор ПДН.

Я спалил их случайно, когда забыл нотную тетрадь в гардеробе. Она рассказывала менту, кто угнал тачку на прошлой неделе. Это было не мое дело. Я не толкну падающего, но и не буду ему мешать. Я слышал весь их диалог. Инспектор обещал подумать над ее делом и не говорить родителям. А она часто кивала и благодарила. На выходе я столкнулся с ментом, и он предложил подвезти. Глупая история, почти как в фильме «Чучело».

Странный пианист выходит в компании мента, а на другой день крутят Мишку Глухаря. Все карты сложились против меня. Их было трое виновных в моей смерти. Плюс она.

— Ну и сука ты, Галка. Я ж знаю, что это ты стучала. На что тебя мент подцепил? Неужто проституцией промышляешь?

Прекрасное личико исказила гримаса гнева:

— Тебе конец, Паганини.

Она развернулась, чтобы уйти, а я окликнул:

— Не ссы, заявы не будет. Я сам вас уничтожу. Всех четверых.

Открыв глаза, не сразу понял, где нахожусь. Покрытый холодным потом, дрожащий, в слезах смотрю в недопотолок, часто дышу. Я в лагере, возможно уже умер. Возможно, в коме. Возможно, я нахожусь вообще не пойми где. Но страдают ли мертвые от голода и холода? Не думаю. Значит, еще побарахтаемся.

На улице солнышко клонилось к закату. Я побрел в сторону столовой. Бог даст, перекусим. Однако на крыльце увидел столпотворение.

Электроник, размахивая рукой на манер Ленина, с крыльца кричит:

— Друзья! Сегодня у нас игры, ставшие уже традицией для нашего лагеря! На этот раз карты!

Подхожу ближе, замечаю в толпе Лену.

— Что за игры?

— Электроник что-то придумал. Попробуем? Должно быть интересно.

Она взяла меня за руку, словно так и надо. Я разулыбался:

— Конечно, попробуем. Какие правила?

Сыроежкин повернулся ко мне:

— Семен, не беги впереди паровоза. Сейчас все соберутся, зайдем в столовую, получим полдник, и я все расскажу.

Алиса засмеялась:

— Ага, как в казино. Раскинем партейку за стаканом доброго скотча. Только вместо скотча кефир, а вместо крупье Электроник.

Светлоголовый гений повернулся к ней:

— Зря иронизируешь! Как говорил один наш знакомый, за неимением горничной... Ах да. Извини.

Интересно, что за знакомый у них? Я такого точно не говорил. И почему смутился Сыроежкин? А вот большинство поняло, о ком идет речь. Кроме меня и Алисы.

— Что за шум, а драки нет? — раздался голос Ольги Дмитриевны. Интересно, как она при небольшом росте умудряется надо всеми нависать?

— Ольга Дмитриевна! — Ульяна запрыгала от нетерпения. — Сережа придумал какую-то игру. Карточную, вот!

— Опять? Ну, напоминать о том, что азартные игры в лагере запрещены, я вам не буду. Где взять карты, вы знаете. Славя!

Златовласка вышла вперед:

— Да, Ольга Дмитриевна, сейчас принесу.

Вожатая повернулась ко мне:

— Семен, поможешь Славяне?

— Конечно, помогу. Надо носить тяготы друг друга.

Я всего лишь сутки здесь, а вижу, что к Славе отношение у вожатой особое. На ней висит вся общественная работа. Даже встречать меня выгнали именно ее. Хотя я бы предпочел Лену, до сих пор сжимавшую мою руку, но отпустившую ее, едва я согласился помочь Славе.

— Не в этом дело, — улыбнулась вожатая, — просто карты лежат в нашем с тобой домике.

— Лен, сходишь с нами? — я снова обхватил ее ладошку.

— Ну, — пожимает плечами, облегченно улыбается, — почему нет?

Возле домика девушки остановились.

— Сём, мы, наверно, не будем заходить. Карты в сейфе лежат, найдешь? — спросила Славя.

Честно, я настолько мало появлялся в домике, что даже не знаю о наличии в нем сейфа.

В первую очередь повернулся к кровати Ольги Дмитриевны. Разбросанное нижнее белье, смятая постель. Когда она успевает бардак наводить? А вот и сейф. Как его открыть?

— Славя!

Тишина.

— Славя! Ты ключи не дала.

Пробую поддеть дверь ногтем, и она тут же распахивается. На верхней полке пять папок. На нижней четыре колоды карт, все вскрытые. А сколько надо брать? Возьму все.

— Опа! — за спиной раздался хриплый ехидный голос, кипящий злобой. — Вот ты и попался. Где же твой меч?

Роняю карты. Четки у Лены. Вторые лежат в куртке, до которой еще надо добежать. А бес дышит в спину. Повернуться страшно. Серная вонь. Я начал шептать Иисусову молитву. Колени ослабли, начали подгибаться. Господи, помоги!

— Кто ты без четок? Недопианист, недоайтишник, недопоп. Даже христианин, — он словно выплюнул это слово, — так себе. Воин без меча.

Дверь распахнулась.

— Зато меч есть у меня. Сгинь, демон! Христом Богом требую!

Раздался гомерический хохот.

— Ты хоть знаешь Того, чьим именем требуешь?

— Мне достаточно, что Он знает меня.

— У нас тебя знают лучше. Но сегодня я уйду.

Лена подбежала ко мне:

— Все хорошо? Он тебя не тронул?

Храбрый мой воробушек. Счастливо улыбаюсь:

— Да, Лен, спасибо тебе. Врасплох застал демон.

Дрожащими руками обшариваю куртку, вырываю страницу из молитвослова со Спасом, вешаю на стенку. Какая-никакая, а все ж икона. Может, даже освященная. А то вон, расслабился. Утреннее правило не вычитал. Положив в карман запасные четки, собрал карты и двинулся в столовую, где нас уже с нетерпением ждали.

Электроник объяснил правила, довольно простые. Игра, похожая на покер, те же комбинации, только с обменом картами, как в «акулине» или «Уно». После жеребьевки на непонятно откуда взявшейся доске появилась таблица. Мне выпало играть с Леной. Глаза девушки загорелись азартом. Ну что ж, сыграем. Жаль, друг против друга.

Первой выпало раздавать Лене. Я, улыбнувшись, спросил:

— На что играем?

Девушка лукаво улыбнулась:

— Давай на желание.

— Ну, хорошо. Смотри, не продуй, — я как можно более хищно улыбнулся, дескать, ух какие у меня желания. Лена улыбнулась еще более хищно.

Итак, мне выпало два короля, два туза и дама. Две пары, из которых можно сделать стрит. Но у меня другая цель. Я выдвинул даму, а одного из тузов запрятал поглубже.

— Тяни.

Лена сосредоточенно посмотрела на все карты и вытянула туза. Именно того, которого я нарочито пытался спрятать. Ее лицо засияло. Интересно, на что она выходит? Не на стрит? Я потянулся за крайней картой, и лицо девушки посмурнело. Переходим к следующей. Облегчение. Тяну. Шестерка пик. Осталось приладить к даме. Еще два обмена.

После следующего хода я лишился дамы и приобрел девятку червей. У меня осталась очень сильная пара королей. Но, надеюсь, кроме моего туза, у Лены еще есть сильные карты.

Последний обмен. Специально не меняю карты местами. Тоненькая ручка тянется к королю. Улыбаюсь, и она хватает туза. Теперь в любом случае ее колода сильнее. Мне досталась моя же дама.

Электроник объявляет:

— Вскрываемся!

Всплыла неуместная ассоциация с эмо. Я улыбнулся, а Лена вздрогнула.

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Первый столик! Алиса и Ульяна! У Алисы три дамы и два туза. Очень сильная комбинация. У Ульяны, к сожалению, пара девяток! Побеждает Алиса Двачевская! Второй столик! Женя против Шурика!

Дальше я не слушал, а любовался Леной. Лукавая улыбка, озорной взгляд. Тем временем за вторым столиком победила Женя, а за третьим Мику одолела Славяну.

— Четвертый столик! С огромным перевесом побеждает Елена Тихонова!!!

Фамилия ей подходит. Действительно, тихая девушка, милая, мягкая. А еще храбрая. Выступила против исчадия ада. Светится от счастья. Встаю из-за стола.

— Поздравляю, — говорю искренне. — Я буду за тебя болеть.

— Спасибо, — щечки краснеют. — Но ты мне должен одно желание.

— Все, что пожелаете, госпожа, — отвешиваю шутливый поклон.

Тем временем жеребьевка окончена. Алиса играет против Жени, Лена против Мику. Стою в стороне, пью кефир с булочкой. Подходит Славяна.

— Семен, ты вчера ничего подозрительного не видел?

Откусываю булочку:

— Не-а.

Помощница вожатой нахмурились:

— Понимаешь, сегодня на завтрак должны были быть булочки, но Клавдия Петровна их не обнаружила. Пришлось срочно варить кашу.

Ульянка подошла ближе, слушает. Пожимаю плечами:

— Не, это не я. Вообще, стоит пожалеть этого человека. Он был настолько голоден, что пошел на кражу, перешагнул через стыд.

Ух, понесло меня. Умею я преподносить неоднозначные моральные уроки. Славя нахмурились:

— И что? Можно было попросить. Тетя Клава не отказала бы. А воровать — это низко.

Развожу руками:

— Кто я такой, чтобы осуждать?

Топает ножкой:

— Ты священник! Ты должен наставлять на путь истинный, а не разводить руками!

— Я всего лишь алтарник. Я должен вовремя подать кадило и прочитать шестопсалмие. Но даже с этим я не справился. Свалил с чтения канона, потому что не выключил утюг дома.

— И что?

— И все! Умер.

Славя машет рукой:

— Дурак ты, Сёма. Я о серьезном...

Я не успел дослушать, что серьезного в краже булочек, так как железный крупье начал объявлять результаты второго тура:

— Леди и джентльмены! Дамы и господа! В финал выходят... блистательная, великолепная, милая, добрая, красивая... Евгения!!!

Все же Электроник сумел раззадорить публику: раздались хоть и жидкие, но аплодисменты.

— И несравненная Елена Тихонова!!!

Здесь аплодисментами разразился уже я. Мой порыв поддержали Ульяна и, как ни странно, Мику.

— Ленка, ты молодец! — японка запрыгала по столовой. — Представляете, она сделала стрит. И ведь какая молодец!!! Ой, а что такое стрит?!

— Это улица на английском, — раздался насмешливый голос Алисы.

Вот оно как? Хулиганка, Электроника гоняет, меня вчера задирала, булочки ворует, а вон тоже английский знает. Поворачивается ко мне:

— Че пялишься?

— Не-не, ниче. Мимо проходил, за Лену радуюсь.

— Мимо он проходил, — подходит ближе, смахивает с моего плеча пылинку. — Ладно, расслабься. Я вчера тебя видела возле столовой. Спасибо, что не сдал. Мне эти булки нафиг не нужны, это Ульянка сладкое любит. Как не помочь?

— Мы, русские, своих не бросаем.

Горько ухмыляется:

— Один мой знакомый так же говорил. Ладно, бывай. Только Ленку не обижай. Она хорошая, хоть и странная.

Не успеваю ответить, как она отходит к Ульяне. Ну, вот и поговорили. Интересно, неужели я похож на того, кто может обидеть девушку?

Тем временем финал затянулся. Женя, сверкая очками, тянет карту у Лены. Электроник объявляет:

— Карты на стол! Дамы и господа! Леди и джентльмены! Посмотрим, кто же победил, кто стал чемпионом сегодняшнего Лас-Вегаса! У Жени пара валетов, а у Елены Прекрасной... Барабанная дробь... Две дамы!!! И чемпионом нашего турнира становится Елена Тихонова. Поаплодируем!!!

Женя пробурчала что-то вроде «наконец-то» и ушла в закат. Я подскочил к Лене, обнял на радостях. Сперва она повисла у меня на плечах, но засмущалась и отпрянула. Посмотрела с хитринкой:

— Ты мне должен одно желание. Помнишь?

— Конечно. — Главное, чтобы она не загадала чего-нибудь неприемлемого.

— Мое желание — п-п-поиграть в бадминтон.

Смотрит боязливо. Вроде осмелела, раскрылась, а все равно нет-нет, да и накроет стеснительность. Ну, вчера было хуже.

— Научишь? Я плохой игрок.

Кивает с энтузиазмом. Хвостики забавно дергаются.

— Конечно, это несложно.

Когда доходим до стадиона, на улице уже темно.

— Ну вот, не получится поиграть, — Лена едва не роняет ракетку от разочарования.

— Чего это не получится? Сейчас луна выглянет, и будет светло. Да и в темноте можно. Так даже интереснее.

Лена разделала меня в пух и прах. Не то чтобы я не дружил со спортом, но в молодежке при храме на всяких спортивных мероприятиях старался отсидеться на скамье запасных. Сегодня впервые за всю жизнь играл в полную силу. В детстве времени не было потому, что репетировал; когда вырос, спорт уже был неинтересен.

Мы сидим на скамейке раскрасневшиеся, радостные. От Лены веет жаром юного тела. Я сам еще юн и здоров. Смотрим в небо.

— Жалко... — шепчет Лена.

— Чего жалко?

— Мгновения. Сидеть бы так вечность.

— Вечность не обещаю. Но мы можем сидеть так хоть каждый день, если хочешь.

— Хочу. А ты?

— Что я?

— Ты хочешь? Каждый день сидеть со мной и любоваться небом?

Чего я хочу? Восемь лет назад хотел отомстить и оказался в церкви. Вчера хотел спасти ребенка и оказался здесь. Потом плыл по течению, видел бесов и решил, что в аду. Но я читал про христианское посмертие. Там перед попаданием в ад много процедур, не считая воздушных мытарств. Чувствую настороженный взгляд Лены. Она все еще ждет ответа.

— Наверно, хочу, — наконец отвечаю. — Одно могу сказать точно. Так счастлив, как сейчас, я не был лет восемь... Да нет, пожалуй, никогда. Тогда было другое счастье. Но этот вечер я не променял бы даже на музыку.

— А что было восемь лет назад?

— Тогда я вышел в четвертьфинал всероссийского музыкального конкурса.

— А потом?

— А потом мне сломали руки. И теперь я алтарник.

— Бедный, — Лена прижимается ко мне. — А как же ты играл сегодня?

— Сам удивляюсь. После травм я не мог играть ничего сложнее «Кузнечика».

— А я много лет не играла в бадминтон.

— Тоже травма?

Девушка тяжело вздыхает:

— Шагнула не на ту дорожку. И нет мне теперь ни прощения, ни избавления.

— Есть. Я был на очень плохой дорожке. Как Кудеяр из песни.

— И что потом?

— Потом? — Я попробовал спеть на манер Шаляпина: — Вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил. Вернее, совесть всегда была, но я был ослеплен.

— Меня Господь так не спасет. Совесть тут ни при чем.

— Спасет, только дай Ему возможность. Сделай маленький шаг, а он сделает три. Я видел, как Он вытаскивает людей из трясины.

Лена вздыхает, отстраняется от меня.

— Спасибо, Семен. Но не надо. Ты не знаешь моих обстоятельств. Проводишь до дома?

Возле домика Лены мы скомканно прощаемся, и я иду к себе. Едва не забываю прочитать вечернее правило. В помянник включаю рабу Божью Елену. Когда читаю заключительную молитву, за спиной раздается голос:

— А я думаю, чего это в домике нашем стало так хорошо и благодатно? Молодец, Семен.

Рассказать бы моей покойной бабушке-коммунистке, что в пионерских лагерях будут хвалить за молитву.

— Ольга Дмитриевна, а если вы на своей половине наведете порядок, станет еще благодатнее и уютнее.

— Поговори мне еще. Не дорос старших поучать. Отвернись, я разденусь.

На этой позитивной ноте мы ложимся спать. Надеюсь, мне не будут являться кровавые мальчики и девочки из темного прошлого.

История вторая. Малая смерть. День третий

Кровавые мальчики, седые девочки… Они все же пришли.

Два года я жил лишь болью и мечтал о мести. Я учился и работал на местном рынке. Грузил товар, подавал шашлык, помогал продавцам, иногда бегал по поручениям местного хозяина по имени Муса. О его пристрастиях знали все. Обычно он брал проституток, но иногда ему хотелось настоящего сопротивления. Ему нравилось ломать девушек, растаптывать их. Если кто-то хотел получить от него услугу, все знали, что нужно делать. Но мало кто пользовался расположением бая. Слишком грязно. Мне от него не нужно было ничего.

— Муса, здравствуй.

— Здравствуй, Семен-джан. С чем пожаловал? Извини, работы сегодня нет.

Мотаю головой:

— Я не за этим. Поблагодарить хотел. Два года работаю у вас, ни разу не видел плохого. Всегда хорошо платили, хорошо относились. Спасибо вам.

— Вай, неужели уходишь, брат?

Развожу руками:

— Надо расти. У меня учеба, проекты. Рынок много мне дал, но надо идти дальше. Муса, я слышал, вы едете на шашлыки на неделю?

Бай посмурнел:

— А тебе что с того, Семен?

— Говорю же, поблагодарить хотел. Девочка есть, как вы любите. Ломака, стесняшка, но горяча, как вулкан, если раззадорить.

— Твоя какая выгода?

— Да моей, собственно, никакой, — протягиваю. — Одноклассник мой по пьяни поделился, что он извращенец. Хочет посмотреть, как его девочку имеют другие. А если не посмотреть, то хотя бы знать об этом. Вот я и захотел помочь.

— Посмотреть? Есть у нас один фотограф. Сам знаешь, эти шлюхи сперва подмахивают, потом бегут заявления писать. Вот и приходится, — пытается подобрать слово, — иметь аргумент.

— Вот почта, — протягиваю заранее подготовленную визитку. — Ваши умеют с Интернетом работать?

— Да, умеют. Откуда девочку забирать?

— Завтра ее к вашей машине подведут два мента неместных, отдадут вам протокол, его тоже надо будет заснять. Добро?

Откуда у меня менты? Все проще простого. Будучи пианистом, я познакомился с ребятами из Мариинки. А молодым актерам всегда нужны деньги. Чего бы не заработать, если друг просит разыграть одноклассницу, да еще хорошо платит? Реквизита в театре хватает. А чего не хватает, купил в военторге. Итак, в эфире программа «Розыгрыш»!

Встречаю Галку на рынке. Нетрудно предсказать время и маршрут движения. Два года я вижу ее здесь каждый день. Она же меня не замечает. Смысл обращать внимание на работягу в грязной спецовке?

Сегодня я в костюме, в котором должен был выступать два года назад.

— Галя, солнце, какими судьбами?

Девушка радостно улыбнулась:

— Сёма, как я рада тебя видеть! Я бабушке за продуктами сюда хожу. А ты какими судьбами? Сколько мы не виделись?

Стараюсь, чтобы улыбка не превратилась в оскал. А она все такая же легкая и невесомая. На плече дамская сумочка, в руке пакет с нехитрой старушечьей снедью.

— Давай помогу, нам по пути.

— Да что ты, не надо. Лучше расскажи, как сам? Все так же на пианино играешь? А то как перевелся от нас, ни слуху ни духу. Забыл совсем.

— Про тебя забудешь... — Надеюсь, она не заметила жестокую ухмылку.

А вот и менты.

— Гражданочка, идет операция «Пакет», предъявите, пожалуйста, вещи к осмотру. Молодой человек, вы тоже. Это ваш пакет?

Растерянно смотрю на Галю. Она на меня. Уверенно заявляю:

— Да, мой. А в чем, собственно, дело?

— Сейчас пригласим понятых, и все узнаете.

Мимо проходят еще две актрисы. Молоденькие девчонки в гриме, играют теток средних лет. Конечно же, они с удовольствием соглашаются помочь родной милиции.

— Мы уже полицейские, — поправляет «старлей».

— Без разницы. Что делать надо?

— Сейчас мы будем осматривать сумку гражданки Черняк Галины Сергеевны. Открываем... У-у-у, граждане понятые, подойдите поближе. Мы видим порошок белого цвета, не меньше двухсот грамм.

— Это не мое, это какая-то ошибка! Мне подбросили! Сёма, ну скажи им, ведь я не такая!

Конечно, не такая. Отец говорил, что с такими пальцами быть мне или скрипачом, или щипачом. Музыканта из меня не получилось, так что выбор невелик. Многозначительно молчу.

— Ой, шалашовка, детишек травишь. Вот отец узнает, ремня тебе всыпет, — подначивает одна из «понятых».

Отец Гали ушел из семьи семь лет назад, стал где-то там районным депутатом. Отправляет деньги и, в принципе, плевал на ее воспитание. Но дочь депутата, пойманная с наркотиками... Тут не поможет расстояние. Папа ее убьет.

— Мальчики, может, договоримся? Это ошибка, я клянусь. Пожалуйста, — по бледным щекам потекли слезы.

«Менты» переглядываются.

— Слушай, может, пусть с ней старшой решает? Девчонка сговорчивая, на все готовая.

— На все, мальчики, на все!

— Надень браслеты на всякий случай, чтоб не сбежала, и проведем к Мусе Бахромовичу.

«Понятые» расписались в протоколе, который «менты» вместе с Галей в наручниках и пакетом передали моему любвеобильному боссу. Бывшему боссу.

— Ну ты и мразь, Семен, а еще алтарник, — произнес мент-актер демоническим голосом. Лицо его поплыло, раздался злобный хохот, и я проснулся.

Много лет призраки прошлого не преследовали меня. Откинув взмокшее одеяло, встаю, открываю молитвослов. Молитва не идет. Мысли возвращаются к моим мертвецам. Все же помолился за упокой раб Божьих Галины, Владимира, Алексея и Григория. Вчера в помянник добавилось новое имя. За здравие рабы Божьей Елены.

Потом была зарядка, умывание, и к утренней линейке я развеялся. Ольга Дмитриевна жандармом прошла перед строем.

— Как большинство из вас помнит, с недавнего времени мы убираемся все вместе. Сейчас будем распределять территорию. Алиса, Ульяна, с вас площадь. Мику, Женя, на вас территория возле клуба и библиотеки. Кибернетики — от кружков до ворот. Лена и Семен убирают от медпункта и до обеда.

— Ольга Дмитриевна, что за бред?

— Семен, у вас самая маленькая территория, поэтому, как закончите, идете помогать другим. Я верю в вашу ответственность. А теперь кругом, шагом марш! Отставить! Совсем забыла! Сегодня вечером будут танцы. Явка строго обязательна. Кто не придет, заставлю гальюн зубной щеткой драить!

Откуда она нахваталась казарменного дуболомства? Ох, не так вы просты, как кажетесь, Ольга Дмитриевна.

Взяв инвентарь, мы с Леной молча начали убираться. Мы молчим все утро. Наконец я не выдержал:

— Лен, что случилось?

Получил ожидаемый ответ:

— Ничего.

Ну да, логично. Женщины такие женщины.

— Ленусь, — ласково говорю, — мы еще не женаты.

Поднимает удивленный взгляд:

— Ты о чем?

— Да все о том же. Мы ведем себя как семейная пара, когда муж вместо айфона подарил блендер.

Фыркает. Лед тронулся.

— Лен, наверно, я вчера что-то не то сказал, чем-то задел тебя. Но я не знаю о тебе ничего, как и ты обо мне. Да что говорить, ты в жизни не угадаешь, сколько мне лет.

Морщит носик, ехидно улыбается:

— Как и мне примерно. Плюс-минус два года.

— А тебе сколько?

Рассмеялась, чуть сощурившись:

— А ты угадай!

Делаю вид, что задумался:

— Если тебе столько же, сколько мне, плюс-минус два года, значит, тебе от девяноста трех до девяноста семи!

— Че-че-ЧЕГО?! Ты СТАРЫЙ?! — смотрит испуганно.

Не выдерживаю, начинаю смеяться. Такой она определенно нравится мне гораздо больше.

— Дурак!

И побежала за мной с метлой. Спотыкаюсь о ведро, растягиваюсь на асфальте.

— О, пионэ-э-эр у моих ног! Польщена.

Поднимаю голову. Моему взору открывается пара изумительных ножек. К счастью, это Виола, а не монахиня из анекдота, избегающая службы во Вьетнаме, посему ничего лишнего я не обнаружил. Пока организм не начал реагировать, встаю, отряхиваюсь. В этом мире нужно быть осторожнее. Не то придет ночью какой-нибудь блудный бес. И сам погибну, и Лену не спасу.

В ушах снова зазвучали слова странной кошкодевочки: «Нужно спасти заблудшую душу». Миссия покруче, чем у Сары Коннор. Там хотя бы ценой вопроса была земная жизнь, а здесь вечная. Вечность — это то, чего я боюсь больше всего. Вечность боли и раскаяния, вечность седых девочек и кровавых мальчиков. Может, Лену тоже ждет свой ад с кровавыми девочками и седыми мальчиками? Это страшно. От этого нужно спасать, даже если придется положить душу за други своя.

— …разложить лекарства, — слышу окончание фразы Виолы. Лена чуть не плачет. С чего бы это? Подхожу.

— Девочки, я тут задумался. Какие лекарства надо разложить, что нужно сделать?

— Пионэ-э-эр, когда я была девочкой, твой папка еще октябренком был.

— Виола, вообще-то Семен утверждает, что ему девяносто пять.

Медсестра смотрит оценивающе:

— Трындит как Троцкий. Семен, твоя принцесса сегодня вечером будет заперта в замке злой тети Виолы. Надо перебрать лекарства и отделить манку от муки.

— Какую манку? Это вы чтобы Золушка не попала на бал?

Виола смеется:

— Молодец, пионэ-э-эр, — как же издевательски из ее уст звучит это слово, — догадливый.

Я усмехаюсь:

— Злая мачеха не учла одного момента. В Советской России бал приходит к Золушке.

— Ой, не был ты в Советской России, — смотрит разными глазами насмешливо. — Там Золушка в комиссарской кожанке приходит на бал и расстреливает всех из маузера. А потом экспроприирует столовое серебро в пользу голодающих рабочих Петрограда. Ладно, побежала я. Лен, после полдника — у меня.

И убежала в медпункт. Оборачиваюсь к понурой девушке:

— Какие нафиг лекарства?

Грустно пожимает плечами:

— Не знаю. Здесь всё стараются сделать как по-настоящему, — глотает слезы. — Даже на танцы не пустить в самый важный день.

Обнимаю девушку:

— Ленка, Золушка ты моя, я устрою тебе танцы круче, чем в Рио-де-Жанейро. Главное, надевай лучшее платье и тыкву.

Бормочет в плечо:

— Какую тыкву?

— Откуда мне знать? У Золушки всегда должна быть тыква… И маленькое черное платье. Ну, если верить Коко Шанель.

Нехотя отстраняется, благодарно тычет носом в плечо.

— Всегда мечтала пойти с парнем в театр или в кино хотя бы, чтобы я в ярком вечернем платье, парень в костюме. Идем под ручку… Чтобы все как у людей. Смешно?

Смотрит снизу вверх. Ласково улыбаюсь:

— Нет, очень мило. Театра не обещаю, но бал у нас будет. У тебя платье есть?

Кивает.

— Остальное предоставь мне.

— Так-так, мы, значит, вкалываем как проклятые, а они тут воркуют, голубки!

На дорожке собрался весь лагерь. Ульяна сердито смотрит из-под ярко-рыжей челки. Славяна подхватывает:

— Стыдно, товарищи! Еще и мусор рассыпали.

Неожиданно за нас вступается Терминатор. Вздергивает руку и произносит:

— Друзья, каждый может оступиться. Я верю, что, если они не успели, значит, у них были на то причины. Давайте поможем ребятам. Поможем, Мику-сан?

Девочка — полтора метра безобразия подпрыгивает:

— Конечно, я за любое движение! Ведь движение — это жизнь!

Не успеваю возразить, как ребята подхватывают ведра, метлы, и нам остается не отставать.

После уборки подхожу к Мику и произношу заговорщицким тоном:

— Мику-сан, мы с вами творческие люди, и я знаю, что у вас есть то, что мне надо.

— Услуги творческих людей дорого стоят. Что сможете дать вы?

— Я весь в вашем распоряжении, Мику-сан, вы будете моим сегуном, а я вашим ронином.

Мику смеется:

— Сёма-сан, институт самураев не так работает. Ни один самурай не будет служить только ради хорошего костюма.

— Поверь бывшему пианисту: хороший костюм дорогого стоит. Стоп! Откуда ты знаешь, что мне надо?

— Ой, Сёмочка, несложно догадаться. Вообще-то я пришла к вам первая и видела всю сцену с Виолой от начала до конца. Но я никому не скажу. Ведь это так мило. Поп спасает свою принцессу из лап злобной мачехи. А кто встанет у него на пути, тот получит епитимью и кадилом по морде! Жаль, у меня нет такого верного принца, готового сразиться за меня и устроить мне настоящий праздник. Но я вам с удовольствием помогу. Не бесплатно, правда, ведь я коварное дитя Страны восходящего солнца! Банзай!

На нас стали оглядываться другие ребята.

— Мику-сан, я твой должник и сделаю для тебя все что угодно! Мой меч — твой меч.

Кто-то подергал меня за рукав — оглянувшись, увидел Лену. Ну кто еще так тихо и незаметно может подойти? Учтиво поклонившись японке, беру свою принцессу под руку и веду в столовую.

— Ты чего? Ведешь меня как на прием к английской королеве.

— Репетирую. У тебя какие планы на утро?

— Хотела в волейбол с ребятами поиграть. Пойдешь с нами?

— Нет, Ленусь. Мне придется немного побегать. А ты развлекайся. Нас ждет насыщенный вечер!

Ее плечи опускаются. На глазах снова слезы:

— Я думала, с тобой…

— Прости, это важно. Просто потерпи до вечера, и будет у нас небо в алмазах.

Толик сегодня не появляется, а я напрягаюсь. Не думаю, что бесы отступят просто так. Иначе никто не стал бы закидывать в это странное место человека с четками и просфорками. Ну да ладно. Сегодня танцы у девчат. Ликует пионерия. Моя пионерка должна стать самой счастливой, чего бы мне это ни стоило. План я уже разработал. Осталось договориться со всеми. Ох, чего мне это будет стоить! Это не людей стравливать друг с другом. Старые методы не помогут. Да и я сам изменился. Не хочу больше грязи.

Музыкальный терем Мику встретил меня непривычной тишиной.

— Есть кто дома? Хозяйка!!!

— Чего шумишь? — японочка вышла из-за двери в умопомрачительных шортиках и обтягивающей футболке. — Заходи в гримерку, сейчас быстренько подберем костюм, решим, что ты будешь играть в субботу, и я побегу. Меня ждет товарищеский матч «Актив против ленивцев». На этот раз активисты победят! Гип-гип ура!!!

— Играть? — я растерялся. — Мику, я уже говорил. Я давно попрощался с музыкой, у меня есть причины. Все что угодно, только не это. У меня же все пальцы переломаны.

— Ничего не знаю! Сдохни или умри! Такой девиз у нашей семьи! Хатсуне никогда не сдаются! Почти как русские. А ты же русский? Тогда играй! Тем более здесь ты можешь все! Неужели ты не мечтал вернуться к музыке? Огромный концертный зал! Лучшие в мире зрители! Красноармейцы и медсестры! Инженеры и строители! Все те, кто строил нашу великую Родину!

— Погоди, твою Родину строили самураи и пленные китайцы.

Но маленькую японку с моторчиком не так-то просто сбить с мысли.

— Ну и что? Думаешь, среди них не было инженеров и врачей? Красноармейцев и… А, ну да. Но все равно это не отменяет того факта, что ты должен перестать жалеть себя и начать двигаться вперед!

Меня охватила злость:

— Мику, да здесь я смогу сыграть все что угодно. Хоть «Мурку» на одной клавише сбацаю. А там мои пальцы двигаются как хрен пойми что. Мой предел там — звонарь на колокольне. Я пробовал. Это как пересесть с гелендвагена на трехколесный велосипед. Ты можешь меня замотивировать до смерти! Я сам кого хошь замотивирую. Научился у отца Владимира. Он проповеди может по три часа читать. Дольше, чем литургия. Но без нормальных пальцев я не сыграю.

— Выход есть всегда! Ты можешь учить других! Ты виртуоз, ты можешь дать дорогу детишкам! Но нет, в своей гордыне ты заперся в башне из слоновой кости и дрочишь на свои обидки. Чего морщишься? Твой отец Владимир говорит мягче? Так я не отец Владимир, я дочь воина, а не рохля. Я никогда не сдамся!

Она права, даже не понимает насколько. Сколько раз я на исповеди каялся в гордыне, но ни разу не смотрел на свое горе с этой точки зрения. Видел себя великим, на вершине славы, а другого мне не хотелось. Окружающие — быдло, не понимающее гения. Даже ухаживая за инвалидами и бомжами, я грел гордыню, мол, у меня причина уважительная, я пострадал, я потерял больше вас.

Мику что-то увидела в моем лице, подскочила:

— Сёма, ты чего? Прости дурочку, наговорила лишнего, я не должна была лезть.

Улыбаюсь, хоть и больно:

— Нет, Мику, это ты прости. Ты абсолютно права, натыкала носом, как котенка. Ты не представляешь, насколько права. Спасибо тебе!

Тарахтелка только отмахнулась:

— Не за что пока спасибо говорить. Идем мерить костюмы.

В гримерке было все. Флотская форма, смокинги, спортивки, костюмы из средневековья.

— Сёмочка, давай примерим вон тот светло-синий костюм. Или лучше бордовый?

— А черной классики нет? Я все же не гей-звезда, а наставник пианистов с мировым именем.

Через двадцать минут я шел домой с великолепным черным костюмом, идеально сидящим на моей костлявой тушке.

— Семен, все пионеры играют в волейбол, а ты, значит, опять уклоняешься от общественной жизни? — надо мной нависла панама величайшей из вожатых. — Это что еще за походы по бутикам?

— Ольга Дмитриевна, это самая что ни на есть общественная жизнь. Спросите у Мику, я буду выступать на субботнем концерте с личным номером, а еще аккомпанировать другим выступающим. Нельзя выходить на сцену в шортиках, как Гаврош.

— Ладно, поверю на слово. Как положишь костюм, дуй подметать плац. То есть площадь. Дал Бог пионера — теперь от армейщины не отмоюсь.

— Так я не военный. Я, наоборот, за пису пис.

— Причем здесь ты, был тут до тебя один… суворовец. Все, я побежала, чтоб к вечеру плац был чистый.

— Ольга Дмитриевна, не получится. У меня еще есть дела.

— Дела у прокурора, пионер, а у тебя делишки.

Я обреченно вздохнул. Где только таких вожатых набирают? Вздохнуть вздохнул, но плац ломом подметать не собираюсь. Бал для Золушки важнее, чем сверкающая чистотой площадь. Как по мне, это бред — подметать ее каждый час. Решено! Кладу костюм и бегу к кибернетикам.

— Шалом, славяне! — воскликнул я, едва зайдя в сарай стивджобсов. — Как успехи?

— Семен, я вас категорически приветствую, — Шурик протянул руку.

— Симметрично. Камрад, ай нид хелп.

— Что случилось? — Электроник вышел из подсобки, на ходу вытирая руки вафельным полотенцем.

— Хочу, чтоб вы на дискотеке одну песню включили. Кавер на Smokie, под пианино. Сейчас по «шарику» скину.

— Хм… Семен, — Шурик смущенно поправил очки, — если ты не заметил, у нас тут начало восьмидесятых. Какой «шарик», какой блютуз? Ты о чем вообще?

Потираю подбородок. Действительно. Что же делать?

— Парни, а припаять миниджек к «тюльпанам» вариант?

Кибернетики переглянулись.

— Вариант, конечно. Паять умеешь? — спросил Электроник.

Смущенно улыбаюсь:

— Я больше по кодингу. С железом постольку-поскольку.

— Ладно, поможешь с прогой? Третий час долблюсь — ошибку выдает.

— Не вопрос.

Сажусь за древний комп, на котором с удивлением обнаруживаю девяносто восьмую.

— Парни, а винда вам не кажется анахронизмом?

Шурик машет рукой:

— Да кто разбирается? Сюда приходят только отметиться да чаи погонять. За комп ты первый полез.

Все интереснее и интереснее. Но выяснять ничего не буду, все равно не расскажут. Это я новенький, а другие, может, все знают, но молчат, как о само собой разумеющемся. Отрываюсь от компа:

— Кто код писал, парни?

— Саня, а что?

— Смотри, у тебя здесь двоеточие вместо точки с запятой, — тычу пальцем в монитор, — поэтому все по звезде идет. А здесь при выходе на else цикл становится бесконечным без возможности выхода. Что эта прога должна делать?

— Неважно, — Шурик строго поправляет очки, словно хочет сказать, что кто-то слишком много ест. — Завтра испытаем. Спасибо тебе, Семен.

Подошел Электроник:

— Готово. Когда ставить песню?

— Минут через десять после того, как мы с Леной подойдем.

В столовую зашел хоть и уставший, но в приподнятом настроении. Привычно упал за стол напротив мечтательно улыбающейся Лены. Так, надеюсь, Мику ей ничего не разболтала? Или электроники?

— Чего такая загадочная?

— Просто… Так быстро все, — говорит нежно. — У меня самый странный Семен.

«У меня…» На душе сразу так тепло. Никогда я не был у кого-то, и никогда никого не было у меня. За деньги, клубные одноночки — это все не в счет. К тому же они в прошлом. В очень далеком прошлом. А чтобы девушка так смотрела и говорила: «у меня»... Расплываюсь в улыбке.

— Да, быстро. На то он и пионерский лагерь. Если сразу не уцепишься, после смены раскидает по городам и весям. А успеешь если, обменяешься контактами, тогда есть надежда на встречу.

— Этого я и боюсь — встречи в реале, — втянула голову в плечи, как побитая собака. — Ты разочаруешься.

— Вспомни: страх есть малая смерть, — беру ее за руку. — Он ведет к полному уничтожению.

Лена перебивает, но руку не выдергивает:

— Это слова, на деле ты меня испугаешься.

— Прочитаю литанию против страха и перестану бояться. А вот ты трусиха, увидишь меня, бородатого, с нелепыми патлами, кривыми пальцами, — скажешь, нафиг мне такой Семен. Я себе красивого Семена найду.

— Дурак ты, Сёмка, — замахивается ложкой.

С обеда бегу сразу в медпункт. Виола сидит, закинув ногу на ногу, пускает в потолок кольца дыма от тонкой сигареты.

— Какой пример вы подаете пионерам?

Отмахивается:

— Какой ты, к лешему, пионер? Ты в зеркало себя видел? В стихаре, взгляд мученика.

— Какой есть, — развожу руками. — Виола, я к вам по делу.

— Знаю я твои дела. Во втором ящике.

Вздыхаю:

— Нет, я не по этому делу, говорил же.

— Говорил, — прищурилась, облизнулась. — А может, переспим?

— Виола, ну что же вы? Взрослее надо быть. Не в сексе счастье.

Медсестричка соблазнительно улыбнулась:

— А в его количестве!

Кажется, у меня начинает повышаться давление. При общении с ней нельзя прекращать молитву.

— Может, о деле?

Махнула рукой:

— Скучные пионеры пошли. Даже пошутить нельзя.

— Я хочу начать разбирать лекарства, чтобы Лена смогла пойти на танцы. Для нее это важно. Поверьте.

Пожимает сексуальными плечиками:

— А если не успеешь?

— Если не успею, приду отработаю ночью.

Ехидно ухмыляется:

— Ух ты! Неужели, монах-девственник… — заметив мой взгляд, предостерегающе выставляет руки. — Шучу-шучу! Но там действительно много.

— Ой, да что я, в храме гуманитарку не разбирал для хосписов?

— Проходи в кладовку. Раз опытный, объяснять ничего не надо.

Лекарств оказалось нереально много.

— Виола Батьковна, а зачем в мире мертвых столько лекарств?

В ответ тишина. Мертвая.

Последняя коробка — и входит Лена. Поворачиваюсь запыхавшийся и теряю дар речи. Легкое платьице на лямках, светло-голубое, почти белое, с крупными цветами. Под невероятно глубоким вырезом синий топик. Смотрит восхищенно:

— Сёма, ты волшебник! Неужели все готово?

— Да нет, это ты фея. Подожди минуту, я переоденусь.

Выхожу в костюме:

— Моя королева, позвольте вашу руку.

— А куда мы такие нарядные пойдем? Танцы только через два часа.

Хитро улыбаюсь:

— Мадемуазель, позвольте пригласить вас в кино.

Огромные глаза стали еще больше:

— Ты не просто волшебник, ты… — задыхается, глаза становятся мокрыми.

Приобнимаю:

— Тише, тише, тушь потечет.

Смеется, утирает нос:

— Дурак, я без косметики.

Кибернетики не подвели. Пока перебирал лекарства, в музыкальном клубе были занавешены окна, выставлен проектор с прикузьмиченным телефоном. Мику раздобыла кресла, Ульяна — настоящие советские чипсы.

— Ты сумасшедший! — сказала Мику, когда я прибежал к ней от кибернетиков и умолял одолжить здание клуба.

— Ты как маленький. Какие булочки в кино? — проворчала Ульяна.

Единственное, в чем я прокололся, — это репертуар. Из фильмов у меня были только «Бойцовский клуб» и «Город грехов». Выбор пал на шедевр Фрэнка Миллера. Да, не лучший фильм для свидания как у людей. Но это все, что у меня есть.

— Сёмушка, это лучший момент моей жизни. Остановись, мгновение…

Я приложил палец к ее теплым влажным губам:

— Не надо, нас ждут танцы и долгая счастливая жизнь.

Первая часть операции «Все как у людей» удалась. Едва мы вышли из клуба, за нашими спинами незаметно пробежала Ульянка. Сейчас она заберет смартфон и отнесет кибернетикам. Самый тонкий момент плана.

Не доходя до Генды, слышим музыку. Пионеры отрываются под AC/DC, девочки нарядные, Шурик с Терминатором в пионерской форме. Вожатая тоже нарядилась; пришла даже Виола. Платье на ней, как ни странно, достаточно целомудренное. Заметив нас, Ульянка споткнулась и не сводила глаз. Потихоньку на нас стали скрещиваться взгляды других ребят. Подскочила Мику:

— Ребята, вы такие красивые, такие нарядные! Знали бы, расстелили бы ковровую дорожку. Шучу-шучу! Но сегодня вы определенно самая красивая пара!

Лена спряталась за моей не очень широкой спиной. Да, ничего, что грудь впалая, зато спина колесом. Заставляю себя выпрямиться, ибо и сам засмущался. На фоне пацанов выгляжу выпендрежником. Нужно излучать спокойствие. Мне к публичности не привыкать. Да, впервые в жизни иду с девочкой на танцы. Ну и что? Пусть все глупо, но искренне. Как там у Ремарка было? Про рассудочность что-то — дескать, можно быть глупым, но нельзя быть рассудочным.

Подошла Славя:

— Ребята, ну что же вы опаздываете? Пропустили уже два медляка. Это не по-пионерски!

Лена смущённо становилась.

— Ну ты даешь, мать! — Алиса, как обычно, в максимально наглой позе. — Реально принцесса Диана.

Лена панически вцепилась в мою руку. Я улыбнулся:

— Ты эту Диану видела? Страшная, как моя жизнь. А Лена настоящее солнышко.

Смотрю на свою красавицу. Она бледнеет, взгляд стеклянный. Что же с ней такое? Пионерки потихоньку от нас отстали. Хватка Лены начала ослабевать.

— Давай уйдем, Сём, мне неуютно.

— Ты чего? Наслаждайся. Сегодня ты королева бала.

— М-м-мне страшно.

Как назло, Электроник поставил мою песню. Ремикс What Can I Do, который я записывал в музыкалке. Тогда я не знал, что песня станет пророческой. Сейчас я посвятил эту песню Лене.

— Расслабься. Ты королева бала. От тебя ждут лучший танец!

Мотает головой:

— Я… я… я не умею. Они будут смеяться.

— Зато я умею. Просто расслабься, а я буду вести.

Обреченно вздохнув, положила мне руки на плечи. Малый квадрат, шоссе, большой квадрат. Это было в детстве — я учился всему, что связано с музыкой, мог вести любого партнера и даже партнершу. Но тогда я выбрал пианино.

Лена пытается спрятаться на моем плече, спина напряженная. Под платьем стекает струйка пота. Неловкость передается мне. С каждым квадратом она отстраняется все больше; внезапно, оттолкнув меня, убегает. Смотрю ей вслед. What can I do? Что я могу? Догнать! Утешить!

Меня хватают за локоть:

— Стой, дурак!

Вырываю руку, поворачиваюсь к медсестре. Сердце колотится, но мое бешенство разбивается о ее грустный понимающий взгляд.

— Думаешь, злая медсестра решила загрузить бедную девушку работой, чтобы не пустить на бал? Я знала, что так будет. Она очень давно не выходила в люди. У нее куча страхов. Да стой ты! Не беги, позволь ей побыть одной. Твоя гиперопека ей не нужна. Тепло, понимание, но не опека. Понял, пионер?

«Что я могу?» — вопрошает мой юношеский голос из колонок. Что я могу? Used to play my piano, with a smile on my face. Это уже лишнее. Это пройденный этап. Что я могу? Просто ждать? Но я люблю. Полюбил за два дня, отчаянно, наотмашь. Ни разу, даже про себя, не говорил этого слова. А сейчас готов прокричать на весь мир, лишь бы ушла горечь. Я хотел лишь устроить красивую сказку для той, что видела только хтонический ужас русской пустоты.

История вторая. Малая смерть. День четвертый

Мне снилась Лена в Галиных наручниках и Галя в пионерской форме, спрашивающая: «За что?».

Через две недели после поездки Мусы на дачу Вовчик (один из тех, кто лишил меня будущего) принял странный звонок. Прокуренным блатным голосом его поприветствовал человек, представившийся Монголом.

— Привет тебе от Мишки Глухаря. Стукача он просил наказать.

— Так это, — Вова явно растерялся: он и думать забыл о той истории, почти завязал с блатной жизнью. — Наказали же Паганини.

— Паганини твой не при делах, обычный вафел. Галка стуканула. Но с бабы спроса нет. Накажем ее папашу. Слушай сюда. К тебе завтра человечек подскочит, хакер мой, притаранит комп, инет подключит, все дела. Скинешь депутату, бате ейному, архив, который на рабочем столе. «Мыло» у тебя есть?

— Чего?

— Забей, хакер все сделает, тебе надо только письмо отправить и стрелку забить. Папаша принесет деньги, треть моя за наводку, треть Михасю на грев, остальное с корешами разде́лите. На стрелу возьми пару человек, лучше тех, кто с тобой Паганини калечил. Михась говорил, надежные ребята. Депутат может захотеть флешку отнять, моросить начнет. Ну, не мне тебя учить. Сам ученый.

— А если он не придет?

— Придет, не ссы. Ему в его кресле не в масть, чтоб весь Интернет аркашку на его доченьку наминал.

Следующим вечером на электронный адрес депутата Сергея Черняка отправилось письмо с адресами шантажистов, с подсказкой, где на компе Вовы в скрытой папке искать детское порно.

Дальнейшей судьбой своих бывших друзей я не интересовался.

Передо мной сломленное нечто с потухшим взглядом, крашеные сальные волосы свисают редкими сосульками. Это нечто, бывшее когда-то первой красавицей класса, спрашивает:

— За что? Что мы тебе сделали, что ты так жестоко? Вову зарезали в камере, Лешу застрелили менты, Гриша в бегах бомжует. Что мы тебе сделали?

— Я говорил, что уничтожу вас? Шах и мат.

Толкнув девушку на урну, брезгливо вытер руки и пошел дальше. Мне даже не пришлось повторять литанию против страха, выученную в больнице два года назад. Но за углом меня ждали мои мертвецы.

Просыпаюсь от собственного крика.

— Тише, тише, мой хороший, — вожатая склонилась надо мной, пытаясь удержать. — Это только сон, ничего не было, спи.

— Было! — прокричал я, захлебываясь собственным страхом. — Все было!

За окном прогрохотало, и в отблеске молнии на подоконнике сверкнули те самые наручники, купленные в военторге шесть лет назад.

Как есть, в одних трусах, выскакиваю на улицу, в темноту, бегу не глядя. Нога цепляется за корягу, лечу в раскисшую землю, качусь кубарем. Брызги разлетаются, падают на лицо, на спину. Мокрый, в разводах, встаю на колени.

— Господи, Господи! Я грязный, я мерзкий, разве смогу я защитить ее, Господи? Ты знаешь, что я злодей и паче снега не убелюсь. Ты знаешь все и выбрал меня? Она пропадет, Господи! А я? Я уже пропащий, смогу ли я, конченый… Да как слепой может кого-то вести? Дай мне сил, сердце чисто созижди во мне и дух прав обнови во утробе моей. Ведь нет для Тебя невозможного! Ты и блудницу приял. А в сущности, что блудница? Я хуже, гаже, но и меня прими, излечи, ведь Ты Лекарь и Лекарство…

В кустах хрустнула ветка. Подскочив, я начал оглядываться. Никого. Показалось? Нет, я отчетливо слышал хруст. Надеюсь, этот неизвестный никому не расскажет, как грязный поп в одних трусах взывал к небесам. Ладно хоть тапочки успел надеть.

Пока пробирался к душевой, дождь кончился. Включив горячую воду на полную мощность, залез под раскаленную струю прямо в трусах. Минут через десять меня перестало трясти.

Вернувшись в свой домик, обнаружил Ольгу Дмитриевну сопящей лицом к стене. Пусть. Поправил ей одеяло. Ночь обещает быть холодной.

До утра проспал как убитый.

Проснулся от солнечного света, бьющего в глаза. На тумбочке обнаружил записку: «На линейку и уборку можешь не ходить, отдыхай до завтрака». Помолившись и умывшись, отправился в столовую с некоторым опасением. Как там Лена? Не будет ли меня избегать? Однако Лену не обнаружил. Некогда любимая манная каша не вызвала аппетита. Медленно ковырял ее ложкой, пока все не ушли. Кое-как запихнул в себя хлеб, запил какао. Ноги сами принесли меня к заветному домику. На крылечке меня встретила Мику:

— Сёма, здравствуй, ты, наверно, Лену ищешь? Бедненький, ты так старался вчера.

— Да, ищу. Волнуюсь за нее.

— Слушай, Лена девушка взрослая, не души ее гиперопекой. Она способна позаботиться о себе.

— Мику, ты не поняла. Я не…

— Сёма, — японка на удивление серьезна, — не надо, дай ей подумать, побыть одной. Для нее непривычно все это: забота, отношения, любовь.

Молча разворачиваюсь. Как объяснить человеку, что есть опасности помимо психологических траблов, и не прослыть психом?

Ноги несут меня по тем местам, где я был с Леной.

Стадион. Здесь мы играли в бадминтон и впервые почувствовали настоящее счастье. Здесь же произошла первая размолвка, когда я попытался с твердолобостью тупого проповедника вытащить Лену из неизвестных мне проблем.

Генда. Здесь мы познакомились и прочитали литанию против страха.

Музыкальный клуб. Импровизированный кинотеатр, операция «Все как у людей». Медпункт. Уборка и спасение принцессы. Для меня было важно устроить бал, а для Лены — поиграть в волейбол с дорогими людьми, со мной.

За спиной послышался цокот каблучков.

— Пионэр? Ты очень вовремя.

Поворачиваюсь к Виоле. Вместо халатика на ней черное платье, не скрывающее прелестей, на ногах туфли на таком высоком каблуке, что еще чуть-чуть — и ей придется стоять на больших пальцах. Тем не менее вышагивает она очень уверенно.

— Виола, куда это вы так нарядились?

— Нужно съездить по работе. И мне нужна твоя помощь, пионэр. Посидишь вместо меня в медпункте до моего возвращения. В лекарствах ты знаешь толк, где лежат, видел.

Я недовольно поморщился. Заметив это, Виола взяла мою руку:

— Семен, ну неужели ты откажешь такой красивой девушке? Мне правда больше не к кому обратиться.

— Ступайте куда вам надо. Даже не буду пытаться угадать, что это за работа, куда нужно ездить в таком наряде.

Виола смутилась:

— Слишком откровенно?

— Нет, для свидания в самый раз или чтобы сняться в ночном клубе. Но на работу у нас, в мире живых, носят что-нибудь поскромнее.

— Хорошо, ты прав. Давно я у вас не была. Пойду переоденусь. Держи ключи. Я побежала.

Смотрю вслед убегающей медсестричке. Вдруг оборачивается:

— Смотри весь спирт не выпей и презервативы не надувай!

И убегает. Надо ей будет просфорку предложить.

Захожу в пустующий медпункт, осматриваюсь. Внутри ничего интересного. Только на столе журнал мод начала девяностых. Понятно, откуда Виола берет идеи для нарядов. Она бы еще по немецким фильмам тех времен собирала лук.

Пока листаю страницы, открывается дверь и входит Мику.

— Семен, поставь чайник, пожалуйста. Там у Виолы кофе был. Сделаешь послаще? Спасибо.

Падает на кушетку и засыпает. От кофе я бы и сам не отказался. Полуночные бдения не прибавляют бодрости.

Нахожу две кружки, споласкиваю. Интересно, Виола со всеми пионерками так дружна, что они могут просто ворваться к ней и потребовать кофе? Пока зависаю над раковиной, монструозный чайник оповещает о готовности пронзительным свистом.

— Сёма-сан, мне кофе в постель, пожалуйста!

— Э-э-э, может, ты поспишь в палате? Там постель есть, можешь раздеться.

Полтора метра безобразия подрываются:

— А зачем тебе, чтобы я разделась? Подсматривать будешь, извращенец?

Всплескиваю руками:

— Тьфу на тебя, окаянная! У меня невеста есть. И вообще, ваш кофе готов. Тут в шкафу гематоген был, здоровый перекус двадцатого века.

Плюхается на табуретку, хватает кружку и делает огромный глоток.

— У-у-у, горячо-горячо-горячо!

Да, с ней не соскучишься. Внимательно смотрю и думаю: уж не она ли хрустела веткой, видела мой позор? Хорошо, если так. Она девочка деликатная, хоть и взбалмошная.

— Мику, тебе в лагере не скучно? Ты очень активная девушка, а здесь будто пансион Союза писателей.

Ставит кофе на стол, на минуту задумывается:

— Первые пару недель было скучно. Приходилось целыми днями сидеть в клубе одной. Никто не интересуется музыкой. Потом приехал Семен, заступился за активисток, и стало хорошо. Я смогла поиграть в футбол, позагорать на пляже, пообщаться с ребятами.

Ничего не понимаю. Она обо мне в третьем лице?

— Погоди, я ни за кого не заступался. Я только и делаю что прошу о помощи.

Отмахивается:

— Ой, при чем здесь ты? До тебя был другой Семен. Приехал на неделю, мы справили конец смены, а он не наступил. Только Семен исчез, представляешь? А на другой день ты приехал. Что еще? Алиса почему-то забыла все, что с ней было в ту неделю. А у нее такая любовь случилась с Сёмой. Как можно было забыть, что вы вдвоем спасли всех от бандитов?

Я слушал в офигении. Что здесь происходит?

— Погоди, то есть вы в этом доме престарелых уже четвертую неделю?

Заливисто смеется:

— Дом престарелых? Ну уж нет. В доме престарелых не стреляют людей, не взрывают памятники, и туда не приезжают подростки с глазами убийц.

Я вздрогнул. Неужели по мне так видно?

— С глазами убийц?

— Да, тот Сёма, который не ты, явно умеет убивать. По повадкам похож на грустного медвежонка, а иной раз как зыркнет — жуть. И бандюков он всех перестрелял. А одного запытал до смерти.

Задумчиво декламирую:

— Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия. Сегодня в школу приезжал Лаврентий Палыч Берия. А кто еще к вам приезжал?

Мику пожала плечами:

— Только поп один пока.

Перебиваю:

— Я не поп, я…

— Знаю-знаю, шучу. Ладно, спасибо за кофе, я побежала.

Уже в дверях я окликнул хвостатую девушку:

— И последний вопрос.

Обернулась, в глазах предостережение. Нет, если спрошу про Лену, ничего не добьюсь, только все испорчу. Брякаю первое, что пришло в голову:

— Оказавшись перед Путиным, что вы ему скажете?

— Дурак! Нашел что смотреть! — И хлопнула дверью.

Вот я и остался один. Снова листаю журнал мод, а мыслями далеко. Я знал, что здесь творится чертовщина, но девочки, забывающие любимых, пионеры, убивающие бандитов… странно это.

Дверь снова открылась. На этот раз пришла Славяна.

— Сёма?! А что ты здесь делаешь? Виола опять оставила пионера?

— Оставила, как видишь. Чай, кофе?

— Н-н-нет, спасибо. Я пойду, наверно.

Странно, стесняется, краснеет, косу теребит. Что ж ты, милая, смотришь искоса…

— Славя, тебя что, Лена покусала? Это ее фишка стесняться и заикаться. Ну, не мое дело. Посидишь пару минут? Я отлучусь.

Кофе дал о себе знать. Оправившись, возвращаюсь. Славя закрывает ящик, что-то прячет за спиной.

— Ну, я побежала. Дел еще много.

— Конечно, спасибо, что подежурила. А то так отойдешь — половину медпункта вынесут.

Бедная активистка покраснела еще сильнее и выскочила, едва не выбив дверь. Да уж, не умеешь красть — не берись. Интересно, что ей понадобилось? Открываю ящик со спиртом и презервативами. Бутылка исчезла. Оказывается, Славяна имеет свои грешки. Ее дело. Пусть.

Откинувшись на стуле, я упер взгляд в потолок. Что делать с Леной? Сердце сжалось от тоски и жалости к бедной девочке.

Мне не дали долго предаваться размышлениям. В медпункт ворвался маленький рыжий вихрь.

— Семен, выручай. Срочно нужны уголь, сера и се…— Ульяна зажала рот.

Следом вошла Алиса; услышав реплику подруги, закрыла лицо рукой.

— Селитра? — подсказал я.

— Да, — Ульяна потупила глазки.

Я перевел взгляд на вторую рыжую:

— Тебе тоже?

Алиса буркнула:

— Тоже.

— Уголь только активированный, даже не знаю, получится ли из него порох. А вот серы и селитры у меня нет.

— Ну вот, как всегда, — протянула Ульяна.

— Подожди, сейчас придумаем что-нибудь. — Я вспомнил, что вчера, разбирая лекарства, находил огромные бутылки глицерина и пачки нитроглицерина. — Сейчас кое-что дам.

Вернулся из кладовки с двумя ящиками:

— Держите. Как сделать из этого взрывчатку, найдете в учебнике химии.

Ульяна надула губки:

— Ну вот, опять читать.

Не успели девочки скрыться, как раздался сигнал горна на обед. Надо бы сходить, но оставлять медпункт без присмотра себе дороже. Тут проходной двор какой-то.

Понемногу начал засыпать. Снилось мое пианино. За ним пришел покупатель, толстый смуглый дядька с раскосыми глазами Чингисхана. Он провел пальцами по клавишам, и я понял, что этот человек прикасается к инструменту впервые в жизни. Он посмотрел на мою загипсованную левую руку (с правой гипс и повязку уже сняли), поцокал языком.

— Вот беда. Вы поэтому продаете пианино?

Молча киваю. Мать уходит на кухню. Она переживает горе едва ли не сильнее, чем я. Она тоже не разбирается в пианино. Родителям главное, чтобы сыну нравилось.

— У меня дочь старше вас немного. Да вот горе — недавно ногу потеряла. Занималась танцами всякими. Я не разбираюсь. Да какие теперь танцы? На одной ноге не потанцуешь. Решила стать музыкантом. Говорю, куда ты в двадцать лет? Тебя ж не возьмут никуда. Нет, уперлась. «Хочу жить музыкой».

Сперва я не хотел продавать ему инструмент, но, услышав историю неизвестной девушки, лишившейся мечты, отдал не торгуясь.

— Сейчас позвоню грузчикам, заберут. А вы теперь чем займетесь?

Поднимаю кривую правую руку:

— Местью.

От моего взгляда мужик вздрогнул, неловко попрощался и ушел. На место инструмента встал компьютерный стол с последним пентиумом. А я стал усердно готовиться.

Находясь в полудреме, перескочил на другое воспоминание.

После свершившейся мести моих накоплений почти хватило на маленькую студию в районе неподалеку. Ну как почти? Половину добавили родители, а я, продолжая работать и учиться, исправно отдавал долг. Чистяковы почти как Ланнистеры. Всегда отдают долги. Правда, про «Игру престолов» мы тогда не знали.

Я шел к родителям из новенькой квартиры, заработанной своим трудом, свежий, бодрый, излучающий успех. Я на вершине мира. Месть свершилась. Впереди планы на счастливую жизнь, успешная карьера программиста, квартира, будет и машина, и все, чего я захочу. Месть научила меня терпению, трудолюбию и целеустремленности.

Тут меня окликнули. Обернувшись, я увидел согбенную женщину в бедненькой курточке, с палочкой.

— Семен, здравствуй, родной, — сказала она одной половиной лица, слова выходили с трудом, неразборчиво. — Смотрю, ты или не ты? Такой красивый, модный.

С удивлением узнаю эту женщину. В детстве она угощала нас вкуснейшими пирожками, разрешала устраивать шумные игры в квартире.

— Тетя Марина, что с вами? — я потрясенно смотрел на эту некогда красивую женщину и с ужасом понимал, что это я, это я виноват, и никто другой. Я уже все понял.

— Все нормально, Семен. Один ты в люди выбился. Помнишь, как вы детишками бегали по двору? Ты, Вовка мой, Лешка, Гришка и Галя. Маленькие, такие забавные все, добрые. На тебя тогда собака напала, а ребята принялись отгонять ее камнями. Потом и я подбежала. А сейчас кто в гробу, а кто жив… эх… Да что я тебя в тоску вгоняю? Ты как, играешь?

Мотаю головой:

— Только на компьютере, теть Марин.

— Ох, молодежь. Слышал, поди, Вову моего в тюрьме убили. Дружки его компьютер принесли, а там такое… Не верю я, что он так мог. Оговорили.

В горле пересохло.

— Тетя Марина, что с остальными? Я слышал, Лешу при задержании убили. Галю с полгода назад видел. Гриша пропал куда-то.

— Да нет больше Гриши. Он сбежал, к бомжам прибился, да не дотянул до весны. Мать с горя померла. Кому это только надо, такое горе всем?

И ушла. А я стоял, словно алкаш, проснувшийся утром и осознавший, что в пьяном угаре зарезал свою мать.

— Семен! Семка! Проснись!

Открыв глаза, обнаружил над собой испуганную Лену.

— Ты кричал во сне.

Протер лицо, помотал головой:

— Прости. А ты что тут?

Обнаружил на столе две тарелки.

— Покушать принесла, думаю, как ты тут, голодный. А ты спишь. Что снилось? Они?

— Кто они?

Губы задрожали, голова втянулась в плечи:

— Бесы, — шепчет. — Демоны.

— Нет, — мотаю головой. — Всего лишь люди.

— Бедный, — холодная рука легла мне на голову и прижала меня к груди. — Все будет хорошо.

Про себя я подумал: «Но не у нас». Буркнул в пионерскую рубашку:

— Как я кушать буду прижатый к тебе?

Лена моментально отскочила, устыдившись порыва:

— Ой… Действительно. Ты же голодный.

Лишь сейчас я обратил внимание на то, что в тарелках было две порции второго.

— Ты тоже не обедала?

Мотает забавными хвостиками, улыбается:

— Не-а. Как узнала, что ты остался медпункт охранять, взяла нам по пюрешке и сюда. Сначала будить тебя не хотела, ночь была тяжелая. А как услышала, что ты кричишь и плачешь, испугалась.

Ночь тяжелая? Неужели это она хрустнула веткой, видела мою минуту слабости? Усилием воли заставил себя не схватиться за голову.

Пододвигает тарелку:

— Ты кушай, кушай.

— Спасибо тебе. Ты лучшая. М-м-м, как вкусно!

Тихий смех:

— Конечно, всю ночь у плиты стояла.

После еды хозяюшка схватила тарелки и отправилась мыть. Бросила на меня внимательный взгляд. Наконец не выдержала.

— Сём, все же что тебе снилось?

— Ошибки прошлого. Вот ты говоришь, что я испугаюсь тебя в реале, но, если я расскажу тебе про себя, ты сбежишь прямо сейчас.

Садится напротив меня, наклоняет голову. Локти уперты в стол.

— А вдруг не сбегу? Откуда ты знаешь?

— Мне здесь снятся сны из прошлого. — Я думал, с чего начать. — Не знаю, у всех так или нет.

— У всех, наверно. Я тоже вижу во сне свои ошибки.

Пытаюсь ее обнять, но между нами стол, и я, не желая тянуть, вываливаю все, начиная с того дня, когда меня приняли за стукача.

— А когда, — под конец рассказа в горле пересохло, — я встретил тетю Марину, меня перемкнуло. Я несколько месяцев не выходил из дома. Меня едва не отчислили из универа. Единственное, чем занимался, это работа. К тому времени я полностью ушел в программирование. Так что на кусок хлеба хватало. Из дома меня вытащили родители. Мы гуляли по февральскому парку, я смотрел на небо, а оно было точно таким же, как раньше, до того, как я стал сволочью и убийцей. По дороге домой забрел в церковь. Знаешь, такие храмы-новострои? Постоял, помолился как умел. Было около пяти вечера. Стали подходить прихожане. Началась служба. Там то молились, то читали житие одной женщины. Она была блудницей, многих совратила. А потом раскаялась, ушла в пустыню и стала святой. Это была Мария Египетская. Начинался Великий пост. Это я потом узнал про пост, а тогда стоял и слезы текли. С тех пор я хожу в храм, пытаюсь помогать людям чем могу. Возможностей после четырнадцатого года у меня хватает, благодаря биткойнам. Вот и вся история.

Я сглотнул. Наступила оглушительная тишина. Зачем, зачем я все рассказал? Зачем раскрыл душу? Таких не любят, таких избегают.

Лена смотрит, и я ничего не могу прочитать в ее глазах.

Наше молчание прервал оглушительный взрыв. Я все-таки надеялся, что задача по производству взрывчатки из нитроглицерина окажется невыполнимой. Похоже, недооценил рыжих.

— Сём, что это было?

От вопроса Лены выхожу из оцепенения.

— Рыжие прочитали учебник химии. Блин! Я же медик. Подай аптечку с вешалки.

Прибежав на площадь, мы обнаружили дымящийся памятник, вокруг которого стояла толпа пионеров. Ульянка подскочила ко мне и шепнула:

— Аптечку зря принес, мы фитиль использовали.

— Блин, вы реально смогли по учебнику химии сделать пластид?

— Лучше! — меня сзади хлопнула по плечу вторая рыжая. — Мы нашли у Женьки самоучитель диверсанта семидесятых годов.

— Кстати, о книгах, — библиотекарь невозмутимо поправила очки. — Если у меня будут проблемы, вы обе в библиотеке больше не появитесь.

Ко мне вернулась легкость бытия, которая у меня была восемь лет назад.

— Ша, девочки! Ни у кого не будет никаких проблем. Дядя Сёма все порешает.

— Так, что здесь произошло?! Ульяна, Алиса! — Панама вожатой наступала с неотвратимостью танка. — Опять вы за старое?!

Раз дядя Сёма обещал порешать, значит, порешает. Главное — отвлечь внимание от рыжих бестий, а там что-нибудь да придумаем.

— Ольга Дмитриевна, не случилось ничего страшного, — выхожу вперед. — Как пишут в прессе, произошел хлопок. Взрыв газа.

Гнев вожатой перешел на меня:

— Семен, хватит паясничать! Ты понимаешь, что это не шутки?

— Какие шутки, госпожа вожатая? Давайте осмотрим место так называемого преступления.

Незаметно показываю рыжим, что пора сливаться.

— Ну, давай осмотрим, Семен. И если ты не докажешь свою теорию, тебя ждут большие проблемы.

Подношу ко рту воображаемую трубку:

— Это элементарно, Ватсон. Посмотрите, где у нас произошел взрыв. Прямо над сливной решеткой. Вы знаете, что под ней? Вот и я не знаю. Наклонитесь, понюхайте. Чувствуете запах? Это однозначно газ. Принюхайтесь.

Я был столь убедителен, что сам поверил в запах газа… Или это сера? Точно! Оглядываюсь в поисках Лены. Стоит, внимательно смотрит на мой перформанс.

— Запах чувствую, — Ольга Дмитриевна все же принюхалась. — Ребята, все расходимся! Семен, ты, как самый ответственный, на месте! Лена, тоже можешь остаться.

Едва все разошлись, вожатая сдулась, как воздушный шарик. Возможно, впервые за эти дни я увидел ее настоящую.

— Ребята, Шурик опять пропал. В принципе, я догадываюсь, где он может быть. Лен, сходите с Семеном в старый лагерь, хорошо?

— Х-х-хорошо. Зайдем ко мне за фонариком?

— Давай за фонариком, я тоже кое-что возьму.

До старого лагеря дошли быстро. Это оказался двухэтажный дом, заброшенный еще при царе Горохе.

— Странное место.

— Чем странное? — поинтересовалась Лена.

— Если это лагерь, почему здесь всего одно строение? Дети, кухня, медпункт, администрация — все это помещалось в одном деревянном доме?

Как бы там ни было, пришлось зайти внутрь. Мы покричали в темноту. В ответ — тишина.

— Лен, а Шурик часто пропадает?

— Каждую неделю, и каждую неделю его ходят искать. Сегодня вот моя очередь.

— И как? Находят? Или сам возвращается?

Пока говорим, осматриваем фойе и коридор первого этажа.

— Когда как. Первые пару недель он сидел в своем кружке. А потом… Сперва его нашли суворовец и Алиса. Он суворовцу по башке дал и сбежал, нашли его у Генды на лавочке. Потом… Ай!

Под ногой у Лены хрустнула доска. Я едва успел поймать ее за шиворот.

— Как нашкодившего котенка… Отпусти уже. Никуда я не денусь.

Вместо того чтобы отпустить, я развернул ее и неумело поцеловал. Тонкие, но сильные руки обхватили мою шею, губы впились в меня со всей возможной страстью.

— Может, не будем искать Шурика? — Лена тяжело дышит, огромные глаза блестят.

Я, осыпая ее шею поцелуями, бормочу:

— Как это не искать Шурика?

— Просто побудем здесь, а он сам найдется, как всегда.

И прильнула к моим губам.

— Стой, хватит. Мы можем зайти слишком далеко.

— А может, я хочу зайти слишком далеко?

— Нельзя, моя хорошая, нельзя. Хочешь, чтобы у нас первый раз был в грязной заброшке?

— А если мы останемся в лагере навсегда? Если я останусь и забуду тебя? Как девочки? Я здесь уже шестую неделю. Насмотрелась, знаешь ли.

Я ответил:

— Не забудешь. Уверен, что есть разгадка амнезии пионерок.

Ее дыхание успокаивалось. Я видел в ней одновременно нежность и разочарование.

— В чем?

— Не знаю, Лен. Даже если я уйду, а ты останешься, обещаю, буду землю грызть, но тебя вытащу.

Раздался треск, и мы полетели в подвал.

— Вытащил, — грустно улыбнулась, вздохнула. — Что делать будем?

Чешу ушибленный затылок.

— Идти. Куда-нибудь да выйдем. Ты фонарик не выронила? Ну и славненько.

Мы оказались в сыром темном туннеле. Свет проникал только из дыры в потолке. Как не убились?

Только вперед. Ни шагу назад. Минут через семь вышли к дырке в полу. Лена выглянула у меня из-за спины.

— Что там?

Свечу фонариком:

— Какие-то рельсы, шпалы. Пройдем вперед или спустимся?

— Не знаю, мне страшно спускаться. Там высоко.

— Оставайся здесь, я пройду немного вперед, осмотрюсь.

Она схватила меня за руку:

— Не уходи, мне в темноте будет еще страшнее.

— Идем. Я просто боялся, что ты устанешь.

— Не устану. Я у тебя сильная.

Увы, туннель кончился тупиком.

— Как ни крути, придется спускаться.

Лена только вздохнула.

Вернувшись к дырке, стал думать. Тут метра два. Прыгун из меня так себе, из Лены, наверно, тоже. А что поделать?

Полез первый. Зацепившись руками за края дырки, спрыгнул. Даже с моим ростом высота ощутимая.

— Солнышко, спускайся, я тебя подхвачу.

— Я тяжелая.

— Кто? — я рассмеялся. — Ты? Да ты пушинка. Давай спускайся.

— Только не подсматривай!

Минут десять назад была готова предаться разврату на грязном полу, а сейчас «не подсматривай». Женщины.

Туннель оказался очень длинным. Мы поскакали по шпалам, пока не дошли до развилки. Куда пойти? Как потом не заблудиться? Пока я думал, Лена увидела на стене нарисованный мелом крестик. Так, по крестикам, мы и пошли, на всякий случай оставляя стрелочки меловым камушком, найденным тут же. Пару раз набредали на те места, где уже были. В итоге туннель уперся в металлическую дверь, открывшуюся на удивление легко. Перед нами появилась двухъярусная кровать, металлический шкаф. На потолке светился плафон. Сразу бросился в глаза расстрелянный матрас, пятна крови на стенах. С противоположной от входа стороны — гермодверь с огромным кольцом, как в фильмах.

— Лен, закрой глаза. Тебе лучше не смотреть.

— Чего я там не видела? Обычная кровь.

За гермодверью, которая была не заперта, снова оказался туннель, а за ним обычный подвал. На стене надпись: «Лена дура». Пол, как ни странно, чистый. Сразу раздался злобный крик:

— Вы все-таки пришли!

Рефлекторно я спрятал Лену за спину. В темноте сверкнули круглые, как у Поттера, очки. Что-то с Шуриком не так. Он вышел из темноты, похожий на людоеда Кевина:

— Отдай ее мне. Она моя!

— Саня, ты дебил? — я сам зарычал от злости. Круглые очки… У него же были прямоугольные, как у киношного Шурика. Достаю просфорку:

— Будешь? Угостись, Сань, чего ты?

Псевдо-Шурик зашипел:

— Убери, сученыш! Убери! — Отскочил, рука метнулась за спину. — Впрочем, плевать. Завтра в полночь она будет нашей. Жди гостей!

В выскочившей из-за спины руке свистнула плеть, обхватила мое горло, и ноги подогнулись. В глазах потемнело, но я заставил себя выпрямиться. Задыхаясь, прохрипел:

— Да воскрес… — на большее воздуха не хватило. Перекрестив беса, я упал. Наступила темнота.

Я иду по берегу самой древней реки. Вдали горит костер, возле него сгорбившаяся тень. Небо темное. На серой траве кровавая роса. Я бреду по ровной глади. Костер приближается, и я вижу, что это не она. Не та странная девочка с ушками и хвостиком, что привела меня в лагерь. Это Галя. А значит, расплата пришла. Смешно. Бесы просто отдали меня тем, кого я убил и оплакивал. По ту сторону пламени замечаю еще три фигуры. Мне не нужно присматриваться. Мы с первого класса вместе. Были вместе. Наши пути разошлись ближе к восьмому классу. Я стал высокомерным ублюдком. Они — гопниками. Лишь Галчонок общалась и с ними, и со мной... До того страшного дня. Пора заканчивать. Прости меня, Лена. Я не справился. Я не тот, кто может кого-то спасти. Делаю последний шаг в круг света. Я не должен бояться. Страх убивает разум. Страх есть малая смерть. Галя поворачивается ко мне, ребята поднимают головы.

— Семен, прости нас, если сможешь.

Я ожидал чего угодно, только не этого. Слезы брызнули из глаз. Я не плакал восемь гребаных лет. Даже мучаясь раскаянием, я орал в голос, но не плакал. А сейчас забился в рыданиях.

— И вы простите меня, если… если сможете.

Рука Вовы, двухметрового здоровяка, легла мне на плечо:

— Мы тебя давно простили, брат.

Леха подошел с другой стороны:

— Паганини, ну чего ты? Если бы не тот вечер… Мы виноваты перед тобой. Не представляю, какой ад у тебя в душе. Прости нас.

— Паганини был скрипачом, а я пианист.

Гриша присел рядом со мной на корты:

— О, узнаю Сёму Паганини. Ты всегда так говорил. Ну, мы-то люди простые. Музыкант и музыкант.

Улыбаюсь сквозь слезы:

— И ты так говорил.

Галка пнула ведро, стоящее на углях вверх дном, палкой откинула свертки из фольги.

— Ребята, налетай на картошку. Помните, как в детстве?

Час спустя, сытые, отплакавшиеся и простившие друг друга, смотрим в бескрайнее темное небо.

— Ребята, вопрос меня волнует. А вы где? На небе или…

— На небе, брат, — Вова улыбается здоровыми обветренными губами. Видать, и правда убиенных щадят.

— Галь, ты тоже в раю? — перевожу взгляд на притихшую девушку. — Мне говорили, ты самоубийца.

Смеется:

— Не поверишь, снова подставили. Я после твоей мести на наркоту подсела и подругу подсадила по дурости. Пыталась завязать, и в последний раз даже получилось. А подруга от моего имени у барыг товар брала. Я не смогла вернуть деньги, и меня выкинули из окна. Им нужно было показательно наказать кидалу. Но записку сама оставила, иначе грозили маму убить. Как видишь, меня Господь милосердный простил, не дал погибнуть. Такие дела. А за молитву спасибо тебе. Мы за тебя тоже молимся.

Гриня, как всегда молчаливый, вынул соломинку изо рта:

— Пора тебе, Паганини. Не подведи там. Один ты из нас остался. Сделай правильный выбор.

Открыв глаза, увидел над собой лицо Лены, все в слезах. Голова моя покоилась у нее на коленях. Повернулся, потерся носом о бедро.

— Все хорошо, родная.

— Ага, хорошо! Эта тварь тебя вырубила. Я на него с четками — молитва из головы вылетела. А он просто растворился в воздухе.

— Ты у меня умница. А я так и лежал бы всю жизнь. За ушком почешешь?

Лена притворно разозлилась:

— Щас! Он тут лежит, я волнуюсь, а он!

— Долго я?

— Минут десять. Надо дальше идти.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваю шорты.

— Выход рядом. Причем выйдем под Гендой. Дедукция!

— А к-как ты узнал? — вроде со мной она расслабилась, но заикание нет-нет, да и проявится.

— Элементарно! Запах серы под Гендой, бес, ожидающий здесь. А главное — надпись на стене. Ее мог сделать только кто-то из обитателей лагеря. Идти до старого лагеря, потом ползти по туннелю, только чтобы оставить дурацкую надпись? Нет. Это определенно рядом.

— Сём, а можно мы сначала вылезем, а потом ты будешь играть в Шерлока?

Лена показала на лестницу за моей спиной.

— А чего сразу не сказала?

Пожимает плечами:

— Ну, ты так увлеченно рассуждал. Кто я, чтобы перебивать мужчину?

История вторая. Малая смерть. День пятый. Часть 1

— Сегодня в честь чудесного избавления Шурика у нас будет чаепитие с тортиком! — объявляет перед строем Ольга Дмитриевна.

Как Лена и предсказывала, Шурик вчера пришел сам, причем к тому времени, как мы вылезли из бункера, он уже час мирно дремал на лавочке.

— Выпекать тортик будет Клавдия Петровна, — продолжает вожатая. — Семен и Лена ищут ингредиенты. Алиса и Ульяна готовят столовую к чаепитию, остальные отдыхают!

— Олечка Дмитриевна, но ведь Шурика мы чествовали на прошлой неделе! — Мику выступила вперед, взмахнув длиннющими хвостами. — Нужно разнообразие! День пионерии, День мира и труда…

Вожатая выставила руки перед собой:

— Стоп, стоп! А то ты сейчас договоришься до Дня харакири Юкио Мисимы или какой-нибудь День Квантунской армии вспомнишь.

— А почему бы для разнообразия не воздать почести настоящим героям? — Славя огромной грудью прыгнула на амбразуру. — Среди нас есть те, кто вместо уюта выбрал опасность подземелий! Семен и Лена!

Лена заметно побледнела. Она боится внимания. Надо спасать ситуацию.

— Тише, товарищи, — примиряюще поднимаю руки. — Не вижу повода не выпить без повода. Я имею в виду чай, исключительно чай. Виола свой спирт нам не отдаст.

Ольга Дмитриевна возмутилась:

— Как это без повода? Если каждый будет без повода устраивать чаепития, то они станут обыденностью!

Пожимаю плечами:

— Пусть у каждого будет свой повод. Почему нет? Мы живем в свободной стране, и каждый имеет право праздновать, что хочет. Хоть холокост этого, как его там?

— Мисимы, — ехидно подсказала Ольга Дмитриевна.

— Во-во, Мисимы. Кто мы такие, чтобы осуждать? Скажу честно, у меня есть повод для праздника. Очень личный. Думаю, у всех найдется чему порадоваться. Так что давайте праздновать каждый свое. А праздник назовем День всеобщего благоденствия.

— Ладно. Да будет так! Сегодня у нас День чего-то там, — сдалась вожатая. — А теперь кругом, шагом марш на завтрак! Семен, Елена, подойдите к Клавдии Петровне и возьмите список продуктов.

Атмосфера в столовой царила оживленная. Девчонки обсуждали сегодняшний тортик, парни же взяли свои порции и сели в дальний угол, никого не замечая. За соседним с ними столом опять появился Толик. Он радостно помахал рукой, на что я ответил крестным знамением. Демон прошептал одними губами: «Вечером ей конец». И исчез. Как обычно, кроме меня этого никто не заметил. К счастью, Лена уже получила свою порцию манной каши и, краснея, беседовала с бойкой Мику.

Тем временем я получил у Клавдии Петровны, классической столовской поварихи, завтрак и список продуктов, которых нет на кухне, но они жизненно необходимы для тортика. Сгущенка, сахар, дрожжи и, собственно, все. Странные здесь царят порядки. На кухне нет простейших продуктов, а пионеры должны их где-то раздобыть. В размышлениях о насущном подхожу к столику Лены и слышу последнюю фразу Мику:

— Ну скажи, было или нет? Или сегодня будет?

— Солнышко мое восходящее, — говорю с ласковой интонацией прямо у нее над ухом, — когда у нас будет, я пришлю тебе приглашение за несколько недель. Не на сам процесс, конечно, но на праздничные мероприятия обещаю. Если скажешь, куда присылать.

— К-к-какое приглашение? — Лена отчаянно захлопала глазами. — Ты извращенец?

Последнее слово она прошептала едва ли не со слезами. Мику же распахнула свои японские глаза так, что они могли по размеру конкурировать с огромными глазами моей, надеюсь, невесты.

— Нет, — я поспешил успокоить девушек. — Но обещаю, мероприятие понравится всем. В общем, слушайте. У нас на головах будут короны. Мы будем в руках держать огромные свечки. Вокруг будут петь про мученичество, потом предложат нам с Леной вина. Дальше неинтересно. Ресторан, там, фото на фоне Зимнего, конкурсы, но не пошлые. Не люблю пошлости. А когда все разойдутся, будет вот это самое, о чем ты, Мику, хотела узнать.

— Т-т-ты, — Мику заразилась от Лены заиканием, — конченый! Первый раз должен быть с лепестками роз, в ванне, в крайнем случае в лифте дорогого отеля. А то, что ты предлагаешь, — это... Или ты… о свадьбе?

Лена переводит взгляд с меня на Мику.

— Бинго! — восклицаю я.

— Ну, а вот это, с коронами, песнями про мучеников, это что было? — Лена, наоборот, излечилась от заикания.

— Это таинство венчания. ЗАГС — это что? Просто формальность, свидетельствующая о том, что мы ведем совместное хозяйство. А венчание — это уже серьезно.

— Так что там с мучениками? — японка начала успокаиваться.

— Все просто. На венчающихся надевают короны, клир поет тропари, батюшка читает молитвы. Там еще про Рахиль и Сару что-то читают. Но я плохо помню. Меня на венчание редко зовут.

— П-п-почему? — Лена тоже потихоньку начинает отходить от шока.

— А я как-то начал рассказывать венчающимся захожанам про то, где можно приобрести сжиженную благодать.

— Это как? — Мику уперлась локтями в стол и наклонилась ко мне.

— Жена после венчания спросила, где можно тут купить благодати. Я ее спросил, мол, вам какую, обычную или сжиженную? Говорит, нафига мне обычная, конечно сжиженную. Ну я и ответил, что на Афоне ее столько, что хоть ложкой ешь, причем бесплатно.

— Я тоже хочу на Афон, — мечтательно протянула Лена, — но не получится.

— Все у тебя получится! — воскликнула дочь самурая.

Я покачал головой:

— Не получится. На этот остров не пускают женщин.

— Не может быть! — хором воскликнули девчонки.

— Та женщина тоже не поверила. В сжиженную благодать поверила, а в существование острова, куда не ступала нога женщины, не поверила.

На выходе из столовой я вспомнил про список.

— Мику, постой! — догоняю убежавшую японку. — Ты здесь все знаешь, может подскажешь, где что найти?

Девушка, наклонив голову, посмотрела в листик бумаги:

— М-м-м… Сахар у кибернетиков был, они чай вечерами пьют. Меня звали, но я любезно отказалась. Такую гадость заваривают. Представляешь, они делают в заварнике чифирь и разбавляют его кипятком. Бе-е-е.

— Сахар у Шурика. Дальше? — Если не остановить девочку-пулемет, она может говорить до Страшного Суда и даже там вставит пять копеек.

— Сгущенка у Жени в подвале. Дрожжи у Виолы. Есть подозрение, что она варит самогон. Иначе зачем медсестре дрожжи? А на прошлой неделе она напилась с пионером. Пионер почти трезвый ушел Шурика искать, а она потом весь вечер бегала штурмовать Зимний и предлагала всем комиссарского тела. Даже мне. Жуть.

— Спасибо, Мику-сан! Я твой должник! Моя катана — твоя катана!

— С чего ты взял, что мне нужна твоя катана? Может, у меня своя есть?

— Ну не знаю.

— Извращенец какой-то, то меч мне предлагает, то катану. Семен, я добрая фея и помогаю бесплатно. Но только друзьям!

— Значит, на концерте можно не играть?

— Не можно! Ты еще аккомпанировать будешь, наверно.

Зря напомнил про концерт.

Сахар нам отсыпали без слов. К медпункту я подходил со смешанным чувством. В мою смену Славя свистнула спирт. Как отреагирует Виола? Она интересная женщина. С одной стороны, похожа на суккуба-искусителя, с другой, я успел заметить: она хоть и циничная, но очень мудрая.

Выдохнул перед тем, как зайти.

— Виола, добрый день! А мы к вам, и вот по какому вопросу.

— Проходите, ребята. Семен, сперва ответь, — медсестра не пыталась строить из себя соблазнительницу, а была немного растеряна. — Ты зачем вчера спирт перепрятал?

— Э-э-э…

— Нет, я бы поняла, если бы выпил. Но ты просто поставил его за тумбочку.

— Кгхм… Чтоб не искушал. А то после ваших напутствий захотелось напиться и пускать капитошки с пятого этажа.

— Но капитошки ты не спрятал. Забавно.

Я решил перевести тему:

— Виола, мне птичка в клювике принесла, что у вас есть то, что мне надо.

Медсестричка закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди, посмотрела насмешливым взглядом:

— Наркотики, оружие?

— Дрожжи.

— А сможет ли пионер дать скучающей девушке то, что надо ей?

Туфелька покачивается на большом пальце ноги. Хватаюсь за четки.

— Ну, Виола, не начинайте снова. Я другой отдан… Хм, как сделать мужскую версию этого стиха?

— И буду век ей веран? Поэт из тебя так себе. Держи свои дрожжи. Опять торт делаете?

— Делаем. И хотим официально пригласить вас на чаепитие по поводу невыносимой легкости бытия.

— По поводу чего? — удивились девушки хором.

— По поводу всего. У кого какая радость, ту и празднуем.

— Интересно. Постараюсь прийти.

Я развернулся, чтобы уйти, но Виола меня окликнула:

— Семен, спасибо за приглашение, мне правда приятно.

Библиотека встретила нас тишиной. Собственно, а чем еще должна встречать библиотека? Не храпом же. Хотя с нашей библиотекаршей...

— Где там сгущенка у Жени была? — произношу задумчиво. — Кажется, Мику говорила про подвал?

— Да, странное место для сгущенки, — Лена удивлена не меньше меня. — Может, сами спустимся?

— Я вам спущусь, — злобный голос Жени раздался из подвала. — Сейчас вытащу. Послышалась какая-то возня, и через пару минут из подвала показалась рука с зажатой в ней банкой.

— Спасибо, Жень, я твой должник, — крикнул я и потащил Лену из библиотеки.

— А ты был прав, мы быстро освободились. — Лена до самой столовой не выпускала мою руку.

Открыв дверь, я сразу крикнул:

— Клавдия Петровна, мы продукты принесли!

— Молодцы, ребятки, вы как раз вовремя.

Я составил добычу на окошко раздачи и спросил:

— У нас тут чаепитие по поводу и без. В честь Дня взятия Бастилии. Может, вы с нами?

— Нет, ребятки, спасибо. У меня работы много. А вы празднуйте.

— Что ж, не хотите — ладно. У меня тут вопрос возник. Почему продукты хранятся не у вас, а у пионеров? Это же неудобно.

Повариха оперлась на стойку раздачи и вздохнула:

— Дык воруют. Регулярно какие-то проказники столовую вскрывают. В основном в понедельник работают. На прошлой неделе только не залезали. А так самое ценное приходится прятать. Мне ж не жалко, приди попроси. Нет, надо залезть, все попортить. Ну, чего я вам жалуюсь? Вам, молодым, недосуг бабку старую слушать. Ступайте с Богом, а я тортик вам приготовлю.

На выходе Лена снова взяла меня за руку:

— Я говорила, что у меня на тебя планы? Сегодня не отвертишься. Я приглашаю тебя в гости!

— Только, чур, без еды. Нам еще обед и торт надо в себя вместить.

— Ну, ладно. Только ты не суди строго. Я давно не принимала гостей.

Приобнял ее за талию:

— Ты меня точно не разочаруешь.

Мы подошли к домику с полукруглой крышей.

— Ну, здесь я и живу. Идем? — теребит низ рубашки.

Внутри домик оказался очень уютным. На полу ковер, в изголовье кроватей книжные полки, по стенам развешаны постеры, картины. Под окном стол, два стула. Идеальный порядок везде. Интересно, они вдвоем наводят чистоту или Лена подготовилась к моему приходу?

— Как тебе у меня?

Я ошалело оглянулся:

— Круче, чем на приеме у английской королевы. Там точно нет такой ламповой атмосферы. И такой красивой хозяйки. А еще, думаю, не такой идеальный порядок.

— Спасибо, — от похвалы девочка зарделась. — Присаживайся, вот печенье, я сейчас чаю налью.

Забегала, засуетилась. Интересно, откуда она чай будет наливать? Взяла с подоконника две кружки, куда-то вышла. Я еще раз осмотрелся по сторонам. На постерах слева пасторальные пейзажи, справа какие-то черно-белые плакаты. На одном Дэвид Боуи, на втором незнакомый мне актер или певец.

— Любуешься? — за спиной раздался хриплый, вселяющий ужас, голос, от одного звучания которого застыла кровь в жилах.

— Любуюсь. Ты дверь приоткрой, серой воняет.

Поворачиваюсь. Вокруг Толика на коленях стоят обнаженные люди в ошейниках. Трое мужчин и три женщины. Сам Толик в средневековой одежде, толстые ноги затянуты в длинные сапоги.

— Видишь? — он потряс у меня перед носом массивной цепью, на конце которой болтался ошейник. — Еще не закончится костер, как она сама его наденет и будет вечно пресмыкаться предо мной. Мой тебе совет, трахни ее напоследок как следует. Не пожалеешь. А можешь с нами пойти. Я иногда разрешаю своим зверушкам поразвлекаться. Зато вечность будете вместе.

Я скрестил руки на груди:

— Как ты любезен, даже время уточнил. Что ж, я подготовлюсь к встрече. А сейчас проваливай добром. Как видишь, я даже за четки не хватаюсь. Я сегодня добрый. И запах серы забери.

Демон, учтиво поклонившись, вышел через дверь. Его появление было ожидаемо. Но зачем они предупреждают? Наслаждаются вседозволенностью? Бесы сильнее нас и лучше нас во всем. Возьми любой грех. Чревоугодие? Бесы им не страдают. Похоть? Тоже нет. У них нет физической оболочки, поэтому они просто не могут грешить. Зато гордыня — это то, в чем они ушли далеко от людей. Самый горделивый шизофреник не дотягивает до самого смиренного беса. Мику на днях показала мне меру моей гордыни, так что осуждать не берусь. Даже бесов. Но это не значит, что я отдам им Лену. Может, нам не суждено быть вместе, может, там она семидесятилетняя старуха или, наоборот, маленькая девочка. Хотя маленьких девочек бесы не считают своими. По крайней мере, не предъявляют на них права.

Дверь снова открылась.

— А вот и я! Семен, я совсем не подумала…

Улыбаюсь, как дитя:

— О чем не подумала?

А сердце переполняет отчаянная нежность.

— Я не знаю, ты чай пьешь с сахаром или без?

— Лена! Лена! Ты заботишься и суетишься о многом… Расслабься. С тобой мне даже соус табаско будет сладким.

— Табаско? А что это?

— Американский соус, острее, чем чили. Я в пост иногда добавляю его в макароны, чтоб пролетали лучше.

Лена присела на кровать, расправив юбку.

— А что ты еще любишь?

— Еще? — я задумался. — Не знаю, я в еде неразборчив. Суши вот не люблю. Я не умею их есть.

Она всплеснула руками:

— Серьезно? Ты из какого медвежьего угла?

— Из Питера. Просто раньше суши были едой для богатых. Блин, да еще лет десять назад я думал, что никогда не буду сидеть в ресторане, считал, что такси — это что-то на богатом.

— Мы тоже в детстве жили небогато. Папы у меня не было. Мама жила с разными мужчинами. Дольше всех с ментом одним. Нет, у меня все было — игрушки, одежда, краски, мольберты. Но вот сидеть, как сейчас подростки, целыми днями в «Маке» — это было что-то из разряда фантастики. Мы такое только в кино американском видели. Ты угощайся печеньем, а то заговорила тебя.

— Я угощусь, ты продолжай. Я ж о тебе ничего не знаю. А мне очень интересно.

Лена смутилась:

— Нет во мне ничего интересного. И вообще, любопытство — это плохо.

Пожимаю плечами:

— Не вижу ничего плохого в том, чтобы стремиться узнать любимого человека.

— Ч-чего?! Лю-любимого?

Я подхватил выпавшую из рук чашку и пересел на кровать к Лене.

— Да, я тебя люблю. Я понял это еще тогда, в столовой, когда ты назвала меня своим.

— И я тебя. Тогда еще не любила. А своим назвала потому, что тебя прислали для меня. Или меня для тебя. Или… ну… — Лена затараторила, как девочка-пулемет Мику, боясь, что я ее прерву и она никогда больше не осмелится вывалить накопившееся: — Тут у каждой девочки есть свой Семен. Только остальные своих не помнят. А я обещаю запомнить. Я даже портрет твой написала, чтобы не забыть. А знаешь, когда я тебя полюбила? Ночью после танцев. Я переживала, что ты старался, а я все испортила. Сидела в лесу, плакала. И услышала твою молитву. Вот. Не красней. Я увидела искренность. Ты молился не только о своих бедах, но и за меня. Я это поняла. Я увидела, какой ты на самом деле, что скрывается под маской необщительного мученика-попа. А еще… — дальше она говорить не смогла. Я прижал девочку к себе и целовал в макушку, в уши, в шею, я начал всю ее осыпать поцелуями в порыве нежности, рвущейся наружу слезами, сжимающей сердце, заставляющей прижимать к себе и не отпускать самое дорогое, что у меня есть.

Не знаю, сколько мы так просидели, но вот за окном протрубил горн. Лена отстранилась от меня, я успел лишь поцеловать ее в лоб.

— Я тебя не отдам никому и ничему.

— Спасибо. Надеюсь, у тебя получится. Хотя есть вещи сильнее нас.

— Но не сильнее любви. Идем? — я последний раз поцеловал свое сокровище и встал.

— Идем! Да будет праздник.

Алиса и Ульяна стояли на входе в столовую немного смущенные. Старшая рыжая оделась непривычно строго. Рубашка отглажена, галстук на месте. Мелкая тоже надела пионерскую форму. Что это с ними?

— Лена, Семен, — Алиса подскочила к нам, — добро пожаловать на торт в честь всего хорошего, что у нас есть.

— Ого, какой сервис! Как в лучших домах.

Девушка подбоченилась и ухмыльнулась:

— А то! Могем! И даже можем!

В столовой нас ждал сюрприз. Четыре стола составлены в ряд, на них белоснежные скатерти. Тарелочки, приборы. Словно мы не в пионерской столовке, а в ресторане на свадьбе.

Пионеры восхищенно оглядывались. Постепенно все расселись. Ульяна и Алиса сели ближе к кухне. Вошли Шурик и Виола под ручку. Не у меня одного все хорошо с личной жизнью. Рыжие тут же подскочили, побежали на кухню за первым. Втроем с Клавдией Петровной они быстро расставили блюда, и мы принялись за обед. Все чинные, благородные, тихо переговариваются.

Наконец, когда все поели, встала Ольга Дмитриевна и произнесла:

— Друзья, сегодня у нас внезапный праздник. Как сказал бы Семен, нечаянная радость. Так что предлагаю внести торт, налить чаю и устроить лагерную свечу на тему радости. Каждый расскажет, какая радость у него случилась и что он празднует.

Мику подскочила:

— Ура! Ура! Ура! Олечка Дмитриевна, а можно я буду первой? Я очень хочу поделиться своей радостью! Где свечка? Куда вставать? Что делать?

Вожатая рассмеялась:

— Подожди немного. Сейчас внесут торт, я зажгу свечу и дам тебе слово.

Торжественно вошла Ульяна, важная от доверенного ей ответственного задания. Следом, как свита, шли Клавдия Петровна и Алиса с чашками, заварником и огромным пузатым чайником. Пока все наливали чай, я на правах мужчины нарезал торт.

— Немного криво, но надеюсь, никто не в обиде.

— Нет-нет, Семен, ты молодец, — Виола искренне улыбнулась. — У нас же не официальное мероприятие.

Наконец Ольга Дмитриевна зажгла свечу и торжественно передала японке.

— Друзья, — начала Мику, — вы не представляете, какую радость я испытала, когда в наш музыкальный клуб пришел Семен. Я была один раз на его концерте и влюбилась в его музыку навсегда. Он пианист-виртуоз. Да-да, Семен, не удивляйся, я тебя сразу узнала, хоть и видела издали. Ты тогда вышел в четвертьфинал. Это был самый счастливый день.

Киваю:

— У меня тоже.

— Я часто его вспоминала потом, в… — словно сболтнув лишнего, девушка смутилась. — Ну да я не об этом. А главная радость заключается в том, что я уговорила Семена Чистякова сыграть на родительском концерте в субботу!

Знакомые слова резанули слух, однако я не задумался над их смыслом, потому что все зааплодировали.

— Кому передать свечку? — Мику посмотрела по сторонам. — По часовой или против?

— Давай против, — подсказала Виола. Свечку взяла Славя.

— Ребята, вы все меня знаете как активистку, выскочку.

— Не наговаривай на себя, если бы не ты, здесь все рухнуло бы! — перебила ее Мику.

— Да ладно, мы все молодцы, — отмахнулась помощница вожатой. — Но мы не обо мне говорим, а о радости. У меня незадолго до попадания сюда случилась радость. У меня есть брат и сестра. Брат пару лет назад был в Сирии на войне. Там ему повредили ногу. Он два года хромал, а вот буквально за неделю до моего попадания сюда ему восстановили ногу, и теперь он нормально ходит и не стонет по ночам от боли. Это очень большая радость для меня.

Циничная составляющая души начала взбрыкивать, мол, что это за клуб анонимных алкоголиков? Но ведь приятно, уютно. Заодно можем лучше узнать друг друга.

Следующей взяла свечку Женя:

— Вы наверняка считаете меня злой букой. Но я тоже умею радоваться. В моем институте учиться очень тяжело, но и знания дают крепкие. В «Совенке» я получила возможность подготовиться ко всем экзаменам и одновременно отдохнуть. Такая вот радость.

— Слово передается Ульяне.

Девочка взяла свечку как самое большое сокровище.

— У меня много радости. Вот, например, сегодня у нас тортик и чай. А еще мы все вместе, не сидим по углам в одиночку. А еще мы с Алисой приготовили лучший банкетный зал в мире. А кто будет спорить, тому Алиса в лоб даст.

Все рассмеялись, а Алиса немного цинично ухмыльнулась и взяла свечку.

— Можете считать это дурацкой выходкой, но я все равно расскажу про свою радость. Может, немного иносказательно, чтобы не смущать детишек. Через восемь месяцев я вдохну воздух свободы. Вы не представляете, как может не хватать обычных вещей — возможности погулять по Стрелке, например. Или возможности выбирать, что будешь есть на обед. А еще я какое-то время проведу почти на воле, в больничке. Ура аппендициту!

Я тут же зааплодировал. Я понял, что это не дурацкая выходка, видать потрепала Алису жизнь. Принимая свечку, наклонился к ней и шепнул:

— Маякни, куда грев зарядить, хорошо?

Девушка испуганно посмотрела, я подмигнул и приложил палец к губам.

Выпрямившись, прокашлялся.

— Итак, дамы и господа. У меня много радостных событий. Я примирился с людьми, которым причинил боль, я познакомился со всеми вами. Мику, спасибо за добрые слова. Не думал, что кто-нибудь меня помнит как пианиста. Славя, ты была первая, кто встретил меня в этом лагере. Наверно, я вел себя немного неадекватно…

— Сёма, я понимаю. Не каждый день попадаешь в «Совенок». Поэтому меня и отправляют встречать новеньких…

Я перебил:

— Да, у тебя располагающая внешность, ты добрый человек, который стремится всем помочь, а еще ты гиперответственна и пытаешься взвалить все на себя. Спасибо тебе за все. Ульяна, с тобой я общался очень мало, но ты клевая девчонка. Только завязывай с клептоманией. Ведь кто-нибудь надерет уши.

— Не надерет! У меня есть Алиса.

— Ага, щас! Да я первая тебе уши надеру.

Раздался общий смех.

— Жень, тебя я узнал только как библиотекаря, к сожалению. Думаю, ты хороший человек. Чаще улыбайся. Я знаю, что мы вернемся и все у нас будет хорошо.

— Ух-у-у!

— Браво!

— Ура!!!

Я поднял руку:

— Я еще не закончил. Алиса, спасибо тебе за экскурсию. Ты ради незнакомого человека лишила себя удовольствия отпинать Электроника.

— Кто сказал, что я его позже не отпинала? — ехидно вставила рыжая.

Я продолжил:

— Ольга Дмитриевна, спасибо вам за поддержку. Вы лучшая пионервожатая в этом лагере.

Панама нахмурились:

— Потому, что единственная?

— Я этого не говорил. Нет, серьезно. За солдафонством и самодурством скрывается чуткое сердце. Может, я говорю криво, зато искренне.

Поворачиваюсь к медсестре:

— Виола, вы прекрасны. Думаю, вы хороший психолог и провоцируете нас не просто так. В общем, я рад знакомству с вами.

— Словно прощается, — шепнул кто-то. Я, не обращая внимания, продолжил речь.

— Шурик, Электроник, вы два кислых друга. Я не могу воспринимать вас отдельно. Спасибо за песню, ребята.

Я повернулся к Лене:

— До знакомства с тобой я не знал, что такое любовь. Да, я читал, что любовь долготерпит, милосердствует, не требует своего. Но никогда не чувствовал, каково это. Лен, когда вернемся, — а я верю, что мы вернемся, — встаю на одно колено, — будь моей женой. Сейчас у меня нет кольца, а делать из фольги — это моветон. Но когда мы будем дома, я приду к тебе с самым лучшим кольцом, какое можно купить в бутиках Петербурга.

— Я согласна, — шепчет Лена, берет меня за руку и тянет вверх.

Мику кричит: «Горько!», и мы целуемся протяжно, с оттягом, наслаждаясь каждой секундой. Кто-то считает и досчитывает до сорока.

— Ребята, это не все. Я говорил, я верю, что все мы вернемся домой, — вынимаю из кармана молитвослов, другой бумаги у меня нет. — Я хочу вас всех пригласить на свадьбу. Напишите, пожалуйста, как с вами связаться. Те, у кого нет адресов, телефонов, напишите, где вы находитесь, а мы вас разыщем. Ведь разыщем? — поворачиваюсь к невесте.

Кивает, по щекам текут слезы. Надеюсь, это слезы радости. Передаю свечку Лене.

— Ребята, я прожила не самую лучшую жизнь и сюда попала по такой дурости, что лучше не говорить. Но я счастлива. Наконец-то, впервые за всю жизнь. Вот…

Раздались аплодисменты, снова «Горько!», и нам опять пришлось целоваться.

Слово взял Шурик:

— Друзья, скажу одно. У меня есть радость, благодаря как раз Семену. Он смог исправить кое-какие ошибки в коде, и думаю, скоро я смогу замкнуть контур. Вы не поймете, о чем я. Ну или не сейчас. Но это реально круто. И очень важно для всех.

Сел, передал свечу Электронику.

— А я счастлив проводить время с Женей. Чаще я помогаю Шурику в лаборатории, но иногда мне удается заскочить, пусть она, скорее всего, мне и не рада.

— Да рада я, просто… а… — досадливо махнула рукой.

— Ну вот, выпало и мне ходить, — низким бархатным голосом промурлыкала Виола. — Мне, старой тетке, было очень скучно. Но вы смогли разогнать тоску. Тут после вашего появления всегда что-то происходит. Будто мне цербера по кличке Шарик мало было. Но у меня есть большая радость. Одна моя подруга скоро воссоединится с семьей. Я смогла передать весточку ее суженому. Оль, твоя очередь.

— Ребята, мы засиделись, тут уже к ужину дело, а мы еще обедаем. Но я рада, что мы смогли пообщаться. Семен, спасибо за теплые слова. Просто я никогда не руководила коллективом. Потому и солдафонствую. Но торжественно обещаю исправиться! — рука взметнулась в пионерском салюте. — А еще у меня радость потому, что нас ждет сегодня настоящий пионерский костер.

Звук разбившейся чашки заглушил начавшиеся аплодисменты.

Охрипшим голосом я спросил:

— Как костер?

— Что случилось, Семен? Ты побледнел, — Виола посмотрела настороженным взглядом.

— Еще не закончится костер, как она сама его наденет…

— Семен, объясни толком, что случилось? — нахмурилась Ольга Дмитриевна.

— Вы все равно не поверите. Решите, что блаженный сошел с ума.

Лена взяла меня за руку.

— Семен, — Виола закурила тонкую сигарету в длинном мундштуке, но никто не сделал замечание, — я видела некоторое дерьмо, как сейчас говорят, так что не тяни кота за… хвост.

— Ладно, — я вытер о шорты вспотевшие ладони. — Лен, прости. Я расскажу.

— Конечно, — любимая уже поняла, к чему все идет.

— Звучит глупо, но Лену преследуют демоны. Один сидел вон за тем столом, но его никто не видел, кроме нас двоих. Звучит, как шиза, но я знаю, что у двоих не бывает одинаковых глюков. Несколько раз они приходили, когда мы были вдвоем. В основном Толик. Но были невидимые, зато воняющие серой, был кто-то в образе Шурика. Сегодня Толик пришел ко мне и сказал, что еще не догорит костер, как Лена сама наденет ошейник и станет его рабыней. Но я этого не допущу! Костра не будет!

— Зря, — Виола проводила взглядом кольцо дыма.

— Что зря? — я со злостью повернулся к циничной медсестре.

— Костер зря хочешь отменить. Теперь ты хотя бы знаешь место и время. И мы сможем подготовиться.

— Спасибо, Виола. Я уж думал, ты хочешь отдать Лену.

— Я, конечно, сука, но не настолько. Итак, нас трое.

— Четверо, — Ольга Дмитриевна решительно нависла над столом. — Еще моих подопечных всякие твари не третировали.

— Пятеро, — Алиса хмуро осмотрела зал. — Мне там все равно ничего хорошего не светит, а если тут сдохну, хоть не просто так.

— Шестеро! И не смотрите, что я маленькая! За меня Алиса всем уши надерет.

— Ульяна, нет, — я покачал головой.

— Это потому, что я маленькая? А кто тебе с просфоркой подсказал? А? Съел? Так что нас шестеро!

— Я с вами. Моя катана — твоя катана! — Мику низко поклонилась. — Ребята, а в лагере случайно не завалялись катаны? Ну, может, между метлами и швабрами? Ну пожалуйста! Ну и ладно! Все равно я седьмая, а в России семь — это счастливое число.

Славя откинула косу:

— Может, я не умею драться, но я с вами. Помощница вожатой никогда не бросит коллектив!

— Сань, ты как хочешь, можешь уйти или спрятаться, но я с ребятами! Пусть мы не доделаем дело, но, если я допущу гибель своих, какое мы будущее построим? Никакого!

— Ты прав, — Шурик встал в полный рост, поправил очки. — Так нельзя. Но и не прав одновременно. Это все взаимосвязано. Поработали головами, поработаем и руками. Сколько нас? Десять?

— Я вам испорчу идиллию, — зашипела Женя, — фигушки вам, а не круглое число. Сережа, а тебе я скажу так. Если захочешь устроиться туроператором, я тебе лично голову оторву. Нет, ты не обманул. От скуки здесь точно не умрешь. То стрельба, то демоны. А дальше что? Инопланетяне, чума?

— Жень, я тебя не пущу, — взвился Электроник.

— Сядь, терминатор доморощенный. Еще ты меня куда-то не пускал. И вообще, засиделась я в библиотеке. Так что нас одиннадцать! Так себе число, но в приметы мы не верим.

Из кухни вышла Клавдия Петровна:

— Ишь чего удумали! С бесами бороться без меня?! Нет, я понимаю, тюремщики — тут без меня обойдутся. Но с бесами у меня разговор короткий. Еще они мою Леночку не обижали. А про Толика — если б знала, что он из этих, сама прогнала бы ссаными тряпками! Так что двенадцать нас!

В наступившей тишине разд

ался задумчивый голос Виолы:

— В белом венчике из роз впереди Исус Христос.

История вторая. Малая смерть. День пятый. Часть вторая

Все смотрят на меня, серьезные, собранные. Ждут каких-то решений. Все правильно. Это мне нужна помощь. Помощь не подразумевает, что все сделают за меня. Собираюсь с мыслями.

— Друзья, спасибо вам. Не буду никого отговаривать. Дело опасное, и рискуем мы не только нашими земными жизнями, но, боюсь, и посмертием. А посмертие — это вечность. Там уже ничего нельзя исправить.

Отхлебываю чай: в горле пересохло. Сердце колотится так, что вот-вот вышибет ребра. Продолжаю:

— Сейчас мы разойдемся. Будем готовиться к бою. Ольга Дмитриевна, на какое время запланирован костер?

— Семь вечера, — отвечает сухо, по существу.

— Тогда собираемся здесь в шесть. Кто с чем придет. Женя, посмотри в библиотеке молитвословы, Евангелие, псалтирь. Желательно все гражданским шрифтом. Не думаю, что многие здесь читают на церковнославянском. Остальные берите, что посчитаете нужным. Те, кто по каким-либо причинам не захочет идти, остаются в лагере. Никто никого не осудит. Бой будет кровавым. Кавалерия не придет. Мы и есть кавалерия. С Богом, друзья.

Я взял Лену за руку и пошел к выходу.

— Семен, что ты наделал? Из-за меня одной погибнут все. Зачем?

— А почему ты решаешь за других, как им жить и как умереть?

— А почему ты решаешь за меня?

Я взял ее за плечи и развернул к себе:

— Потому, что у одной тебя нет шансов, а вместе мы можем отбиться. Потому, что в одиночку никто не может выгрести, потому, что у каждого есть выбор. Каждый может остаться здесь. А ты уверена, что после тебя они не придут за Алисой или Виолой? Помнишь речь того немца? Нимёллер, кажется. «Когда они пришли за мной, некому было возражать». Это тот случай.

— Но я не могу принять их жертву. Семен, мне стыдно!

Я посмотрел на Лену и не нашел что сказать. Просто поцеловал ее в макушку. Она всхлипнула:

— Прости.

— Тебе есть что готовить? Четки с собой?

Кивнула, как послушная школьница:

— Все с собой.

— Тогда позволь пригласить тебя в гости.

Ткнулась носом в плечо:

— Когда еще сходим в гости, как не перед войной.

Война. Меня настигло странное оцепенение. Все чувства заморозило. Словно не я только что собрал всех на смерть, словно не осталось мне жить пару часов почти без шансов. Наверно, так себя чувствовали наши деды, сжимая в руках повестку, прыгая в теплушку и прощаясь с любимыми. Бредовое состояние. Эмоции приглушены, будто из страха, что перегорят пробки, не выдержат нервы. Лена тоже не плачет. Лишь кулачки сжаты до белизны в костяшках.

Заходим в мой домик, показываю:

— Вот так я и живу. Как видишь, слева относительный порядок, а справа…

— А то, что справа, тебя волновать не должно, пионер!

Ольга Дмитриевна вошла неслышно. Я покраснел.

— Чего краснеешь, не буду я вас смущать. Посижу у Виолы.

И, прихватив из сейфа пистолет, направилась к выходу. Интересная у нас вожатая. И сейф интересный. Готов поклясться, в прошлый раз оружия в нем не было.

— Ольга Дмитриевна, а пистолет поможет? Бесы не обладают физическим телом.

— Тут обладают, Семен. Тут вообще непонятное место. Ни ад, ни рай, что-то вроде хаба. Промежуточный пункт. Здесь и ты обладаешь физическим телом, хотя на самом деле лежишь, — снова открывает сейф, берет одну из папок, быстро листает, — под КамАЗом.

Проводив вожатую, надеваю брюки, стихарь, распихиваю по карманам три оставшихся просфорки. Разделим на двенадцать частей. Что еще? Прихватил икону со стены. Лена все это время сидела на кровати и смотрела в стену.

Я присел рядом, обнял:

— Все будет хорошо. Прорвемся.

— Мне бы твою уверенность.

Я лишь улыбнулся. Нет у меня никакой уверенности. Я боюсь, боюсь до оцепенения, но заставляю себя делать шаг за шагом. Как тогда, после выписки, преодолевая апатию, шел на тяжелую работу, а после зубрил математику. Наверно, фронтовые сто грамм помогли бы мне растормозиться. Но сто грамм можно на войне с людьми, а на войне с бесами нужна молитва и чистые помыслы.

Мы сидим, прижавшись друг к другу. Часы отщелкивают секунды. Громадное, страшное, леденящее нависает над нами. Безысходность. Прижимаю Лену к себе, машинально начинаю баюкать.

— Ты меня усыпить решил, как ребенка? — улыбается. Как ей хватает сил на улыбку?

Мы вышли за пятнадцать минут. Негоже генералу опаздывать на решающее сражение, даже если генерал самозваный, а вся его армия — это кучка несчастных людей.

В столовую мы вошли первые. Клавдия Петровна успела все убрать, и ничто не свидетельствовало о празднике нечаянной радости. На столах уже разложены пышные лепешки и тарелочки с медом. Рядом рис с изюмом.

— Дождемся остальных? — я повернулся к Лене. — Или перекусим?

— Я пока не хочу есть.

Первой подошла Виола в начищенных хромовых сапогах, галифе и кожанке. На бедре болтается маузер. Уж его-то я узнаю за версту, как и любой, кто смотрел фильмы про революцию. Восхищенно кричу:

— Дай потрогать! — И тяну руку к ее бедру.

— Я тебе потрогаю! Тела комиссарского захотелось?

— Да кому твое тело нужно? Маузер дай потрогать!

— Неужели я такая страшная, что пистолет тебе интереснее? Сейчас Шурик придет, у него спросим. А вот и он.

Шурик пришел с пустыми руками. Осмотрел нас заинтересованно-ироничным взглядом, спросил:

— О чем спорите?

— Тут Семен говорит, что маузер ему потрогать интереснее, чем красивую женщину.

Кибернетик снял очки, протер полой рубашки, снова надел, почесал подбородок:

— Чисто статистически шанс пощупать красивую женщину выпадает в разы чаще, чем шанс подержать в руках маузер. Так что выбор очевиден.

— Слышала?! — я расхохотался. — Выкладывай свое сокровище, будем щупать!

— Держите, извращенцы, только не сломайте и себя не пристрелите.

Мы с Шуриком бросились осматривать ствол, целиться в потолок.

— Лена, и за этого человека ты собралась замуж? Да он тебя на танки променяет.

Шурик тут же парировал:

— А вот здесь ошибочка. Поиграть в танки можно всегда, а пощупать красивую женщину… Кгхм… Виола, если тебя мужчина променяет на танки, гони его прочь. Он или немощный, или у него есть пробитие.

— Кто о чем, а кибернетики о пробитии, — ехидная Алиса встала на входе с битой на плече, в каких-то поношенных хромовых ботинках. — Я не опоздала? Ух ты, маузер!!! Дайте подержать!!! Ну пожалуйста!

— Еще одна маньячка, — проворчала Виола. Лена прыснула.

В дверь ввалилась Славяна с автоматом на плече и мешком в руках.

— Мальчики, девочки, разбирайте оружие, кому не досталось. Тут трофеи с прошлой недели.

Следом влетела Ульяна с огромным плюшевым мишкой и сходу закричала:

— Мне самую большую пушку!

Алиса усмехнулась:

— И мишке тоже.

— А почему нет? Мишка тоже человек!

Я бы поспорил с утверждением Ульяны, но не успел, так как в столовую ворвалась Мику с катаной. Виола с еле скрываемой улыбкой уперла лоб в руку.

— Мы самые отчаянные психи. Осталось, чтобы Женя появилась с огромной книгой, а Сыроежкин верхом на боевом роботе.

— Не вижу ничего смешного, — Женя тащила пакет с религиозной литературой.

Следом зашел Электроник с деревянным колом.

— Я вам лес немного попортил.

Виола махнула рукой:

— После Шарика я ничему не удивляюсь.

Вышла Клавдия Петровна со связкой деревянных крестиков на веревочках.

— У кого нет крестов, надевайте. Я из храма с последней службы взяла, хотела на Донбасс отправить ополченцам, да видите, здесь нужнее оказалось. Надевайте, чего смотрите?

Кучка крестиков потихоньку начала таять.

Я осмотрел хмурую толпу:

— Ну что, выдвигаемся? Никого не забыли?

Дверь с грохотом распахнулась:

— Кое-кого забыли.

Ольга Дмитриевна была в привычной одежде, даже панаму не сняла.

— Славя, трофейные стволы раздала?

Девочка поправила на плече короткий калаш — с такими ходят менты, — пожала плечами:

— Еще два «пээма» осталось, никто брать не хочет.

Вожатая нависла над нами:

— Это как никто брать не хочет? Разве так должны вести себя пионеры? А ну, кто на холодняке, быстро разобрали стволы!

— Я уже взял, — Шурик помахал пистолетом. — Магазин один, но как оружие последнего шанса сойдет.

— Давайте подведем итоги, — Виола встала в центре столовой. — У меня маузер с тремя запасными обоймами. У Лены псалтирь. В близкий бой ей вступать нельзя. Она — главная цель. Семен?

— Макарыч и молитвослов.

— Годится. Твоя задача молиться и охранять Лену. Мику, ты охраняешь Семена и Лену. Я, Шурик, Славя, Оля, Алиса, Электроник с огнестрелом по периметру. Ульяна, залезаешь на дерево и наблюдаешь. В бой вступаешь только в качестве тяжелой кавалерии.

Интересно. Я тоже думал дать мелкой максимально пафосное задание где-нибудь подальше от замеса. Тем временем медсестра-комиссарша продолжала:

— Женя, ты почему без оружия? А, все, вижу.

Библиотекарь и Клавдия Петровна вышли из кухни с мясницкими топорами и огромными ножами за поясами.

В итоге сборы заняли много времени, и на костер мы выдвинулись только без пятнадцати семь. Идти пришлось всего километр, так что в начале восьмого мы уже развели костер.

Сидим с Леной, прижавшись друг к другу. Думал ли я неделю назад, что скоро вступлю в бой с теми, кто может уничтожить движением когтя всю Землю, если им позволит Бог? Что буду прижимать к груди теплый комочек нежности, такой же поломанный, как я? Слава Богу за все. Я встал, отряхнул стихарь. Кое-чего мы не учли. У нас нет ни свечей, ни фонариков, чтобы читать. Встаю спиной к костру, открываю молитвослов. На обложке с внутренней стороны записаны адреса. Как и думал, Алиса записала номер колонии. Пока не сбился с мысли, быстро перелистываю на благодарственный молебен. Пусть я погибну сегодня, но я благодарен Богу за эти пять дней лета. Лена встает рядом, передаем книжку друг другу, чтобы читать вместе попеременно.

Едва произносим отпуст, как вдалеке слышится душераздирающий вой. Все, кроме Виолы, подскакивают. Комиссарша флегматично продолжает чистить маузер. Минут через десять приходит девочка, которая встретила меня, сбитого КамАЗом, и предложила пойти с ней. На ней черное строгое платье, волосы завязаны в тугой хвост. Кошачьи уши куда-то исчезли

На поясе болтается кнут. На поводке трехголовый пес добродушно виляет хвостом, высунув все три языка. Пасти смогут вместить по пионеру каждая. Зубы — каждый будто катана у Мику.

— Не укусит? — С детства не люблю собак.

Бывшая кошкодевочка натягивает поводок:

— Нет, что ты. Шарик добрый.

— Что?! — меня разбирает смех. — Эту крокозябру зовут Шарик?!

— Семен, не поверишь, — раздался бархатный голос Виолы, — у меня была такая же реакция, когда я услышала эту кличку. Да что говорить, когда я увидела цербера на цепи, мне уже было достаточно. Но Генда такой Генда. Кстати, знакомься, это Мара. Мара, это Семен.

— Спасибо, мы уже знакомы, — улыбается устало. — От Генды до сих пор нет вестей?

Виола досадливо морщится.

— Нет, подожди немного, Мар.

Я вмешиваюсь в разговор:

— Мара, хотел спасибо вам сказать за путевку.

Девушка смотрит на меня внимательно: уж не шучу ли я?

— Рада, что тебе понравилось.

Разговор прервал собачий рык. Цербер прижал все три головы к земле, вытянул уши в сторону неприметной тропы, с которой вышла Мара.

— По местам! — закричала Виола.

Мы с Леной открыли псалтири, бойцы, вооруженные огнестрелом, встали по периметру, Мику — на мою охрану. Мара с Шариком перегородили тропу. Все замерли в напряженном ожидании. Слышно было только, как Лена с Клавдией Петровной читают предначинательные молитвы. Японка вынула катану и встала возле меня. Усмехнулась:

— Видишь, Сёма-сан, как все повернулось? Ты мой даймё, а я твой самурай. Хотя это ты рвался в мои ронины. Семочка, а ты знаешь, что ронин — это не самурай-вассал? Это самурай-бомж.

— Знаю, Мику, — на самом деле ничего я не знал, но не признаваться же. — Поэтому и назвал себя ронином, когда просил костюм.

Мику снова открыла рот, чтобы что-то сказать, но я бесцеремонно перебил:

— Извини, у меня бой уже начался, — показываю на псалтирь, взятую у Жени, — мне надо читать.

Не успел я дойти до третьей кафизмы, как началось. Из-за деревьев выходили десятки разнородных существ. И классические черти со свиными пятачками, и демоны из «Дьябло». Раздалась автоматная очередь и крик Виолы:

— Славя, одиночными! Мику, на месте!

Сама Виола, прислонившись к дереву, профессионально отстреливала самых здоровых монстров. С другой стороны раздавались щелчки. Повернувшись, я увидел Мару с кнутом в руке. Щелчок — и кнут отсекает голову мелкому бесу, едва ли по пояс любому из нас. Продолжаю читать. Бесов корежит от молитвы, они не могут приблизиться к костру.

Вопреки приказу Виолы японка рывком выбегает вперед и катаной рассекает демона, не дававшего комиссарше перезарядиться. Та молча кивает и с треском загоняет обойму в маузер. Я могу наблюдать все. Мне почти не приходится заглядывать в псалтирь. Какой-никакой, а все же алтарник.

Мику, не останавливаясь, делает сальто, и ее катана обрушивается на шею всадника с содранной кожей. За ее спиной замахивается вилами рогатый черт. Алиса пробивает с ноги, разворот — и в голову черту прилетает бита. Невыносимо воняет серой. Первую волну мы отбили, но никто не спешит убирать оружие. Ко мне подходит Клавдия Петровна, протягивает бутылочку:

— Попей, легче станет.

Делаю глоток и продолжаю читать. Становится значительно лучше. Гораздо меньше першит в горле, меньше притупляется внимание, распрямляются плечи. Еще поживем. Так мне один военный на рынке говорил, когда я взвешивал ему лук и селедку.

— Из Дивеево водичка. Как знала, что пригодится. И крестики взяла, и водичку. Давай, Семен, ты у нас главный. На тебя все завязано. Держись, милый.

Вторая волна началась тихо и неожиданно. Я краем глаза увидел, как кибернетики, опустив оружие, побрели куда-то к кустам. Следом с криками рванули Виола и Женя. Перевожу взгляд дальше. С тропы сходят восхитительные девушки, крутобедрые, рты многообещающе раскрыты.

Прошептав молитву, я перекрестил соблазнительниц, и они обернулись мерзкими старухами. Шурик с Электроником отшатнулись, но было поздно. Старухи просто отодвинули их, и парни мешками свалились на землю. Медсестра попыталась открыть огонь, но товарищ маузер лишь сухо щелкнул. Блеснул мясницкий топор в руках Жени — у демоницы отлетела голова. Кровь брызнула девочке на лицо. Рефлекторно она попыталась почистить очки, но ее настиг второй суккуб. Рука разжалась, звякнул топор, и демоница перешагнула через тело. Не раздалось киношных криков, не остановилось мгновение, и камера не переместилась на мертвые тела. Лишь Виола в ужасе смотрела на свое оружие, до того никогда не подводившее.

Внезапную тишину раскололи три выстрела, раздавшихся с дерева. Ульянка. И от мелких есть польза.

Медсестра так же молча посмотрела на рухнувшего ей под ноги суккуба, перезарядила маузер и тут же бросилась к Шурику.

— Жив, жив, родненький! Что же ты так, Сашка? Помогите же кто-нибудь!

Я не узнавал эту прожженную женщину. Из хладнокровной циничной Маты Хари она превратилась в рыдающую Ярославну.

Девочки, оставшиеся на ногах, подскочили, взяли ребят под мышки и отволокли к костру позади меня. Я помочь не мог, поскольку бормотал псалмы. Девушки ворочают тела, а единственный мужчина просто стоит. Я дернулся было помочь, но меня остановил окрик Клавдии Петровны. Уткнувшись в книгу, продолжил читать.

— Нет, нет, — Славя испуганно запричитала, — уходи! Я больше не буду! Я виновата!

Что-то, пока невидимое, надвигалось на нее из-за деревьев. Со стеклянными глазами и обреченной улыбкой она приставила дуло автомата к подбородку. Мику вихрем подскочила, схватила укорот за огрызок ствола — раздалась очередь в воздух, и японка упала, схватившись за руку.

— Ай, жжется, жжется, жжется! — запричитала она. — Горячо!

Помощница вожатой, упав на колени, выронила автомат и заревела.

— Я не хотела, я пыталась и… Я больше никогда… никогда…

К Славе подошла маленькая девочка, на вид годика два. В руках она по-детски неумело сжимала куклу. Пионеры в ужасе замерли. Никто не осмелился стрелять в ребенка. Славя, упав на спину, начала отодвигаться:

— Я пыталась! Пыталась! Пыталась!!! Господи, Господи, Господи!

Девочка протянула руку к Славяне и молча улыбнулась, отчего стало еще страшнее, погладила по щеке, и девушка потеряла сознание. Перешагнув через тело, девочка начала вытягиваться. Зэковская роба, выцветшие глаза синявки, тусклые серые волосы. С дерева раздался выстрел, и зэчке снесло полголовы. Впрочем, я уже знал, чей это кошмар.

Сразу над головами раздался писк, и Ульянка полетела вниз. Упав на плюшевого мишку, она потеряла сознание.

Мои нервы не выдержали.

— Хватит! Виола, организуй эвакуацию, пока есть кому уходить.

— Не истери, мы остаемся.

Я повернулся к комиссарше:

— Не остаетесь. Их можно спасти, их должен кто-то унести в лагерь. Одиннадцать жизней за двоих — это слишком много, а в лагере у вас есть шансы.

По глазам вижу, что не убедил. Как же там у военных?

— Виола! Нам нужна вторая линия обороны. Если мы будем с вами, вы не сможете организоваться.

Виола сунула маузер в кобуру и начала отдавать распоряжения:

— Мара, грузи на Шарика кибернетиков. Оля, Мику, тащите Славю. Я возьму Женю. Клавдия Петровна, осилите Ульянку донести?

— Оружие заберите, вам нужнее.

Девочки начали делать из веток волокуши, на что я истерично крикнул:

— Да валите уже, бегом!

Мне нужно было их прогнать как можно быстрее. Я чувствовал приближение чего-то невыносимо страшного, огромного, необъяснимого. Видел ли подобное Лавкрафт — или, может быть, чувствовал, — если не мог внятно описать своих чудовищ? Всеобъемлющий ужас, сковывающий тело, завязывающий в узел кишки. Он приближался.

Проводив взглядом девушек, уносящих наших друзей, я прижал к себе Лену, но она, отстранившись, посмотрела на меня.

— Прости. Я должна идти.

В бездонной глубине ее глаз ни капли надежды. Обреченная решимость и чистейший ужас.

— Не пущу, тебе придется бороться.

— Я не смогу, Семен. И я не хочу, чтобы из-за меня погибал ты. Ты хороший, ты должен жить, а я уже пропала.

Беру ее за подбородок, с яростью, удивившей меня самого, чеканю слова:

— Пока ты жива, шансы есть, мы обязаны бороться!

— Тогда зачем ты отослал их?

— Затем, что это не их борьба. А теперь по местам.

Лена судорожно вздохнула:

— Может, прочитаем литанию против страха?

— Хорошо. Прочитаем. Я не должен бояться, ибо страх убивает разум. Страх есть малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение.

— Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня, — голос Лены прозвучал с облегчением и радостью.

— И когда он пройдет через меня, я обращу свой внутренний взор на его путь.

Закончили по традиции хором:

— И там, где был страх, не останется ничего. Останусь лишь я, я сам.

Над лесом раздался смех, и я понял свою ошибку. Литания против страха не что иное, как потакание гордыне. Красиво звучит, но к кому эта молитва? Молитва самому себе, пустоте, молитва в никуда. Она не годится для поля боя. Лишь для того, чтобы встать в киношную позу, сказать красивые слова и заниматься самолюбованием. Смотрите, какой я крутой, я не боюсь. Есть только Я! Я сам! Мой горький смех вторил демоническому хохоту.

Не успев вытащить пистолет из-под стихаря, я оказался на большой сцене кремлевского дворца. Тысячи зрителей кричат: «Чис-тя-ков! Чис-тя-ков!» Сажусь за инструмент. Разумеется, это Steinway & Sons. Мечта пианиста, инструмент, за которым не суждено посидеть большинству музыкантов. Толпа ревет и падает на колени. Закрываю крышку, встаю. Мне это не нужно. Больше не нужно. Гордость тем, что ты лучший, не стоит ничего, если ты мерзкая тварь, если упиваешься слепым поклонением. Убегаю за сцену. Я не хочу быть таким, не хочу! Кто я? Что я здесь делаю? Скольжу за занавес — и наперерез бросается мужчина, прилизанный, улыбчивый, похожий на банковского работника. Холеная рука протягивает чек.

— Смотри! Это все твое! Ты выиграл главный приз, джекпот. Здесь миллиарды! Подпиши, и никогда не будешь нуждаться.

Беру из его рук паркер, разумеется, золотой. Задаю горький вопрос:

— Зачем?

— Что зачем? — клерк недоумевает. — Зачем я даю деньги? Это приз! Ты выиграл!

— Нет, зачем они мне?

Я действительно не понимаю. У меня есть все. Живы родители, есть квартира, куча счетов. Я стал богатым, когда битки резко возросли, но деньги мне оказались неинтересны. Я частично тратил их на нужды храма, анонимно, чтобы не возникло вопросов. Но для меня это только цифры. Живу все равно на зарплату, ибо кто не работает, да не ест.

— Как зачем? Деньги — это власть! Это возможности! Стабильность и сила. Скажи, ты когда-нибудь испытывал разочарование оттого, что не можешь купить любимой хорошее платье, сводить ее в ресторан?

Я отодвинул клерка и пошел дальше. В нашем мире эти бесы предлагают несчастным кредиты. Скажите, вы хотели бы купить машину прямо сегодня, не заморачиваясь, где найти деньги? Скажите… И история, типа из жизни. Скажите… Вовлечение в диалог. Воронка потребностей, поиск крючка. Страсти и добродетели — все становится в их руках крючком для глупой рыбки. Крючком сребролюбия, убивающим всех, кто хоть раз думал, чем кормить детей. Мой отец поседел до срока, думая, как прокормить семью и обеспечить мне хорошее пианино. Он, как и мать, не разбирался в инструменте, но знал, что гению дешевка не подойдет. А я знал, что гений может сыграть на чем угодно.

Открываю первую попавшуюся дверь. Обнаженные красавицы на любой вкус и цвет. Призывно облизывают губы, изгибаются, манят пальчиком. Прохожу мимо. Мне противно смотреть на пошлые, кривляющиеся лица. В них нет Лены, нет ее надлома, нет глубины зеленых глаз. Одна похоть.

За следующей дверью ко мне подбегает официант:

— Чего изволите? Есть самые изысканные блюда. Курочка под французским соусом, суши, мясо дельфина под белым вином…

— А что, — перебиваю, — дельфин чем-то отличается от говядины или, там, рыбы по питательности?

— Э-э-э…

Молча обхожу официанта, иду дальше. Хотя одуряющим запахам сопротивляться тяжелее, чем идти в пост мимо киоска с шавермой. Она пахнет, источает ароматы, манит, но нельзя. Пост. Проверка на то, тварь ты дрожащая, потакающая требухе, или право имеешь дерзать к Господу. Готов ли ползти к вершине? Или хотя бы попытаться? Знаем, чем кончается чревоугодие.

Официант бежит следом:

— Может, дорогого коньяка? Сигару?

— Спаси тебя Бог, братец, но не пью и не курю.

Открыв следующую дверь, попадаю в пыточную. К стенам прикованы мои друзья. Те, кто пострадал от меня и простил. Те, кого простил я. Все четверо. Подбегает угодливый палач:

— Сударь, чего изволите? Как будем мстить вашим врагам? Сделаю все, что пожелаете. Ну же, дайте волю эмоциям, не надо держать в себе. Они заслужили ваш гнев.

— Все что угодно? — спрашиваю спокойно.

— Да, господин. Абсолютно все.

— Тогда освободите их.

— Нет, это не входит…

Морок рассеивается, и на стенах оказываются куклы. Иду дальше. Интересно, мне придется посмотреть на все страсти? Перед тем как открыть следующую дверь, читаю молитву. Не литанию.

Меня вываливает прямо к костру. За время моего отсутствия поленья почти не прогорели. Значит, не было меня несколько минут. Встаю, отряхиваюсь. Ноги подгибаются от безысходности. Я вижу, как Лена ползет к Толику, сжимающему цепь, и умоляет:

— Пожалуйста, дай хоть разок. Последний раз, мне надо, я готова на все! Я правда готова. Ну пожалуйста. Хочешь, я надену твой ошейник? Пожалуйста, не мучай, дай!

Падает ниц, пытается поцеловать бесу ноги.

Демон ухмыляется мне в лицо.

— Видишь, она сама хочет этого, а ты мешаешь.

Лена тянет руки к ошейнику.

— Кто тебе разрешал вставать, тварь? — шипит бес.

— Простите, хозяин, я больше не буду.

Лена падает головой в землю, ей в руки опускается ошейник, и я не выдерживаю. Я потерпел полный крах, демон победил. Но Лена должна жить.

— Нет! — пинком выбиваю из рук девушки ошейник. — Возьми меня, но не трогай ее! Вы же любите договоры? Ты берешь меня, но никто из вас, из ада больше никогда не приближается к ней. Давай, тварь! Соглашайся. Где расписаться кровью? Или как у вас принято?

Закрываю глаза. Господи, прости меня. Я не хотел тебя предавать, но я не могу оставить ту, кого люблю. Ведь сказано, что любовь жертвует. Прости меня, Милосердный.

— Ты сказал! На колени! Надевай ошейник.

Я торопливо скинул стихарь, снял крест, ибо больше не достоин его, вынул из карманов молитвослов, псалтирь. Положил сверху. Лена, пришедшая в себя, тихо подвывала и мотала головой.

Повернувшись к ней, ободряюще улыбнулся:

— Живи и постарайся не грешить. Я люблю тебя.

Нагнулся и застегнул ошейник. Тело больше не слушалось меня. Демон приказал обернуться, и голова помимо моей воли повернулась назад. На земле лежало мое тело с закрытыми глазами, в пионерской рубашке и брюках из того мира. Лена упала мне на грудь. Это было последнее, что я увидел возле костра. Ноги подогнулись, тело помимо моей воли встало на четвереньки, и я пополз за Толиком. За деревом меня ждала карета, но я не сяду в нее. С остальными несчастными встаю в упряжку. Раздается удар хлыста, спину обжигает невыносимым огнем, и мы несемся вверх. Пролетаем над «Совенком», я бросаю прощальный взгляд. Здесь я единственный раз в жизни познал счастье. Мара, я выполнил твою просьбу, пусть и ценой вечности, ценой всего, ценой бессмертной души. Впереди я увидел Стикс, ту реку, на которой мы сидели с друзьями. Прощайте все. Я слишком плохо жил.

Лена упала на тело возлюбленного. Почему?! Ну почему она такая тварь?! Она убивает всех, кто ее любит, всех, кому дорога. Из-за нее погибла Птичка, из-за нее Семен пожертвовал собой.

— Что же ты наделал? Я этого не достойна, Сёмка, дурак! Зачем мне жить без тебя, какой, к чертям, рай? Кто меня туда возьмет? А ты ради меня, суки последней, пожертвовал собой. Что мне делать? Сёма, ты же умный, подскажи, Сёма.

Она вспомнила его слова о том, что кавалерия не приедет, и прошептала:

— Я и есть кавалерия. Я буду на коленях его умолять, чтобы вернул тебя и забрал меня. Я догоню, честное слово, догоню. Ты не беспокойся.

Побежала, спотыкаясь о коряги, ругая себя на чем свет стоит. Если бы не ее слабость, если бы не мефедрон… Под ним приходит такая бодрость, мир кажется светлее, ярче. Уходят на второй план проблемы, гасится совесть. Ты можешь все. Ты рисуешь, катаешься на роликах, любишь весь мир и подругу Птичку. Ты не вспоминаешь, как однажды из глупой зависти слила ее отчиму-менту, рассказала то, чем она похвасталась по секрету.

Тогда в их жизни не было мефа. Лена была угловатым подростком, а Птичка уже вовсю гуляла с мальчиками. У Птички была интересная жизнь, а у Лены — художка, дом и вечные скандалы. Птичка красавица, а она прыщавый подросток. Лена не вспоминала, как в восемь лет храбрая девочка на полголовы выше и на два года старше спасла ее от собаки. Так они и познакомились. Птичка была старше, умнее, она была красивая, яркая и веселая.

Второй раз Лена предала Птичку из-за гребаного мефа. Они нюхали уже больше года, и Птичка ушла. А Лене хотелось еще. Ей хотелось каждый день, каждый час, всегда.

Птички больше нет. Появился Семен. После многих лет страданий, унижений за полколпака пороха появился он, который принял ее и принял за нее смерть. Она обязана его спасти. Пусть им не суждено быть вместе, но он не имеет права! Это жестоко! Это ее мучения.

Проклятый бес. Он появился на следующий день после ее прибытия в лагерь. Три недели преследовал ее, в столовой шептал за спиной о том, какая она мерзкая и какие страдания ее ждут. Он шептал по ночам, насылал кошмары. Единственное место, где он не трогал ее, — лавочка под фонарем. А после нападения бандитов он исчез. Его не было две недели, и он объявился вновь с прибытием ее Семена.

Когда-то она хорошо бегала, еще до мефа, до многодневных марафонов, до толера и первых ломок. Сейчас у нее вновь молодое тело, не убитое наркотой. Она догонит, успеет. Споткнувшись о корягу, Лена полетела кубарем в овраг, заревела не в силах подняться, но вдруг кто-то протянул ей руку. Подняв голову, она увидела Птичку. Свежую, красивую, как до того проклятого дня.

— Ленка, успокойся, моя хорошая. Куда бежишь?

Голос ее ласковый, словно не Ленка ей принесла столько горя. Не выдержав накопившейся вины, девушка разревелась, забормотала:

— Прости, прости меня! Я же тебя убила, я всегда тебя подставляла! Ты хорошая, а я тварь. Птичка, прости меня, дуру.

Нежные руки подхватили ее, как пушинку, поставили на ноги.

— Тише, подруга. Я давно тебя простила. И ты меня прости. Это я втянула тебя в наркоту, а тебе всю жизнь нести этот крест.

Лена уткнулась в теплую грудь:

— Прощаю, Птичка. Птичка, ты поможешь мне?

Подруга улыбнулась, как в детстве, когда у Ленки порвались единственные джинсы, а она зашила, да так, что даже мама не заметила шва.

— А уже не надо. Кавалерия все же приехала.

— Это его слова про кавалерию, — Лена шмыгнула носом.

— Ага, его. Ты извини, помочь не смогу. Мне пора уходить. А ты позаботься о нем. Он проспит еще часов пятнадцать минимум. Укрой его там чем-нибудь. Повезло тебе с мужем, Ленка.

Виола с Марой встали на охрану периметра. Пострадавших в медпункте сторожила Клавдия Петровна, остальные пионеры рассредоточились по периметру.

— Вот скажи, Мара, как в наш тихий мирок проникли демоны? Тут же только мертвые проходят, и то транзитом. Ну, с недавних пор и живые, которые на грани.

Мара флегматично погладила Шарика.

— Лена принесла с собой. Лысый давно с нее кормился, мучил ее, как пиявка к душе присосался. Может, обошлось бы, но тут, на беду, прибыл этот… алтарник. Вот и нашла коса на камень. Теперь тут проходной двор будет.

Виола отмахнулась:

— Зато твоему Семену смогли весточку отправить. Маруш, ты прости, что тогда с истинной любовью обманула тебя. Нет ее, истинной. Вернее, есть, но она не предопределена. Она рождается в испытаниях, в заботе, в совместном быте, что ли. Хотя мне ли рассуждать.

— Вилка, нормально все, ты чего? Его так и так нужно было отпускать. А ты молодец. Смогла найти нужные слова.

— Прям день прощенья какой-то, — пробормотала задумчиво комиссарша.

— Смотри! Ленка кого-то тащит!

— Это же Семен!

Проводницы смерти побежали вперед. Хлопали пионерку по плечам, обнимали, плакали.

— Сбегала бы, мы бы носилки организовали.

— Ага, — Лена шмыгнула носом. — А вдруг его там обидит кто?

Подбежала Клавдия Петровна, пришедшая сказать, что ее пионеры очнулись.

— Неужто отбились? Ну, слава Богу.

— Слава Богу, отбились, — Лена искренне широко улыбнулась. — Еще поживем!

История вторая. Малая смерть. День шестой-седьмой

Чертову карету несет к полноводной черной реке. Я прожил поганую жизнь и ушел погано. Прощайте все.

Меня дернуло назад, и мы полетели вниз. Приземлившись на четвереньки, я увидел над собой сияющую фигуру.

— Я в своем праве! Право договора! — испуганно заверещал бес.

— Нет. Это не твоя добыча, ибо сказано, что нет большей любви, как если кто положит душу за други своя. Ему не место в твоей упряжке, — голос собеседника глубокий, низкий, пронизанный невыносимой для нас, грешников, добротой.

— Переиграли? Да подави́тесь!

Я почувствовал, как с меня слетел ошейник, как вернулся контроль тела.

— Идем. Пора возвращаться.

Поднимаю голову. Передо мной друзья. Вова, Леха и Гриша. Улыбаются.

— Вставай уже, — Вова протягивает руку. — Ты сделал правильный выбор.

— А… голос, словно ангельский?

Гриша пожал плечами:

— Кавалерия из-за холмов, как в вестернах из детства. Тебе пора.

И меня несет обратно в мое тело.

Открыв глаза, вижу, что моя голова снова, в который раз, покоится на коленях у Лены. Ее глаза счастливо смотрят сверху.

— Т-ты тяжелый.

— Так зачем держишь меня? — вставать не хочется. Вижу улыбку любимой.

— Я не про это. Я тащила тебя от самого костра.

— С ума сошла?! Тебе ж рожать еще!

Она смутилась.

— Мне Птичка сказала, что тебя спасла какая-то кавалерия и тебе на поляне будет неуютно спать.

— Лен, ты ж могла сбегать за помощью.

— Ага, вдруг тебя снова украдут?

Я прижал ее к себе, поглаживая по голове. Опомнившись, спросил:

— Слушай, а где мы?

— В моем домике. Мику согласилась сегодня переночевать в клубе.

— А время? Сколько я проспал?

— Ну, обед прошел. Наверно, часа два. Но я тебе принесла покушать. Ты, наверно, голодный?

— Как собака, — вспоминаю Шарика, — трехголовая.

— Я принесла и первое, и второе, и даже ватрушки с завтрака, — Лена засуетилась, словно хозяюшка, а я наконец оглядел девушку. Под глазами круги, юбка помята, рубашка несвежая, в пятнах от травы.

— Ленусь, ты хоть поспала ночью?

— Я хотела побыть с тобой.

В груди защемило от нежности, желания обнять свое сокровище.

— Может, поспишь?

— Нет, не хочу. Хочу быть с тобой. Кушай давай.

Проглотив обед, сыто откидываюсь на стуле.

Лена сидит напротив, смотрит внимательно и немного испуганно.

— Семен, я должна признаться. Это очень важно. Ты… ты меня бросишь, но лучше сейчас. Я должна рассказать, за что демон зацепил меня.

— Если не хочешь или тебе тяжело, — я взял ее за руку, — ты можешь не говорить. Но знай, я приму все.

— Семен, я м-м-м… я… — она сглотнула. — Я н-н-н… да блин!

Несколько раз выдохнула, руки трясутся. Набрала в грудь воздуха:

— Я на-на-на…

Дверь с треском распахнулась, и в домик ворвался японский вихрь.

— Я, значит, бегаю, концерт организовываю, главного пианиста по всему лагерю ищу, а он здесь с невестой воркует! Нет, я все понимаю, ты герой, ты спас лагерь от демонов, но ты забыл девиз семьи Хатсуне. Сдохни или умри! Сёма, ты забыл, что Мику Хатсуне всегда вытряхивает долги? Так что встал и бегом переодеваться! И вообще, чего вы смотрите, как сегун на императора?

Лена расслабленно улыбнулась:

— Сём, а на что тебя подцепило это исчадие в юбке?

Фальшиво вздыхаю:

— На красивый костюм и советский домашний кинотеатр.

— Не ври, Сёма-сан, кинотеатр в мою каморку вы приволокли от кибернетиков. Я создала только ламповую атмосферу. Так что ты продался всего лишь за шмотки. Видишь, Лена, твой муж — модник, готовый стать вассалом великой Хатсуне всего лишь за тряпки! Все, жду на сцене! Репетиция, и в семь вечера концерт!

И убежала.

— Думаю, ее Семен, — протянул я, — должен быть абсолютно глухим.

— Нет, он был вполне нормальным, только какой-то ехидный. Ни слова без сарказма. Мы его прозвали Врачом. Ой, нам же пора на репетицию!

Я удивился:

— Ты тоже выступаешь?!

Девушка грустно помотала головой:

— Нет, я тебя поддержать. Мику предлагала, но я сцены боюсь.

— Тогда погнали. А то этот пулемет в юбке будет до ночи стрекотать.

На репетиции были все и даже больше. Пришло двое незнакомых парней. Один терся возле девушки с короткими золотистыми волосами, второй не выпускал руку японки. В короткостриженой златовласке я с удивлением узнал Славяну. Ее парень был коренастый, чем-то похожий на молодого Галкина (на того, который фуру водил, не геронтофила). Второго я толком рассмотреть не успел, так как подскочила Мику, оставив суженого, и уволокла нас за кулисы.

— Лена, ты будешь выступать?

Моя невеста покраснела:

— Ты же знаешь, я очень боюсь публики.

Японка поднялась на цыпочки и что-то шепнула ей на ушко.

— С таким не шутят, — на глазах моей несмеяны появились слезы.

— Я не шучу. Третий в первом ряду. Он любит тебя и, я уверена, будет рад твоему выступлению. Так что придумайте с Семеном что-нибудь.

Что за ерунда? Кто там такой важный для Лены, да еще и любит ее? Бросаю настороженный взгляд. Пытаюсь успокоиться. Да уж, не знал, что такой ревнивый. Но все же? Что там еще за мужчина?

Мику взяла меня за руку:

— Семен, я так рада! Представляешь, ты сегодня познакомишься со своим будущим тестем. Правда здорово?

Распахиваю рот, как рыба, не в силах вдохнуть:

— Мику, засранка японская, жертва харакири, блин! Ты с сакуры рухнула — так подкалывать? Я ж ревновать начал!!!

Весело рассмеявшись и скорчив рожицу, Мику убежала в закат.

— Лен, как ты с ней в одном доме живешь? Теперь я понимаю, почему ей врач достался.

— Почему? — спросила Лена сквозь смех.

— Да потому, что это язва ходячая. А язву надо лечить.

Посовещавшись, решили исполнять «Прекрасное далеко». У Лены очень мелодичный голос, как раз для этой песни. А я смогу сыграть ее с закрытыми глазами. Через час репетиций Мику принесла мне ноты песен для аккомпанемента. Я быстренько прогнал каждую и вернулся к Лене. Она почти выучила текст и уже везде попадала в такт. Я задумчиво склонился над роялем.

— Лен, а может, по бумажке будешь петь?

— Как ты не понимаешь? Там папа.

Я ласково улыбнулся:

— Думаешь, ему важно, по бумажке ты поешь или нет? Ему важно увидеть дочь.

— Это важно для меня.

Наконец песня стала отскакивать от зубов, и мы решили передохнуть. Откинувшись на спинку стула, смотрю на любимую и вдруг бью себя рукой по лбу:

— Мы с тобой дураки! Тебе же платье надо подготовить!

— Ну а форма разве не подойдет?

Упираю подбородок в ладони, внимательно осматриваю ладную фигурку. Юбка измята, спина в пятнах от травы. Что же с ней было ночью? Кроме того, что она тащила меня?

— Подошла бы опрятная, но то, что сейчас на тебе, символизирует не прекрасное далеко, а страшную антиутопию.

— Все так плохо? — кажется, у моей несмеянушки опять глаза будут на мокром месте.

— Плохо, но поправимо. Сейчас сбегаю, найду подходящий костюм. Жди здесь. Никуда не уходи.

Вылетаю на сцену. Где же Мику, япона мать?

Встречаю Славю.

— Привет, ты японку не видела?

— Н-нет, а ты как здесь оказался? Ты ж домой уехал.

— Ты чего? Мы с тобой вчера демонов мочили. И что у тебя с волосами?

Смотрит недоуменно:

— В смысле вчера? Две недели прошло.

Я усмехнулся:

— Спасибо, ты мне очень помогла. Побегу искать Мику. — Уже убегая, обернулся: — Славя, не бойся, ты своего Семена не забудешь. И никто не забудет!

Как я ни успокаивал Лену и себя, все равно сомневался, боялся. А вдруг нет никакого объяснения? Просто влюбившимся девушкам стирают память злые цэрэушники или инопланетяне. Семенов, посмевших портить девок, прикапывают где-нибудь на берегу Стикса, а потом говорят: домой уехал. Не только целомудрие, но и это опасение было причиной тому, что я ни разу не поддался страсти полностью, хотя в старом лагере был на грани. Но сейчас не до размышлений. Нужно найти Мику.

Наконец я обнаружил японку сбоку от сцены.

— Сёма, что случилось? — впервые я увидел ее усталой и немногословной.

— У Лены костюма нет. После вчерашнего вся рубашка грязная и юбка как коровой пожевана. Поможешь?

Мику схватилась за голову:

— Сёма, напомнишь мне после концерта, чтобы я никогда не шла в организацию шоу. Что у вас за номер?

— «Прекрасное далеко».

— Тогда все просто. В домике у нас есть шкаф. Там висит запасная одежда. Тебе тоже должны были выдать два комплекта. Или нет? В общем, ноги в руки и бегом. У тебя пять минут, скоро проход будет закрываться, и, если не успеешь, тебя ждет неприятный сюрприз. Понял?

Кивнув, я побежал в сторону домиков прямо через лес, но услышал окрик:

— Сёма, только главный вход! Иначе сюрприз будет еще хуже.

Хорошо, что я сперва подошел к организатору мероприятия. Теперь главное — успеть. Ноги отбиваются об асфальт, едва не сшибаю рыжих хулиганок, идущих со стороны медпункта, пролетаю мимо Генды. Залетаю в полукруглый домик, где я бываю чаще, чем у себя. Шкаф всего один, рывком открываю дверцу. Проклятие. На плечиках висит три комплекта формы. Какая из них Лены? Перепутать нельзя. Мику раза в полтора меньше даже моей миниатюрной невесты. Беру один, скидываю на кровать. Сверху кладу второй. Вроде совпадают. Значит, третий должен быть больше.

— Что здесь происходит? — от двери раздался гневный голос вожатой. — Семен, что за извращения?! Немедленно объяснись!

Не успеваю открыть рот, как залетает Мику:

— Сёма-сан, что происходит? Почему ты копаешься в моих вещах?

Падаю на кровать. То, что Мику забыла разговор минутной давности, вполне укладывается в мою теорию происходящего в лагере. То, что она не в сценическом платье, тоже. Но как объяснить все девушкам, которые не в курсе происходящего?

— Семен, я жду объяснений, — голос вожатой отдает холодом. — В моих вещах ты тоже копался?

— Лене скоро выходить на сцену. У нее нет одежды.

— Сёма-сан, ты сорвал с нее одежду в порыве страсти? Это было на рояле или прямо на сцене? Ну ты и монстр, Сёма. Я всегда в тебя верила, знала, что твое ханжество наносное. Жаль, я это увижу нескоро, но ты хотя бы намекни, куда бежать подсматривать. Олечка Дмитриевна, все хорошо! Я ему разрешила взять костюм. Сёма, я не знала, что ты такой страстный! Ух! Надеюсь, мой тоже будет таким романтичным. Интересно, а у меня тоже будет Семен?

— Мику, мне некогда, проход скоро закроется. Какая форма Ленина?

— Ленин? У меня нет формы Ленина.

Я зарычал от бешенства.

— Мику, это не шутки! Ей очень важно сегодня выступить, и выступить хорошо! Поверь!

— Держи, — она сунула мне в руки вешалку с рубашкой и юбкой, ничем не отличающимися от двух других. — И ран, Форест, ран!

Сношу со своего пути вожатую и слышу вдогонку ее гневный голос:

— СЕМЕН! ЧТО ЗА ПОРЫВЫ СТРАСТИ В МОЕМ ЛАГЕРЕ?!!!!! НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ!!!!

Подбегаю ко входу на эстраду и вижу сияющую стену, в которой зарастает дыра. Ускорение, наклон… Дыра зарастает все быстрее. Вот она мне по шею, уже по пояс. В последний момент падаю, отталкиваюсь и на пузе проезжаю по асфальту внутрь дыры. Она окончательно зарастает, и по ту сторону снова видно лагерь. Каким-то чудом умудрился поднять над головой вешалку с костюмом, так что груз уцелел. Встаю на колени.

— Давай помогу, я тоже еле успела, — говорит Алиса.

С благодарностью хватаюсь за протянутую руку, встаю.

— А ты почему? Тоже костюм забыла?

— Нет, — лицо становится грустным. — У меня в медпункте парень лежит подстреленный.

Отряхивает мне пиджак. Спрашиваю:

— Это на прошлой неделе было? Слышал про ту историю.

— Нет, Семен, это вчера случилось. А ты как снова здесь оказался?

— Ветром занесло. Долгая история. Побежали?

Успеваем до начала концерта. На поляне перед сценой расставлены кресла, чинно рассаживаются люди. Кто-то в современной одежде, кто-то в костюмах времен СССР. Встречаются даже красноармейцы. Те шутят, пихают друг друга локтями, радостно смеются. Нет, перед такой аудиторией нельзя облажаться. Забегаю за кулисы:

— Солнце, ты где? Переодевайся скорее.

Заходит Мику:

— Сёма, ты меня обманул!

Непонимающее хлопаю глазами.

— Да, Сёма, нагло обманул! Я две недели ждала, чтобы подсмотреть, а выяснилось, что ничего не было.

— А что должно было произойти? — Лена переводит взгляд с меня на Мику. — Я чего-то не знаю?

— Беги переодевайся, — хором крикнули мы с японкой.

Лена пискнула, схватила форму и убежала.

— Давно догадался?

— Когда понял, что все смотрят на лагерную жизнь по-разному, у всех немного иная хронология событий. Когда увидел Семенов, пазл сложился полностью. А когда ты поняла, что я понял?

— Только что сообразила, что ты не удивился разнице в моем поведении. Вот я, одетая в платье, тебя отправляю к себе домой, а через минуту я в другой одежде удивляюсь твоему приходу. Я бы с ума сошла на твоем месте.

Голос у Мику уставший, пропала быстрота речи, словно она тянет непомерный груз. Если раньше она казалась взбалмошной девчонкой, сейчас я увидел ее настоящую. Уставшую женщину, хлебнувшую горя, но стиснувшую зубы и шагающую только вперед. В этом лагере юные только тела, но глаза иногда выдают истинный возраст.

— Ладно, — вздохнула Мику. — Бросила я тебя под танки, Семен. Один будешь весь концерт вытягивать.

— Где наша не пропадала?

— Хм… Да где только не пропадала, — девочка вздрогнула от накативших воспоминаний. Чувствую, у девчонок смена прошла даже круче, чем у меня.

— У тебя ожог, кстати, зажил? — Я вспомнил, как она спасала Славяну.

— Семен, ожог от раскаленного ствола — это не худшее, что случалось со мной здесь. И не только со мной. Этот лагерь больше похож на ад, чем на возможность отдохнуть. Ладно, заболтались мы. Твой выход.

Волнение сильнее, чем перед последним выступлением восемь лет назад. Перед такой аудиторией не выступал никогда. К сожалению, не помню ни бабушек, ни дедушек. Возможно, они в этом зале и тоже хотят поддержать меня. Возможно, они поддерживают меня оттуда. А возможно, они видели мои старые выкрутасы и сгорают от стыда. Герои одной книги, желая намекнуть на постыдное поведение собеседника, говорили: «Ты забыл лицо своего отца». Я забыл лица всех предков. Но я прощен. Об этом была моя первая импровизация, сыгранная до того, как на сцену вышла Мику, чтобы объявить начало концерта.

— Первый номер нашего концерта…

Я погрузился в свои мысли. Очень странное место наш «Совенок». Это и ад, и рай, и испытание на прочность для каждого. Почему мы пионеры? Ничего не происходит просто так. Пионеры — это первопроходцы. Почему всех, кто приезжает на неделю, зовут Семенами? Имя Семен значит «услышанный Богом». Мысли крутятся в голове.

Предпоследним номером программы была Лена с песней про прекрасное далеко. На словах:

Я клянусь, что стану чище и добрее

И в беде не брошу друга никогда —

по моим щекам побежали слезы. Меня окружают те, кто уже стал чище, те, кто встал с полузнакомым человеком плечом к плечу против самого сильного врага. Теперь это и моя клятва. Что бы ни случилось. Во веки веков.

После концерта нам дали возможность пообщаться со зрителями. Клавдия Петровна напекла блинчиков, наливала всем желающим компот. Возле нее тоже собрались предки. Сама повариха стояла растерянная, счастливая. Разрывалась между раздачей и родными. Ее тут же подменил один из Семенов. Следом подошла Ульяна, и парень тоже убежал общаться. Я тоже Семен, и меня облепили родственники. Прадед-красноармеец, погибший под Сталинградом, другой прадед, работавший в тылу, прабабушка, угробившая здоровье в голодном Ленинграде у станка. Другие люди, незнакомые, но с родными лицами.

— Ну, орел! Какой орел вымахал! Весь в нашу породу.

— Ага, особенно мстительность.

— Молчи, мать. Кто бы про мстительность говорил. Я тебя один раз на танцах за мягкое место ущипнул, так ты меня всю жизнь пилила.

— Не за это пилила, а за то, что ленивый. Один раз всего ущипнул.

Солнце окрасило горизонт широкими красными мазками. Мы с Леной, задумчивые, под ручку возвращались с концерта.

— Знаешь, — сказала Лена, — я всю жизнь думала, что отец умер. А он был жив, рядом, в Твери. Но не мог с нами связаться. Умер в прошлом году от инфаркта. Такие дела.

Я молча обнял любимую. Чувствую, отношения с тещей у меня будут натянутые.

Решаю на всякий случай уточнить:

— А где мама сейчас?

— В Америку свалила с новым мужем. Я ее пять лет не видела.

Долго стоим, обнявшись. Похоже, сегодня будет вечер откровений, но вряд ли она снова наберется смелости рассказать о том, на что подцепил ее демон и почему я от нее откажусь.

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с истеричного крика нашей вожатой:

— Я их по всему лагерю ищу, а они тут разврату предаются!

Мы уснули на берегу озера, где любовались луной и наслаждались бризом. Серьезно. Ничего не было.

— Ольга Дмитриевна, когда я захочу предаться разврату, непременно пришлю вам приглашение. Что случилось?

— Вы вместе спали! — руки в боки, вожатая обвиняюще нависла над нами.

— С вами я спал почти неделю, но никто не кричал мне об этом в ухо.

— Но мы не… — она пыталась подобрать приличное слово.

— Так мы тоже не. Что случилось-то?

Вздыхает:

— Конец смены случился. Через час автобус подъедет.

Лена лишь отмахнулась.

— Не маши на меня, Тихонова. На этот раз точно конец.

Подмигиваю:

— Ступайте, Ольга Дмитриевна, я все давно понял.

Не буду тратить время на переодевание. Все равно моя тушка под КамАЗом имеет все необходимое.

— Тебе есть что забирать отсюда? — спрашиваю Лену. Она качает головой. — Может, тогда искупаемся?

— У меня купальник в домике. А тебе нужно костюм сдать.

— Не нужно. За хорошее выступление Мику мне его подарила.

— Все-таки продался девочке-пулемету за шмотки? — смеется Лена. А я смеюсь вместе с ней. И так становится хорошо, что хочется остановить мгновение.

К остановке подходим за ручку. Кончилось лето, для кого-то бесконечное, для кого-то недельное. Лето, наступившее в конце декабря две тысячи восемнадцатого года для кучки сломленных людей. Была в старые времена визуальная новелла про школу инвалидов. «Поломанные девушки». Поломать может не только отсутствие ноги, но и сама жизнь. Надеюсь, этот санаторий для душ излечил не только меня. Садимся вместе на задние сиденья. Автобус трогается, и меня разбирает смех.

— Ну ты чего? — удивляется Лена.

— Я всего лишь забыл выключить утюг. То есть вот это все, — обвожу рукой автобус, пионерок в нем, — из-за невыключенного утюга.

Лена кладет мне голову на плечо и, засыпая, бормочет:

— Мы твоему утюгу памятник поставим.

История вторая. Малая смерть. Эпилог

Перелом ключицы и сотрясение мозга. Результат прыжка под КамАЗ. Новый год праздную в больнице. Еще две недели, и можно ехать домой. Квартира почти не пострадала. Сильное задымление. Ничего страшного.

Я ждал, когда мне отдадут вещи. Если все, что случилось со мной, правда, там будет молитвослов, а в нем контакты ребят. Контакты Лены. А может, не было никакого «Совенка»? Не было Лены, не было разговора с друзьями? Может, это глюк ушибленного мозга? Хожу по палате как на иголках. Какого черта? Проклятая неизвестность. Принимаю лекарства, смотрю в потолок, вспоминаю Лену. Мысленно говорю с ней.

Приходят родители, рассказывают, как идет очистка квартиры, ремонт. Приходит товарищ из полиции. Интересуется подробностями ДТП. Через пару дней другой полицейский спрашивает, знаю ли я соседку сверху. Нет, я ее не знаю. Я не поддерживаю контакт с соседями. Рассказывает ужасную историю неизвестной мне наркоманки, которой повезло жить этажом выше. Нет, я не знаю, кто мог желать ей зла. Я редко выхожу из дома и никого не видел.

Мечусь по больничной палате, как тигр в клетке. Наконец выписка. Со страхом принимаю куртку. Там молитвослов или нет? А если там, сохранились ли в нем адреса? Выхожу на улицу. Молитвослова нет. Все-таки сон, бред угасающего сознания? Или правда? Бреду домой. Мысли вялые, апатичные, крутятся вокруг быта. Лишь бы не думать о слишком реалистичной галлюцинации. Может, стоит зайти к соседке? Ей наверняка нужен ремонт. Она пострадала из-за меня. И мой же, еще советский, утюг ее спас. Поднимаюсь на этаж выше. Опечатанная дверь. Звоню соседям. Открывает пожилая женщина, смотрит настороженно.

— Здравствуйте, я живу этажом ниже. Хотел извиниться за пожар. Вы наверняка пострадали. Хочу узнать, может нужен ремонт?

Взгляд смягчается.

— Нет, ничего не надо. Уже проветрили все.

— А скажите, куда увезли вашу соседку? Я с ней тоже хочу пообщаться.

— Ой, была б охота с наркоманкой цацкаться. Сейчас, у меня записано. Надеялась, может родные приедут?

Переписав адрес, иду домой. Потолок уже перекрашен, квартира проветрена. Только от вещей исходит едкий запах дыма. Отправляюсь навестить бедную наркоманку. Чего тянуть?

Захожу в магазин, беру мандаринов, конфет. Не знаю, что можно передавать. Беру все, что вижу, а мысли только о ней. Существует ли она? Сможем ли мы встретиться? Ноги несут к цветочному ларьку. Наркоманка тоже человек. Ей цветы нужны. Сколько времени ею никто не интересовался?

Лена очнулась на больничной койке в реанимации. Закрыла глаза. Был ли «Совенок»? Было ли лето, был ли Семен? Бред прожженной наркоманки, решившей завязать кардинальным способом.

Неделю назад она смыла последний меф в унитаз. Она ходила по квартире из угла в угол и мечтала нюхнуть. Но она завязала. Она больше не хочет. Организм же требует своего. Лена заглядывает в пустой шкаф, где почти нет одежды. Она обшаривает каждый карман. Нет, нигде не завалялось пакетика. Хотя бы полколпака, чтобы хоть ненадолго унять это чувство пустоты, чтобы перестали трястись руки. Она смотрит на верхнюю полку. Там старая меховая шапка. Откуда только взялась? Сколько такая стоит? Хватит ли на грамм? Нет. Нельзя. Ни грамма, ни полграмма. Хочется курить. Невыносимо. Во рту горечь от сигарет, но все равно гложет.

За шапкой лежат наручники. Когда-то их принесла Птичка. Это было до мефа. Птичка пришла в рваных колготках, пахла грязным сексом, а глаза были стеклянные. Из сумочки выпали браслеты.

— На память оставили, суки, — усмехнулась подруга. — Я у тебя помоюсь?

Лена уже жила в своей квартире. Ей не было страшно, что придут родители. В свои семнадцать лет она могла устраивать вписки, но пускала к себе только Птичку.

Прошло шесть лет. Птичка мертва, а наручники остались. Внезапный порыв — и она лежит прикованная к батарее, а ключи остались в шкафу.

— Дура, кто меня освободит? Я же никому не нужна.

День шел за днем. Она не могла плакать, в горле давно пересохло, от нее воняло мочой и калом. Откуда берется? Она же не ест и не пьет. Открывает глаза. Белый потолок. Закрывает. Погружается в полубред-полусон. Скулит от голода и жажды. Силы кончаются.

Запах дыма. Шум пожарной машины. Стук в дверь. Сердце забилось во внезапной надежде. Из последних сил скорее хрипит, чем кричит: «Помогите!», лупит ногами по полу, звенит наручниками, пытается дать знать миру о себе. Теряет сознание.

Потом был «Совенок». Было лето, и был Семен. Странный поп с глазами ублюдка, не просто видевшего некоторое дерьмо, но и активно с ним работавшего. Ублюдка, который завязал с дерьмом, но в любой момент может развязать. Среди Семенов вообще святых не было, но этот боролся за нее, он отдал себя ради того, чтобы она жила. Для нее он святой. Знал бы он, ради кого отдает душу, поступил бы так же?

Ее переводят в палату общей терапии. Соседки болтают о своих болячках, а она смотрит в потолок, лежа под капельницей, и думает о нем. О том, что он ее никогда не найдет. О том, что он плод больного воображения наркоманки.

Поднимаюсь на этаж. Ищу нужную палату. Зачем я взял цветы? Что за шиза? Какой повод? Типа поздравляю с пожаром и пережитым кошмаром? Залетаю в палату.

— Семен?! Ты меня нашел?

Лежит под капельницей. По щекам текут слезы. Улыбается с нежностью, но в глазах страх. Черные редкие волосы обрамляют синюшно-бледное лицо, ручки худенькие, словно она только что из Бухенвальда.

Руки разжимаются. Мандарины разлетаются по полу.

— Нашел, слава Богу, нашел.

Рот растягивается в улыбке. Вспоминаю ее «Я на-на-на…», но тогда нас отвлекла Мику. Странно вспоминать лагерь здесь, в нашем мире.

— Твоему утюгу точно нужен памятник. Я только сейчас поняла, где тебя видела… сосед.

Мы обнимаемся так крепко, как могут обняться лишь люди, потерявшие друг друга навсегда и нашедшие вновь. Я знаю, что будет тяжело. Будут реабилитации, возможно срывы, истерики и упреки. Будет ад. Но это будет наш ад, наша тьма. А когда мы через нее пройдем, наступит рассвет.

История третья. The Show must go on. Пролог

Я стою на крыльце приемного покоя, в руке тлеет сигарета, под мразотный мелкий снег выходить нет никакой охоты. А надо. На прошлой неделе уже словил штраф за курение в общественном месте. Самое обидное, меня вкрепила инспектор по делам несовершеннолетних. Говорит, нарушаете, гражданин. Курите на территории детской больницы, ай-ай-ай, как нехорошо. В трех метрах от нас кучка подростков. Один пускает клубы пара из огромного железного бульбулятора, второй с обычной сигареткой. Остальные стоят ржут. Кто-то лениво цедит пиво. Говорю, их чего не штрафуете? Скривилась, промолчала. Хорошо вызовов не было. Но и так пришла писулька главврачу.

Накидываю капюшон, ковыляю в сторону ворот. В комбезе сопрел весь, пока документы заполнял на молодого попа. Бросился под КамАЗ зачем-то, дебил. Им жить надоело, а ты возись. Брошу все, устроюсь к частникам.

— Сёмыч, прыгай в тачку, погнали до Самеда доедем, — из окна скорой высунулся мордастый лысый водила.

— Погнали, Степаныч, пока ветер без камней. Авось успеем перекусить.

Я как-то спас дочку Самеда. Ее пырнули солевые, хотели поиметь денег. Девка чуть кровью не истекла. Мы вовремя заглянули на перекус. С тех пор египтянин пытается нас накормить бесплатно, а когда кладем деньги на прилавок, тяжело вздыхает. Зато шавуху делает божественную. Для нас всегда добавляет двойное мясо. Если хотите найти свободный экипаж скорой, вы знаете, где нас искать. Шаверма у Самеда.

Возле ларька уже стоял один экипаж.

— О, пойду с Трофеем поболтаю. Сёмыч, ты со мной?

— Погнали, — я переложил горячий сверток в левую руку, вылез из машины. — Анют, посидишь на радейке? С меня как обычно.

— Твое «как обычно» — это ни хрена. Иди уже.

Подходим к соседней машине.

— Как у вас, парни? Был трэшак сегодня?

Вопрос от Степаныча дежурный. У нас вся работа — трэшак.

— А как же? — Андрюха Трофей, водила соседнего экипажа, расправил пышные черные усы. Шустрый мужичок лет шестидесяти, маленький, щеки впалые, лицо — будто пять минут назад из шахты вылез. — Был трэшак. На пожар ездили. Там какой-то мудак утюг забыл выключить. А этажом выше наркоманка жила. Эта дура, чтоб больше не ставиться, себя к батарее приковала. Повезло, что пожарные по квартирам пошли, чудом ее услышали. Мы подъехали как раз, когда дверь сломали. Эта лежит ссаная, сраная. Халат весь в дерьме. Уже даже не мычит. Смотрю, ключики на полке лежат…

Достает из кармана браслеты, покрытые бурыми разводами.

— Вот, затрофеил.

Его за это и прозвали Трофеем. Он с каждого вызова какую-нибудь ерунду да прихватит.

Его фельдшер, Илюха, рыжий тощий паренек, похожий на викинга-доходягу, ткнул его локтем:

— А че, Андрюх, если б пожарных не было, самочку затрофеил бы? Когда еще будет возможность в БДСМ поиграть? — И заржал как конь.

Трофей лишь отмахнулся:

— Тьфу на тебя. Там такое намотать можно… Они ж за дозу любому дадут. А под дозой сами на кутак прыгают. Что еще было?

— Про пиратку расскажи, — смеется Илюха.

— А, вообще умора. Короче, какой-то алкаш в Неву упал с перил. Его бросилась инвалидка спасать. Мимо шла, увидела. Сама мелкая, его пытается на лед забросить. Пока барахталась, протез утопила, воды нахлебалась. Их обоих за шкирку прохожий вытащил. Жаль, протез утонул, так бы затрофеил.

— Сэм!!! — заорала Аня. — Бегом в машину!

— Ладно, мужики, бывайте.

— Я ж еще портвейн затрофеил с поножовщины! — заорал Андрюха, но мы уже прыгали в тачку.

— Женщина, тридцать пять, подозрение на инфаркт. Адрес… — проговорила медсестра скороговоркой.

— Твою мать! — Степаныч ударил по рулю.

— На том адресе наркоманы недавно засаду устроили. Еле отбились. А вызов ложный оказался. Хрен его знает, — сказал он, включая «люстру», — там двадцать квартир, может реально тетке плохо, может опять охота на наркоту.

Уже без «люстры» мы въехали в темный двор-колодец. Снег здесь последний раз чистили при Петре, причем до того, как он основал Петербург. Двери деревянные, покосившиеся.

— Мрачное местечко, — буркнула Аня.

Я потянулся за шокером. Вроде вчера заряжал.

— Степаныч, я иду первый, если не отзвонюсь через пять минут — вытаскивай меня. Аня, пока не позову, сиди в машине.

Наркоманы народ шизанутый. Нас просто прирежут, а ее могут по кругу пустить.

Захожу в парадное. Тишина. Сверху раздается свист. Поднимаю голову и вижу летящий в меня унитаз. Пытаюсь увернуться, поскальзываюсь на мокром от нанесенного снега полу. Фаянс разбивается вдребезги о мою голову. Встаю как ни в чем не бывало, отхожу под лестницу, чтобы снова не прилетело, и вижу свою бездыханную тушку. Какая нелепая смерть.

Около моего тела присаживается девушка — тощее недоразумение с кошачьими ушками и хвостиком, торчащим из-под короткого платья. К нормальным людям приходит респектабельная дама с косой, а ко мне… Я заржал в голос:

— Так вот ты какая, нелепая Смерть!

Девчушка повернулась на голос, гордо встала:

— Я не смерть, я…

— Да какая, нафиг, разница?! Ты себя в зеркало видела?

— А ты себя видел? — указывает пальцем на мой труп. — Это надо умудриться — получить унитазом по голове, когда череп уже треснул о кафель.

— Один-один. Но ты все равно нелепая.

Девушка обиженно наклоняет ушки:

— Проехали. Ты пойдешь со мной?

Развожу руками:

— Нет, блин, здесь останусь. Тут же хорошо, весело. А главное, атмосфера дружелюбная. Конечно, пойду.

История третья. The Show must go on. День первый

Не знал, что на тот свет отвозят автобусы. Оказывается, если в раю уснуть в зимней куртке и комбезе, проснешься мокрый и вонючий. Народная медицинская примета.

Выхожу из автобуса. Собственно, чего ждать? Вечно сидеть не будешь.

Пусто здесь как-то. Вдали виднеется вышка ЛЭП. Отхожу от остановки и натыкаюсь на распахнутые настежь кованые ворота. Сверху полукругом надпись: «Совенок». Как-то рай не впечатляет. Больше похоже на санаторий или турбазу. Дом отдыха «Вечный покой».

Пока рассматривал окрестности, по другую сторону ворот появилась девушка. Торопится ко мне. В отличие от моей нелепой Смерти-кошкодевочки, эта хотя бы с косой. Правда, с обычной девичьей. Очень густая коса, золотая. Формы пышные. Грудь минимум на четвертый размер тянет. Такая смерть мне нравится. А то какую-то фигню анимешную впарили. Ушки, хвостик… Тьфу. Потом этих анимешников от асфальта отскребаешь.

Если девушка бежит ко мне, можно сделать шаг навстречу. Бежать не смогу, под костюмом скорой помощи уже хлюпает. Работал бы в поликлинике, ходил бы в белом халате, как мечтал когда-то, а не в этой мечте полярника.

— Ты только что приехал? — спрашивает запыхавшаяся красавица. На ней белоснежная блузка, синяя юбочка, подчеркивающая спортивные ноги. На шее повязан пионерский галстук. На вид лет семнадцать. Старовата для пионерии. Но если учесть, что последним пионерам лет сорок уже, то, наоборот, слишком молода.

— Нет, что ты, я здесь всегда жил. Просто спецовка неприметная, и меня никто не замечал.

Пионерка строго покачала головой:

— Экий ты ершистый. Меня отправили встретить новенького пионера, а приехал доктор, поэтому спросила.

Ухмыляюсь:

— Солнышко, для тебя я готов быть хоть пионером, хоть комсомольцем. Даже самим Павкой Корчагиным. Тебя не Тоня Туманова зовут?

Рассмеялась искренне:

— Что ты, нет. И даже не Тая Кюцам. Я Славяна. Но все зовут меня Славя. И ты зови.

— А я Семен. Некоторые дураки зовут меня Сеня, не понимая, что это от Арсения. А ты не зови. Лучше Сэм.

— Вот и познакомились, — Славя протянула мне руку. Рукопожатие оказалось на удивление крепким. — Идем, я сдам тебя вожатой…

— Не надо меня никуда сдавать, — перебил я девушку. — Мы же в Павку Корчагина играем, а не в Павлика Морозова.

— Не в этом смысле сдать, а в смысле передать с рук на руки. Она тебя заселит, ты переоденешься. В фуфайке-то жарко, поди.

Вытираю пот со лба:

— Не то слово. Словно не в рай попал, а в самое пекло.

Снова раздается смех. Девушка смеется часто и с удовольствием. Такая стахановка, никогда не унывающая, готовая залезть на подъемный кран и спуститься в шахту. И все это с радостным смехом.

— Нет, Сэм. Это точно не рай. Чтобы туда попасть, надо умереть.

— Да я вроде как уже, — развожу руками.

Демонстративно принюхивается:

— Мертвые не потеют. А от тебя за версту несет. Как заселишься, сразу в душ сходи.

Пока болтали, подошли к какой-то постройке. Наверно, в таком гараже Илон Маск понял, что высшее образование — это херня, пригласил Гейтса с Джобсом, и они изобрели компьютер. Из-за сарая выбежали две пионерки. Рыжуха лет четырнадцати сует под нос более взрослой анимешнице с фиолетовыми волосами какого-то жука.

— Ульяна, Лена, вам не надоело этот спектакль разыгрывать? — Славя напустила на себя строгости.

Мелкая надула губки:

— А чем здесь заниматься? В футбол играть никто не хочет. Даже Алиса.

— Ульяна, обещаю, как разгребусь, организуем товарищеский матч. Три на три, как на прошлой неделе с волейболом.

— Заметано! — Рыжая ракета тут же убежала. Анимешница, застеснявшись, покраснела и начала оглядываться по сторонам.

Славя взяла меня за руку, и мы поспешили удалиться, дабы не смущать девочку.

— Терпеть не могу анимешников, — проворчал я вполголоса.

— Почему?

— С ними одни проблемы. То с асфальта соскребать приходится, то вены порежут. Помню, как-то с ментами вытаскивали одну такую из ванны. Вода красная, воняет кровью. Так-то это не моя работа — трупы ворочать.

— Семен, какие трупы, какие менты? Пионерам не положено рассказывать такие чернушные байки.

— А какие положено?

Славя делает страшное лицо:

— В черном-черном лагере черная-черная пионерка…

— Погоди, у вас тут и негры есть? А я бананов не взял.

Девочка сморщила носик:

— Ты не только фантазер, но и расист? Фу таким быть.

Мы вышли на большую площадь, в центре которой стоял памятник мужчине в очках.

— А это кто? Грибоедов?

— Нет, — Славя помотала головой, и ей пришлось поправить косу. — Это Генда. Местный герой. Ты первый, кто сравнил его с Грибоедовым.

Болтая, мы подошли к небольшому домику с двускатной крышей до земли.

— Здесь живет Ольга Дмитриевна, наша вожатая. Заходи, она не кусается. А я побежала. У меня куча дел.

— Хм… Если она не кусается, может со мной зайдешь? Чего убегаешь-то? — я с подозрением посмотрел на блондинку, сделавшую страшное лицо и отходящую за угол.

Ладно, глянем, что там за страшная вожатая. Выдохнул, открыл дверь и мысленно присвистнул. Со спины просто красотка. А учитывая, что я застал момент переодевания, увиденное мне понравилось. Скрестив руки на груди, оперся о дверной косяк. С моей профессией редко можно наблюдать обнаженные тела, не покрытые кровью, или чтобы ноги торчали из попы, а не валялись отдельно. На удивление милое зрелище — женщина без телесных повреждений. Она медленно расстегивает лифчик, высовывает руки из лямок, поворачивается. Успеваю заметить роскошную грудь с крупными сосками, прежде чем вожатая взвизгивает и швыряет в меня интимным предметом гардероба, который я моментально ловлю. Бюстгальтер, милый мой бюстгальтер... Еще хранит тепло женского тела.

— Здравствуйте, скорую вызывали? — ляпнул я на автомате.

— Н-нет, — протянула она растерянно, опустила руки, и я получил возможность рассмотреть ее полностью. Крутые бедра, роскошная грудь, огромные зеленые глаза и пышные каштановые волосы. Интересно, цвет натуральный? Жаль, на ней трусики. Была бы возможность проверить. Вдруг, опомнившись, она взвизгнула и заорала:

— Какая скорая? Извращенец! Хам!

— Лифчиками швыряетесь вы, а хам я?

— Ты не видишь, я переодеваюсь?!

Я спокойно спросил:

— Мне уйти?

— Ни в коем случае! — ответила вожатая и вдруг покраснела. — Я имею в виду, отдай мой лифчик и выйди на пару минут.

Снова выходить в жару? Увольте. У меня и так под ватниками все сварилось вкрутую. Возражаю:

— Да что я там не видел? Передо мной женщины каждый день раздеваются.

— Семен! У тебя есть хоть какие-то представления о такте?

— Ольга Дмитриевна, сами походите летом в ватных штанах. Давайте пойдем на компромисс, — скидываю куртку, ватники, следом летит свитер. Остаюсь в трусах и футболке. — Теперь могу выйти.

Как назло, дверь открывается и заходит очкастая синеволосая девушка, похожая на ботаничку.

— Ольга Дмитриевна, я пока закрою… — Переводит взгляд с практически обнаженной вожатой на меня, светящего семейниками, осуждающе качает головой. — Нет, я тут много дерьма повидала, но чтобы такое? Далеко пойдешь.

И вышла. Вожатая прожгла меня взглядом:

— Может, все-таки выйдешь? От тебя несет за версту.

— Думаете, если я выйду, от меня перестанет нести? Это я пока ботинки не снимал.

— Упаси меня Бог от такого опыта, — села на кровать, обхватила голову. — За что мне это? Отморозки, демоны, бандиты… Теперь ты на мою голову свалился. Чем я прогневала небесные силы?

За окном мелькнула тень, раздалось хихиканье, и вожатая заорала:

— Мику!!! А НУ НЕ ПОДГЛЯДЫВАТЬ!

— Похоже, про наш секс будет знать весь лагерь, — я рассмеялся. — Мне это место начинает нравиться.

— А мне нет. Ладно, сделанного не воротишь. Спать будешь со мной, вон на той кровати.

— Мне этот лагерь нравится все больше.

— Семен!!! Сразу расставим галочки над «и». Первое. Между нами большая разница в возрасте.

— Я люблю девушек помладше.

— Спасибо за комплимент, но не сбивай. Во-вторых, от тебя воняет.

— Обещаю помыться при первой оказии.

— В-третьих, я не сплю с пионерами.

— А с кем вы спите?

— С открытой форточкой. Твоя одежда в шкафу, банные принадлежности в тумбочке, — перечисляла она, одеваясь. — Душевая за стадионом. А я пойду от греха.

И хлопнула дверью. Пионерская форма: рубашка, синие шорты, такого же цвета брюки и галстук — как и было обещано, висели в шкафу. Белье на полочке. Все моего размера, словно специально готовились. Но надевать это я, разумеется, не буду. Сперва в душ.

Одевшись после душа, решил причесаться и подошел к зеркалу. А там, Джонни, ты не поверишь… Нет, гуков не было. Из зеркала на меня смотрел юный хлыщ. Мое лицо, но лет на пятнадцать моложе. Куда делись круги под глазами? А, нет, на месте. В семнадцать я учился в меде, спал по три-четыре часа в сутки. Хронический недосып уже тогда начал сказываться на моей харе. Стали проявляться складки под глазами, которые к тридцати двум превратились в полноценные обвисшие мешки. На самом деле превращение в подростка меня не сильно удивило. Если к тебе вместо дамы с косой приходит кошкодевочка, чего ожидать от посмертия? А так хоть побуду снова молодым.

Вышел посвежевший и наконец ощутивший свой новый возраст. Эх, где мои семнадцать лет? На Большом Каретном.

Прозвучал сигнал горна. Известный всем, кто в советское и раннее постсоветское время был в лагерях. Го-товь-лож-ку-бе-ри-хлеб.

В животе явственно заурчало. Последнее, что я ел, была шаверма, но она осталась в том мире в моей безвременно почившей тушке.

Я быстро закинул грязные вещи в домик и отправился искать столовую. По счастью, мне почти сразу попалась рыжая девчонка. Кажется, Ульяна.

— Рыжая, а ну стоять!

— Сам такой!

— Я не рыжий, я шатен. А ты как раз рыжая. Вон даже веснушки видно. Где у вас тут столовая?

— Идем, покажу. А ты доктор?

— Нет, блин, я форму на стройке нашел.

Девочка удивилась:

— А зачем на стройке форма скорой помощи?

Я пожал плечами:

— Ну как зачем? Может, Джамшут и Равшан захотят поиграть в доктора.

Она поникла:

— Жаль, я думала, может у тебя пурген есть. Можно было бы Шляпе подсыпать.

— А Шляпа — это кто?

Девчонка сделала большие глаза:

— Ты тупой? Вожатая же наша. Она всегда ходит в огромной панаме. Вот ее и прозвали Шляпой.

Я смущенно покашлял:

— Тут такая проблема. Я ее без панамы видел и без… Неважно.

Ульянка покраснела и начала хихикать:

— Так это правда? Ты ее того?!

— Маленькая ты о таких вещах рассуждать.

— Сам ты мелкий!

— А я крупный. У меня рост сто семьдесят девять.

Девочка расхохоталась:

— Меньше ста восьмидесяти — карлан!

— Ах ты!

Ульянка побежала от меня, заливисто хохоча.

— Уши надеру, малявка!

— Помогите!!! За мной гонится бешеный карлик!!!

Проскочив между пионерками, стоящими на крыльце, она юркнула в столовую. Я остановился, оперся на перила, чтобы перевести дух. Вдруг представил, как выглядела бы ситуация, будь я в своем прежнем теле. Мужик тридцати с лишним лет, с пивным животиком, гонится за маленькой девочкой. Не выдержав, заржал в голос.

— Че, обижает тебя Ульянка? — раздался сбоку веселый девичий голос.

— Обижает, как есть обижает, — я повернулся к собеседнице. На меня насмешливо смотрело еще одно рыжее чудо моего нового возраста, в рубашке, хулигански завязанной узлом на талии. — Представляешь, карликом назвала.

Глянула оценивающе:

— А у тебя какой рост?

— Сто семьдесят девять, — произнес я осторожно.

— Карлик и есть, — фыркнула она.

— Да вы все сговорились?! Ну, хорошо. Буду говорить, что рост у меня сто восемьдесят. Что изменится?

— Мало того что карлик, так еще и звездабол, — расхохоталась хулиганка.

— Я карлик-звездабол, а ты рыжая! Говорят, кто рыжую соблазнит, тому семь грехов прощается. Не хочешь спасти мою душу?

— Тебя уже Шляпа спасла, два раза. Она шатенка, так что условно рыжая.

— Да не было у нас ничего!

— Ага, конечно. Ты просто разделся, потому что тебе было жарко, а она в это время меняла лифчик, — и заливисто смеясь, убежала в столовую. Нет, ну что за люди? Ведь так и было.

На ужин сегодня котлетки с пюрешкой. Я приготовился запихать котлету целиком в рот, но меня отвлекла плюхнувшаяся напротив Ульянка.

— Семен, а Семен. А все-таки у тебя есть пурген?

Поднимаю голову:

— Ага, полные карманы. И клизма ведерная для рыжих хулиганок.

— Смотри, к нам Шляпа идет!

Я завертел башней в поисках вожатой, но вокруг были только пионеры.

— Где? Не вижу.

— Наверно, проскочила.

Я подозрительно хмыкнул и все же решил поесть. Поднимаю котлету, а под ней сколопендра! Быстро сопоставив факты, черпаю полную ложку пюрешки, подцепив бедное насекомое, и катапультирую прямо в лоб мелкой.

— Ах ты! — она тоже зачерпывает полную ложку, оттягивает, но я уже готов. Едва пюрешка начинает полет, пригибаюсь. За спиной раздается гневный голос вожатой:

— Ульяна!!! Семен!!!

— Оло-ло… — протянула мелкая. — Пора отсюда сваливать!

И стремглав понеслась на выход. Я невозмутимо пододвинул ее порцию к себе. Не пропадать же добру. Мимо пронеслась Ольга Дмитриевна. Тут как в джунглях. Кто бежит, за тем и гонятся.

Вторую порцию еле доел. Зато второй стакан компота зашел на ура. Возвращая посуду, поблагодарил полную отечную повариху.

— Какие пионеры вежливые. Молодец. А то был тут до тебя один — ни здрасьте, ни до свидания. Глаза шальные, как у отморозка. Девочку, конечно, спас. Но тип, знаешь, мерзкий такой. Я ж не представилась. Клавдия Петровна я.

— А я Семен.

Глядя, как тетенька перекладывает посуду, заметил, что движения у нее слишком плавные, лицо сонное.

— Клавдия Петровна, простите за личный вопрос, а вы почки давно проверяли?

— Чего? — она удивленно уставилась на меня — уж не шучу ли. — Какие почки?

— Самые обычные. Не подумайте, это не шутка. У вас все признаки налицо. Нужна диагностика и хорошее лечение. Я понимаю, пионеру вы вряд ли сможете довериться. Найдите хорошего врача, пусть проверит.

— Хорошо, сынок, на днях схожу к Виоле Карловне. А ты, может, уколы умеешь ставить? Мне бы от хондроза диклофенак проколоть.

Ну кто меня за язык тянул? Нигде нельзя говорить, что ты медик. У нас на скорой одна медсестра притворяется проституткой, лишь бы соседи не заподозрили ее в том, что к ней можно зайти на укольчик. Она реально надевает чулки в сеточку, короткое обтягивающее платье и едет в таком наряде на станцию скорой помощи. Там переодевается в комбез и заступает на дежурство. А я взял и сразу раскрыл карты. Проще было написать на спине «Медик» и пройти через весь лагерь. А, ну да. Я днем так и сделал. Разгуливал по всему лагерю в форме скорой помощи. Пофиг, пляшем.

— Конечно, сделаю. Вечером приходите ко мне, или могу прямо сейчас.

— Ох, спасибо, днем-то я на кухне кручусь, а вечером Виолу не поймаешь. Сейчас быстренько посуду помою, закрой пока столовую на ключ, там замок врезной. Булочек возьми. Я много напекла сегодня.

Едва повернул ключ, с той стороны двери раздался шепот:

— Дай шпильку.

Некоторое время была тишина, и снова тот же голос:

— Ульяна, вот скажи, зачем тебе эти булочки?

— Я голодная, не поужинала.

— А кто тебя просит с каждым новеньким разыгрывать одну и ту же шутку? Скажи, она хоть раз удалась?

Обиженное сопение. Я не выдержал:

— Рыжие, если хотите булочек, необязательно заниматься вандализмом.

— Твою мать, новенький! — раздалось приглушенное ругательство. — Ты что там делаешь?

— В засаде сижу.

— Ну и как? Засадил? — спросила Алиса.

— Нет, вы помешали.

— Ты… ты серьезно?! — Алиса заржала в голос. — Во маньяк!

— Дура озабоченная. Окно открывай, я тебе булки передам.

— Весь персонал перепортил он, а озабоченная я. Когда к Виоле с обходным пойдешь, нас позови.

— Кто-то сейчас без булочек останется.

— Алиса, ну ты чего? — испуганно зашипела Ульяна.

— Все, ждите у окна. Через минуту буду.

Поставив укол поварихе, я набрал с ее разрешения булочек. А когда она узнала, что это для Ульяны, дала вдобавок банку повидла.

— Клавдия Петровна, закроете за мной окно? Я пошел, — крикнул я и выпрыгнул к девочкам.

— Семен, ты теперь мой самый большой друг!!! — крикнула Ульянка, когда увидела повидло.

— Это тебе Клавдия Петровна передала. Так что ее благодари.

Мелкая залилась краской. Алиса пихнула ее в бок:

— Я же говорила, можно просто попросить.

— Краденое вкуснее!

— Ладно, девочки. Кушайте на здоровье, а я пойду осмотрюсь, подумаю.

— О том, кого в постель затащить? — старшая рыжуха ухмыльнулась.

— Да, конечно, буду разрабатывать коварные планы по оплодотворению всего лагеря.

— Даже Шурика с Терминатором?

— А здесь есть кроме меня парни? Я думал, это мой персональный рай с гуриями и шеш-бешем.

— Разбежался! Иди уже.

Я пошел мимо стадиона в лес по тропе. Мне надо было успокоить мысли, обмозговать сложившуюся ситуацию. До разговора с Клавдией Петровной я был твердо уверен, что умер. Из практики мне известно, что мертвые не нуждаются в лечении. А Клавдия Петровна явно мучается болями в спине, у нее проблемы с почками… А она думает, что боли в спине связаны с остеохондрозом. До меня только сейчас дошло, что диклофенак, возможно, милой женщине не поможет. Надо будет завтра пообщаться с ней на эту тему. Так вот, что касается смерти. Если женщина не мертва, глядишь, есть шанс, что и моя бренная тушка где-то дышит. Ну или я самый нелепый попаданец в мире. Нормальные люди попадают в мелких дворян девятнадцатого века, в солдат Великой Отечественной — и из окопа сразу идут на прием к Сталину. Приходят, а в коридоре очередь из попаданцев. Тело Николая Второго — проходной двор просто. Такое впечатление, что у людей после смерти два пути — либо в Николая, либо в его брата Михаила вселяться. Куда еще попадают? В магические миры, где сразу становятся Абсолютами, да как начнут местных нагибать. Один я попал в пионерский лагерь с кучей красивых девчонок. Ни тебе магических способностей, ни даже завалящего послезнания, типа: Славю можно так завалить в постель, Алиса любит в такой позе… Да фиг с ними, с позами. Хотя бы узнать, какой сейчас год, какой мир за забором. Может, я смогу прийти на прием к Брежневу, похлопать его по плечу и сказать: «Леня, нам п*здец, давай менять будущее». Правда, из всей новейшей истории я помню только, что Высоцкий умер во время Олимпиады, а Чубайс с Горбачевым сразу после этого растащили страну. Маловато для послезнания.

В размышлениях о проблеме попаданца средней полосы я вышел к лесной бревенчатой избушке. Странное и неуместное строение для лагеря. Из единственного окошка сквозь занавеску пробивается свет. Зайти посмотреть, что там? А оно мне надо?

Уже развернувшись, чтобы уходить, я услышал глухой специфический стук. Звук падения человеческого тела ни с чем не перепутаешь. Врываюсь в дом. Краем глаза успеваю заметить на вешалке женские вещи, открываю следующую дверь и оказываюсь в парной. На полу головой ко входу лежит девушка. Длинные бирюзовые волосы разметались по полу. Хватаю под мышки, словно тряпичную куклу. В предбаннике наклоняюсь послушать пульс. Изо рта раздается слабый запах ацетона. В голове щелкает: гипогликемическая кома. В памяти всплывают обрывки лекций. Я хватаю неестественно мягкое тело на руки, дверь вылетает от удара ноги. До лагеря метров двести. Ноги несут меня по еле заметной в темноте тропке, ветки хлещут по лицу, наверняка прижигают голую девушку.

Вылетаю на площадь, краем глаза замечаю читающую под фонарем девушку. Кажется, Лена. Дура, зрение же испортит. У ближайшего домика пытаюсь ногой распахнуть дверь. Дурак! На себя. Кое-как открываю, вваливаюсь со своей ношей. Счет идет на секунды.

На меня ошалело уставились две пары глаз. Славя нервно теребит косу, очкастая уже набрала воздух в грудь. Спихиваю с кровати помощницу вожатой, кладу пациентку, тут же выкрикиваю:

— Что-нибудь сладкое! Быстро!

— Безобразие, — возмущается Славина соседка. — Сначала…

— Заткнись. — Обшариваю глазами комнату. На столе две кружки с чаем. Хватаю, отхлебываю. То что надо. Ложки три минимум. Приподнимаю голову пациентки, аккуратно вливаю содержимое кружки ей в рот. Бросаю в сторону:

— Сахар, быстро.

Первой сориентировалась Славя. Протягивает пачку рафинада. Хватаю кубик, вкладываю в рот любительнице бани, снова вливаю немного чаю. Глотает. Щеки начинают розоветь на глазах.*

[ВНИМАНИЕ: Если вы будете вливать чай в человека, находящегося без сознания, человек рискует отправиться к верхним людям, захлебнувшись чаем. Гроб, гроб, гроб, кладбище. Смерть от необдуманного спасения мерзкая. А Мику-сан, судя по тому, что могла глотать, находилась в сознании, хотя и не могла пошевелиться от слабости]

— Подушку! — голос у меня злой, напряженный.

Первой снова сориентировалась Славя. Вторая, похожая на дуру-ботаничку, встала, надувшись как мышь на крупу.

Пациентка открыла глаза. Я наклонился так, чтобы она видела мое лицо:

— Ты меня слышишь?

— Да, — сказала она слабым голосом. — Ты кто?

— Я доктор, все хорошо. Как себя чувствуешь?

— Не знаю. Что случилось?

Протягиваю кружку и второй кубик сахара:

— Попей, потом поговорим. — Поворачиваюсь к девушкам: — Славя, сбегай, пожалуйста, за штатным медиком, а ты дуй в баню, принеси ее вещи. Они в предбаннике висят.

— Щас! — взъерепенилась ботаничка. — А ты останешься наедине с голой девушкой, извращенец?

— Дура, что ли? Дай одеяло хотя бы, она после парилки простынет как нефиг делать.

Девочка злобно швырнула мне одеяло и ушла, хлопнув дверью.

— А… — подала голос пациентка, но я ее перебил:

— Молчи. Пей чай, кушай сахар. Все вопросы потом.

Я повернулся к помощнице вожатой:

— Славь, организуй, пожалуйста, что-нибудь перекусить и еще чаю. Опасности для жизни больше нет, дальше я сам справлюсь.

Девушка молча кивнула и тоже направилась к выходу. Я окликнул ее:

— И это, извини, что ворвался вот так.

Откинув косу, она открыто улыбнулась:

— Не извиняйся, Сэм. Ты молодец, все правильно сделал.

Мы остались одни. Возникла неловкая пауза. Обычно в такие моменты я заполняю документы, опрашиваю пациента и родных. А тут что делать? Опросить не помешает и без заполнения документов. Я подоткнул одеяло и спросил:

— Бывали обмороки?

— Нет, — девушка помотала головой, а я наконец получил возможность немного ее рассмотреть. Длиннющие бирюзовые волосы, уходящие под одеяло, раскосые азиатские глаза, маленькое милое личико.

— Когда последний раз ела?

Девушка задумалась:

— На завтраке была, потом сидела в музыкальном клубе, репетировала. Сильно увлеклась. Я очень-очень люблю музыку, играю на всех музыкальных инструментах: на пианино, на гитаре, на скрипке, виолончели…

— На обед тоже не пошла? И на ужине я тебя не видел. Такую красивую девушку я бы запомнил.

— Я красивая? Правда? Я тебе понравилась? Ой, мне так приятно.

С каждым словом она тараторила все быстрее, иногда глотая слова, словно боялась, что ей не дадут сказать все, что она хочет.

— И ты голодная поперлась в баню?

Девушка поставила кружку на тумбочку, неловко шевельнулась, отчего одеяло сползло с груди.

— Ой, я что, голая? Какой стыд! Мы не успели познакомиться, а ты видел меня голой?!

— Семен. Можно Сэм.

— Что? — девушка сбилась с мысли, наверно не привыкла к тому, что кто-то прерывает поток ее сознания.

— Говорю, я Семен. Можно Сэм. А тебя как зовут?

— Мику Хатсуне. Величайшая из великих! — она максимально пафосно вздернула руку, отчего одеяло сползло ниже. Я поспешил отвести глаза. Когда нес ее через весь лагерь, не обращал внимания на прелестные формы, сейчас же засмущался.

— Видишь, теперь мы знакомы. Так что можно считать, что я видел тебя голой не до знакомства, а в процессе. И вообще, я медик. Меня голым телом сложно удивить.

Про себя попытался вспомнить, где я слышал это странное имя. Точно. Вожатая, когда мы находились в пикантной ситуации, окликнула ее, подсматривающую в окошко. Уж не она ли разнесла слух обо мне как о Казанове по всему лагерю?

— О, пионэр и голая пионэрка, — раздался от двери бархатистый женский голос. — Не успел приехать, а уже испортил вожатую и нашу японочку. Смотри, пионэр, как бы международного скандала не вышло.

Оглянувшись, я увидел крутобедрую яркую медсестру, воплощение образа женщины-вамп. Чулки в сеточку прилагаются.

— Я русская! — закричала возмущенно пациентка.

— Мне-то не заливай, — гостья рассмеялась. — Вчера еще пленным китайцам головы рубила.

— Я русская японка. Так что скандала не будет. А вы могли бы поделикатнее. Этот отважный человек спас меня от самой настоящей смерти. Он даже смог победить Женю — настолько у меня отважный рыцарь.

— Поговаривают, Ольгу он тоже спас. Три раза. Не снимая лыж.

Мику готова была лопнуть от гнева:

— Неправда! Я все видела. Сэм не такой.

Я прервал их спор самым беспардонным образом:

— Гипогликемическая кома.

— Что? — медсестра-вамп уставилась на меня.

— Говорю, у больной была гипогликемическая кома на фоне голода. Острое состояние прошло. Хватило вливания сладкого чая. Сейчас ей нужен покой и еда.

— Молодец, пионэр, не растерялся. Откуда знаешь, как действовать?

— Кружок юных натуралистов посещал. Вы, я так понимаю, в этом лагере главный медработник?

Эротично пожимает плечиками. Она все делает эротично. Воплощение соблазна.

— Я в лагере единственный медработник. Медсестра. Делаю осмотры, обрабатываю царапины зеленкой. Мику, как я понимаю, нужен полный покой?

— Правильно понимаете.

— Тогда, — она задумчиво потерла подбородок, — делаем так. Славю отправим спать на место Мику. Женю — это милая девочка в очках, не хмыкай, если я сказала милая, значит, милая — положим к Ольге на твое место. Ты следишь, чтобы больная не ушла. Завтра, думаю, она будет здорова. А ты вернешься к себе.

— Да куда я уйду? Я встать-то не могу, — прошептала Мику, но мы услышали. Я обернулся:

— К Аматерасу чтоб не ушла. Захочешь япону мать навестить, а мне потом отписывайся. А, ну да, — я вспомнил, как Клавдия Петровна называла медсестру, — Виоле Карловне потом отписываться. Я лицо не ответственное.

— От чего отписываться? — не поняла японка.

— Не от чего, а от кого. От главврача до прокурорских. Так что моя задача на сегодня — не допустить у тебя желания пойти к верхним людям.

Мои остроты прервала открывшаяся дверь. Славя принесла полную тарелку булочек, поставила на стол и замерла в ожидании. Виола что-то шепнула, и та, кивнув, ушла прочь.

Тут же ворвались вожатая и Женя.

— Что здесь происходит? Семен, почему ты бегаешь по лагерю с голыми пионерками на руках? — Ольга Дмитриевна, уперев руки в бедра, грозно уставилась на меня.

Я вперил взгляд ей в переносицу и спокойно ответил:

— Вечерняя пробежка. Ученые рекомендуют для выработки тестостерона кардиотренировки с голыми девушками на руках.

Тут же вмешалась Виола:

— Оль, Семен молодец. Он спас Мику от неминуемой смерти. Не ругайся на него.

— Ты его не знаешь, он грязный извращенец!

— Вообще-то, я сегодня был в душе.

— Семен, — одернула меня Виола, — не дразни вожатую! Женя, тебе придется спать с Ольгой Дмитриевной, здесь сегодня будет внештатная медицинская палата.

Не успела ботаничка возразить, как я ее перебил:

— Где одежда? Я просил тебя принести.

Видимо, поняв, что все серьезно, девочка буркнула: «Сейчас», и уже через пару минут на стуле лежали шортики, маечка, нижнее белье и гольфики, а у входа стояли яркие кроссовки.

Наконец все начали расходиться. Виола качнула бедром, хитро посмотрела на нас. Рука полезла в карман, и на столе появилась пачка презервативов.

— Виола, вы думаете, мы будем презервативы надувать?

— Я тебя умоляю, Сёма. Не строй из себя святого. Я слышала, что ты сделал с бедной Оленькой. Пять раз подряд. А потом снял штаны.

От возмущения даже я не нашел что ответить. Похоже, у меня сарказматор сломался.

Ложусь на чужую кровать в надежде поспать, закрываю глаза.

— Сёмочка, это так ты следишь за здоровьем самого важного пациента? — раздался с соседней постели насмешливый голос.

— Это ты-то самый важный пациент?

— А ты видишь палату на сотню коек и в дальнем углу королеву английскую?

Привстаю на кровати:

— А я-то думаю, чего мой сарказматор перестал работать? А он не перестал. Его одна хитрая пионерка скоммуниздила. Ты чего до сих пор прелестями сверкаешь? Доведешь до греха старого больного человека.

Пискнув, девушка с головой нырнула под одеяло.

— Бака! Извращенец! Ты почему раньше не напомнил? Пользуешься тем, что бедная девушка при смерти. Ольгу совратил, теперь меня хочешь?

— Не хочу, — буркнул я. — Можешь вылезать, я к стенке отвернулся.

— Ах, ты не хочешь?! Подлец! Как ты мог не захотеть великую и ужасную Мику Хатсуне — победительницу демонов и повелительницу бандитов?! Покровительницу искусств и… и…

— Самую красивую дочь Аматерасу-сама, — подсказал я. — А главное, скромнейшую из смертных и бессмертнейшую из бессмертных.

— Да, я такая. Стоп! У меня два вопроса. Сёмочка, во-первых, откуда ты знаешь про Аматерасу? Во-вторых, почему ты назвал меня бессмертной? Скромной ты меня правильно назвал. Я самая скромная из наискромнейших. Моя скромность видна сразу и всем.

— А кому не видна, ты сама расскажешь, — мой голос был максимально язвительным.

— И расскажу… Ты почему от ответа уходишь? И, кстати, можешь повернуться, я уже оделась.

Мику умудрялась произносить по двести слов в минуту. Кажется, дай ей «Войну и мир» — она вслух прочитает за пятнадцать минут все четыре тома.

Поворачиваюсь. Мику сидит на кровати в шортиках и маечке. Ох, е-мое, насколько же соблазнительно на ней сидит одежда. Даже оставаясь голой, она не возбуждала так сильно. Прокашливаюсь, собираюсь с мыслями:

— Отвечаю по порядку. Когда я был маленький, дед постоянно поминал какую-то япону мать. Я был любознательным мальчиком, поэтому пошел в библиотеку и попросил книжки по теме. Что касается бессмертия, тут все проще. На голодный желудок в баню попрется или идиот или бессмертный.

— Или тот, кто никогда не был в бане, — обиженно буркнула девочка. — Мне очень хотелось узнать, что такое настоящий русский пар.

— Устрою я тебе русский пар. А теперь спать.

История третья. The Show must go on. День второй

В деревнях и тюрьмах люди просыпаются с первыми петухами. Я проснулся с первой пулеметной очередью из уст великой и ужасной Мику Хатсуне. Долбаный вокалоид.

— Вставай, вставай, вставай! Штанишки надевай! — услышал сквозь сон. — Сёма-сан, не будь лежебокой. Кто рано встает, тому Бог подает. Один мальчик очень рано встал, пошел на зарядку и нашел кошелек с деньгами. Хватит спать!

Маленькие ручки вцепились в меня с неожиданной силой.

— А тот, кто его потерял, встал еще раньше. Не будь как тот мальчик, а то потеряешь здоровье.

— Сёма-сан, не ври. От раннего пробуждения здоровье никто не терял. И не умирал.

— Ты будешь первая, если не отстанешь!

— А ты догони!

С рычанием подрываюсь, Мику со смехом выбегает из домика. Впрыгиваю в кеды и бегу за ней. На улице осматриваюсь. Куда делась эта чертовка? Ух, без рубашки, в одних шортах свежо.

— Сёма-сан, догоняй! — раздалось метрах в пятидесяти от меня. Я рванул за гиперактивной пионеркой. Она дождалась, когда я почти догнал ее, и побежала впереди.

— Сёма-сан, не ускоряйся, выдохнешься! Держи темп! Молодец, Сёмочка! Дыши носом!

Как я ни ухищрялся, все равно японка была на несколько шагов впереди.

— Мы сделаем из тебя настоящего спортсмена! Молодец, Сёма. Мы бежим уже три километра, ты просто лучший!

Как ни странно, спать больше не хотелось. Злость на девочку с шилом в попе тоже испарилась. Осталось жжение в легких и азарт. Я должен продержаться дольше, чем она.

— Сёмочка, замедляйся, переходи на шаг.

— А вот хрен тебе, — прохрипел я.

— Сёмочка, не глупи. Первый раз большие нагрузки вредны. Если захочешь, завтра пробежим больше. Давай-давай, замедляемся, дышим глубже. Руки вверх — вдох. Вниз — выдох. Повторяй за мной. Молодец.

Ее дыхание вообще не сбилось. При этом девочка бежала половину пути спиной вперед, разговаривая со мной.

Едва мы остановились, я тут же отправился к умывальнику. Тело пышет жаром так, что можно прикуривать. Дыхание вырывается с клекотом, по лицу размазано все, что выкашлял по дороге. Вода в умывальнике не холодная. Она ледяная. Это, мать вашу, жидкий азот.

— А-а-а!!! Как же свежо! А-а-а!!! Манал я такую свежесть! У-у-у, мама, роди меня обратно!

Не, это слишком экстремально. Однако вышел я посвежевший и помолодевший лет на сорок. Хм… Если мне семнадцать, это ж на сколько я помолодел?

На улице меня ждала Мику с огромным махровым полотенцем.

— Сёмочка, быстро растирайся. Ты сумасшедший! Разве можно после первой пробежки так переохлаждаться? Ты подцепишь воспаление легких и умрешь. Кого я тогда буду будить по утрам? У меня на тебя грандиозные планы.

— Сделать меня сумасшедшим невротиком с хроническим недосыпом? Ты понимаешь, что совершила страшное преступление? Ты разбудила человека, который спит сутки через трое!

— Может быть, работает сутки через трое?

— Нет. Осознай это и устыдись!

— Как говорят в России, на том свете выспишься.

— А я, по-твоему, на каком?

— Судя по тому, как ты вспотел, ты живее всех живых.

— Угу, как Вова Ленин.

— А теперь еще и бодрый и радостный. Сёмочка, ты должен быть мне благодарен, ведь я подарила тебе заряд бодрости на весь день!

— Да, конечно. Я прям стал как заяц с энерджайзером в зад… А хотя… — прислушиваюсь к организму. Эндорфины не то что выделились, такое впечатление, что они заменили собой кровь. — Похоже, ты права.

— Ага, признал? Великая и ужасная Мику Хатсуне всегда права! Верь мне, и я возведу тебя на вершину олимпа! Признай же меня своей повелительницей и завоюй для меня этот гребаный мир!

— Не слишком ли много ты хочешь?

— В самый раз. А теперь идем домой. Тебя там ждет сюрприз. Награда за стойкость!

В домике на столе исходит паром китайский заварничек с двумя чашками-наперстками.

— Ты и чай успела заварить? Когда ты все успеваешь?

— Сёмочка, я хочу успеть насладиться летом до того, как закончится смена. Я хочу бегать, играть в волейбол, танцевать и делать все то, что может позволить себе пионер. А еще у меня музыкальный клуб и куча инструментов, лучших в мире. И я все хочу попробовать! Скажи жизни да! Вот мой девиз!

— Был у меня один знакомый — тоже хотел все попробовать.

— И как? Он попробовал альпинизм, программирование и путешествия? — наивно спросила Мику.

— Ага, а потом заболел вичухой и скрючился от передоза.

Японка сделала такое грустное лицо, что я почувствовал укол совести. Она же совсем ребенок, жизнь видит в розовых тонах с радугой и единорожками. А тут я со своим цинизмом.

— Да ладно, шучу я. Он стал программистом, уехал в Гималаи и уже там…

— Сорвался с Эвереста? — ядовито спросила Мику.

— С чего ты взяла?

— Потому что ты бука. У тебя любая история закончится смертью или страданиями. Но я тебя перевоспитаю! Ты станешь первым оптимистом — разумеется, после меня! Ой, мы заболтались! Пора бежать на линейку. Блин, блин, блин, у меня же форма осталась в моем домике! Что делать, что делать?

— Я тебе справку выпишу, что ты самая тяжелая больная и я тебя всю ночь откачивал, не покладая рук и не смыкая глаз.

— Сёмочка, не надо. С твоей репутацией, боюсь, все очень хорошо представят, как ты меня откачивал.

— Интересно, кто же мне создал такую репутацию? — Я вспомнил, кого вожатая вчера отгоняла от окна.

— И правда, кто же создал тебе такую репутацию? За вашими приключениями весь лагерь следил!

— Так ведь не было ничего!

— Конечно, не было. Только голая вожатая и пионер в одних трусах.

— Ну не мог я уже терпеть. Ты сама походи в зимнем комбезе летом. Все, побежали на линейку. Я тебя отмажу.

— А может, давай поменяемся? Я надену твою рубашку, а ты мою майку?

— Ну уж нет. Я не из этих.

— Сёмочка, а мне кажется, голубая маечка подчеркнет загадочность твоих глаз. Представь, идешь ты такой брутальный, в обтягивающей майке. Смотришь свысока. Все пионерки будут твои.

— А можно мне другого стилиста?

На линейку пришли вовремя. Очкастая девочка неодобрительно покосилась, но в целом нас встретили нейтрально. Ольга Дмитриевна объявила о традиционном карточном турнире, который проводится по вторникам, напомнила, что перед завтраком мы убираем территорию. Меня отправили в помощь Мику. Нужно подмести дорожку до музыкального клуба. Как-то очень быстро меня взяли в оборот. Сначала оставили ночевать с девушкой, потом определили с ней на уборку. А может, я хочу с рыжими затусить? Или с крестьянской красавицей? Или с Леной?

Мику поймала мой взгляд:

— Что, Сёмочка? Тебе Леночка понравилась? Она моя соседка, могу замолвить за тебя словечко. Хочешь? — А голосок язвительный.

— Ага. Ты ее лицо видела? Рядом с ней молоко может скиснуть. Черт, да рядом с ней Петросян вскроется от безысходности. А Павел Воля уйдет в тайгу и создаст новое направление русского экзистенциализма. Потом расскажет про Лену Егору Летову, и они вместе повесятся на кедровом стланике.

Пока я разглагольствовал, мы дошли до большого коттеджа с просторным крыльцом. Мику достала из-за угла метлу и вручила мне со словами:

— Откуда ты так хорошо знаешь Лену? Стоп! Ты меня разыгрываешь! Кедровый стланик — это хвойный кустарник. На нем даже ежик не сможет повеситься.

— Правда? Ну, пусть будет не стланик, а какая-нибудь сибирская береза. И нет, я с ней не знаком. Просто вижу её третий раз, и все время лицо, словно у нее все родные умерли. Интересно было бы посмотреть на мужика, который сможет с ней жить и не сдохнуть от тоски, — меня крепко понесло.

— О, я видела этого парня. Молодой поп даже с более кислой рожей, чем у нее, и глазами отморозка.

— Готов поставить бессмертную душу на то, что до того, как их судьбы пересеклись, это был позитивный живчик.

— Сём, — Мику стала неожиданно серьезной, — здесь такими вещами не шутят.

— Неужели придет демон и предложит заключить договор?

Девочка коротко кивнула и продолжила подметать. Удивительная лаконичность.

— Понял, не дурак. Был бы дурак — не понял.

— Один из ребят, которые были тут до тебя, так же говорил. Вот тогда было жарко. Тогда нас захватили бандиты, а его не нашли: он спал на лодочной станции. Мы не успели испугаться, как пришел Семен и выманил одного из бандитов. А потом убил. Представляешь, заходит Сёма, с виду дурачок дурачком. Говорит, там дяденькам плохо. И ведь не обманул, гад. Дядям реально было плохо. Вот. А потом он всех убил.

— Не поверишь, я тоже эту фразу спер у хорошего товарища по имени Семен. Мы в армии встретились, он был моим дедом и единственным земляком. Потом в городе по работе пересекались. Он стал ментом, я на скорую устроился. Мировой тип. Видишь? Плохого человека Семеном не назовут.

— Идем на завтрак, хороший ты наш. И это меня называют девочкой-пулеметом. Да рядом с тобой я само молчание.

— Просто ты очень светлый человек, — в порыве чувств вырвалось у меня. — У меня рядом с тобой даже сарказматор ломается.

— Сёмочка, правда? Я тебе нравлюсь? Я так рада! Теперь я самая счастливая японка в этом лагере. Спасибо тебе, Сёмочка.

— Я начинаю понимать, почему мой сарказматор не работает. Ты его украла вместе с моим сердечком.

— Ахах, клади метлу, донжуан. У нас сегодня очень много дел. Как минимум за свое спасение я должна буду показать тебе лагерь. Хотя ты уже сам неплохо освоился. Баню до тебя никто в первый день не находил. Ой, Сёмочка, а ты сильно испугался, когда увидел меня без сознания? Это, должно быть, так завораживающе. Красивая беззащитная девушка лежит полностью обнаженная у твоих ног…

— Ага, это так завораживающе. С учетом того, что единственная гипогликемическая кома, на которую я выезжал, в помощи уже не нуждалась. Заключение о смерти заполнить — много ума не надо.

Раздался сигнал горна. Мы переглянулись, я наконец выпустил из рук метлу. Мику взмахнула бирюзовыми хвостами:

— Сейчас мне ничего не грозит. Поэтому кто последний, тот Киркоров!

И рванула в сторону столовой! Ах ты мелкая… Рванул следом за ней. Но побежал не по дорожке, а напрямик через кусты. В игре по правилам у меня нет шансов. Но кто сказал, что правила устанавливаю не я? Пробегаю через площадь наискосок, едва не сбиваю с ног вожатую. Простите, миссис Шляпа. Сегодня не ваш день. Вслед раздается крик:

— СЕМЕН!!!

Перепрыгиваю через бордюр, подлетаю к столовой сбоку. Мику уже на финишной прямой. Подпрыгиваю, цепляюсь руками за перила, рывок вверх — и вот я лениво стою на крыльце, опершись на перила.

— Говоришь, кто последний, тот Киркоров?

— Сёмочка, поздравляю! Ты победил великую и ужасную Мику Хатсуне! И тебе достается суперприз! Ежедневные пробежки с самым милым тренером Японии!

— Мы так не договаривались! — обиженно крикнул я.

— Мы и о сегодняшней пробежке не договаривались, Сёмочка. Так что называй меня теперь сенсей! Желательно с придыханием и поклонами.

— Конечно, сенсей, — я низко поклонился и продолжил: — Я безмерно счастлив бегать под вашим руководством. Мог ли я мечтать о таком?

Мику подозрительно прищурилась:

— Мне кажется или я слышу нотки сарказма? Видишь, Сёмочка, я меньше минуты являюсь твоим наставником, а уже смогла починить тебе сарказматор. Идем уже завтракать! Сегодня дают манную кашу, а я обожаю манную кашу. Сёмочка, а ты что любишь есть на завтрак?

Я усмехнулся:

— «Лучше йогурта по утрам только водка и гренадин».

Мику подхватила:

— «Обещай себе жить без драм — и живи один». А если серьезно, что ты любишь? — продолжила она допрос уже за столом.

— Мику, ты считаешь, что водка — это несерьезно?

— Нет, я считаю, что для мужчины несерьезно запивать водку гренадином. Если ты не знал, этот стишок написала женщина.

Я замер с ложкой у рта:

— А разве не Джейсон Стетхем?

— Нет. Он специализируется на русской уличной культуре. Его перу принадлежит другая фраза про водку: «Лучше выпить водки литр, чем не выпить водки литр».

— Ага, — киваю, — а еще что-то вроде: бухлишко можешь ты не пить, но скинуться всегда обязан.

На выходе из столовой нас встретила Ольга свет Дмитриевна.

— Семен! Забыла сказать на линейке — тебе нужно заполнить обходной лист. Это делают все пионеры при попадании сюда. — Мой слух зацепился за слово «попадание». Обычно говорят «по приезде», а люди не из Питера часто говорят «по приезду», хотя это жутко неграмотно. — Присмотрись к кружкам и клубам. Может, куда-нибудь запишешься. Мику, если Семен не запишется к тебе в клуб, я очень обижусь. Почему ни один пионер до сих пор не занимается музыкой? Так что помоги ему с выбором. Время вам до обеда.

Сжимая в руках листок, я ошалело уставился на поникшую девочку:

— Эй, Мику-тян, ты чего такая грустная? Ты же самый позитивный человек во Вселенной. Я сейчас тоже начну грустить.

— Сёмочка, просто я больше месяца руковожу музыкальным клубом, но ко мне до сих пор никто не записался. Я плохой руководитель.

— Как никто не записался? Я записался!

— Правда?! Сёмочка! Я тебя люблю! Ты лучший!!! — Мику радостно захлопала в ладоши, но тут же опять поникла. — А, я поняла. Ты записываешься, чтобы утешить меня?

— Нет-нет, что ты! — я взял девочку за плечи. — Я уверен, что ты можешь очень интересно рассказать про все что угодно, даже про музыку. И я хочу научиться играть на гитаре хотя бы одну песню.

— Какую? — настроение девочки вновь изменилось на позитивное.

— Ты скажешь, что у меня плохой вкус. И что у меня будет аутизм от этой песни.

— Сёмочка, не скажу. Честно-пречестно! Идем ко мне в клуб? Я покажу, как живу. А ты попробуешь напеть песню, и мы подберем аккорды. Или, может быть, если повезет, найдем у меня в архиве.

— А как же обходной?

— Давай сюда, — Мику вырвала у меня листок, взлетела по ступенькам и скрылась в столовой. А я глупо улыбался, вспоминая стройные тоненькие ножки и юбчонку. Девочка-ветер, девочка-метеор. Местные называют ее девочка-пулемет. Почему я о ней думаю? Черт, она живое воплощение аниме, а я анимешников терпеть не могу. Но отчего так тепло на душе?

— А вот и я! Сёмочка, чего ты так улыбаешься? Я за тебя прошла квест по заполнению обходного! Теперь мы можем идти в клуб! И я научу тебя играть на гитаре, а если захочешь, на пианино, укулеле и всех остальных инструментах!

Мику подняла руки, закружилась на месте, а я увидел то, чего не замечал раньше. Ожог на правой ладони.

— Дай руку.

— Зачем, Сёмочка? Ты хочешь погулять за ручку? Мне кажется, мы не настолько хорошо знакомы для такого проявления чувств.

— Мику, я тебя обнаженную через весь лагерь нес на руках, о чем ты? Просто дай правую руку.

Девочка нехотя протянула мне ладонь. Ожог второй степени во всю ладонь, как бы на всю жизнь шрам не остался. На пальцах и на ладони прямоугольные следы, прожженные гораздо сильнее. Что-то очень знакомое из тех времен, когда я был внештатным фельдшером желдорбата. Из очень далеких времен. Разбитые об голову табуретки, оборзевшие от безнаказанности шакалы. Один из них по приколу хотел на стрельбах расстрелять броник деда Семена прямо на нем. Дед не растерялся, а просто схватил автомат и отвел от себя. Я каждый вечер осматривал ожог и смазывал. Так мы и сдружились.

— Мику, поведай мне жуткую историю о том, как ты голыми руками хваталась за дульник во время стрельбы.

— Не буду. Эта история задевает интересы других ребят.

На удивление коротко для девочки-пулемета.

— Хорошо. Тогда скажи, как часто у вас пионерам приходится хвататься за раскаленный ствол? Как давно ты ходишь с этим ожогом? Какая помощь тебе оказывается?

— Сёмочка, много будешь знать — плохо будешь спать.

Я уставился ей в переносицу.

— Что? Ну, хорошо. Стреляли у нас. Один раз напали бандиты, второй раз мы отбивались от демонов. Ты будешь смеяться, но это правда. Святая вода, молитвы и огнестрел. Такой вот «Ван Хельсинг» в реальности.

— Ты чем-нибудь обрабатываешь ожог?

— Мне Виола мажет какой-то пеной.

— Идем к ней.

Я взял японочку за здоровую руку и потащил от столовой.

— Сёмочка, зачем идти к ней? Я заполнила обходной, руку мне уже обрабатывают. Идем в клуб.

— Нет, Мику, в клуб мы пойдем после медпункта. А ожог обрабатывать тебе буду я. Погоди, ты вчера с ожогом поперлась в баню? Ты сумасшедшая? Ты там от боли не загнулась?

— Да погоди ты, медпункт в другой стороне.

Я остановился.

— Тогда веди меня, Сусанин-сан, к подножью Фудзиямы.

Медпункт встретил родными запахами. Хлорка, спирт, смесь лекарств и стерильность, присущая лишь регулярно проветриваемым местам с ежедневным кварцеванием.

— Виола Карловна, — я вспомнил, как медсестру называла повариха, — а мы к вам!

— О, пионэры! — из соседнего кабинета показалась симпатичная головка женщины-вамп. — У вас кончились презервативы? Или вы с обходным?

— Ни то ни другое, Виола Карловна, — я нагло сел за стол. — Скажите, у вас хорошо обеспечивается безопасность отдыхающих? Или как в Хогвартсе? Самое безопасное место в мире, где регулярно случается блудняк с летальным исходом?

— Как в Хогвартсе, — вздыхает медсестра, опустив глаза. — Где он находится хоть? Никогда не слышала.

— В Англии где-то.

— У них вечно то Норфолк, то Хогвартс, — махнула рукой. — Но ты ж не просто так пришел? Предложить что-то хочешь?

— Хочу. Считаю необходимым организовать медицинский кружок. Что-то вроде кружка доврачебной помощи, желательно с обязательным посещением. Понимаю, — стараюсь, чтобы на последней фразе голос звучал без сарказма, — что у вас очень много дел, поэтому готов взять преподавание в кружке на себя.

— Какой шустрый пионер! Зачем тебе это преподавание? Дешевой славы захотелось? Или что? В благородные порывы я не верю.

— Я тоже в них не верю, в порывы эти. А выгода моя простая. Принесут мне условную девушку с условно оторванной ногой, — на этих словах впечатлительная японка вздрогнула, — истекающую кровью. Так вот, мне будет проще с ней работать, если у нее будет наложен жгут и на жгуте написано время наложения. Или — что далеко за примером ходить? Ожог Мику. Первая помощь вовремя оказана не была. В итоге занесена инфекция, а ей скоро выступать, играть на той же гитаре она вряд ли сможет. Хотя, возможно, успеем что-нибудь предпринять.

Виола побарабанила пальцами по столу. Вздохнув, потянулась за бумагой.

— Предположим, я одобрила твою идею. Парень ты толковый, все, что надо, объяснить сможешь. Ребята опытные, слушать тебя будут. Но есть один момент. Ты уйдешь, кто будет вести кружок?

— Виола, когда Семен уйдет, нам останется всего ничего, а основное мы будем уметь, — вставила пять копеек Мику.

— Хорошо, уговорили, — Виола хлопнула ладонью по столу. — Но на самом деле у нас не так страшно, как можно предположить. Единственный, кто получил серьезные раны, — это суворовец. Можешь почитать его карточку. А я пока заполню на тебя. Мику, оставишь нас наедине?

Японка вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул — мол, скоро выйду. Приятно, когда признают твое старшинство. Пока Виола задавала вопросы о здоровье, пролистал карточку неизвестного мне человека. Два пулевых, большая кровопотеря, однако на следующий день он уехал из лагеря не на носилках. Как, кстати, его звали? Сычев Семен… Значит, умер, бродяга. Надеюсь, не от дешевого портвейна? Почему-то вспомнился рассказ Андрюхи Трофея о том, что с поножовщины он забрал бутылку как раз этой бормотухи.

— Понял, не дурак, был бы дурак — не понял, — пробормотал я, вспоминая разговор с Мику про демонов.

— Что ты сказал? Тот парень любил эту фразу. Хороший был человек, меня, старую тетку, напоил, девочек от произвола защитил. Не то что второй. Тот скучный. Вечно как заведет свою шарманку: «Секс до свадьбы — это плохо», — Виола говорила много, но размеренно, как-то смущенно, видать задело ее мое предложение. Как же, сама должна была додуматься. — Ну, ты точно не такой, вожатую смог в койку уложить, японочку нашу опять же. Если захочешь еще кого подлечить, защита во втором ящике стола. Запомнил? А теперь беги к своей… хм… пациентке.

— Сильно Виола тебя пытала? — Едва я вышел, Мику налетела на меня, словно вихрь. — Пыталась соблазнить? Ты поддался на ее чары? Зачем она отправила меня на улицу? Сёмочка, чего ты молчишь?

— Забей. Друга вспомнил одного. Похоже, у него проблемы вроде моих. Пойдем к тебе, развеем тоску? Пой же, пой на проклятой гитаре, мой какой-то единственный друг. Захлебнуться бы в этом угаре и чего-то еще что-то рук.

— Сёмочка, ты такой романтик! Но постарайся больше не впечатлять девушек стихами, которых не помнишь. Вот, слушай, — Мику запрыгнула на лавочку, взмахнула рукой и продекламировала:

Пой же, пой. На проклятой гитаре

Пальцы пляшут твои вполукруг.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг.

Я зааплодировал, после чего подал ей руку и помог спуститься. Ну, что поделать? Стихов я помню много, но все они перепутались в голове. Значит, не надо умничать.

Молча мы дошли до музыкального клуба. Мику повернулась ко мне:

— Чего молчишь, Сёмочка? Расстроился оттого, что не смог прочитать стихотворение? Не переживай, это со всеми бывает. И вообще, Есенин не самый лучший выбор для чтения девушкам. Но я очень тронута. Честно! Мне никогда не читали стихов.

— Микуська, — я разулыбался, как подросток, которому ответили на признание. — Ты просто чудо.

— Да, я такая! Великая и ужасная Мику Хатсуне! Я умею быть милосердной, но, если прочитаешь мне «Гармонику», познаешь мой гнев!

Едва мы зашли в клуб, Мику предложила выпить по чашечке чаю. Пока самурайская дива суетилась с чайником, я неуверенно взял гитару, попробовал струны. Пару раз ударил, вспомнил, как ставить пальцы на Am, Dm, пробормотал: «Муцураева хочу» и затянул:

— Если духом ты слаб и безмерно собою гордишься;

Если славы добиться любыми путями стремишься…

Как же дальше? Пофиг, пусть так и будут два блатных аккорда, главное не подавать виду, что не знаешь, как делать что-то, если уже ввязался.

— Знай, в беде и нужде ты с обманом и ложью смиришься,

И под натиском силы ты воле чужой покоришься!

Краем глаза заметил Мику, замершую с посудой у столика, но увлекся и доиграл песню до конца. Расставив чашки и все тот же китайский заварник, японка запрыгала, хлопая в ладоши:

— Браво, Сёмочка, ты просто молодец! Очень хорошо, душевно. Но, Сёмочка, постарайся в некоторых местах брать фа-диез вместо фа, а кое-где прям просится до-мажор и ля-минор. Давай запишем текст и вместе подумаем, как сыграть.

— Микусь, есть проблема. Ты мне рассказываешь про всякие миноры, мажоры. А я последнего мажора видел, когда на «дорожку» пару недель назад выезжал. Мне буковки надо, чтоб а эм, дэ эм и так далее.

Так мы возились до самого горна. Мику регулярно меня хвалила, но каждый раз появлялось какое-то НО. Я хорошо сыграл, НО совершенно нет ритма. Я большой молодец, НО не попадаю в ноты. И так далее. Не считая того, что половину аккордов я вообще никогда не видел, а баррэ для меня — это французское имя.

Мику отправилась на обед уставшая, но довольная. Я же был уставший, но недовольный. Такой вот творческий парадокс.

— Сёмочка, ты настоящий герой, молодец и умница.

— Ага, даже гитару не сломал, — буркнул я, пытаясь удержать в натруженных пальцах ложку. Вот не сиделось мне спокойно. Спел бы «КиШа» какого-нибудь на два аккорда или «Сектор газа», которые помню. А эта песня только звучит просто. Аккордов там весь латинский алфавит, с решетками всякими, мажорами, минорами.

— А главное, ты выбрал красивую, но достаточно простую песню.

— О да, проще некуда. Это ж как бозон Хиггса вилкой расщепить.

— Сёма, ну не будь букой. Ты молодец, и у нас все получится, потому что твой сенсей великая и…

— …прекрасная Мику Хатсуне, человек и вокалоид, — вырвалось у меня.

На миг выражение лица японки неуловимо изменилось, но она тут же радостно улыбнулась:

— Сёмочка, ты правда считаешь меня прекрасной? Это так приятно! Наконец-то кто-то признал мою красоту!

— Твою красоту трудно не признать, трудно успеть сказать тебе об этом.

— Сёмочка, мне кажется или ты опять издеваешься надо мной? Пользуешься наивностью девушки, я бы даже сказала, доверчивостью, а сам подкалываешь, думая, что она не заметит?

— О времена, о нравы! Говоришь девушке, что она красивая, а она недовольна.

Наша странная пикировка вновь вернула мне хороший настрой. Не умею играть на гитаре? Научусь. Умер? Что-нибудь придумаю. Умер друг? Он тоже был здесь, а значит, встретит меня дальше, в другом мире. Обидно, если пионерки, вожатая, медсестра тоже мертвы. А с другой стороны, вместе веселее. Неплохо было бы оказаться в одном раю с этим полутораметровым недоразумением. Хотя, конечно, лучше было бы вернуться домой, приходить с работы, и чтобы ждала Мику, на столе чайник, какие-нибудь роллы, или что там эти японцы едят?

— Эй, ты чего улыбаешься? Я тебе о серьезных вещах говорю. Ты меня вообще слышишь? Ну вот, тоже ушел в транс. И так всегда, стоит мне начать что-то рассказывать.

— Микуська, как же хорошо!

— Что хорошего, Сёмочка? Я тебе вообще-то говорила о том, что у нас впереди очень много работы. А ты зачем-то взял на себя медицинский кружок.

— Хорошо, что ты не француженка.

Мику поперхнулась гречкой:

— Почему хорошо?

— Если я на тебе женюсь, не придется есть каждый день лягушек.

— Сёмочка, ты перетрудился? Какая свадьба? Ты меня не знаешь. И вообще, это очень неожиданно. И я даже платье не подобрала. Ведь не может великая и ужасная…

А мне казалось, что меня разорвет изнутри от счастья, что от оптимизма этой гиперактивной девчонки у меня в мозгу перегорят лампочки.

— Да погоди ты со свадьбой. Я просто представил, как прихожу домой с работы, а на столе суши. И так всю жизнь. Изо дня в день. Только комочки риса с сырой рыбой.

— Бака! В Японии очень богатая кухня, чтоб ты знал, Сёмочка. Помимо суши есть мисо-суп, онигири, терияки и куча всего вкусного! И вообще, ты находишься под властью стереотипов. Чем, по-твоему, питаются французы?

— Лягушками и луковым супом, — не задумываясь ответил я.

— А японцы — сырой рыбой? Негры — бананами?

— Мику, видишь, ты сама все знаешь.

— Русские — водкой и красной икрой?

— Неправда ваша. Ты ценник на икру видела? Мы питаемся водкой и пельменями, которые жарим на ядерном реакторе.

— Сёма, я иногда не понимаю, когда ты шутишь, когда говоришь всерьез. Ты меньше чем за сутки сумел сломать мозг маленькой японской девочке. Что ты за человек?

В этом лагере есть даже послеобеденный сон. Можно взять и завалиться спать! Я однозначно в раю.

На этот раз пришел в домик вожатой. Ох, я же планировал с парнями пообщаться! Кажется, Шурик и Электроник. Ладно, это не к спеху. Сейчас закрываем глазки и…

— Семен!!! — ворвалась моя соседка по палате шизофреников. — Вот почему все пионеры как пионеры, а ты вечно куда-нибудь вступишь! Не в дерьмо, так в партию! Как тебе в голову пришло создать кружок стратегической медицины?

— Тактической или, если хотите, медицины катастроф. Но никак не стратегической.

— Семен, ты сам ходячая медицина катастроф! Прошло меньше суток с твоего приезда, а ты уже дискредитировал меня, бегал по лагерю с голой пионеркой на руках, подделал документ, создал геморрой на мою бедную голову…

— Геморрой чуть ниже.

— ...в виде кружка медици… Не перебивай вожатую!!! Вот я теперь думаю, в чем я так сильно согрешила? Нормальные вожатые возятся с нормальными детьми, играют в свечку, развлекают детишек всякими конкурсами. А у меня то перестрелка, то… Вот за какие это грехи?

Вожатая причитала и причитала. А мне до ее прихода так хорошо спалось. Почему-то я видел во сне всех девочек лагеря в костюмах горничных. Они приходили и по очереди прислуживали мне, а я сидел и благосклонно их принимал.

Проснулся бодрый, немного голодный, в очень игривом настроении. Все же семнадцатилетний организм имеет свои недостатки. Особенно когда тебя окружают красивые девушки. Схожу я, пожалуй, к тете Виоле. Стоит обсудить план завтрашних занятий. И кое-что еще.

От медсестры я вышел с бутылкой водки и направился к кибернетикам.

Местные кулибины оказались классными ребятами. Мы хорошо поболтали. Я заскочил в музыкальный клуб, потом пошарахался по лагерю. С моей ношей приходилось ходить окольными путями. Заглянув в домик, со спокойной совестью отправился на полдник.

В девятнадцать пятьдесят я вернулся домой, где уже лежала вожатая и читала книжку. Поначалу мой вид ее не смутил. Ну парень, ну в шелковом халате. Потом глаза ее округлились, и она возопила:

— Семен!!! Что за внешний вид?!

— Ольга Дмитриевна, прежде чем ругаться, вы могли бы навести порядок на своей половине. А внешний вид у меня вполне домашний.

Развалившись на кровати, я продолжил:

— Наведение порядка — это совсем несложно. Вот, например, смотрите: на моей половине нет разбросанных вещей, даже пыль везде протерта. На столе стоит тарелочка с печеньем. Но она не является элементом бардака. Осталось лишь подмести и помыть пол. Согласны?

— К чему ты клонишь, Семен? — голос вожатой стал угрожающим.

— Ольга Дмитриевна, я лишь рассуждаю о том, как легко наводить порядок. Давайте поспорим, что в течение получаса на моей половине воцарится идеальный порядок, на столе будет стоять чай, а я даже не встану с кровати.

— Семен, я не участвую в дурацких пари.

— Если я выиграю, вы выполните всего одно мое желание, а если проиграю, я буду выполнять все ваши желания до конца смены. Соглашайтесь. На кону стоят несопоставимые вещи.

— Хорошо, посмотрим, как тебе удастся выкрутиться. Но смотри, ты очень сильно пожалеешь, если проиграешь. Время пошло.

Вожатая оперлась спиной о стенку и ухмыльнулась.

Я посмотрел на часы и постучал в окно. Через минуту в дверь вошла Лена в костюме горничной. Ее я пожалел и разрешил надеть достаточно длинное платье. У нее и так проблемы с общением. Не стоит травмировать девочку даже ради хорошей шутки.

— Леночка, у меня очень грязный пол, как ты думаешь, может ли твой хозяин жить в грязи?

— Н-нет, господин.

— Пригласи, пожалуйста, кого-нибудь из прислуги. Пусть организуют влажную уборку.

Лена молча поклонилась и вышла. Я посмотрел на ошалевшую вожатую.

— Что ты сделал с Леной?!

— Ничего, Ольга Дмитриевна. Просто я здесь хозяин, а хозяин должен следить за дисциплиной слуг и за чистотой.

— За чистотой, говоришь? Что-то пока я чистоты не вижу.

— Конечно, не видите. Я бы на вашем месте позаботился о порядке на своей половине. Хотя бы лифчики соберите. Мне надоело о них спотыкаться. И нет, это не желание. Это совет. Я сегодня планирую пригласить сюда на романтик кое-кого из своих служанок, не хочу позориться.

Вожатая сняла с дверцы шкафа бюстгальтер и застыла. На пороге стояла Алиса в гораздо более откровенном костюме все той же горничной.

— Господин, разрешите подмести пол.

— Конечно, Алиса.

Девочка очень старалась и управилась меньше чем за пять минут.

— Умница, возьми печенье, ты заслужила.

Наклонившись за угощением, рыжая прошептала:

— Ты покойник!

Я подмигнул и так же шепотом ответил:

— Повторишь это завтра, если не передумаешь, — вслух же сказал: — Ты свободна.

— Спасибо, господин, — девочка поклонилась и вышла спиной вперед.

Через минуту в домике появилась Славя с ведром и шваброй. Угадайте, в чем была помощница вожатой? Правильно! Туфельки, чулочки и костюм горничной.

— Славя, у меня немножко неприбранно, не могла бы ты… — я сделал неопределенный жест рукой.

— Да, господин, — пионерка поклонилась так низко, что я увидел в вырезе платья ее огромные прелести.

— Как закончишь, организуй, пожалуйста, чаю и можешь угоститься печеньем.

— Спасибо, господин, — ответила она максимально нейтрально.

На Ольгу Дмитриевну жалко было смотреть. Деревянными движениями она складывала в шкаф колготки и лифчики, время от времени опасливо косясь на меня.

В двадцать минут девятого в домик зашла Мику. Японочка расстаралась на славу. Кроме костюма горничной, на голове у нее был чепчик, губы подведены темной помадой, а подол платья… проще сказать, что у него не было подола.

Встав на колени, она поставила на стол поднос и спросила:

— Мой господин, будут ли другие распоряжения?

— Мику, понимаешь, у меня молодой организм, он требует регулярного… ну, ты понимаешь. Мне надо согреть постель. Ты знаешь, кого позвать.

— Слушаю, мой господин.

Лицо японки стало гневным. На мгновение мое сердце сжалось, но я подавил в себе неуместную сентиментальность. Не думаю, что она будет сильно гневаться, когда сможет оценить шутку.

— Ольга Дмитриевна, в этом конверте мое желание. Можете вскрыть его сейчас, а можете после того, как покинете домик.

— Почему я должна покидать свой домик?! — лицо вожатой побагровело от еле скрываемых эмоций, голос стал шипящим. — Нет, я посмотрю, насколько низко ты пал. Я просто не понимаю, кто будет греть тебе постель. Если Женя, то ты извращенец и поехавший на всю голову психопат, а если Ульяна, я тебе сразу, как она войдет, отрежу причиндалы.

Я усмехнулся:

— Может, второе пари? Условия те же. С вас одно маленькое желание, с меня нахождение у вас в рабстве до конца смены. Спорим, вы не угадаете, кто сейчас откроет эту дверь? Я дам вам возможность задать наводящий вопрос и честно на него отвечу.

— Хорошо, Семен. Выбор невелик, поэтому пари!

— Давайте наводящий вопрос. Очень хорошо подумайте.

— Мой вопрос такой. В течение последних тридцати минут эта девушка сюда заходила?

Я покачал головой:

— Нет, и даже в течение сорока минут ее здесь не было.

Вожатая победно усмехнулась:

— Тогда выбор очевиден. На педофила ты не похож, так что это Женя!

— Ольга Дмитриевна, я жду завтра от вас идеального порядка на вашей половине. Это мое желание. И если я проверю, а порядок меня не устроит, желание не будет считаться выполненным. На моей половине я наведу порядок в качестве образца, чтобы вы не говорили, что я придираюсь.

— Неужели я ошиблась и ты грязный педофил?! Семен, скажи мне, что это не так и ты гей!

— Ольга Дмитриевна, момент истины.

Дверь открылась, и на пороге появилась Виола. Ее упругое фигуристое тело облегал костюм медсестры из латекса, губы были подведены на грани пошлости, на ногах босоножки на самом высоком каблуке. Когда я просил ее одеться посексуальнее, я не надеялся на такой сногсшибательный эффект. Сев ко мне на кровать, она закинула ногу на ногу и с придыханием произнесла:

— Господин, я полностью в вашем распоряжении.

Я посмотрел на вожатую, которая, выпучив глаза, хватала ртом воздух.

— Виола, — прохрипела она. — Скажи, как он тебя заставил?! Он угрожал убийством?

— Оля, ну как ты можешь так говорить про нашего господина?! — Виола провела мне ноготочками по щеке, отчего по телу пробежала дрожь. — Господин очень милостив к нам.

Этих слов в моем сценарии не было, мне с трудом удалось сохранить лицо.

— Ольга Дмитриевна, во многих знаниях многие печали. Вы, помнится, говорили, что у вас на ближайший час запланировано много дел.

— Да, конечно, — на лице вожатой появилась безумная улыбка, — у меня очень много дел. Я должна подумать о том, где я в жизни свернула не туда и как не попасть в рабство к этому монстру.

— Так вы уже, Оленька. Коготок увяз — всей птичке пропасть. Не забудьте конверт, — я царственно махнул рукой в сторону выхода, и вожатая на негнущихся ногах отправилась прочь.

Медсестра пересела за стол и заливисто засмеялась:

— Ну, Семен! Ну, пионер! Ты обещал посвятить меня в детали своего коварного плана. Помнишь? Только из-за этого я согласилась участвовать в твоей авантюре.

За несколько часов до этого.

— Виола Карловна, у меня к вам дело государственной важности! — я ворвался в медпункт. Это был первый шаг моего коварного плана. С медсестрой нужно действовать максимально открыто. Она прожженная скучающая стерва. Именно от этого мы будем отталкиваться.

— Что случилось, пионер? Неужели кончилась резина?

— Фи, Виола Карловна, как это скучно и примитивно. Дайте угадаю, вы пытаетесь смутить всех пионеров?

— Во-первых, просто Виола, а во-вторых, я еще вчера поняла, что тебя смутить не получится. Ты, коллега, сам любого в краску вгонишь.

— А давайте объединим усилия. Но смущать мы будем не пионеров, а вашу хорошую подругу. Программа «Розыгрыш».

Виола взяла кружку с чаем:

— Интересно. Что от меня требуется? И какая моя выгода?

— От вас требуется зайти ко мне в домик в максимально сексуальной одежде и сказать: «Господин, я в вашем распоряжении».

Медсестра поперхнулась:

— А ты не охренел?

— Разве что самую малость. Поверьте, вам понравится. А вожатую мы смутим до конца ее дней. Какой интерес вгонять в краску подростков с гормональной бурей?

— Предположим. А что насчет выгоды?

— Во-первых, я полностью рассказываю вам свой план сразу после его исполнения, во-вторых, буду вам помогать в медпункте время от времени. Также мне понадобится одна бутылка спирта.

— Бери водку, только не попадись вожатой. До встречи в половине девятого.

— Виола, главное — не опаздывайте. И идите через Генду. Уверен, там никого не будет.

Кружок кибернетиков — одно из самых слабых мест моего плана. Они могли не согласиться на авантюру, у нас мог не наладиться контакт. Но все обошлось. Парни оказались мировые. Они рассказали, как будет проходить турнир, а за бутылку водки согласились подтасовать турнирную сетку на первом и втором этапах.

От кибернетиков я, зная, что Мику у себя в домике, побежал в музыкальный клуб. В гардеробе забрал три костюма для будущих горничных и шелковый мужской халат, кустами побежал сперва на лодочную станцию, где в сторожке оставил самое целомудренное платье, рванул в пустующие домики, находящиеся поодаль друг от друга, и оставил там реквизит. Запомнив номера домиков, вернулся домой. Халат бросил за окно. Вожатой не было, поэтому я спокойно достал четыре колоды карт и стал помечать рубашки медицинской иглой. Благо правила, известные всем, кроме меня, рассказали кибернетики. А шулерским приемам, в том числе крапу, меня учил в свое время Сёма Сыч.

Когда наступило время, я спокойно отправился на полдник.

— Ребята, сегодня у нас традиционный карточный турнир! — воскликнул Электроник.

Я подошел к Алисе:

— Ну что, рыжая, готова проиграть?

— Пф-ф… — хулиганка сложила руки на груди. — Кто еще проиграет?

— А давай на интерес. Но, так как мы можем не встретиться за столом, предлагаю такое пари. Тот, кто выбывает из турнира, выполняет интерес другого. Если выбываем оба — ничья.

Девочка усмехнулась:

— То есть выиграть пари можно, лишь одержав победу в турнире?

Я кивнул:

— Шаришь. По рукам?

— По рукам.

Подошла Ольга Дмитриевна и попросила меня сходить со Славей за картами. Нет-нет, я не знаю, где они лежат. Какой смысл мне идти? Я подошел к японке:

— Как настроение?

— Боевое, Сёмочка! Я настроена на победу. Великую и ужасную Мику Хатсуне не сможет победить никто и никогда.

Я усмехнулся:

— А что если я смогу?

— Если ты меня одолеешь, я выполню любое твое желание. Я могу спорить потому, что ты никогда меня не одолеешь!

— Идет. — Жертва сама залезла в ловушку. — А если побеждаешь ты, я выполняю твое желание. Любое! Даже самое безумное!

Постепенно все собрались, и Электроник начал жеребьевку. В первом туре образовалось четыре стола. Алиса против Шурика, Лена против Ульяны, Женя против Слави, и я против Мику.

Шурик по договоренности выбивает Алису. В следующих двух парах меня устраивает победа любой из сторон. Играя краплеными картами, я с легкостью разгромил Мику.

— Сёмочка, ты молодец. Настоящий игрок. Или ты мухлевал? Никто и никогда не побеждал великую Мику Хатсуне! А ты смог! Мне очень интересно, какое желание ты загадаешь. Надеюсь, не очень пошлое? — японка игриво улыбнулась. Или мне показалось?

— Конечно, мухлевал. А желание будет умеренно пошлым. Ты должна в двадцать пять минут девятого принести мне заварник чая и две чашечки. Находясь в роли, называй меня господином. Спросишь, будут ли еще распоряжения, подтвердишь готовность выполнить и уйдешь. Не бойся, выполнять ничего не придется. Играешь роль и уходишь в закат. Если это против твоих моральных принципов, ты можешь отказаться. Вот конверт с более подробной инструкцией.

— Сёмочка, признайся, ты просто хочешь посмотреть на меня в костюме горничной. Ведь так?

Я загадочно улыбнулся:

— Нет, не только. Ты все увидишь.

В следующий тур вышли я и Лена, а за соседним столиком Славя и Шурик.

— Лен, ты как? Настроена на победу?

Если бы она не повелась на подначки, я лишь слегка изменил бы план. Алиса появилась бы чуть менее эффектно. Но наша тихоня оказалась очень азартной девочкой. И с удовольствием залетела в силки.

Конец второго тура был не менее предсказуем. Шурик обещал слить партию, и в финал вышли мы со Славяной. Если активистка отказалась бы играть на желание, план тоже можно было скорректировать. Просто Алисе пришлось бы навести полный порядок. Но, услышав, что я всю неделю буду у нее на побегушках, помощница вожатой загорелась азартом и продула мне желание. Допив кефир, я поманил Алису пальчиком, дал конверт с заданием и отправил готовиться.

— А теперь представь, — продолжаю я рассказ, — Ольга Дмитриевна ничего не подозревает, и тут заходят пионерки в костюмах горничных, называют меня господином и выполняют все мои прихоти. А после последнего приказа — пригласить девушку, чтобы грела мне постель, — приходишь ты.

— Ну ты и жук, Семен, а еще пионер, — изумляется хохочущая Виола. — Вот спасибо, повеселил старую тетку. Ух! Если сможешь снова удивить, выполню любое, самое извращенное желание.

Ухмыляюсь:

— Ловлю на слове. Приходи завтра на линейку. А теперь мне надо бежать заглаживать вину перед Мику. Кажется, я слишком жестко ее подколол.

— Беги, пионер. Можешь заскочить в медпункт и взять коробку конфет. Для тебя не жалко. А я, пожалуй, отправлюсь спать. И не забудь: до конца смены ты ставишь диклофенак Клавдии Петровне.

Сбросив халат, под которым была пионерская форма с шортами, я стремглав бросился по точкам закладок. По инструкции после маскарада девочки должны были оставить костюмы там, где взяли. Время разбрасывать камни и время собирать камни. После сбора одежды я забежал в медпункт, взял обещанный подарок и побежал в музыкальный клуб. Но там японки не оказалось. Я развесил костюмы по местам и отправился к Мику домой. Но там тоже не было ни Лены, ни моего полутораметрового чуда. Лагерь словно опустел. Вокруг ни души. И темнота во всех домиках. Я трижды обошел весь лагерь, но никого! Заходить в домики не стал. Это было бы слишком странным. Что ж, утро вечера мудренее. Зато никто не помешает спать.

История третья. The show must go on. День третий 1

Говорят, что лучше всего просыпаться в компании красивой девушки. А если красивых девушек много, то и пробуждение будет слаще. Открыв глаза, вижу мирно сопящую в костюме развратной медсестры Виолу. Что за?.. Я точно помню, что ложился один. У меня не может быть амнезии. Или может? Хм… После удара унитазом по голове? Пытаюсь повернуться на другой бок, но в спину упирается что-то мягкое. Ольга Дмитриевна в проклятом костюме горничной.

— Ольга Дмитриевна, — осторожно трогаю ее за плечо, — мне кажется, вы немного раньше начали…

У меня в ногах свернулась калачиком Мику. На ней все тот же костюм горничной. Пытаюсь привстать. Вторая кровать придвинута к моей, на ней вповалку спят все девочки лагеря. Вообще все. Даже Женя, даже Ульяна. В костюмах гребаных горничных. Осторожно пытаюсь выбраться из медовой ловушки. Задеваю Алису. Она тут же подпрыгивает, кричит:

— Девочки, господин проснуться изволили!

— Что за хрень? — шепчу я. — Алиса, не кричи, люди же спят.

— Господин недоволен? — рыжая падает на колени, продолжает кричать: — Господин, не наказывайте, я исправлюсь!

Девушки заворочались. Первой проснулась Виола. Я все еще пытался исправить ситуацию:

— Да блин, Алиска, ты всех разбудила. Будить людей без веской причины — это самое страшное преступление.

Виола прижалась к моей спине:

— Молодой господин нами недоволен? — нежно проворковала она. — Чего изволит молодой господин?

— Да вы с ума посходили?! Что вы вообще делаете в моей кровати? — я все еще шептал.

— Мы должны согревать постель своему господину, — шепнула вожатая.

Хорошо хоть Ульянка лежит в самом дальнем углу. Педофилия — это не то, что стоит пробовать, когда тебе за тридцать.

— Так, девочки, это, конечно, весело, но мне пора вставать.

— Конечно, господин! Сейчас я сделаю чай! Простите свою глупую Мику, господин!

Я начал свирепеть:

— Так, девочки, расходимся! Пошутили и хватит!

— Господин нами недоволен, мы не смогли угодить господину! — загалдели со всех сторон.

Плюнув, ушел умываться, только буркнул:

— Хрен с вами. Помогите вожатой на ее половине порядок навести.

Едва я закрыл дверь, как девушки захихикали, зашушукались.

Вспомнил вчерашнюю пробежку. Может, повторить? Я начал забег, но быстро понял, что одному неинтересно. Как там у Высоцкого? «Нужен спурт — иначе крышка и хана». Бегу вполсилы, вроде и назад поворачивать глупо, и сдаваться не хочется. Мысли вернулись к странному пробуждению. Девушки явно не сошли с ума. Они специально сговорились, решили отомстить за вчерашнее. Может, стоило ввести их в курс дела, не использовать втемную? Ну, Виоле я все рассказал. Толку-то? Женская солидарность победила. Как же все легко и просто было на работе! Расчлененка, бабки с давлением, алкаши, наркоманы. Даже попадание унитазом в голову — это не такой страшный трэш. Внезапно я сзади услышал гомон:

— Господин, вы решили от нас убежать? Вы нами недовольны?

Да твою мать! Они оставят меня в покое? Нужен был спурт? Получите, распишитесь. Максимальное ускорение! Отрыв! Никто и никогда не переиграет Семена Персунова! Бегу сквозь кусты, огибаю деревья, вылетаю на стадион. Дальше, еще дальше! Озеро! Скидываю рубашку и шорты, с разбега ныряю в воду. А-а-а!!! Вода ледяная, но после такого горячего пробуждения — то что надо. Навернув пару кругов, заплываю в камыши. Правильно эта фигня называется рогоз, но, если народ говорит «камыши», значит, камыши. Кто я такой, чтобы спорить со всем населением страны? Ага, зато весь лагерь подколол. Понравилась ответочка? Нет, ну было же весело. Но за все шутки приходится платить. Слышу голос Алисы:

— Куда этот засранец мог деться? Одежда здесь.

Взволнованный ответ Мику:

— Девочки, а мы не слишком жестоко с ним? Вдруг он утопился?

— Я тебя умоляю, пионер повеселился, — Виола говорит размеренно, бархатисто, — теперь наша очередь. Правда, я и вчера неплохо посмеялась. Оль, видела бы ты свое лицо!

Медсестра заливисто засмеялась. Если ты вчера повеселилась, чего же сейчас присоединилась к этой кодле? А что плохого я сделал Жене, Ульяне? Мику хотя бы сочувствует мне. Милая Микуська. Бр-р-р, холодно-то как! Помню, Сёма Сыч говорил, что военному не бывает холодно. Ему бывает свежо, очень свежо и манал я такую свежесть. Вот сейчас мое состояние приближается к третьей стадии.

— Господин! — закричала Ульяна. — Мы волнуемся за вас, вы можете замерзнуть и умереть!

— Господин, — это уже Мику, — вы же не хотите, чтобы ваши глупые служанки полезли в воду и утонули? Мы не умеем плавать, совсем-совсем.

Как же холодно! Похоже, эту битву я проиграл. Но война еще не проиграна.

Вылетаю из воды, отряхиваюсь, осматриваю всех бешеным взглядом. Вы хотели себе господина? Вы его получите.

— Кто вам позволял безобразия нарушать? Почему ваш господин до сих пор мокрый? Всех на конюшне запорю!!! Лично!!!

Зря я это сказал. Зря не обратил внимания на то, что у каждой пионерки руки спрятаны за спиной. Не успел договорить, как взметнулось восемь полотенец и меня начали со всех сторон максимально грубо растирать. Я успел прикрыть самое ценное. Славя накинула полотенце мне на голову.

— Ай, вы же мне волосы повыдираете!

— Славя, кажется, господин тобой недоволен, он тебя выпорет на конюшне.

— Ой, что же мне делать? — со смехом прокричала активистка. — Может, я плохо стараюсь?

И начала растирать с утроенной силой. С криком мне удалось вырваться из лап озверевших горничных. Я помчался к своей одежде, но кто-то поставил подножку, и тут же Алиса закричала:

— Какая я неуклюжая, господин будет разгневан!

Сверху на меня наваливается Славя, и в отчаянии я наблюдаю, как Мику берет мои вещи и несет к нам. Пытаюсь вырваться, но кто-то профессионально заламывает ногу. Судя по тяжести, все та же Славя. Стучу рукой по земле, как в борьбе, но это не борьба. Это женская месть. Никаких правил. Максимальная боль и унижение.

— Девочки, надо одеть нашего господина.

Давление ослабло, но чья-то нога переместилась на шею. Намек понял, не дергаюсь. Терпеливо жду, пока натянут шорты. Две пары рук хватают меня под локти, ставят на землю. Тут же выворачивают назад обе руки и надевают рубашку.

— Девочки, не утруждайтесь, я сам прекрасно смогу одеться.

— Нет-нет, господин. Вам нельзя самому одеваться. Как вы могли такое подумать? — загалдели со всех сторон.

Виола встала передо мной и, с усмешкой глядя в глаза, стала застегивать рубашку. Смотрю ей в переносицу, шепчу:

— Виола, я же дал тебе повеселиться.

— Я повеселилась вчера и повеселюсь сегодня, господин.

Ладно, мы это припомним. Я человек незлопамятный. Отомщу и забуду.

— Девочки, наш господин перегрелся и может сбежать, — раздался сбоку голос Ольги Дмитриевны.

— Эй, вы что удумали?!

Но мне уже завернули руки за спину и наматывали на них розовую ленточку, снятую с косы Славяны.

— А теперь пора на линейку. Я должна исполнить желание нашего господина, — Ольга Дмитриевна рассмеялась смехом победительницы.

На линейке мне досталось почетное место возле флага. Поднимать, по понятным причинам, я его не мог.

— Девочки, уборку сегодня мы проведем сами, наш господин не должен трудиться.

Шурик и Электроник стоят пришибленные. Их только что выпустили из кружка кибернетиков. Ночевать в этом гадюшнике — такое себе удовольствие. Похоже, у ребят был «веселый» вечер.

— Напоминаю, что вечером будут танцы. Явка обязательна. Господин, у вас есть что сказать? Разрешите заканчивать линейку?

Выхожу вперед:

— После завтрака жду всех желающих на лекцию по оказанию первой доврачебной помощи. Судя по тому, что я слышал о событиях прошлых недель, всем будет полезно сходить.

— Господин изволят лекцию читать?

— Господин у нас умный!

— Господин умнее всех.

— Но господин не сможет ничего читать, ведь ему нельзя ничем заниматься. Мы сами прочитаем за господина.

— Да!!!

Я пожал плечами:

— Не хотите — как хотите. В следующий п*здорез, — сказал я намеренно грубо, — сами себя перевязывайте.

Говорю, а сам при этом о флагшток перетираю ленту.

Девочки снова загалдели, а я почувствовал наконец, что лента рвется. Валить или посмотреть еще на этот цирк? Шутка затянулась. Подержу пока путы на руках, а при необходимости освобожусь.

— А теперь все на завтрак! Господин, идемте кушать! — Ольга Дмитриевна улыбнулась самой доброй улыбкой.

Меня повели, как бычка на убой. Усадили за стол, поставили передо мной тарелку и начали по очереди пытаться засунуть мне ложку в рот. Терпение лопнуло. Отпускаю ленту и опрокидываю стол. Пионерки-горничные испуганно разлетаются в стороны.

— Девочки, знаете, в чем секрет хорошей шутки? Она как диарея. Быстрая и внезапная. Вам достаточно было остановиться на пробуждении, а не доводить все до абсурда. Я ненавижу всего две вещи. Первое — это когда кто-то без причины нарушает мой сон. Второе — это скверные долгие шутки. Приятного аппетита.

Иду к выходу. Я все сказал. У дверей дорогу мне преграждает Женя.

— Не так быстро, красавчик! Ничего не хочешь нам рассказать?

Вздыхаю. Они думали меня переиграть.

— Спрашивайте. И приберитесь здесь. Вы сегодня сами взяли на себя роль служанок.

Женя поправила очки, вышла в центр столовой и встала, сложив руки на груди. Ну, как на груди? Рядом со Славей она никак не смотрится. Можно было бы сравнить с аккуратными грудками Мику-сан, но нет. Не дотягивает по форме. Глядя на библиотекаршу, я вспомнил картинку из учебника по психиатрии: горделивая поза шизофреника, страдающего манией величия.

— Итак, еще перед турниром я заметила странное поведение Семена. Он сразу сказал, что не знает, где карты, и не пошел со Славей. Он первый ввязался в спор с Алисой. А главное, ему была неинтересна жеребьевка. Он сел к Мику, заранее зная результат. Я посмотрела на свою колоду карт, и она оказалась крапленая.

Девочки осуждающе посмотрели на меня, но ни одна не удивилась. Значит, им эту историю уже рассказали.

— Жень, я знаю, что карты были крапленые. Я сам их метил. Ближе к делу.

— Я сразу поняла, что Семен не просто хочет выиграть в турнире, но готовит спектакль. Мне стало интересно понаблюдать, что будет дальше, и я слила игру Славе. Как я и ожидала, Шурик расправился с Алисой, благодаря чему она проиграла спор. Вторая жеребьевка для Семена тоже не стала неожиданностью.

— Мне было пофиг, с кем играть.

— Да, ты знал, что Шурик не сядет с тобой и сольет своей сопернице. Тебе нужно было набрать как можно больше проигравших девушек и заставить их заниматься возвеличиванием твоего эго! Я стала следить за твоим домиком и встретила под окном Лену. Лена ушла, а я досмотрела спектакль почти до конца. Единственное, на что я не стала смотреть, так это на то, как ты развлекаешься с Виолой.

— Ну и зря. Виола, ты им не рассказала?

— Не-а, — самая сексапильная медсестра хищно улыбнулась. — Пусть все думают, что у меня был секс.

— Значит, ничего не было?! — воскликнула Ольга Дмитриевна.

— Сёмочка не спал с Виолой?! — подпрыгнула отчего-то счастливая Мику.

— И не собирался. В своем гнезде даже птичка не гадит. Ну, утро откровений закончено? В чем цель вашего затянувшегося перформанса?

Палец Жени уткнулся мне в грудь:

— Ты нас нагло обманул! И теперь ты должен нам желание!

— Я кого-то обманул?! Девушки, кто у меня спрашивал, не крапленые ли карты? Только давайте честно. Я никогда не вру и надеюсь на то, что люди не будут врать мне.

Славя подняла руку:

— Я спрашивала перед заключением пари. Я удивилась твоей удаче и в шутку сказала: «Сэм, наверно, у тебя крапленые карты».

— Ага, и что я сказал?

— Ты ответил: «Разумеется, крапленые, я никогда не спорю, если не уверен в выигрыше».

Развожу руками:

— Этот разговор был до того, как ты согласилась на пари, или после?

Славя ссутулилась и покраснела:

— До того. Но я думала, ты шутишь.

— То есть сейчас вы хотите наказать меня за свои домыслы? Одна думала, что я шучу, другая, что — о ужас, Ульяна, закрой уши — трахаюсь сексом! Что надумали себе остальные, я даже не представляю. А знаете, как можно было избежать этой ситуации? Не ставить на кон желание. Что, если бы я попросил вас не разыграть невинную шутку, а сняться в лесбийском порно? Или кого-нибудь убить? Высказывайте претензии. Виола, чем я тебя обманул?

— Сэмэн, не донимай старую тетку, я просто веселюсь, пока могу. Ты не представляешь, как скучно бывает в медпункте.

Киваю:

— Уважительная причина. Женя?

— На месте Слави могла быть я или, не дай Бог, Ульяна. А ей ходить в откровенной одежде рано.

— Лен, костюм, который я оставил для тебя, был слишком фривольным?

Девочка молча помотала головой.

— Если бы мне проиграла Ульяна, этот костюм достался бы ей. Незачет, Женя. Мику?

— Ты играл со мной краплеными картами и спал с…

— Во-первых, не спал, во-вторых, мы еще не настолько близки, чтобы ты меня контролировала, в-третьих, я поставил весь план под угрозу, но с тобой играл чистой колодой, хотя и сказал во время игры, что мухлюю. — Лезу в карман. — Вот она. Я ее убрал сразу после игры, чтобы она случайно не оказалась на столе. Можешь осмотреть.

— Ты заставил нас с Алисой убираться в своем свинарнике! — сказала Славя.

— Славя, зачем ты врешь? Я просил вас создать лишь видимость работы. Я четко сказал, что навел порядок перед полдником. Записка с инструкцией у тебя?

Славя покраснела:

— В домике.

— Лена, прости, что заставил тебя зайти ко мне и сказать одну фразу. Мику, прости, что попросил тебя заварить чай. Надеюсь, инцидент исчерпан?

— Нет! — грозная поза вожатой в костюме горничной смотрелась комично. — Ты заставил меня думать плохое про мою подругу!

— Не вижу ничего плохого в сексе двух взрослых людей.

— Но мы договорились — никакого секса с Семенами!

— Именно поэтому вы всех Семенов кладете себе под бочок? — я ткнул пальцем в небо.

Ольга покраснела:

— Нет, так надо.

— Ну ладно. Можно один вопрос? Я вас в чем-нибудь обманул?

— Нет.

— Тогда вам придется сегодня навести порядок на своей половине. Я не хочу жить в гадюшнике. Я все это затеял только ради того, чтобы вы навели у себя порядок. Ну, и хотел посмотреть на девочек в костюмах горничных.

Я вышел в центр столовой:

— Девочки, если вами высказаны все обидки, может уже скажете, чего вы хотели добиться своей затянувшейся шуткой?

— Твоего признания поражения в турнире! — Алиса шагнула вперед. — У нас тут катал не очень любят.

Я усмехнулся:

— В тех местах, где шулеров называют каталами, катает каждый второй. А умные люди не садятся играть на интерес с незнакомыми партнерами. Даже на просто так не играют.

— Тем не менее, Сэм, — Славя воинственно закинула косу за спину, — мы требуем признания твоего поражения в турнире!

Пожимаю плечами:

— Ну, хорошо. Я проиграл. Дальше что?

— А дальше ты выполняешь наше желание, — Ольга Дмитриевна подошла ко мне почти вплотную. — Одно на всех. Согласись, это гуманно.

— Хорошо. Но вы здесь каким боком? С вами было заключено честное пари. Вы его честно проиграли. И честно выполнили свое задание.

— Ни при чем. Я здесь защищаю интересы подопечных. Вот конверт. В нем задание. А мы пошли. И наведи за собой порядок, господин.

Горничные потянулись к выходу, а господин-неудачник поднял стол и поплелся на кухню за инвентарем для уборки.

— Ох, Семен, ну рассмешил старую, — Клавдия Петровна добродушно посмотрела на меня. — Молодец, сумел навести шороху. Светлый ты человек, хоть и ерничаешь. Остальные Семены какую-то тоскливую атмосферу создавали. А у тебя такой бедлам, что жить снова хочется.

Я лишь махнул рукой.

— Семен, да ты не переживай. Девчонки отомстят и отстанут. И пойдет смена своим чередом.

— Все хорошо, Клавдия Петровна, еще поживем. Так нам прапор говорил. А потом…

— Повесился. Слышала я эту историю.

Я рассмеялся:

— Точно. Дедушка Сыч тоже здесь был. Как он свою смену провел?

— Скандалы, пьянки, а в конце смены тюремщиков пострелял.

— Похоже на него.

Повариха оперлась на подоконник, оглянулась по сторонам и спросила:

— А что, правда прапорщик у вас повесился?

— Чистейшая. Сам его из петли вынимал, еле откачал. С тех пор и появилась у нас эта присказка.

— Хорошо, что спасли. Ох, Семен, заболтала я тебя. Ты ступай, я приберу все.

— Ну уж нет, за собой я убираю всегда сам.

Из столовой я пошел в музыкальный клуб. До занятий по медицине время есть, можно побренчать на гитаре. Мику где-то пропадала, поэтому я взял инструмент и отправился к Виоле за жгутами, бинтами и прочим барахлом для занятий. Медсестры тоже не было. Лагерь снова словно вымер.

Я проторчал на площади двадцать минут, но никто так и не появился. Да и хрен с ними. Мое дело предложить. А они пусть подыхают потом, если им так нравится.

В поисках сигареты покопался по карманам, вспомнил, что в семнадцать не курил, значит, физической зависимости быть не должно. Нащупав конверт, вспомнил про задание. Готов спорить, ничего оригинального девочки не придумали. Так и есть. Аккуратным мелким почерком японки выведено:

«Сегодня в пять вечера приходишь в музыкальный клуб. Надеваешь костюм горничной. Мику тебя гримирует. В таком виде находишься на дискотеке до конца мероприятия».

Зуб даю, раз она писала, значит, она и придумала. Закидываю гитару на плечо, иду куда глаза глядят. Оказываюсь на озере. Тишина, покой. Прикрыл глаза, вспомнил Степаныча. Как мы прикалывались друг над другом! Помню, однажды он попросил меня накачать ему шансончика. Кто ж знал, что этот дурак попрется с братвой на шашлыки? Песен про судьбу петушиную братва не поняла. Потом он меня подколол. Подложил на дно чемоданчика тяжеленную свинцовую плиту. Я, как дурак, неделю думал, что у меня с руками что-то не то, пока не сообразил перебрать лекарства.

На самом деле я люблю розыгрыши и с юмором отношусь, когда разыгрывают меня. Но это слишком глупая и предсказуемая шутка. А еще я всерьез хотел приударить за Мику. Я действительно играл с ней честно. А теперь мои шансы равны нулю. После гей-вечеринки уж точно. А главное, я понял, что она хотела не пошутить, а ударить побольнее, унизить. Появление в роли девушки в общественном месте, к тому же по принуждению, — это удар ниже пояса для любого мужчины.

В тоске я забренчал на гитаре без всяких до-мажоров, соль-миноров, обычный Am-Dm. Плевать, что перевираю мелодию. Для себя пою.

— Дамы и господа, в эфире песня про неудачную любовь от Михаила Елизарова, — объявил я в пустоту, тренькнул и затянул:

— Едет-едет маленький автобус,

Маленький автобус производства фирмы Kia.

А я скоро, очень скоро *бнусь,

И язык не доведет меня до Киева.

Когда я дошел до строк про британских подданных, сзади на меня упала тень и раздался голос Мику:

— Сёмочка, у тебя даже про любовь песни с подковыркой.

Приглушив ладонью струны, я отложил гитару и, не поворачиваясь, сказал:

— Мику, давай договоримся. Никаких Сёмочек, Сенечек и прочих семечек. Называй меня Семен или Сэм. Вся эта фальшивая ласковость звучит очень дерьмово.

— Я просто подумала…

— Думать надо было до шестнадцати лет, а сейчас надо делать. Я хочу побыть один. Не бойся, не кину, в пять вечера приду к тебе на грим. Если у тебя все, свободна.

Японка всхлипнула, но отошла в сторону, а я взял гитару и под привычные аккорды начал напевать первое, что пришло в голову. Отрывок из старой песни «Зимовья зверей»:

— Лучше делай все так, как лучше,

Но только не забывай про «только».

Помни, что каждый счастливый случай —

От полного счастья всего лишь долька.

Что же ты прячешь слезы в складках

Этих пустопорожних истин?

Негоже пенять на жизнь в заплатках,

Коль спутал «Кресты» с Агатой Кристи.

Я пою все, что приходит в голову. Хочет прятаться за деревом? Ее дело. Меня больше не подловишь. От «Зимовья» перехожу к «Дому кукол». Пою про то, что мы с тобой, как «Титаники», тонем и в огне прекрасно горим. И над нами какие-то твари, твари цвета ультрамарин. Я пою обо всем, но не трогаю Муцураева. Прости, Сёмыч, не спою я твою любимую песню. Теперь эта песня напоминает мне о нежных пальчиках на гитаре, тонком аромате бирюзовых волос и звонком заразительном смехе. Долбаный вокалоид.

А если серьезно, чего я парюсь? Я подколол, меня подкололи. Да, это удар ниже пояса, удар в спину. Да, нечестная игра. Да, этот бой я проиграл. Но война только началась. Надо, наконец, узнать, как дела у кибернетиков. Похоже, им вчера нехило досталось.

Атмосфера у кулибиных стояла мрачная.

— Чего приуныли, стивджобсы? Сильно вам досталось от бабьего бунта?

Терминатор отложил паяльник и уныло кивнул.

— Вчера нас раскололи до самой… — махнул рукой. — Извини, Семен.

— Вы, парни, извините, что втянул вас. На желание налипли?

Шурик поправил очки:

— Мне ерунда досталась. Пригласить на танец горничную, причем, если она откажется, желание будет не засчитано.

— Сань, плохие новости. Единственной горничной буду я. Дай угадаю, желание тебе придумала Мику?

Очкарик молча протянул конверт. Да, почерк ее.

— Решила, чертовка, выставить нас педиками? — я задумчиво постучал пальцами по столу. — Не на тех нарвалась. Она увидит настоящих боевых пидорасов! Серега, у тебя что?

Терминатор протягивает свой конверт. Открываю. Записка написана убористым ровным почерком без единой завитушки. Зачитываю вслух:

— «Ты будешь прислуживать всем на танцах, пока тебя не пригласит хоть какое-нибудь чмо на каблуках, потому что нормальная девушка на такого, как ты, не клюнет». Кто это написал?

Электроник смутился:

— Женя.

— Смотрю, уважает она тебя. А на что вас поймали?

— Сказали, что мы сообщники шулера, — пожаловался Шурик. — Мне пригрозили электричество отрубить, а Терминатору Женя сказала, что, если он откажется выполнять желание, она перестанет с ним общаться.

Я постарался удержаться от презрительного взгляда. Все же это мне сегодня ходить в женском обличье. Но меня хотя бы принуждали к этому более изощренным способом.

— Серег, я тебе помогу. Но ты должен будешь показать, что ты мужик. Сам перестань общаться с этой жабой.

Электроник взъерепенился. Я лишь махнул рукой:

— Да-да, она не жаба, она королева красоты и все такое, добрая и милая. Но, если ты не заставишь ее себя уважать, тебе не светит даже за ручку подержаться. А уважать себя ты заставишь ее, только если увидишь не королеву красоты, а жабу.

Он хотел что-то возразить, но передумал. А я вновь постучал пальцами по столу. Что же делать с Шуриком? Идти на поводу у мстительной японки, невесть что надумавшей, и танцевать с ним? Ну уж нет! Мой взгляд наткнулся на безумную поделку кибернетиков — железный человеческий торс с грудью. В голове начало зарождаться подобие плана.

— Сможете этого киборга до вечера поставить на ноги и научить танцевать? Перед первым медляком она должна выйти из кустов в центр танцплощадки.

— Сэм, это просто макет для отвода глаз, чтобы все думали, что мы безумные ученые, и не лезли к нам, — Шурик протер очки краем рубашки. — На самом деле мы здесь управляем Вселенной, не привлекая внимания санитаров. Или что-то вроде того. В общем, чиним периметр лагеря, меняем настройки системы. Лучше не вникать. Тут главное — понимать, что этот вертолет не только не полетит, но и никогда не должен полететь. Можно сказать, ружье Бондарчука.

— Шура, сегодня чудесный вечер, когда ружье Бондарчука выстрелит и переродится в ружье Чехова.

Я поднял женский торс. Как и ожидал, железяка внутри оказалась полая.

— В общем, так, парни. У этого чуда техники должна появиться опора, например на колесах, руки, чтобы Шура мог с ней танцевать, и голова, на которой будет парик и чепчик. Еще желательно присобачить внутрь что-нибудь вроде блютуз-колонки или магнитофон. Пусть кричит: «Смерть всем человекам!», «Ненавижу кожаных ублюдков!» Еще кое-что это чудовище должно сказать непосредственно перед тем, как ты ее пригласишь. Сможете сделать?

Электроник начал обдумывать мое предложение:

— Блютуза здесь вроде как нет, это вроде как мир восьмидесятых. Можно было бы по радиостанции передавать слова, но мы будем все на виду.

— Не забывай, нам придется еще как-то управлять этим монстром, — напомнил Шурик.

— Ничего сложного. Пульт на радиоуправлении, как у машинок.

Я ввязался в мозговой штурм:

— А мы можем таким же пультом управлять магнитофоном? Достаточно, чтобы головка опускалась на кассету, а бобина начала крутиться при нажатии одной кнопки, а при нажатии другой головка поднималась и бобина останавливалась.

Кибернетики, биллы гейтсы хреновы, увлеченно принялись обсуждать техническую возможность такого кузьмичества, но прозвучал сигнал горна.

— Ладно, парни, ступайте на обед, иначе нас могут заподозрить в чем-нибудь предосудительном. А я пошел добывать реквизит. Сегодня будет великолепное шоу!

Почему я просто не ушел из лагеря? Во-первых, не в моих правилах отступать. Во-вторых, здесь побывал Сёма Сыч. Скорее всего, он, как и я, умер. Он провел в этом лагере неделю и куда-то отправился. А пионерки остались. Потом был какой-то другой Семен, который тоже провел неделю и куда-то уехал. А пионерки снова остались. Вопрос, мертвы пионерки или они часть этого мира, не так важен. Все равно я уеду, они останутся. Как реквизит. Осталось потерпеть чуть больше половины смены. Но это не меня заперли с вами. Это вас заперли со мной, тупые куклы. Радует одно — кукловоды или часть кукловодов тоже заперты здесь.

Размышляя, бегу к музыкальному клубу. Все слишком очевидно, все на поверхности. Виола не удивляется медицинским познаниям семнадцатилетнего пацана, Ольга принимает как должное мой стиль общения. Они точно знают, что в теле подростка взрослый мужик, которому роль мальчика дается с трудом. Они стирают память той кукле, которая встречалась с Семеном, но не трогают остальных. Об этом я вчера узнал от Слави. Вчера, во время турнира, состоялся интересный разговор. Мы пытались заговорить друг другу зубы, и я спросил:

— Тут был мой товарищ, Сёма Сычев. Как он тут, нормально себя проявил?

Помощница вожатой улыбнулась, откинула косу и сказала:

— Очень хорошо. Спас всех активисток от ненужной работы.

Это я слышал. Но Славя продолжила:

— Только не расспрашивай Алису. Она его не помнит. Как Лена не помнит своего Семена и его смену. Возможно, и я забыла своего. И все жду у моря погоды. Это страшно, Сэм.

— Мику меня тоже забудет?

Славя отвела глаза:

— Не знаю.

Все она знает. Но у них тут омерта — никому не говорить про его амнезию. Поэтому ни Сыч, опытный мент, ни второй, которого считают отморозком, не смогли вычислить подставы. Шурик, возможно, отвечает за техническую часть проекта. Считая меня тупым, он проболтался. Еще один кукловод. Теперь кукловодом буду я. Наведу шороха, а в воскресенье свалю в закат за другом. Если крыса в лабиринте знает, что над ней ставят эксперимент, результаты опыта не будут чистыми. А значит, я уже смог поиметь ученых.

Обхожу музыкальный клуб по периметру. Окно в гардеробную открыто. Очень хорошо. Запрыгиваю. Тишина. Мику Хатсуне свалила в столовую. Нахожу костюмы горничных, беру первый попавшийся, заворачиваю в него один из многочисленных париков. Что еще можно спионерить? Взгляд натыкается на свежеотглаженную одежду. На каждом наряде пришпилены бумажки с именами. Бальные платья для всех принцесс. Очень хорошо. Сегодня будет великолепная ярмарка тщеславия и ночь несбывшихся надежд. Еще потрепыхаемся. Хватаю ножницы, нитки, иголку, разрезаю на куски какое-то бабушкино платье в мелкий цветочек. Скотч есть? Замечательно!

Через двадцать минут, счастливый, убегаю так же через открытое окно. Кибернетики уже мудрят над конструкцией.

— Не знаю, будут ли у вашей горничной женские ножки, но колготки я прихватил.

— Конечно, будут. И туфли на платформе, как у Анны Карениной.

Терминатор прикручивал саморезами части манекена, а Шурик в это время калечил голову.

— Ладно, вы, думаю, разберетесь, а я побежал. Мне еще пообедать надо. Сейчас бы супчика, да с потрошками! — произнес я голосом Жеглова.

Клавдия Петровна с удовольствием накормила того, кто каждый вечер ставит ей внутримышечные. Пока я спешно поглощал гуляш, она смотрела с жалостью и удивлением. Покачала головой, присела рядом.

— Знаешь, лагерь не принимает тех, кто пытается разворошить это чертово болото. Суворовец едва не ушел, на тебя вот давят.

— А священник? Его принял лагерь? — я отложил ложку. Сейчас могут сообщить что-то важное.

— А чего бы его не принять? Тихий, спокойный. Гулял со своей Леночкой, только на людей зыркал как на мясо. Нехороший такой взгляд, равнодушный. Ты другой. С тобой в лагере будто светлее стало, веселее как-то.

— Клавдия Петровна, можно личный вопрос? Как вы сюда попали?

— Да очень просто, сынок. Работу предложили. А что мне на пенсии делать? И вот я здесь. Дома зима, а я старые косточки грею. Лучше, чем в Турции. Здесь природа какая-то родная, что ли. Хорошо здесь. Только убежать нельзя из этого рая. Суворовец пробовал. Не смог.

— А мне бежать некуда, у меня здесь дела, поэтому the show must go on! Шоу должно идти. Или продолжаться, зависит от перевода.

— Ступай уже, Фредди Меркьюри. Продолжай свое шоу. Надеюсь, не прогнет тебя этот лагерь. Вечером заходи, я тебе гостинчик соберу. Заодно расскажешь, как прошло твое шоу.

Заскакиваю в домик за аптечками. Есть у меня пара идей, как сделать вечер еще более фееричным. Ольга Дмитриевна нагло храпит. Ну уж нет! Шоу не должно, оно БУДЕТ продолжаться!

— Ольга Дмитриевна, подъем!!!

— А? Что?

— Перед полдником приду проверять порядок. Не дай Бог будет хуже, чем у меня. Будете все с хлоркой пидорить. Я вас научу готовиться к приходу СЭС.

— Пионер, ты ничего не перепутал?

— Нет, Ольга Дмитриевна, это вы разводите здесь свинарник, а не я. Это вы определили меня жить в своем свинарнике, хотя есть куча свободных домиков. И если вы решили жить с людьми, будьте добры жить по-человечески, а не как свинья. Можете взять за образец мою половину и давайте уже, шевелите булками. Времени мало. Нам еще на танцы идти.

Развернувшись, я вышел. Надеюсь, у нее хватит ума прислушаться к моему совету. У меня еще очень много идей, как побороть чужую лень. И как вывести из равновесия кукловодов.

В свободном домике я раскрыл все учебные аптечки. Нам понадобятся шприцы, йод, сахар, прихваченный в столовой, жидкость Кастеллани для Мику, хлорка для черных платьев и фурацилин для светлых. Эх, еще бы марганцовки. У кибернетиков я видел серебрянку. Можно было бы устроить большой бум. Складываю в заранее спионеренный клатч кучу заряженных шприцов, спиртовые тампоны и вскрытую шоколадку без фольги, чтобы не шуршала. Спасибо, Клавдия Петровна. Немного подремать, и можно идти к Мику. The show must go on. Мой грим, наверно, уже испорчен, но я продолжаю улыбаться.

История третья. The show must go on. День третий 2

Сразу после полдника, состроив самую скорбную мину, отправляюсь к японке на грим.

— Сёмочка, ты наконец-то пришел! А я приготовила для тебя самый лучший костюм, ты будешь на танцах самой красивой девочкой! Иди, переодевайся. Нам еще грим наносить! А, нет, подожди. Сними рубашку, надень искусственную грудь. Молодец, Сёмочка!

— Для тебя Сэм. Я уже говорил.

— Конечно, Сэм. Но сегодня ты будешь Самантой. Надевай колготочки, туфельки, платьице. Какая ты красивая девочка, Саманта! Я восхищена! А теперь садись перед зеркалом, и будем рисовать кукольное личико.

После того как Мику припудрила меня и подвела губы, лицо действительно стало кукольным. Не знай я, что в трусах у этой куколки, приударил бы.

— Саманта, у меня сегодня будет самая красивая подружка! Подожди пару минут, я переоденусь, и мы пойдем на танцы.

— Подружка, я у тебя клатчик одолжила, ты не против?

— Конечно, нет, Саманточка. Ты такая умница, самая покладистая девочка.

Мне приходится смирять гнев и стыд. Ведь шоу ДОЛЖНО продолжаться!!! А сегодня будет незабываемый вечер.

Вешаю на плечо сумочку с домашними заготовками. Аккуратно встаю. Как они вообще ходят на каблуках? Делаю пару шагов. А в принципе, не намного сложнее, чем в говнодавах по питерским лужам. Можно привыкнуть.

— Саманточка, ты уже научилась ходить на каблуках! Какая ты умница! А может, внутри коварного Сэма прячется милая ранимая девушка?

Медленно идем к площади Генды, где должно продолжаться шоу, я привыкаю к каблукам, улыбаюсь и виляю бедрами. Если безумие нельзя остановить, его нужно возглавить. Хорошо, Степаныч не видит. Он ржал бы до самой пенсии, причем до моей.

Приобнимаю Мику за плечи, разворачиваю к себе.

— Саманточка, что ты делаешь?

— Неужели я не могу обнять в порыве чувств лучшую подружку?

Хватаю японку за попу, вытираю руку, измазанную шоколадом, о подол ее платья. Срываю домашнюю заготовку. Кусочек платья, приклеенный скотчем. А под ним цветная заплатка. Посмотрим, расскажут ли подруги о твоих недостатках. Уж точно не Саманточка. Украдкой вытираю руку спиртовым тампоном, выбрасываю в кусты. Выходим на площадь, или, если угодно, на танцплощадку. Шурик настраивает музыку, но девочки, все красивые, нарядные, чинно ходят по площади. Электроник разносит напитки, кланяется. Наше появление производит фурор. Виола смеется в голос, вожатая коварно улыбается. Жаль, у нее черное платье. Жаль, его не было в гардеробной, как и платья Виолы.

Но на этот случай есть заготовка. Платье будет испорчено навсегда. Виола же, как и большинство девушек, в светлом. Ей хватит фурацилина, йода с сахаром и шоколада. Или пусть живет?

— Девчонки, знакомьтесь! Это моя новая подружка! Ее зовут Саманта, и она работает горничной. Она у нас очень покладистая девочка!

Меня обступили пионерки, а я закричал:

— У-и-и-и-и! Девчонки, как я рада вас видеть!

Первой в мои объятия попала Славяна. Тут же с нее была сорвана заплатка, а на попе остался след шоколада. Следующей я поймал Алису, которую тут же облапал всеми конечностями. Даже грудь успел пощупать.

— Семен, ты охренел меня лапать?!

— Алисочка, ты меня с кем-то путаешь. Я Саманта, самая покладистая девочка лагеря, по мнению Мику. Неужели ты не обнимешь подружку? Ну и ладно, я обиделась!

Быстренько схватив новую порцию шоколада, ловлю Лену и успеваю ее затискать до полусмерти, пока она пытается сказать хоть слово.

Бегу к Виоле:

— Виола Карловна, как я рада вас видеть!

Медсестра схватила меня за руки:

— Если на моей юбке появится хоть пятнышко, я тебе изменю пол с помощью скальпеля.

— Виола, неужели ты не веришь в профессиональную солидарность медиков?

— Не верю.

— Зря. Тебя обижать я не стал бы. А вот облапать самую сексуальную медсестру лагеря очень даже хочу.

Вырываю руки и стискиваю ее в объятиях. Попа у нее очень даже ничего.

— Саманта, полегче, туда руку засовывать не надо. Я только по мальчикам.

— Ну все, подружка, увидимся вечером. Я хочу сегодня развлечься, — наклоняюсь к ее уху. — The show must go on.

Посылаю воздушный поцелуй и легкой походкой бегу к лавочке. Шурик врубает что-то ритмичное, а-ля восьмидесятые, а я наконец приземляю свою упругую задницу. Как женщины ходят на каблуках? У меня уже ноги болят.

Я пропускаю две песни, и надо мной нависает вожатая. Наступило время инъекций.

— Семен, почему ты не танцуешь?

— Сегодня я Саманта. Давайте не портить спектакль. The show must go on.

— Саманта, ты прекрасно справилась с ролью, но все ждут от тебя зажигательного танца.

Достаю из клатча шприц на два кубика, который легко прячется в руке.

— Знаете, я не привыкла ходить на каблуках. Боюсь опозориться.

Брызгаю ей на подол, и шприц улетает в урну. Платье безнадежно испорчено. Такой густой раствор хлорки не отмывается. Не стоит злить человека с доступом в медкабинет.

Подходит Славяна:

— Семен, ты молодец! Отлично справляешься с ролью!

— Сегодня я Саманта. Давай не будем портить шоу. My make-up may be flaking…

— Но ты продолжаешь улыбаться? Молодец, Сэм. Я была против такого жестокого желания, но Ми… девочки настояли.

Я молодец, а у тебя подол платья в фурацилине. Да, это слишком тупо, слишком по-детски. Но чего церемониться с биороботами? Сегодня я мелкая пакостница Саманта Смит.

Девочки пока не замечают дырок на платьях, не замечают шоколадных следов, не видят, что все их платья забрызганы. У кого смесью йода и сахара, у кого хлоркой, у кого фурацилином. Для Мику у меня особый сюрприз.

Выхожу на танцпол, нелепо дергаюсь. Ко мне прикованы все взгляды. Я королева танцпола! The show must go on!!! Подхожу к Мику, начинаю крутиться вокруг нее. В шприце жидкость Кастеллани. Поднимаю руки, двигаю бедрами. Смотрю японке в глаза. Быстро опускаю руку с зажатым в ней шприцом. Платье безнадежно испорчено. Но никто этого не заметит, пока я не захочу. Даю знак Шурику. Выезжает горничная на колесах. Милое железное личико с красными лампами вместо глаз. Сногсшибательная фигура и пластмассовые ноги в чулках, все это на деревянной платформе.

— Кожаные ублюдки! — робот перекрикивает музыку. — Смерть всем человекам!

Песня стихает, и Саня объявляет медленный танец. Я смотрю на жмущихся к краю площади пионерок. Им сейчас точно не до своих нарядов. Ульяна, пискнув, спряталась за Ольгой Дмитриевной. Славя, стиснув кулаки, делает шаг вперед. Лена побледнела и прижала ручки к груди. Она в ступоре. Мику, наоборот, жмется ближе ко мне.

— Шура, давай убьем тупых самок! — раздается металлический голос робота. — Я их ненавижу! Я люблю только тебя!

Ну и трэшак! Не думал, что у Шурика столько тараканов в голове.

Робот подъезжает к Жене, глаза загораются ярче. Из недр раздается утробный голос:

— Уходи! Тупая сука! Тупая сука! Тупая сука!

Библиотекарша пятится. В глазах первобытный ужас. Подбегает очкастый:

— Аманда, отстань от девочки. Она хорошая. Давай лучше потанцуем.

— Саша, конечно, я согласна. У меня масло течет при мысли о тебе. А тебя я убью, если посмотришь на Сашу.

Шурик берет робота за пластмассовые руки и ведет в танце.

— Семен, не хочешь потанцевать?

Мику теребит платье, не замечая, что на подоле отлично видны потеки красного. Из динамиков раздается «Последний медляк».

— Извини, Мику, я стопроцентная натуралка. Лесбийская радость не для меня.

Гордо разворачиваюсь и приглашаю Электроника. Тот стесняется, краснеет. Я ему шепчу:

— Серега, мне этот блудняк нахер не нужен, я твою жопу спасаю.

Он принимает мою руку. Даже на каблуках я всего на пару сантиметров выше кибернетика. Делаю вид, что кладу голову ему на плечо:

— Чел, если у тебя встанет, я перестану с тобой здороваться. Веди себя естественно. Придурок, ты должен вести девушку, а не она тебя.

— Сам дебил. Как я могу вести тебя, когда знаю, что ты мужик?

— Ка́ком кверху! Шоу ДОЛЖНО продолжаться.

Вокруг нас вакуум. Лишь динамики надрываются:

— Мы танцуем с тобой наш последний медляк!

Я танцую хреново, ты танцуешь никак!

Начинаю ржать, но вспоминаю, что я девочка, и перехожу на хихиканье.

— Ты чего? — шепчет Серега. — Совсем стукнулся?

— Чел, эта песня про нас. А еще у меня колготки сползают. Поправишь?

— Дебил!

— Я хотя бы не каблук. Ой, Женечка перестанет со мной общаться! — передразнил я его. — Тьфу! Хочешь, опрокину ее? И мне за это ничего не будет.

— А давай! Задолбала она меня.

— Тогда веди меня к ней. Сейчас начнется основная часть шоу.

Электроник совершенно не умеет танцевать. Я тоже не король танцпола, но не настолько же. Помогаю ему вести себя как могу. Еле успеваю убирать ноги. Этот увалень мне все пальцы оттоптал.

— Еще раз наступишь — будешь до конца смены ходить в моем костюме.

Краем глаза замечаю очкастую стерву.

— Толкай меня на нее, — инструктирую партнера, — но не выпускай. Давай!

Меня несет прямо на библиотекаршу. Придаю себе ускорения, толчок — девочка летит на землю. Не отпуская Электроника, якобы случайно пинаю библиотекаршу.

— Сучка крашеная! Чего под ноги бросаешься?

Песня останавливается. Все недоуменно смотрят на меня. Даже Шурик, даже робот. Раз музыка остановилась, можно выпустить Терминатора. Цокая каблучками, выхожу в центр площади.

— Девчонки, а чего вы на меня уставились? — голос у меня добрый, слегка обиженный. — Я чистенькая, аккуратненькая, платьице целое, не в заплатах. Вы вокруг посмотрите. Может, увидите что-нибудь интересное?

Первой свой позорный вид заметила Мику. Слезы брызнули из глаз, девочка побледнела и попыталась спрятать стыд ладошками. Но Славя осмотрела ее платье сзади, шепнула ей на ушко, и японка убежала. Следом Лена смотрит на свой некогда милый сарафанчик. Замирает в ступоре. Ручки заломлены. Еле слышно шепчет:

— Семен, за что?

— Саманта, девочки. До конца дискотеки я Саманта. Вы хотели сделать из меня милого педика, а получился отбитый боевой пидорас.

Глотая слезы, Лена спряталась за пионерками. Сочувствую. Йод с сахаром ей вряд ли удастся отстирать.

Посрамленные пионерки молча стали разбредаться. Шурик скручивал провода, Электроник подметал пол.

— Серега, брось метлу. Ты свою часть сделки выполнил. Пусть победители шуршат.

Виола покачала головой и ушла в сторону медпункта. Ко мне подошла Славя:

— Не знала, Семен, что ты такой подонок. Испортил девочкам праздник.

— У вас такой праздник, — усмехаюсь, — каждую неделю, зуб даю. А у меня должен был состояться один раз. Но вы решили мой праздник превратить в гей-вечеринку. Вам понадобилось, чтобы я оделся в костюм горничной, а Шурик добивался моего расположения. При этом вы все умные девочки, вы знаете, как ломает мужчин подозрение в гомосексуализме, выставление педиком. А помнишь, какая приписка была на твоем конверте? «Если это не нарушает твои моральные принципы». Ни у меня, ни у ребят таких приписок не было.

Вроде я понимаю, что они тут почти все биороботы, но на душе гадко. Славя стоит с опущенной головой, руки чуть отвела назад, словно собака в ожидании удара. Как же горько.

— Славь, ты извини за платье. Фурацилин отстирывается в холодной воде, а с заплатками я придумаю что-нибудь. Так пришью, что никто не заметит.

— Ты еще и шить умеешь? — несмело улыбается.

— Год в челюстно-лицевой травме тренировался. Никто не жаловался. Так что приноси. Придумаем что-нибудь. И перед Леной от моего имени извинись. Она девчонка безобидная, а я с ней так.

— Передам ей, — улыбнулась гораздо смелее, — а ты иди переодевайся. И прости нас. Мы не со зла.

— Со зла в этом мире ничего не бывает. Бывай.

Я не пошел за одеждой к Мику. Не хочу ее видеть. Как подумаю, что она всего лишь вокалоид, что я влюбился в чертову программу, которую жестокий экспериментатор визуализировал, становится тошно. Ноги сами понесли меня в столовую. Лечить всегда, лечить везде, на суше, в небе и в воде! Такой у нас девиз. Даже если шоу должно продолжаться, даже если жизнь рушится, больной должен получить укол.

— Кого там черти носят? — раздался из-за двери ворчливый голос.

— Клавдия Петровна, это я, Семен. Пришел укол делать.

Дверь сразу распахнулась.

— Ох, батюшки, что они с тобой сделали, злыдни! — она безобидно рассмеялась, замахала руками. — Прости старую, тебе, наверно, обидно, мужику, в женских шмотках бегать.

— Ой, да ладно вам. Сейчас пойду к себе, переоденусь. У вас не найдется чем косметику смыть?

— Проходи, сынок, проходи. Есть у меня молочко специальное. Сейчас все уберем.

Она усадила меня на стул, достала ватные диски, начала орудовать. А я прикрыл глаза и произнес:

— Теть Клав, не представляете, как хочется нажраться, чтоб прям в сопли. Лет пять не пью, даже по выходным, а сейчас прям скрутило.

— Тебе лет-то сколько? А то по виду будто в двенадцать завязал.

— Мне за тридцать уже. Удивлены?

Клавдия Петровна откладывает жидкость, протирает мне губы, отчего я морщусь. Как они такую фигню постоянно терпят?

— Нет, не удивлена, — наконец произносит женщина, — здесь все не то, чем кажется. Но, как ты говоришь, шоу должно продолжаться. Вот и все. Идем на укол. А потом я тебе спиртика дам и закуски. Только один не пей.

Из столовой я вышел с пластмассовой канистрой медицинского спирта и полной сумкой разносолов. Стук каблуков разносился по всему лагерю. Подхожу к Генде, вижу, как кибернетики берут колонку.

— Парни, стойте!

— Чего опять? — Шурик недовольно поправил очки.

— Может, организуем пикничок? С музычкой, на природе. Можно прям здесь, а? У меня вон что есть.

Кибернетики присвистнули.

— Это можно неделю линзы протирать, — заметил Сыроежкин.

— Смотря каким слоем наносить, — ответил Шурик.

Мы переглянулись. Я тут же выставил руки:

— Парни, я понимаю, что пьянка без баб не пьянка, но давайте лучше Виолу пригласим. Из меня баба так себе. Вы готовьте поляну, а я пока переоденусь.

— Не, Сэм, я сразу понял, что ты отбитый, — заржал Сыроежкин. — Но чтоб умудряться так зубоскалить над собой — это реально круто.

— А как ты их всех пометил — это реально жесть! Почему Виолу не тронул?

Я пожал плечами:

— Профессиональная солидарность. Вы тут давайте, накрывайте. Если что, баб зовем?

— Виолу можно? — очкастый смущенно покраснел.

— Можно, она нормальная.

Электроник вскинул руку:

— А я хочу Женю.

— А вот Женю нельзя. Будем тебя лечить от каблучьей болезни. Лучше Ольгу позовем. Авось уломаешь.

Сыроежкин сурово нахмурился:

— Я Женю люблю.

Кладу ему на плечо руку:

— Тебе кто-то запрещает любить? Люби на здоровье. Но бухать мы ее не позовем. Возьми паузу. Задолбал девку.

— Будто ты разбираешься, — обиженно буркнул он.

— Чел, посмотри на меня. Кому, как не мне, разбираться?

Кулибины заржали, а я пошел переодеваться, пока реально девкой не стал.

В домике меня ждала разгневанная вожатая.

— Семен, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу. Туфли на каблуках — полное дерьмо.

Ольга Дмитриевна закрыла глаза. Из груди ее вырвался рык.

— Спокойно, Оль, нервные клетки не восстанавливаются. Это я как специалист с многолетним стажем говорю. Отстирать платье даже не пытайся.

— СЕМЕН!!! Ты!!! Сорвал!!! Девочкам!!! Праздник!!!

— А они сорвали мне. Ты, кстати, тоже участвовала.

— За что мне это, Господи? Ну, расстреливала я белых в Крыму, ну не права была. Но за что так-то наказывать? Они нас тоже не щадили. Другим геенна огненная, а мне Семен. Вот за что? Ну ладно один Семен тупой военный, ладно второй молитвенник. Этот же…

— Оль, я вот уже жалею, что на «ты» перешел. Каких белых ты в Крыму расстреливала?

— А почему мы перешли на «ты»? — голос вожатой звучал обреченно.

— Потому, что с собутыльником принято общаться на «ты».

Оля села на кровати, сжала виски:

— Когда мы с тобой стали собутыльниками?

Я посмотрел на часы:

— Примерно через час. Я еще хочу Виолу пригласить. Не подумай плохого, но в этом лагере я могу общаться только с кибернетиками и с вами. Остальные тупые болванчики. Программы.

— Интересная теория, — вожатая прищурилась. — Я непременно к вам приду, послушаю за чашечкой спирта.

Шорты, кроссовки и рубашку я оставил в музыкальном клубе, поэтому пришлось переодеваться в то, что было. Брюки от пионерской формы и футболка, в которой я выходил на дежурство на скорой. Как и положено, футболка синего цвета. Но на ней нарисован красный крест в белом круге и надпись: «Поимею смерть. Дорого». На ноги — тапочки. Потом протру.

Уговорить Виолу оказалось не сложнее, чем выпить стакан воды. Будешь? Буду!

— Слава советской кибениматике! — врываюсь на поляну рядом с площадью Генды. Из огромных колонок уже играет музыка — достаточно ненавязчиво, чтобы в процессе разговора не пришлось перекрикивать. Откуда-то принесен стол, на нем разложена нехитрая закуска. Отварная картошечка, капустка, огурчики, сало. В огромном графине потеет чистая ледяная водица.

— Что за зверь такой — кибениматика? Вот чувствую, что ничего хорошего, а понять не могу. — Серега рубил колбасу и успевал отходить к пульту переключать музыку.

— А это, брат, советские ученые создали. На стыке кибернетики и математики. Микрофон есть? Можно было бы караоке попеть.

— Не, микрофоны у Мику в музыкалке лежат.

— Парни, а вы спирт еще не бодяжили? Я тут вкусняшек под него взял. Щас будем делать медицинское шило.

— Полезное, с витамином С?

— Оно, родимое.

Так, за шутками-прибаутками, мы развели напиток и уже пропустили раза по два, когда сзади раздался голос вожатой:

— Так, кто тут безобразия нарушает?!

Кибернетики попрятали спирт, а я ухмыльнулся:

— Я же обещал красивых девушек — я их пригласил. Оленька, присаживайся, сейчас я налью тебе штрафную. Оштрафую так оштрафую. За всех советских пионеров!

— А самую прекрасную медсестру лагеря кто-нибудь оштрафует?

— Нет, Виола. Тебя мы будем лечить от хандры. Шура, давай по полной.

— Сёма, с твоим появлением я стала мечтать о скуке, — рассмеялась роковая женщина. — Предлагаю тост. За Семена!

Мику в слезах убежала с дискотеки. Зачем он так с ней? За что? Она не хотела ничего плохого. А он выставил ее человеком, который забывает прокладки. Унизил при всех. А она не унизила? Игра зашла слишком далеко.

Еще в понедельник, когда он, сосредоточенный, спасал ее, она поняла, что этот Семен ее. С одной стороны, она могла в любую субботу пойти на концерт и тайком подсмотреть, какой же ее Семен. Но нельзя. Ей на концерте нельзя даже встречаться с самой собой из прошлого или будущего, поэтому она наизусть учит свои маршруты. С другой стороны, сложно не понять, что вот сейчас, на этой неделе, будет именно твой Семен, если все девушки уже осчастливлены. Но до того, как увидела его в домике Слави, Мику не была уверена, что ее суженый понравится ей. Саркастическая ухмылочка, вечно блуждающая по усталому лицу, внимательный взгляд серых глаз, заботливые руки, протягивающие кубик сахара. Абсолютно равнодушный взгляд на ее обнаженную красоту. И влюбленный, когда она оделась. Магия медицины ее всегда завораживала.

Она рвалась из кожи, чтобы не заставить скучать своего Сёмочку, подарила ему радость пробежки, смогла зажечь музыкой. А потом что-то пошло не так. Невинная шутка, игра на желание обернулась никому не нужным ожесточенным противостоянием. Она разозлилась не на то, что он заставил ее надеть костюм горничной. Увидев весь замысел, Мику восхитилась. Ее обидело, что он выбрал Виолу для постельных утех, что бедная Мику была лишь промежуточным инструментом. Конверт с припиской «Если это не нарушает твоих принципов» до сих пор лежит в тумбочке.

Ответный ход разрабатывала Женя. Обычно спокойная девочка сразу возненавидела Семена. Она собрала женсовет и посвятила всех в свой план. Виола сразу сказала, что стоит вовремя остановиться, не надо жестить. Но обида и гормоны взяли свое. Мику захотела унизить Семена и придумала желание, в итоге он унизил ее больше, чем кого-либо, даже больше, чем Женю. Неужели он сразу понял, кто автор гейских заданий?

А ведь они могли учиться играть нелепого Муцураева, могли бегать на озеро и насладиться сегодняшним танцем. Мику пыталась. Она честно пыталась исправить ситуацию, увидев за актерской игрой боль унижения и ненависть. Она нарушила решение женсовета и пригласила его. Но он посмеялся над ней и выбрал Электроника. А потом при всех втоптал в грязь. Он переиграл их по всем статьям. Мику сидела в темной гардеробной и тихо плакала. Впервые за долгое время у нее не было сил, чтобы встать и с улыбкой идти дальше.

Пьянка шла своим чередом. Из колонок рубил «Сектор газа», Шурик что-то нашептывал Виоле, Терминатор смотрел влюбленным взглядом на вожатую. Любит наш дурачок женщин сильнее его. Оля сильная, но мягкая. Она не будет его загонять под каблук. А мне скучно. Хочется совершить что-нибудь эдакое, расшевелить это тухлое болото, чтобы у тупых ботов наконец перегорели пробки и они начали троить.

— Друзья, а чего мы без караоке сидим? Я хочу петь! И вообще, чего мы сидим, а не танцуем?

— Сёма, какое караоке, у нас микрофона нет, — пьяно пролепетала вожатая, положив голову на плечо Электроника.

— Я знаю, где есть! Все на ограбление музыкального клуба! Эскп… экпор…

— Экспроприируй экспроприированное? — подсказала Виола.

— Во, — я поднял палец. — Шаришь! Тоже белых в Крыму контрапупила?

Язык заплетается, но мне хорошо.

— Бери выше! Латышские стрелки.

— Вилка, давай бокальчик за тебя и пойдем уже за микрофонами.

— Какими микрофонами, Сёма?!

Но внезапно меня поддержал Терминатор.

— А я тоже хочу… ик… спеть. О любви. Этого, как его, Гумилева, про Хельгу.

Мику слышала разухабистую музыку на чужом празднике жизни. Там должна была быть она, но она сделала свой выбор. Оттолкнула Семена, и теперь он раскачивает этот мир с другими людьми.

Она начала засыпать среди вещей в темноте, когда услышала звук открываемой двери и громкие пьяные голоса:

— Ребята, нужно, это, как ниндзи гребаные, тихо и незаметно, — вещал Электроник, — а то междунадон…

— Международный, — подсказала Виола.

— Да, скандал будет.

— Где у нее микрофоны лежат?

Он и вожатую споил, удивилась японка.

— Сэм, иди сюда, мой хороший, подскажи тете, ты же знаешь. Ты ж член этого, как его…

— Оля, я не член, я мозг! А микрофоны — хрен его знает, может в столе.

Блин, эти придурки ей весь клуб разгромят. Выйти подсказать? Они так нажрались, что не видят стойку с микрофоном на подиуме.

— Друзья, — кажется, Шурик, — мы балбесы. Смотрите, че я нашел.

— Красава, водолаз! — голос Семена. — Вилка, тащи к нам.

— Почему я?

— Потому что я хочу взять пианину послушать. Шура, Терминатор, хватайте за ножки, я за третью, Оля, держи дверь и стой на шухере. О, еще один микрофон. Вилка, подожди!!!

Они решили взять послушать «пианину»?!! Пианину, блин… Эта «пианина» — один из самых дорогих роялей в мире.

Раздался жуткий скрип. Только бы эти алкаши не попортили инструмент. Мику схватилась за голову. Вселенная катится в бездну!

Девочки хотели посидеть после дискотеки за чашечкой чаю, посплетничать, как это бывало каждую среду. По давно заведенной традиции собирались на складе у Слави. Но сегодня что-то пошло не так. Все сидели с хмурыми лицами.

— М-м-может, зря мы с ним так? — спросила Лена.

Алиса зыркнула:

— Ничего не зря. Он любимое платье мне изрезал. Когда успел только?

Славя вздохнула:

— Я сразу была против, девочки. Шутки — это хорошо, но только добрые.

— А он по-доброму пошутил? — Ульянка по-детски надулась. — Заставить носить костюм служанки.

Славя, подумав, кивнула:

— По-доброму. Он всем написал, что они могут отказаться.

На площади до сих пор рубили колонки, раздавались пьяные голоса. Внезапно все стихло.

— Похоже, разошлись, — пробормотала Лена. — Девочки, проводите? Я пьяных боюсь.

— А чего их бояться? — ухмыльнулась Алиса. — Если че, я тебя в обиду не дам.

Из колонок раздался пьяный голос Семена:

— Олимпийский, встречай нас!!! Я вас не слышу!!!

— Не разошлись, — резюмировала Славя. — Может, сходим посмотрим?

Лена отчаянно замотала головой; рыжие, наоборот, загорелись идеей.

— Ленка, мы из кустов понаблюдаем.

Пока они ползли, с площади продолжал раздаваться голос пионера:

— Ну что, вы готовы, дети?! Мику Хатсуне, ты меня слышишь?! Если бы ты была человеком, а не долбаной программой для дрочеров… Думаешь, я не знаю, кто ты?! Тебя написали узкоглазые мудаки, а я влюбился. Но мне срать, что ты долбаный вокалоид! Я люблю тебя, и следующая песня посвящается тебе! Слова Бранимира, музыка — хрен знает, ака… аккумулирует…

— Аккомпанирует… — подсказал пьяный голос вожатой.

— Короче, на пианине играет Виола Карловна, на электрогитаре — Ольга Дмитриевна.

Ульяна удивленно повернулась к девочкам, уже сидящим в кустах:

— Он что, Шляпу споил?

— Силен, — усмехнулась Алиса. — Я даже немного завидую узкоглазой.

— Тихо, девочки. Он сейчас будет петь.

По лагерю разнеслись звуки рояля, усиленные микрофоном, вступила гитара, и неожиданно сильный хриплый голос затянул:

— Она бы пошла в избу за тобой на пламя,

По темным, недвижным водам, на дно в двадцать тысяч лье.

Стереться в песок и стать твоей молчаливой мебелью,

Послушной песцовой спутницей в даренном тобой колье.

— Девочки, вот это любовь, — прошептала Ульянка. — Только я не поняла, что он там про роботов каких-то вещал?

— Тихо ты, — Алиса сосредоточенно слушала. — Песня хорошая.

— Но ты ее про*бал! — раздался отчаянный голос Семена. Он пел про какой-то пещерный мрак, советские сумерки, про женщину, идущую за героем в тюрьму. Но она не пошла. Ведь он ее про*бал!

— Вы довольны? Я мог бы послать сраных экспериментаторов, которые свели меня не с человеком, а с долбаным роботом, которые стирают память нормальным девчонкам, превращая их в овощей. Но the show must go on! Вы все равно обломитесь! В отличие от нас, вы не были в аду и не умеете бороться. Следующую песню я посвящаю вам, жители неба!

Снова вступил рояль, на этот раз ритмично.

— Эй, жители неба,

Кто на дне еще не был,

Не пройдя преисподней,

Вам не выстроить рай!

Эй, жители дна,

Гром смеется над вами.

Чтобы быть с ним на равных,

Есть один путь — наверх!

История третья. The show must go on. День четвертый

Говорят, что алкоголь не решает проблем. Впрочем, у молока тот же эффект. Но у водки есть одно преимущество: наутро любые проблемы кажутся ничтожными перед страхом открыть глаза, поднять голову, начать двигаться. Головная боль вытесняет хандру, мысли. Она вытесняет весь мир.

Обрывками всплывают картинки. Мы крадемся в музыкальный клуб, устраиваем какой-то концерт, голые прыгаем через костер. Шурик провожает Виолу. Со стороны больше похоже на то, что медсестра тащит очкарика за шкирку. Помогаю занести его в медпункт. Шурик открывает глаза, благодарит меня за Саманту Смит. Ты всех поимел и сломал систему, говорит он.

Пора открывать глаза. Пытаюсь сфокусироваться на часах. Время раннее, семь десять. Можно вздремнуть, но с похмелья спать не получается. Почему-то я на лодочной станции. Надо идти к себе. Мыло, зубная щетка, трусы — все лежит там.

Захожу в домик на цыпочках, чтобы не будить вожатую. Кровати сдвинуты. Ольга сладко посапывает на широкой груди Электроника. Твою мать, Серега, я ж вчера пошутил! С другой стороны, совет им да любовь. Хотя бы на одну ночь.

С похмелья помогают пробежка и душ. Не всем, конечно. Кого-то такие нагрузки могут доконать окончательно. Но не здорового молодого парня. Через пот выходят остатки алкоголя. Вопреки опасениям, не встретил Мику. Я не готов пока объясняться с ней. Мне стыдно за вчерашний кураж, за прилюдное унижение. Что на меня нашло? Что нашло на девчонок? Гормональный шторм? Детское желание обижаться на ерунду и творить херню? С другой стороны, с волками жить — по-волчьи выть. А с третьей — это же я открыл ящик Пандоры, возомнил себя великим комбинатором. Всего-то хотел заставить Ольгу навести у себя порядок. Пусть ее теперь Электроник дрессирует.

Добегаю до озера, раздеваюсь до трусов, с разбега ныряю, выныриваю. Хорошо! Куда лучше общей душевой.

Как всегда, на смену похмелью приходит зверский голод. Иду на линейку. Надеюсь, за нарушение формы одежды мне не влетит. А от кого должно влететь? От Оли, с которой вчера нехило повеселились?

На площадь прихожу первый. Через пару минут подтягиваются пионерки. Смотрят на меня опасливо, сторонятся, шепчутся.

Никто из моих собутыльников так и не пришел. Мику тоже не появилась. Может, ее экспериментаторы стерли, потому что я раскрыл правду? С чего я взял, что Мику не живое существо? Во-первых, я встречал вокалоид по имени Мику Хатсуне. Мне изначально ее имя показалось знакомым. Лишь на другой день вспомнил, где слышал, вспомнил анимешную девочку из японских клипов. Голос человека, который никогда не существовал. У нашей Мику голос отличается. Но цвет и длина волос, имидж… Слишком много совпадений, чтобы это было совпадением.

Мои размышления прервала Славя:

— Семен, ты не знаешь, где Ольга Дмитриевна? Все-таки вы вчера… — активистка смутилась.

— Она спит, и лучше ее не будить, просто поверь. Ты можешь сама провести линейку? Вряд ли сегодняшний день будет чем-то отличаться от других. Шурика с Электроником тоже не ищи. Если нужно, я уберу за них территорию.

— Вы лучше результаты своих посиделок уберите, — Славя улыбнулась. — Весело с тобой, Семен. Даже слишком.

Я схватился за голову:

— Мы сильно накуролесили?

— Давай по порядку. Вы устроили пьянку, раскидали объедки. Вы ограбили музыкальный клуб, вынесли оттуда гитару, микрофоны и рояль. Он стоит вон в тех кустах. Вы развели костер из библиотечных книг, утопили лодку, погнули флагшток. Честно, я не знаю, как вы будете все это исправлять.

— Разберемся. А как мы флагшток погнули?

— Ольга Дмитриевна и Виола соревновались, кто лучше станцует стриптиз.

— А рояль мы как до кустов дотащили? — В голове всплыло воспоминание, как я кричу, что нужно взять послушать «пианину». Хватаюсь за голову. — Твою же… Ладно, после завтрака все организую. Проводи линейку, я пока попробую что-нибудь сделать с флагштоком.

Подхожу к «пациенту». Длинный шест хорошо погнулся. Попробовал покрутить. К счастью, закреплен он надежно. Осматриваю веревку. Поднимается, опускается. Приспускаю флаг, нахожу узел. Главное — не уронить веревку, когда буду развязывать. Получилось. Теперь дело техники. Наматываю веревку на руки, двигаюсь в сторону, противоположную сгибу. Главное, чтобы флагшток разогнулся, а не повернулся в сторону натяжения. Готово. Образование у меня, конечно, не техническое, но тоже кое-что могу.

В столовой иду к Клавдии Петровне — мол, мне бы вынести четыре порции завтрака. В нагрузку получаю банку рассола и две полторашки вчерашнего компота. Интересный анахронизм. Мы вроде как отыгрываем восьмидесятые, а здесь и пластиковые полторашки, и провод «тюльпан» — тайп-си на колонках. У кибернетиков вчера заметил относительно современную «винду» на компе. С подносом захожу к себе в домик, предварительно проверив, нет ли за мной хвоста.

Голубки еще спят. В комнате стойкий запах перегара. Открываю окно, набираю воздуха в грудь:

— Завтрак подан, барыня! Извольте трапезничать!

— У нас нет барынь, — пробормотала вожатая, — мы их в семнадцатом году…

— Ребята, я сейчас на вас компот вылью и рассол! Вы линейку проспали, алкаши.

Ольга подорвалась на кровати, посмотрела на меня бешеным взглядом. Обнаружив возле себя Электроника, прошептала: «Мамочка!» — и закрылась одеялом.

— Оль, да ладно тебе. Дело житейское. Серега парень видный. Вы приходите в себя, а я пойду будить Виолу. У нас через полчаса наведение порядка.

— Семен, все же будут пальцем тыкать! Вожатая соблазнила пионера. Кошмар…

— Во-первых, этот пионер тот еще ловелас. Вчера меня чуть не соблазнил. Во-вторых, никто не знает. Я вас отмазал. Вы завтракайте, очухивайтесь, а я побежал.

Взяв поднос, отправляюсь в медпункт. Интересно, что я там обнаружу? Очкастый вчера был явно не в боевой готовности. А вот Виола проявляла очень даже игривое настроение. Нет, она не вешалась на троих подростков, но весь ее вид говорил о сдерживаемом желании.

Дверь в медпункт оказалась открыта нараспашку. Запах перегара присутствует, но не такой устойчивый, как в нашем домике. Шурик дрыхнет на кушетке, Виолы нигде не видно.

— Виола Карловна, службу спасения от похмелья вызывали?

Медсестра выпорхнула из соседней комнаты свежая и веселая:

— О, Семен! Думала, только я могу воскреснуть после такого. Но я вчера выжрала пачку янтарной кислоты и тонну угля. Так что рыжие сегодня не смогут взорвать Генду. Нитроглицерин они использовали в прошлый раз. А уголь съела я.

— Ох, Виола, не о том думаете. Мы сумели разгромить весь лагерь. Ну или почти весь. Я кое-что уже прибрал. Вам с Ольгой нужно будет смотать провода, прибраться на поляне. А мы с парнями уберем колонки и вернем на место рояль.

— Рояль?! Я думала, мне это приснилось — будто я играла на рояле голая в кустах. А почему я была голая?

— Не переживай, флагшток я тоже поправил. Объективно твой стриптиз лучше, чем Ольгин. Ах да. Я закопал кострище — надеюсь, Женя не обидится на то, что мы украли половину библиотеки.

Виола насторожились:

— А с какой полки мы брали книги?

— Мы вынесли целый шкаф вместе с книгами. Кажется, тот, что возле окна. Если смотреть от входа, это справа.

— Тогда не страшно. Там были муляжи. Настоящие книги лежат на третьей полке слева.

Так, за разговорами, я смог привести в чувство всю команду бухариков. Не знаю, роботы они или экспериментаторы, но они хотя бы ведут себя как люди. Они не выглядят как вымышленные персонажи, они нормально общаются и способны сотворить лютую дичь. С пионерками не так. Например, про Лену я знаю только одно: она минимум третью неделю читает одну книжку. Каждый вечер она садится на лавочку и читает «Унесенных ветром». Либо она умственно отсталая, раз три недели тратит на не самую толстую книгу, либо непись, созданный для антуража. Или взять Ульяну. Девке лет пятнадцать, а ведет себя максимум на десять. Славяна. Слишком правильная девочка со странным для России именем. Алиса со странной фамилией Двачевская ведет себя как классическая цундере из аниме. Да, я ненавижу анимешников, но аниме когда-то смотрел. Мне удалось вывести этих кукол из равновесия. Но они остались куклами. Испачканные, в рваных платьях, они продолжали танцевать, не замечая не только своего внешнего вида, но и того, как выглядят соседки. Мику — это лучшее, что было в моей жизни. Именно она натолкнула меня на мысль, что в этом лагере не все чисто. Но одна мысль о том, что она не человек, что единственное место, где я могу любить ее, — это лагерь, который покину через три дня, вызывает невыносимую тоску, которую неспособно заглушить даже похмелье. Я мертвый фельдшер, она компьютерная программа. Идеальная пара.

Но даже мертвому носить колонки мне оказалось достаточно тяжело. Кибернетики быстро освободили их от проводов, и, пока они разбирали остальную аппаратуру, я решил не терять времени даром и по одной отнес колонки на место. Вместе мы быстро привели лагерь в порядок. Девушки убирали мусор, нам пришлось тащить рояль.

— Колесики — величайшее изобретение человечества, — глубокомысленно изрек Шурик.

— Ты лучше скажи, почему рояль оказался в кустах? — я задал волновавший меня с самого утра вопрос.

— Это ты придумал. Почему-то мысль обнаружить рояль в кустах показалась тебе очень веселой, — пропыхтел Терминатор.

После того как мы с трудом подняли рояль по ступенькам и пропихнули его в дверь, я попытался понять, как мы умудрились его вытащить и не повредить. Не получилось.

Вернувшись на поляну, мы обнаружили идеальный порядок и лежащих на травке женщин.

— Уже вернулись? Какие молодцы! — пробормотала вожатая.

Электроник подошел к ней, но мялся, не зная, что делать, что говорить. Шурик шепнул ему что-то на ухо, и, скомканно попрощавшись, ребята ушли.

Виола потянулась, приподнялась на локтях, отчего ее грудь стала смотреться еще аппетитнее.

— Куда смотришь, пионер? У тебя есть Мику.

Я махнул рукой:

— Не дави на больное.

— На здоровое давить бессмысленно. Должен понимать, коллега. У меня просьба будет. Посидишь в медпункте? Мне надо отлучиться до завтра. Ты в медицине разбираешься — думаю, справишься.

Она бросила мне ключи и удалилась. Ольга приподнялась, посмотрела грустно и спросила:

— Что мне теперь делать, Семен?

— С чем?

— С Сережей. Он умудрился привязаться ко мне за одну ночь.

Я пожал плечами:

— Постель не повод для знакомства. Так что делай что хочешь. Если он тебе нравится — забирай, если нет — верни очкастой. Можешь даже бантиком перевязать.

— Семен, я умерла сто лет назад! Какие отношения?!

— Бывает. Я пару дней назад тоже… того, но не расстраиваюсь. Наслаждайся, пока есть возможность. Ты уже мертва. Тебе нечего терять.

— Если бы все было так просто…

— Оль, у нас в мире мертвых все проще некуда. Я вон люблю вокалоида и не парюсь.

— Видела я вчера, как ты не паришься. Посмотрим, как дальше пойдет. А тебе пора бежать на пост.

Медпункт встретил меня тишиной и привычным запахом медицины. В первую очередь я решил навести порядок, протереть пыль, продезинфицировать поверхности.

— Где Виола? — от двери раздался холодный голос Жени.

— Сегодня я за нее. Чем помочь?

Она едко усмехнулась:

— Ты у нас и горничная, и медсестра. Не хочешь для разнообразия побыть мужиком?

— С тобой точно нет.

— Например, ответить за свои поступки не хочешь?

— А что я сделал-то?

Женя гневно сверкнула очками:

— Что ты сделал?!! Ты совратил ВООБЩЕ ВСЕХ!!! Ты сжег стеллаж с книгами! Ты увел у меня Электроника!

— Давай по порядку. Я никого не совращал. Все могли отказаться от совращения. Я сжег стеллаж с муляжами книг. А главное, Электроника я у тебя не уводил. Я не по этой теме.

— Ты подложил его под эту сучку! Думаешь, я не видела, как они вчера обжимались, а ты подливал?

— Тебе-то он зачем? Если нужен раб-подкаблучник, найди на тематических форумах. Серега не заслуживает чмырения.

— Я хотела сделать из него мужика, хотела, чтобы он перестал быть тряпкой! Но он мне нравится.

— Почему-то я видел обратное. Ты уничтожала его человеческое достоинство. Мой совет — найди себе брутального самца, который будет отвешивать тебе лещей, а от нормальных парней отвяжись.

Женя покраснела:

— Он вчера отвесил. Толкнул меня тобой. Я наконец-то почувствовала себя женщиной.

— Слушай, если ты не заметила, я фельдшер, а не семейный психолог. Разруливать ваши треугольники не собираюсь. Если по медицине вопросов нет, ступай себе с миром.

— Мудак ты, а не фельдшер. За что японку обидел?

— Ты тоже не семейный психолог. Повторяю, иди с миром.

Кое-как проводив подавленную библиотекаршу, продолжаю уборку. Протер кушетку, убрал со стола. Когда домывал пол, дверь снова открылась. На пороге стояла Лена.

— С-с-семен, я хотела… — Она сглотнула.

Я плюхнулся за стол и приготовился слушать. Лена набрала воздуха и протараторила:

— Семен, прости меня за вчерашнее. Я не хотела поднимать тебя на смех. Но я испугалась идти против всех, вот. Тебе, наверно, было тяжело находиться в центре внимания.

На удивление длинная речь для стесняшки, читающей все время одну и ту же книжку.

— Лен, а ты прости за платье. Оно было очень красивое. Я не хотел обижать тебя, но пришлось бить по площадям. Не знаю, у меня крышу снесло от всей этой ситуации. Зря я все начал. И знаешь, если бы я не должен был через пару дней отправиться в царство мертвых, пообещал бы купить тебе новое платье.

— Ты не попадешь в царство мертвых.

— Ну, может, меня сотрут, как ненужный файл, удалят из кэша. Факт в том, что мы больше никогда не встретимся.

Лена хитро улыбнулась:

— А если встретимся, купишь платье?

Киваю.

— Тогда вот мой адрес, — она взяла со стола ручку и быстро что-то написала на древнем бланке рецепта.

Я взял бумажку и задал давно мучивший меня вопрос:

— Лен, только без обид — скажи, почему ты уже три недели читаешь одну книжку?

— Мне ее подарила подруга на день рождения, очень давно. Представляешь, в точно такой же обложке. От нее даже запах исходит тот же. Подругу звали Галя, но для меня она была Птичкой. Мы познакомились, когда я была маленькая, она представилась Галчонком, а я крикнула: «Ух ты, как птичка!» Я перечитываю и вспоминаю Птичку.

Какая трогательная история. Была у меня знакомая Галка. Познакомилась со мной, чтобы залезть в аптечку. Не получилось, не фартануло. Поймал я ее и выгнал. Эх, Галка-мефедронщица. Интересно, где она сейчас?

Лена, застеснявшись своей откровенности, быстро засобиралась, ушла. А я, прополоскав тряпку, вылил воду и решил, наконец, заварить чай. Не это японское недоразумение в наперстках, а нормальный русский чай. Щедро насыпал в нагретый заварник чаю, залил кипятком, добавил щепоть сахару. Как заварится это дело, можно налить в огромную кружку, насыпать сахарку так, чтоб слипалось, и прихлебывать, закусывая печеньем. Вот это настоящий чай, а не ваши помои.

Я заливал заварку кипятком, когда дверь открылась и вошла Славя.

— Привет, ты как раз вовремя, — не оборачиваясь, сказал я. — Скоро чайковский заварится, у меня печенье есть, прянички.

— Спасибо, Сэм. Пришла узнать, как ты. Нормально после вчерашнего?

Активистка смотрит на меня внимательно. Ухмыляюсь в ответ:

— А что со мной будет? Все лучше, чем подыхать на грязном кафеле с разбитой головой. Я вот о чем думаю: как так получается, что, когда мне выкручивали и ноги и руки, как падаль по земле поволокли, когда все зубоскалили над трансвеститом Самантой, не нашлось ни одного противника мероприятия? А когда вы обгадились, ко мне потянулась очередь из нехотевших. Это как получается? Две девочки держат в страхе весь лагерь и заставляют творить дичь? А может быть, что-то заставляет вас загонять Семенов в рамки, поддерживать дружелюбную атмосферу, заметать под коврик дерьмо, которое здесь творится, а если Семены нарушают вашу ламповость, давить на них и пинками загонять в алгоритм? Я хочу найти это что-то и вырвать ему ноздри.

— Семен, во-первых, мы просто люди. Со своими тараканами, своими слабостями. Я очень хочу, чтобы ребята между собой дружили, чтобы мы просто могли отдохнуть в этом мире от проблем. Но все ребята разные. А девочки втайне мечтают о любви. Даже я. Смешно?

— Славя, не поверишь, даже мальчики мечтают о любви. Может, не все, но многие. Так что не смешно.

— Но мы просто люди — глупые, ведомые и можем понять, что делаем плохое, только когда это плохое случилось с нами. Тогда мы ищем себе оправдание. Да, я участвовал в плохом, но я был против. Да, я молчал, а кто меня будет слушать? Такие мы, люди. А что касается чего-то, чему ты хочешь вырвать ноздри, мы все этого хотим. Но мы не знаем, куда идти и что делать, поэтому улыбаемся и машем. Мы всего лишь слабые женщины. А мужчины к нам приходят и через неделю уезжают. У нас есть легенда, что каждая девочка уезжает со своим мужчиной, но я не знаю, правда ли это или мы обречены будем выйти на новый цикл и встречать новых Семенов. Я делаю что могу. Я всю жизнь пыталась помогать людям, быть для всех хорошей и продолжаю сейчас. Твой друг немного вправил мне мозги, но старые привычки никуда не уйдут. Так что, если сможешь победить дерьмо, управляющее всеми нами, сделай это ради всех нас.

— Я постараюсь, Славя. А тебя реально так зовут или система промыла тебе мозги?

— Реально. У меня дедушка из Болгарии. Настоял на этом имени, а я теперь мучаюсь.

— Почему? Хорошее имя.

Девушка посмотрела в окно, хитро улыбнулась и вдруг заторопилась.

— Извини, Сэм, чай в другой раз попьем. А сейчас у меня столько дел… Запомни, не давай рыжим ничего взрывоопасного. А я побежала.

Едва налил в кружку терпкого густого чая, в мою обитель тяжело, как на эшафот, вступила Мику. У меня дрогнуло сердце. Под глазами круги, волосы спутанные, голова опущена.

Я вскочил:

— Мику, что с тобой?! Кто тебя обидел? — взял за плечи, посадил на кушетку. — Бедная девочка, давай чайку налью. У меня заварился настоящий русский. Вы в Японии такого не видели.

— Сэм, — глухо сказала она, не поднимая головы, — я не японка и не Мику Хатсуне. Я не вокалоид, я только хотела быть как она. Нарисованная счастливая девочка, которая поет лучше всех в мире.

Я сел рядом, прижал ее к груди, принялся гладить по спине. Никогда не замечал, какая она худенькая.

— Микусь, а какие у тебя волосы в нашем мире?

— Черные. Ты мне веришь?

— Верю, милая, верю. Это система пытается нас поиметь. Но вместе мы пустим ее по кругу.

— Семен, я хочу тебе сказать кое-что.

Она высвободилась из моих объятий, встала решительно, сжала кулачки и выкрикнула:

— Ты меня не про*бал!!!

Я опешил. Последнее, что я ожидал услышать от этой легкой, веселой девушки, — это мат. Меня всегда вгоняла в ступор информация о том, что принцессы какают и умеют материться. Кроме медиков. У этих нет пола, и они матерятся все.

— Что? — тоже встаю.

Она посмотрела мне в глаза и, словно шагнув под пулеметы, произнесла:

— В любой незавидной участи, на самой паскудной должности

Я буду тебе опорою, единственной и родной.

Я буду терпеть друзей твоих, побои твои и выходки,

До самой костыльной старости таскать за тобой судно́.

Спасать в самый длинный срок иконою под подушкою

В старухе-тюрьме камышинской среди мусорских хлебал.

И в письмах дарить тепло, что наглый дубак не вытащит

Со связанным мною свитером.

[Мику поет переделанный под женское исполнение куплет из песни Бранимира, которую вчера исполнял для нее Семен]

Выдохнув, она несмело улыбнулась:

— Вот! Только я вязать не умею, но обязательно научусь.

Слезы брызнули из моих глаз. Захлебываясь от нежности, я прижал ее к себе:

— Да нахрен свитера, в магазине куплю. И дубаки, надеюсь, мне не грозят. Мику, малышка, я люблю тебя. Прости меня, дурака.

— Нет, Сёмочка, ты меня прости.

— Нет, ты. Не спорь с мужчиной, а то поссоримся.

Не в силах стоять, я упал на кушетку, посадил Мику к себе на колени, она тут же зарылась мне в грудь.

В это время дверь открылась и вошла Алиса. Зажав рот ладошками, попятилась. Я шепнул:

— Марганцовка в пакете, серебрянка у кибернетиков.

— Кто там был? — спросила Мику, когда Алиса ушла.

— Алиса, хочет Генду взорвать.

— Это Ульяна хочет, а Алиса ей помогает.

Мику поудобнее устроилась у меня на груди, хитро посмотрела:

— Кто-то хотел предложить маленькой неяпонской девочке настоящий русский чай?

Я поцеловал ее в макушку:

— Уже не могу, потому что маленькая неяпонская девочка нагло устроилась на мне.

Мелкая безобразница тут же переместилась на кушетку:

— Теперь не отвертишься от настоящего русского чая. Доставай самовар, медведя и балалайку.

Подавая чай, я вдруг усмехнулся:

— Похоже, вместо суши и роллов я буду после свадьбы кушать плов и эчпочмаки.

— Сёмочка, — она осеклась, испуганно посмотрела на меня, но я кивнул с улыбкой, мол, называй как хочешь, — тебе лишь бы поесть. Я тебя буду кормить только борщом и пельменями. И запивать будешь не этим отвратительным пойлом, а русской водкой. Тебя кто научил так насиловать чай? Уверена, в этой кружке можно растворить лезвие. Так, кажется, проверяют крепость чифиря?

— Давай кипяточком разбавлю. Это второй метод заваривания чая по-русски. Сделать в заварнике чифирь, а потом добавлять по капле в кипяток.

Она помотала хвостиками:

— О великая Аматерасу, дай терпения бедной девочке. Как все запущено. Сёмочка, я научу тебя любить русский чай. Русский чай — это не чифирь с сахаром. Это смородина, душица, иван-чай, зверобой…

— Боярышник, — перебил я ее.

— Я тебя укушу, грязный русофоб. Какой боярышник? Мы, русские, никогда не пили боярышник. Его пьют только бомжи.

— Ты себя в зеркало видела, русская?

Мику обиженно засопела:

— Вообще-то, у меня мама русская, и дети будут русские. А значит, я русская. А ты нерусский.

Я офигел:

— Это с чего я нерусский?

— А с того, что у тебя жена будет нерусская, — и показала язык.

Мику уснула у меня на груди. Я аккуратно положил ее на кушетку, взял из палаты одеяло, укрыл и продолжил тяжелый труд работника медпункта. То есть стал залипать в потолок. Раздался сигнал горна. Что ж, обед пропускаем. Пусть Мику спит, а я не хочу оставлять ее одну. Бедная, всю ночь не спала.

Итак, что мы имеем? Моя теория о куклах-биороботах рассыпалась в прах. Славяне странное имя дал дед-болгарин, Лена читает книжку в память о подруге, случай Мику гораздо тяжелее. Скорее всего, она среднеазиатка. Кто-нибудь из нации гастарбайтеров. Вопрос: почему она отрицает свою национальную идентичность? Но она не биоробот. Это хорошо. Скорее всего, она умерла. Это плохо. С другой стороны, я тоже не особо живой. А почему я решил, что умер? Черепно-мозговая, женщина в роли нелепой смерти, отделение души от тела. В принципе, этих данных достаточно, чтобы быть уверенным в своей смерти. Похоже, я не сделал ни одного правильного вывода. Одно могу сказать точно. В этом лагере есть куча повторяющихся событий. Часть из них я уже пережил. Сколопендра в еде, карточный турнир, танцы. Вопрос: сидение у Виолы по четвергам входит в цикл или нет? Что еще является еженедельной реперной точкой? Некого расспросить.

В который раз открылась дверь. Не знал, что медпункт является самым оживленным местом лагеря.

Вошла вожатая.

— Оль, — прошептал я, — пожалуйста, тихо. Человек спит.

— Почему ты так переживаешь за чужой сон? — так же шепотом спросила она.

— Потому, что сплю сутки через трое. Для меня разбудить человека без повода — это самое страшное преступление. Ты какими судьбами?

— Я покушать принесла, ты же не обедал. Не знала, что Мику здесь. Так бы на двоих взяла. А вы что, помирились?

— Да, Оль, помирились, — счастливо улыбаюсь.

— И ты больше не считаешь ее роботом? Нехило тебя вчера скрутило. Много теорий было и у девочек, и у Семенов, но такая первый раз.

— Ошибся я, Оль, это вокалоида назвали в честь моей Мику. А я решил, что наоборот. Такие дела. Кстати, насчет теорий. Подскажи, что у вас обычно бывает по четвергам?

Вожатая задумалась, поправила прическу, наконец начала вспоминать:

— Ну, за Виолу остаются Семены. У нее по четвергам дела. Я по средам отлучаюсь. Но Семена за себя оставляла один раз. Обычно Славяну прошу. Что еще? Шурик дважды пропадал. Он куда-то в старый лагерь ходит по своим железным делам. Дважды рыжие пытались взорвать Генду.

Я схватился за голову:

— Проклятие, я сам создал реперную точку! Как бы ни старался, один хрен все выходит на старую колею.

— Семен, поведай мне еще одну свою безумную теорию, — ласково попросила Ольга. — Пока ты опять не наломал дров.

Постукиваю пальцами по столу. Скорее всего, вожатая в курсе скрытых событий. Может, она направит меня по ложному следу, а может, и поможет. Решаюсь.

— Ладно. Черт с тобой. Если я в чем-то ошибусь, поправь. Слушай расследование от Рен-ТВ. Кто-то собрал кучу мертвых людей в одном месте. Некоторое количество мужчин с именем Семен. Возраст мне известен только у двоих. Это я и мой армейский друг Сычев. Вы его знаете как суворовца. Сюда же доставили кучу мертвых девушек, скорее всего их возраст тоже нереален. Предполагаю, что плюс-минус наши ровесницы. Семены проживают в лагере неделю и отправляются по этапу на тот свет. Девушки остаются на бесконечное лето как реквизит, развлекать нас. Ты, Виола, кибернетики и, возможно, Ульяна являетесь либо руководителями эксперимента, либо обслуживающим персоналом. Женя — ХЗ, темная лошадка.

— Что значит ХЗ?

— В медицине это неопределенный диагноз, — не моргнув глазом почти не соврал я. — Так вот. Девочки не заслуживают участи быть реквизитом в спектакле для одного зрителя. Даже для таких достойных донов, как мы с Сычом. Они не заслуживают того, чтобы им бесконечно стирали память ради чьих-то игрушек. Я хочу разорвать цикл, пусть мне и не придется встретить потом Сыча, хотя изначально хотел найти его там.

Ольга загадочно улыбнулась:

— Ты совершил всего две ошибки, Семен. Обе от незнания. И сделал неверные выводы. Ошибка первая: вы не умерли. Вы просто потеряли сознание.

— У меня вообще-то ЧМТ.

Вожатая лишь отмахнулась:

— Не беда, выживешь. Тут люди и тонули, и горели, но все живы. Вторая ошибка, Семен, — это то, что ты заподозрил лагерь в стирании памяти.

— Тогда почему Алиса и Лена не помнят своих Семенов? И вообще не помнят событий, связанных с ними? Почему все пионеры провожают нас, садятся в автобус, но не уезжают? Они просыпаются в опостылевшем им лагере. Почему?

— Давай по порядку. Девочки не помнят произошедших событий потому, что с ними этих событий еще не было. Не считая первых двух недель, когда девочки знакомились, привыкали к лагерю. Сейчас они живут в разных неделях. Не знаю, как объяснить. Поп быстро разобрался, но никому не сказал. Мику знает в силу того, что ей приходится организовывать концерт. Смотри. Алиса встретила своего Семена в третью неделю пребывания в лагере или первую неделю Семенов. Так?

— Именно, — киваю, до меня начинает доходить.

— Но для Алисы это была четвертая неделя с Семенами и шестая в лагере.

Я вскочил с места:

— То есть для Лены шестая неделя была с попом, для Мику — сейчас, а для Слави она будет в соответствии с общей хронологией?

— Молодец! Возьми с полки пирожок.

— А повторяющиеся события? Трэшак в конце недели?

— События повторяются просто потому, что в определенные дни недели люди занимаются определенными делами. А трэшак, как ты говоришь, вы приносите с собой. Чует мое сердце, придется сегодня побегать.

Я улыбнулся:

— А как же иначе, Оль? Шоу должно продолжаться. Спасибо за обед. Я тронут, честно.

— Как же я пионеров оставлю без еды? Все, я побежала, не скучай.

Едва за Ольгой закрылась дверь, как с кушетки раздался сонный голос:

— Ну и с каких пор вожатая стала для тебя просто Олей и приносит тебе обеды?

— С тех самых, как мы вместе брали у тебя послушать пианину. Ой, ты же, наверно, не знаешь.

Мику расхохоталась:

— Конечно, не знаю. Находясь в гардеробе, я не слышала, как банда пьяных придурков вломилась в музыкальный клуб и вынесла один из самых дорогих в мире роялей потому, что Сёмочка захотел послушать пианину. Вот я совсем не удивлена, что тебе об голову разбили унитаз.

— Я посмеюсь, когда узнаю, как ты здесь оказалась.

Невероятной мощности взрыв заглушил ответ Мику.

— Сёмочка, что ты дал этим пироманкам?!

Я кое-как прочистил уши и крикнул:

— Ты сама видела — пакет с марганцем.

— Сёмочка, ты дурак и бака! Но — как ты говорил про шоу?

Я расхохотался:

— The show must go on, baby! Хватай аптечку. Будем учиться оказанию первой помощи!

На площади собрались все, кроме Шурика и Жени. Возле постамента с Гендой я заметил отколовшийся кусочек. Рыжие стояли черные, с обгоревшими волосами. Сразу подбежал к ним:

— Как самочувствие? Ожоги есть?

Девочки заторможенно помотали головами. Шепотом спрашиваю у Алисы:

— Вы как смогли такой бум устроить? У кибернетиков серебрянка была не из алюминия, просто порошок, похожий на серебрянку.

Ульяна молча достала из-за пазухи замусоленную книгу — «Самоучитель юного диверсанта».

Я оглянулся по сторонам:

— Спрячь нафиг. И бегите умываться.

— Семен, — раздался сзади обреченный голос вожатой, — что ты им дал? Они смогли отколоть кусок алатырь-камня! Семен, алатырь-камень расколоть нельзя! Невозможно! За какие грехи мне послали тебя? — Ольга воздела очи горе́. — Я много зла совершила в жизни. Однажды мы поймали двух лазутчиков. Дело было на Перекопе. У них была кинокамера, и одеты они были как махновцы. Не долго думая, я отдала приказ на расстрел. Они что-то кричали про аэроразведку, про то, что они наши, красные. Особенно один надрывался. Второй вел себя достойно. Но я была неумолима. Бросила презрительно: «Умри достойно» — и все. Оказалось, реально наши. Но было поздно. Из-за моей ошибки армия не получила нужные разведданные и мы потеряли много бойцов. Может, мне за это тебя послали, а, Семен? Но даже для такой злодейки, как я, это слишком. Можно мне отдохнуть в раскаленном котле? Чтоб меня заботливо тыкали вилами, а не вот это все.

Я ухмыльнулся:

— Нельзя, Оль. Шоу должно продолжаться!

Вожатая посмотрела на меня жалобно:

— Ну пожалуйста, я хочу покоя.

Я похлопал ее по плечу:

— Вечный покой — для седых пирамид.

Мику тут же подхватила:

— А у звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг.

Смотрю по сторонам. Пионеры все еще топчутся рядом. Пора наводить порядок. Встаю в позу американского полицейского и кричу:

— Расходитесь! Здесь не на что смотреть!

Славя по-доброму улыбнулась:

— Опять рыжим не удалось взорвать бедного Генду? — подошла к нам, заботливо обняла бледную поникшую вожатую. — Ольга Дмитриевна, идемте, вам надо отдохнуть.

Повернулась к нам и осуждающе покачала головой:

— Семен, как не стыдно, до чего вожатую довел?

Я развел руками:

— А надо было сразу порядок наводить. Чистота — залог здоровья!

Славя подняла палец и изрекла:

— Порядок превыше всего!

Ольга остановилась, обреченно прошептала:

— И ты, Брут?!

Славя пожала плечами:

— И я! Ольга Дмитриевна, Семен не отстанет. Давайте я вам помогу. Наведем такую чистоту, что даже этот педант обзавидуется.

— Он не педант, — Ольга приложила пальцы к голове на манер рожек, выпучила глаза и прохрипела: — Он исчадие ада, демон!

Я кое-что вспомнил и крикнул уходящим на уборку девушкам:

— А что, никому не интересно, куда Шурик пропал?

Вожатая повернулась ко мне:

— Сам найдется. — посмотрела устало — Не лезь никуда, Семен, я тебя умоляю. Хотя бы старый лагерь пощади. Просто иди в медпункт, отдохни. Ты же любишь спать? Обещаю, я не буду тебя будить до конца смены. Я буду приносить тебе завтрак, обед и ужин. Только, пожалуйста, не трогай ничего в этом лагере.

Я проводил взглядом удаляющихся девушек. Остальные пионерки тоже разошлись. Лишь Электроник растерянно смотрел по сторонам.

— Серега, чего замер?

Он пожал плечами:

— Как-то непривычно. Шурика никто не ищет, и Оля потерянная какая-то.

— Слушай, а как вообще проходили поиски Шурика? У Алисы и Лены я спросить не могу по понятным причинам.

Электроник взъерошил волосы, что-то прикинул и решился:

— Шурик ходит настраивать контур в старый лагерь. Оттуда есть подземный ход сюда. Обычно ребята выбирались через люк возле Генды.

Я кивнул:

— Понятно. Мы поищем Шурика, а ты зайди помоги Ольге, побудь с ней. Думаю, у нее не каждый день алатырь-камень раскалывается. После такого наверняка водка подорожает.

— Сёмочка, с чего ты взял, что водка подорожает? — с любопытством спросила Мику.

Я пожал плечами:

— Не знаю, давно заметил, что, если случается непонятная фигня, водка дорожает. Вернемся домой — проверим. Камушек я с собой возьму. Авось пригодится.

Когда Электроник ушел, я, наконец, решил заняться делом. Закинул камень в карман, вытер руки о футболку, в которой хожу со вчерашнего дня.

— Микусь, надо будет забрать у тебя вещи.

— Ой, я же шла к тебе как раз вещи отдать и совсем забыла про них. Ничего, зато теперь у тебя будет повод зайти ко мне.

— Только если обещаешь угостить настоящими японскими эчпочмаками.

Мику обняла меня за шею, встала на цыпочки и прошептала:

— Эчпочмаков не обещаю, но угощение тебе понравится.

Я поцеловал девушку в щечку и сказал:

— Сначала дело. Ты со мной?

Энергично кивает и достает фонарик:

— Я готова!

С помощью палки и какой-то матери мы открыли люк. Сначала думал, пользы от Мику не будет, но оказалось, она настоящая боевая подруга. Вместе мы вынули крышку из перекосившихся от взрыва пазов. Мику не стала спорить, когда я сказал, что лезу первый, а она следом. Поняла, что это не для просмотра панцушотов, а для ее же безопасности.

Только внизу, подсветив фонариком ее бледное дрожащее лицо, я понял, что моя Микуська до ужаса боится высоты.

— Почему не сказала? — шепнул я.

— Ага, ты бы меня наверху оставил. А я хочу с тобой, как в той песне. Насчет песни — ты Муцураева репетируешь?

— Нет. Я не смог. Когда начинал его играть, он напоминал о тебе.

Мы подошли к приоткрытой гермодвери, из-под которой пробивался свет. Я поднял руку. Мику ткнулась мне в спину.

— Тихо. Напугаем Шурика?

Она хихикнула:

— Давай.

Я приоткрыл дверь, кивнул и, набрав в грудь воздуха, забежал внутрь с криком:

— Всем лежать, работает святая инквизиция!

Очкарик едва не выронил здоровую, светящуюся зеленым колбу.

— Семен, вы охренели? Я чуть весь лагерь не взорвал!

— Охреневшие не могут охренеть. Давай помогу. Это что за ядерка? У меня от нее хвост не вырастет?

— Разве что отвалится. В колбе кровь гидры с водой Стикса. И еще пара ингредиентов.

Мы воткнули колбу в предназначенные для нее пазы, и я осмотрелся по сторонам. Интересная комната. С одной стороны похожа на казенную спальню, почему-то в пятнах крови и со следами от пуль. Двухъярусные кровати, стол. С другой — куча мониторов, пульты, какая-то техника. Кибернетик подошел к аппаратуре.

— Не понимаю. Такое впечатление, что в лагере есть лишние. Причем уже вторую неделю эта чертовщина.

Я подошел. На мониторах непонятные графики, цифры.

— Может, я смогу помочь?

— Да чем ты поможешь? Тут еще одна хрень началась. Приборы с ума сходят.

Подошла Микуська:

— Шур, ты попробуй нам объяснить, вдруг хоть чем-то пособим? Сёмочка, ведь пособим? Мы самые лучшие сыщики в мире. Как в сериале про Дэвида Духовны.

Кибернетик повернулся, устало посмотрел на нас, протер очки:

— Знаете, ребята, вот для вашего блага — пусть это будет просто любовный квест. Мальчик влюбляется в девочку, девочка в мальчика. Вы общаетесь в странном лагере, просыпаетесь в мире живых и знакомитесь друг с другом там. Серьезно. Спокойнее спать будете.

Я скрестил руки на груди и уставился в переносицу оппонента. Шура быстро отвел глаза. Я же заговорил:

— Сань, это не игра, не квест. Я хочу освободить всех. Девчонок, которые знакомятся с парнями, а потом отправляются на новый круг ада, вожатую, которая умерла фиг знает когда, Виолу, которая сходит с ума от скуки, вас с Электроником, наконец. Я-то тут левый пассажир, неделю отсидел и дальше.

— Девочки полтора месяца отсидят и дальше. Тебе Ольга еще не говорила?

— Говорила. Но почему я неделю, а они полтора месяца?

— Потому, что только вы, Семены, можете вытащить отсюда девчонок, и каждый только одну. Ты — Мику, моряк — Славю, поп — Лену, мент — Алису. Все! Я пытаюсь обмануть, сломать систему. Но каждый раз она рождает противодействие. В первую очередь чтобы не выпустить вас. Запускает сюда тварей.

— На нас с Мику уже началась охота?

Шурик посмотрел на мониторы и грязно выругался.

— Шура, поделись с нами, — проворковала Мику.

— Да что за фигня? Будто здесь кусок алатырь-камня. Но это же бред!

Я вспомнил про камень.

— Может быть, это дает помехи?

У кибернетика от удивления очки слетели. Он тут же их подобрал, протер, водрузил на нос и снова грязно выругался.

— Сёмочка, ну что ты за человек? Такого мальчика испортил!

Шура прохрипел:

— Вы как сломали его?

Я пожал плечами:

— Это не мы, это рыжие. Я им дал марганцовку, сказал, что у тебя есть серебрянка. Я же видел, что там обычный порошок, хоть и похожий.

— Это не серебрянка, это гораздо хуже. Кости дракона. Я спер из соседнего кластера. Но в целом так даже лучше. Тебе сильно нужен камушек?

Я пожал плечами:

— Забирай. Чего я, в Питере щебенки не найду?

Он странно на меня посмотрел, но камень взял. Открутил крышку одной из колб, быстро кинул туда находку и мгновенно закрыл.

— Все, теперь система не сможет посылать охотников ни из мира живых, ни из мира мертвых. С учетом того, что ты доктор, боюсь представить, какая ответка за вмешательство нас ожидала.

— Всего лишь фельдшер.

Шурик досадливо поморщился:

— Поп тоже был всего лишь алтарником, а ужаса мы натерпелись…

Мику обрадованно спросила:

— Шура, выходит, ответа системы не будет? Мы сможем спокойно пить чай с тортиками, сходим на концерт и поедем домой?

— Не знаю. Посторонние уже внутри континуума. Но вот Славе ничего не грозит, тут системе придется работать с тем, что будет внутри.

Мику поникла:

— Ошибаешься, Саша. Я уже не смогу изменить будущее, поэтому просто помогай им как можешь. У них все будет очень плохо.

Закончив работу, Шурик нажал какую-то кнопку. Между серверной и спальней опустилась стена, и комната превратилась в маленький кубрик для проживания четырех человек. Оглянувшись, он пробормотал:

— Надо будет все от крови отмыть. Руки не доходят. Не знаешь, чем кровь смывать?

— Знаю. Перекисью. Пошли уже, что ли? Мы с Мику еще не обедали.

Когда выбрались, в лагере было уже темно. Быстро попрощавшись с кибернетиком, я схватил Мику за руку, и мы побежали в столовую.

— Клавдия Петровна!!! Дайте водицы напиться, а то так жрать хочется, что переночевать негде!

— Сёмочка, с чего это тебе стало негде ночевать? — ехидно спросила Мику. — Или ты боишься, что вожатая будет мстить?

— На моем месте, скорее всего, будет спать Электроник, если он не дурак.

— Сёмочка, ты еще помнишь, что обещал каждый день кушать мои эчпочмаки? Неужели я не найду, где переночевать, своему мужу?

В порыве чувств я обнял свои полтора метра безобразия и неловко поцеловал в губы. Мику страстно ответила. Мы целовались вечность, пока не открылась дверь и хмурый голос не произнес:

— Эх, молодежь! Другого места не нашли для поцелуев? Заходите уже.

Клавдия Петровна не подвела. Надавала еды столько, что мы могли год не выходить из музыкального клуба. Или из медпункта. В принципе, все равно, где остановиться на ночлег.

— Микуська, эчпочмаков у тебя все равно нет, поэтому идем ко мне. В медпункте есть все, что нужно для жизни.

— Сёма, с чего ты взял, что я делаю эчпочмаки? Это татаро-башкирское блюдо. А у нас бешбармак, плов, лагман, шорпо. Я сбегаю за твоими вещами, а ты накрывай на стол.

В медпункте, на наше счастье, было пусто. Виола вроде как уехала до утра. Я открыл второй ящик в тумбочке. Это было последним моим осмысленным действием. Лишь на секунду прервав поцелуи, Мику сказала:

— Малика́.

— Что?

— Меня зовут Малика́. Я хочу, чтобы ты знал.

История третья. The show must go on. День пятый

Нет ничего лучше, чем просыпаться с любимой в одной постели. Но это не мой случай. На часах восемь утра. Там, где спала Микуська, то есть Ликуська, теперь лишь смятая постель и волос на подушке. Куда она делась? На пробежке или ушла к себе?

В размышлениях о своей неяпонке я принял душ. Все же у жизни в медпункте есть свои преимущества — не надо бежать в общую душевую.

Малика вчера принесла мою рубашку, идеально отглаженную, надену ее. Хоть она и с длинными рукавами, но сегодня не хочу выглядеть раздолбаем. Все же где Мику? Тьфу, до сих пор не привык. Наверно, она для меня навсегда останется милым японским вокалоидом. Все же Малика воспринимается иначе, чем Мику.

Мысли перекинулись на вчерашний разговор с Шуриком. Что он говорил про охотников? Трэшак, который происходит в выходные. Нас пытаются убить и оставить здесь. Не выпустить во внешний мир. Но кто предупрежден, тот вооружен. У меня нет умений Сыча и псалтыри алтарника. Знания в медицине вряд ли помогут победить зло. Надеюсь, это будет не бубонная чума. Еще Ликуська куда-то делась. С другой стороны, волноваться рано. Но в операционную я зашел: в таких местах можно неплохо вооружиться. Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят.

Солнышко уже согревает утренними ласковыми лучами. Зелень, птички поют. На душе так тепло от воспоминаний о прошедшей ночи. Ноги сами понесли меня в клуб. Наверняка Микуська-Ликуська готовит мне какой-то сюрприз, думая, что я сплю. А я сейчас ворвусь, она будет притворно возмущаться, что без стука, мы будем целоваться и, скорее всего, забудем про линейку. Как же хочется жить! Хочется петь и танцевать, быть оптимистом, оставить циничный взгляд на жизнь в машине скорой помощи. Просто жить, вести тихий семейный быт, иногда ссориться по мелочам, но так, беззлобно.

Лодка любви разбилась о быт. Заперто. На всякий случай постучал. Может, она отправилась по делам? Стучу еще раз и еще.

— Семен, уходи, — раздается глухой голос, — уходи, пожалуйста.

Мику плачет. Сердце рвется на части. Неотвратимость. Насмешка долбаной судьбы.

— Микуська, ты чего? — говорю севшим голосом. — Что случилось?

— Семен, просто уходи. — Пауза. — Забудь меня.

Усмехаюсь с горечью:

— Ну уж нет, забыть не смогу.

Разворачиваюсь. Бреду непонятно куда. Вот озеро. Здесь меня преследовали горничные, здесь я пел, а Мику пряталась за деревом. Малика. Она же Малика. Баня. Здесь я первый раз ее встретил. Мне казалось, мы полюбили друг друга. Но наутро все вернулось на круги своя. Стадион. Сюда мы забегали на нашей единственной пробежке. Странно. Мы так много пережили вместе, а у нас так мало общих мест. Но тем не менее везде вижу ее. Позитивную, гиперактивную, гиперобщительную, с каким-то надломом, со страхом высоты, мудрую, великую и ужасную Мику Хатсуне.

Надо идти на линейку. Надо жить. The show must go on.

На площади Генды пусто. Стоим только я и Электроник. Чувствую неладное.

— Серега, где все? Где Ольга?

— Думал, ты знаешь, где она. Я проснулся, а ее нет. Нигде нет. Думал, встречу на линейке. А здесь никого.

— Шурика тоже не нашел?

Смотрит потерянно:

— Я не искал. Ты в медпункте был? Может, Виола вернулась? А Мику где?

— Мику у себя. Не хочет никого видеть.

Электроник нахмурился:

— Ты ее обидел?

Делаю неопределенный жест:

— «Женщины — как очень злые кони: захрипит, закусит удила!.. Может, я чего-нибудь не понял, но она обиделась — ушла». Это из Высоцкого.

Тот понурился:

— Вот и Оля так же. А я разрываюсь между любовью и долгом. Мне Женя очень нравилась, и я взял ее сюда. У нее неоперабельная опухоль мозга. Со дня на день умирать. Я надеялся хоть на пару месяцев продлить ей жизнь, выполнял все ее капризы, которых и не было особо. А вчера понял, что люблю. И люблю не ее. Я Ольгу люблю. А она заладила… Мы не подходим друг другу, ты родился через семьдесят лет после моей смерти, я слишком мертвая для тебя… Сэм, она не у тебя училась шуткам?

— А ты когда родился? — Занять мозг хоть чем-то кроме мыслей о своей неяпоночке. — Если не секрет?

— В девяносто седьмом. Мы с Женей в МИФИ на одном курсе учимся. Ей в двадцать один умирать, а я у нее на глазах строю отношения с другой, уже мертвой женщиной.

Я похлопал друга по плечу. Как все запущено.

— Слушай, Терминатор. Ищи Шурика, я пойду в медпункт, может Виола приехала. Соберем всех, кого найдем, и будем искать остальных. Если через десять минут не появлюсь, загляни аккуратно, разведай обстановку. Внутрь не лезь, пока не узнаешь, что происходит. Понял?

Электроник скрестил руки на груди:

— Думаешь, все серьезно?

— Более чем. Я сейчас начинаю опасаться за Мику.

Все сходится. Иногда девушки отвергают парней после первого свидания. Очень редко — после первого секса. Никогда — после ночи любви.

Дверь в медпункт оказалась приоткрыта. Откуда-то раздаются приглушенные звуки. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Врываюсь в операционную и вижу всех.

Ольга Дмитриевна разложена на гинекологическом кресле, Славю неизвестный маньяк за руки подвесил к потолку. Лена со связанными руками и ногами лежит на полу. Алиса, красная от гнева, сверкает глазами, лежа на операционном столе. В центре над каталкой приготовлена пока пустая петля. Мику со связанными за спиной руками стоит на коленях рядом со Славей. Рубашка разорвана на груди. У всех девушек во рту кляпы из галстуков. Эту картину мозг выхватывает за секунду. Я готов драться, но в затылок упирается ствол пистолета. А может, револьвера. Наощупь оно как-то не очень понятно. Что ж, это будет хорошее шоу.

— Охренеть инсталляция. Что у нас за художник завелся?

Тишина. Говорю громче:

— Обзовись, фраер! Кто по масти, какое погоняло?!

— Садись на стул, фуфел.

К советам человека со стволом стоит прислушиваться, поэтому сажусь.

— Руки за спину.

Чувствую, как кисти сзади стягивает ремень. Тощий мужичок, потрепанный жизнью, в одних штанах, встает передо мной. Рассматриваю картинки на его теле. Усмехаюсь.

— Ты чего ржешь, чмо?!

Мику выплевывает кляп, кричит:

— Сёмочка, не надо! Это очень страшный человек.

Зэк поворачивается к моей любимой:

— Заткнись, шлюха!

Вижу партаки на спине и окончательно убеждаюсь в масти нашего гостя.

— За шлюху придется ответить, петушок.

— Как ты меня назвал?!

Удар по лицу. Странно. В голове ни одной мысли. Нет страха, нет злости. Ничего. Шоу должно продолжаться, и оно продолжается. Сейчас главное — переключить внимание этого опуща на себя.

— Ты, петушара, лучше скажи, за что тебя опустили? И ты не обозвался.

Сам пытаюсь расстегнуть рукав рубашки. Никогда нельзя злить медика. Тем более если он с утра уже был в операционной.

Упырь наклоняется прямо к моему лицу. Зубов не хватает, изо рта вонь. Глаза пустые, с красноватыми прожилками.

— Хочешь узнать, за что меня опустили? Реально хочешь?

— Искандар, не надо!!! — Мику захлебывается слезами, с колен не встает. Она явно знает этого ублюдка и боится его до умопомрачения.

— Не надо, сука? Помнишь наш вечер в кабинете Монгола?

Мику опускает голову.

— В маске был я. Помнишь, что ты тогда сказала?

Девушка глухо произносит:

— Клянусь, я сделаю все, что угодно, тому, кто убьет эту падаль.

Поигрывая скальпелем, он подходит к Микуське:

— Я убил. Ты выполнишь свою клятву?

Пытаюсь переключить внимание на себя:

— Слышь, дракон, ты так и не сказал, за что тебя опустили. Ты что, убитого в шаверму завернул? Или на стройке в бетон закатал?

— А я прокурорского сынка хотел замазать, чтоб он мог меня вытащить, да не фартануло. Решили мы парочку стопнуть. Сынок тот любитель мохнатые сейфы взламывать. Стопнули мы эту парочку на свою голову. Додик один и телочка рыжая. Телочка нас отмудохала крепко. Меня мусора за яйца прихватили, а сынка прокурорского типа не заметили.

Тут, выплюнув кляп, заржала Алиса.

— Ты реально лох. Думал, мусора тебя отмазывать будут?! Скажи спасибо, что всех глухарей не повесили. А мне из-за таких мудаков еще восемь месяцев чалиться.

— Тебя, падлу, я убью последней. Тебе смешно, а я кураж словил, когда того депутата сжег вместе с семьей. Да, Малика. Даже деток не пощадил. Пустил красного петуха и свалил.

Я заржал:

— Самого себя пустил, что ли? Ты ж, сука, на оперчасть работал. Красный петух!

Полдела сделано. Скальпель в руке. Осталось снять колпачок и перепилить ремень. Тогда посмотрим, кто был прав, когда припрут.

— Базарить можно долго. Малечка, ты готова сдержать клятву? Ты же всегда была девочкой слова?

Мику, глотая слезы, кивает.

— Тогда я тебя развязываю. Но если дернешься, твой пидорок будет умирать очень долго. А будешь послушной девочкой — все будет хорошо. Вот умница. Вставай на каталку. Держись за эти две петельки. Крепко держись.

Накидывает петлю ей на шею и выбивает каталку из-под ног. Стоит ей хотя бы ослабить руки, и она задохнется. Мику отчаянно болтает ногами, ищет опору.

Боевой петух подходит ко мне:

— Последнее, что увидит эта шлюха, — как я трахаю ее любовника в рот.

Ремень наконец падает. Одновременно с этим упырь кладет пистолет, расстегивает ширинку. Рука со скальпелем рванулась к его незащищенной шее. Брызгает струя крови. Одним движением подлетаю к любимой, перерезаю петлю. Поворачиваюсь обратно. Бандит оперся на кулак, зажимает рану изо всех сил. Черт! Проклятье!

Хватаю жгут, первый попавшийся бинт, прикладываю к ране. Противоположную руку больного поднимаю, сгибаю в локте, накладываю жгут. Все как учили в колледже. Ловлю Микуську. Вся рубашка в крови, но мне плевать. Обнимаю девушку, глажу по голове, целую в глаза.

— А может быть, нас развяжете, голубки? — раздается язвительный голос Алисы. — Мне-то нормально, а вот Славя устала висеть.

Отпускаю любимую, быстро перерезаю веревки блондинки, разрезаю путы у вожатой. Достаю из-за пояса второй скальпель. Все же я хорошо подготовился.

— Оль, развяжи Лену, а я займусь Алисой. Девочки, эта тварь не успела вас обидеть?

Раздался смех рыжей.

— У него стаж петушения больше пяти лет, там уже не стоит ничего.

Упырь зашевелился.

— Лежи тихо. Жгут слетит — сдохнешь.

— Насрать, — еле слышно прохрипел он. — Я уже труп.

Усмехаюсь:

— Э нет, братец. Здесь я решаю, кто труп, а кто еще поживет.

— Ты что, сука, богом себя возомнил?

— Хуже. Я отягощенный злом. Сокращенно ОЗ. Слышал про таких? Самая злобная и многочисленная секта после ментов.

Преступник обреченно закрыл глаза. Микуська-Ликуська повисла у меня на шее, но сразу строго посмотрела мне в глаза и спросила:

— Зачем ты его спас? Всем было бы лучше, если бы… — она не смогла договорить страшное слово.

— Прости, любимая. Деонтология для меня не пустой звук.

Не успела Ольга всех развязать, как в операционную ворвались Шурик и Электроник. На руках у них безвольно лежала Женя. Волосы слипшиеся, красные. Очки где-то потерялись.

— Кладите на каталку, — распорядился я, пощупав пульс. Тут же влетели Виола, Ульяна и девушка, проводившая меня в ад. С прямой осанкой, в строгом черном платье, она мало напоминала ту кошкодевочку, но я ее узнал и поприветствовал:

— О, Нелепая Смерть! Какими судьбами?

— Кто бы говорил, — язвительно улыбнулась она. — Человек с унитазом на голове.

— Один-один! Ты не ответила на вопрос.

Выскочила Ульянка:

— Это я Мару позвала, когда увидела, как этот тип Мику ведет.

— Значит, Мара? А я Семен. Для друзей Сэм. Очень приятно.

— Далеко не все рады знакомству со мной.

Я вспомнил старую песню Бранимира и пропел:

— Вот она, вот она, в платьице черном,

В поле туманном, покрытом кровавой росой,

Всех ворожит своей поступью твердой,

Разбойной красой и острой косой.

— Песня, чтоб ты знала, про тебя и называется «Дама моего сердца».

Мара кивнула:

— Непременно послушаю, но я здесь по делу.

Я встал между ней и каталкой:

— Женьку не отдам. Ты знаешь, я умею отбивать у тебя людей.

Мара кивнула на Искандара:

— Ты бы и эту падаль не отдал. Но ему пора в ад. Его не только здесь ранило. Сейчас он подыхает в зимнем лесу, подстреленный дубаками. Там не нашлось доброго фельдшера, который пережмет артерию. Не кори себя, Сэм.

— Даже не собирался. Сейчас у меня в планах не отдать тебе Женьку.

Я говорил, а руки выполняли привычные операции. Обложить рану, наложить повязку, контроль пульса и дыхания. Пульс редкий, едва прощупывается, дыхание слабое, неритмичное. Укладываю больную на бок, открываю рот, проверяю дыхательные пути. Чисто. Поднимаю голову:

— Почему лишние еще здесь? Виола Карловна, нужна будет ваша помощь. Остальные вон отсюда.

Мара с телом упыря исчезла. Туда ему и дорога.

Мику вышла сама не своя. Прошлое настигло ее, там, где меньше всего можно было ожидать. Она знала, что ее бывшему мужу дали большой срок, в том числе за то, что он сделал с ней, знала, как его поймали. Она знала, что он не должен был выйти, но все равно вздрагивала каждый раз, когда слышала мужские шаги за дверью. Он мог сбежать, мог найти ее. И он нашел. Утром она проснулась самой счастливой на свете. Она хотела всего лишь приготовить чай для любимого. Пришла в музыкальный клуб, а там ждал он. Он поигрывал пистолетом и усмехался.

— Что, сучка, смотрю, подлечилась? Наука не пошла впрок?

Она обещала себе быть смелой. Но вся смелость улетучилась, едва их взгляды встретились. Привычный когда-то страх сковал ее тело. Пощечины одна за одной обожгли лицо. Слезы брызнули из глаз.

— Искандар, не надо, пожалуйста!

— На колени, сука. Как я тебя учил встречать мужа?

Раздался стук в дверь. Еще раз. И еще. Сверкнула спасительная мысль: Сёмочка! Но сразу же страх резанул по сердцу. Он убьет его.

— Искандар, я его выгоню, не убивай, миленький, не надо!

Сильная рука наматывает ее волосы на кулак. Ей приходится сдерживать крик. Если Семен ворвется… Лучше не думать.

— Семен, уходи, — с трудом она произносит страшные слова, — уходи, пожалуйста.

— Микуська, ты чего? — его голос удивленный, полный боли. Он уже понял, что это конец.

— Семен, просто уходи. Забудь меня.

Звук удаляющихся шагов. Что он о ней подумал?

Пинок под бок:

— Вставай, падла. Выходим.

В медпункте он заставил ее встать на колени и крепко связал. Он засунул ей в рот галстук и прошипел:

— Только попробуй встать с колен — я и тебе, и твоему трахарю все лицо порежу.

Он разорвал ей рубашку и стал щипать грудь, выкручивать соски, пока она не закричала. А за приглушенный кляпом крик она получила увесистую затрещину и упала. Упала, но в ужасе тут же снова встала на колени.

— Послушная сучка. Жди здесь. Скоро вернусь.

Он приводил девушек одну за другой, связывал и оставлял. Не привел Виолу, Ульяну и Женю. И ни одного парня. Надежда еще есть. Вдруг он их не нашел? Соорудив петлю и держаки для рук, поставил каталку.

— Малечка, нравится эшафот? Это для тебя.

А потом пришел Семен. Начался жуткий спектакль. Пионер насмехался над монстром, которому она боялась посмотреть в глаза. Ее Сёмочка не боялся. Для него это всего лишь шоу, которое должно продолжаться. Циничная ухмылка не сходила с его лица. А презрительный взгляд буквально прожигал ее бывшего мужа. Она впервые его ослушалась. Выплюнула кляп и попыталась предупредить любимого. Потом началась казнь. Она попрощалась с жизнью и обреченно сунула голову в петлю. Если муж сделает то, что хочет, она не выдержит, отпустит руки.

Но буквально за секунду ситуация изменилась. Искандар истекает кровью. Петля срезана. Она расслабляет руки и готова упасть в объятия любимого. Но для него важнее оказать помощь пострадавшему. Спасти злодея, который хотел его убить. У него есть принципы, и он не готов через них переступить. Но он назвал ее любимой даже после ее слабости, ее стыда, который он видел. Он не мог не заметить синяки на груди. Теперь она сидит потерянная, а он возится с Женей, пытается спасти ту, которая строила против него козни. Он простил свою Микуську, которая хотела его унизить. Он вообще умеет быть злым? Что он за человек?

Вошла Мара, воплощенная Смерть, с которой Сёмочка на «ты». Для него существуют авторитеты? Женщина села рядом с Мику и обняла ее. Девочка упала ей на грудь и разрыдалась:

— Почему он такой? Он слишком добрый!!!

Проводница смерти поглаживала несчастную девочку по спине. Она видела много истерик, но никогда не могла утешить живых, поддержать.

— Все будет хорошо, моя милая. Ты достойна его, ты заслужила быть счастливой.

Мику шмыгнула носом:

— Правда?

Мара кивнула с улыбкой, встала:

— Абсолютная. Побудь пока здесь. Я должна ему помочь.

Проклятие. Давно не лечил людей в стационаре. Я отягощенный злом. Моя задача — довезти больного до больницы или написать бумажку для труповозки. Что с ним происходит дальше, мне плевать. А здесь я столкнулся не с первой помощью. Здесь начинается именно то, что должно быть дальше. А главное, здесь нужен врач, не фельдшер. Женя, Женечка, что же мне с тобой делать? Стою над ней в легком ступоре. Виола готовит инструмент, раскладывает лекарства. Входит Мара. Рычу:

— Почему без халата? Где колпак? Не видишь — открытая ЧМТ?

— Ты себя видел? — усмехается Нелепая Смерть. — Весь в чужой крови.

— Ты права, — массирую пальцами виски. — Я сейчас приму душ, переоденусь. Твоя помощь мне тоже понадобится. Виола, подготовь, пожалуйста, операционную.

Мара внимательно посмотрела на меня:

— Уверен?

— Да, внутричерепная гематома. Еще Сыроежкин говорил про неоперабельную опухоль. Все карты сошлись. Испытание для дока.

— Чем я-то могу помочь? — спросила черная гостья.

— Мара, я читал карту Сыча. С такими ранениями, как было у него, начинают ходить нескоро. Первые дни ходят только под себя. Он же на другой день спокойно уехал из лагеря. Не на каталке. Значит, помогли вы трое. Ты, Виола и Оля. Так же, как мне помогли выжить после удара унитазом.

— Семен, в ситуации с вами мы не лечили, мы меняли событийный ряд. Например, ты должен был умереть от падения унитаза на голову. Но слишком скользкий пол, ты падаешь. Унитаз задевает тебя вскользь. Кому-то нож вошел не в сердце, кто-то после удара «КамАЗом» сломал ключицу и получил небольшой сотряс. А раны, полученные здесь, мы действительно можем подлечить. Но Жене задели опухоль. В отличие от дырки в черепе и кровоподтеков, опухоль есть в обоих мирах.

— И?

Вместо Мары ответила Виола:

— Что «и», Семен? Мы можем воздействовать только на то тело, которое находится здесь, привести его к тому состоянию, в котором оно сюда попало. И то не полностью. В прошлый раз мне пришлось поработать пинцетом и скальпелем. А Алисе, чтобы Семен не загнулся, пришлось поделиться с ним жизненными силами. Женя попала сюда с нехилой опухолью. Ее Электроник привез, чтобы дать ей пожить еще немного и постараться найти выход. Если ты начнешь оперировать опухоль, придется вливать силы и здесь и там.

Я встал:

— Вот мы и нашли выход. Я откачиваю кровь из гематомы и вырезаю опухоль. Вы меня страхуете, чтобы больная не ушла. Что вы смотрите? Я всего лишь фельдшер, но делать что-то нужно!

Виола покачала головой:

— Семен, зная тебя… Когда она начнет уходить, ты не сможешь не поделиться с ней жизнью, а там столько нужно будет вылечить, что это тебя убьет. Тем более с воздействием в обоих мирах. С тем, с чем не справился тот расписной мужчина, справишься ты сам.

Я пошел в сторону выхода. Уже у двери сказал:

— Готовьте операционную и больную, — дальше отчеканил: — The show must go on, девочки.

В приемном покое, или, если угодно, кабинете, я обнаружил Мику. Она вскочила, бросилась ко мне в объятия, но я ее остановил:

— Стой, дуреха, запачкаешься.

— Сёмочка, прости меня! Когда ты начал его спасать, я очень рассердилась, а еще я испугалась за тебя и…

Я все-таки прижал к себе свою Ликуську-Микуську. Кровь на рубашке уже высохла, с рук я ее смыл перед тем, как лезть в рану Женьки.

— Ты чего, Микуська? Разве так просят прощения? Где мои роллы, где эчпочмаки?

— Дурак, ты можешь быть серьезным хоть иногда для разнообразия?

— Не могу, как можно быть серьезным рядом с такой забавной девчонкой?

— Ты ни серьезным, ни злым быть не можешь. Искандар хотел тебя изнасиловать, а ты его спас. Я хотела тебя унизить, а ты со мной возишься.

— Микуська, ты чего? Ты же клевая и забавная. Как тебя можно не любить?

— А Женя? Я слышала ваш разговор. Ты сейчас собираешься принять душ и пойти рисковать ради нее жизнью! А она строила против вас козни.

Я отмахнулся:

— Микусь, разве это козни? Ты бы посмотрела, какие интриги творятся в любой сестринской — вот там козни так козни. А это детский сад на выгуле. Микуська-Ликуська, мне не надо быть злым, я и так отягощен этим злом по самое не балуйся.

Буркнула откуда-то из подмышки:

— Что-то я не заметила.

— А ты посмотри на машины скорой помощи. Там написано ОЗ. Это значит «отягощенные злом». По-моему, звучит круто.

— Дурак, это не ОЗ, это ноль три.

— Никогда бы не подумал. Это что, Стругацкие врали?

— Врут все. Ты же у меня доктор Хаус, должен знать.

— Не, я круче. Фельдшер Персунов.

Она отстранилась:

— Семен, ты можешь не ходить?

Качаю головой.

— Так и думала. Если погибнешь, я тебя убью.

Операция прошла успешно. Почти. Инструментов было навалом. Лекарств — хоть ректально принимай. А вот знаний и умений ноль. Я расширил рану, удалил осколки черепа, удалил кровь из гематомы. Все просто, как на занятиях по патану. А дальше мрак. Опухоль окрашена, но находится не совсем там, где я ожидал. Хреново то, что она задевает речевой центр. В таких случаях нормальные люди оставляют больного в сознании. Я смог ее удалить. Виола и Мара стояли бледные. Похоже, поддерживать жизнедеятельность в теле с варварски раскуроченной головой даже для них оказалось тяжело.

— Ну вот, а вы боялись, вон даже юбка не помялась.

— Семен! — Мара подняла на меня пустые глаза, явно глядя куда-то сквозь Вселенную на линии жизни — или как она видит, кому сколько осталось? — Мы ее теряем. Нить жизни катастрофически тает.

Что же не так? Хватаю зажим — ассистентки у меня так себе в плане подать инструмент, приходится самому. Пережимаю сосуд.

— Лучше стало?

Мара кивает, но тут же поправляется:

— Не намного. Мы не сможем нарастить новый кусок мозга. Сами не сможем.

— Тогда наращивайте не сами и будем зашивать. Кость потом сможете нарастить? Закрыть тканью?

— Сможем. Ты уверен?

Виола посмотрела на меня отчаянно:

— Ты уверен? Это убьет тебя стопроцентно.

— Да, я уверен!

В глазах резко потемнело. Ноги подкосились. Я держусь за операционный стол и вижу чудо. Вижу, как нервные клетки восстанавливаются. Там, где была твердая неоперабельная опухоль, которую я выкинул, растет новый мозг. Я знаю, что то же самое внутри ее черепа происходит там. Игра стоит свеч. Пусть шоу продолжу не я, но оно должно продолжаться.

На краю сознания раздался мышиный писк. Ворвалась Ульяна с криком:

— Почему вы не сказали ему?!

Мара или Виола бормочут что-то в свое оправдание. Пытаюсь разлепить губы, чтобы сказать, что они не виноваты. Я сделал свой выбор.

Залетает Мику, хватает меня за локоть:

— Решил меня одну оставить, бака?!

Становится легче.

— Дура, это тебя убьет!

— Зато вместе.

Под другой локоть меня хватает Клавдия Петровна. Весело кричит:

— Всех не убьет!

Слева и справа мне на плечи кладут руки кибернетики. Славя упирается мне в спину. Алиса кладет руку на голову. Я могу мыслить связно и спрашиваю:

— Мара, Виола! Это им не навредит?

Их перебивает Ульяна:

— Эти старые маразматички даже не подумали, что можно поделиться силой не одному, а многим. Еле успела всех собрать.

— Всех, говоришь? А где Оля?

Да, я уже понял, что Ольга — одна из сестренок Виолы и Мары. Шарится по миру в свободное время и провожает души усопших. Но неужели такое мероприятие, как операция на мозге пионерки, может пройти без нее?

Ульянка растерянно посмотрела снизу вверх:

— Я о ней не подумала. Она поделиться не может, и я не стала ее искать.

Я устало опустился на стул. Зашивать уже ничего не надо. Пионеры настолько щедро поделились силой, что заросла не только костная ткань, но и мясо с кожей. Как бы больной не пришлось удивиться, что она снова девственница. О чем я думаю? Вслух говорю:

— Ольга — вожатая. То, что ее здесь нет, странно. Ладно, ребята, переносите Женю в палату. На стерильность уже пофиг. Мы совершили самое сильное колдунство, и занесение инфекции ей не грозит. Но постельный режим необходим. И пятнадцатый стол. А я пойду проветрюсь. Виола, дашь сигарету?

Выхожу из медпункта прямо в древнем халате с завязками на спине и в шапочке. На улице светит солнце. Уже вечереет. Суматошный сегодня был денек. Следом выходит медсестра:

— Тоже покурю.

— «Сначала они предложат закурить. Можно согласиться. Потом они предложат жизнь. А вот здесь придется отказаться», — я процитировал старый фильм.

— Не получится, Семен. Не в нашу смену.

Мы отправились курить за здание медпункта. Едва мы зашли за угол, как я увидел висящие женские ноги. Мокрая юбка, склоненная набок голова вожатой. Да твою мать! Что за денек-то сегодня? Хватаю Ольгу за ноги, кричу:

— Виола, вынимай из петли!

Ольга упала мне на плечо. Тут же кладу на землю, ноги — выше головы к дереву, на котором она повесилась. Как умудрилась без опоры, спортсменка хренова? Массажирую воротниковую зону, проверяю пульс. Отсутствует. Сердцебиение. Отсутствует.

— Виола, дыхание!

Сам начинаю непрямой массаж сердца. Живи, сука! Живи! Вспышка в сознании. Другой непрямой массаж. Другая вентиляция. Вкус детской пюрешки на губах и запах шашлыка. Живи, сука! Есть!

Со всей дури луплю по щекам. Ольга открывает глаза:

— Зачем? — еле слышно хрипит она, прокашлявшись.

— Ольга! — говорю громко, четко. — Ты помнишь, как оказалась в петле? Тебя кто-то заставил?

— Помню, сама.

Обнимаю ее за плечи, как в учебнике по психологии катастроф. Людям, пережившим страшное, нужны объятия.

— Ну и зачем? Ты бы видела, какая у тебя странгуляционная борозда. Жуть. Ладно хоть веревку широкую взяла.

— Я всем мешаю. Сережа вбил себе в голову, что любит меня. Но меня нельзя любить после того, что этот подонок со мной сделал. Я грязная. С Женей им еще жить да жить. А я давно умерла. Я хочу покоя.

— Оля, здесь нам всем дали второй шанс. Вот и живи, используй его по полной.

Ольга разревелась:

— Ты видел, что он со мной сделал? Выставил на всеобщее обозрение, весь срам напоказ.

Я погладил ее по голове:

— Оль, двадцать первый век на дворе. Я твой срам видел, и ничего. Да я столько сраму видел… А пока ты здесь вешаешься, у тебя пионерка чуть не умерла.

Ольга тут же подскочила:

— Как?! Надо помочь!!!

— Помогли уже. Ты зайди сейчас в музыкальный клуб, возьми шарфик или чокер какой-нибудь, реально у тебя борозда такая, что Электроник сбежит. Это я привычный. Потом иди отдыхай. Обещаю, больше не буду мозг выносить с уборкой.

Ольга ушла, а я, наконец, закурил. Виола села рядом со мной прямо на землю.

— Ну и денек. Давно такого не было.

У меня снова включился сарказматор:

— Ага, целую неделю. Очень давно!

— Драться с демонами, сидеть под дулом бандитов — это все-таки другое.

Я пожал плечами:

— Не знаю, как по мне — проще, чем на дежурстве. Не надо заполнять тонну бумаг, убить попытались всего один раз, никто не блюет на одежду, нет наркоманов, алкашей. Лепота. Слушай, а что с Ольгой случилось? Она же белых в Крыму валила? А тут ноги раздвинули, даже не присунули, она и расклеилась.

Виола расхохоталась:

— Она в Париж пыталась свалить из Крыма. Белых поддерживала. Обвенчалась перед самым отплытием с одним поручиком. Его на пароход пустили, а ее нет. Она поплыла за ним, а поручик смотрит на нее и понимает, что все. Вот она, Россия. Кончилась. Пристрелил сначала плывущую жену, потом себя. Ну, она с горя начала придумывать байки про то, как воевала на колчаковских фронтах.

Я тоже заржал:

— Я этот фильм видел. А от Ольги вчера слышал перевранный пересказ другой его части. Серьезно, она там, в Крыму, была?

— Да была, только рассказывать не хочет, вот и травит байки из советских фильмов.

— Виола, можно вопрос? Хоть ты на этих фронтах была?

Та смутилась:

— Я писарем в штабе отсиделась. Потом до тридцать седьмого медсестрой трудилась.

Я затянулся слишком глубоко. Этот организм еще не привык травиться.

— Слушай, а у вас вообще было тут хоть раз, чтоб все спокойно, никто не вешался, никого не пытались снасильничать?

— Было первые пару недель. С Сычом было спокойно. Мы испугаться не успели, как он всех перестрелял. Потом демоны были. В принципе, терпимо. Боюсь представить, что через неделю нас ждет. Это место не любит выпускать добычу.

— Придумаете что-нибудь. Если Мику жива, значит, уже придумали.

Мику по-прежнему ждала меня в приемной.

— Иди ко мне, моя Хатико, — проворковал я, скинув наконец халат.

— Ура!!! Хозяин вернулся! Гав-гав! — крикнула безобразница и запрыгнула на меня, обхватив ногами.

— Ух, е-мое. Только лицо не надо лизать. Где мои эчпочмаки «Филадельфия»? Я жрать хочу как собака.

— Сёмочка, я уже говорила: эчпочмаки — это у татар. А мы готовим бешбармак.

— Пофиг, давай бешбармак «Филадельфия». Чего ты такая зануда?

— Это я зануда? А кто бедную вожатую до нервного срыва довел со своим порядком?

Из палаты вышел Электроник. Я поставил свое сокровище на ноги и повернулся к нему.

— Серег, Ольга намекнула, что была бы не против, если бы ты зашел к ней. Она тебя очень ждет.

Электроник быстро убежал, а Микуська хитро на меня посмотрела:

— С каких это пор ты заделался сводником?

С тех самых, как вытащил эту дуру из петли — чуть не ляпнул я. Но вслух ответил:

— Тут не сводить надо, а скорее наоборот. Серега, оказывается, такой извращенец. Представляешь, он хочет заставить Ольгу носить ошейник. Хотя бы символический. Как они называются? Малолетки любят.

— Чокер?

— Ага, точно. Говорит, не колышет, ты теперь моя нижняя. Так что, если увидишь вожатую в широком чокере или шарфике, не удивляйся. Попала она в лапы настоящего монстра. Повезло Женьке, что не смог ее этот маньяк захомутать.

Подняв голову, я увидел пытающуюся сдержать смех Виолу. А за ее спиной остальных пионерок и Шурика. Покачав головой, Виола ушла в палату. Вперед выступила Славя.

— Ребята, Клавдия Петровна поздний обед приготовила и традиционный пятничный тортик. Вы пойдете? Она еще просила узнать, что готовят на пятнадцатый стол.

— Конечно, пойдем. А то так жрать хочется, что переночевать негде, — ответила Мику.

Я изумленно посмотрел на нее. Когда успела нахвататься? Мы знакомы пять дней от силы. Проказница показала мне язык и скрылась на улице.

Когда все расселись за большим общим столом, в столовую вошла вожатая в сопровождении Электроника, нежно державшего ее под локоть. На шее у Ольги красовался огромный кожаный чокер.

Славя покосилась на меня, Алиса зажала рот руками, а Ульянка выскочила из столовой. Лена осталась невозмутимой, Микуська же шепнула мне на ухо:

— Я думала, ты меня разыграл.

— Конечно, разыграл. На самом деле Ольга пыталась повеситься и сейчас прячет странгуляционную борозду.

— Сёмочка, с таким не шутят! Что за цинизм?!

— Ты забыла, кто я?

— Помню. Самый циничный сектант ложи отягощенных злом. Злой и насмешливый. А на самом деле ангел, который спасает даже врагов.

— Нет, мы не ангелы, Мику, нет, мы не ангелы. Там, на пожаре, утратили ранги мы.

Мику прижалась ко мне щекой.

— Сёмочка, может, эту песню споешь?

— Не буду, она слишком личная для меня.

— Расскажешь?

Я вздохнул, посмотрел на окружающее веселье, покачал головой:

— Там ничего загадочного. Примерно пять с половиной или шесть лет назад приехали мы на пожар. Министерство «Че случилось?» бегало со шлангами вокруг горящего коттеджа. Кто-то якобы видел, что в горящий дом вошла девушка. Пожарные надевали свои акваланги, готовились зайти за ней. А через какое-то время деваха выползла, выхаркивая легкие. На руках у нее была девочка, совсем мелкая. Выхватываю ребенка у девки. Пульса нет, дыхания нет. Я малютке вдыхаю — во рту вкус детского питания, бью прекардиальный, массаж, снова рот в рот, и так по кругу. Я сижу на снегу, рядом обгоревшие трупы. Кто-то прирезал то ли депутата, то ли бизнесмена, жену его молодую и поджег дом, чтобы скрыть следы. Девчушку, может, не заметил, может рука не поднялась у тварины. Я пытаюсь откачать трупик, а Степаныч кладет мне руку на плечо и говорит: «Хватит. Мы не ангелы. Чудес не бывает». В общем, — я цинично ухмыльнулся, — с той ночи я ненавижу запах свежих аппетитных шашлыков.

— Почему? Ты же сказал, у девочки изо рта пахло детским питанием.

— Угадай, какие запахи исходили от ее родителей.

Микуська зажала рот, справилась с отвращением, наконец произнесла:

— Бедный, такое пережить.

— Бедный я буду, если ты мне вместо эчпочмаков будешь шашлыки жарить на углях.

Малика ткнула меня в бок локтем:

— Еще раз пошутишь про эчпочмаки — будешь их всю жизнь кушать и нахваливать.

— Ладно, можно еще суши с барашком. Видишь, какой я толерантный, о свинине даже не заикаюсь. И вообще, от тебя я любое блюдо буду нахваливать. Даже пиццу с ананасами.

В медпункт мы вернулись нескоро. Сперва к нам подошли все пионеры, спрашивали о здоровье Жени, я отвечал, что состояние стабильное, завтра будет снова на всех рычать. Потом Ольга отвела меня в сторону. Она какое-то время мялась, затем чмокнула меня в щечку и сказала:

— Спасибо. Я была большой дурой.

Я улыбнулся:

— Обращайся. Но лучше больше не экспериментируй.

— Да иди ты. Семен, а почему все так странно на меня смотрят? Ты им рассказал?

— Ни в коем случае. Им понравилось твое украшение. — Глянул на нашего терминатора доморощенного — стоит раззявив рот. Ишь, любуется на свою королеву. — Оль, а чего у твоего кавалера шнурки развязаны, галстук съехал? Ты бы поправила. Люди же смотрят.

«Люди смотрят». Для человека с ее тараканами это главный триггер. Ольга побежала ухаживать за своим горе-принцем, все взгляды скрестились на них. Когда она встала на колени, чтобы завязать шнурки, раздались шепотки:

— Вот она, любовь.

— Силен Электроник, вожатую рабыней сделал и заставил ошейник носить.

— А я Семену не верила.

Я взял Мику под локоток и спешно протараторил:

— Идем скорее в медпункт, нам надо поменять Виолу.

Сзади раздался крик:

— СЕМЕН!!!! Ублюдок, мать твою, пионер собачий!!! А ну иди сюда!!!

Когда только успела связки восстановить?

— Мику, если ты не хочешь остаться вдовой, БЕЖИМ!!!

В медпункт мы ворвались с грохотом, и я тут же захлопнул за собой дверь.

— Виола, спасай! Ольга обезумела, сможешь ли ты с ней совладать?!

Медсестра выбежала из палаты со шприцем и какой-то ампулой в руках. Тут же во входную дверь с той стороны ударили тараном:

— Ирод, демон!!! Я тебя закопаю!!! Я тебе, паскуда, лоб зеленкой намажу!!! Научу тебя советскую власть любить!

Я крикнул:

— Оля, это не то, что ты думаешь! У меня с Электроником ничего не было. Давай я открою дверь и поговорим спокойно. Евгении нужен покой.

— Поговорим, конечно, поговорим! Ты только открой.

Я приоткрыл дверь, и в медпункт ворвался каштановый вихрь, настоящая бестия.

— Я тебя убью! А ну вылезай!

Но я успел залезть под стол и единственный выход забаррикадировал стулом.

— Оль, ну чего ты паришься? Ничего же плохого не случилось. Зато теперь все считают, что ты встречаешься не с рохлей, а с настоящим мачо, способным заставить любую выполнять его самые извращенные фантазии. Тебе еще завидовать будут. Оль, Электронику понравилось?

Вожатая ушибла ногу об стол и села на кушетку, разом успокоившись. Буркнула:

— Понравилось.

— Вот видишь. Я вылезаю? Бить не будешь?

Едва моя голова показалась из-под стола, как меня схватили за ухо.

— Попался, пес брехливый?

— Ай, Оля, не позорь меня перед будущей женой!

Мику со смехом подпрыгивала:

— Так его! Правильно. Будет знать, как жену обманывать. И все же, Олечка Дмитриевна, зачем вам этот ошейник?

Вожатая резко отпустила мое ухо и буркнула:

— Сережа заставил надеть.

История третья. The show must go on. День шестой-седьмой

Нет ничего лучше, чем просыпаться не в тот день, когда ложишься спать. Но медиков это не касается. Медикам хорошо не просыпаться, а засыпать.

Однако сегодня меня ждало идеальное пробуждение. Мы с Маликой переместились в музыкальный клуб, где в гардеробной расстелили матрас. Несмотря на усталость, мы полночи ворочались. Ну, если это можно так назвать. «Кувыркаться» — это же синоним слову «ворочаться», правда? Пусть для всех будет так. Мы полночи проворочались.

Открыв глаза, я увидел перед собой чайник, два наперстка, по недоразумению называющихся чашками, и пачку «Юбилейного». А еще самые милые коленки, за которые тут же попытался схватиться.

— Сёма-джан! Если будешь мне мешать, я тебя оболью кипятком. А фельдшер у нас один. И это ты.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Если обожгусь, у нас есть медсестра, которая, уверен, любит проводить пионерам процедуры.

— Я твоей медсестре патлы повыдираю. Я теперь не японка, а у нас кровь горячая.

Ночью моя Шахерезада рассказала мне сказку о том, почему она не принимала свою национальность. Она родилась в одной из советских республик в девяносто первом году. Ее мама была русская. Не самая удобная национальность в период развала империи. Она родилась в городе, названном в честь одного советского руководителя, а уже через неделю его переименовали. Одно из первых воспоминаний — она стоит на улице, крепко держит за руку маму. Злые дяди достают нож и убивают лошадку.

— Идем домой, дочка, — голос мамы испуганный.

Отец жил и учился в городе. Он был хорошим инженером, но плохо знал родной язык. Несколько раз приходил избитый. Люди, приехавшие в республиканскую столицу из сельской местности, задавали вопрос на родном языке. Отец не мог ответить, и его жестоко били. Они избивали всех: русских, корейцев, уйгуров. Всех, кто отличался от них хоть немного. Малика перестала выходить гулять. Ей злые бабки говорили, что она поганая русская свинья.

В девяносто четвертом случилось страшное. Мама пришла домой в разорванной одежде. Маленькая Малика не понимала, что произошло, но чувствовала: случилось что-то страшное. Они смогли уехать в Питер, а для маленькой девочки название их нации стало чем-то страшным, как мертвая лошадка. Потом, когда она узнала, что сама одна из этих страшных людей, сделавших плохое маме, ей было стыдно. И она придумала сказку про Японию, изучила ее культуру. А потом появился вокалоид Мику Хатсуне, под именем которого удобно было работать репетитором по музыке. Я пытался объяснить, что нет хороших наций, есть хорошие люди. Или наоборот. Но она серьезно на меня посмотрела и сказала:

— Я видела плохие нации, и я ненавижу в себе эту кровь.

Крепко обняв свою Ликуську, я прошептал:

— А я люблю твою нацию и твои гены. Они подарили мне такую идеальную тебя. А еще эчпочмаки!

— Клянусь Фудзи и великой Аматерасу, — сказала Лика с нарочито кавказским акцентом, — еще раз ты заикнешься о своих эчпочмаках — будешь принимать их ректально!

А сейчас она сидит напротив меня, и мне так хочется поцеловать ее коленки. Но — долбаный чайник.

— Малика, — говорю я, — до сих пор не могу привыкнуть к твоему настоящему имени.

— Можешь звать меня Мику, мне так даже привычней, Сёмочка. Почему ты не пьешь чай?

— Любуюсь.

— Сёмочка, правда? Я такая красивая? Или ты пытаешься найти повод, чтобы не пить мой чай? Не бойся, попробуй. Я заварила по твоему странному рецепту. Я очень старалась испортить чай, и, кажется, у меня получилось.

— Я уже говорил, что с удовольствием приму из твоих рук даже яд?

Все-таки чай пришлось отодвинуть в сторону, чтобы не обжечься. Такое пробуждение я люблю.

Малика удобно устроилась у меня на груди, я поглаживаю бирюзовые волосы и размышляю вслух:

— Вот ведь ирония. Я терпеть не могу анимешников. При этом мне досталась самая анимешная девочка лагеря.

— Сёмочка, почему ты ненавидишь анимешников? И вообще, есть хоть кто-нибудь, кого ты любишь?

— Анимешников ненавижу потому, что задалбываюсь отдирать их от асфальта. Ладно если наглухо. Там пусть менты возятся. А если нет? Столько мороки. Уж лучше бомжи. Ему пинка дал — если матерится, значит, здоров. Если нет — скорей всего, помер. Шучу. А люблю я только тебя и маму с папой.

— Сёмочка, куда ты опять лезешь? Ненасытный! Ты хоть помнишь, что у нас концерт сегодня? У нас много дел. А хотя…

Делами мы все же занялись. В первую очередь забежали в медпункт проверить состояние больной. Виола нагло дрыхла на кушетке. Женя задумчивая лежала в палате.

— Как самочувствие, голубушка? — спросил я, как доктор из анекдотов. — Тошнота? Головные боли? Галлюцинации?

Вопросы о состоянии я задавал уже обычным голосом.

— Все хорошо, Семен. Спасибо вам всем.

Я насторожился. Не должно быть все хорошо через сутки после тяжелой ЧМТ.

— Жень, следи за пальцем. Теперь не дергайся.

Я посветил ей в глаза фонариком, провел еще пару простых тестов. Состояние действительно удовлетворительное.

— Так, голубушка, чувствуете вы себя хорошо. В чем же причина вашей хандры? Неужели читаете перед обедом советские газеты?

Женя криво усмехнулась:

— Так других-то нет.

Я нацепил на нос принесенные кем-то ее очки, сморщил лицо и изрек:

— Тогда никаких не читайте.

— Булгакова тоже?

— Булгакова можно, — кладу очки на место, беру ее за руку. — Жень, так что все же тебя гнетет?

Девушка заплакала:

— Блин, какие вы тупые! Что меня гнетет? Все! Я приготовилась умереть. Думала, успеть бы закрыть сессию без хвостов, и можно умирать. Электроник дал мне такую возможность. Отсрочил смерть. А теперь как планировать жизнь?! Даже верный Сережа ушел к другой. Я видела сегодня Ольгу. Он заставил ее носить ошейник. Почему он со мной не проявлял себя как мужик? А с ней раскрылся. Почему я здесь ненужный элемент, но вы меня спасли? А ты вообще собирался умереть ради жужелицы. Не возражай, я знаю, как вы меня называете. Жаба, жужелица, ведьма. А я здесь гость, которого позвал другой гость. Ему хорошо, а я никого не знаю. И эти чужие люди подарили мне жизнь. Я не понимаю.

Я стоял в ступоре, а Мику прижала Женю к себе, и последние слова та говорила, уткнувшись ей в плечо.

Я почувствовал себя неловко и хотел уйти, но библиотекарша продолжила:

— Я вас не понимаю. Мне двадцать один. Вы все выглядите младше меня, но я давно вычислила, что вам всем крепко под тридцатник. Кроме Лены разве что. Но вы ведете себя как дети. Я вас не понимаю. Семен, ты вообще конченый. Ты хотел отдать жизнь за человека, который строил против тебя козни. Тебя по голове не били?

Мы с Ликой расхохотались.

— Женечка, ты не поверишь. На него недавно наркоманы скинули унитаз.

Больная всхлипнула:

— Оно и видно. Да что говорить? Я должна извиниться перед вами. Упыря этого я приютила. Он смог сбежать от суворовца. Вернее, суворовец его ранил, а пока ребята с Алисой шли на помощь, тот спрятался в подземных ходах, потом пришел ко мне. Я, дура, романтики захотела. Думаю, будет у меня перед смертью настоящий мужик, который может кулаком по столу… Две недели прятала его в подвале библиотеки. Меня Лена с алтарником едва не поймали, когда за своей сгущенкой приходили. Только вы никому. Хорошо? Девочки меня убьют. Мне очень стыдно, правда.

Я пожал плечами:

— Чего уж. В свободной стране живем. Каждый имеет право на шизу. Только, Жень, запомни на всякий случай одну вещь. У крутого мужика очень редко на плече бывает набита татуировка с хрюшкой и надписью «Король чуханов». А если при этом на спине жар-птица нарисована, то это не жар-птица. В книжках такого не напишут.

У девушки слезы брызнули из глаз с новой силой:

— Так вы меня прощаете?

— Слушай, я отягощенный злом. Я столько дурости, дичи повидал, что ты меня вообще не удивила. Конечно, прощаю.

Малика сказала:

— Женечка, даже не переживай. Ты не представляешь, насколько все хорошо сложилось.

— Короче, выздоравливай, а если нужен будет настоящий мужик, приезжай в Питер. У нас на работе такие отморозки водятся, что я рядом с ними ангелом покажусь. Побежали мы, а ты приходи на концерт. Я буду петь про всех нас, про нашу мотивацию, что ли.

Уже через пять минут мы с Маликой вернулись в музыкальный клуб. Но на этот раз в гардеробную не заходили. Нам пора наконец отрепетировать песню. Ведь the show must go on.

Пока я пытался справиться с гитарой, из гардеробной выскочила полуголая Лика и закричала:

— Муцураева включи!

— Малечка, — ответил я, — тебе нельзя Муцураева, он вызывает аутизм.

— Сёма, Муцураева хочу, — капризно проканючила она, потряхивая хвостиками.

— Да я пытаюсь объяснить… — Я действительно уже не хотел исполнять Муцураева.

— Муцура-а-а-аев!!!

— Да чтоб тебя метеорит убил, — бью по струнам и пою:

— Если духом ты слаб и собою безмерно гордишься,

Если славы добиться любыми путями стремишься,

Знай, в беде и нужде ты с обманом и ложью смиришься

И под натиском силы ты воле чужой покоришься.

На этот раз в голове сами всплывают нужные аккорды, пальцы становятся на струны до того, как подумаю. Мику, Малика моя ненаглядная, смотрит восхищенно, а я не понимаю, что происходит. Музыка стихает, и она, подпрыгивая, тараторит:

— Сёмочка, какой ты молодец! Ты успел научиться играть буквально за пару дней. Скажи, в чем твой секрет? Ты же все время был на виду, я могу пересказать все твои дни по минутам. Сёмочка, ты чего?

— Я сам не понимаю. Думал, опозорюсь, как в прошлый раз. Уже хотел на привычные Am-Dm перейти…

Микуська-Ликуська заходила по комнате.

— Должна быть разгадка. Может, получится научить всех игре, или лечению людей, или… Точно! Сёмочка, пожалуйста, нарисуй меня.

Она подбежала к столу, извлекла оттуда лист бумаги, остро заточенный карандаш, протянула мне. Повертев его в руках, я уже хотел отказаться, но руки сами начали двигаться. Я начертил линии оси, окружности. Карандаш порхал над бумагой, и уже через двадцать минут появилась обнаженная фигура. Вместо хвостиков я решил изобразить длинные волнистые волосы. Жаль, простой карандаш не передает цвет, интересно было бы сменить бирюзовый на черный, узнать, как же она выглядит в реале. Скулы я чуть выделил, сделал не такими гладкими, приподнял. Мику Хатсуне может быть очень разной. Сегодня она веселая девчонка с огромными бирюзовыми хвостами. Завтра может стать взрослой женщиной из Средней Азии. Она может стать той, кто пойдет за тобой в богатство и в нищету, кто не ропщет, а покорно носит передачки на крытку, она лучшее, что было и будет со мной. Закончив, передал картину Мику. Она посмотрела скептически, пригляделась:

— Сёмочка, ты… ты меня видел там?

— Нет.

— Откуда такая точность? Ты не нарисовал только одну деталь. Но никто так меня не понимал. Спасибо тебе.

Смутившись, я захотел перевести тему:

— Ликусь, ты объясни, в чем дело? Откуда у меня такие навыки?

— Вчера мы все подпитывали тебя, так что, готова спорить, ты сейчас сможешь разбивать головы как Алиса, готовить как Клавдия Петровна и… что делает Славя? Наверно, подметать площадь сможешь.

А мне почему-то стало жуть как интересно, кто же такая Славя. Самая темная из темных лошадок. Захотелось потянуть за ниточку, расспросить, поймать на лжи, найти какую-нибудь зацепку. Ноздри задвигались от предчувствия тайны. Я успокоился:

— Ликусь, тебе лучше не знать, чем занимается Славя. И мне лучше не знать. Но если у тебя дома есть запрещенка, лучше смой в унитаз. Эх, жаль, такой подарок в конце смены. Повеселился бы я.

— Сёмочка, какая запрещенка? Незаконные мигранты под кроватью? Ваххабитская литература? А что ты будешь делать, если я действительно ваххабитка?

Я расхохотался:

— Тогда свалим в Афганистан и будем петь про звон мечей. Без куска лаваша не останемся.

После последней репетиции или, как сказал бы Сыч, крайней, прозвучал горн.

— Ликусь, подскажи мне, откуда звучит горн? Я не видел в лагере ни одного матюгальника.

— Сёмочка, тебя это действительно волнует? Ты сначала зарезал, потом спас человека, которого здесь вообще не должно быть. Ты излечил неоперабельную опухоль мозга, ты ручкался со Смертью, твоя вожатая мертва сто лет, ты будешь выступать на концерте, где все зрители мертвые, но тебя волнует только горн?

В последнее время речь пионерки стала более размеренной, но многословность иной раз проявляется. Ее подкосили последние наши приключения, а еще я вижу, что она боится. Боится того же, чего и я. Она боится, что мы не найдем друг друга, боится, что, увидев ее, я разочаруюсь. Прижимаю ее к себе в порыве нежности:

— Ликуська, я тебя люблю и обязательно найду. А когда найду, уже не отпущу. Главное, ты не сбеги.

— Куда я сбегу? Это я здесь бегунья на большие дистанции. Ты точно будешь со мной?

— Буду. Но если мы не пойдем на обед, умру от голода и не будет у нас свадьбы с шавермой и эчпочмаками.

В столовой мы встретили всех, включая Женю. Я подошел к Клавдии Петровне справиться о самочувствии, но она сразу на меня напала:

— Ты чего голову морочишь со своим пятнадцатым столом? Пока я у Виолы выпытала, что это такое, пока поняла, что это обычный наш обед, Женька голодная сидела. Смотри мне, будешь девочек мучить — больше не дам спирта. И сала не получишь. А то ишь, нашелся — девчонок голодом морить.

— Клавдия Петровна, голубушка вы моя, ну забегался я, простите грешного. Не велите казнить. Как спина у вас? Прошла?

— Прошла, слава Богу.

— Ну и славненько. Как домой вернетесь, проверьте заодно почки. Мне ваша отечность очень не нравится.

С Клавдией Петровной я закончил. Может, успеем попрощаться, может нет. Подхожу к Ольге Дмитриевне:

— Ты как, Оль? Как настроение?

Она улыбается, счастливая и безмятежная:

— Хорошо, Семен. Как представлю, что завтра ты уедешь и у меня начнется спокойная жизнь… или посмертие…

— Не начнется, Оль. Я тебя с этого света достану.

Беру ее за чокер, осматриваю бороздку. В принципе, через пару дней можно снимать. Заживает как на собаке.

Мику тянет меня за собой, и мы возвращаемся в клуб. Беру гитару.

— Знаешь, Ликусь, я сомневаюсь. Песня хорошая, конечно, но… она не в тему, что ли. Ну какая тут «доброта — одеянье святых»?

— Сёмочка, как минимум два человека эту песню оценят. Поверь мне. И это не считая меня, у которой от Муцураева уже глаз дергается. Но песня про нас, Сёмочка. Про нас всех! А теперь нервы в кулак! Волю в узду! Вышел на сцену — не ахай!

— Ликуська, продолжение не подходит для женского вокала. Остановись!

Малика хлопает раскосыми карими глазками:

— Какое продолжение? Я хотела сказать, что нам пора переодеваться и бежать на сцену.

Я с первого раза выбрал обычный серый костюм без излишеств. Моя малышка потратила на выбор наряда битый час.

— Любимая, а почему остальные выступающие не идут на примерку?

— Все просто, Сёмочка. Они придут в следующую неделю либо уже приходили.

Мы смогли собраться. Я закинул на плечо гитару, взял свою принцессу под руку, но кое-что вспомнил:

— Зайка, нам разве не надо отнести пианину? Я хочу ее послушать на концерте.

Она отмахнулась:

— Не парься, там своя пианина есть. Тьфу! Вот русский же человек, и так коверкаешь слова. Имей хоть какое-то уважение к родному языку.

— Мой язык — что хочу, то и делаю с ним. Хочу — пианину слушаю, хочу — по́льта одеваю.

— О великая Аматерасу, дай сил бедной девочке справиться с этим монстром.

— А чего со мной справляться? Делай мне суши с бараниной, корми эчпо… — я увидел предостерегающий взгляд и поправился, — бешбармаком и чеши за ушком.

— Да с чего ты решил, что я люблю среднеазиатскую кухню?

— А ты здесь при чем? Ты девочка, вы без мужчин вообще не готовите, едите всякую фигню типа салатиков и пророщенных зерен марокканской пшеницы. Запиваете это псевдокитайским улунгом и радуетесь жизни.

Мило подкалывая друг друга, мы дошли до места, в котором я никогда не был. Огромная поляна, на ней сцена, перед которой рядами расставлены пластмассовые кресла.

— Сёмочка, я тебя умоляю, не выходи с этой поляны, пока не закончится концерт и не разойдутся зрители. Это место в обычные дни просто пустая сцена. По субботам открывается проход. Или… Не знаю, как объяснить. В общем, все попадают сюда, причем из разных недель в одну временную точку. Потом проход в лагерь закрывается и открывается другой проход. Через него должны будут пройти зрители. Сюда я каждую неделю привожу выступающих, поэтому нам надо уйти с дороги, чтобы я не встретила саму себя. Если увидишь меня в другой одежде, не подходи, не заговаривай со мной. Та Мику еще не знает тебя. Будет временной парадокс. С другими пионерами и Семенами общайся смело. Они тебя все знают и помнят, но ты для них уже уехал. Неделю назад или две.

Я размеренно кивал. Благодаря новым навыкам, информация стала усваиваться быстрее, мозг научился вычленять нужное. Хорошо хоть я не усвоил от девочек умение менять прокладки и носить юбки. Надеюсь, не усвоил.

Подготовка к концерту оказалась настоящим адом. Я лишь мельком увидел Лену в грязной форме с пижоном в черном костюме, Славю с коренастым круглолицым пареньком. Таким, как он, хочется излить душу, дать взаймы десять тысяч и даже не спрашивать, вернут они или нет. Конечно, вернут. Но внешность обманчива. Такие рубахи, а-ля Данила-мастер, могут быть и кидалами, и упырями почище Искандара.

Пару раз отрепетировав, решил прогуляться, посмотреть, кто как изменился за время, проведенное здесь. Может, смогу поболтать с друзьями по несчастью. Правда, Сыча я не увижу. Он свою субботу провалялся в медпункте. Смотреть на Лену с ее отморозком не хотелось. Мику правильно его описала. Обычный упырь. Прячет упыриную сущность даже от себя, но упырь и есть упырь. Откуда у меня такие злые мысли? Это не мое. Желание разнюхать, раскопать что-то тоже мне не принадлежит. Девочки, кто же меня одарил своим мировоззрением? Оно пришло с даром художника? С умением музицировать или… Неважно.

За сценой я услышал разгорающуюся ссору.

— Оставь ты их в покое, — голос одного из Семенов. — Люди хлебнули горя, все в прошлом. Чего ты добиваешься?

— Чего я добиваюсь?! — громкий голос помощницы вожатой. — Ты хоть раз выносил из пожара ребенка, прижимал к груди девочку, не обращая внимания на то, что она резко потяжелела? А потом ты видишь, как…

— Как Степаныч, — говорю я, — кладет фельдшеру руку на плечо и говорит: «Хватит. Мы не ангелы, чудес не бывает». А фельдшер до сих чувствует во рту вкус детского питания. Как тебе такое? Хватит истерить. Прошло шесть лет. Мы не ангелы, Славя. Мы не можем спасти всех. У меня за спиной огромное кладбище. В основном бомжи, алкаши. Но есть и женщины, и дети, и много достойных людей. Иногда я не мог ничего сделать, иногда ошибался. Если бы я каждый раз так переживал уход больного, я бы повесился или спился.

Лицо помощницы вожатой налилось болью, а я заметил то, что не видел до этого. Ее прическа сильно изменилась. Она выплюнула:

— Что ты понимаешь? Я добиваюсь возмездия для тех, кто это устроил, добиваюсь шесть лет. И я нашла всех, кто это устроил.

— Думаешь, это вернет девочку? — весь мой сарказм смыло волной сочувствия. — Ты здесь не для этого. И он не для этого, — я кивнул на ее Семена. — Для чего вообще все? Знаешь что? Забирай свой дар обратно. Мне он не пригодится.

Я положил Славе руку на плечо, и меня отпустило. Она же широко раскрыла глаза, побледнела и куда-то убежала. Поворачиваюсь к ее парню:

— Извини, тезка, не хотел твою девушку обидеть. Мы вроде нормально общались.

— Забей, бро. Ты Мику подцепил?

Я кивнул. Он хлопнул меня по спине:

— Береги ее, хорошая она девчонка — твоя бурятка.

— Она не бурятка, она…

Он жестом остановил меня:

— Никакая она не японка. Поверь мне, я был в Японии.

— Не японка, но и не бурятка. Хотя подколоть насчет буузов стоит.

Парень заржал:

— Веселые вы ребята, идеальная пара. Мне порассказали, как ты тут всех нагнул. Жаль, мне не довелось повеселиться. Ладно, бывай, пойду репетировать.

— Чел, — я окликнул тезку, — ты это, Славю сильно не суди. Она хороший человек, надежный. А та история… она кого угодно подкосит. Поддержи ее. А главное, помни, для чего мы сюда попали.

Он молча кивнул и ушел на сцену. Я же дико захотел курить: вроде нет физической зависимости, но нет-нет, а срабатывает сила привычки. Мне осталось провести в этом лагере сутки, я никому не успею помочь. Ни Славе, ни остальным. Следующую неделю им жить самим, а ей самой выбираться из своего ада.

Прогуливаясь, я почти дошел до выхода с поляны. То, про что говорила Лика. Проход закрывается. Через дыру ворвалась Алиса, буквально секунд через десять проехал на животе, еле успел один из нас. Семен-алтарник. Тот, кто будет играть на рояле.

Я хотел подойти к рыжей, но она помогла подняться алтарнику, они о чем-то начали говорить, и я поспешил к сцене.

Стоя за кулисами, немного заволновался. Я увидел в креслах людей, которых не ожидал видеть, даже будучи предупрежден. Бабушек, дедушек. Здесь они были молодые, и, если бы не старые фото, которые я рассматривал в детстве, я бы в жизни их не признал. В последнем ряду увидел мужчину. При нашей единственной встрече лицо его почти не обгорело, но его запаковывали в черный мешок. А я с тех пор ненавижу шашлыки. Интересно, к кому он? Может, к Славяне? Она была в том доме. Тогда понятна ее истерика.

За кулисами я сел на стул и почти уснул. Но через пару минут подлетела любимая, вцепилась в плечо, трясет, кричит чего-то. Приоткрываю глаза.

— Сёмочка, ты совсем офигел?! Через три минуты твой выход!

— Погоди, но ты же там поешь. А теперь здесь? Это до чего техника дошла?

— Это не техника дошла. Это я дошла с тобой, до ручки. Все, я побежала. Не попадись на глаза мне, выходящей со сцены.

Я встал, помассировал лицо. Где гитара? Спрятался, дождался ухода Мику. Пора выходить.

Зрители аплодируют японке. Великолепный концерт. Профессиональный пианист. Хрупкая девочка держит на плечах весь зал. Она поднимает зрителей глубоким голосом. Поклон. И вот выходит ее парень. Та Мику, которая только что ушла со сцены, не знает об этом, та, которая держит за него кулачки за кулисами, знает очень хорошо. Славяна внимательно рассматривает парня. Что в нем не так? Зачем он взял ее за плечо? Что-то неуловимо изменилось в ее образе мыслей. Как при прощании после его смены. Оказывается, они виделись в том мире. Она вытащила девочку из пожара. Он пытался вытащить с того света. И вот он берет первые аккорды. Она не знала, что док так хорошо играет. То, что она слышала, когда слушала под окном репетицию, ее не впечатлило, мягко говоря. И вот раздаются первые слова. Голос приятный, с хрипотцой, такой редко бывает у семнадцатилетних подростков. Пел он раньше тоже гораздо хуже. Девушка прислушалась к словам. «Жизнь достойно прожить, и во всем от греха удалиться, и к деяньям благим должен искренне каждый стремиться». Ну, стремиться и совершать благие деяния — это вещи очень разные. Славяна, зная, что никто не смотрит на нее, грустно улыбнулась. Но следующие слова стали пощечиной. Избитые, приписываемые Шекспиру, но вроде принадлежащие Лопе де Вега, почему-то сейчас они ударили ее в самое сердце: «Если судишь других и грехи сосчитать их берешься, со своих же начни — до чужих ты едва доберешься».

Паганини на минуту отошел от рояля проведать Лену. Следующий номер опять его. Едва он обнял девушку, до его слуха донеслись слова: «В час суровой беды испытав, цену друга познаешь, цену друга познаешь, когда насовсем потеряешь». Вовка, Леха, Гриша. Он потерял их всех. Потерял навсегда. Но снова нашел. Они смотрят с того света на него, они его простили. Но слова песни затрагивают такие нотки души… Об этих переживаниях он не расскажет никому и никогда.

Лена смотрит на своего ненаглядного и понимает, как все в жизни просто. Всего одно правило: «Жизнь достойно прожить, и во всем от греха удалиться, и к деяньям благим должен искренне каждый стремиться». Все проще некуда. Остается лишь заплатить за то, что уже натворила. Вернуться домой, бросить наркоту, начать новую жизнь и больше никогда… В голове всплыл разговор с отчимом, когда она рассказала, что знает угонщика. «Не всегда говори и везде разглашай все, что знаешь. Но всегда будь уверен и знай, что устами ты скажешь». Ее идиотская зависть привела к таким последствиям, которые затронули всех, всех, кого она знает. И об этом она тоже не расскажет никому и никогда. Особенно Семену.

Женя долго сомневалась, идти ли ей на концерт. До сегодняшнего дня она казалась себе лишней в лагере. Люди бегают, радуются жизни. А она хочет перед смертью закончить дела. Сколько ей осталось? Плюс полтора месяца жизни, небольшой кусочек лета среди последней зимы. Кто откажется? Когда Сырой, как его звали сокурсницы промеж собой, сделал ей такое предложение, она решила, что он очень плохо стебет. Хотела дать пощечину и уже замахнулась. Но подошел Саша и перехватил ее руку.

— Это не шутка, — сказал он. — Это наш проект.

Потом был лагерь, счетчик ожидания смерти и отчуждение, жуткое, невыносимое сидение в библиотеке. Она не сошлась ни с кем. Жила со Славей, которой не доверяла. Слишком она хорошая для всех, эта активистка. Но, когда появился шанс спасти буку-библиотекаршу, циничный ублюдок, который начал злить Женю с самого начала своей веселостью, который раздел вожатую и превратил лагерь в балаган, тот, кого она захотела унизить и поссорить с Мику, — спас ее. Более того, он рискнул жизнью, чтобы вытащить ее с того света.

Сидя на берегу Стикса, она видела все. Видела битву с Искандаром, видела терзания Врача. На берегу Стикса для нее кто-то поставил советский телевизор у непотушенного костра. Она в реальном времени наблюдала борьбу за свою никчемную жизнь. А сейчас слушала песню «Если духом ты слаб» и понимала: здесь таких нет. От заикающейся Лены до подозрительной Славяны здесь все сильные. Гвозди бы делать из этих людей. Они сильные и добрые. «Доброта — одеянье святых, и оно не ветшает». Их одеянье точно никогда не обветшает. Следующую неделю Женя будет стараться для них всех. Она станет чище и добрее, как завещает Лена со сцены.

Неужели концерт подходит к концу? Выходит Мику, вечный двигатель в юбке. Сейчас на ней длинное темное платье в пол. Когда только успевает переодеться? Алтарник прикоснулся к клавишам, и полилась печальная, но при этом поднимающая дух мелодия. Мику оглядела всех грустным взглядом, взяла микрофон двумя руками и запела. Зал замер.

— Бывают дни, когда опустишь руки…

Глядя на сцену, Женя украдкой вытирала глаза. «В такие дни я был с собой в разлуке и никого помочь мне не просил». И она не просила. Никогда. Никого. Сперва вполголоса, потом, осмелев, в полную силу, она стала подпевать: «Я в сотый раз опять начну сначала, пока не меркнет свет, пока горит свеча».

Лена только что ушла со сцены. Стоя за кулисами, она дрожала. Неужели она сделала это? Она вышла на сцену и не облажалась? Справившись с возбуждением, она прислушалась к происходящему. Мику большая молодец. Она исполнила уже несколько номеров и теперь поет заключительную песню. Невольно Лена стала подпевать. Пусть она конченая, опустившаяся наркоманка, но она тоже имеет право. Право на счастье. Право на жизнь — и поэтому: «Я в сотый раз опять начну сначала. Пока не меркнет свет, пока горит свеча».

Славя думала о том, что с Семеном все кончено. Она сама потеряла свое счастье, единственного человека, готового терпеть ее характер. А знал ли он ее настоящую? Человек с дефицитом доверия, он смог открыться ей, но увидел то же предательство, что и от других. Он будто ее простил, а что если нет? Но… «Я в сотый раз опять начну сначала. Пока не меркнет свет, пока горит свеча».

Шурик сидел за аппаратурой. Открыть проходы, направить потоки времени в нужную сторону, сделать все, чтобы пионеры Стикса смогли встретиться с умершими родными. Это лишь малая крупица того, что еще предстоит. Плечи сгибаются от величия замысла, от свалившейся на него ответственности. Одна ошибка — и погибнут они, другая ошибка — и погибнет весь мир. Кому много дано, с того много спросится. Так говорится в Евангелии. Большая сила дает большую ответственность. Так говорили в одном кино для детишек. Шурик сидел перед мониторами в позе анимешного персонажа, так похожего на его отца. Он непременно найдет папу, поможет маме, вытащит Олю с Виолой и превратит этот гадюшник в рай. Он будет бороться за весь мир. Пока не меркнет свет, пока горит свеча.

Малика сорвала овации. Я аплодировал громче всех, успев присоединиться к зрителям. Не люблю Макаревича, какой-то он скатившийся. Дед, пытающийся привлечь к себе внимание. Но эта песня стала для меня открытием. Она дала надежду.

Пока я стоял пришибленный, мне сзади закрыли глаза узкие ладошки. Я успел заметить шрам от ожога.

— Виола? — решил я подразнить мелкую проказницу, чья грудь сейчас упиралась мне в спину, чье дыхание я чувствовал шеей. — Мара?

— Еще одна ошибка, и я тебя укушу.

— Заманчивое предложение, Шурик.

Острые зубки впились мне в плечо. Я завопил и развернулся.

— А я предупреждала, — рассмеялась Мику, — нас, азиаток, злить нельзя.

— Ты ж моя злюка, — я прижал ее к себе. — Ты лучшая.

— А я тебе говорила. Великая и ужасная Малика Хайдагарова однажды завоюет весь мир!

Я наклонился к уху девушки:

— Малика Персунова. Привыкай.

— А чтобы я стала Персуновой, тебе нужно поговорить с моим папой.

Уже через минуту к нам подошел широкий коренастый потомок Чингисхана.

— Здравствуй, дочь. Вот и свиделись вновь.

Мику, непривычно тихая, потупила глазки:

— Да, папа. Я хочу познакомить тебя с моим женихом. Это Семен, и он доктор.

Я поспешил вмешаться:

— Малика преувеличивает. Всего лишь фельдшер. Работаю на скорой. Работать умею, семью обеспечить смогу.

Чингисхан усмехнулся:

— Малечка сама кого хочешь обеспечит. А защитить ее сможешь?

— Сможет, пап, сможет. Уже защитил.

Он заключил нас в объятия:

— Не вижу причин отказывать. Будьте счастливы. Но если станешь обижать дочку, с того света достану.

Я расхохотался:

— Бать, так мы уже здесь, на том свете. А Малика сама кого хочешь обидит. Она меня уже под каблук загнала.

Он шутку оценил. Похлопал меня по плечу.

— Верю, Семен, верю. Зови меня Рустам. Совет вам да любовь.

Подошла русоволосая стройная женщина:

— Ликуська, дочка, познакомь с женихом.

С моей стороны к беседе внезапно присоединились бабушки и дедушки. Мы набрали блинчиков у Клавдии Петровны, я пообещал ее подменить, вот только с родными пообщаюсь. Вечер встречи с родными превратился в помолвку. Мои бабушки с дедушками рекламировали купца, Микины родители — товар. В итоге мама Мику всхлипнула:

— Она ж у нас сирота. Никого не осталось.

Дед потрепал ее по плечу:

— Не бойтесь, Нина Сергеевна, Семен человек приличный. А если что, мы сверху все вместе присмотрим.

Но хорошее быстро кончается. Кончился и этот семейный вечер в неожиданном месте. А я так и не успел выяснить, что же делал в лагере тот человек с пожара. Но интерес исчез вместе с чужим талантом, и я просто шел с будущей женой под ручку в музыкальный клуб. Вот и кончилась смена. Последняя ночь. Встретимся мы или нет? А если встретимся?

Открыв домик, Малика остановилась.

— Сёмочка, я очень боюсь, что ты убежишь от меня. И там я не смогу тебя догнать.

— Почему не сможешь? Я бегаю хреново, тем более там, на диете из кофе и курятины.

— Курятины?

— Да, там я курю как паровоз.

— Тьфу на тебя. Я тебе о серьезном, а ты о курятине. Сёмочка, помоги мне признаться.

Я обнял ее:

— Да как я помогу? Скрутить тебя и ставить на живот утюг, пока не расскажешь?

— Ладно, давай я расскажу за чашкой чая.

Пока мы заходили, пока Малика накрывала на стол, я молчал. Пусть соберется с мыслями. А я сидел заинтригованный. Что же у нее за тайна такая? Наконец на столе появился заварничек, две китайские микрочашки, а девушка села возле меня. Глядя на чашки, я вдруг поднял голову:

— Малика, мы же неправильно пользуем эту китайскую посуду.

— Ты о чем? — она удивленно захлопала глазами.

— Смотри. Они очень маленькие. И заварничек маленький. Их надо, как дошик, кидать в кипяток, чтобы они разбухли, а потом уже пить из них чай.

— Сёмочка, ты можешь хоть на минуту стать серьезным? Я тебя когда-нибудь стукну!

— А ты догони сперва.

— Да как я тебя догоню на одной ноге?!!

Я поставил чашечку на стол. В голове что-то щелкнуло. Интересно…

— Малика, ты хочешь сказать, что там у тебя одна нога?

— Да, — она опустила глаза и ждала моей реакции. Ей явно с большим трудом далось признание.

— А ты сюда попала из двадцать восьмого декабря две тысячи восемнадцатого?

— Да, но какое отношение…

Я перебил:

— А как ты сюда попала?

— Я… я… утонула.

Я заржал, вспомнив рассказ Трофея:

— Так ты же пиратка! Та самая пиратка!!! Ликуська, блин!!! И этот человек упрекал меня в том, что я рискую жизнью ради других?! Чертова пиратка! Йо-хо-хо и бутылка рома!!!

Она несмело улыбнулась, посмотрела непонимающе:

— Да почему пиратка?!

— Ну как же? Одноногая покорительница морского дна. У нас Андрюха Трофей локти себе кусал, что протез твой не смародерил.

— Так ты не злишься?

— А чего я должен злиться? Ты же не мой протез потеряла? Или мой? А жена-пиратка — это же круто. А глаза у тебя два?

— Глаза два, а что?

— Жаль, так бы могла работать аниматором. «Здравствуйте, детишки. Я пришла в этот гадюшник, чтобы промочить горло и выпустить кишки какой-нибудь сухопутной крысе», — хрипло продекламировал я.

— Дурак, — Малика тоже засмеялась во весь голос, но вдруг стала серьезной. — А протез реально утонул?

Я кивнул:

— Утонул. На самом деле Андрюха не стал бы его трофеить. Тебе вернул бы. Он только безделушки забирает. А что?

— Жаль. Он был очень дорогой. Теперь придется на коляске ездить, а я ее ненавижу.

Я прикинул в уме стоимость, сложил, разделил, умножил:

— Потерпи с месяцок. Я полгода назад ипотеку выплатил, а работать на пять ставок не перестал. Так что денег скопилось — куры не клюют. Будет тебе от меня свадебный подарок.

— Очень романтично, — фыркнула девушка. — Милая, я прошу твоей руки, а в обмен даю тебе железную ногу.

От нашего смеха в доме задрожали стекла. Ведь если жизнь хватает тебя за горло, поневоле покажешь ей язык.

Последнее пробуждение в этом лагере. Всего одну ночь я спал в своей кровати. Сейчас там спит Электроник. Благодаря мне. Женя, благодаря мне, осталась одна. С ней нехорошо получилось. Остальные девочки поделились со мной талантами. Интересно, заберу ли я их с собой из лагеря? В принципе, все равно. Ни музицировать, ни писать картины у меня времени не будет. Если работаешь на ставку, нет денег. Если работаешь на две ставки, нет времени тратить деньги. Я работал временами на пять ставок.

Сегодня впервые проснулся раньше Малики. Пора привыкать называть ее настоящим именем. Полюбовавшись на спящую девочку, аккуратно высвободил руку. Как там заваривают это китайское пойло? Нашел чайник, набор для китайской церемонии, заварку. Надписи все на китайском. Пофиг, закинул щепоть в заварничек, залил крутым кипятком. Можно еще сахарку кинуть ложечку, а то выходит пресное пойло. Что попил, что радио послушал. Вот, теперь в самый раз. Ставлю поднос перед нашим матрасом:

— Малечка, вот уже и солнышко встало, а ты еще спишь.

— Мням, — глубокомысленно изрекла пионерка и повернулась на другой бок.

— Ликусечка-лапусечка, кто рано встает, тому Бог подает, — я потянул ее за ногу. — Была одна девочка, она рано проснулась и нашла на улице рояль дорогущий. Она закинула его на спину и отнесла домой.

— Та девочка, которая его потеряла, встала еще раньше. Дай поспать, изверг!

— Нет, та девочка, которая его потеряла, очень поздно легла.

— Ты же говорил, что будить людей — это самое страшное преступление!!!

— Говорил. А теперь мщу, и мстя моя страшна. Сейчас буду пяточки щекотать!

— Ай, не надо!!! Я уже встаю! Сатрап!!!

— Сатрапы не приносят своим жертвам чай в постель.

Малика с нежностью на меня посмотрела:

— Сёмочка, это так мило. Мне никогда не приносили чай.

Я налил две чашки, попробовал. Красота! Сладенький, крепкий. Жаль, что зеленый. Но чего не стерпишь ради любимой. Ликуська села по-турецки на матрасе, поправила волосы, отпила и, сдерживая отвращение, проглотила.

— Сёмочка, а можно ты будешь мне приносить в постель чай, который буду заваривать я?

— Нельзя. Если хочешь, я буду заваривать тебе черный русский.

— Сёмочка, черный русский — это алкогольный коктейль. Если я буду каждое утро начинать с алкоголя, я сопьюсь. А мать-алкоголичка — горе в семье.

— Я тебе буду заваривать черный русский чифирь. Тогда, чтобы его не пить, тебе придется просыпаться раньше меня.

— Ах ты хитрец! — на меня замахнулись маленьким кулачком, а я от умиления улыбнулся.

— Подожди. У меня для тебя подарок, — я достал запечатанный конверт. — Здесь мои адрес и телефон.

Ликуська захлопала в ладоши:

— Сёмочка, это так романтично! Ты так хорошо придумал. Я сейчас, одну минутку.

Малика убежала и через минуту вернулась с маленьким конвертиком в цветочек.

— Вот, здесь все мои координаты. Теперь мы непременно найдем друг друга. А если нет, я буду каждый день вызывать скорую, пока ко мне не приедешь ты.

Я покачал головой:

— Не советую. Нам бабок с давлением хватает. Пока такую выслушаешь, где-то человек умрет. Прикинь, если я в другом районе работаю? Сколько людей не дождется помощи?

— Тогда в твоих интересах найти меня до того, как я начну буянить!

— Обещаю, — прошептал я и поцеловал тонкую шею.

— М-м-м, кажется, мы не успеем собраться.

Но мы успели и собраться, и заняться разными непотребствами. Переодеваться в свою одежду я не стал, только закинул в карман шорт конверт.

На парковке нас ждал весь лагерь. Девочки должны были сесть в автобус вместе с нами, но прощаться стали на улице. Пока Малика общалась с подругами, ко мне подошли кибернетики. Шурик крепко пожал руку, усмехнулся:

— Классная неделька вышла. Жаль, что уезжаешь. С тобой тут такой рассинхрон пошел. Прибавил ты мне работы, но и шансов прибавил.

С Электроником мы крепко обнялись, но тут Малика и Женя закричали:

— Фу-у-у!!!

Я ответил:

— Это не то, что вы думаете! Это крепкая мужская дружба.

— Конечно, Саманточка, мы верим! — Малика умилительно сложила ладошки у щеки. — Совет вам да любовь.

Ничего, я тебе это припомню, пиратка моя ненаглядная.

— Сэм, спасибо тебе за Ольгу. Я ее непременно вытащу. И спасибо, что никому не рассказал, — Электроник провел пальцем по горлу. — Мы это ценим.

— Обращайся.

Сзади подошла Ольга, все еще в кожаном ошейнике:

— Только постарайся в следующий раз придумать что-то менее экстравагантное. Иначе я точно научу тебя советскую власть любить.

— Оль, ты порядок в домике навести не можешь, — я приобнял вожатую, — кого ты учить собралась?

Вмешался Электроник:

— Сэм, зря ты так. Мы с Олей навели идеальный порядок, как в операционной.

К нам подскочила Виола:

— Ну что, пионер, обнимешь старушку-медсестру?

— У-и-и! Обнимашки!

Прижавшись ко мне, она прошептала:

— Спасибо, Сэм. Эта смена была незабываемой. И за Женьку спасибо.

Я хлопнул ее по спине. Ну как по спине? По ее мягкому продолжению. И грубым голосом ответил:

— Это наша работа, мисс.

Тут же к нам стали подходить девочки. Первой подошли рыжие:

— Спасибо за булки, — подмигнула Ульянка. — И вообще ты крутой. Но мой Семен будет круче. Только это секрет. Я уже придумала план.

Алиса ее толкнула:

— Малая, я же говорила, у стен есть уши. Иди, погуляй.

Едва Ульянка отошла, старшая рыжуха улыбнулась:

— С тобой было круто. Не держи на нас зла. Ты пошутил, мы пошутили. — Наклонилась ко мне: — А петух этот… Помнишь, он рассказывал? Это меня он хотел на гоп-стоп поставить. Бывай, лепила. Береги Мику.

Лена мялась в толпе, пытаясь что-то сказать, перебарывая себя. Я подскочил к ней сам:

— Ленуська, ну обними свою Саманту!

Девочка несмело улыбнулась, прильнула ко мне:

— Семен, спасибо тебе. Было весело. Но не надо было меня беречь. Я тоже хочу откровенный костюм, а не… пуританскую фигню. За это я тебе и выворачивала руки.

Я наклонился к ее уху:

— И тебе спасибо. Ты хорошо поешь. Я тоже стану чище и добрее.

Подошла Славя. Улыбнулась открытой улыбкой:

— Эх, Семен. Навел ты тут шороху. Но было весело. Ребята отдохнули.

Я смотрел и не верил, что это маска, что я видел ее настоящую. Взял за плечо:

— Славя, ты поделилась со мной жизнью и кое-каким опытом. Не знаю, что ты ищешь, кого хочешь поймать, но у меня для тебя подарок.

Я попробовал вспомнить ощущение, когда передавал Жене свои силы. Может, даже без помощи Мары и Виолы получится подарить этой сломанной девушке хоть кусочек тепла и оптимизма? Случилось чудо. Я почувствовал исходящее от рук тепло, и энергия полилась из меня. В глазах начало темнеть. Похоже, перестарался. Чьи-то руки потащили меня назад. Перед глазами появилось озабоченное лицо Виолы:

— Пионер, ты с ума сошел — сжигать себя? Зачем?!

— Хотел, — говорю одними губами, — чтоб меньше боли… больше добра… ей надо.

Прихожу в себя. Немного подташнивает, в глазах проясняется. Славя смотрит виновато, оглядывается по сторонам.

— Сёмушка, ты меня совсем не понял. Я почувствовала, что ты хочешь дать. Но ты не прав. Я не такая.

— Славя, у тебя свой путь. Главное, между возмездием и милосердием сделай правильный выбор.

Женька еще держит меня за плечи. Скидываю ее руки, оборачиваюсь:

— Не бойся, больше не буду.

Поправляет очки:

— Сёма, тебе принципиально сжигать себя ради других?

— Чуть больше зла в моей душе, чуть меньше добра — разницы никакой, Женек. Я и так отягощен злом по самые помидоры.

Библиотекарша посмотрела на меня как на идиота:

— Ты кроме Стругацких вообще ничего не читал?

— «Каштанку» читал. Хошь, за жопу укушу?

— Дурак, ты вообще можешь быть серьезным?

Я усмехнулся:

— Будущая жена меня об этом постоянно спрашивает.

— Семен, — Женя взяла меня за руку, — я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. Я назову в твою честь сына.

— Если дочка родится, можешь тоже в честь меня назвать, Самантой. Я разрешаю.

Женя помотала головой:

— Ну уж нет. Я настрадалась из-за этого. Отец назвал меня в честь сослуживца, который его спас.

Я протянул:

— Так у вас это семейное? Ладно, Женек, пора в автобус. Нам с Ма… с Мику домой, а вам на новый круг. Помнишь «Град обреченный»?

Она покачала головой:

— Опять Стругацкие? Почитай дома хотя бы «Колобка».

— Там так себе урок. Трепыхайся — не трепыхайся, все равно сдохнешь. Погнал я.

Уже на ступеньках четыреста десятого я вспомнил:

— Лен, ты трафареты принесла?

— Конечно!

Я выскочил:

— Ребята, извините, последний штрих.

Через десять минут на боку пазика красовалась свежая белая надпись: «Это электробус».

— Я в Москве такие видел. Только недавно начали появляться. Ну, бывайте, ихтиандры. И помните: the show must go on.

Девочки зашли в автобус вслед за мной. Мы с Маликой уселись на задние сиденья, остальные спереди. С парковки нам помахали Виола и Ольга, на шее которой чернел кожаный ошейник. Интересно, как долго она его проносит? Уже засыпая, я подумал о страшном.

История третья. The show must go on. Эпилог

— Конверт может остаться там, — произнес я вслух.

Надо мной трясется потолок нашей машины. Из кабины раздается голос Степаныча:

— Ну чего, Ань? Как он?

— Живой, довезем!

— Да не ссыте вы, — заплетающимся языком пролепетал я, — оно только выглядит страшно.

— Вот пусть в травме разбираются, как оно выглядит, — Степаныч врубил «люстру». — Ща с ветерком доедем.

— Гребаный Харон, — проворчал я и вырубился.

Неделя на седативах, две недели реабилитации — и здравствуй, амбулаторный больничный. Все это время у меня из головы не выходила Мику-Малика. Хоть бы какое-то свидетельство ее существования. Долбаная романтика. Можно же было продиктовать друг другу адреса. Я звонил Сычу, но он не брал трубку. Я метался по палате не в силах сидеть на месте. Приходил Степаныч, принес сигарет и свежей одежды. Пару раз заглядывали родители. Мама просила меня уволиться, но я неожиданно для себя усмехнулся и сказал:

— The show must go on, мама.

— Чего?

— Шоу должно продолжаться, — перевел отец. — Сынок, ты знаешь, от чего умер этот любитель шоу?

— Знаю, пап. Ты еще в детстве рассказывал. Он любил, его любили. От того и помер.

Там, где мы сидели, в фойе отделения, я увидел старое пианино, сел за него и внезапно даже для себя начал наигрывать эту мелодию. Иногда промахивался, не хватало мелкой моторики. Но я играл! А значит, все, что было в лагере, правда! И шоу должно продолжаться!

— Сынок, — мама в изумлении смотрела, как я управляюсь с инструментом, — ты же всегда считал, что минор — это сорт макарон, а мажор — это тот, кого ты вытаскиваешь из «феррари».

— Из «бентли», мама. Последнего мажора я вытаскивал из «бентли». Кстати, скоро познакомлю вас с невестой.

Отец крякнул, а мать прижала ладошку ко рту. Я продолжил:

— Правда, она плохо понимает по-русски. Зато обожает суши с бараниной. У них в Камбодже это национальное блюдо. Делаются как обычные суши, но сверху вместо сырой рыбы кладется кусок жареной баранины.

Малика очнулась в больнице. Небольшие обморожения, воспаление легких и потерянный протез — вот цена спасенного ею алкаша. Ужас, когда она начала уходить на дно, но выталкивала тяжелое тело на лед… Его она вытолкала, хотела выбираться сама, однако подвел протез. Он отстегнулся в самый неподходящий момент, и она пошла ко дну. Впрочем, это не самое страшное воспоминание в ее жизни.

Девять лет назад на работе у отца она познакомилась с обходительным улыбчивым парнем. Он приходил от какого-то городского или районного депутата, приносил документы, обсуждал какие-то вопросы. Отец давно завязал с криминалом, и она не ожидала, что к нему могут ходить упыри. Мама к тому времени умерла, и молоденькой наивной девочке некому было подсказать, как выбирать мужа. Она верила в любовь с первого взгляда, принца на белом коне и в то, что Искандар окажется похожим на ее отца. Любящим и заботливым. Свадьбу сыграли роскошную. Как положено, Искандар принес хороший калым. Он, как и она, был метисом, хоть и другой нации, но традиции чтил. Отец помог молодой семье с открытием бизнеса. Искандар продолжил выполнять для депутата кое-какие поручения, попутно управлял магазином. Он был деятельный, шустрый. Все успевал.

Ад начинался постепенно. Через два месяца после свадьбы Искандар отвесил ей первую пощечину. Слезы брызнули из глаз не от боли, а от обиды. Полночи муж извинялся, объяснял, что он не хотел, но и она не должна его бесить, должна понять. Она поняла. А потом еще и еще. Потом ей приходилось понимать каждый день. Понимать, как надо встречать мужа, что не надо задавать ему глупых вопросов, что жена должна молчать; понимать, как замазывать синяки.

Страшное случилось осенью две тысячи десятого. Она без спроса пошла на концерт. Проходил конкурс юных пианистов. Выступал Семен Чистяков. Танцы Малике пришлось забросить полгода назад потому, что не должна приличная женщина сиськами трясти. Но музыку у нее не отнять. Она пошла с одной из немногих оставшихся подруг по музыкалке. Это было великолепное выступление. Паренек младше ее вытворял с инструментом такие вещи, что мурашки бежали по коже. Домой она пришла счастливая. Плевать, что муж снова изобьет. Плевать на все. Сегодня у нее бабочки в животе. Сегодня хочется жить, петь и танцевать.

А может, сбежать? В голову закралась крамольная мысль. Как сбежать? Ведь она нужна Искандару. Он ее бьет, но бьет за дело. Он любит свою Малечку, а она его подводит. Это она плохая жена.

Все же надо бежать. Она уже перестала себя узнавать. Ее ли это мысли? Позвонить папе? Не берет трубку.

Ближе к вечеру отец перезвонил.

— Пап, я домой хочу. Забери меня.

— Лика, солнце мое, что случилось? Все же он тебя обижает?

Она выдавила из себя:

— Да.

Отец помолчал и ответил:

— Буду через пару часов.

Они с Искандаром жили за городом, на даче. При всем желании отец не смог бы приехать раньше. Напевая про себя, Малика стала собирать чемоданы. Вещей накопилось немного. Зачем ей красивые вещи, если она не так часто выходит из дома? Она и сама не стремилась себя баловать. Стала тенью мужа. У нее начнется другая жизнь. Она больше не поверит ни единому слову этого садиста.

Скрипнула входная дверь. Сердце ухнуло в пятки. Ничего, скоро приедет папа. Осталось потерпеть час, не больше.

— Куда намылилась, сука? К своему любовнику?

Она выронила блузку.

— Искандар, миленький, не надо, пожалуйста…

Он молча намотал ее волосы на кулак и поволок во двор.

— Я тебя, суку, научу послушанию. Думаешь, сбежишь, тварь?

Она кричала от боли, захлебывалась слезами. Равнодушный ко всему коттеджный поселок отвечал молчанием. Жестоко избив, Искандар оставил ее скулить от боли, свернувшись калачиком. Он зашел в сарай и вышел с топором.

— Нет, сука, ты никуда не уйдешь!

Удар — и нога отделяется от тела. Малика теряет сознание. Жизнь кончилась. Больше не будет танцев, не будет музыки. Больше не будет ничего. Она опоздала сбежать.

Очнулась она на руках у отца. Перед побегом Искандар перемотал обрубок ремнем и написал кровью на тротуарной плитке: «Жди».

По ее просьбе отец купил пианино. Она просила инструмент, пропитанный музыкой, и он взял с рук. Сказал, что купил у хорошего музыканта.

— Почему он отдал инструмент?

Отец горько усмехнулся:

— По той же причине, по которой ты не будешь танцевать. Ему переломали пальцы.

Малика с трепетом садилась за инструмент. Она оплакивала свою жизнь и его судьбу. Постепенно она научилась жить, научилась выбираться на коляске из квартиры. Лифт — величайшее изобретение человечества. Она поступила в консерваторию. Тогда не было инклюзивных программ. Приходилось учиться на заочном. Студенческая веселая жизнь прошла мимо нее. Через два года пришла новая беда.

Она сдала зимнюю сессию, она лучшая мультиинструменталистка курса. Выехав из лифта, удивилась: дверь открыта. Сердце ухнуло вниз. Папа?!! Заезжает в квартиру, и ее тут же хватают за волосы, а горло холодит острый металл.

— Давай, сучка, покатаемся.

Ее вкатывают в кабинет отца. Она не видит, кто стоит сзади, однако в кабинете три человека в масках. Такие менты надевают на маски-шоу.

— Ликуся?! — кричит отец, но его затыкают ударом в челюсть.

— Повторяю вопрос. Монгол, откуда у тебя компромат на Черняка? Как видишь, твоя дочурка с нами и тоже может принять участие. Пускач, ты любишь инвалидок?

— Какая разница, сколько ног у женщины? Главное, чтоб рот был рабочий.

— Детка, у тебя рабочий рот? — ласково спросил неизвестный, который до сих пор держал нож у ее горла. Малика гордо вскинула голову.

— Монгол, не глупи. Те малолетки явно показали, что им звонил ты. Ты прислал одному из них компромат. Ты хотел избавиться от исполнителя и закачал на компьютер компромат уже на него. Тебе лучше все рассказать.

— Идиоты! — зарычал отец. — Мало ли кто мог представиться Монголом?

— Но только ты имеешь бизнес с Черняком. Что тебе сделал батя?

Малику грубо выдернули из коляски, за руки подтащили к окну. Она повисла на руке мучителя, глядя на разверзшуюся под ней пустоту. Пожалуйста, Боже, прекрати мучения! Пусть они уйдут, пусть не трогают папу. Пусть убьют ее, только не папу. Пожалуйста. Выстрел.

Сильная рука втаскивает ее обратно, кидает на пол.

— Сдох, падла. Не, мужики, вы сами видели, этот мудак с ножом бросился.

— Может, хоть шлюху оприходуем?

Малика зашептала:

— Ублюдки, скоты. Я убью вашего Черняка. Я сама отдамся тому, кто его убьет! Я сделаю все что угодно для того, кто убьет эту падаль.

Человек в маске приподнял ее за волосы и прошептал в ухо:

— Ты сказала. — Пнул в живот, перешагнул. — Идемте, мужики, она нас не опознает.

Потом была милиция, труповозка, похороны. Были советы продать бизнес. Была сотрудница органов с цепким взглядом голубых глаз. Она спрашивала об одном и том же. Чем Монгол помешал Черняку? Она говорила, что Малика очень сильная и мужественная, а потом возвращалась к вопросу. Она говорила: «Ты нормальная девка, зачем тебе это?» И снова: чем Монгол помешал Черняку?

— Пошла вон из моего дома, — процедила Малика Рустамовна.

— Я хочу вам помочь, — ласково проговорила девушка с ледяными глазами.

— Он не Монгол. Он Хайдагаров Рустам Саламат-уулу. Имейте уважение к покойному.

Из новостей она узнала о жестокой расправе с семьей Черняка. Кадры горящего дома, бегающие пожарные. Она жестоко выплюнула:

— Собаке — собачья смерть.

Через несколько дней позвонили из полиции. Просили уточнить показания на бывшего мужа. Его задержали за нападение на парочку.

Потом ее просили опознать труп какого-то упыря. Все нападавшие на ее квартиру были в масках, поэтому она не смогла ничем помочь следствию. Вроде через какое-то время посадили исполнителей, а заказчик сгорел в пожаре с перерезанным горлом.

Шесть лет она жила на доход с ценных бумаг. Друг отца помог продать бизнес и грамотно вложиться. А она поклялась, что перестанет быть беспомощной, встанет на протез, будет бегать и научится драться. Она сдержала все клятвы. А чтобы не сойти с ума, преподавала музыку на дому. В основном детишкам, но иногда уроки брали взрослые. Все прошло. Лишь безмерное одиночество и отсутствие юбок в гардеробе. Каждый вечер она выходила на прогулку, мечтала о том, как хорошо было бы пройтись по набережной с парнем. Разве не заслужила она счастья? Разве не выстрадала? Но небеса были глухи к ней. Во время последней прогулки она увидела, как два упыря толкают пьяного типа в реку. Драться Малика научилась и не боялась уже никого. Не раздумывая, побежала, нырнула и, вытащив человека, попала в лагерь, где ее полюбил Семен.

Я вышел из больницы и с наслаждением закурил. Мимо меня прошел мужчина в дорогом пальто и стильных очках. Он достал распечатанное объявление и наклеил на столб. Подмигнув мне, отправился дальше. Чем-то напоминает Шурика. Из интереса иду к объявлению: «Великая и прекрасная Мику Хатсуне проводит уроки музыки для всех желающих. Лучшая мультиинструменталистка в мире. Телефон…» Кажется, помощь Сыча не понадобится. Я усмехнулся. Шоу должно продолжаться!

Сердце Малики сжималось от тоски. Ну почему они такие дураки? Неужели нельзя было просто сказать друг другу свои телефоны? Семен — самый странный человек в мире. Он смеялся над страшным Искандаром, спас Ольгу (думал, Малика не узнает) и выгораживал ее. Он спас даже того, кто хотел его убить. Только буркнул про какую-то деонтологию. Он решал проблемы с циничной усмешкой и с такой же усмешкой создавал новые. Он чем-то поделился со Славей, доброй, отзывчивой девочкой. Он самый заботливый, самый лучший. А еще их благословил папа. О том, что приключения в лагере не глюк, Малике напоминает застарелый шрам на ладони. Шрам, которого не было раньше.

— Малика Рустамовна, — сказал перед выпиской улыбчивый врач, — постарайтесь больше не нырять зимой в Неву.

— Что поделать? Как говорил один мой знакомый, деонтология для меня не пустой звук. Не подскажете, что это такое?

Доктор рассмеялся:

— Похоже, ваш знакомый — врач. Деонтология — это морально-этические принципы медицинского работника. Но вы не врач, и вам необязательно всех спасать. Если не секрет, кем трудится ваш друг?

Малика улыбнулась:

— Он самый добрый из отягощенных злом. Фельдшер на скорой помощи.

— Передавайте привет.

Едва она заехала в квартиру, раздался звонок:

— Мику Хатсуне? Я очень хочу научиться играть на пианине и на гитаре. Вы сможете мне помочь? Можно я подъеду прямо сейчас?

Почему бы и нет? Оставаться даже в такой светлой квартире одной слишком тоскливо, особенно после шумного лагеря и тихой больницы.

— Приезжайте, записывайте адрес.

Она осмотрелась. Жаль, что придется преподавать в коляске, но ничего не поделаешь. Протез у нее был один.

Меньше чем через полчаса раздался звонок в дверь. Она открыла и…

— Привет, пиратка. Еле нашел тебя. Где мои эчпочмаки? Эй, ты чего плачешь? Я тебе цветов принес. Или ты не рада?

— Сёмочка, — пытается прижаться к нему, но мешает чертова коляска, — как я рада!

Он поднимает ее на руки, прижимает к себе:

— Ну вот и славно. Сейчас я позвоню… Алло, мам. Готовь обед. Я везу невесту знакомиться.

Малика засуетилась. Какое знакомство, о чем он? Она же не готова.

— Сёмочка, ты с ума сошел?

— Давай, собирайся. The show must go on, baby!

Родители Семена оказались очень интеллигентными улыбчивыми людьми. Они не испугались коляски, даже бровью не повели. Больше всего Малика ненавидит сочувствующие взгляды.

Мама засуетилась, помогла снять пальто.

— Малика, проходите на кухню. Семен рассказал мне о ваших кулинарных предпочтениях.

На этих словах девушка насторожилась.

— Я едва успела, но справилась. Семен иногда такой внезапный. Присаживайтесь… Ах да. Подъезжайте к столу. Все как у вас в Камбодже. Суши с бараниной.

Тем временем Семен, сдерживая смех, начал пятиться в комнату.

— Семен!!! — закричала Малика. — Я тебя убью!!!

— Семен!!!! — закричала мама. — А ну выходи, я тебя убивать буду!!!

— Не надо меня убивать, — раздалось из-за двери. — Видите, у вас уже есть общая цель — убить меня. А общая цель сближает.

Малика почувствовала себя наконец-то дома и расхохоталась:

— С ним шоу будет продолжаться всегда!

История 4. Аллилуйя любви. Пролог

Красивая женщина лет тридцати идет по вечернему Петербургу. Похожая на Николь Кидман, со светлым каре, голубыми глазами и прекрасными формами, заметными даже под пальто. В одной руке сумочка, в другой — пакет с нехитрыми продуктами. Много ли ей, одинокой, надо? Пара йогуртов, овощи на салатик и шоколадка, чтобы погрызть перед сном под одеялом. Некогда лучший опер в одном из отделов полиции, ныне начальник оперчасти в одной из колоний. Она перешла во ФСИН в пятнадцатом году после очередного сокращения. Тогда ОВО перевели в Росгвардию, а под шумок сократили кучу грамотных ментов во всех отделах, работавших «на земле». Клерков сокращение, как обычно, не затронуло.

Когда-то она думала, что можно работать со злодеями и остаться чистой, можно в белых перчатках разгребать грязь человеческих душ. Это было до пожара. Если бы она действовала чуть более жестко, возможно никакого пожара не было бы. Когда у нее на руках умерла девочка, она осознала цену чистоплюйству. Цена ее чистоты — детская жизнь. Если бы знать, что в соседней комнате умирает малютка, она не стала бы заворачивать в пакетик нож, которым убили Черного и его молодую жену, успела бы вынести малютку живой. Если бы она знала, что задумал Искандар, колола бы случайно пойманного подельника без соблюдения правил… как потом колола Искандара и как колола других злодеев после пожара. Она добывала информацию самыми грязными методами. Цена ее морали, цена промедления в поимке злодея — человеческая жизнь. Она оставалась лучшей, но от ее методов шарахались самые прожженные гоблины угрозыска. А при очередном сокращении штата ей намекнули на необходимость уйти в народное хозяйство.

Это было уже после того, как она закодировалась. Больше года она не могла уснуть без бутылки-другой вина. Каждую ночь во сне выносила из дома мертвую девочку. Каждую ночь над ней колдовал врач скорой, а другой врач забирал из ее рук ребенка. Каждую ночь она слышала: «Мы не ангелы…» Если она не ангел, ей придется стать демоном, но она больше не допустит, чтобы злодеи разгуливали на свободе. Лишь один ушел от правосудия. Тот, кто организовал весь спектакль. Единственный, кто получил выгоду от смерти Черного. Она сломала Искандара настолько, что он признался во всем, даже в организации угона машин с Мишкой Глухарем несколько лет назад. Но так и не дал показаний на сынка Черного. Ей не дали поработать с мажорчиком на полную катушку. Максимум, чего она добилась, — это подписка о невыезде. А через пару недель после того, как парень вступил в наследство, ей ясно дали понять, что у него не должно быть проблем в жизни.

Уже три года она служит в системе УФСИН, за это время она добилась многого. В ее цепких лапах оказался Искандар, он стал смотрящим за петушиной братией. Она поставила рядом с ним своих людишек, но даже им он не сказал, кто отдал ему чудовищный приказ.

Звонок мобильного прервал воспоминания.

— Слушаю.

— Товарищ майор, чэпэ, петухи взбунтовались. Перебили охрану и сбежали с оружием.

— Приняла, через час буду.

Отпуск накрылся медным тазом. Сейчас она занесет домой продукты, переоденется и поедет разгребать дерьмо. Потом ее, скорее всего, уволят. Если не посадят. Но сейчас ее задача — поймать упырей и обезопасить гражданских. Любой ценой.

Она не обратила внимания на то, что в парадном выкручена лампочка. Лишь почувствовав на шее удавку, поняла, насколько фатальной стала для нее спешка.

— Привет от Искандара, сука, — прохрипели над ухом.

Она попыталась ударить головой, но работал профессионал. Он заранее выставил локоть. В глазах потемнело. Через минуту ноги заскребли каблучками по полу, тело грузно рухнуло на холодный кафель.

Преступник закрыл карточный долг. Осталось не попасться мусорам, и он начнет новую жизнь. Он не увидел, как над телом женщины склонилась знакомая читателю кошкодевочка и задала свой традиционный вопрос…

Я еду в маршрутке впервые за девять месяцев. Впервые за девять месяцев подо мной твердая земля. Рейс был очень тяжелым. Но денег получу с него столько, что с лихвой хватит на свадьбу. Машенька… Милая Машенька. Умница, красавица. Она не похожа на тех, с кем я имел дело большую часть жизни. Почему я снимал шлюх? Во-первых, бесплатная любовь зачастую обходится дороже. Во-вторых, обжегся пару раз в юности, после чего стал относиться к женщинам циничнее. Все просто. У меня есть то, что нужно им, у них то, что нужно мне. Можно снять на сайте, можно поохотиться на Думской. Но при охоте на Думской есть один секрет. Если не хотите поить шкуру, приезжайте в два часа ночи. В это время их уже напоили другие.

Все это в прошлом. Дома меня ждет Маша. У нас будет самая лучшая свадьба. В наушниках играет: «Пей, моряк, пей до дна, горе свое вином залей, ночью скитаясь по кабакам, ты позабудь о ней». Эта песня не про меня. Любимая не такая. Она ждет, любит. Я приеду домой, мы обнимемся. Она расстроится, что ничего не приготовила. Я приглашу ее в ресторан, а там подарю кольцо. Оно лежит в правом кармане. Взял пару месяцев назад, когда заходили в один европейский порт. Мечты, мечты...

Ох, вы не знаете, кто я. Зовут меня Семен Черняк. Неожиданно, правда? Очень редкое имя в наше время. Я работаю мотористом на БАТМе. Ничего не понятно? БАТМ — это такое здоровое рыболовецкое судно. МРС, воспетый Газмановым, — корыто. Собственно, это ясно из песни. БАТМ никогда не будет поднимать до небес. У него остойчивость такая, что можно в бильярд играть. Он даже круче «бармалеев», на которых ходили раньше.

Я всю жизнь бредил морем, но отец хотел сделать меня юристом. В одиннадцатом классе я стал вникать в семейный бизнес и понял, что с отцом мне не по пути. Поступление на юрфак накрылось, как и вообще высшее образование. А вот мореходная «фазанка» раскрыла передо мной двери и даже дала комнату в общаге без лишних вопросов. Годовое обучение после одиннадцатого класса, два года стройбата — батя подосрал, надеялся, что приду на поклон и попрошу о переводе. Потом я был рыбообработчиком, работал на рефках, теперь я дизелист. Есть корочка газоэлектросварщика. Ничего не понятно? А вам и не надо. Пусть кадровик разбирается. Главное, что я работаю в надежной компании, хожу на хорошем судне и у меня полный карман денег. Даже банковская карточка будто потяжелела.

Захожу в парадное, влетаю в квартиру на крыльях любви. Маша встречает растрепанная, в халатике на голое тело. Пытаюсь обнять, но она отстраняется.

— Тебе надо в душ. Почему не позвонил?

Все еще не веря, улыбаюсь:

— Хотел сделать сюрприз.

Один опытный товарищ предупреждал, что так делать нельзя. Если не хочешь узнать ничего плохого, отправляй телеграмму за неделю. Никогда не делай сюрпризов. Иногда лучше оставаться в счастливом неведении. Отодвигаю любимую, прохожу в комнату. Я всего лишь хочу закинуть сумку. Я же могу в своей квартире закинуть сумку в комнату?

— Семен?

— Витя?!

Мы стоим, уставившись друг на друга. Я в демисезонном плаще и шляпе, он, нелепый, в одной штанине.

Когда-то мы вместе ходили в моря, вместе отдыхали после рейса в саунах, вместе снимали шлюх. Года три назад он перешел на другое судно, наши пути разошлись. А год спустя я встретил Машу. Мы познакомились у общих друзей и сразу понравились друг другу. Это было как мем в Интернете. Искра, буря, безумие.

— Сёмка, ну ты даешь! Тоже к Машке приехал? Хорошая соска. Только в губы лучше не целовать.

Понимающе киваю. Драться я не умею. Я служил в стройбате. Там нас учили убивать… свое здоровье. Неуклюже замахиваюсь, Витя уклоняется.

— Сёмыч, ты чего? Из-за шлюхи морды друг другу бить? Успокойся. Хочешь, я тебе другую подгоню? Сосет не хуже Машки. У нее подруга есть. А эту шкуру здесь оставим.

Ухмыляюсь:

— А погнали.

И правда, еще я из-за шлюхи не расстраивался. Правила всегда одни. Никаких чувств к дыркам. Современный мир не создан для любви. Но почему так больно? Почему хочется залить горечь вискарем? Поворачиваюсь к испуганной Маше, направляю на нее палец:

— Тебе сутки на выселение.

Она что-то пытается крикнуть вслед, оправдаться, просит прощения. Я не слушаю. Кого интересует мнение станка?

Стою на берегу Невы где-то… да какая разница? Викто́р потерялся два дня назад. Калейдоскопом мелькают в памяти сауны, кабаки, ночные клубы. Кругом фонари, гирлянды. Я только что свалил из сауны, где отдыхал с соседом по каюте. Он навешал лещей шлюхе. А мне стало скучно, и я вышел проветриться. Опираюсь на перила и пьяно напеваю:

— Милая, дверь мне открой.

С моря вернулся друг твой.

Ну что ты стоишь, ну что ты молчишь?

Да что же случилось с тобой?

На глаза набежали слезы. Продолжаю куплет:

— Взгляд ее ясен и прост,

Лишь покачнулся матрос…

Разбиваю пустую бутылку об урну.

— Э, сюда иди.

Оборачиваюсь на звук. Кто там такой борзый?

— Ты Семен?

— Допустим. Кто интересуется?

Смотрю на трех быков. Жду ответа.

— Ты нашу девочку обидел.

Где же товарищ? Он накосорезил, а мне оправдываться.

— Пацаны, серьезно? Вы собираетесь качать за шлюху? Или я ей товарный вид испортил? Мой вам совет, научите ее сосать нормально, культуре поведения научите, и не придется впрягаться.

Видно, им самим не нравится ситуация, но надо качать, иначе с ними не будут работать. Смотрю по сторонам. Метрах в пятидесяти хромает симпатичная девушка. Если б не хромота, можно было бы назвать ее идеальной. Правда, лица не видно, но фигурка смак. Нафиг. От них одни беды.

Главный резко дергает головой:

— Э, слышь! Бабки плати, да?

Толкает меня в плечо. Не удержавшись, лечу прямо в реку. Проклятье! Там же лед. Раздается треск, ухожу под воду.

Теряя сознание, вижу перед собой девочку с кошачьими ушками. Волосы колышутся в воде. Странно, но я слышу ее вопрос:

— Ты пойдешь со мной?

Еще более странно, что перед тем, как наступила тьма, я успел ответить:

— Идем, красавица.

История 4. Аллилуйя любви. День первый

Жадно вдыхаю горячий воздух. Пару минут назад мое бренное тело погружалось в темные воды Невы. Моряк, утонувший по пьяни в реке. Черная женщина с нелепыми кошачьими ушами вместо нормальной дамы с косой. Закономерный конец для того, кто в свое время ушел от скотства, кто хотел жить и работать. Но природу не переделать. Я сын своего отца, и мне не грозит смерть от старости. Когда-нибудь я расскажу про этого ублюдка, имевшего честь зачать меня. Когда-нибудь меня перестанет терзать боль от воспоминаний о сестренке, единственном светлом человеке в моей жизни. Черт, кому рассказывать? Рыбкам в Неве? Водолазам? Ну-ну.

Открываю глаза в суровом советском автобусе. Солнечный свет лупит по глазам, вбивая в похмельный мозг трехсотые гвозди. Странно. Даже мертвых терзает похмелье. Невыносимая жара. Хочется пить

Выхожу из автобуса. Пустая дорога. Вышка ЛЭП. Тротуар, уходящий за деревья. Оборачиваюсь. На боку ржавой колымаги шутник написал: «Это электробус». Иду по тротуару. Впереди кованые ворота. Они закрыты. Прислоняюсь к решетке. По ту сторону ко мне бежит девушка. Синяя юбка, белоснежная рубашка и яркий алый, как артериальная кровь, галстук. Взрослая пионерка. Золотистые волосы заплетены в две косы. Ярко-алые губы и голубые, как небо, глаза.

— Привет, ты, наверно, Семен?

Молча киваю. Откуда она меня знает? Что это за место? Меня много раз пытались кинуть и поиметь. Главное, что я усвоил, — не стоит разевать пасть, пока не знаешь раскладов.

— А я Славяна. Но все зовут меня Славей. И ты зови.

Снова киваю. Подозрительное дружелюбие.

— Какой ты бука. Тебе шляпы не хватает — будешь как настоящий гангстер.

Цежу мрачно:

— Она утонула.

— Кто утонул? — девушка закидывает косу за спину, и я любуюсь огромной грудью, выпирающей под рубашкой.

— Шляпа.

На девушку падает тень от решетки. В кронах деревьев шелестит ветер. Бью себя по карманам. Разворачиваюсь к автобусу.

— Семен, куда ты?

Забираю портфель — там три блока курева.

— Я готов.

— Тогда идем. Я покажу тебе дорогу к вожатой. Раньше пионеры селились с ней, но теперь там живет Электроник.

Лязгает замок, помогаю открыть ворота. Скрип петель. За спиной снова лязг замка и звон ключей.

— Где мы?

— Семен, это пионерский лагерь «Совенок». Здесь мы отдыхаем, играем в волейбол, весело проводим время. Уверена, тебе понравится и ты перестанешь быть таким букой.

Что от меня надо этому ангелу с яркими губами? Я достаточно долго прожил, чтобы знать: ангелы не приходят к таким, как я. Когда к тебе приходит ангел с четвертым размером, проверь кошелек.

— Для пионерки у тебя слишком большая грудь.

— Семен, здесь все пионеры, кроме вожатой и Виолы. Даже ты пионер, хоть и бука. Такой у нас лагерь, уж извини.

Мы проходим мимо сарая, обитого жестью. Пятна ржавчины проглядывают сквозь краску Кладовка? Гараж?

— Это кружок кибернетиков, — поясняет моя проводница.

— Все лучшее детям?

По документам это может быть двухэтажный дворец пионеров. Мир не меняется. Даже на том свете. Правила одни.

— Нет, Семен. Лучшее — это у нас музыкальный клуб. Я завтра его покажу. Тебе понравится.

Из здания кружка выбегает девочка, много хлебнувшая в жизни. Девочка с глазами мученицы. Фиолетовые волосы, такая же, как на Славе, форма. Скорбная складка у губ. Стройные ноги и аппетитные бедра. За ней бежит девочка-подросток, рыжая, как пламя, в красной растянутой футболке с названием погибшей страны. Столкнувшись с ней взглядами, я отпрянул. Водянистые выцветшие глаза древней старухи. Она заливисто смеется и тычет в свою жертву жуком. Отворачиваюсь.

— Говоришь, ребята дружные?

Сажусь на ближайшую лавочку. Достаю сигарету, чиркаю бензиновой зажигалкой. С наслаждением закуриваю. Жарко. Скидываю плащ, остаюсь в одной рубашке. Жаль, она черная. Черный поглощает тепло.

Славяна нависает надо мной яростной Фемидой:

— Семен, на территории лагеря курение запрещено!

Стряхиваю пепел:

— Ты сама закрыла выход.

У нее белозубая обольстительная улыбка.

— Тогда угостишь девушку?

— Если я не могу поделиться вредной привычкой, я должен ее бросить. Так говорил Роланд.

— Роланд — это твой друг?

— Стрелок из Гилеада. — Девочка явно не читала Кинга.

Наблюдаю, как она губами осторожно обхватывает фильтр. Одной рукой поддерживает вторую, согнутую в локте. Указательный и безымянный пальцы оттопырены. Затягивается неглубоко, начинает кашлять. Ты никогда не курила. К чему этот спектакль? Хочешь наладить контакт? Для чего? Все авторитеты и чиновники давно выяснили: я не имею отношения к воровским делам. Они отстали от меня. От меня отстали опера и следаки. Я живу спокойной жизнью маленького человека. Что тебе нужно, белый ангел с четвертым размером? Сыграем в ее игру. Улыбаюсь во все тридцать два.

— Славя, чем вы тут занимаетесь? Извини за мое мрачное настроение, просто…

Если я хочу наладить контакт, нельзя рассказывать о том, что не успел трахнуть роскошную проститутку, что сутеры утопили меня в Неве. Тем более нельзя рассказывать про загадочную женщину, поместившую меня сюда.

— Сёмушка, не переживай. Я все понимаю. Не каждый день оказываешься в «Совенке». Правда?

— Правда, — улыбаюсь еще шире, бросаю окурок в урну. — Веди меня, Сусанин.

— Ха-ха, я не Сусанин, я тебя приведу куда надо. Идем?

Она протянула руку. Пальчики тонкие, маленькие. Беру нежно. Смотрю в голубые глаза. Что ты прячешь за добродушной улыбкой? Почему мне кажется знакомым этот взгляд?

Перекидываю плащ через руку, декламирую:

— Свой жизни путь пройдя до середины, я очутился в сумрачном лесу. И тут из-за кустов пришел Вергилий. Размер четвертый, теребит косу.

— Сёмушка, всего лишь третий, — потупила глазки.

— Но Вергилий? Мы же в аду, детка? В рай таких, как я, не пускают.

— Считай, что мы на распутье.

Проходим мимо площади с черным памятником мужчине в очках. Кевин из «Города грехов». Никогда не интересовался достопримечательностями. Но, если со мной попытались наладить контакт, надо сделать шаг навстречу.

— Чей это памятник?

— Это Генда, — Славя остановилась, чтобы рассказать мне о нем. — Никто на самом деле не знает, кто он, но говорят, что военный, строитель и кто-то еще. Великий человек.

— Великий человек, которого никто не знает? Обычное дело. Величие — это сила духа. Слава — дело случая.

— Сёмушка, — Славя взялась за косу и гневно посмотрела на меня, — ты не прав. Твои слова — оправдание неудачника!

— Ты не учитываешь ошибку выжившего. Люди знают тех великих, о которых они знают. Если про великого человека не знают, значит, его не было? Но, конечно, тебе виднее.

Девушка с ангельским личиком нахмурились:

— Ты слишком циничный, Семен.

— Возможно, — я хочу наладить контакт, а не спорить.

Наконец мы подошли к дому вожатой. Дощатое строение, целиком состоящее из двускатной крыши. Дверь, окошко и все. Захожу без стука. Две кровати в центре комнаты придвинуты друг к другу. В комнате идеальный порядок. За столом в пионерской форме и черных колготках поигрывает туфелькой на пальчиках женщина с каштановыми волосами. Она поворачивает ко мне лицо, и я вижу на ее шее кожаный ошейник. Женщина мягко улыбается:

— Здравствуй, Семен. Меня зовут Ольга Дмитриевна. Я ваша вожатая.

В комнату входит кудрявый светловолосый паренек. Он напоминает героя одного фильма.

— Сережа, — обращается к нему вожатая со всей возможной нежностью, — проводи, пожалуйста, Семена в его домик. У Слави много работы. А потом возвращайся.

Парень кивает с улыбкой:

— Конечно, зай… Ольга Дмитриевна. Тебе что-нибудь принести?

— Спасибо, мой хороший, не надо.

Семейная идиллия. Но под кольцом ошейника замечаю багровый след.

Выхожу из домика.

— Славяна, у меня теперь два Вергилия. Вместе проводите меня?

Парень мнется за спиной.

— Сёмушка, — ангел улыбается светло и открыто, словно солнышко из-за туч, — тебя провожу я. А ты, Сереж, можешь присоединиться к нам, а можешь пойти к Ольге.

— Спасибо, ребята. Мне правда некогда. Просто Оля попросила, разве я мог отказать?

Улыбаюсь одними губами. Этим людям по семнадцать лет, они слишком юны и наивны. Никому я не нужен. Это обычное добродушие. Лишь багровый след на шее вожатой перечеркивает картину, да еще глаза старухи на подростковом лице. Этот лагерь не так-то прост.

Подходим к домику.

— Сёмушка, я тебя здесь подожду, ты размещайся и выходи. Я покажу тебе лагерь.

Захожу в свое новое жилище. Справа на кровати валяется очкастый парень, читает «Науку и технику». Вешаю плащ на вешалку слева от двери. Прокашливаюсь:

— Вечер в радость, чифирь в сладость. Или как у вас в лагерях принято?

Парень откладывает журнал:

— Семен, я как раз тебя ждал. Меня зовут Шурик. Будем соседями. Раньше я жил с Электроником, но он окончательно поехал, то есть переехал к вожатой. Теперь будет интересно. Ты переодевайся, твоя форма в шкафу.

— Спасибо. Вечером пообщаемся, бро.

Нахожу форму. Советская рубашка со школьным патчем на плече, брюки, шорты, несколько комплектов нижнего белья и пионерский галстук. Переодеваюсь. Очкарик с интересом наблюдает. Не люблю внимания. Как же завязывать пионерский галстук? Как обычный или как-то иначе? Какая разница? Подхожу к зеркалу. На меня смотрит полузнакомый парень. Лицо Владислава Галкина. Такое у меня было лет пятнадцать-шестнадцать назад. Потом немного вытянулось, глаза прищурились. Простой парень? Не самый плохой образ, если хочешь понять, что происходит вокруг. Если не хочешь, чтобы кто-то понял, что ты хочешь понять. Игра, в которую можно играть бесконечно.

— Шур, у вас курят? — я обратился к поникшему ботану. Он надеялся на хорошее шоу, он знал, что я увижу в зеркале не то, что ожидал. Но я давно научился держать лицо. Я выезжал на стрелки с партнерами отца один. Это словно пытаться заболтать удава. Одна ошибка — и ты труп. Я ошибок не совершал. Кроме одной. Оба раза, когда сестре нужна была помощь, меня не было рядом. Шурик мотает головой. Ясно. Кладу сигареты в карман, иду на улицу.

— Сёмушка, ты уже разместился? Так быстро? Готов отправиться на экскурсию по нашему лагерю?

Славя стоит на ступеньках, теребит косы. Милая улыбка озаряет ее лицо.

— Конечно, Славушка, буду счастлив.

Звучит фальшиво, как фраза из англо-русского разговорника.

Беру ее за руку, и мы идем гулять. Славя немногословная, но умудряется расшевелить даже такого циника, как я.

— Сёмушка, ну чего ты такой хмурый? Хватит кукситься. Разве так ведут себя пионеры?

Девушка мило нахмурилась, и мой рот невольно растянулся в улыбке.

— Идем, — говорит, — я покажу тебе озеро. Ты не представляешь, какие там красивые закаты.

Едва мы вышли к Генде, мимо нас промчался Электроник — если я правильно понял, кого такой кличкой назвала моя новая подруга. Следом за ним побежала рыжая девушка, но не та, подросток с глазами старухи. Другая.

— Убью, тварь!

Я проводил взглядом убегающих.

— Может, посмотрим?

Славя отмахнулась:

— Они с первой недели ссорятся. Сейчас Терминатор спрячется в кружке кибернетиков, Алиса успокоится.

— За что она его гоняет?

Девушка потеребила косу, поджала губы, наконец призналась:

— Сейчас она считает, что он унижает и бьет вожатую.

— Я видел, что она прячет под ошейником. Если это сексуальные игры, то очень рискованные.

Девушка виновато склонила голову:

— Извини, Сём, я не могу тебе рассказать. Но причина в другом. Электроник не обижает Ольгу. Если бы это было так, мы, как настоящие пионеры, непременно вступились бы.

Усмехаюсь:

— Пионерская солидарность как она есть. Девочка пользуется тем, что подруга боится насекомых, другая гоняет пионера и грозится убить. А ты закрыла глаза и говоришь о дружбе и пионерской солидарности. Самой не противно?

Славя с силой сжала косы.

— Не противно, Семен. Тебя не было с нами, когда сбежавшие зэки загнали нас в столовую. Тебя не было с нами, когда по призыву одного из пионеров мы все встали на защиту его девушки от демонов. Да, Сёмушка, демонов! Тут все по-взрослому, и кровь льется ни хрена не клюквенная. Тебя не было с нами, когда вернулся недобитый бандит, отловил нас поодиночке и связал, как долбаных шлюх из фильмов для извращенцев. Тебя не было с нами, когда Врач, один из пионеров, спас девушку ценой собственной жизни. Мы не дали ему умереть. Мы встали рядом с ним все до единого.

— Наконец-то я увидел настоящее лицо этого лагеря. Славь, я не верю в розовых пони. Мир жесток и хочет поиметь каждого. А это место… Я чувствую, что оно притворяется мирным. Оно может сожрать любого из нас, сожрать, переварить и высрать.

— А я думаю, — Славя прищурилась, — что этот лагерь подстраивается под вас, под Семенов. Да, ты не первый. Вы приезжаете на неделю, пудрите девушкам мозги, уезжаете. И всех вас зовут одинаково. А мы остаемся. И каждый раз лагерь разный. Когда приехал суворовец, лагерь был обычный, как в первые две недели, когда не было Семенов, когда мы знакомились, общались. Поп сделал лагерь несколько унылым. Мы стали задумываться. Почему Алиса забыла своего Семена, почему мы садимся в автобус в конце каждой недели, чтобы уехать домой, но возвращаемся сюда? Для чего все это? Третий Семен привнес нотку шоу, радости, смеха и безумия. Но и вещи с нами случились самые страшные. Ты спрашиваешь, что у Ольги под ошейником? Она не выдержала. Вот что у нее под ошейником. А ошейник придумал Врач. Он же придумал байку про то, что ее заставляет носить это украшение Электроник. Он не хотел дискредитировать вожатую, не хотел пугать девушек. Видишь, Семен? Ты ничего не знаешь про истинное лицо этого лагеря.

Все же я сумел вывести ее на откровенность. Пытаюсь собраться с мыслями, задать новый вопрос. Звук горна.

— Сёмушка, пора на ужин. Ты, наверно, проголодался?

Истинное лицо Славяны спряталось за улыбчивой заботливой маской. В эту игру можно играть вдвоем. Расслабленно улыбаюсь:

— Мадемуазель, позвольте сопроводить вас?

— О, сударь, с превеликим удовольствием, но боюсь, сопровождать придется мне вас. Вы же не знаете, где в нашей усадьбе банкетный зал.

От подобной белиберды мы оба рассмеялись, а я отправил подозрительность в самый дальний угол. Истинное лицо, которое я увидел, оказалось достаточно безопасным. Девушка в беде, которая пытается выбраться из дерьма. Возможно, она потеряла надежду, но продолжает улыбаться.

В столовой мы сели вместе. Рыжая девочка-подросток попыталась пристроиться с нами, но Славя строго посмотрела на нее и сказала:

— Ульяна, хватит. Четвертый раз уже не смешно.

Девочка надула губки, но пошла за другой столик к чуть менее рыжей подруге.

— А что за шутку она разыгрывает четвертый раз?

Пионерка склонила голову над тарелкой:

— Она подсаживается к новенькому, заговаривает ему зубы и подкладывает сколопендру под котлету.

Дети такие дети. Может, я ошибся? Мало ли какие глаза могут быть у подростка.

— Как реагировали новенькие?

— Один переложил сколопендру ей в тарелку, другой просто съел пюрешку. Третий запустил пюрешкой в Ульяну.

Я усмехнулся:

— А меня ты решила уберечь?

Славяна улыбнулась в ответ:

— Не тебя, Ульянку. Ты слишком сердитый, еще обидел бы ребенка.

Мотаю головой:

— Я никогда не трогаю детей. Как честный киллер.

— Сёмушка, ты был бы похож на киллера, если бы не доброе наивное лицо.

— Вот спасибо. Расскажи лучше, что я должен знать про этот лагерь. А еще лучше — что не должен.

Девушка взяла меня за руку:

— Давай потом. У холмов есть глаза, а у стен уши. Можно авансом откровенный вопрос? Откуда такие часы?

— Заработал.

— Неужели? — на мгновение маска спадает и проявляется циничная улыбка. — Честным трудом?

Пожимаю плечами:

— Не поверишь, но да. Купил после первого рейса, — снимаю часы с руки. — Видишь якорь? Эту гравировку я сделал в далеком две тысячи шестом.

— Сёмушка, так ты моряк?

Киваю.

Тут же подбегает Ульянка:

— Ух ты, настоящий моряк! А ты через экватор плавал?

Я щелкнул рыжую по носу:

— Плавают любопытные девочки в проруби, а моряки ходят. Идем, Славушка, продолжим экскурсию?

Выходим из столовой. В лагере смеркается. Загораются фонари. На площади Генды печальная девочка читает книжку.

— Это Лена, ты ее видел, — говорит Славя. — Она все время здесь сидит. Постоянно читает одну и ту же книжку. При этом она очень хорошо ее знает. Твой предшественник увидел в этом плохой знак. Дескать, она биоробот. Но все гораздо проще. Она испытывает чувство ностальгии.

Я слушаю, наслаждаюсь летом. Теплый ветерок обдувает пионерскую рубашку, поднимает юбку идущей впереди Слави, обнажая крепкие здоровые ноги. Славяна… Имя словно придумано для нее. Русская красота, небесная синева глаз, пшеничные косы, еле уловимый запах полевых трав. Не получится из меня нуарового героя. Я все-таки падок на женское тепло. Не смогу всю жизнь снимать шлюх, потому что успел познать большее. Машенька… Как ты могла? Неужели они все такие? Славя, Лена, Алиса? Не верю. Я обжегся не раз и готов обжигаться дальше, готов, как мотылек, лететь на пламя ради кусочка тепла.

— Сёмушка, — оборачивается девушка, коса бьет мне по лицу, — о чем думаешь?

— О звездах.

— С таким лицом о звездах не думают, — девушка развернулась ко мне полностью и пошла спиной вперед.

— Споткнешься.

— Не споткнусь, я ловкая.

Она подпрыгнула и пошла по бордюру. Мы не в Питере. Здесь и поребрики, и бордюры называют одинаково.

— Ты не сказал, о чем думаешь, — Славя вернулась к волновавшей ее теме. — Поделись, и станет легче.

Поднимается ветер.

— Я думаю о проституции.

Девушка все-таки споткнулась. Успеваю поймать. Она неловко опирается на меня и прижимается всем телом. Чувствую под рубашкой тепло. Меня обдает клубничным дыханием. Наши губы едва не соприкасаются. Ставлю ее на асфальт. Вздыхает, будто разочарованно.

— Странные мысли на прогулке с девушкой, — с улыбкой говорит она.

Подумав, спрашиваю:

— Что лучше? Постоянно сжигать себя в попытках найти тепло и создать суррогат счастья? Или платить за часовую любовь, но честную?

Славя нахмурилась. Ветер становится все сильнее. Усмехаюсь:

— Согласись, иногда лучше не знать, о чем думает собеседник.

— Прости, — девушка склонилась, смотрит виновато, — я не хотела лезть не в свое дело. Ты недавно расстался с девушкой?

— Выгнал, — мне с трудом дается признание. Слишком постыдная ситуация.

Мы подходим к озеру, пионерка берет меня за руку:

— Расскажи. Я хочу, чтобы тебе стало легче.

— Нечего рассказывать. Мне умные люди говорили: Сёма, если хочешь сохранить отношения, всегда отправляй телеграмму, когда приходишь с рейса. Я не послушал. В Италии я купил самое красивое кольцо, вернее самое дорогое. Я в них не разбираюсь. Думал предложение сделать. Стучу в дверь. Открывает в халате, вспотевшая, глаза шальные, с поволокой. Знаешь, такой блеск.

Закуриваю. Славя не делает замечание. Садится рядом со мной, обхватив коленки. На воде поднимаются волны. Продолжаю:

— Я в комнату — ну, могу же я в своей квартире просто поставить сумку. А там товарищ мой стоит в одной штанине, глазами хлопает. Я хотел ему по морде съездить, а он говорит: «Сёмыч, ты чего? Из-за шлюхи морду бить? Да у нее счетчик входящих как у техподдержки». Противно мне стало.

Славя перебивает меня:

— Он тебя убил?

Мотаю головой:

— Нет, что ты? Реально, какой смысл из-за шлюхи морды друг другу бить? Это тогда в магазин за сигаретами не выйдешь.

— Почему?

— Потому, что тогда придется бить морды всем прохожим. А я не Рэмбо. Я в стройбате служил. Мы драться не умеем. Только убивать и только себя.

— Как же ты сюда попал?

— Я неделю бухал, ездил по гадюшникам, вышибал клин клином, в одной из саун товарищ шлюхе лещей навешал, потом исчез куда-то, а мне пришлось качать за него. Сутеры просто сбросили меня в Неву. Лед проломился, и вот я здесь. Такие дела, Славя. Я не святой. Возможно, тебе стоило бы гулять с другим Семеном. Который будет говорить правильные вещи, не станет глушить боль вискарем и проститутками, начнет кайфовать от пионерской жизни и не будет замечать дерьма.

Вскакивает. Лицо раскрасневшееся.

— А может, я не хочу с другим Семеном?! Я хочу с тобой! Почему вы все считаете меня правильной девочкой?!!

Улыбаюсь.

— Я хочу верить в чистоту и правильных людей, но боюсь к ним приблизиться.

Она гладит меня по щеке. Прикосновение ангела.

— Сёмушка… бедный мой Сёмушка. Я хочу сделать тебе подарок. Вчера мне это подарил один человек. Я отдаю дар тебе.

От руки исходит тепло, согревающее душу. Перехватываю. Оставляю ладонь на щеке. Волшебные глаза.

Лицо стремительно белеет. Ангел падает на песок. Поднимаю на руки. Я чужой в этом лагере. Куда нести? Кто сможет помочь? Вспоминаю грустную девочку. Ветер поднимает волну и гнет деревья. Наверняка она ушла. Иду в сторону лагеря. Смотрю на бледное лицо. Алые губы, веки с оттенком синевы. Дохожу до Генды. Куда дальше? Сажусь на скамейку, прижимаю ангела к груди. Что за дар она мне оставила? Она знала, что может упасть. Я видел это в ее глазах. Ради чего она рискнула собой?

Открывает глаза.

— Почему я у тебя на руках? — ласково улыбается.

— Я думал, ты подарила мне свое бесчувственное тело. Решал, куда отнести подарок.

— Сёмушка… Я подарила тебе кое-что другое.

История 4. Аллилуйя любви. День второй

Сёмушка… Так называла меня только сестра. Маленький лучик света в моей жизни. Лучик, который слишком рано угас. Угас из-за меня.

Когда отец ушел из семьи, я остался единственным мужчиной. Мне было семнадцать. Классическое образование: несколько языков, знание точных наук и мировой поэзии — и необходимость содержать семью прямо сейчас. Мне пришлось поступить в ПТУ и подрабатывать вечерами. Я получил корочку моториста и попал в армию. Мама устроилась на работу. Отец посылал нам деньги, но я не хотел иметь с этими деньгами ничего общего. Я не хотел иметь ничего общего с отцом. Он делал грязные деньги, зарабатывал на смерти. Я хотел жить честным трудом. После армии ушел в моря. Семья все равно брала грязные деньги отца, а мне пришлось жить одному. Моих денег мать не принимала. «Ты молодой. Тебе нужнее». Я покупал Галчонку новые платья, давал ей на расходы. Галчонок стала смыслом моей борьбы. Я не хотел, чтобы она пачкалась. Но отцовские дела настигли ее, когда я был в рейсе. Кому-то понадобился компромат на перспективного депутата, понадобилось ударить его, показать беззащитность. Меня тогда не было рядом.

Просыпаюсь от шума в комнате. Шурик делает зарядку. За окном светит солнце. Часы показывают половину восьмого.

— Сань, ты дурак?

— Сёма, ты уже проснулся? Что-то ты рано.

— Да ладно? С чего это я проснулся? Может, от твоей шизанутой йоги? Бро, завязывай.

— Это не йога, это гимнастика, — обиженно бурчит гений.

— По мне, хоть кунг-фу-панда. Для этого есть спортплощадка. Тебе что, не хватает общей зарядки?

— Ее уже две недели не проводят нормально. Может, ты займешься?

Накрываюсь с головой одеялом:

— Разве что боксом займусь, если снова меня разбудишь.

— Сём, да ты что? Все равно скоро на линейку, вставай давай.

С матом отрываю свое тело от мягкой постели. Вчера мы с моим ангелом гуляли до полуночи. После озера между нами пробежала искра. Ох, Славя. Милый мой ангел. А вдруг для нее эта прогулка не больше чем простая вежливость? Вдруг я надумал себе лишнее?

Я мог не волноваться. Славя сама пришла за мной в спортивных шортиках и маечке в обтяжку. Милый черненький костюм с тремя фирменными полосками.

— Сёмушка, ты еще не умылся? Это хорошо. Составишь компанию? Хочу устроить небольшую пробежку. Это очень полезно для здоровья, правда?

Улыбаюсь как дурак:

— Правда. Только у меня нет спортивной формы.

— Если пообещаешь бегать со мной каждый день, я тебе выдам со склада. Как у меня.

— Спасибо, как у тебя не надо, а то придется переезжать в петушиный барак.

Славя непонимающе хлопает глазками:

— А ты в каком?

Шурик поправляет очки:

— Минуточку! Я бы попросил! Это Электроник с парнем в платье обжимался.

Пионерка задорно смеется:

— Будто мы не видели, как мило вы терли друг другу спинку в первую неделю, когда душевые не работали.

Парень бешено сверкнул очками:

— Гигиена превыше всего. А такие, как ты, даже в поцелуе Брежнева узрят содомию. И вообще, Славяна, от тебя я такого не ожидал. Ты всегда была приличной девушкой, активисткой, пионеркой, спортсменкой и просто красавицей. Кто тебя испортил?

— А мне надоело быть правильной девочкой. Сёмушка, ты готов? Сегодня пробежимся в обычной одежде, а после завтрака я тебе выдам лучший костюм.

— Лучший костюм у меня висит дома. Тройка от хорошего портного. А спортивка может быть любой.

— Нет, ты не прав. Хороший костюм — залог комфорта. В плохом и бегать не захочется. Хватит болтать! Побежали!

Мы начали с маленькой скорости. Не знаю, как называется этот разминочный бег. Едва добежав до Генды, ускорились. Пересекли площадь, углубились в лес. Дыхание спортсменки было ровным. Она даже не вспотела. У меня в легких начало ломить, словно выкурил пачку «Беломора» в одну затяжку. Бегу стиснув зубы, два вдоха, два выдоха. Говорят, так проще контролировать дыхание. Окольным путем добегаем до озера. Славяна на ходу скидывает маечку, шортики и остается в купальнике. Подбегает к озеру, наклоняется, чтобы снять кроссовки. Любуюсь ее спортивной фигурой. Тоже скидываю рубашку и шорты. Остаюсь в трусах-боксерах, привезенных из дома. Вместе забегаем в озеро. Вода ледяная. Но после пробежки нам того и надо. Славя со смехом брызгает на меня — уворачиваюсь и брызгаю в ответ.

— Ну что, Сёмушка, готов продолжать пробежки?

— За право любоваться такой красотой я готов обежать экватор.

Ангел заливисто смеется.

— Ловлю на слове. Пока не пробежишь со мной сорок тысяч километров, я от тебя не отстану.

— А я спрячусь.

Погружаюсь в воду и плыву к ней. Хватаю за ногу, девушка спотыкается, но я выныриваю и успеваю ее подхватить. Она держится за мою шею.

— От меня не убежишь, Семен, и не спрячешься. Я тебя на том свете достану.

— А мы на каком?

Ее лицо становится серьезным.

— Не знаю, но шансы выбраться есть. Иначе все здесь бессмысленно.

Прижимаю ее к себе. Чувствую упругое тело, мокрый купальник. Наши губы сближаются. В синеве ее глаз читаю любопытство и скрытую боль. Мы соприкасаемся носами. Первый поцелуй. Ее ноги подгибаются. Приподнимаю за попу, чтобы не погрузилась в воду с головой. Поскальзываюсь на склизком камне, тонем оба, но поцелуя не прекращаем. Выныриваем. С трудом отрываюсь. Славя открывает глаза. Страха и боли в них гораздо меньше.

Шепчу:

— Не слишком ли мы быстро?

Глаза словно ощупывают мое лицо, грустно отвечает:

— У нас всего неделя. Не хочу тратить время, когда и так все ясно. Мы нужны друг другу.

Киваю. Она нужна мне как воздух, как последний глоток воды. Ангел, который не осудит, утешит, примет меня таким, какой я есть. Ангел с искалеченной душой.

— Славя, в следующий раз отдай мне не радость, как вчера, а боль. Я хочу забрать ее у тебя.

Утыкается мне в плечо:

— Не надо, Сёмушка. Нам пора на линейку.

Мой ангел. Вылезаем из воды. Мне не надо переодеваться: я выходил на пробежку в форме. Ей надо бежать к себе. Целую ее в носик.

— Встретимся на линейке.

Никогда не был в пионерских лагерях, но линейка проходит примерно так, как я себе представлял. Только бедно. В одну шеренгу выстроены знакомые мне пионеры и еще две девочки. Одна коренастая, в очках, с синими волосами, вторая — маленькая азиатка с огромными бирюзовыми косами. Значит, здесь на десять девчонок по статистике девять хотят. Отчасти это объясняет поведение Слави, но я не хочу думать о ней в таком ключе. Для меня она останется чистым ангелом.

Распределяем объекты для уборки.

Ко мне подходит Ольга Дмитриевна, по-прежнему в ошейнике.

— Семен, тебе необходимо подписать обходной. Займись, пожалуйста, после завтрака.

— Все как в настоящем лагере? — моя улыбка слишком циничная.

— Да, Семен, как в настоящем. Тебе будет полезно познакомиться с ребятами, с лагерем, найти для себя новые возможности. В компанию можешь взять себе какую-нибудь красивую девочку. Ту, кого ты выберешь, я освобожу от работ.

Я не задумываясь говорю:

— Славяна.

Ольга так же не задумываясь отвечает:

— Ее не дам. У нее сегодня работа на складе.

— Оль, ты слышала в моем голосе вопросительные интонации?

Вожатая уперла руки в бедра, нахмурилась:

— Семен, что за панибратство? Я твоя вожатая, имей уважение!

— Оль, давай без этого. Ты младше меня лет на десять, так что либо ты обращаешься ко мне Семен Сергеевич, либо я называю тебя Олей.

Смотрю ей между глаз. Я опытный переговорщик. Сопротивление надо ломать на корню. Ольга сдувается.

— Хорошо, возможно ты прав. Я сама устала от этого официоза. — Вдруг хитро улыбается: — Но ты должен по традиции напоить вожатую. Тогда наше общение на «ты» будет законным.

Улыбаюсь в ответ:

— С первой оказией.

Идем со Славяной за метлами. Нам достался самый большой участок. Площадь великого Генды, которого никто не знает.

— Славя, я тебя на сегодня спас от работы.

Опирается на метлу. Ласково улыбается:

— Дай угадаю. Нужно заполнить обходной?

Киваю. Любуюсь улыбкой ангела. Она качает головой:

— А кто склад разберет? Ты не подумал?

— Славяна, бесплатный труд — это безобразный инструмент эксплуатации рабочего класса при государственном капитализме.

— Какие умные слова. Но если я не разберу склад, на следующей неделе ребятам придется спать на грязных простынях.

Бедный ангел. Это я свалю через несколько дней. Ей здесь чалиться долго. Сама себе дубак, сама себе зэка.

— Обещаю, тебя здесь уже не будет. Такой ангел, как ты, не заслуживает гнить в этой клоаке неделю за неделей. Засыпать в автобусе и снова просыпаться в лагере. Бесконечное лето радует только в сказках. Я добьюсь твоего освобождения, даже если мне придется умереть второй раз.

В ее лице все эмоции. Это раскаяние — вопрос, в чем? Это нежность. И что-то еще — непонятное, но пугающее.

— Я не ангел, Сёмушка. Ты совершенно не разбираешься в людях.

— В людях разбираюсь. В ангелах — нет.

Площадь подметена. Осталось собрать кучки мусора в ведро. Несу ведра на свалку. Там меня встречает хмурая Алиса. Поза закрытая. Руки на груди, взгляд отводит.

— Ты уже знаешь?

— Что я должен знать?

Кусает губу.

— Слушай, Семен, я видела некоторое дерьмо, я видела двух Семенов, знаю, как здесь строятся отношения.

Ты видела трех Семенов, если верить Славяне, но одного забыла. Рыжая продолжает:

— Десять раз подумай. Славяна — темная лошадка. Самая правильная, всегда приветливая. Я бы лучше отдала тебя Жене, но она не для Семенов. Славя очень странно себя ведет. Например, никто до вас не целовался во второй день смены, по крайней мере с утра.

Ставлю ведра, достаю сигареты. Алиса берет сразу три. Забираю одну сигарету, отдаю ей пачку. Благодарно кивает. Затягивается. Задаю вопрос, который всегда должен возникать, когда хотят помочь:

— Какая твоя выгода?

Алиса смотрит остро, как зверек:

— Можешь считать это классовой ненавистью, можешь прислушаться. Решать в любом случае тебе.

Поправляет повязанный на левой руке галстук и скрывается в кустах.

Встретить бабу с пустыми ведрами — к беде. А если с пустыми ведрами ты? Возвращаюсь на площадь. Славя внимательно смотрит мне в лицо:

— Сёмушка, что-то случилось?

— Почему ты едва ли не с первой минуты знакомства называешь меня Сёмушкой?

Пытаюсь смотреть между глаз, но тону в глубоких озерах. Отвожу взгляд и замечаю Алису. Она идет со стороны столовой с двумя ведрами. Галстук повязан на правой руке. Отодвигаю Славяну, подбегаю к рыжей:

— Привет, давно не виделись.

— Чего хотел, мажор?

— Во-первых, почему мажор? Во-вторых, хотел узнать, как дела.

Смотрит презрительно:

— У своей коровки узнавай. Мне некогда.

— Второй вопрос. Сигаретки не будет?

— Не дави на больное. Здесь с куревом хуже, чем на крытке.

Понимающе киваю:

— Зайдешь ко мне после завтрака — подогрею пачкой.

Подозрительно осматривает меня:

— А я что должна буду? Ноги раздвинуть? Спасибо, обойдусь.

— Ничего. Я здесь всего на неделю, а вам чалиться до японской пасхи. Не помнишь, когда у них пасха? Вот и я забыл. Бывай.

Возвращаюсь к оторопевшей Славяне.

— Извини, нужно было кое-что проверить.

Целую в щечку, но она отстраняется.

— Семен, объяснись, пожалуйста.

— Нет, Славушка, объясниться придется тебе. Откуда ты знаешь, что обращение «Сёмушка» — это лучший способ растопить мое сердце? Этим именем меня называла только сестра. Почему с первых минут общения ты называешь меня именно так? Не Семен, не Сёма?

Смотрит виновато и немного растерянно.

— Прости, я не знала, что… Просто… мне захотелось обращаться к тебе с нежностью. Ты был таким букой.

Не могу смотреть на ее обиженное лицо. Словно ребенку отвесил пощечину. Милый ангел.

— Славя, ты тоже прости меня за подозрительность. Называй меня, как прикажет сердце. А теперь идем на склад, надо поговорить без лишних ушей.

Я схватил помощницу вожатой за руку и поволок за собой.

— Куда ты меня тащишь? Сёмушка, пусти.

— Терпение, малыш.

У входа в склад остался инвентарь, брошенный пионерами. Быстро собираем метлы, лопаты, ведра. Веду ее в глубь помещения.

— Славя, сейчас я все объясню. Ты ездила на поездах?

Кивает, смотрит настороженно.

— Я тоже ездил. Когда смотришь в окно на соседний поезд, бывает непонятно, это ты поехал или он. Так вот, с кукушкой то же самое.

— Сёмушка, бедный. Ты думаешь, что с тобой что-то не так?

— Возможно. А возможно, что-то не так с лагерем. У первой Алисы галстук был на левой руке, и я дал ей пачку сигарет. Она предупреждала о том, что с тобой не стоит дружить. Вторую Алису ты видела. Я сперва подумал, что она успела обежать лагерь и выйти с другой стороны, по дороге перекинув галстук на другую руку. Но у этой Алисы не было сигарет. У меня их тоже уже нет.

— Ты хочешь сказать, что в лагере появилось две Алисы?

— Могу предположить, что скоро появятся двойники у всех нас. Так что нам надо разработать пароль.

Славя задумалась:

— Это должно быть что-то, о чем знаем только мы двое.

— Ты отдала мне свою…

На моих губах оказался пальчик.

— А ты был недоволен подарком.

Сразу же Славя отстранилась от меня, оперлась на тюки с бельем и, скрестив руки на груди, строго спросила:

— О чем ты говорил со второй Алисой?

— О сигаретах.

— Не ври. Я слышала про коровку.

Отвожу глаза:

— Алиса хотела узнать, нет ли у меня конфет «Коровка из Кореновки».

Глаза девушки наполнились слезами:

— Не ври, она так говорила про меня! Это потому, что я жирная?!

Встаю на колени, задираю ей рубашку.

— Что ты делаешь, гад? — шлепок ладошкой по голове. Не обращая внимания, осматриваю упругий животик, целую чуть выше пупка, поднимаю голову:

— Проверяю. Живот упругий, — облизываю губы, — привкуса сала не обнаружено. Значит, ты не жирная.

— Балбес, — мой ангел снова улыбается.

Встаю, и наши губы встречаются. Однако нас прерывает горн.

После завтрака договариваемся со Славей встретиться возле Генды. Я бегу с обходным в руке в домик, чтобы угостить Алису сигаретами. На входе сталкиваюсь с очкастым соседом.

— Сань, ты же из кибернетиков? Подмахнешь бумажку? Я в вашей технике не шарю, так что записываться смысла нет.

Шурик недовольно берет бумагу.

— А в чем шаришь? — его взгляд падает на мои часы. Считает меня мажором, неспособным к труду?

— Дизеля, электрика, газоэлектросварка, моторы, рефрижераторы, иностранные языки. Но в компах, извини, ни в зуб ногой.

— Ладно, подмахну. Шляпе скажешь, что мы с Электроником тебя прям на коленях умоляли вступить к нам, но ты был непреклонен.

Появляется рыжая. Галстук на правой руке.

— Ну что, мажор? Еще не передумал?

Отдаю ей целый блок.

— Травись на здоровье. Зажигалка есть? Могу только одноразку дать. Бензинка одна.

Волчонок смотрит подозрительно:

— С чего такая щедрость?

— Я в морях пару раз оставался без курева. Знаю, что это такое. Никогда не курила чай?

Морщится.

— Страшная гадость. Ладно, мажор, сочтемся.

Смотрю вслед рыжему метеору. Поворачиваюсь к очкастому:

— Бро, почему меня называют мажором?

Поправляет очки:

— Ты котлы свои видел?

— Попробуй на работу устроиться. Такие же будут.

Славя дисциплинированно ждет возле Генды. Увидев меня, встрепенулась. Улыбка озарила ее лицо:

— Ну что, Сёмушка, идем?

— С тобой хоть на край света. С чего начать? Ты лучше меня знаешь этот лагерь.

Она наклонила голову, взялась рукой за косу.

— Попробуем с кибернетиков?

— Уже прошел.

Девушка хитро прищурилась:

— Ты же там даже не был.

— Зато я живу с главным кибернетиком.

— Тогда идем в медпункт. Виола тебе точно не могла дать автограф.

В медпункте все как во всех медпунктах. За исключением очень аппетитной медсестры. Встав из-за стола, она наклонилась, отчего открылось ее и без того глубокое декольте.

— М-м-м, новый пионер. Раздевайся, будем, — облизнулась, — проводить процедуры.

Если Славя — ангел, то Виола — это настоящий демон. Суккуб. Она явно издевается. Навешиваю на лицо самую похабную ухмылку:

— К чему прелюдии? Давайте сразу в постель.

Молодая женщина тут же запахнула халат поплотнее.

— А ты, однако, хам, — улыбнулась и покачала головой.

— В эту игру можно играть вдвоем. Ну так что, процедуры, секс без обязательств или подпись?

Медсестра вырвала у меня листок, быстро расписалась и вернула мне.

— С такими пионерами нужно ухо востро держать.

— Счастливо. Если передумаете, зовите.

— Беги уже, ловелас. Смотри, чтобы Славяна не узнала. А то будешь у Мику фальцетом петь.

Резко толкаю дверь. Раздается глухой удар — Славя невозмутимо потирает голову. Обнимаю ее за талию, шепчу на ушко:

— Подслушивать нехорошо. Я бы сам рассказал.

Она стоит виноватая, словно оплеванная.

— Прости. Я не хотела, но мне было интересно, как ты выкрутишься. Все же ты мой Семен.

— Хватит извиняться. Ты хотела перестать быть правильной девочкой. Надо соответствовать. Куда теперь?

Славя ткнулась мне в плечо:

— Заглянем к моей соседке в библиотеку?

Библиотека встретила запахом книг и тишиной. За столом миловидная девочка в очках. Я ее видел на линейке. Улыбнулась застенчиво, поправила очки:

— Привет. Ты хочешь записаться или тебе только обходной подписать? Я Женя.

— Семен. Пока не знаю. У вас книги есть?

Смеется:

— Нет, мы тут хлебушек продаем.

— Тогда непременно запишусь. Может, заскочу, что-нибудь почитаю.

Славя стоит удивленная:

— Женя, я тебя не узнаю. Откуда такая приветливость?

Девочка снимает очки, щурится:

— Сама удивляюсь. Просто я поняла, насколько вы все хорошие и поехавшие. А меня за мой характер никто не любит, — достает книжку, — вот, решила изменить себя.

Читаю на обложке фамилию автора: Дейл Карнеги.

— Жень, лучше выучи шесть правил Глеба Жеглова.

— Да, — говорит Славя. — Первое правило Глеба Жеглова: «Улыбайся, людям это нравится». А остальные прочитаешь в книжке «Эра милосердия».

Смотрю удивленно:

— Ого, ты читала Вайнеров?

Славя энергично кивает:

— Конечно! Мне всегда было жалко Варю.

— Да, в фильме с ней обошлись гуманнее.

Женя смотрит на меня, потом на Славю:

— Ребята, вы о чем вообще? Как детективщики могут разбираться в психологии лучше психолога?

— По крайней мере, они не суициднулись, в отличие от Карнеги, — говорю я. — Так что к их советам можно прислушаться.

Сначала девушка хмурится, но вдруг улыбается, кладет книгу на полку, берет другую. Мы со Славей переглядываемся, шепчу ей:

— Идем дальше? Ее ждет много открытий.

Мой ангел молча берет меня за руку, и мы выходим на улицу.

— Почему ты удивилась приветливости Жени? — спрашиваю из любопытства.

— Раньше она была букой, большей, чем ты. Семены звали ее жужелицей, жабой. Ей было обидно, наверно, но виду она не подавала. По-моему, только суворовец к ней нормально относился. Врач вроде как ее недолюбливал, а потом спас.

Меня зацепило уже не первое упоминание о подвигах неведомого доктора.

— А как спас? Ты что-то говорила о том, что он спас ее ценой своей жизни. Но при этом выжил.

— Ох, Сёмушка. Не лез бы ты в наши заморочки. Правда. Лучше спать будешь.

Она остановилась, взяла меня за обе руки и посмотрела в глаза:

— Правда, не лезь. Ты можешь наломать дров.

Горько улыбаюсь:

— Нет, мой ангел. Мне придется все узнать. Я собираюсь тебя вытащить из этой клоаки. А ломать? Здесь нечего ломать. Я вижу не счастливых пионерок. Это тени людей. Вы показываете натужное веселье, разыгрываете сценки для новеньких, но для чего? Скажи мне.

Она кладет голову мне на плечо:

— Сёмушка, рыцарь ты мой ненаглядный. Хорошо. Давай присядем. Я расскажу тебе про Врача, который звал себя фельдшером. Он приехал сюда и сразу сломал весь порядок. На второй день он с помощью мухлежа в карты заставил нас ходить в костюмах горничных. Знаешь, для чего? Он хотел заставить вожатую убираться.

Она рассказывала, а я то смеялся, то приходил в ужас. Несколько теорий заговора, из которых самая гуманная заключается в том, что у девушек разная хронология событий. И ни одна не может быть уверена в том, что ее хронология верна. Выходит, что Лена не понимает, почему от нее отвязались демоны, а в свою неделю она не будет понимать или не понимала, почему демоны вернулись. Алиса не понимала (или не будет понимать), почему все ведут себя так, словно трех тяжелейших недель не было. А я уверен, что моя неделя будет не из легких. Возможно, Мику сейчас не понимает, почему Ольга носит ошейник. При этом жизнь в лагере построена так, что девочки не могут сравнить событийный ряд друг друга. Все раскиданы по разным углам. Встречаются лишь вечером в домиках и на товарищеских матчах, появлению которых способствовал суворовец. Каждый из трех Семенов ставил ради девочек свою жизнь на кон. Готов ли я погибнуть ради своего ангела? Да, не задумываясь. В одном фильме говорили, что ад — это не знать, зачем ты просыпаешься каждое утро. После смерти сестры и до появления Слави я не знал. Маша была всего лишь затычкой в дырявом сердце. Тоскую ли я по ней? Нет. Витек прав. Тосковать по шлюхе — последнее дело. Отдал бы я за нее жизнь? Нет. Вовсе не потому, что моя бесполезная жизнь так уж дорога мне. Но ее жизнь дорога мне еще меньше. Сейчас, глядя на своего ангела, я это понимаю. Тогда — подспудно наверняка понимал. Но инертность мышления, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок…

По небу плывут облака. Мы сидим под деревом, но я все равно их вижу. Улыбаюсь.

— Сёмушка, чему ты улыбаешься?

— Думаю о том, как хорошо все сложилось.

Берет меня за руку:

— Хоть ты и бука, но все же оптимист.

— Это ты подарила мне оптимизм.

— Нет, — смотрит серьезно. — Я подарила тебе кое-что другое. Тоже очень светлое, доставшееся от Врача. Идем? Мику Хатсуне ждет нас. Только осторожно. Она еще не знает о своей неделе. Не болтай лишнего.

Музыкальный клуб действительно производит впечатление. Огромный домище, несравнимый со скворечниками, в которых приходится ютиться пионерам. Навскидку квадратов сто. Если бы не моря, возможно я бы построил себе такой где-нибудь за городом, пил бы чай на веранде, приглашал гостей, как Чехов. Но, увы, я вечный бродяга. Мог бы найти себя на берегу. Корочки позволяют жить на широкую ногу даже без многомесячных рейсов. Но смысл? Так что мечта о веранде как в музыкальном клубе остается мечтой.

Встретила нас бурятка, притворяющаяся японкой. А может, якутка или узбечка. Но никак не дочь Аматерасу. Я работал в Японии. Японки другие. У них более коренастые ноги, другой разрез глаз. А главное, они не дружат с буквой «л». Эта девочка выдала себя с первого предложения.

— Сёма-сан, ты пришел записаться в музыкальный клуб? Нет? Но, может, хотя бы сыграешь на концерте? Ты совсем не умеешь играть? Но я уверена, ты любишь петь. Спой, пожалуйста, любимую песню. Родительский концерт в субботу — это очень важное мероприятие, поверь мне.

Этой позитивной девочке вовсе не нужен собеседник. Она может общаться сама с собой. Вспоминаю, что рассказывала Славя про ее неделю. Ох, девочка, не так ты проста и не такая у тебя веселая жизнь, как ты показываешь. Что же тебе пришлось пережить? Сто лет одиночества? Из задумчивости меня выводит голос Слави:

— Сёмушка, очнись. Тебя спрашивают, знаешь ли ты хорошую песню.

Мой белоснежный чистый ангел, спустившийся из рая. Конечно, я знаю хорошую песню.

— Мику, сможешь наиграть песню из фильма «Бегство мистера Мак-Кинли»?

— Сёмочка, там очень много песен. Разумеется, я смогу наиграть. Но какую из них?

Вспоминаю текст:

— Вот твой билет. Вот твой вагон.

Все в лучшем виде одному тебе дано.

В цветном раю увидеть сон —

Трехвековое непрерывное кино.

Мое пение прервал сигнал горна. Пора на обед.

В столовой, как обычно, сели со Славей. Пионеры не удивились. Они разучились удивляться и осуждать. Когда жизнь хватает тебя за горло, смотришь не по сторонам, а на руку, которая тебя душит.

— Пойдешь сегодня на турнир? — ангел ест с аппетитом, не заморачиваясь мыслями о фигуре. А может, зная, что в этом лагере не совсем ее тело, отрывается за годы диет. Недаром она комплексует по поводу полноты. Смотрит требовательно. Повторяет вопрос.

— Конечно, пойду. А что за турнир?

— Честь карточной короны. За все время мне так ни разу и не удалось стать призером.

Становится интересно.

— А какой приз?

Смеется:

— Как обычно, ничего.

— Хороший стимул.

Славя откладывает ложку, подпирает ладошкой подбородок:

— Ребята заключают идиотские пари. Я тебе рассказывала, из-за таких пари мы всем лагерем ходили в костюмах горничных.

Мой тон становится игривым:

— Я бы посмотрел на тебя в костюме горничной.

— Сёмушка, это неоригинально. Есть куча других костюмов, в том числе у Мику. Мы тоже можем заключить пари.

Виновато пожимаю плечами:

— У меня нет такой фантазии, как у вашего доктора. Это медики здесь с отбитой кукушкой. А я моряк.

— Для всех ты мажор, Сёмушка. Смирись.

Мы так и не придумали, на что играть. На тихий час я забурился в каюту, то есть в домик. Когда проводишь по полгода и больше в замкнутом коллективе, волей-неволей проскакивают слова, неуместные для обычной жизни. Камбуз, каюта, трап, переборка, подволока. Лучше моря может быть только море, в котором никто не бывал.

Шурик уже был дома, валялся на шконке. Я прилег на свою, захотел послушать музыку. Но ничего не ложилось на душу.

— Сань, у тебя есть музыка на телефоне?

Шура поправил очки, помотал головой:

— У меня здесь и телефона нет. Мы все-таки восьмидесятые отыгрываем.

— А зачем мне говоришь, что отыгрываете? Теряется реализм.

Он махнул рукой:

— Это в первые недели мы топили за реализм, думали, что при соблюдении внешних приличий система не заметит, как мы ее пытаемся разрушить. Потом поняли: ей вообще плевать, как мы себя ведем. Когда понадобится, она превратит нас в тупых биороботов, и мы будем удовлетворять хотелки игроков. Даже не заметим подвоха. Тебе хорошо. Ты что-то вроде бета-тестера. Как и все Семены. Нам с Электроником удалось перенастроить систему так, что при определенных условиях вы можете вернуть своих тестируемых в нормальный мир. Но система лупит откатами. Как-нибудь расскажу подробнее, — смотрит на часы, — а сейчас нам с Элом надо поработать.

Он вскочил с кровати, надеясь уйти от разговора. Но я уже понял, кого надо колоть. Сделал вид, что поверил в мифическую работу, и растянулся на шконяре.

Шурик что-то вспомнил:

— Слушай, тут же прошлый Семен смартфон оставил. Можешь поковыряться, может найдешь чего для себя.

Он достал из тумбочки телефон, кинул мне и убежал по делам. А я, пока музыка перетекала через китайскую программу из телефона моего предшественника, уснул.

Мне снился отец. Он пихал мне в нос зеленые бумажки и говорил, что деньги не пахнут. Я смиренно кивал, но решение уже было принято. Галчонок с мамой в соседней комнате прислушивались к нашему разговору. Галка еще мелкая. Недавно хвасталась, как спасла какую-то девочку от собак, они подружились, и Галка хотела привести ее в гости.

Отец потирает руку в дорогих стильных часах.

— Ладно, живи как хочешь. Я все равно себе нового наследника заделаю. Или вон Галке все отдам. Ухожу я от вас. Уж извини, дачу не оставлю. Хватит с вас этой квартиры.

Смотрю с юношеским презрением:

— А мне ты зачем об этом говоришь? С мамой объясняйся.

Странно. Я прожил всю жизнь в информационном пузыре. Я думал, что так живут все, у всех дом полная чаша, у всех отцы хранят в сейфе ствол. Раньше я считал это нормальным. На столе лежит томик Канта. Две вещи удивляют меня безмерно — звездное небо над нами и моральный закон внутри нас. Недавно я стал вникать в бизнес. Семен умный мальчик и очень быстро понял, почему дядя Вова пять лет назад перестал приходить в гости, откуда взялся начальный капитал, почему предпринимателю Черняку платят бизнесмены, которые не ведут с ним дел. Я разобрался в источниках нашего благополучия, и мне стало противно.

Пока отец делил имущество по принципу «Это мне, это мне, это тоже мне, это… ну, пусть будет тебе», я поступил в «фазанку» и мне там дали комнату в общаге. Тогда я видел отца предпоследний раз. Последний раз он позвонил мне после одного из рейсов. Попросил приехать, показал ужасные кадры и потребовал от меня принять участие в мести.

— Единственный, кому нужно мстить, — это ты. Из-за твоих дел случилось это, — я показал на экран. — А я нужен сейчас Галке.

Проснулся от скрипа отворяемой двери. Шурик, что ли, вернулся? Но это была Лена.

— Солнышко ты мое вечно грустное, Шурика ищешь?

Девушка странно на меня посмотрела:

— Нет, тебя.

— Раньше меня не искали красивые грустные девушки. Я их сам находил на нужных сайтах.

Зачем я это сказал? Пионерка покраснела, сцепила руки, дернулась было уйти, но все же осталась. Решившись, подняла на меня глаза:

— Откажись от Слави.

— Зачем?

По ее горлу пробежал спазм:

— Она не та, за кого себя выдает. Она поймает и убьет меня. А я… я тоже человек. Я хочу жить!!!

Что за бред? Встаю со шконки, приглядываюсь к девочке. Как понять, настоящая она или клон?

— Лен, а с каких пор ты стала такой разговорчивой? Ну-ка, — вспоминаю книжку, которую она читала, — предположим, тебя хотят убить. Когда ты об этом подумаешь?

Смотрит непонимающе, поджимает губы.

— Я эту книжку с пятнадцати лет наизусть знаю, завтра я подумаю об этом, завтра.

И уходит. Ладно, будем мыслить логически. Клоны знают большую часть того, что знает оригинал. Клоны выглядят как оригиналы. Но есть что-то общее, что присуще только клонам. Для сбора статистики информации мало, но уже можно сделать выводы. Клонам почему-то важно, чтобы я перестал доверять Славе. Что ж, я предупрежден, и с этой стороны они не зайдут. А вот смогут ли они нас дискредитировать? Вполне. Могут ли быть клоны у меня и Слави? Да. Что остается? Предупредить Славю? Надо срочно колоть очкастого. Он явно знает о происходящем вокруг дерьме.

Возле столовой толпа пионеров. На лестнице, как Ленин на броневике, стоит Электроник.

— Товарищи! Традиционный карточный турнир предлагаю считать открытым! Прошу всех в казино «Рояль». Вас ждут настоящие страсти, крепкий кефир и самые красивые девушки в роли крупье! Велком ту зе парадайз, как говорится. Прошу!

Обнимаю сзади Славю. Она поворачивает голову, лицо освещается — или даже освящается — улыбкой. Милый ангел. Открываются двери в столовую, выходят Виола и Ольга Дмитриевна в очень коротких черных юбках, белых блузках и синих жилетах.

Спрашиваю:

— У вас всегда такое шоу на турнирах?

— Первый раз. Похоже, ребята решили утопить педаль в пол. Давно пора. Идем?

Она взяла меня за руку и потащила в первое пионерское казино. Окна задрапированы черной тканью. На столах нераспакованные колоды карт, Ольга уже переместилась за столик администратора, где лежат фишки, переделанные из игральных шашек. Клавдия Петровна, тоже в форменной одежде казино, разливает кефир, вытворяя с бутылками всякие барменские штуки. Из-под потолка льется джазовая музыка. Знал бы, пришел бы в черном костюме.

— Знал бы прикуп, в Сочи б жил, — говорю вслух.

— Да, — Славя держится за мой локоть, — есть своя эстетика. Булки, кефир и джаз.

— О, появился третий вариант.

— А какие первые два? — спрашивает она.

— Секс, наркотики, рок-н-ролл или водка, онанизм, шансон.

Славя фыркнула, а сзади раздался ехидный голосок японочки:

— Но тут пришел поручик и все опошлил. Сенечка, какой онанизм? Здесь куча красивых девушек. Посмотри, есть Виола, есть Ольга.

— Ольга занята, — тут же подскочил Электроник.

— Тогда всегда есть Женя. Сенечка, не бойся, она только с виду злая, но она не кусается. Подходи, сыграем.

Славя отпустила мою руку и отошла в сторону. Неужели ревнует? Подхожу сзади, обнимаю.

— Ангел мой, ты чего?

— Ничего.

В центр столовой выходит Электроник, по бокам от него Ольга и Виола.

— Дамы и господа! Ставки повышаются! Сегодня в нашем казино будет разыграно шикарное атласное платье! Кто из девушек наденет его завтра на танцы? Кто будет королевой дискотеки? А это будет та, кто к концу турнира соберет больше всех фишек! Мужчины, играйте и завоюйте для своей пассии это платье! Куча столов, множество разных игр! И один победитель! Да будет бой!!!

Он срывает черный бархат с пьедестала, и нашему взору предстает манекен в светло-красном вечернем платье.

— Славушка, мне кажется, этот цвет идеально подходит к твоим волосам. Будешь роковой женщиной.

Она фыркает:

— Ага, роковая колхозница. Вот Алиса будет смеяться.

— Ты хочешь быть красивой для Алисы или для себя?

Оборачивается, кладет руки мне на плечи. Наши глаза встречаются.

— Сёмушка, любая женщина хочет быть красивой для мужчины. А мой мужчина — ты.

Мне передается тепло ее тела, тепло мягких ласковых рук. На губах вкус поцелуя.

— Действуем так, — шепчу ей на ухо, — играем вдвоем против всех. Когда соберем максимальное число фишек, садимся друг с другом ва-банк.

— Сёмушка, но это же будет нечестно. Так некрасиво.

— Тогда, — я улыбаюсь, — действуем иначе. Мы вообще не пересекаемся на турнире. А я выиграю для тебя это платье. Да будет битва!

Решительно направляюсь к Мику. Нам есть о чем поговорить. Падаю за стол:

— Во что играем?

— Сенечка, давай в техасский покер.

— Легко. Твоя ставка?

— Если я выигрываю, ты убиваешь Славю.

Слушаю не моргнув глазом. Ставки повышаются.

— А если выигрываю я?

— Тогда я убиваю себя.

Мотаю головой:

— Не годится. Если прислали одну партию клонов, пришлют еще.

Мику решительно мотает головой:

— Мы не клоны. Мы — это мы, те девочки, с которыми ты знаком, но пережившие миллиарды циклов, нас тарабанили миллионы дрочеров. Мы помним все, но действуем как покорные куклы. Все наши действия регламентированы алгоритмом игры. Тебе повезло, Семен. Ты находишься в последней свободной неделе.

— Зачем вам смерть Слави?

Мику улыбнулась своей фирменной задорной улыбкой:

— Во-первых, она сука. Она долго вынюхивала все про нас, а потом стала убивать. Натравливала дрочеров, убивала сама. Она страшный человек. Во-вторых, нам пообещали смерть, если мы справимся. Окончательную. Без мучений и воскрешения в новой игре. Семен, я так больше не могу. Я забыла свое настоящее имя. Я не хочу быть долбаным вокалоидом, Семен!!!

Я взял девушку за руку. Будь прокляты те, кто создал этот ад.

— Мику, прости. Я не могу убить Славю и не могу прекратить твои мучения.

Японка сгибается под непомерным грузом:

— Тогда я проиграла. Забирай фишки. А мы вернемся к разговору завтра.

Собираю только свои, чужого мне не надо. Ко мне подходит Ольга.

— Семен, твой стрит сильнее ее пары. Ты честно выиграл.

— Да? — Интересно, это грязные деньги или нет? — Оль, Мику ушла, не доиграв. Думаю, будет честно, если фишки останутся в банке.

Подхожу к Славе:

— Сколько выиграла?

Она улыбается:

— Пока только проиграла.

— Кому?

— Алисе. Почти все фишки. Осталась одна на память.

— Тогда я иду спасать семейный бюджет!

— Сёмушка, а мы уже семья?

Улыбаюсь:

— Как только доберемся до ближайшего ЗАГСа, станем семьей.

Горько смеется:

— Ну да, тут ЗАГСы на каждом углу.

Подсаживаюсь к Алисе.

— Сыграем?

— На что?

Вываливаю фишки:

— Иду ва-банк.

Я опытный игрок: между вахтами бывает нечем заняться, даже если вахты шесть часов через шесть. За восемь месяцев не то что станешь мастером игры в покер — за это время свинью в трюме научишь на балалайке играть.

Алиса из своей кучи откидывает то же количество. Виола раздает. На столе туз и дама. У меня две дамы и туз. Просто повезло. Повезло нереально.

Выхожу из-за стола разбогатевший в два раза. Отыгрываться Алиса отказалась.

— Я все равно эти дискотеки не люблю. Танцуй со своей сисястой.

Сегодня я имел разговор с Леной. Сажусь к ней:

— Давно скучаешь?

Смотрит испуганно:

— Т-т-ты о чем?

На моем лице самая добрая улыбка:

— Сколько ты в этом лагере?

— Месяц, пятая неделя идет.

— Нравится здесь?

Судорожно вздыхает:

— Сначала было страшно. Потом нормально.

Ольга раздала карты и отошла. Проводив ее взглядом, говорю:

— Будет страшнее. Главное, помни: когда придет твой Семен, верь ему. Пас.

— Я тоже пас. Ты о чем?

— Когда придет время, ты поймешь.

Я не стал говорить о том, о чем рассказывала Славя. О том, что поп-пианист отдал за Лену душу. Что и за кого отдал врач? И за ту ли девочку он отдал жизнь? Почему замысел Шурика не удался и к нам приходят сломанные куклы? А может, их заставляют провалить операцию по их же спасению? Слишком мало данных. Мне срочно нужен Шурик. Пойду сыграю с ним.

— Саня, ай нид хелп. Код красный. Хьюстон, у нас проблемы.

— Ты о чем?

— В лагере незваные гости. Это можешь быть даже ты. Но, что я знаю точно, Мику, с которой я сейчас играл, не наша Мику. Она прошла миллиарды циклов и хочет только умереть. Утром ко мне подходила не наша Алиса, днем — не наша Лена.

Шурик сверкнул круглыми очками, хренов Гарри Поттер, нервно похлопал по карманам.

— У тебя сигареты с собой?

— Да куда ты пойдешь? Турнир же.

— А, точно. Семен, дело серьезное. Вечером надо поговорить. Приходи за Генду. Там люк, он открывается. Встретимся под ним. Без лишних ушей. Ты, главное, один приходи. Без Слави. Ее не стоит волновать.

Ага, ты один приходи, мы тоже одни придем. Интересная ситуация. Здесь остался хоть один оригинальный пионер? Кому можно доверять? Кому нельзя? Где настоящие люди?

— Конечно, приду, бро. — Первое правило Глеба Жеглова — «Улыбайся. Людям это нравится».

Эту партию я выиграл. Кому можно верить? Виола? Вожатая? Электроник? Ульяна? Вожатая. Девушка в ошейнике. Это зацепка. Можно ли верить Славе? Ее хотят убить. Вряд ли система стала бы отправлять сюда человека для убийства самого себя. Но чем черт не шутит? Мику ясно сказала, какая ей светит награда за успех: смерть. Теперь — как различить Шуриков? Все просто. Тот, кто будет ждать меня в засаде, скорее всего, фальшивый. А вот относительно настоящего есть у меня план.

— Сёмыч, ты извини, мне надо бежать. Встретимся, где договаривались. Ты, кстати, выиграл.

Итого у меня фишек явно больше, чем у всех. Подхожу к Славе.

— Как наш семейный бюджет?

— Сёмушка, я у тебя страшная транжира. Проиграла последнюю фишку.

— Ничего, зато я добытчик. Заработал потом и кровью тебе на платье.

В центр казино выходит Электроник:

— Леди и джентльмены! Турнир подходит к концу! Кто готов побороться за платье для Золушки?

Выхожу вперед. Желающих больше нет. У меня наибольшее количество фишек. Девушки, кроме Алисы и Жени, смотрят с легкой завистью на счастливую Славяну, которая бережно держит в руках новое платье. К ней подлетает Мику:

— Ребята, извините меня, я опоздала. Не поверите, впервые в жизни проспала такое важное мероприятие! Славичка, солнышко, непременно зайди ко мне прямо сейчас. Я с удовольствием подгоню платье под тебя. Ты будешь завтра самой красивой на танцах. Девочки, не переживайте. Будет и на нашей улице публичный… Тьфу, заразили меня эти Семены своей пошлостью.

Замечаю на руке музыкантки достаточно свежий ожог. Ему от силы дней пять.

Счастливая Славяна подходит ко мне, целует в щечку:

— Сёмушка, я сбегаю к Мику, снимем мерку, и мы погуляем. Хорошо? Ты не обидишься?

— Нет, что ты. У меня самого образовалась пара дел.

Очень важных дел. Я нашел союзников с особыми приметами. Но, милый ангел, могу ли я доверять тебе? Пока не стоит.

Выхожу из столовой и направляюсь к домику вожатой. Ложусь на шезлонг. Через несколько минут появляется Ольга в сопровождении Электроника.

— Семен? Что ты здесь делаешь? — она грозно нависает надо мной. Беру ее за руку, не обращая внимания на ухажера.

— Ольга Дмитриевна, только вы сможете мне помочь. Славя, она…

— Что с ней? — в глазах забота и страх за подопечную.

— Она меня бросила, — склоняю голову. — Можно с вами поговорить как с женщиной?

Ольга сжимает мою руку.

— Конечно, Сём. — Поворачивается к Электронику: — Сереж, все хорошо, поставь пока чайник, ладно? Горелка в тумбочке, ты помнишь.

Отвожу вожатую в кусты и бесцеремонно оттягиваю ошейник.

— Фух, настоящая.

— Семен, немедленно объяснись!

Собираюсь с мыслями:

— Оль, ты можешь принять меня за шизофреника, но в этом лагере завелись двойники. Я проверял, настоящая ты или нет.

— Семен, это очень плохая шутка.

— Оль, ты видела, как мы играли с Мику? Вспомни! Был ли у нее ожог на руке? Можешь не напрягаться. Рука была чистая. А теперь вспомни. Второй раз она пришла в конце турнира. Все приняли это за шутку. Ожог снова появился.

Ольга подобралась.

— Это значит, что кому-то из вас не удалось забрать свою девочку домой?

Киваю:

— Или что-то другое. Я постарался помочь Лене, так как процентов на восемьдесят был уверен, что она наша. Мику и Алисе я не знаю, как помочь. Больше всего я боюсь за Славю. Они могут ее подменить, а я даже не замечу. Она будет помнить все, что помнит моя Славя. Так что, Оль, мне нужна ВСЯ информация об этой клоаке.

— Ох-ох-ох. Семен, я всего лишь проводница смерти. Я встречаю души усопших людей и провожаю их на берег Стикса. Этот лагерь здесь был всегда. Шурик кое-что изменил, накидал сюда аппаратуры. Он, бедный, чуть не поседел, матерился так, что Мара ему ремня всыпала. В общем, мы переселились в лагерь. Шурик что-то шаманил с линиями какими-то. Просил нас повлиять на судьбы некоторых людей. Он говорил, что это важно и что, если они умрут, будет что-то очень плохое. В итоге вы все оказались в день икс в коме, а не на берегу нашей реки. Вернее, на берегу. Но на этом берегу. Здесь, в лагере. Теперь мы вас отбиваем у какой-то системы. Черт, Семен. Для меня эта современность — полный мрак. Я умерла много лет назад. Понимаешь? Я не разбираюсь в компьютерах, виртуальной реальности и прочем, чем оперирует Шурик.

— Как и когда ты умерла? Это очень важно, Оль.

Второе правило Глеба Жеглова: будь к человеку внимателен и старайся подвинуть его к разговору о нем самом.

— Я умерла в тридцать седьмом. Нет, меня не расстреляли. Старые раны дали о себе знать. Еще с гражданской. Я была атеисткой. А тут приходит женщина в черном и спрашивает…

— «Ты пойдешь со мной?» — перебил я Ольгу.

Она энергично закивала.

— Эта женщина, Мара, предложила мне стать ее помощницей. С ней уже была Виола. Она погибла в восемнадцатом году в результате белого террора. Он тоже существовал, не удивляйся, Семен. Просто раньше говорили про белый, сейчас про красный. Я иногда беру газеты из вашего мира. Я стала работать сутки через двое. Здесь нет времени. Не знаю, когда к нам присоединилась Ульянка. Она умерла от старости, но выбрала такой возраст для существования на Стиксе. Тоже согласилась помогать Маре. Что еще? Шурик — сын Мары и Генды. Больше я ничего не знаю. Прости.

— Спасибо тебе, Оль. Я буду думать, что делать с этой информацией. Если мне понадобится помощь, я могу на тебя рассчитывать?

— Можешь, Семен. Я очень хочу отдохнуть. Я запуталась. Мне бы к мертвым. Электроник надеется вытащить меня в мир живых, но я не верю в чудеса. Семен, я сделаю для тебя все что угодно, если ты спасешь девочек, а если освободишь меня… Я устала, честно.

Обнимаю женщину:

— Оль, я не обещаю ничего, но я сделаю все, чтобы разрушить этот гадюшник. И спасти вас. Но не убить.

Мы слишком заболтались. Бегу к Мику. Я должен ее предупредить. Врываюсь в музыкальный клуб. Славя уже ушла. Японка на месте.

— Мику, ты должна мне поверить!

— Сёмочка, что случилось?

Падаю на стул возле рояля.

— Мику, ты была сегодня на турнире?

Она машет забавными косичками:

— Нет, Сёмочка, ты же сам видел. Я успела только к концу. Меня ребята просили подшить платье победительнице, а я едва не сорвала награждение.

Усмехаюсь:

— Тебя видел там весь лагерь. Я не уверен, что все присутствующие не были клонами. Но факт остается фактом. Знаешь, чего хочет твой клон?

Смотрит на меня с ужасом. Продолжаю:

— Она хочет вспомнить свое настоящее имя и умереть. Ей обещали смерть, если я убью Славю. Мику, мне будет нужна твоя помощь. Я могу доверять только тебе и Ольге.

Мику закрыла рот ладошками, в расширенных глазах страх вперемешку с жалостью.

У японки я провел немало времени, и, когда подошел к Генде, Славя уже нетерпеливо топталась там. Меня она пока не видела, смотрела в сторону домиков. Подкрадываюсь к ней сзади, кладу руки на глаза — и тут же лечу на асфальт.

— Ангел мой, ты охренела? — спрашиваю, оправившись от боли.

— Сёмушка, прости, мой хороший, — Славя садится на корточки, я вижу крепкие загоревшие коленки, — рефлексы сработали.

Гладит меня по голове, проводит рукой по щеке. Медленно встаю.

— Что у тебя за рефлексы такие? Ты в спецназе ГРУ работаешь?

— Там не работают, там служат.

Отряхиваюсь:

— Вот потому мы и живем так, что никто работать не любит. Научишь приемам?

Славя перекидывает косу за спину.

— Да какие там приемы? За приемами — это к Алисе. Она каратистка. А я девушка мирная.

— Прогуляемся на озеро, мирная моя?

С разбега залетаю в воду. Как парное молоко.

— Славя, забегай, вода прекрасная.

Она мнется, стесняется.

— Ты же утром купалась, давай смелее.

Смотрит непонимающе. Выходит, это была не она? У нее тоже есть клон? Кто сейчас передо мной? Как понять?

— Славушка, ты помнишь, на складе я тебя укусил в ушко? Наверно, ты знатно удивилась? — мудацкий вопрос. Знаю.

— Сёмушка, тебе плохо? Вообще-то ты меня в живот целовал.

— Значит, это была ты. Хоть одна хорошая новость.

Славя сложила руки на груди — жест для нее нехарактерный. Бровки сердито нахмурены.

— Семен, вылезай, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Что-то серьезное. Вылезаю из воды, вытряхиваю из ушей воду, падаю на песок.

— О чем ты хотела поговорить?

Она садится рядом.

— Во-первых, кого ты кусал за ушко? Не подумай, я не ревную, просто… если я полюблю, а… а мужчина будет с другой, мне будет очень больно. Я не хочу привязываться и испытывать боль.

Она пропустила слово «снова», которое так и витало в воздухе. Я тоже не хочу испытывать боль. Снова.

— Славушка, ангел мой, — прижимаю ее к себе, — помнишь, на складе я рассказал тебе про двойников? Сегодняшнее утро, до линейки, я, похоже, провел с твоим двойником. Вернее, это не двойники. Это вы из будущего. Очень хренового будущего. Я думал, что это ты, и удивился твоей напористости. Ты ответила, что у нас всего неделя. Ты не хочешь тратить время, когда и так все ясно.

Девушка покраснела:

— А мы… целовались?

Я кивнул:

— Мы прыгнули в озеро, и там наши губы встретились. Прости. Я думал, что это ты.

Она положила голову мне на плечо:

— А это и была я. Только из очень хренового будущего. Я зашла в домик, а на столе лежало письмо от меня.

— И что ты из будущего говоришь себе из настоящего?

Подул прохладный ветерок. Славя плотнее прижалась ко мне:

— Я попросила у себя прощения за утро и пообещала больше нам не мешать. А еще попросила беречь тебя. Я сказала, что больше не появлюсь и не встану между нами. И еще пара советов. Но это не для твоих ушей.

Я устремил взор на противоположный берег озера. Интересно, если увезти ее туда, мы сможем сбежать? Или отсюда только один выход? На новый цикл?

— Ты себе веришь?

Славя обхватила коленки.

— Себе не верю. Ей — да. И тебе верю, Сёмушка. Она, то есть я, писала, что ты не предашь, и просила беречь тебя. Может, повторим утренний заплыв? Я хочу узнать, чего лишилась утром, не застав тебя на месте.

История 4. Аллилуйя любви. День третий

Я был нужен Галке, но она отгородилась ото всех, даже от меня. Я пробовал достучаться. Лишь однажды она обняла меня и взяла обещание простить того, кто сломал ей жизнь. Даже если будет очень тяжело. Тогда она была под дозой, а я, старший брат, ничего не понял. Думал, что она восстанавливается, ей становится легче. Но выполнить обещание не смог.

В очередном рейсе меня застала телеграмма: «Папу убили. Возвращайся». Пусть уже мертвого, я его не простил. Быть сыном богатого человека проблемно, даже если ты отрекся от отца, даже если не хочешь иметь дел с его финансовой империей. Хотя какая там империя? Средней руки бандит, выбившийся в люди. Он исключил из завещания Галку и мать. В связи со смертью остальных наследников все состояние доставалось мне. Я по-прежнему не хотел прикасаться к грязным деньгам. В наследство вступил исключительно для того, чтобы они не достались другим бандитам.

Но до наследства были допросы. Белобрысая девушка с ледяными глазами смотрела на меня с нескрываемым презрением. Она спрашивала про какого-то Монгола, про компромат, про то, кому я заказал убийство отца. Она ходила по кругу, время от времени говорила, что я нормальный парень, спрашивала, зачем закрываюсь, и начинала заново. Она спрашивала, знаю ли я Искандара Милиева. Я говорил, что он работал на моего отца, но лично я с ним не знаком. Я помнил, что этот мутный тип, по кличке Пускач, курировал угоны и автосервисы, занимался у отца щекотливыми вопросами. Но ей незачем было знать обо всем. Она спрашивала, как вышло, что я остался единственным наследником. У меня погибла маленькая сестренка. Я не знал о ее существовании. Белобрысая стерва не дала мне осознать горе. Она спросила, зачем я убил отца. В итоге меня наградили подпиской, и на какое-то время моря накрылись.

Просыпаюсь в шесть утра по будильнику. Конечно, Славя из будущего обещала нам не мешать, но лучше перебдеть. Бегу к заветному домику. Осторожно захожу. Еще спит. На соседней кровати во сне шевелит губами Женя. Выхожу на улицу. Покурить перед пробежкой? Ни к чему. Сажусь на землю, опираюсь на стенку домика, глаза закрываются. Отвык я от ранних подъемов.

— Сёмушка, тебе удобно? — меня будит ласковый голос. — Мне кажется, в кровати лучше спать.

Протираю лицо:

— Славя, я хотел пригласить тебя на пробежку.

Она уже в спортивной форме, бодрая, свежая. Улыбается, словно светлое солнышко:

— Тогда догоняй!

Мы бежим через весь лагерь. Вязкая спросонья кровь наконец разгоняется по венам. Врачи говорят, сразу после пробуждения бегать вредно. Но у меня организм молодой, крепкий. Пытаюсь удержать дыхание, но мой ангел взял слишком хороший старт. Наворачиваем круги по стадиону, бежим к озеру. Скидываю одежду, с брызгами залетаю в воду. Славя прыгает с моста, уходит под воду. Я кручу головой в поисках девушки, но все равно она всплывает неожиданно у меня за спиной и прижимается ко мне холодной мокрой грудью.

— Не ожидал?

Поворачиваю голову:

— Славя, а как ты будешь волосы сушить? Я еще вчера должен был подумать.

— С мокрыми пойду. На солнышке они сами высохнут. Отвыкла я с косами ходить, не подумала.

Интересно, как можно отвыкнуть ходить с косами, если они растут годами? Можно отвыкнуть ходить без кос, а когда их потеряешь, испытывать дискомфорт. Но точно не наоборот. Потом вспоминаю, что сейчас у меня лицо молодого Галкина, а не отмороженного бандита, как в жизни. Короткий период грызни с волками по обе стороны закона наложил свой отпечаток.

На линейке нам рассказывают о том, что сегодня пройдут традиционные танцы, и отправляют на утреннюю уборку.

— Славяна, а вас я попрошу остаться, — говорит ехидная вожатая, когда все расходятся.

Девушка грустно и виновато смотрит на меня, но покорно ждет распоряжений диктатора в юбке. Шепчу ей, что пока схожу за инвентарем. К счастью, в этом лагере много зелени и мало пыли. В любом случае уборка пройдет достаточно быстро.

Когда возвращаюсь, вожатой уже нет, а Славяна стоит грустная.

— Сёмушка, похоже, я не попадаю на танцы. Мне нужно разобрать сегодня склад, причем полностью.

Даю ей метлу:

— Не тебе, а нам. Вдвоем мы справимся в два раза быстрее. До обеда разберем, ты пойдешь прихорашиваться, а я с Шуриком обкашляю пару вопросиков.

Славя улыбнулась:

— То есть тебе прихорашиваться не надо?

— Конечно, я и так красивый. Поэтому мне нельзя в тюрьму попадать, — я выпучил глаза и изобразил пропеллер.

— Тебе точно никогда не диагностируют заниженную самооценку. Давай убираться, Ален Делон.

Вместе дело спорилось быстро, и уже через десять минут мы убирали метлы на склад и принимали инструмент у других ребят. Проводив Шурика взглядом, я спросил:

— Славушка, не напомнишь, какие очки у Шурика?

— Обычные, не знаю. В серебристой оправе.

— А оправа какой формы? — я наконец-то нашел отличие, но нужно проверить.

— Прямоугольная, а что?

— Если ты посмотришь на Шурика и вспомнишь Гарри Поттера, то это кто угодно, только не наш Шурик.

— А почему ты думаешь, что я — это я?

— Тебе я верю. Если ты, даже из будущего, сказала, что не будешь мешать, значит, не будешь.

Девушка покраснела и отвела глаза.

— Спасибо, Сём. Но ты не боишься разочароваться?

— Не боюсь. Просто если верить нельзя будет тебе, твоим чувствам, значит, верить нельзя никому и ничему. А в таком мире жить я не хочу.

Во время завтрака в столовой я обратил внимание на очки Шурика. Прямоугольные. Славя права. Вчера, в казино, готов спорить, очки у него были круглые. Недаром я сравнил его с Поттером.

После завтрака мы вернулись на склад. Работы на самом деле оказалось не так много. Но хрупкой девушке тяжело ворочать тюки с простынями. За час мы перебрали и разложили белье по комплектам, через два уже заканчивали уборку. Славя села на стеллаж отдохнуть, я растянулся рядом.

— Сёмушка, расскажи о себе.

Я закрыл глаза.

— В моей жизни нет ничего интересного. Под кайфом родился, под кайфом крестился, под кайфом пошел воровать.

— Сёмушка, я о серьезном. А ты песенки блатные поешь.

— А что рассказать?

— Например, о чем ты мечтал в детстве?

— Не помню. У меня все было предопределено. Даже место в вузе было еще задолго до школьных экзаменов. Но я не захотел идти проторенной дорогой, я свалил из дома и поступил в ПТУ. Вы называете меня мажором, но я бродяга.

— Если ты любишь путешествовать, ты мог остаться дома и поступить в высшее мореходное.

— Если бы я остался дома, я стал бы высококлассным юристом и подписывал договора, — про себя добавил: «кровью». Но выносить сор из избы я не хочу.

— Семен, но ведь статус очень важен в жизни.

Я поднялся. Столкнулся со строгими глазами своего ангела, усмехнулся.

— В жизни есть лишь несколько иерархий. Иерархия карьеры, семьи, социализации, сексуальности. Выбирай любую.

— А что выбрал ты?

— Иерархию саморазрушения. Когда-то я зарабатывал деньги, чтобы жить. Жизни больше нет, но я продолжаю зарабатывать.

— А как же Маша? — спросила Славя. — Разве она не была для тебя жизнью?

— Нет, она была иллюзией жизни. Ну, да что мы обо мне? Расскажи ты о себе. О чем мечтала в детстве, удалось ли достичь желаемого?

— Я всегда мечтала помогать людям. Хотела стать врачом, но подкачала биология. Я стала помогать другим способом, — она горько усмехнулась. — Но там оказалось все не так однозначно. Тем не менее я стала лучшей, меня ценило начальство, не так давно я заняла руководящую должность. Но с определенного момента я перестала помогать людям.

Она замолчала, я взял ее за руку. Мне почему-то вспомнилась песенка Вертинского: «Пей, моя девочка, пей, моя милая, это плохое вино. Оба мы нищие, оба унылые — счастия нам не дано». Задумавшись, я пробормотал вслух:

— «Вот отчего мои песни печальные, вот отчего мы вдвоем».

— Отчего? — грустно спросил мой милый ангел.

— Оттого что нас обоих изумляет звездное небо над нами и моральный закон внутри нас. Не смотри так. Пока нормальные дети учились жизни по загадкам про два стула, моим наставником был томик Канта.

— Ты думаешь, загадки про два стула — это нормально? — она снова строго посмотрела на меня, не понимая, шучу я или всерьез.

— Как минимум они больше помогают в жизни, и в них больше мудрости, чем во всей мировой философии.

— Какой же моральный урок ты извлек из загадки про два стула?

— Что если приходится выбирать из двух зол, необходимо пожертвовать собой. Славь, мы куда-то не туда зашли в нашей беседе. Может, пойдем развеемся? Я слышал, у вас по средам проходит волейбольный матч. Я бы поиграл.

Девушка с готовностью подскочила, лишь бы развеять мрак, сгустившийся вокруг нас. Она взяла меня за руку, и мы убежали, едва не забыв закрыть за собой дверь.

На стадионе к нам подбежала Мику. В первую очередь я обратил внимание на ее руку. Ожог на месте. Это наша японка, не пришелец.

— Сёмочка, Славя, вы где ходите? Нам не хватает людей. Мы хотели сыграть, но в одной команде выходит две девочки и мальчик, а в другой три девочки. Это непорядок. Очень хорошо, что вы пришли вместе. Сёмочка, ты за какую команду будешь играть?

— А какие есть?

— Активисты и ленивцы, — ответила подошедшая Алиса.

— Странные названия. Давайте лучше переименуем. Смотрите. Активисты — это те, кто сотрудничает с администрацией, значит, будет «Динамо». А ленивцы обычно становятся бомжами. Стало быть, «Зенит». Кто за?

Первой руку подняла Славя. Следом Алиса с криком:

— Надерем ментам задницы! — подняла сразу две руки.

Женя сняла очки и положила на лавочку.

— Я как раз читаю хорошую книжку, так что не против сыграть за милицию.

— Уже шесть лет как полиция, — поправил я ее, — так что играть будешь за полицаев.

Остальные, включая Шурика, воздержались. Чтобы не было споров, я отправился в команду бомжей, на что Алиса ехидно заметила:

— Мажор играет за бомжей. Очень мило.

Я развел руками:

— А мажорам за ментов по понятиям играть моветон.

Мику вставила свои пять копеек:

— Сёмочка, на тюремном сленге «моветон» произносится как «западло».

Матч шел относительно ровно. Минут через двадцать подошли остальные обитатели лагеря — Ольга под ручку с Электроником и Виола. Когда забивали мы, они кричали: «Оле-оле-оле! «Зенит» — чемпион!» Или «Вали актив!» Когда забивали наши противники, в ход шли кричалки про «Динамо» и крики «Мочи бомжей!».

Когда просигналил горн, бомжи вели с опережением в одно очко, но Славя поднапряглась, и я пропустил мяч.

Ольга свистнула в свисток.

— Конец игры! Победила дружба!

— Судью без мыла! — закричала Ульянка.

Я ее одернул:

— Малая, в твоем возрасте правильно кричать: «Судью НА мыло».

Ничуть не смутившись, она усмехнулась:

— А я как сказала?

И убежала.

После обеда мне с трудом удалось застать Шурика дома.

— Сань, есть разговор. В лагере завелись клоны. В том числе твой.

Шура снял прямоугольные очки, нервно протер их, снова нацепил.

— Поможешь с установкой оборудования для концерта? От Эла толку ноль. Он сейчас с Ольгой зависает. Заодно все обсудим.

Я покачал головой:

— Сперва ответь на один вопрос. Эти очки у тебя единственные?

— Да, здесь, в лагере, единственные.

— Ты носишь только прямоугольные очки?

Шурик усмехнулся:

— Да, в круглых я на ушлепка похож. То ли Гарри Поттер, то ли людоед из «Города грехов».

— Тогда все в порядке. Идем.

Пока мы шли к кружку кибернетиков, я успел рассказать о событиях вчерашнего дня и письме Слави.

— Смотри, — сказал очкарик после долгого молчания, — я тебе немного расскажу об истории этого места. Ольга, Виола, даже мама знают далеко не все.

— Твоя мама — забавная кошкодевочка?

— Да, не перебивай. Почему она приходит к вам в образе неко, я тоже расскажу. Потом будем думать. В общем, сначала появился Стикс и мама. Ее задачей было собирать психоматрицы умерших людей. Мы называем это душами, а для создателей системы это всего лишь психоматрицы. Эти ублюдки создали Стикс на пограничье миров, между миром живых и миром мертвых. Мама использовалась вслепую. Она считала, что помогает людям справиться с горем умирания. Души распределялись по кластерам, и кластеры замораживались. Брали не всех подряд, а тех, кто подходил по характеристикам. Виола и Ольга стали помощницами Мары. Им система спускала что-то вроде списков. Они приходили к умершим и задавали один и тот же вопрос…

— «Ты пойдешь со мной?» — понял я.

Шурик кивнул:

— Да, именно его. Все шло по замыслу системы, пока сюда не попал мой отец.

— Генда? — я вспомнил очевидное сходство памятника с Шуриком и разговор с Ольгой.

— Да, ты снова прав. Генда и Мара полюбили друг друга. И зачали меня. Я мутант, не предусмотренный системой. Когда меня зачали, Мара была программой, ботом с сознанием, предназначенным для сбора психоматериала. Потом она должна была стать героиней одной новеллы. А заодно следить за временем. Однажды между своим счастьем и долгом она выбрала долг. Так мама стала человеком. А я, зачатый цифрой и рожденный человеком, стал своеобразным мутантом. Я идеально чувствовал систему, должен был стать кардиналом этой игры, в которой мы находимся и которую пытаемся разрушить. Но так как я был не совсем частью системы, она выдавила меня на Землю. Таким образом, мы можем сделать вывод, что система, а следовательно, ее создатели, могут не только собирать души умерших, но и воздействовать на мир живых. Чтобы ты понял, объясню. Систему создали либо в нашем будущем, либо в мире, очень похожем на наш, но ушедшем вперед. Теперь представь, спецслужбы будущего заинтересуются Стиксом, тем, как игроделы создают таких реалистичных ботов, а потом увидят лазейку в наш мир. Представляешь, что с нами будет? Попаданцы с послезнанием, для которых мы всего лишь биологический и психологический материал. Это я не говорю о том, что зачат был в шестнадцатом году, а детство мое началось в девяносто седьмом. Но я отвлекся. На Земле меня воспитывали приемные родители, а засыпая, я оказывался здесь. Играл с гидрами, резвился с Шариком и слушал рассказы мамы про папу. Здесь время течет не просто иначе. Оно может идти как захочешь. Или стоять. Оно независимо от наших дат. Мара, Виола, Ольга, а с недавних времен Ульяна шастают по всему столетию от 1918-го до 2018-го. Они собирают людей по спискам, которые дает система. Вернее, собирали до недавнего времени. Таков наш мир Стикса. Всего лишь хранилище психоматриц и крупная игровая площадка для ретро-игр, чтобы люди из будущего могли наслаждаться тем, что неписи наконец-то стали как люди.

— Хорошо, я понял. Здесь планируется запуск игры. — Пока Шурик рассказывал, мы принесли колонки на площадь Генды, и теперь подсоединяли их к другой аппаратуре. — Но что это за игра с кучей красивых девушек и каким-то количеством Семенов?

— Семен должен был быть один. Мне удалось изменить код игры, чтобы несколько человек могли забрать своих девушек и сломать игру. Это была серьезная операция, Семен. В ней задействована даже Контора. Начнем с того, что все девушки должны быть мертвы, но нам с проводницами удалось путем создания случайных событий сохранить им жизнь. Второй момент. Девушки должны были еще там, на Земле, встретить парней с именем Семен, но из-за глупого злого поступка одной из них не встретили. Эти Семены — вы. Вы тоже должны были погибнуть двадцать восьмого декабря, но вас спасли. Если каждый из вас сможет сделать то, что необходимо, игра полетит, души станут свободны, а мы сможем закрыть канал связи с тем миром. Более того, я надеюсь понять, как я оказался в мире живых, и вытащить через этот канал всех проводниц смерти. Они заслужили второй шанс, поверь мне. Но раз у нас появились гости из будущего, где игра существует, значит, кто-то из нас пятерых ошибся.

— Пятерых?

— Да, либо я, либо один из вас, Семенов. Могли ошибиться девушки. Не знаю. Слишком много переменных. Но есть один хороший момент. Если здесь гости из будущего, возможно в нашей неделе точка бифуркации, возможно без вмешательства гостей у нас все получилось бы. А значит, можно сделать вывод, что ошибка допущена на этой неделе. Или будет допущена. Семен, что тебе говорили клоны?

— Им для чего-то понадобилось, чтобы я сначала перестал общаться со Славей, потом убил ее. Слушай, Сань, расскажи про игру. Почему создатели так хотят запихать сюда живых людей? И почему, если я правильно понял, именно наша игра является пилотной?

Шурик отряхнул руки, осмотрелся. Мы успели настроить аппаратуру, и нам осталось лишь развесить гирлянды.

— Для них это очень древняя игра, визуальная новелла про странный пионерский лагерь. Туда попадает неудачник, которого приглашает кошкодевочка. Он приезжает на мифическом четыреста десятом автобусе. А дальше начинается интересное. Куча девушек, можно с любой построить отношения. В отличие от большинства эроге, здесь ты можешь с каждой новой игрой продолжить сюжет, так как тебе один пионер рассказывает, что ты в этом лагере провел уже сотни циклов и все свои концовки, и хорошие, и плохие, ты пережил именно в этой реальности. Ты не загружал новую игру, а просто снова приезжал на автобусе. К такому резиновому сюжету можно написать любой мод, любой фанфик потому, что за тысячу циклов здесь могло случиться что угодно. Например, тот пионер, который тебя вводит в курс дела, — это ты, только переживший кучу циклов и научившийся перемещаться между неделями. Для них это древняя игра, которую решили переиздать на виртуальной платформе «Стикс» в качестве пилотной, у нас она появилась года три назад как 2D-новелла.

У меня что-то щелкнуло в мозгу. Если бы я не был зациклен на своих мыслях, я бы обратил на это внимание сразу.

— Именно поэтому все девушки с цветными волосами?

Шурик кивнул:

— У Лены волосы в реальности темно-русые, у Мику — черные. Виола тоже темноволосая, и при жизни у нее не было гетерохромии. Ульяна и Алиса рыжие. Тут системе не пришлось ничего адаптировать. У мамы изначально не было кошачьих ушей. С ней система обходится очень жестоко. Если мы проиграем, она станет слабоумной кошкодевочкой, которая будет удобрять грибы сахаром. Система уже ее насилует. К вам она приходит не в своем обычном виде, а в ублюдочном образе.

Я закурил. Глядя на тлеющий уголек, пытался сопоставить факты.

— Сань, мне Мику обмолвилась, что в субботу проходит родительский концерт. Вечером она намекнула, что зрителями будут наши усопшие родственники. Это те, кого затянула система?

— Нет, Семен. Это те, которые реально на том свете. На эту операцию дала добро не только Контора. Там, — он показал на небо, — тоже недовольны вмешательством в ход посмертия. Но так как это дерьмо сотворили люди, то и разгребать тоже нам. В качестве поддержки они дали нам возможность встретиться с родными. А лагерь уже адаптировал это дело под один мод, где в субботу проходили концерты для родных.

Я затянулся сильнее обычного и закашлялся.

— Погоди, ты хочешь сказать, что вся эта хрень существует?

Шурик молча кивнул. У меня в голове с трудом укладывалось, что есть не только категорический императив Канта, но и иное измерение — измерение, где каждый ответит по делам его. А кому-то, если мы не сломаем этот мир, придется ответить ни за что. Не верю я, что Мику заслужила вечность мук и страданий. Или Лена, или Алиса. Тем более Славя. Мой милый ангел. Вспоминаю ее слова о том, что у нас всего неделя. Она, та, кто целовал меня вчера утром, знала, что ее ждет. Она уже прошла через это. Но система ее не сломала. Я отбросил переживания. Пока есть возможность, надо узнать больше об этом мире, надо искать лазейку. Сдаваться нельзя. Надо, надо, надо… Это проклятие почище любого другого. Через «надо» Мара стала человеком. Но получила страдание.

— Сань, а чем Контору заинтересовал ваш лагерь?

— Не лагерь. Я, как классический попаданец, подкупил их послезнанием. И страхом того, что придут другие попаданцы, которые уничтожат нас и устроят такой ад и Израиль, что живые позавидуют мертвым. А они устроят. В Конторе решили помогать мне ресурсами, помочь внедриться в лагерь, но не применять послезнание в глобальной политике до последней битвы и закрытия канала, иначе создатели «Стикса» поймут, что есть утечки.

Окурок обжег мне пальцы. Отбросив его в сторону, я решительно встал.

— Ладно, принцип мироустройства я примерно понял. Как забороть эту квантовую хрень?

Шурик усмехнулся:

— А вот здесь послезнание тебе помешает.

Мне пришла в голову мысль, разрушающая всю его стройную концепцию:

— Сань, хрень выходит. Я играл в морях в разные эроге. Там все строится вокруг любовных отношений. В них не нападают бандиты, демоны, клоны. Откуда они взялись в нашем лагере? Это же чужеродный элемент.

Шурик серьезно кивнул:

— Правильно мыслишь. Когда было первое нападение, я дико пересрал. Думал, что облажался по полной. Но система умеет давать симметричные ответы. Она вносит инородные элементы, чтобы помешать вам забрать девочек. Сперва она подтянула недобитых бандитов из нашего мира, потом визуализировала демонов, которые преследовали Лену и алтарника. Кстати, если ты еще не понял, все ваши жизни превратились в ад из-за Лены. Система подтолкнула ее к небольшой подлости и… Это как бросить в озеро камушек. Он давно утонул, а круги еще расходятся по воде. И вы все связаны между собой именно через Лену. Не имеют отношения к ней только местные, мы с Электроником и Женя. Серега прихватил сюда Женю, чтобы спасти от смерти, а я не сразу понял, что она идеально вписывается в роль библиотекарши из новеллы. Зато я взял соседку Клавдию Петровну. Ее в новелле не было, и она после всех событий спокойно уедет домой писать рапорт в Контору. Ладно, заболтались мы. Тебе пора готовиться к дискотеке, а мне думать. Сэм, кому здесь можно доверять? У тебя есть мысли?

Я не задумываясь ответил:

— Тебе, Ольге и Мику. У тебя прямоугольные очки, а у клона круглые. Он немного отличается мимикой, чем-то еще. Не знаю.

Шурик кивнул:

— Если мы проиграем, меня просто сотрут, а на мое место поставят другого кардинала. Дальше?

— У Мику ожог, у Ольги шрам от удавки.

— Давай поступим так. Мы с тобой пока не пересекаемся, не общаемся. Когда понадобится помощь, дашь знать. Я соберу кавалерию. Сейчас делай вид, что все хорошо, и ищи зацепки. Думаю, сегодня-завтра у нас время есть. Обычно система дает бой либо в пятницу, либо в субботу. Семен, подумай еще вот о чем. На прошлой неделе я замкнул контур. В лагере могут находиться лишь те, кто был здесь на тот момент. Кого система сделала кардиналом вместо меня?

— Ты не первый раз говоришь это слово. Что за кардинал?

— Непись, который скрыто управляет игрой, другими неписями, следит за тем, чтобы игроку было интересно, а игра шла по сценарию. Обычно самый неприметный персонаж, с которым игрок почти не взаимодействует.

Придя в домик, обнаружил, что времени до дискотеки навалом. Можно подумать, а можно просто поваляться, попробовать прогнать это мрачное ощущение надвигающейся беды. Прямо сейчас я ничего не могу сделать. Достаю телефон, открываю плеер, ставлю на рандомайз. Погадаем? Что нас ждет? Иногда рандом дает дельные советы, иногда создает настроение. Когда я возвращался домой из рейса с кольцом в кармане, в наушниках играла пацанская песенка на два аккорда «Пей, моряк». Я не внял предупреждению и — «Милая, дверь мне открой, с рейса вернулся друг твой…»

Плеер долго обрабатывал библиотеку, добавлял в плейлист новые треки. Точно, я же закачал докторскую музыку. Сейчас посмотрим, что этот вечер нам готовит.

Я брел по серой и безжизненной пустыне,

Ловил пингвинов и цветные миражи.

Душа и жилы земляничные остыли,

Когда летели с неба бомбы на Кижи.

Трещали щепки, и проводки коротили.

Убитых маслениц звенели голоса.

И над кромешным адом яростно светили

Твои волшебные и честные глаза…*

[*Песня Бранимира «Твои волшебные и честные глаза».]

Это же про меня, про Славю. Пусть мир летит в тартарары, не помогут прайсы и молебны, а злато тамплиеров и жидов я сам отдал. Но над кромешным адом яростно сверкают ее волшебные и честные глаза.

Теперь можно отправляться на танцы. Я уверен в себе, уверен в том, что главное в этом мире. Твои волшебные и честные глаза.

Я переоделся в цивильную одежду, напарфюмился. Все же много барахла прихватил с собой, когда с Витьком уходил из дома. Женщины после ссоры уходят к маме, мужчины — по шлюхам. Вот и вся разница между нами.

В вечернем полумраке площадь преобразилась. Гирлянды и фонарики, которые мы с Шуриком старательно развешивали, переливаются всеми цветами радуги. Девочки пока робко кучкуются возле одной из лавочек. Тихо играет какая-то спокойная музыка. Замечаю фигуру в красном платье, по спине струятся золотистые волосы. Сердце бьется чаще. Это же Славя. Просто она расплела свои тугие косы.

— Тебе очень идет эта прическа. Почему ты не ходишь так всегда?

— Сёмушка, — она положила руки мне на плечи, — ты представь, как работать с такими волосами. Гораздо проще заплести их в тугие косы.

— Ты создана не для работы.

— А для чего?

— Чтобы спасать своей красотой мир.

— Какой мир, Сёмушка? Есть женщины гораздо красивее меня.

— Например, мой внутренний мир. Там, где вчера над кладбищем летало воронье, сегодня в весеннем лесу чирикают воробушки и поют соловьи.

— Не знала, что ты романтик, — ее глаза светятся нежностью.

— Романтиком меня делают твои волшебные и честные глаза.

Начинается разогрев. Играет ритмичная музыка, пионерки пока робко выходят на танцплощадку. Нам это неинтересно. Мы, взявшись за руки, садимся на лавочку, прижимаемся друг к другу.

— Если бы рядом со мной был тот пудель, он задолбался бы мгновения останавливать.

— Сёмушка, какой пудель?

— Который вечно хочет зла, но получается фигня. Суха теория, мой друг, но древо жизни зеленеет.

— Ты про Мефистофеля? Я «Фауста» не читала.

— Но сразу поняла, о чем я? — улыбаюсь. Она смотрит хитро из-под челки.

— Сёмушка, на него столько отсылок в мировой литературе, что можно знать его наизусть, не читая. У меня брат решил как-то прочитать что-то из классики, причем из мировой. Я спросила его, как впечатления, а он пожал плечами и ответил: «Ничего интересного, одни цитаты».

— Хороший у тебя брат. Конкретный такой человек.

Славя вздохнула и почему-то покосилась на Генду.

— Да, он меня вдохновил в свое время, когда я поняла, что не тяну биологию.

Заиграли первые аккорды бессмертной композиции «Скорпов». Электроник, набравшись смелости, подошел к Ольге, на что Женя с некоторым сожалением улыбнулась. Шурик взял за руку Виолу. Она покачала головой, но пошла с ним на танцпол. Я взял за руку Славю:

— Идем, мой ангел.

— Сёмушка, ну какой я ангел?

— Самый красивый.

Славяна встала — упругая, грациозная. Я нежно прижал ее к себе и повел в танце. Это совсем не вальс, но там, где вместо танцев люди просто застенчиво топчутся на месте, подходит в самый раз.

— Знаешь, — после недолгого молчания произнес я, — не хотел бы, чтобы эта песня стала нашей.

— Почему? Очень красивая.

— Потому что Still loving you — это когда произошел полный крах всех надежд, фиаско. А я не хочу still. Я хочу просто loving you. Как у «Раммштайн» — Willst du bis der Tod euch scheidet treu ihr sein für alle Tage…* Но я не буду упорно кричать: Nein! Мой ответ — Ja.

[*Согласен ли ты, пока смерть не разлучит вас, хранить ей верность?]

— Обычно на немецком языке кричат в других ситуациях, — Славя игриво посмотрела, но тут же ткнулась мне в плечо.

— Надо будет познакомить тебя с немецким кинематографом. У тебя слишком плоское представление о нем.

Музыка стала стихать. Мы отправились обратно на лавочку, а одинокие пионеры, наоборот, выдвинулись на танцплощадку. Пост сдал, пост принял.

Постепенно все натанцевались, дискотека стала подходить к концу. От нашей помощи Шурик отказался. Махнул рукой, мол, у вас там любовь, это я одинокий волк. Электроника он тоже отправил ублажать Ольгу. Тем не менее, пока я общался с кибернетиком, Славя куда-то пропала.

— Ну вот, — он досадливо поморщился, — пока мы с тобой тут лясы точили, ушла твоя невеста. Беги, ищи ее.

Я кивнул. Сердце подсказывало мне, где ее искать. На нашем месте. Снова, как в первый день, начал подниматься ветер, на небо набежали тучки. Славяна, девушка в красном, стояла спиной ко мне на пирсе. Светлые волосы развевались на ветру, подол платья колыхался, обнажал на мгновение точеные ножки и снова закрывал. Открытая спина манила, чтобы покрыть ее поцелуями. Наученный горьким опытом, я не стал внезапно обнимать девушку сзади, подошел, молча встал рядом.

— Сёмушка, — она повернулась, — я очень сильно запуталась. Я так больше не могу.

Я прижал девушку к себе, под пальцами почувствовал холодную кожу спины. Дать ей хоть немного тепла, забрать боль, которая просто изливается из нее.

— Славя, ангел мой, мы справимся, я справлюсь. Ты не думай, я не только философствовать могу. Если что, ты не сомневайся. Я, конечно, не Санька Матросов, но если понадобится…

Я не смог договорить, губы мои закрыл жаркий поцелуй.

— Вопреки всему почему-то я тебе верю, — сказала Славя, отдышавшись. — Холодно. Зайдем на лодочную станцию?

Внутри обнаружилась буржуйка, стол и топчан, застеленный свежей постелью. Ангел мой, она повернулась ко мне, положила руки мне на плечи и прошептала:

— Люби меня со всей возможной силой…

Ну почему она такая дура? Почему?!! Семен… Она хотела провести с ним романтичную ночь. Хотела сказку, но опер в ней победил женщину. Он тоже дурак. Неужели нельзя просто сказать: «Нет, я не убивал отца». А она бы поверила? Сердце не верит в то, что он убийца. Кто угодно, но не убийца. Она бы никогда не отдалась злодею. Но плох тот опер, который слушает сердце, а не голову. Еще днем она твердо верила: он не убийца. А лежа на его груди после феерии страсти, снова начала прокручивать в голове то дело. Вопрос сам вырвался из нее. Она должна была уничтожить сомнения. Она хочет быть с ним всю жизнь, хочет засыпать на его могучей пролетарской груди, хочет прижиматься к нему после его рейсов и чувствовать корабельный запах, наверняка пропитавший всю его одежду. Но она не может жить с убийцей. Вопрос вылетел из нее, как тот воробей, которого не поймаешь, не открутишь тупорылую башку.

— Сёмушка, ты точно не убивал отца?

Лицо Владислава Галкина тут же превратилось в смертную маску. Глаза покрылись коркой льда. Он уже ничуть не походил на ее Семена. Это был Черняк Семен Сергеевич, который в свое время с презрением смотрел на нее, на чью бандитскую рожу в то далекое время, скрывая ненависть, смотрела она. Раньше между ними всегда был стол.

Аккуратно убрав ее голову со своей груди, он начал одеваться.

— Я лучше расскажу тебе одну историю из Библии. В гимназии я даже сдавал по ней экзамен. Огромная мудрая книга, из которой я извлек всего один урок, — голос его сочился ядом и болью. — Был там один человек, поселился он среди врагов. Враги хотели его убить, но руки оказались коротки. Тогда они подложили под него женщину. Человек тот был самых честных правил, моральный закон, все дела. Он принадлежал Богу. Но кто устоит перед томной красавицей? Однажды она его спросила: в чем сила, брат? Не как в фильме, а в чем его сила. Как его победить. Герой тот, Самсон, накидал ей дезы. Если его связать веревками, он никогда не сможет их порвать. И ты не поверишь, Славушка. Он проснулся обвязанный веревками. Так было несколько раз. Несколько раз он втюхивал ей туфту, и несколько раз его пытались взять на туфте. Она в итоге расколола Самсона. Знаешь как? Она надавила на доверие. Я крепко выучил этот урок, Славушка. Только благодаря этому я не отправился кормить рыбок еще в тринадцатом году. А ты, конечно, хороший опер, — говорил он, надевая часы, — но не лучший. Спать с упырем ради информации — так себе затея. Упырь не Самсон, он, если проболтается, может прирезать.

Он ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а она осталась рыдать над убитой мечтой. Она комкала ненавистное теперь платье. Кончен бал. Принцесса превратилась в тыкву, а туфелька — в измятую простыню.

Я вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, хотя, видят небеса, я хотел шарахнуть так, чтобы рухнул весь лагерь, чтобы все летело в тартарары.

И стали ржавыми все царские короны,

Померкло злато тамплиеров и жидов.

Сожрали шанкры ненасытного Нерона,

Воскресла белая держава вечных льдов…

В тартарары весь мир, тревожный и безумный!

Материки тонули в крови и слезах…*

[*Все та же песня Бранимира «Твои волшебные и честные глаза».]

Но я давно научился сдерживать себя. Еще в морях. Когда кучу месяцев видишь только опостылевшие рожи команды, неуравновешенность грозит большими бедами. Когда пытаешься кинуть и мусоров, и братву, неуравновешенность грозит смертью.

Лишь когда отошел на безопасное расстояние, я смог позволить себе упасть и завыть в отчаянии. Мир не меняется. Правила всегда одни. Ни одна женщина не полюбит задарма. Одним нужны деньги, другим — информация. Ну почему?!! Почему единственная, кого я смог полюбить, единственный в жизни ангел оказался тем опером, той, кто пытался раскрутить меня на признание в том, чего я не делал? Продажные мусора. Почему даже спустя почти шесть лет они не могут отвязаться от меня? Даже братва отстала, когда поняла, что с меня ничего не добыть. Или они так мстят за то, что я поимел вообще все системы? И мусорскую, и воровскую?

Я вышел на небольшую полянку на берегу озера. Возле костра сидели три пионерки: Лена, Алиса и Мику.

— Убедился? — с горькой усмешкой спросила рыжая.

А у меня в голове вспыхнули воспоминания. «Классовая ненависть», «на крытке». Все это прозвучало из уст двух Алис. Где была моя голова? Ведь я знал, все это время знал, что Славя — мент. Да, наверно, я надеялся, что она из честных. Я не узнал в пионерке с золотыми волосами ту короткостриженую белобрысую суку, которая хотела повесить на меня труп отца. Отца, его новой жены и маленькой сестренки, о существовании которой я даже не знал.

Мику тем временем взяла гитару и затянула едва знакомую песню. Кажется, я вчера успел ее послушать на смартфоне Врача, пока перекидывал треки с телефона на телефон. Это тот бородатый, судя по обложкам, мужик. Бранимир.

— А может, ты будешь застольным кентом,

Острить, подливать, называть меня brother.

Но ты не смикитишь ни разу о том,

Что я тебя выкупил сразу.

По липкому меду в устах,

По шустрым глазам, по прищуру.

В зрачках я увижу INRI* на лубянских крестах

И угли из адских печурок.**

[*INRI — в католической традиции надпись на надгробных крестах «Иисус Назорей, Царь Иудейский». У нас обычно пишут IНЦI.

**Песня Бранимира «Иуда».]

Лена с безумной улыбкой достала нож и спросила:

— Теперь ты убьешь ее?

Я покачал головой:

— С женщин спроса нет.

Алиса закурила.

— Семен, с каких пор ты стал жить по понятиям? Ты же мажор, моряк, кто угодно, только не вор.

Я пожал плечами:

— А с женщин нигде нет спроса. Что с вас взять? Несмышленый сосуд греха. Вы же как дети, которым дали взрослые игрушки. У Егора Летова была аллегория с плачущим ребенком, которому дали автомат. Вы станете убивать детей? Я тоже нет. Ладно, девочки, без обид. Я хочу побыть один.

Они понимающе кивнули и собрались уходить, но я кое-что вспомнил:

— Мику!

Девушка обернулась, махнув хвостиками, а я продолжил:

— Тебя зовут Малика Хайдагарова.

— Спасибо, Семен. Для меня это важно.

И все трое растворились в темноте, а я наконец-то смог дать волю эмоциям.

История 4. Аллилуйя любви. День четвертый

Сколько лет прошло? Пять или шесть? После смерти отца моя жизнь превратилась в ад. Едва я сошел на берег, меня усадили в ментовскую машину и повезли на допрос. Каким-то чудом адвокат отца смог добиться, чтобы дело ограничилось подпиской о невыезде. Странно, он был единственным относительно честным человеком в их поганой среде. Когда я предложил за его услуги свои кровно заработанные, он отмахнулся:

— Ваш отец отдал незадолго до смерти все необходимые распоряжения. Он знал, что вы не захотите иметь дело с его деньгами и что у вас не хватит своих, чтобы оплатить мои услуги. Он оплатил их заранее, на случай своей смерти. Но лишь до того дня, как вы вступите в наследство. Дальше сами.

Отец слишком хорошо знал своего сына-чистоплюя. Хоть и был знатным упырем, позаботился обо мне, но не уберег новую семью. Кроме мусоров, от которых худо-бедно защищал адвокат, меня стала атаковать братва. Отец занимался отмыванием чужих денег, кровавое бабло он превращал в честный доход. С его смертью стиральная машинка остановилась. От меня требовали вернуть чужое, а я пытался кинуть самых страшных людей города. Нет, мне не нужны были чужие деньги. Я лишь не хотел, чтобы кровавое бабло стало приносить новую кровь. Официальное имущество отца должно было достаться мне через полгода. Большую часть неофициальных схронов я знал с детства. Он их не менял. Я побывал во всех, предварительно сбив все хвосты. Меня пасли мусора и братва. Менты действовали относительно топорно. Допросы, наружка, все то, что составляет следственно-оперативные мероприятия. Братва несколько раз забивала стрелки. Все время мне удавалось сыграть в дурака. Каждый раз я уезжал с мокрой спиной. Под меня подкладывали элитных шлюх. Они прекрасно играли в любовь, играли невинных студенток и интеллигентных преподавательниц. Я с удовольствием им подыгрывал, дарил цветы, трахал и ни разу не рассказал о делах. Дважды меня отвозили в гаражи показать котят. Дважды я возвращался домой избитый до полусмерти. Из-за всех этих передряг меня увольняли со всех работ. Но я ни разу не взял деньги из схронов. Полгода спустя я вступил в права наследования. Прощаясь с адвокатом, попросил его об одной услуге:

— Я готов отдать вам все деньги, заработанные в рейсе, переписать на вас квартиру, но мне нужна ваша помощь в щекотливом вопросе.

— Семен, — адвокат погладил пышные усы, — я не сволочь, и я вижу, что вы не хотите прикасаться к имуществу отца. Я выполню вашу просьбу бесплатно.

— Тогда мне нужна встреча со Светланой Владимировной. Вы поняли, про кого я говорю. И будет еще одна просьба…

Через неделю я попал на аудиенцию к жене крупного политика. Известная благотворительной деятельностью, она была единственным возможным помощником в моей ситуации.

Меня провели в кабинет, предварительно осмотрев спортивную сумку, наполненную доверху деньгами. Хвост был, но мне было уже плевать. Братва может обломиться вместе с мусорами. Максимум, что им достанется, — это моя бренная тушка. Вчера было девять дней у сестры. Мне больше нечего ловить. Из-за отца погибли все. Теперь моя очередь.

— Молодой человек, у меня мало времени. Вы добивались встречи со мной. Для чего?

Я открыл сумку, положил на стол документы.

— Это очень плохие деньги. Это бизнес и имущество, доставшееся грязным путем.

Женщина посмотрела презрительно:

— Вы ошиблись, я не чикагская прачечная.

Я быстро замотал головой:

— Нет, это вы ошиблись. Я не хочу, чтобы эти деньги снова приносили боль, чтобы из-за них лилась кровь. Вы занимаетесь благотворительностью. Отдайте все это нуждающимся, вложите, грамотно распорядитесь.

Она оглядела меня с любопытством. Вся дорогая одежда погибла в гаражах на экскурсиях у братвы. На мне были китайские джинсы и стоптанные кроссовки.

— А вам эти деньги не нужны, я правильно понимаю?

— Нет. Это грязные деньги, и мне они не принесут счастья.

— Почему вы думаете, что я вас не кину?

— Для вас это копейки. А если кинете, что ж, в этом уже не будет моей вины. Но я надеюсь, что благодаря вам они принесут хоть какую-то пользу людям.

— Меня впервые уговаривают взять деньги и ничего за это не просят. Что ж, можете быть спокойны. Я вас не кину.

Ее взгляд на мою бедную одежду остался в памяти навсегда. Она не скрывала брезгливости. С тех пор я ношу только дорогие вещи. Пусть их мало, но никто больше не посмотрит на меня как на жука, даже если я снова попаду в высокие кабинеты.

На другой день с меня сняли подписку. Я тут же свалил в Японию, подальше от братвы. Вернулся через год, никому не нужный, как неуловимый Джо, устроился в лучшую рыболовецкую компанию. Дела мои пошли в гору, и до сегодняшнего дня я думал, что кошмар наконец-то закончился. Но белобрысая стерва решила достать меня в мире мертвых.

Я проснулся на поляне у потухшего костра. Кто-то принес из домика мой плащ и заботливо укрыл. В полубреду-полусне мне виделись золотые косы. Волшебные и честные глаза. Но она не смикитит ни разу о том, что я ее выкупил сразу. Не хотел верить, закрывал глаза, но выкупил. Я хотел быть обманутым, хотел почувствовать поцелуй Иуды. Я поверил в белого ангела. Но, черт, прошло пять с половиной лет. Зачем ей это? Почему? Здесь нет братвы, здесь нет интереса у мусоров. Может, конторские хотят взять меня на крючок? Шурик говорил, что Контора влезла в этот лагерь.

Солнце нещадно лупит по глазам. Я накрылся плащом с головой и снова зарыдал, как ночью у потухшего костра. Ангелы здесь больше не живут. Сын бандита поимел две системы, а теперь системы имеют его. Ну почему так больно?

Меня ткнули в бок острой туфелькой.

— Мы его по всему лагерю ищем, а он спит, укрывшись плащом, как бомж, — раздался бархатистый голос Виолы.

— Бомж на такой плащ не заработает, — буркнул я.

— Вставай, бродяга. Мы действительно все переволновались. Особенно Славя. У нее все утро глаза на мокром месте.

Я цинично рассмеялся:

— О да, ей не дадут повышения, не занесут конвертик. Подозреваемый сожрал наживку, но не тронул крючок. Идите все в задницу со своими женскими слезами.

Медсестра схватила меня за грудки и подняла с неожиданной силой.

— Во-первых, иди сам в задницу, во-вторых, ты ведешь себя как тряпка, в-третьих, не знаю, что у вас произошло со Славяной, но она не заслужила такого отношения.

Спокойно убираю ее руки.

— Я тоже много чего не заслужил. Как минимум, чтобы на берегу Стикса меня обвиняли в том, чего я не делал. Поверь, у меня есть причины ненавидеть ее. Но я все равно люблю.

Медсестра отряхнула мою рубашку, посмотрела брезгливо-сочувственно:

— Я так понимаю, видеть ты никого не хочешь? Посидишь тогда в медпункте? Мне нужно отлучиться. И так времени потратила вагон, пока тебя искали. Все, беги в медпункт. Там и позавтракаешь. Я побежала.

Перекинув плащ через руку, я отправился в новое убежище. По счастью, мне встретилась только Ульянка.

— Все, рыжая, отбой тревоги. Нашелся дядя Семен. Всем можешь передать. Жив, здоров, лежит в больнице.

Долбаная жара. Долбаный мертвый лагерь. Долбаная жизнь.

Медпункт встретил меня прохладой. Здесь еще нет кондиционеров, но зашторенные окна, правильная вентиляция, белые стены — все это вкупе дает не самый плохой эффект.

Я уселся на стул Виолы и начал задумчиво жевать манную кашу. Кое-что не вяжется в поведении Слави. Допустим, я признался в убийстве отца. Но она никак не пришьет это к делу. Тем более к давно закрытому. Что она скажет начальству? Я побывала в коме, там попала на берег Стикса, где опросила Семена Сергеевича Черняка, который утонул в Неве? Даже не смешно. Значит, ей самой нужна была эта информация. Значит, моя травля мусорами не была заказом от братвы? Это не была ментовская охота за моим наследством? Белобрысая стерва, она же милый ангел, реально думала, что я организовал кровавую расправу? Почему нет? Я единственный выгодоприобретатель. Всегда ищи, кому выгодно. Мало кто знал, тем более из ментов, почему я ушел из семьи. Надоело мажору скитаться по морям, он вышел на одного из отцовских помощников, живущего по поддельным документам и до времени законспирированного, договорился с ним, а сам ушел в загранку. Тогда почему от моей разработки отказались, едва я сбагрил бабло? Если Славяна была уверена, что я убийца, и если для нее это настолько важно, что, даже встретив меня на том свете, она продолжила разработку?

Стоп. Адвокат как-то писал мне на мыло, говорил, что я могу возвращаться. Светлана Владимировна, писал он, велела своим людям присмотреть за тем, чтобы меня не обижали. Теперь смотрим на ситуацию с точки зрения честного мента. Честный мент активно разрабатывает упыря, упырь получает большие бабки, и через пару недель менту приказывают перестать досаждать упырю. Стройная версия. Но неужели она не поинтересовалась, куда делось это самое бабло? Почему в Питере не появился бизнесмен Сергей Черняк? Ах да. Я свалил в Японию, предположительно вместе со всем баблом, исчез со всех радаров. И вот я появляюсь в лагере, красивый, в дорогой, пусть и дурацкой одежде, рассказываю сказки про моря. А еще я веду себя не как убийца, проявляю заботу и хочу спасти ее. Когнитивный диссонанс как он есть. Это не объясняет наш секс, игру в любовь. Нет, с моей стороны это не была игра, но с ее? Не знаю.

Вспоминаю вчерашний разговор на пирсе. Она была в отчаянии, говорила, что запуталась. Я подумал, что она о ситуации в лагере, а она обо мне. Человек, которого она считала упырем, оказался нормальным. Верить ему или нет, можно ли его любить?

Все фигня. Я пытаюсь уговорить сам себя, оправдать белобрысую стерву, которая ради признания легла под упыря. То есть под меня. Вспоминаю ее прямую спину, виноватый взгляд. От каждого слова она вздрагивала, как от пощечины. Нет. Те, кто ложится под клиента ради информации, так себя не ведут. Проклятие!!! Вот она, ошибка, вот точка бифуркации, которая разрушила все. Я в бессилии застонал. Какой же мудак!!! Клонам больше не надо стараться. И так все сделано лучше некуда. Или ничего еще не сделано? У нас есть три дня, чтобы все вернуть, и тогда их точка накроется медным тазом.

Почему же такая тишина? Хоть бы кто пришел, я бы оставил его и побежал за Славей, я объяснил бы, что я мудак, что люблю ее, что она не ошиблась, доверившись мне, но ошиблась, посчитав меня упырем. Я бы развеял ее сомнения. Я бы на коленях ее умолял простить меня. Проклятие!!! Как все не вовремя!

Дверь внезапно отворилась, и на пороге появилась вожатая.

— Семен, как ты это объяснишь? — На стол упали две золотые косы и записка. — Мне это передала Мику, сказала, что ты все поймешь.

Я открыл записку: «Приходи один. Спускайся за Гендой, пройдешь через бункер…» Дальше инструкция, сколько раз и куда нужно повернуть.

Я внимательно посмотрел на ошейник. Ольга вздохнула, но оттянула его. Странгуляционная бороздка на месте.

— Оль, быстро перепиши записку, отдай ее Шурику. Вспомни, был ли у той Мику, что передала тебе это, ожог на руке. Ищи Мику с ожогом. Если что, Шурик знает, что делать. Ах да. У него должны быть прямоугольные очки. Действуй, а я побежал.

— Куда ты, Семен?

— Оль, Славяна в опасности. Эти ублюдки решили утопить педаль в пол. Сделай все, как я сказал. Это важно.

Я смог открыть люк достаточно быстро. Прохожу бункер. Налево, направо, снова направо. Чертовы лабиринты. Сколько можно блуждать? Неужели этот ублюдок не мог устроить свой спектакль ближе? Торопиться некуда. Я успею. Но там она. А я уже догадываюсь, кто является кардиналом. Один из тех, кто был на прошлой неделе. Один из тех, кого увела Мара. Но увела не в ад, а всего лишь в хранилище психоматриц.

Передо мной лестница, освещенная слабым фиолетовым светом. На ней стоят пионерки с черными глазами. На каждой ступени по две девочки. Несколько Лен, несколько Алис, Слави и Мику. И ни одной Ульяны. Похоже, этот ублюдок надергал девочек из нескольких недель. Чертов позер.

— Кто вы? — задаю вопрос.

— Мы — архангелы бесконечности, — в один голос отвечают шепотом девушки. — Мы — весталки Черного лагеря, хранительницы вечного огня страданий. Мы, пионерки, умершие юными и безгрешными, собираем человеческую грязь, чтобы огонь страдания не погас в сердцах будущих поколений. Наши ноги, ступающие по ступеням из священного камня, не знают ничего, кроме пионерских сандалий, уши, слышащие все звуки мира, не знают золотых серег, ногти, касающиеся игроков, — химического лака, а рты, несущие вещее слово страдания, — лживой помады. Наши волосы не могут поменять цвет, потому что их окрасил завет Кардинала, наши юбки не могут быть сняты, потому что их скрепляет завет Кардинала, наши мысли всегда чисты, потому что в них вечно длится мысль Кардинала…

Интересно, это куклы или кардинал надрессировал так живых людей? Через что им пришлось пройти из-за моей дурости? Но я все объясню. Я все исправлю.

Поднимаюсь по лестнице и упираюсь в стеклянную стену. По ту сторону — мрачная комната. В дальнем ее конце на стуле сидит Славя. Волосы обрезаны, голова склонена. Руки за спиной, очевидно связаны. Стучу по стене, барабаню ногами, но стена не поддается. Луплю с размаха рукой, в которой зажаты волосы любимой. Стена растворяется, делаю шаг — и за спиной снова твердое стекло. Славя смотрит испуганно. Во рту кляп из галстука. Вроде такие были на прошлой неделе, если верить рассказам самой Слави. И вот опять. За спиной щелкает затвор.

— Не так быстро, Семен.

Я поднимаю руки.

— Искандар? Ответ был на поверхности. В лагере после замыкания контура могли оказаться лишь те, кто был там на тот момент. Я, как и все Семены, уже был здесь, только ехал в автобусе. Значит, выбор невелик. Это либо один из нас, либо злодей Искандар. Один из вариантов этого имени — Александр. Он же Шурик. Дядь Саш, ты же никогда не носил очки. Хотя какой ты дядя? Старше меня лет на пять максимум. Молодой выскочка из папиных шестерок.

В спину упирается ствол.

— Дружок, к человеку с пистолетом следует обращаться со всем уважением.

— А то что? Я тебе для чего-то нужен, иначе ты не позвал бы меня.

Из тени выходят Алиса, Мику и Лена. Они несут два стула и раскладной столик.

— Хочу поговорить, а потом ты убьешь эту белобрысую стерву.

Сажусь за стол.

— Ну, давай поговорим.

От разговоров с меня не убудет. А там, глядишь, кавалерия подоспеет.

— Надеешься на помощь меченых? Зря. Дверь не откроется, пока пуля из этого пистолета не застрянет в мозгу одного из местных жителей. Заметь, не гостей вроде меня, а местных. Так что тебе придется убить эту белобрысую суку. Лишь после этого откроются двери и мы уйдем. Шах и мат, философ.

— Я понял условия. Но, раз нам торопиться некуда, может расскажешь, зачем ты убил отца? А то некоторые до сих пор думают, что ты это сделал по моей указке.

Он рассмеялся, отчего круглые очки зловеще сверкнули. Да, внешность изменилась. Но шизоидные манеры — их никуда не денешь. Сколько я его не видел? Пять с лишним лет. Один раз мы были на очной ставке. Тогда меня все еще пытались расколоть.

— Ты мне приказал? Да ты же просто сынок! Взбунтовавшийся мажор, блудный сын. Тебя даже собака не стала бы слушать. Ты действительно хочешь узнать, за что погиб твой папаша? Мику, ко мне!

— Да, кардинал!

Некогда бойкая японка подошла к хозяину и встала перед ним.

— Вот она, моя жена. Причина всех бед. Когда-то она довела меня, вынудила причинить ей боль, отрубить ей ногу. Потом мне пришлось жить по левым документам. Меня искал и Монгол, и менты. А однажды подвернулся случай. Батя вызвал меня и дал четкие инструкции выбить из Монгола информацию и убить его. Мику ничего не помнит. Но тогда она поклялась сделать все для того, кто убьет батю. А я очень хотел, чтобы она снова меня приняла. Я любил ее. И сейчас люблю. Да, Микуська?

— Да, хозяин.

Я был ошарашен:

— Погоди! То есть ты хотел вернуться к жене, которой отрубил ногу?! Серьезно? Ты понимаешь, что ты поехавший? Не я, не Славя, которую ты ненавидишь, а ты! Ты же… Твою мать! Ладно. Другой вопрос. Нахрена моему мудаку-отцу понадобилось валить Монгола?

— Он считал, что это Монгол собрал компромат на твою сестру. Уж очень удачно она съездила на дачу. Самое стремное, что Мусу, который ее увозил, завалили свои же, когда поняли, чью дочь он пустил по кругу.

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Может, я не разведчик, никогда не был опером, но я знаю цену эмоциям. Лишь кулаки сжались от ярости. Галчонок, я пока не способен простить их.

— А ты думаешь, Монгол не виноват?

Кардинал улыбнулся змеиной улыбочкой.

— Я колол тех малолеток, которые шантажировали батю, и я ЗНАЮ, что Монгол не при делах. Но когда еще представится случай заглянуть к тестю на огонек? Монгол никогда не общался с Мишкой Глухарем. Он не знал о его существовании. Тех малолеток подставил другой малолетка. Только и всего. Я догадываюсь, кто это, но мне плевать. Он красиво сыграл, а я люблю изящные ходы. О, смотри! Кавалерия прибыла.

— Последний вопрос. Это же ты убиваешь пионерок от имени Слави? Зачем?

Он развел руками:

— Эта сука на зоне обложила меня стукачами. А я обложил ее куклами, которые ненавидят ее всей душой. Пора, Семен, напоминаю, пришли твои меченые друзья.

Я оглянулся. В стеклянную стену бесшумно стучали Шурик, Мику и Ольга. Мне показалось, что где-то на заднем плане мелькнула золотая коса. Только показалось.

— Вот и все, Семен. Если ты сейчас не выстрелишь, мои весталки придут и убьют твоих друзей. Выбирай. Они или сука, которая пыталась тебя посадить. Обещаю, через пять минут после выстрела мы уйдем. А двери откроются сразу, как только пуля войдет в мозг местного. В нашем случае в этот милый блондинистый мозг.

В горле пересохло:

— Я хочу попрощаться.

— Да пожалуйста, — он великодушно махнул рукой, — только недолго. У тебя шесть минут. Время пошло.

Я подлетел к своему ангелу, упал перед ней на колени, вытащил изо рта кляп.

— Славя, ангел мой, прости меня за все, что я наговорил вчера. Я люблю тебя, слышишь?! И я не убийца. Прости меня, если сможешь.

— Сёмушка, это ты меня прости. Я не должна была сомневаться. Поцелуй меня напоследок. Я хочу перед смертью почувствовать снова тепло твоих губ.

Она не договорила потому, что мои губы впились в нее со смертной страстью. Оторвавшись от меня, она прошептала:

— Пора. Не тяни, сделай это быстро. Обещай мне, что вытащишь девочек.

Я принял пистолет из рук врага и улыбнулся:

— Помнишь загадку про два стула?

Ангел мой, она поняла. Она помнит эту загадку. И мой философский урок. Я приставил пистолет к виску. Бесполезный бродяга или ангел? Выбор очевиден. Нажал на курок. Темнота.

Славяна металась по пустому лагерю. Она ослушалась кардинала, но Семен должен жить, она должна все исправить. Она знает, что Семен не сможет убить Славю. Он никого и никогда не сможет убить. У нее было время за тысячи циклов проанализировать поведение Семена.

Славя побежала к Шурику, кардиналу последней свободной недели, но он уже ушел. Ушли Ольга и Мику. Лена, Алиса, Женя, Электроник шарахаются неизвестно где. Да и можно ли им доверять? Что если они такие же пришельцы, как она?

Господи, она держалась только воспоминаниями о нем. С его именем она начинала каждую неделю, с его именем разыгрывала перед дрочерами сценки, с его именем терпела наказания за выход из сценария. Их новый кардинал был жесток, и не было этому конца. Особенно он ненавидел ее, ту, которая когда-то посмела его посадить. Он понял, почему она не сломалась до сих пор, и хотел доказать Славе, что ее Семен такой же упырь, как сам кардинал. Растоптать даже память о нем. А заодно проконтролировать, чтобы неделя прошла как надо. Но она ослушается кардинала первый раз за кучу циклов. Первый раз по-настоящему. Неизвестно, что ждет ее, но наказание будет ужасным. Плевать. Она знает, что Семен никогда не убьет ее, даже пусть она поступила как последняя тварь. Она помнит его философию и знает: он был искренним.

Она бежит по давно выученному маршруту. Главное — успеть!

Шурик, Мику и Ольга ломятся в стеклянную стену. Она пережила это трижды. Но сейчас она устроила парадокс. Те три раза не было ее, четвертой Слави.

— Славушки, солнышки! Очнитесь, помогите!

Тишина. Только слышно крики тех, кого кардинал назвал мечеными.

— Славушки, я знаю, что делать! Мы спасем его! Ну же!!! Ради нашей любви, ну пожалуйста!!! Одна я не справлюсь!!!

В ответ тишина. Лишь смотрят черными глазами. Точно. Глаза. Контактные линзы. Они транслируют то, что надо кардиналу. То есть пустоту. А уши залиты воском. Подготовился, гад. Исключил парадоксы. А она не подумала тогда и не подумала сейчас. Слишком торопилась. Тогда не было других мыслей, кроме одной. Правильно проговорить выученную шизофреническую цитату после удара током. Ничего. Она исправит все ошибки. Она знает, что делать. Может, ее сил не хватит, но вместе с той, первой собой, она справится.

Странно. Она не помнит таких событий в последней свободной неделе. Она помнит роковую ночь, когда задала неуместный вопрос. Помнит отчаяние и безысходность оставшихся дней. Семен не хотел ее видеть, смотрел с презрением. Сразу после измены любимой он доверился женщине, а она оказалась такой же, как все. Ей нужна была не его любовь, а лишь информация. Так он считал. Она растоптала его чувства. Славя помнит, как к ней на концерте подошел фельдшер и брезгливо вернул то, что она случайно передала ему во время операции. Какие светлые времена… Она иногда с улыбкой вспоминала неделю Мику. А в ее неделю была лишь тьма и безысходность. После той роковой ночи никто больше не радовался жизни. На концерте она умудрилась устроить скандал, она пыталась достучаться до Семена, объяснить, почему для нее так важно это дело. Для них концерт провалился. Потом исчез Семен, исчез настоящий Шурик. Ольга сняла чокер. Появился первый игрок. Раз за разом они отыгрывали одно и то же. Раз за разом их сношали дрочеры. Одну за другой. А некоторые просто всех убивали. Узаконенное насилие. Пионерки не люди. Так, психоматрицы. Но она точно не помнит клонов, не помнит, чтобы ее похищали. Волосы она состригла сама в отчаянии, в порыве ненависти к себе. Никакой Искандар не ловил ее с ножом. Ее не уводили в подвал. Значит, есть шанс не только спасти Семена, но и изменить прошлое. Главное — выполнить свою миссию. Ворваться в бункер сразу после выстрела.

— Шурик, Оля, Мику! Я знаю, что делать!

Кибернетик гневно сверкнул очками:

— Как ты докажешь, что пришелец она, а не ты?

Она упала на колени.

— Я пришелец. Но я знаю, что делать. Поверьте, я люблю Семена и знаю, как все исправить. Наш кардинал перемудрил с желанием отомстить мне. А Семен еще тогда, когда мы убирались на складе, дал мне главный урок. Про два стула.

— Ничего не понимаю, но очень интересно! — воскликнула Мику. — Славечка, что за загадка?

— Приготовьтесь! — крикнула блондинка. — После выстрела дверь откроется. Кардинал настроил это стекло на соприкосновение пули с мозгом. Он трижды пытался меня убедить, что двери открылись потому, что Семен убил ту Славю. Сейчас увидим. Если я ошиблась, нам всем конец. Вечность мук и страданий.

Семен вышибает себе мозги, стеклянная стена исчезает. Славя врывается вихрем, падает перед телом любимого. Получилось у фельдшера — получится и у нее.

— Ты посмела ослушаться, тварь мусорская? — заорал ее кардинал. Шурик же спокойно направил на него маузер и ответил:

— Тихо, здесь пока я кардинал. И поверь, тебя второй раз угондошить я сумею.

— Девочки, фас!

Но ни Лена, ни Мику, ни Алиса не сдвинулись с места. Лишь местная Мику побежала отвязывать рыдающую Славю.

— Девочки! — воскликнула Славя-пришелец. — Помогите мне! Мы умрем, но умрем людьми. Одна я его не вытащу.

Ольга положила ей руку на плечо. Такие операции нельзя делать без проводниц смерти. В первый раз просто не получится направить потоки энергии.

— Давай, милая. Он еще жив. Действуй, моя хорошая.

Девочки из будущего переглянулись. Первой подскочила Мику:

— Что надо делать? Он помог мне вспомнить свое имя. Он должен жить!

— Возьми меня за плечо и отдавай силы. Ольга направит. Оль, не жалей нас. Иначе мы его не вытянем, — голос Слави был напряженным, но впервые за тысячи циклов в нем не было безысходности.

Тут же подскочила Алиса.

— Он знал, что мы хотим причинить вред, но был добр ко мне.

Подошла Лена, обхватила всех девочек скопом:

— Я первопричина ваших бед. Это я должна умереть. Не вы.

— Мы все умрем, — сказала тихо Славя. — Наконец-то.

Местную Славю Шурик и Мику с трудом удерживали на месте.

— Да пустите вы меня, я должна быть там!

Она рыдала в голос и вырывалась, но пионеры были непреклонны. Искандар презрительно ухмылялся, поблескивая круглыми очками. Если он существует, нет разницы, смогут они спасти Семена или нет. Пусть возятся. Кардиналом будет он. Это предопределено. И никто не покинет этот лагерь.

Первой умерла Славя. Она просто упала рядом с Семеном, успев напоследок прижаться к нему, как в ту роковую ночь — ночь, которую она вспоминала долгие десятилетия жизни в проклятом лагере. На нее свалилась Мику. Она прошептала:

— Я Малика Хайдагарова. Пожалуйста, помните меня.

Местная Славя смогла раскидать Шурика и Мику. Она бросилась к любимому, зная, что не успевает спасти девчонок. Рыжая и грустняшка рухнули молча, но эстафету перехватила Славя. Она уже теряла сознание, когда Семен открыл глаза и снова закрыл. Ольга оттащила ее, и она провалилась в беспамятство.

Шурик смотрел в лицо Искандару, который начал все понимать. Безмерный ужас появился в его глазах перед тем, как он рассыпался пеплом. Трупы девочек тоже превратились в прах. Непонятно откуда взявшийся ветер развеял его по комнате, и от пришельцев не осталось следа.

— Что это значит? — спросила Ольга.

Шурик устало сел на пол, вытер со лба пот и ответил:

— Будущее не наступило. Мы выиграли этот бой.

После выстрела я оказался на берегу самой древней реки. Разумеется, этой реке от силы лет сто. Или год. Или день. Кто разберет этих разработчиков? Я подошел к костру, возле которого сидела знакомая фигурка. Сердце забилось чаще.

— Галчонок?!

— Братишка!!! — она часто обращалась ко мне именно так. Очень редко — избитое анимешное «братик».

— Я все-таки умер?

Она улыбнулась:

— Не дождешься. Чтобы ты жил, сейчас умирают четыре сломанные девушки. Не мешай им спасать тебя.

Я закрыл глаза. Все было зря. Мое самопожертвование обернулось смертями других людей.

— Сёмушка, это их выбор, и они заслужили право на свободу. Они заслужили никогда не существовать, не испытывать того, что испытали. Они умирают ради этого.

— Кто они? Мику, Алиса, Лена — это пришельцы. Славя тоже умирает?

Галчонок кивнула:

— Да, но не наша. Не местная. Она пытается исправить то, что вы наворотили вдвоем. Если бы не Искандар со своим желанием ударить Славю побольнее, вы бы проиграли. А вместе с вами все остальные. Это цена, Семен. Цена гордости, нежелания понять ближнего. Восемь человеческих жизней. Не кривись, братишка. Мне сверху видно все. Ты вел себя как индюк. А Славя всю неделю пыталась загладить вину. Ты должен сказать Искандару спасибо. Он спас вас. Как там у Гете было? «Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо»? Он хотел поиздеваться над вами, доказать своей Славе, что ты гад, а вышло, что он вас спас.

— Не он, Галчонок. Нас спасли четыре девушки. Они закачивают в меня жизнь, как тот фельдшер в Женю?

— Да. И они умрут. А их будущее никогда не наступит.

— Галь, а ты как здесь оказалась? Тебя тоже заманили в эту виртуалку?

Она мотает головой и улыбается:

— Шурик должен был тебе сказать. Его борьбу благословили высшие силы. А мне разрешили за вами присматривать. Все же я одна из главных героинь. Семен, у нас мало времени. Скажи, ты помнишь, что мне обещал?

— Помню. Я обещал простить тех, кто сломал тебе жизнь.

— Скоро тебе придется сдержать обещание. Не суди их, пожалуйста. Не наказывай. Они себя наказали сами. Если бы Лена не сдала нас с Мишей своему отчиму, Паганини не сломали бы пальцы и они встретились бы гораздо раньше. Я сама хотела их познакомить. Если бы Паганини не стал мстить, никто бы не умер, я бы не подсадила Лену на мефедрон и они давно нарожали бы милых детишек. А главное, Семен, прежде чем дать в морду своему тезке, вспомни, что из-за твоей спеси погибли четыре хороших девушки. Пусть их никогда не существовало, но они погибли.

— Галь, я всегда буду помнить. Скажи — тебе сверху хорошо видно — они правда исчезли? Или, может, у них есть бессмертные души, которые никогда не существовали, но обретут покой? Ты ближе к Богу, попроси Его, пусть у них там все будет хорошо. Пусть они забудут этот кошмар, но пусть живут там, на небесах.

— Семен, ты задаешь слишком сложные вопросы. Я всего лишь завязавшая мефедронщица. Но в этом мире ничего не исчезает и никто не исчезает. Каждый камушек оставляет круги на воде. Тебе пора, Семен. Помни, ты обещал всех простить. Встретимся на концерте.

Славя сидит на берегу самой древней реки. Вдалеке горит костер, но это не для нее. Для нее — неразрешимая дилемма в виде четырех девушек, сидящих рядом. Одна из них как две капли воды похожа на Славю. Это и есть Славя. Только с необрезанными косами.

— Девочки, что с вами теперь будет?

— Нас никогда не будет, — ответила за всех Мику.

— Но это несправедливо. Вы столько испытали, вы спасли всех, и вас никогда не будет. Как так? Вы же есть! Вы — это мы!

— Славя, милая, — Лена обняла ее, — ты не знаешь, через что мы прошли. Мы не хотим помнить это, понимаешь? Мы сделали свой выбор ради того, чтобы нас не было.

Другая Славя взяла ее за руку:

— Девочка, пожар. Мы обе помним его. Представь, что ты смогла вернуться в прошлое и исправила ситуацию. Ты пробралась в дом и, пока другая ты паковала нож, вынесла еще живую девочку. Ты никогда не испытаешь того ада, который испытала тогда. А значит, та ты, которая этот ад испытала, просто не существует. Ты готова была бы пойти на такое?

Первая Славя вскинула голову:

— Не задумываясь!

— Вот и мы — не задумываясь, — подмигнула Алиса. — Мы будем жить. В нормальном мире со своими Семенами, просто с нами не произойдет того, что произошло. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Славя. — Но, девочки, ваш подвиг — как быть с ним? Он должен остаться.

— А он и останется, — Лена посмотрела серьезно своими строгими зелеными глазами. — Ведь вы с Семеном будете помнить?

Славя сглотнула внезапно подступивший к горлу ком:

— Будем. Всю жизнь. И детей назовем в вашу честь.

— А если будут мальчики? — рассмеялась Мику. — Главное, помни: мое настоящее имя Малика. Если уж увековечивать бедную японскую девочку, то под настоящим именем.

— Нет, ну а все же вдруг будут мальчики? — Славю вторую волновал этот вопрос.

Лена улыбнулась:

— Пусть Славя подумает об этом завтра.

История 4. Аллилуйя любви. День пятый

Открываю глаза. Надо мной белый потолок, на груди что-то тяжелое. Приподнимаюсь. На мне уютно устроилась белокурая головка. Посапывает, из уголка рта капает слюнка. Нет, ну я точно не могу встать. Такая причина никуда не идти даже повесомее, чем кот, спящий на коленях. Насчет повесомее… Нет, ей лучше не говорить. Она почему-то болезненно относится к своему весу, хотя уверен, в том мире добрую часть ее тела тоже составляют прекрасные формы. А их ну никак нельзя сгонять. Очень милые формы. Провожу рукой по попе. Осматриваюсь. Итак, мы в медпункте, находимся в палате. Лежим на сдвинутых шконках. За переборкой кто-то тихо ходит. Приоткрывается дверь, и заглядывает наша разноглазая медсестра. Да она издевается? Куда такое декольте?! У меня и так почки застудятся — настолько одеяло приподнято. Подмигивает, говорит одними губами:

— Я вам лекарство принесла.

И вываливает на тумбочку кучу презервативов.

— Очень смешно, Виола Карловна. Вы озабоченная стерва, но красивая.

Говорю шепотом, дабы не разбудить любимую. Медсестра мотает головой:

— Я не шучу. После энергообмена, который между вами случился, для вас это лучшее лекарство. Так что лечитесь, а я, пожалуй, схожу к Ольге. Вас закрыть снаружи?

— Не надо, — бормочет Славя, не открывая глаз, — сами закроемся.

— Как хотите. Если что, вы в инфекционном боксе, здесь все есть — туалет, душевая. На столе завтрак — вам девочки принесли. Отдыхайте.

И ушла. А я принялся рассматривать своего ангела. Только сейчас, когда ей остригли волосы, заметил, какая тонкая, беззащитная у нее шейка. А волосы надо будет подравнять. Перебираю локоны, под ладонью чувствую тепло. Как же поправить ей прическу? Неужели этот мудак не мог нормально состричь косы? Надо было оставаться в семье и уничтожить его. А потом откопать и еще раз уничтожить. Стоп. Галя попросила всех простить. Или она имела в виду Лену с тем малолетним утырком?

— О чем думаешь, Сёмушка?

— О всепрощении и его пределах.

— А меня ты простишь?

Хватаю ее за плечи, покрываю лицо поцелуями.

— Дуреха, тебя-то за что прощать? Ты же мой ангел.

— Той ночью ты так не думал, — бормочет недовольно, но я вижу, что она улыбается.

— Думал, но стеснялся сказать. И вообще, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Так ты о таком всепрощении думал?

— Нет, я про дядю Сашу. Он же Искандар. Я готов ему простить все, кроме одного.

— Кроме чего? — она приподнялась, и глаза у нее снова стали цепкими, холодными.

— Этот мудак очень криво тебя постриг. Для плохих парикмахеров нужен отдельный котел в аду.

— Нашел о чем переживать. Уверена, Мику что-нибудь придумает.

— Нафиг эту бурятку. Я сам тебя подровняю как в лучших салонах красоты.

— Сём, она не бурятка, она…

— Ой, я тебя умоляю. Какая она нафиг японка? Будто я японок не видел. Больше года среди них жил.

— От меня прятался?

— Да не от тебя, от братвы. Они дважды приглашали меня за гаражи котят посмотреть.

Славя взглянула на меня с нежностью, но как на дурака:

— Сёмушка, если тебя зовут за гаражи показать котят, ходить нельзя. Я немного работала по педофилам, знаю.

— Славь, у них были серьезные аргументы в пользу любопытства. Как минимум, когда едешь в багажнике, уже поздно отказываться.

Она провела мне ладонью по щеке.

— Бедный. А что они хотели?

— То же, что и ваши. Отщипнуть кусочек наследства. Правда, у братвы прав было больше. Они хотя бы вкладывались в бизнес отца.

— Сёмушка, мы сейчас опять поссоримся. Нашим не нужны были деньги. Мы хотели взять заказчика, а ты единственный, кто имел с этого дела выгоду.

— Обидно, когда всю логическую цепочку ломает псих, одержимый бывшей женой, правда?

Я увидел слезы на глазах Слави и тут же обнял ее.

— Ну, хватит. Не обижайся. Блин, ну что я тогда мог подумать? Прихожу с рейса, меня крутят менты и бандиты. По очереди. Вот я и решил…

— Что я продажная? — спросила она, всхлипывая.

— Да, прости меня. А почему вы отпустили меня сразу, как только я вступил в наследство?

— Сём, ты издеваешься? Ты кого-то подкупил настолько мощного, что он смог надавить даже на нашего Грибанова. А этот старый хрен коррупционеров ненавидел и всегда посылал. Кого ты подкупил?

— Бога.

— Сёмушка, ну я о серьезном, — бьет меня ладошкой по груди, корчит обиженное личико.

— Славя, кто может быть серьезнее Бога? Реально. Я отдал все имущество отца, даже бабки из схронов, на больных детишек. Пришел на аудиенцию к жене известного политика — не буду называть фамилий — вывалил на стол спортивную сумку и говорю: вот, держите, помогайте, а я побежал.

Девушка вскочила с постели.

— Серьезно?! Ты не взял ни копейки из тех денег? Но почему? Ты мог договориться с бандитами, отдать их долю и жить спокойно. Я думала, ты от жадности пытался их кинуть. Еще думала, если не посадим, так пусть свои с ним разбираются. Прости меня, Сёмушка. Я очень плохой человек.

Притягиваю ее к себе, снова роняю на кровать.

— Не ври. Во-первых, ты красивая, во-вторых, добрая. В-третьих, ты до сих пор меня не убила за то, что растранжирил семейный бюджет. А в-четвертых…

Но меня затыкают поцелуем.

— А в-четвертых, доктор велела нам лечиться, — мое ухо обдает жаром.

И мы лечились. А потом снова лечились и…

— Ребята, ну вы бы хоть закрывались! — раздался голосок Мику.

Мы тут же юркнули под одеяло.

— А мы чего, мы ничего. Лечимся по рекомендациям Виолы Карловны, — говорю я.

Девочка-пулемет рассмеялась:

— Нашли по чьим методам лечиться. Хорошо, эта старая извращенка вас в групповуху не втянула.

— Мику, я все слышу! — раздался из приемной голос медсестры.

— Ой, спрячьте меня срочно! Она будет опыты на мне ставить! Можно к вам под одеяло?

— Мику, нет! — Славя от возмущения уронила одеяло, от чего открылись ее прелести. — Ты совсем?!

— Шучу-шучу! Тогда я в туалет! Мне так захотелось, вы не представляете, — и метеором промчалась мимо нас.

— Ну и кто тут старая извращенка? — Виола распахнула дверь и гневно засверкала глазами. Коротенький халат, чулочки, глубокое декольте. Очень глубокое.

— Нет, насчет старой Мику, конечно, погорячилась, — смотрю на Славю. — Правильно я говорю?

Она кивает.

— Но вот насчет извращений, — продолжаю, — не удивлюсь, если у тебя в шкафу есть не только костюм медсестры, но и весь ассортимент секс-шопа.

Виола захлопала глазами:

— Да вы сговорились, что ли? Я в этом лагере самая целомудренная! По крайней мере, я единственная, кроме Жени, у кого здесь ни с кем не было.

— Это легко исправить, — раздался из-за ее спины голос Шурика.

— Мальчик, ты не охренел?! — голос медсестрички от возмущения сел. — Да я твои роды принимала!

— Ага, только для тебя с тех пор прошло года два, а для меня все двадцать. А с учетом времени, проведенного здесь, так вообще не сосчитать.

Она скрестила руки на груди.

— А ничего, что ты родился в конце двадцатого века, а я в конце девятнадцатого?!

Ее расслабленная поза была обманчивой. Стоило Шурику приблизиться, как она схватила его за ухо и потащила в соседнюю комнату.

— Ай, тетя Вилка, пустите!

— Значит, теперь тетя Вилка?! Я научу тебя, как маминых подруг соблазнять!

Я шепнул Славе на ухо:

— Она и научит, и покажет.

— Тетя Вилка, пустите! — раздавалось из приемной.

— Все матери расскажу! Тоже мне, кардинал нашелся!

— Не надо матери, она опять стебать будет!

— Что значит опять?! Кого ты тут еще пытался соблазнить?! Некрофил чертов!

— Ну чего сразу некрофил? Ты совсем как живая! Ай!!! Тетя Вилка!

— Вот пока я для тебя буду тетей, так и будешь ходить один! Пошел вон!

Тем временем мы успели одеться.

— Мику, — крикнул я, — можешь выходить!

Японо-бурятка, или кто она там, осторожно выбралась из туалета, оглянулась. Я закрыл дверь на шпингалет.

— Все, гроза миновала. Но выходить советую через окно.

— Сёмочка, Славечка, что сейчас было?

Мы пожали плечами и в один голос сказали:

— Любовь.

Мику что-то вспомнила, приложила ладошки к щеке и вдруг спросила:

— Почему Виола сказала, что она единственная, кроме Жени, у кого ни с кем не было? Виола?!! А у Клавдии Петровны с кем было?

— Забыла я про Клавдию Петровну, — буркнули из-за двери.

— Но у меня тоже ни с кем не было, Виолочка! Честно-честно!

— Ага, — мстительно протянула медсестра. — Это ты свою неделю еще не прожила. Кругом кровь, кишки по стенам. Под потолком пионерки связанные висят, тоже все в крови. А вы с Семеном на люстре такие кульбиты вытворяете…

— Виолочка, на какой люстре? — с сомнением спросила японка. — У нас во всем лагере плафоны висят.

— А твой фельдшер для этого дела с собой привез. Говорит, не могу без люстры, хоть убей, — раздался из-за двери веселый голос.

Мику с надеждой посмотрела на Славю.

— Славечка, солнышко. Мы же подруги? Скажи, она ведь врет?

Славя лишь улыбалась.

— Славечка, скажи, что это неправда. Или… она говорит правду?

Моя любимая дернула большим пальцем зуб, провела по горлу и сказала:

— Век воли не видать. Все так и было.

Мику закрыла глаза ладошками:

— Мамочки!!! Мне надо переосмыслить свою жизнь!

И вылезла в окно. Я щелкнул шпингалетом и замер.

— Славь, не знаешь, что эта взбалмошная хотела?

— Знаю — помешать нам целоваться!

Следующие несколько минут мы не могли говорить.

— А если серьезно? Что она хотела?

— Сёмушка, вообще-то это я здесь помощница вожатой и зануда. Она хотела позвать нас на тортик.

Снова оторвавшись от сладости губ ее нежных, я спросил:

— Откуда знаешь? Ты же вместе со мной была.

— А у нас всегда по пятницам или тортик, или поножовщина.

— Славя, зачем ты опять врешь? — раздался голос Виолы. — Поножовщина у нас за все время была один раз, когда доктор скальпелем горло злодею вскрыл. И то он его откачал потом.

— А нахрена откачивал? — не понял я.

— Не знаю, поржать, наверно, хотел. У него своеобразное чувство юмора. Вот и Славяну им заразил.

— Его подарок нам очень помог, — шепнула любимая.

— Слушай, ангел мой. Мы тут болтаем, а там все стынет.

— Что стынет? — не поняла Славя.

— ВСЕ стынет. Я ваш тортик ни разу не пробовал.

— Дались тебе эти тортики.

— Ангел мой, я последний раз чай с тортиком пил лет двадцать назад. Идем уже!

Славя недовольно вздохнула.

— Сёмушка, приедем домой, буду каждый день тебе торты выпекать. Тем более с работы меня, скорее всего, попрут. Времени будет хватать.

— Ловлю на слове. Но вернемся к теме тортиков уже в столовой.

Мы вышли в приемную и застали Виолу в задумчивом настроении. Я подошел к ней:

— Виола, что случилось?

Все же вчера она смогла меня растолкать и надавала моральных пинков. Не чужой человек уже.

— Иди своей дорогой, пионер.

— Своей дорогой ходят в одном из соседних кластеров. А мы пионеры. Живем при коммунизме, у нас принято делиться.

— Ой, что ты знаешь про коммунизм, дитя капитализма?

Я сел на стул.

— Как минимум, что при коммунизме, когда человек поскальзывался, его подбегали все поднимать, отряхивали, спрашивали, как самочувствие, еще денег в карманы пихали на взятки травматологам. И никогда не бросали друзей в хандре.

Виола улыбнулась:

— Вот что вы за люди? Я вас не понимаю. У вас никаких убеждений, но вы все готовы на подвиг. Причем не за убеждения. Вы это делаете по наитию, по приколу, как говорил ваш фельдшер. Понимаешь, Семен? При этом, уверена, в обычной жизни вы даже не подумаете, что можете совершить поступок. Вы со Славей были по разные стороны баррикад, собачились. Вы же с первого дня друг другу не доверяли. Вас тянуло друг к другу, но не доверяли. А вчера, чтобы жила Славя, чтобы жили малознакомые тебе Шурик, Мику и Оля, про которую ты точно знаешь, что она умерла, ты вышиб себе мозги. Почему?

Я усмехнулся:

— Не думаю, что в институте благородных девиц загадывали загадку про два стула. Так что озвучу ее тебе. Славя, заткни уши.

— Сёмушка, я три года охраняла зэков. Ты меня хочешь удивить?

— Ладно, Виола, я тебе напишу эту загадку. Если найдешь выход, приемлемый с точки зрения категорического императива, поймешь наше поколение. Ах да. Одно из условий загадки: НЕ сесть не получится. Убить тех, кто поставил тебя перед трудным моральным выбором, тоже. А теперь мы идем пить чай. Вилка, ты с нами?

— Ты меня еще Ложкой назови. Мигом уши откручу.

— А как тебя называть?

— Виола. Просто Виола.

Я хлопнул себя по лбу:

— Как сырок?

Медсестра замахнулась, и мне пришлось уворачиваться от летящей в голову клизмы.

— Хорошо, что пустая. Все стены забрызгала бы. А на тортик приходи. Обещаю, никакой поножовщины устраивать не буду. Плащ мой повисит у тебя пока?

Я порыскал по карманам, нашел, что хотел, и мы отправились на чаепитие.

Проходя мимо Генды, я склонил голову.

— Знаешь, Славя, это обидно. Ставят памятник живому человеку, и нет ни одного упоминания настоящих героев.

— Ты о девочках?

Я кивнул, попытался представить пионерок, отдающих мне свои силы, и не смог.

— Славя, какие были последние слова той Слави? Той тебя?

Девочка всхлипнула:

— «Мы все умрем. Наконец-то». Не представляю, чтобы я хотела умереть. А ведь это была я.

— Я буду помнить ту тебя, хоть и видел один раз.

Славяна подняла мокрые глаза:

— Знаешь, что сказала Мику? Она сказала: «Я Малика Хайдагарова. Пожалуйста, помните меня». Ей, все смены игравшей японскую девочку, было важно умереть собой. Алиса сказала, ты знал, что они хотят причинить вред, но был добр к ней. Что ты сделал?

— Всего лишь раздал почти все сигареты обеим Алисам.

— Больше всех удивляет Лена. Она сказала, что виновата перед всеми нами. Это она должна умереть. В чем она виновата? Самая тихая девочка, сидит, читает книжку. Даже ее неделя — она была страшной, но мы победили.

— Славушка, она виновата не в том, что сделала здесь. Но я очень надеюсь, наша Лена никогда не узнает всю глубину того своего проступка.

— А я узнаю?

Я покачал головой:

— И ты не узнаешь. Во многих знаниях многие печали. Я не скажу об этом даже дочери Монгола, хотя она пострадала больше всех нас.

Славя погрузилась в себя и вдруг сказала:

— Он не Монгол. Его зовут Хайдагаров Рустам Саламат-уулу. Так мне сказала в свое время его дочь. А потом выгнала меня. Ты хочешь сказать, что Лена заварила всю эту кашу?

— Нет. Она всего лишь бросила в воду камушек. Или убила древнюю бабочку. Но она настрадалась за свою детскую зависть.

— Семен, что за камушек?

— Маленький такой камушек, от которого еще долго будут круги на воде. Давай забудем наш разговор. Я жив благодаря Лене. Плохое будущее не наступит в том числе благодаря Лене. Даже если они ели на завтрак детей, они искупили вину кровью. Все до одной.

— Ты прав. Твой категорический императив не подводит. Сём, научишь меня всегда делать правильный выбор?

— Ты просишь, чтобы тебя вел слепой. Славушка, они погибли потому, что я был конченой скотиной. Я растоптал твою любовь. Они, вы все страдали только из-за этого. Если бы мне не долбили с самого начала мозг со своим «убей Славю», если бы не вчерашний ужас, я бы до сих пор сидел в углу и дулся на тебя, как глупый мажорчик на папку за то, что тот не купил ему «феррари». Вот цена моей морали.

Мы прижались друг к другу — две души, потерянные в недоступных измерениях, два человека, лишенные моральных ориентиров. Славя улыбнулась и сказала:

— Ты опять оказался прав. Кажется, я нашла для себя два моральных правила. Первое. Семен всегда прав. Второе. Если Семен не прав, смотри пункт первый.

— Да, я умный. Как утка. Только отруби не ем. А в чем я оказался прав?

— На этом месте несколько дней назад ты говорил, что величие — это сила духа. Слава — дело случая. Теперь я знаю великих людей, о подвиге которых никто никогда не узнает.

— Кроме нас.

— Да. Кроме нас, — Славя отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Семен, а что если мы попросим Шурика дать материал хотя бы для мемориальной доски? Я не говорю о памятнике.

— Попросим. Вот дойдем до столовой и попросим. Ты не забыла?

Славя закатила глаза:

— Чай с тортиком. Ты как ребенок. Зачем я про него сказала? Сёмушка, тебе сколько лет?

— Как Христу, тридцать три.

— Христу сейчас гораздо больше. Ты старше меня, а любишь тортики. Не обижайся, — сказала она с нежностью, — это мило. Суровый рыцарь, сумевший кинуть братков, сумевший победить принцессу и освободить дракона, спешит на чаепитие ради тортика. Мы пришли.

— Может, наоборот? Убил дракона и спас принцессу?

— Сёмушка, если убиваешь дракона, сам становишься драконом.

— А если убиваешь принцессу? Становишься принцессой? Мне нельзя в принцессы. Я красивый. Меня же во дворце, — я изобразил пропеллер, — тух-тух-тух.

— Красивый, красивый. Но если мы будем стоять, без нас все тортики съедят.

В столовой произошли огромные изменения. Все столы были составлены в один длинный мегастол, застелены скатертью, а в центре возвышался Его Величество Торт. Даже тортище, а то и тортищище.

— Славь, а про огромный торт нормально говорить «тортище»?

— Почему нет? — девушка пожала плечами.

— Просто, например, кострище — это место, где когда-то был костер, городище — место, где когда-то был город.

— А тортище — это тарелка из-под торта? Вот придет Ульяна, и останется у нас тортище, — рассмеялась моя блондинка.

— Чего сразу Ульяна? Один раз всего не удержалась, теперь до второго пришествия вспоминать будете, — раздался за спиной голосок мелкой рыжей. — И вообще, как маленький тортик из-за меня превратится в огромный тортище?!

Я ответил:

— Он превратится в место, где когда-то был маленький тортик. — И наклонился к ней: — Ульяна, нужна помощь. Когда будем резать торт, отвлеки Славю.

— А что я получу взамен? — так же шепотом спросила девчонка.

— Как обычно, большое человеческое спасибо.

— Ладно, помогу. Что взять с такого тормоза. А еще мажор.

Ульянка убежала, а Славя, тактично стоявшая в стороне, тут же спросила:

— О чем шептались?

— О влиянии ницшеанства на современную постмодернистскую культуру и о возможности перехода постмодерна в метамодерн.

— Сёмушка, — Славя склонила голову, жест этот с короткой стрижкой выглядел непривычно, — ты совсем не умеешь врать.

— Должны и у меня быть недостатки, — я развел руками.

Пока мы болтали, Шурик нарезал торт, а подошедшая незаметно Виола раскладывала по тарелочкам и передавала пионерам. Славя вскрикнула и развернулась на месте.

— Ульяна! Что за поведение? Тебе сколько лет?

— А я чего, я ничего. Я в Семена целилась, — надула губки мелкая.

Я тем временем вытирал пальцы, испачканные тортом.

— Ребята, — решил отвлечь внимание от рыжей. — Я лет двадцать чай с тортиком не пил. Давайте не будем ссориться. Ну запустила она из рогатки, промахнулась, с кем не бывает.

— Сёмушка, это ты ее подговорил? — обиженно спросила Славя. — Что я тебе сделала?

— Нет, этого я точно не просил делать. Кушай тортик.

Девушка подозрительно покосилась, но взяла ложку. Я, ковыряя свою порцию, посматривал на своего ангела. Ну же, найди кольцо.

— М-м-м, — выронив ложку, Славя зажала рот, — больно.

Она выплюнула кусочек зуба. Следом о край тарелки звякнуло кольцо. Я поспешил обнять свою пионерку.

— Сёмуфка, ты мог фделать это обыфным фпофобом? Воманфик, блин.

— Прости, я не подумал… Просто в фильмах…

К нам подбежали Виола и Ольга.

— Что случилось? — грозно спросила вожатая.

— Семен Славе предложение сделал, — Ульяна сдала нас с потрохами.

— Славечка, если он тебе до свадьбы умудрился зуб выбить, беги! Поверь моему опыту, одним зубом ты не отделаешься, — Мику вставила свои пять копеек. Пока ее пять копеек не вылились в госдолг США, я решил взять ситуацию в свои руки:

— Ольга, Виола, включайте Кашпировского!

Виола сразу поняла, о чем я говорю.

— Ты сам можешь ее вылечить. В тебе ее энергии больше, чем твоей. Просто приложи руку и представь, как перетекает тепло.

У меня получилось на удивление быстро.

— Молодец, Семен. Теперь всегда сможешь так. Но только со Славяной и ее близкими родственниками.

Я немного ослаб и резко проголодался. Блин, неплохая абилка. По крайней мере, Славе не грозят болезни.

— Сёмушка, — сказала она уже нормальным голосом, — надеюсь, других сюрпризов в торте нет?

— Нет, — я виновато потупился. — Так ты согласна?

— Конечно, согласна. Это так мило. Но, пожалуйста, больше ничего не подкладывай мне в еду, а то посажу по триста восемнадцатой.

— Не посадишь, ты сама говорила, что тебя скоро уволят. Поэтому я предлагаю тебе по возвращении из лагеря отправиться в свадебное путешествие.

Славя грустно улыбнулась:

— С путешествием, скорее всего, не получится. Меня еще долго мурыжить будут, как бы вообще не посадили.

Я задумался, вспоминая, сколько привез с рейса, сколько оставалось до этого.

— Не посадят. Я на них усатого натравлю.

— Сёмушка, на усатого у тебя денег не хватит.

Я усмехнулся:

— Ты забыла, что я мажор? — а сам стал прикидывать, сколько стоит моя квартира.

Мику, все еще крутившаяся рядом с нами, воскликнула:

— Ага, признал, гад! А все моряком притворялся! Славечка, я тоже мажорка. Если что, помогу. Только куда адрес записать, чтоб ты меня нашла?

Славя отмахнулась:

— Если ты никуда не переезжала, не нужен адрес. Я его помню.

Мику присмотрелась к моей невесте, вздрогнула, прищурилась:

— А я все думаю, где же я тебя видела. Теперь узнала.

Я поспешил вмешаться:

— Да, я тоже сразу увидел сходство с Николь Кидман. С косами этого не видно, а вот с коротким каре похожи как две капли воды. — Я спросил с нажимом: — Правда, Мику? Ты это имела в виду?

— Да-да, именно это, — радостно защебетала псевдояпонка. — Прям как две капли воды, будто из фильма «Другие».

— Только наша Николь красивее, — добавил я.

Славя посмотрела на Мику, потом на меня:

— Вы сговорились? Меня на работе все с этой Николь Кидман допекают, теперь вы. А ты на Галкина похож, который дальнобойщик.

— Точно, — Мику захлопала в ладоши. — Идеальный пейринг. Николь Кидман и русский дальнобойщик!

Я переспросил:

— Кто идеальный? Что за пейринг? Это что-то из гейского?

Девочка-пулемет посмотрела на меня как на идиота:

— Семочка, пейринг — это когда два персонажа любят друг друга. Ну или про них все пишут, что они любят друг друга. Ну, Малфой и Гермиона, Поттер и Снейп.

— Мику, подожди, — не поняла вожатая. — Гермиона же с рыжим была, а Поттер вообще натурал, пейрингами не занимался?

Девочка замотала косичками:

— Вы не поняли, все пишут про них фанфики. Это самые популярные пейринги.

— Говори по-русски — пары. Какие-то пейринги, блин, — заворчал я. — Малолетки придумали фигню, а мы страдай.

Мику склонила голову:

— Сёмка, поздравляю. У тебя кризис ворчливого возраста. Готова спорить, ты разлюбил ночные клубы и перестал слушать современную музыку.

— Я никогда ее не слушал. И в ночники заходил всегда неохотно.

— Славечка, как ты собралась жить с этим человеком? Зуб тебе выбил, сам старый. Беги от него, пока можешь!

Славя только крепко прижалась ко мне и сказала:

— Не могу, видишь — не отпускает.

Ольга Дмитриевна постучала ложечкой по чашечке, чтобы привлечь внимание.

— Господа пионеры, вы не забыли, что по пятницам у нас не только тортик, но и костер?

— Вообще-то, уже успели забыть, — подала голос Ульянка. — А мы будем устраивать войнушку?

Славя улыбнулась:

— Нет, Ульяна, все войнушки на этой неделе закончились.

— Ну вот, — надула губки мелкая, — все самое интересное пропустила.

На костер мы пошли куда-то за территорию лагеря. Взяли с собой самое необходимое: ведро картошки, гитару и спички. Мы со Славей шли за ручку, словно дети, которые боятся друг друга отпустить. Впереди шагали рыжие, весело смеясь. Электроник помогал Ольге. Правда, толку от его попыток подать руку перед канавой и поддержать на узкой тропке было немного. Но ведь главное не результат. Главное — внимание. Мику о чем-то увлеченно рассказывала Лене. Женя о чем-то спорила с Виолой. Мелькали фамилии философов. Очкастая гневно топала ножкой и мотала головой. Послышалось:

— Виола, ты не там копаешь! У нас эту загадку знают даже в садике. Какой Ницше? Нет, отгадку не скажу. Она очень простая. Да пошутил Семен, чего ты усложняешь?! Берешь пики точеные и вперед! Ой! Подсказала.

Ответов медсестры я не слышал, но уже понял, о чем речь.

— Славь, представь, какой ждет Виолу облом.

Она улыбнулась:

— Можно я подскажу, что пика не нож?

Я, до сих пор непривычный к тому, что в теле ангела прячется хороший опер и прожженная дубачка, невольно вздрогнул.

— Не надо. Пусть будет сюрприз.

Мы пристроились за философами в юбках и стали слушать рассуждения Виолы.

— Если это моральный урок, да еще как-то связанный с Кантом, тут все просто. Что-то вроде того, что каждый наш поступок должен стать моральным законом для всех. Но я не вижу выхода из ситуации, который мог бы стать моральным законом. Сажать мать на пики или срамные места — это никак не может стать моральным законом. Жень, как думаешь, как ответил бы на это Иммануил Кант?

Женя сняла очки и встала на минуту, отчего я чуть не толкнул ее.

— Вил, думаю, он бы предположил, что этот вопрос лежит в области антиномий чистого разума. Если один стул — это тезис, второй становится антитезисом. А, нет, подожди. Решение антиномий нельзя найти эмпирическим путем. Кант не нашел бы ответа на эту загадку.

Я решил вмешаться:

— Попробуйте применять не Канта, а, например, бушидо. Или в нашей транскрипции — бусидо. Ответ на поверхности.

Мы со Славей ушли вперед, чтобы помочь развести костер. Оглянувшись, я увидел, что кружок философии расширился. Теперь к обсуждению подключилась Мику.

— Сёмушка, не стыдно тебе? Запудрил мозги девчонкам.

— Пусть подумают, им полезно. Эх, на гитаре сыграть захотелось. Жаль, я не умею.

Славя удивилась:

— Странно, я читала книжки про попаданцев, там все умели. И помнили наизусть все песни Высоцкого. Им даже гуглить не приходилось. Причем они обычно не мажорами были, а либо спецназовцами, либо инженерами.

— Солнышко, еще раз назовешь меня мажором…

— Вот! Мику предупреждала! Сначала зуб выбил, теперь угрожает.

— Вам, ментам, поугрожаешь — мигом найдете пять кило кокаина в заднем кармане.

— Сёмушка, еще один намек на продажность полиции, и я начну кусаться.

— Конечно, ты сейчас можешь кусаться. Тебе в любой момент жених зубы вылечит, если сломаешь. А как быть нам, простым пролетариям?

— А простым пролетариям все равно нечего терять, кроме своих цепей. Кстати, Сёмушка, у тебя есть золотая цепь?

Я буркнул:

— Нет, я ж не нувориш из девяностых.

Мы пришли на большую поляну, в центре которой чернело огромное кострище. Трава кругом притоптана, деревья изрезаны пулями. На краю поляны белеют чьи-то кости. Как этих животных звали при жизни, узнавать мне не хотелось. Пока мы подтаскивали валежник, я пару раз споткнулся о разрубленный надвое скелет, пнул рогатую черепушку, похожую на человеческую. Не самые добрые места. Может, они стали такими после битвы с демонами? Кто-то рассказывал, что досеменовские костры и первый семеновский были ламповыми, как звук в советских колонках.

Наконец дрова были собраны и в центре поляны загорелся огромный костер. Хоть чучело из фильма про Орбакайте сжигай.

Мику стала настраивать гитару, рыжие обложили перевернутое ведро с картошкой углями. Мы со Славей присели на бревно подальше от суеты.

— Семен, — обратилась ко мне девушка, — знаешь, почему то дело стало для меня таким важным?

Она стиснула кулаки, отстранилась от меня, сжалась, как пружина.

— Славь, если тебе тяжело, не рассказывай. Во многих знаниях многие печали.

— Нет, я должна. Мне кажется, ты меня до сих пор осуждаешь или будешь осуждать, даже если тебе кажется, что не будешь. Отношение к человеку, который причинил тебе боль, сложно изменить. Я знаю, что делали с тобой мои коллеги, когда меня не было в кабинете. Прости меня.

Я попытался прижать ее к себе, но она снова отстранилась.

— Не надо, я не смогу рассказать. В общем, сначала люди твоего отца убили Монгола. Они наследили, но несильно. Оставили в живых его дочь. А потом выяснилось, что один из них снял маску недалеко от круглосуточного магазина. Его мы взяли. Но было непонятно, кто и какой компромат сделал на Черного. Монголу это было невыгодно. У них, несмотря на трагедию с Маликой и Искандаром, был совместный бизнес, причем вполне законный. Я начала копать с другой стороны. Может, кто-то захотел подставить Монгола. Все, что я узнала, — это то, что с этим делом связаны малолетки, которые за несколько месяцев до преступления напали на охрану Черного с оружием. Причем у одного было дома найдено детское порно. Я хотела его опросить, но его зарезали в камере, причем оформили это дело как суицид. Второй был в бегах, третий не в городе. Я решила проследить за домом твоего отца и в ту же ночь увидела, как оттуда выходит мужчина средних лет, по описанию похожий на разыскиваемого Милиева. Через несколько минут дом загорелся. Я ворвалась внутрь, мне нужны были хоть какие-то зацепки, хоть что-то, но удалось взять только нож, которым были убиты твои отец и мачеха.

Я не стал поправлять Славю, говорить, что та женщина мне вообще незнакома.

— Я по всем правилам упаковала нож. А потом зашла в соседнюю комнату. Это была детская. Пока я возилась с ножом, весь дом был уже в дыму. В кроватке я увидела малютку, девочку лет двух. Я схватила ее — она дышала, я четко это чувствовала — и побежала наружу. Когда я спускалась со второго этажа, мне показалось, что девочка дернулась и потяжелела. Странно. На нас не падали перекладины, мы не горели в огне. Был страшный непроглядный дым, от которого легкие выворачивало наружу. Я выскочила в открытую дверь. Тут же подбежали врачи, забрали малютку, а меня повели к другой машине. Меня довольно быстро осмотрели, нашли мое состояние удовлетворительным. Я побежала узнать судьбу девочки. Над ней колдовал молодой бледный, как мел, врач. Пожилой мужчина — то ли доктор, то ли кто-то из скорой — положил ему руку на плечо и сказал: «Хватит, мы не ангелы». Тогда я подумала, что если я не ангел, то должна стать демоном. Если бы я колола того, взятого по горячим следам, более жестко, без оглядки на мораль, без сострадания, девочка была бы жива. Мне бы вообще не пришлось входить в горящий дом. То есть цена моей морали, моей доброты, моего чистоплюйства — это человеческая жизнь, жизнь ребенка. Я, что называется, слетела с нарезки. А еще я пообещала себе, что ни один виновный в смерти той девочки не уйдет от наказания.

Она наконец прижалась ко мне сама. Я крепко ее обнял, гладил по голове, целовал. Сколько горя она пережила? Какой у нее в душе творился ад? А может, творится до сих пор? Недаром в первые дни я видел в ее глазах столько боли.

— Бедная моя девочка, бедный ангел. Ты ведь думала, что я монстр. Прости меня.

— Это ты прости. Да, я думала, что ты монстр, но меня тянуло к тебе. И я запуталась.

— Славя, ты помнишь, какой моральный закон вынесла для себя сегодня?

— Семен всегда прав?

— Да. Теперь посмотри на меня. Ты ни в чем не виновата. Вообще ни в чем. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Поняла?

Она кивнула, еще пару раз всхлипнула. Мы помолчали, а потом она подняла голову и улыбнулась:

— Кто-то обещал мне хорошую стрижку.

В глазах ее спокойствие и умиротворение. Женщины. Выговорятся, поплачут и как ни в чем не бывало. Даже после многих лет ада.

— Обещал. Неужто прямо здесь, возле костра?

— Нет. Мы сбежим.

— Никуда вы не сбежите, — раздался откуда-то сбоку голос Виолы, — пока не объясните мне эту чертову загадку.

Я вздохнул:

— Присаживайся, Виола Карловна Кант.

— Издеваешься?

— Издеваюсь. Но если пообщаешься со мной еще недельку, сможешь смело брать эту фамилию. Какие у тебя мысли по поводу загадки?

Виола села рядом с нами. В ней не осталось ничего от сексуальной стервы первых дней. Нежная девушка, очень красивая, романтичная. Насколько разными могут быть женщины.

— Семен, мне пришел в голову только один ответ, но он из области смекалки, никаких философских вопросов он не разрешает. Тем более я не понимаю, при чем тут бусидо. Бусидо в основном про уважение к старшим и про то, что нужно ухаживать за оружием и лошадью.

— Согласен, переоцененное дерьмо. Но есть там достаточно глубокие вещи. Особенно в первых главах. К чему ты пришла?

— Можно взять пики и срубить…

— Возьму пики точеные, срублю удеса… да… Но пика не нож, ею уд не возьмешь.

— Но как тогда быть?

— Давай вспомним Канта. Что он говорит? Любой наш поступок должен стать моральным законом для всех. А что говорит бусидо? Если нужно выбирать из двух дорог, выбирай ту, которая ведет к смерти.

— То есть при разрешении этой задачи нельзя остаться в живых?

— Если хочешь остаться человеком, нельзя. Вы с Женей выдвинули интересную мысль про тезис и антитезис. Первый стул — позор, второй — смерть.

— То есть надо сесть на стул со смертью? — не поняла Виола. — Тогда матери достанется позор.

Я покачал головой.

— Не достанется. Сам на пики, мать на колени посажу. Так звучит правильный ответ. Ценой жизни спасти самое святое.

Виола задумалась, потом уточнила:

— А при чем здесь ваше поколение? Это было актуально во все времена.

— В ваше время к этому приходили через жития святых, при Советах — через чтение книг про Валю Котика и Зину Портнову. А мы даже к светлым подвигам приходим через два стула. У нас нет религии, нет идеологии, которой можно придерживаться на серьезных щах. В некоторых странах даже нет стула с пиками. Там оба стула утыканы срамом. Потому, что стул с пиками — это негуманно и противно общечеловеческим ценностям.

Виола поежилась:

— И Шурик хочет утащить меня в ваш адский мир? Уж лучше стул с пиками, чем ваш, утыканный вот этим.

Славя взяла медсестру за руку.

— Не все так плохо, Виола. Это Семен у нас философ. На самом деле люди живут, трудятся, у всех горячая вода и Интернет. А Шурику вы нужны там. Я вижу, что он взял на себя неподъемную ношу. Не знаю какую, но чувствую, что очень важную.

Я лишь кивнул. Догадываюсь, для чего Шурик решил противостоять системе, почему так яростно борется, почему никогда не улыбается. Он проболтался про послезнание. То, куда незаметно для большинства катится мир, уже сегодня вызывает лишь отвращение. То, куда он придет, судя по устройству Стикса, вызывает хтонический ужас.

Оставив Виолу размышлять о самопожертвовании, мы со Славей наконец смогли покинуть мероприятие. На ходу целуясь, ворвались в обитель Мику. С трудом оторвавшись от невесты, я напомнил:

— Вообще, мы сюда пришли постригаться. Ты же не хочешь пойти на концерт с кривой копной на голове?

— Сёмушка, правильная девочка — это моя роль, а не твоя.

— Ну да, девочка из меня получится так себе. Давай в гримерку, где у Мику парикмахерские инструменты?

Мы включили свет, я усадил Славю и начал колдовать ножницами.

— Сёмушка, ты уверен, что справишься? Как ты вообще научился стричь?

— Одно время у меня была мания к получению разных профессий. Если не лениться, можно получить любую корочку. Я стараюсь не афишировать, но в свое время отучился на парикмахера. В морях стригу ребят, однако с твоей стрижкой, думаю, тоже справлюсь. Тут как у Микеланджело или у Рафаэля. Просто отсекаешь все лишнее.

— Сёмушка, а ты меня совсем лысой не сделаешь?

— Тогда наденем на тебя парик. А по возвращении домой все равно волосы будут как прежде.

Заболтавшись, я отрезал лишнюю прядь, из-за чего на затылке получилась залысина. От досады чуть не выронил ножницы. Что же делать? А с волосами получится как с зубом? Я приложил руки к ее голове, представил среднее каре, представил со всех ракурсов Славю с такой прической — и тепло потекло из меня в нее.

— Сёмушка, ты что делаешь? Это массаж? Так приятно.

Справившись со слабостью, открыл глаза. Получилось! Но возвращать косы не буду. А то так недолго с непривычки в обморок грохнуться.

— Ой, — она засмотрелась на себя в зеркало, — как ты это сделал? У меня ни один парикмахер не брался делать такую прическу, а если делали, волосы торчали во все стороны.

— То ли еще будет. Вот овладею своим даром, отращу как-нибудь тебе кошачьи ушки и хвостик.

— За кошачьими ушками — это к Маре, а я женщина с косой.

Я удивился:

— Смерть, что ли? А я думал, ты ангел.

— За смертью — это тоже к Маре. Сёмушка, это выходит, ты теперь можешь меня лечить, делать мне прическу, делать зубы? А я что же? Ничего тебе не дам?

Я ласково улыбнулся:

— Ты мне уже дала кое-что важное. В понедельник ты изменила мое мировосприятие. Я в борьбе высох душой, стал равнодушным и мрачным. Спасибо тебе.

Я прижал девушку к себе и наконец задал давно волнующий меня вопрос:

— Ангел мой, ты считала меня убийцей и отдала мне свое тепло? До сих пор не понимаю, почему?

— Сама не знаю. Умом я понимала: этот человек заказал собственного отца. А сердце говорило, что я вижу перед собой честного, несчастного, запутавшегося… кого угодно, но не убийцу. Это был необъяснимый порыв. А тепло было не мое. Мне перед отъездом подарил его доктор. Наверно, на концерте он увидел что-то очень страшное.

Я обнял своего милого ангела. Именно так я называл ее с первого дня, подсознательно зная, что она вернет мне утраченные смыслы. Я хотел ей сказать о любви, о том, что она меня спасла, но в очередной раз утонул в ее глазах. И весь мир потерял значение.

История 4 Аллилуйя любви. День шестой-седьмой

На этот раз мы проснулись на лодочной станции. Наш топчан, белье, взятые у Виолы… хм… лекарства. Что еще надо для счастья? Мы проснулись вместе. После утреннего туалета — благо озеро рядом — я принялся наводить порядок, а Славя поставила чайник. Время от времени мы ловили волну, и нам не нужны были слова. Мы чувствовали друг друга, понимали эмоции, желания. Вот сейчас Славя хочет в туалет.

— Ангел мой, сходи прогуляйся, я сам поставлю чайник. А то я уже не понимаю, кому надо бежать, тебе или мне.

Боюсь представить, что со мной будет во время месячных. Оказывается, так себе дар — иметь настолько сильную связь. Зато я чувствую и свою любовь, и ее. Собственно, как и она. Как я понял, в меня влили энергию, если так можно сказать, полторы Слави и еще три разных девушки. Так как моей жизни оставалось на понюшку табаку, получился такой уродец, который чувствует свою любимую за версту. А еще, пока я вчера ее стриг, мне удалось забрать у нее остатки боли. Надеюсь, она не поймет, почему окончательно освободилась от призраков прошлого. А то обидится, назовет меня вором, скажет, что посадит по сто пятьдесят восьмой.

— Сёмушка, чего улыбаешься? Плохое обо мне думаешь?

— Ага, думаю, как бы ты меня за тайное хищение чужого имущества не закрыла.

— Это какого? Моего сердечка? Я думала, у нас равноценный обмен.

— Хочешь сказать, пока я крал твое сердечко, ты украла мое?

— Ага. Сёмушка, куда ты лезешь?! Тебе же еще идти к Мику на репетицию.

— А ты не пойдешь?

— Я не подготовила номер, не знаю, что петь.

Ко мне внезапно пришло осознание. Я посмотрел любимой в глаза, и она все поняла. К черту «Балладу об уходе в рай». Нам не нужно трехвековое непрерывное кино. Мы вырвемся из рая, из мира снов и построим свою реальность. С чаем и пряниками, с кучей детишек и посиделками после работы. С бесконечными объятиями и поддержкой. У нас не будет измен, вранья, не будет грязной наживы, не будет подозрений в отношении друг друга. Мы наконец опомнились. И наша песня — мы споем ее вместе. Она поставит точку во всех четырех историях, станет посланием для всех пар лагеря.

— Побежали к Мику? — воскликнули мы в один голос. Нам для того, чтобы говорить вместе, не понадобились провода и дрессировка потому, что нас направляла не чужая ненависть, а любовь.

Мы зашли в музыкальный клуб и не нашли хозяйку.

— Может, она в домике? — спросила Славя.

Я кивнул, и мы побежали по пустому лагерю. Ворвавшись к музыкантке и грустняшке, мы в один голос крикнули:

— Мику, у нас появилась идея!!!

— Ой, — Славя зажала рот руками. Я успел остановить слетающее с губ короткое емкое слово. Мику и Лена сладко посапывали и даже не собирались вставать, но от наших криков японка открыла глаза.

— Сёмочка, Славечка, если ваша идиотская идея не покажется мне интересной, я вас зарублю катаной, а потом съем. Вы время видели?

Я глянул на часы. Половина седьмого.

— В самый раз для того, чтобы проснуться в хорошем настроении и обсудить с лучшими друзьями номер для родительской субботы.

Я вздрогнул. От моих последних слов повеяло кутьей и женщинами в черных платках, отвратительной теплой водкой со сладкими блинами. Славя взяла меня за руку:

— Что случилось?

Мику встала теплая ото сна, начала нас выталкивать:

— Ждите меня на улице, сатрапы. Не надо мне еще Леночку будить.

Я полной грудью вдохнул свежий воздух. Это же все на поверхности.

— Сёмушка, да что с тобой? У тебя настроение скачет, как стрелка осциллографа у одной писательницы.

— Родительская суббота. Так называются дни поминовения усопших. Наши родительские концерты тоже проходят в субботу. Вернее, это один концерт, просто попадаем мы на него из разных суббот. Ну, ты лучше меня знаешь. Откуда только? Ты вообще осведомлена обо всем лучше вожатой и едва ли не лучше Шурика.

— Оперативно-розыскная деятельность, Сёмушка, включает в себя не только «ласточку» и «слоника», но и умение оказаться в нужное время в нужном месте и, самое главное, умение слушать.

— Вы что, хотите «Наша служба и опасна, и трудна спеть», волки позорные?

Мику вышла одетая, но все равно куталась в покрывало.

— Не волки, а санитары леса, — ухмыльнулся я.

— Да шучу я, Сёмочка. Вы скажите мне, как вам в голову пришла идея будить маленькую японскую девочку в такую рань?

— Мы думали, уже день, — протянула Славя. — Проснулись, успели чай попить.

— Думали они, — буркнула японка. — Думать надо меньше, а соображать больше. Не на земле теперь. Что у вас за идеи?

Мы вкратце описали, что хотим сделать.

Мику всплеснула руками:

— Ребята, это так мило! Сёмочка, ты смог уломать свою невесту на участие в концерте? Ты мой герой! — девочка чмокнула меня в щечку, отчего я зарделся, а Славя прищурилась. — Славечка, не надо злиться. Я мщу, и мстя моя страшна! Будешь знать, как будить маленьких японских девочек ни свет ни заря.

— Видишь, милая, — я глубокомысленно поднял палец, — тебе Мику мстит, а мне нет.

Мику тут же подскочила к Славе, встала на цыпочки и чмокнула ее в обе щечки.

— Видишь, и тебе отомстила. Ревнуй теперь.

Я вытянул руки в сторону любимой:

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Японский Яго сообщил, что нет!

Славя притворно испугалась:

— Нет, дорогой, ты что? Конечно же, молилась! А самураям сроду веры нет. Поэтому давай убьем ее вдвоем!

— Славечка, Сёмочка, это самое современное прочтение «Отелло». Когда вернемся домой, непременно напишите пьесу. Мы будем иметь огромный успех. Представляете, в главных ролях Семен и Славяна! В роли злобного Яго несравненная Мику Хатсуне! Я буду выпрыгивать с катаной на сцену, воровать платки и перекладывать их с места на место. А потом сделаю сеппуку.

Я хмыкнул:

— Вот через сеппуку японцы себя и кастрировали.

— Сёмочка, объясни, пожалуйста, свою мысль.

— А что там объяснять? Эти придурки восприняли бусидо слишком серьезно. В итоге после единственного поражения Японии все пассионарии дружно вывалили кишки на пол и сдохли. Остались слабаки, чей удел — подмахивать американскому хозяину и нюхать трусы. Был я в вашей Японии. Но есть и у них плюсы. Вежливые до одури и честные. Ладно, что я о грустном? Мику, мы воспользуемся твоим клубом?

— Пользуйтесь на здоровье. Только лекарства Виолы не оставляйте. А мне пора на утреннюю пробежку.

Она скрылась в домике, а мы пошли репетировать. Тут я кое-что вспомнил:

— Славушка, я сбегаю до медпункта, заберу плащ? А то неудобно получится, Виола будет ругаться, что в медпункте вещи разбрасываем.

— Конечно, беги, Сёмушка. Я пока там чайник поставлю. Будешь теперь у меня все время чай пить.

— Я согласен только с тортиком!

— Иди уже, сластена!

На ступеньках у входа в медпункт сидела тихая и какая-то растерянная Виола, кутаясь в мой плащ. Руки ее обхватили кружку с чем-то горячим.

— Вилка, ты чего не спишь? Кто рано встает, тому Бог подает?

— Сам ты Вилка, — ответила она негромко, глядя куда-то вдаль, даже не рассердилась.

Я присел рядом.

— Что с тобой? Не скажу, что за смену мы стали закадычными друзьями, но я переживаю за всех вас. И за тебя тоже. Поделись, Виола.

— Не знаю, Семен. Все так странно. Я тебе рассказывала, как я умерла?

— Нет, но рассказывала другим. И показания не сходятся.

Она кивнула:

— Не сходятся. Мы придумали себе примету, что, если не говорить, как ты умер, смерть будет понарошку, мы очнемся в своем времени и продолжим жить.

— Ты хотела бы вернуться в свое время, даже зная, что тебя ждет самая ужасная война за всю историю человечества? Зная, что Петроград, он же Ленинград, почти полностью вымрет от голода и холода, а на захваченных территориях немцы будут убивать детей?

— Да, Семен. Потому, что это мое время, это мой крест.

— Твой крест теперь в другом. Может, там, наверху, решили перенести тебя странным способом сюда, к нам, чтобы ты посмотрела на наш бардак свежим взглядом и все изменила?

— Семен, Семен… Что я могу изменить? Знаешь, сколько мне было лет, когда я умерла? Я успела закончить институт благородных девиц — жуткое место на самом деле. Потом прошла ускоренные курсы сестер милосердия. А потом революция, война, я попала в лапы белых и все. Кнутами забили и бросили умирать истекающую кровью. Я до сих пор надеюсь, что все вокруг — бред умирающей девушки, что придут наши и спасут меня.

Я обнял девушку за плечи.

— Наши уже пришли. Наши — это я, это Славя, Мику, Алиса, Лена. Даже ее упырь-алтарник наш. Шурик, который взвалил на себя судьбу мира, наш. И ты наша. А мы, русские, своих не бросаем.

— Откуда мне знать, кого вы, русские, бросаете? Я всего лишь чухонка.

— Не всего лишь. Ты очень красивая чухонка, очень сильная и мудрая. Так что отбрось сомнения и доверься Шурику. Он же тебе нравится?

Я встал, посмотрел ей в лицо. Она подняла на меня глаза:

— Нравится. Но, Семен, это я здесь кажусь прожженной стервой. На самом деле я девочка, я прожила меньше вас всех, я не знаю, как общаться с мужчинами, как это принято в вашем времени. Думала, научусь, глядя на вас, но вы все больные, неправильные. Я не знаю, как общаться. Поэтому играю в стерву.

— А ты не играй. Просто будь собой. В этом лагере нет условностей. Даже то, что ты принимала роды у мамы Шурика, — всего лишь ненужная условность.

Внезапно ногу обожгло болью. Не сдержавшись, я закричал.

— Что случилось?! — Виола подскочила.

— Не знаю, — ногу отпустило так же резко. — Ногу будто обожгло, причем сильно. Славя!!!

Я побежал в музыкальный клуб. Она же ставила чайник. Ворвавшись в терем Мику, застал любимую с искаженным от боли лицом, сжимающую ногу. Подбежал, увидел начинающие выступать волдыри. Попробовал приложить руку. Тепло не идет.

— Славя, почему я не могу тебя лечить?

— Я закрылась, чтобы тебе не было больно.

— А ну откройся немедленно! Я уже здесь, сейчас все исправим. А хотя погоди. Ты можешь потерпеть минутку? Только не закрывайся.

Я выскочил из домика и попробовал представить Славю, влить в мысленный образ тепло, и у меня получилось! Врываюсь в домик, обнимаю любимую.

— Ура! Мы с тобой теперь как экстрасенсы! Я тебя смогу спасти, где бы ты ни была и что бы с тобой ни случилось! Главное, если тебе больно, не закрывайся от меня. Обещаешь?

— Нет, Сёмушка, не обещаю. — И, увидев мой взгляд, объяснила: — Вдруг я рожать буду? Представляешь, как соседи испугаются?

Я ухмыльнулся:

— А если будет кричать сосед, испугаюсь я.

— Сёмушка, я когда-нибудь тебя побью за твой юмор. Идем пить чай, если я не весь кипяток вылила. Как ты догадался, что можешь лечить на расстоянии?

— Если я почувствовал твою боль на расстоянии, то и вылечить могу. Гэ — логика!

— Муж-супергерой, о таком можно только мечтать.

Она прижалась ко мне. Я заметил, что после всех наших приключений мы не отлипаем друг от друга, словно страх потери засел в сердце.

— Так себе абилка. Семейный доктор, который не может вылечить себя. Но я не против. — Тут у меня вырвался вопрос, который волновал меня с самого утра: — А ты тоже меня чувствуешь?

— Только самые сильные эмоции. И только когда ты рядом. Вот сегодня утром мы очень хорошо чувствовали друг друга.

Славя спохватилась.

— Сёмушка, а как мы будем репетировать, если ни ты, ни я не умеем ни на чем играть?

Я взял гитару, повертел в руках, пальцы сами легли на лады.

— Сёмушка, а говорил, что играть не умеешь, — удивилась Славя.

— И сейчас говорю. Это не мое умение. Это что-то другое. Надо будет у Виолы спросить. Есть некоторые подозрения. Как была фамилия фельдшера, который открыл, что можно передавать друг другу энергию?

Славя наморщила лобик, вспоминая:

— Персунов.

— Назовем это эффектом Персунова.

Нам не понадобилось много репетиций: я идеально чувствовал Славю, гитару, и мы вместе смогли исполнить нашу песню так, что выиграли бы в программе «Голос».

— Времени до концерта много, может уединимся? — я поцеловал Славю за ушком, благо теперь нам не мешали длинные волосы.

— Я вам уединюсь! — в клуб ворвалась хозяйка. — Это вы так репетируете? Чай, поцелуи? Хоть бы бедную японку кто чаем угостил.

— Мику, я с удовольствием, — Славя с неохотой отстранилась от меня, — но ты не любишь, как я завариваю чай.

— Сама заварю. Сёмочка, Славечка, вы лучше покажите, с чем мы пойдем на концерт. Из-за чего я так рано проснулась? Вы совсем не жалеете бедную японскую девочку.

Она же помнит свои последние слова? Она видела, как ее будущая версия просила помнить, что она не японка, а Малика Хайдагарова. Тогда почему до сих пор отыгрывает роль японки? Неужели система даже в свободные недели не дает людям свободы? Я вспомнил Виолу, вспомнил, как впервые увидел ее настоящую. А может, обе Виолы настоящие? И сексуальная стерва, и растерянная девчонка, кутающаяся в чужой плащ? Как я понял, система не дает ролей, нехарактерных для психоматриц похищенных ею людей.

— Сёмочка, ты опять отключился от беседы! — воскликнула девочка-пулемет. — Покажите, что вы нарепетировали.

— Ах да, — рассеянно сажусь за рояль. Начинаю машинально наигрывать мелодию. Пальцы быстро устают, но у меня не просто получается, а получается, словно я всегда знал, как играть, какие клавиши и когда нажимать. Мы со Славей на два голоса исполняем песню, Мику хлопает в ладоши, а Славя в конце странно на меня смотрит.

— Сёмушка, в прошлый раз мы исполняли ее на гитаре.

— А в этот раз на рояле. В следующий можем на губной гармошке. Мику, ты играешь на губной гармошке?

— Плохо, Сёмочка. Для этого нужны большие легкие, а я никогда не играла на духовых.

— Тогда на губной гармошке не могу. Видишь ли, Мику, я экстрасенс, могу скоммуниздить любой талант, любое умение. Не подскажешь, чтобы быть лабухом на свадьбах, диплом нужен?

— Нет, Сёмочка, — от удивления псевдояпонка стала немногословной.

— Тогда у меня есть еще одна профессия, благодаря которой я смогу зарабатывать честным трудом.

— Какой же это честный, если ты используешь чужие навыки, да еще взятые без спроса? — спросила насмешливо Мику.

— Ты права, прости, с этой точки зрения я не рассматривал вопрос, — я встал, подошел к ней и взял за руку. — Сейчас верну.

Если получилось у дока что-то дать Славе, получится и у меня. Я попробовал вспомнить ощущение от игры на гитаре, рояле, почувствовать в руках тепло. Стало получаться. На краю Вселенной я услышал отчаянный голос Слави: «Семен, нет!» В глазах потемнело, я сел на стул, не отпуская руки Мику. В голове мелькали тысячи репетиций, какие-то танцы, боль в отсутствующей ноге, безысходность, одиночество. Их я попробовал задержать, не возвращать. На этом сознание потухло.

Надо мной склонилась обеспокоенная Виола.

— Дай дуракам хрустальный жезл — не разобьют, так потеряют. Мику, зачем он начал тебя лечить?

— Он не лечил, он попробовал вернуть талант, — рыдая, ответила японка.

— А чем ему твой талант помешал?

— Я подколола его, что эти знания получены нечестным путем.

— Идиоты, вы понимаете, что он теперь как лоскутное одеяло? Он может запросто двинуть кони, если у него забрать твою часть жизни.

Странно, я все слышал, но не мог пошевелиться. Я даже видел сквозь приоткрытые веки. Правда, только лицо Виолы и часть потолка. Кто я теперь? Я — это я или куча девочек? Смогу ли починить мотор, проложить проводку? Смогу ли сварить идеальный шов? Попытался представить, как варю, и у меня получилось. В мыслях руки привычно поджигали электрод, вели шов, привычно электрическая дуга пыталась притянуть электрод к железу. Значит, я остался собой. Это радует. Мы должны оставаться мыми, а они оними.

— Виолочка, что теперь делать? Я не хотела, честное слово.

Откуда-то сбоку раздался плачущий голос Слави:

— Ну почему он такой честный?! Это уже за гранью!

Я попытался потянуться к любимой, мысленно погладить ее по голове, утешить.

— Живой! — радостно крикнула она. — Я чувствую, Виола, он живой!

— То, что живой, я и сама знаю. Пульс есть, зрачки на свет реагируют. Семен! Ты нас слышишь?

Меня сильно похлопали по щекам. Больно же, блин! Слышу я вас, слышу! Сказать ничего не могу. Попробовал моргнуть. С огромным трудом получилось.

— Нет, мне двойной талант ни к чему! Забирай обратно! — Мику ударила меня в грудь, и буквально за минуту я снова научился дышать. — Слышишь? Я дарю его тебе с правом заниматься любой деятельностью, преподавать и зарабатывать на нем деньги. Если хочешь, дома оформим договор на передачу тебе копии моих умений! Почему ты такой дурак? Шуток не понимаешь.

— Все я понимаю, но чужого в жизни не брал, — прохрипел я.

— А ты не брал, тебе подарили. На день рождения или на День рыбака — не знаю, какие ты там праздники празднуешь. Может, на Новый год или День граненого стакана. Виолочка, какие праздники мажоры-моряки празднуют?

— День выстрела Авроры, наверно, — устало ответила медсестра. — Хотя какая ему Аврора, буржую недобитому? Шучу-шучу, а то сейчас окончательно суициднешься в попытках доказать свою пролетарскую сущность.

За кого они меня принимают? Не было у меня никогда таких наклонностей. Пробую встать. С трудом получается. Осматриваюсь, говорю нарочито хрипло:

— Сейчас бы супчика, да с потрошками. Ну или просто хорошей жратвы. А вас, Виола, я попрошу остаться.

Мику побежала в столовую узнавать, осталось ли что-нибудь с завтрака, а мы с Виолой сели за стол. Славя пошла ополаскивать кружки для чая.

— Виола, расскажи, почему я не могу отдать чужой дар, полученный через эффект Персунова?

— Потому, что это уже часть тебя. Подлечить Мику ты смог бы, но с огромными откатами. Вплоть до смерти, если, например, захотел бы пришить обратно отрубленную конечность. Особенно в том мире. Со Славей тебе проще. У вас сейчас одна энергия. Причем, как я говорила, даже если ты лечишь ее родственников, откаты будут минимальные. Посторонним даже царапину не пытайся залечить. Сразу отправишься на концерт Летова.

— Так он же в тайгу ушел?

— Нет. Я проводница смерти, мне лучше знать.

Сначала вернулась Славя с четырьмя чашками, следом Мику принесла четыре порции рисовой каши с изюмом и киселя.

Быстро позавтракав, мы со Славей начали репетицию, а Мику с Виолой уселись на стулья и внимательно слушали.

— Вилка, ну чего ты будешь одну и ту же песню слушать? — спросил я. — Айда на концерт с нами. Увидишь выступление, развеешься. Уверен, тебе понравится.

— Да, — поддержала Славя, — все старались. Мику подготовила несколько песен; говорят, алтарник, фельдшер будут выступать. По крайней мере, они уходили на концерт. Виола, идем с нами.

Мику подскочила:

— Ребята, вы такие молодцы! А я совсем не подумала. Сейчас я сбегаю, приглашу Олечку Дмитриевну. Виола, приходи непременно. Это очень важный концерт для нас для всех.

— Уговорили. Сто лет на концертах не была. Какой сто? Больше! Последний раз в институте году в тринадцатом.

— Виолочка, в каком институте ты училась? — тут же спросила японка.

— Благородных девиц. Жуткая дыра.

— А я читала, что там учились только очень благородные девицы и его выпускниц охотно брали в жены, — нахмурилась Славя.

— Ох, наивное дитя. А еще в наше время все хрустели французской булкой и танцевали на балах с юнкерами. Институт — это ссылка для бесприданниц, детей погибших мелких офицеров и прочего сброда. От некоторых просто хотели избавиться. Нас посещали разные очень благородные особы. Помню, еще кофюшками были — к нам приехала Елизавета Федоровна. Классная дама говорит, что надо целовать ручки, ну мы и протянули свои ручки великой княгине. Не поверите, всем поцеловала. Это одно из немногих хороших воспоминаний из детства. Ой, что-то я на вас грусть навожу. Пойду я, переоденусь для концерта.

Мику обняла собравшуюся уходить Виолу и сказала:

— Ты обязательно заходи ко мне. А если вернемся домой, хоть во сне приходи. Или вдруг повезет и вас тоже удастся вытащить? Приходи в гости.

— Непременно, Микуська. — Мне показалось или Виола прослезилась?

Мику подпрыгнула:

— Ты пообещала. А теперь все по очереди — в гардеробную и гримерку. Виола, тебя тоже касается. Нечего на концерты ходить в сестринском халатике.

— У меня вроде нормальная одежда, — я осмотрел себя.

— Сёма, не нервируй меня! — воскликнула японка.

— Да что не так?

— Мику права, Сёмушка, — Славя встала на сторону японки. — Ты надел эту одежду в среду, после чего ночевал на голой земле, вызволял меня из кардинальского плена, мы ходили на тортик, а главное, на костер.

— Все! — я примирительно поднял руки. — Вы победили! Иду за новым комплектом одежды.

Пока я примерял, одевался, наливал всем еще чаю, девочки только подобрали одежду для Виолы. Женщины такие женщины. Еще час назад ее грызла хандра, а теперь она прихорашивается и радостно напевает что-то на немецком. Про какой-то Dem Morgenrot entgegen.

Славе не пришлось выбирать платье, она надела атласное с дискотеки. А у Мику готовы сценические образы на все случаи жизни. Наверняка она еще месяц назад подобрала костюм.

Перед тем как отправиться на эстраду, Мику нас долго и серьезно инструктировала. Туда ходить можно, а туда нельзя, иначе застрянешь. С ней общаться можно, но только когда она в этом платье. До окончания мероприятий с эстрады ни ногой.

На поляне перед сценой расставлены стулья. Концерт будет под открытым небом. Шурик бегает, настраивает аппаратуру. Я ему махнул рукой, он узнал меня, махнул в ответ. Значит, из нашей недели. Я шепнул Виоле:

— Сходи, помоги ему.

Она покраснела:

— Как я ему помогу? Я о проводах знаю только то, что они гудят.

— Ходи за ним, подавай патроны, восхищайся, какой он умный. Вас в институте благородных девиц чему учили? Давай, действуй уже.

Виола, радостная, убежала, а Славя спросила меня:

— Это что такое было?

— Это коуч-наставничество от Семена Черняка.

Пока мы гуляли, шутили, смеялись, к нам подошел неизвестный паренек. Славя тут же нас представила:

— Семен, знакомься, это Семен.

Я протянул руку:

— Очень приятно, Семен.