Бесконечная страна

Глава первая. Незнакомка с прозрачными глазами.

– Я его забрать не могу, – сказала Смерть.

И вздохнула – уже девчонкой.

– А я его на свете оставить не могу, – сказала Жизнь. – Придется ему теперь спать на невидимом острове до тревожного часа…

Михаил Успенский «Кого за смертью посылать».

Моему сыну, без которого эта книга была бы другой

Глава первая. Незнакомка с прозрачными глазами.

Больше всего на свете Санька не любил Пушкина и католическое Рождество. Ещё суп-рассольник, но это не считается, потому что еда.

То есть, Рождество по григорианскому календарю, конечно же, так как все образованные люди знают, что называть двадцать пятое декабря «католическим Рождеством» - неправильно. Хотя бы потому, что в этот день празднуют Рождество Христово не только католики и лютеране, но даже и православные японцы. Не считая кучи других христианских Церквей. Не то чтобы Санька так уж стремился разбираться в календарных вопросах, но жизнь заставила. Поэтому однажды, когда в очередной раз очередной взрослый, узнав дату Санькиного дня рождения, сделал лицо и воскликнул значительно: «О! На католическое Рождество!», Санька ушел в свою комнату, открыл Википедию и прочёл все, что там было написано про двадцать пятое декабря.

А потом нашёл сотню-другую килобайт дополнительной информации и тоже прочёл.

И с тех пор, когда кто-нибудь из новых знакомых взрослых (старые давно были научены) заводил речь о «католическом Рождестве», Санька вежливо, нудно и подробно принимался втолковывать, почему называть так двадцать пятое декабря, по меньшей мере, неграмотно. Обычно действовало безотказно.

Пушкина Санька не любил, можно сказать, по той же самой причине. Из-за его повести «Капитанская дочка». Точнее, из-за главного героя этой повести по имени Пётр Андреевич Гринёв. Потому что полное имя Саньки, записанное в свидетельство о рождении, было Александр, отца его звали Андреем, а фамилия их была Гринёвы.

Папа Андрей Гринёв, мама Ольга Гринёва. И он, Санька, Александр Гринёв. Александр Андреевич.

И те же самые взрослые (в отличие от детей, все взрослые одинаковы за редчайшим исключением, в этом Санька был абсолютно убеждён), узнав его отчество и фамилию, просто таки считали своим долгом упомянуть Пушкина, «Капитанскую дочку» и Петра Андреевича Гринёва. Как бы намекая. То ли на свою образованность, то ли еще на что-то, понятное только им - Санька не знал. Часто – и это было почему-то особенно противно - упоминался также и тот факт, что Санька и Пушкин были тёзками. Но тут уже обычно вступалась мама, которая тоже не любила столь бестолковых (мама называла их «пошлыми») сравнений, и незадачливый взрослый (чаще всего это были мужчины) быстро шёл на попятный. Сначала в переносном, а затем и в прямом смысле слова.

Тут нужно кое-что пояснить.

Настоящая большая беда была в том, что Санькин папа год и семь месяцев назад погиб. Он работал инженером-строителем, часто ездил в командировки, в том числе и за границу. Вот там, за границей, в далёкой жаркой восточной стране, на строительстве атомной электростанции, Санькин папа и погиб. Нечастный случай. Но от этого ни Саньке, ни его маме было ничуть не легче. Более того, Санька пребывал в абсолютной уверенности, что, останься папа жив, мама бы не заболела. Уж очень она переживала эту смерть. А когда человек сильно переживает, его организм ослабляется и становится подвержен всяким болезням. Где-то Санька читал об этом, и по логике выходило, что так и есть.

Санька тоже переживал. Но его организм совсем молодой, здоровый и, наверное, лучше умеет сопротивляться разным невзгодам. К тому же, Санька мужчина. Ладно, будущий мужчина, но всё-таки.

А когда мама была еще здорова, сразу после смерти папы и позже, до того, как ей пришлось надолго лечь в больницу, вокруг неё беспрерывно кружили взрослые дяди. И почти все стремились познакомиться с Санькой и произвести на него хорошее впечатление.

Санька отлично понимал этот интерес. Его мама была очень красивая, веселая, умнаяи готовила борщ, окрошку, гуляш и даже манную кашу так, что ложку можно проглотить. Плюс большая четырёхкомнатная квартира, шикарная дача и совсем новая дорогая машина, которую папа купил незадолго до смерти.

Кто же в здравом уме откажется от возможности взять такую маму в жёны? Вот и не отказывались.

Отказывала мама.

Как только старый или новый знакомый мужского пола начинал проявлять к маме настойчивый матримониальный (это слово, означающее «имеющий отношение к супружеству, браку» Санька выучил примерно с четвёртого раза) интерес, она сразу это чувствовала и давала очередному соискателю от ворот поворот.

- Но ведь тебе, наверное, нужен муж? – спросил как-то Санька, скрепя сердце. Спросил, потому что не мог не спросить.

- У меня уже был муж, - ответила мама. – Твой папа. И другого не нужно. К тому же у меня есть ты.

После чего обняла Саньку и долго не отпускала.

Так что с Пушкиным и «католическим Рождеством» у Саньки были весьма напряжённые отношения. Хотя сказку «Руслан и Людмила» он любил.

И ещё стихотворение «Гусар».

Сказку, когда Санька был маленький и не очень умел читать самостоятельно, ему читал прадедушка – дедушка мамы. Санька тогда гостил у него, бабушки и дедушки, и прадедушка с радостью взял на себя основную заботу по общению с правнуком. А куда деваться, если его дочь и зять (Санькины бабушка и дедушка) были заняты с утра до вечера на работе и по дому?

Прадедушку звали Алексей Иванович. Санька по нему скучал, и бабушка Аня, которая сейчас приехала и жила вместе с Санькой, обещала, что они обязательно поедут его навестить.

- Скоро? – спрашивал Санька?

- Скоро, внучек, скоро, - отвечала бабушка. – Когда мама выздоровеет, и всё это закончится.

И отводила глаза.

А стихотворение «Гусар» Санька прочитал сам. Взял с книжной полки том Пушкина, нашёл и прочитал. После того, как узнал от мамы, что это стихотворение очень любил папа. Стихотворение ему понравилось (особенно место про кота и склянку с зельем). Но дальше читать Пушкина Санька не стал. Не захотел. Возможно потому, что как раз примерно в это время очередной мамин ухажёр упомянул ни к месту «Капитанскую дочку» вместе с её главным героем. А потом уже стало не до Пушкина - маму положили в больницу.

На часах было девять часов и десять минут утра, когда Санька вышел из дома. В городе царил август. Кое-где в пыльной зелени клёнов и лип мелькали едва заметные желтые пятна, но до осени было ещё далеко – целых двадцать нескончаемых дней.

Кто не любит лето? Любил и Санька. За свободу, тепло, солнце, море, речку и грибной лес. За футбол и рыбалку. За время, которого всегда много, и его можно тратить, как и на что хочешь. Нет, другие времена года Санька тоже любил и каждое по-своему, но лету не было конкурентов.

И только это лето любить было совершенно не за что.

Из двора Санькиного дома вело три выхода-входа. Один – прямо, к школе. Второй – направо, в конец дома и затем на улицу под названием Офицерский проезд. И третий, в виде арки, - на улицу Краснозвёздную. Там располагалась остановка трамвая №11, который подвозил к самой больнице, и куда Саньке и было надо. Поэтому он пошёл налево. Пересёк двор с неподвижными качелями и пустой в этот утренний час песочницей, нырнул под арку. И тут же увидел картину: прижатый к стене мальчишка-очкарик из второго подъезда, недавно семья переехала, в начале лета, и нависшая над ним местная гопота по кличке Три D - Димон, четырнадцать лет, главарь, Давид и Джамиль. Все старше Саньки почти на год. Очкарику же лет десять-одиннадцать, не больше.

Ситуация понятная без слов. Мама, видать, послала очкарика в магазин (папы у него нет, есть младшая сестрёнка) – вон пакет с продуктами в руке. А эти подстерегли и теперь трясут из пацана мелочь. Не в первый раз трясут, видел Санька уже такое. А тот, конечно, отдаёт – куда деваться? Он один, их трое. Он новенький, они здесь родились и выросли. Он маленький, они большие. И наглые. Посочувствовать можно. Помочь… Как? Только вписаться, взять на себя защиту. Но это значит, сделать Три D своими врагами. А у него с ними давний и прочный нейтралитет. Они его не трогают – он их. Два года назад при попытке наезда Санька очень удачно попалДимону кулаком в горло. Тот захрипел и осел на асфальт. Верные же клевреты и приспешники Джамиль с Давидом, потеряв главаря, то ли растерялись, то ли испугались, то ли и то, и другое вместе, и Санька покинул поле боя победителем. После этого его не трогали, но и Санька в дела Три D не лез – чувствовал, что в серьёзном конфликте он может и проиграть. И тогда прощай завоёванный нейтралитет и свобода – зажмут намертво.

Опять же, не до этого сейчас. Совсем не до этого. Так что, извини, пацан, но это твои проблемы. Решай их сам.

Стараясь держаться как можно независимее, Санька прошёл мимо, бросив сквозь зубы:

- Привет.

- Привет, Санёк, - ответили ему вежливо.

Мальчишка-очкарик промолчал и только проводил Саньку затравленным взглядом.

Надо бы узнать, как его зовут, подумал Санька. Как-никак в одном доме живём, да и в школу он через неделю нашу пойдёт, наверняка.

И тут же понял, что не хочет этого. Если знаешь имя, то вроде как знаешь и человека. И уже не можешь относиться к нему с прежним безразличием. Точнее успешно делать вид, что он тебе полностью безразличен.

От осознания всего этого настроение не улучшилось, и к остановке Санька подошёл с хмурым облаком на сердце.

Здесь дожидались трамвая несколько женщин неопределенного возраста – уже не молодых, но ещё и не совсем старых. Папа когда-то называл таких «пионерками-пенсионерками». Однако вслед за папой повторить это выражение Санька не решался даже про себя. То, что было можно папе, ему не подходило. Пока.

- Саша, - сладко-певучим голосом произнесла одна из них. – Здравствуй, Сашенька.

- Здравствуйте, - сдержанно кивнул Санька. Он уже догадался, что будет дальше и постарался мысленно окружить себя невидимым защитным коконом, как учила его когда-то мама. Эта тестообразная и круглолицая, с волосами, похожими на грязноватую солому, соседка, вечно была в курсе всех дел их многоквартирного дома и очень любила делиться своей осведомлённостью с окружающими. Не важно, знакомыми или нет. Лишь бы окружали. Звали её Галина, а отчество Санька забыл. Специально, чтобы не называть при встрече.

Так и есть. Начинается.

- Хороший мальчик, - сообщила Галина окружающим. – В нашем доме живёт. Навещает маму каждый день. У него мама в пятой больнице лежит, бедняжка. Как мама, Сашенька? – соседка участливо блеснула голубоватыми, заплывшими жиром, глазками.

Санька промолчал и посмотрел туда, где трамвайные рельсы делали поворот, исчезая за деревьями сквера. Где же этот одиннадцатый…

- Ты меня слышишь? – не отставала соседка. – Как Оленька себя чувствует? Невежливо молчать, когда с тобой взрослые разговаривают.

- Невежливо разговаривать, когда лучше молчать, - отчётливо произнёс Санька. Ему вдруг смертельно надоело подчиняться дурацким и несправедливым правилам, которые сплошь и рядом устанавливали взрослые и сами же их постоянно нарушали. Какого чёрта, в конце концов? Почему он прилюдно должен отчитываться о мамином здоровье человеку, который ему малознаком и совсем не по душе? Пусть и взрослому.

- Ты смотри! – всплеснула руками соседка. – Только я его хорошим назвала и – на тебе. Грубит! Не стыдно? Вот я расскажу твоей бабушке, как ты со взрослыми разговариваешь. Папы у него нет, - опять сообщила она окружающим. – Погиб в прошлом году. А теперь и мама заболела. С бабушкой живёт. Вот и отбился от рук.

Мысленный защитный кокон помогал плохо. Санька скрипнул зубами. Принесла же сюда нелёгкая эту Галину. И по закону подлости как раз в тот момент, когда ему тоже нужно ехать.

Из-за поворота показался трамвай. Одиннадцатый, увидел Санька. Наконец-то.

В вагоне он сразу же прошёл в самый конец, чтобы оказаться подальше от бесцеремонной соседки, нашёл свободное место у окна, сел и уткнулся носом в стекло. Можно было поиграть в стрелялку на телефоне или послушать музыку, но не хотелось. Хотелось просто доехать до больницы и поскорее увидеть маму.

Трамвай плавно тронулся. Это был трамвай нового поколения – стремительных очертаний, с низкой посадкой, и почти бесшумным ходом. Если бы не путь, который Санька на нём ежедневно совершал, кататься было бы одно удовольствие.

Ладно, всё равно хорошо, подумал Санька. Он двадцать минут едет, а старый плёлся то же расстояние полчаса минимум. Дребезжа, скрипя и раскачиваясь. Хотя, если подумать, в старом тоже что-то было - тёплое и неповторимое. Душа, наверное. Говорят, что душа только у людей бывает. Даже у животных её нет, не спрашиваем уж про растения. Но иногда кажется, что нечто похожее на душу есть и у вещей. Особенно, у старых, хорошо послуживших человеку. Или это просто что-то вроде невидимого отпечатка, который люди накладывают на всё, с чем соприкасаются?

Раньше подобные мысли не приходили ему в голову, и Санька даже оторвался от окна и машинально посмотрел по сторонам, словно проверяя, откуда они могли появиться.

И тут же увидел эту женщину.

Она стояла в проходе напротив Саньки и смотрела куда-то поверх его головы. Лет семидесяти на вид или чуть больше. Высокая и прямая, как штанга футбольных ворот, и худая, словно скелет на диете, она была одета в длинное, почти до пола, платье ярко-красного цвета. На шее – газовый жёлтый шарф. На голове – широкополая белая шляпа с чёрной лентой на тулье. Белые же, до локтя, перчатки на руках.Маленькая чёрная блестящая сумочка через плечо и ярко накрашенные, под цвет платью, губы. Лицо изборождено морщинами вдоль и поперёк, но при этом не кажется таким уж старым. Вероятно из-за глаз. Больших, чуть раскосых и очень необычного цвета. Словно вода Байкала летним погожим днём. Прозрачная на сорок метров вглубь. Два года назад родители брали Саньку с собой на Байкал, и это было в последний раз, когда они куда-то ездили вместе. Байкал Саньку поразил, очаровал, потряс. Он сразу поверил, что это зародыш будущего океана, как только услышал ревущий прибой, слышный за полкилометра…

Когда она вошла? Санька не заметил. Видно, и впрямь крепко задумался.

Рядом с Санькой плотно устроился на сиденье какой-то парень лет двадцати и увлечённо втыкал на смартфоне в игрушку.

- Садитесь, пожалуйста, - Санька поднялся.

Женщина перевела на него свои прозрачные глаза, и Саньке внезапно стало зябко. Словно в бабушкин погреб спустился за квасом из жаркого летнего дня.

- Спасибо, мальчик, - улыбнулась красно-чёрно-бело-жёлтая незнакомка. – Мне сейчас выходить. Но всё равно спасибо, - повторила она. – Редко встретишь в наше время таких, как ты.

Парень рядом оторвался от игрушки и недоумённо завертел головой.

- С кем это ты разговариваешь? – спросил он.

- Что? - не понял Санька.

- Я спрашиваю, кому ты предложил садиться? Никого же нет.

- Остановка «Больница номер пять!» - прозвучало в динамиках, и трамвай плавно затормозил.

- Ох, чуть не проехал…

Парень развернулся боком. Санька выскочил в проход и оттуда, через ближайшие двери, - на тротуар. Двери закрылись, трамвай тронулся.

Санька огляделся.

Красно-чёрно-жёлто-белой незнакомки видно не было.

Странно, куда она делась? Допустим, сошла раньше Саньки, пока он на соседа отвлёкся. И – что? Куда потом? Успела перебежать дорогу и скрылась в подземном переходе? Быстро, однако, перебежала, не всякая молодая так бы смогла…

Впрочем, мысли о сверхшустрой пожилой женщине со странным прозрачным взглядом, быстро вытеснили другие – привычные и невесёлые.

Санька перешёл дорогу на зелёный свет и через открытые ворота направился к главному входу в больницу. Палата, где лежала мама, находилась на третьем этаже. Лестница, коридор, ещё один коридор. Двери, двери, двери. Закрытые и открытые. На закрытых - таблички с надписями: Ординаторская, Процедурная, Хозблок, Главврач. За открытыми, ведущими в палаты, видны кровати. Одни пустые, на других лежат больные в халатах. И – запах, который ни с чем не спутаешь. Лекарств, дезинфекции, болезни, отчаяния и надежды.

Вот и пост дежурной медсестры напротив реанимационной палаты.

Раньше ему всякий раз приходилось просить разрешения, чтобы сюда войти, но теперь, после разговора бабушки с главврачом отделения, он ходит к маме свободно.

Утром, потому что все важные дела нужно делать с утра. Так его всегда учил папа. И мама с папой была согласна. Когда Санька был маленьким, он очень не любил рано ложиться и рано вставать (особенно зимой в школу, когда за окном ещё темно). Но сейчас он вырос, через четыре месяца ему исполняется тринадцать, и в семье он остался единственным мужчиной. В их с мамой семье, понятно. Потому что бабушка с дедушкой и прадедушка – это хоть и близкая, ближе некуда, родня, но семья уже другая. Просто по факту.

Поэтому маму навещать – с самого утра. Ибо важнее дела у него сейчас нет и быть не может.

Медсестра, заслышав его шаги, подняла голову.

Маша, узнал Санька. Все правильно. Если вчера была Катя, то сегодня Маша, она Катю в девять утра сменила.

Он уже знал наизусть их график дежурств, не говоря уже об именах.

- Доброе утро, Маша, - поздоровался он.

- Доброе утро, - улыбнулась Маша. Улыбка у неё была хорошая, светлая, от неё на Машиных щеках появлялись две маленькие круглые аккуратные ямочки. Катя Саньке тоже нравилась, но улыбалась она редко и скупо, так что Санька даже прозвал её про себя Царевной Несмеяной.

- Можно войти?

Он всегда спрашивал разрешения, хотя знал, что ему можно.

- Конечно.

- Всё, как всегда? Изменений нет?

И эти вопросы он задавал всегда. Хотя знал, - случись изменения, ему бы уже сказали. Если не врачи и медсёстры, то бабушка.

Маша покачала головой. Улыбка её погасла.

Санька неслышно вздохнул, отворил двери и вошёл в палату.

Мама лежала на кровати, подключённая к разнообразной медицинской аппаратуре. Её глаза были закрыты, и казалось, что она спит. Но Санька знал, что это был не сон, а кома. Слишком хорошо знал. Также он знал, что шансов на выход мамы из комы мало.

Врачи, конечно, ничего такого не говорили. Наоборот. С нарочито уверенными улыбками на лицах и бодрыми голосами они рассказывали, что всё будет хорошо, и надежды терять ни в коем случае не следует. Сами не замечая, что выражения «всё будет хорошо» и «не будем терять надежды» не слишком сочетаются друг с другом.

Поэтому Санька прошерстил весь интернет в поисках этой самой надежды. Включая профессиональные медицинские сайты и форумы. В том числе и англоязычные. Это была тяжёлая работа, от обилия непонятных латинских терминов иногда начинала болеть и отказывалась соображать голова, но он упорно продирался вперёд.

Результат его не утешил.

Когда пришло известие о гибели папы, Санька молился, чтобы случилось чудо, ошибка, и папа на самом деле оказался жив. Не случилось. Так с какой стати, ему надеяться на чудо сейчас?

Он подошёл к кровати и сел на стул рядом. Дотронулся до маминой руки, лежащей поверх одеяла. Рука была тёплой, гладкой, живой. Санька подумал, что отдал бы всё на свете, чтобы эта рука сейчас поднялась и погладила его по голове. И чтобы мама открыла глаза и улыбнулась. И сказала бы: «Доброе утро, сынок. Ты уже встал? Сейчас будем завтракать».

Санька зажмурил глаза.

Всё-всё на свете. И сделал бы, что угодно.

Открыл глаза, посмотрел. Ничего не изменилось. Всё так же попискивала и моргала разноцветными светодиодами медицинская аппаратура. Всё так же неподвижно, с закрытыми глазами, лежала мама. Она сильно осунулась и побледнела, тёмно-синие, почти чёрные, глубокие тени под её глазами, очень не нравились Саньке (каждый раз он всматривался в них, надеясь, что они хотя бы чуть-чуть рассосались, побледнели, и каждый раз был вынужден признаться самому себе, что ничего такого не произошло).

Подступили слёзы. Санька знал, - если тихонько поплакать, станет легче. Никто его не увидит. Даже мама. Но – нет, нельзя. Мужчины не плачут, мужчины действуют. Так всегда говорил папа.

Но что он, Санька, может сделать? Ничего, если не мечтать, а быть честным с самим собой. Ни-че-го. Он не волшебник и не гениальный ученый, который прямо вот сейчас может взять и создать лекарство от маминой болезни. Он всего лишь мальчик, который старается быть мужчиной. Но получается не очень.

Слёзы сами собой покатились из Санькиных глаз, капнули на мамину руку. Санька прерывисто вздохнул, достал из заднего кармана джинсов чистый платок, который ему туда неизменно клала бабушка, вытер щёки, мамину руку, глаза. Подышал носом, стараясь успокоиться. Потом поднялся и подошёл к окну, чтобы отвлечься. Отодвинул штору, упёрся лбом в стекло, посмотрел вниз.

Отсюда, с третьего этажа, хорошо был виден больничный парк внизу. Небольшой, красивый и аккуратный. С асфальтированными дорожками, удобными скамейками, садовыми скульптурами в виде фантастических животных, разнообразными клумбами и даже двумя работающими фонтанами.

Вот на одной из скамеек, хорошо заметной из окна, Санька её и увидел.

Красно-жёлто-черно-белую женщину из трамвая. Санька сразу понял, что это она. Алое длинное платье, белая широкополая шляпа с чёрной лентой на тулье, белые же перчатки до локтя, и жёлтый легкий шарфик на шее. Интересно, что она делает на скамейке. Ждёт кого-то? Кого? Или чего?

Женщина подняла голову. Санька никак не мог разглядеть её лица, но ему показалось, что странные прозрачные, словно байкальская вода летним днём, глаза незнакомки фантастическим образом приблизились чуть ли не вплотную и заглянули прямо в душу.

«Выходи», - послышалось ему.

Санька обернулся. Никого. То есть, никого, кроме мамы. Но она всё так же лежит на кровати с закрытыми глазами.

«Выходи, побеседуем».

Он посмотрел вниз, на скамейку. Точнее, на женщину, сидящую там.

«Да, это я, ты правильно догадался».

Незнакомка приподняла руку в белоснежной перчатке до локтя и сделала приглашающий жест. Иди, мол, сюда.

Чудеса, подумал Санька. Разве так бывает? Третий этаж. И вообще.

Но любопытство – этот извечный двигатель авантюристов, кошек, женщин, ворон и мальчишек, уже завладело им. Он вернулся к кровати, поправил одеяло, которое вовсе не требовалось поправлять.

- Я скоро вернусь, мам, - сказал негромко. – Только узнаю, в чём дело. Вернусь и ещё посижу с тобой, ладно?

Мама не отвечала.

Санька украдкой погладил её по руке. Подумал, наклонился, коснулся губами прохладного лба и вышел из палаты.

- Уже всё? – спросила Маша. – Быстро ты сегодня.

- Я ещё вернусь, - сказал он. – Мне тут нужно… В общем, вернусь.

- Хорошо, - улыбнулась Маша. – Как скажешь, странник.

- Почему странник? – удивился Санька.

- Не обращай внимания. Это я сейчас одну книжку читаю, и мне показалось, что ты чем-то похож на героя из неё.

Санька хотел спросить, что за книжка, но для этого нужно было задержаться. Потом спрошу, решил он и поспешил к лестнице.

Незнакомка никуда не делась. Так и сидела на скамейке, сложив руки на коленях и наблюдая за журчанием воды в фонтане напротив. Санька, подошёл, остановился рядом, чувствуя себя неловко до крайней степени. Что, если ему всё показалось? Но тут прозрачные глаза обратились на Саньку, и рука в белой перчатке похлопала по скамейке.

- Садись, - произнесла женщина. Голос у неё был низкий и какой-то скрипучий. – Тебя ведь Санькой зовут?

- Да, - Санька секунду поколебался, но затем всё же уселся рядом. Не съест же она его, в самом деле. – А откуда вы знаете? – он ещё секунду подумал и на всякий случай добавил. - Здравствуйте!

Смех незнакомки напомнил Саньке звуки, которые время от времени издавала его водяная красноухая черепаха по имени Мартышка. Нечто среднее между кряканьем, кваканьем и карканьем.

- Почему вы смеётесь? – спросил он.

- Не обращай внимания. Просто мне так редко желают здоровья, что я почти забыла, когда это было последний раз. Кто-то из философов, кажется, - она пожевала губами, вспоминая. – Декарт? Да, он. Рене. Незаурядная была личность.

Санька слышал о Декарте. Французский мыслитель, живший… Давно живший. То ли двести, то ли триста, то ли больше лет назад. Но как же тогда она могла с ним встречаться? Понятно. Пожилой человек, голова уже не та, что в молодости. Даже определение есть специальное для этого. Старческая деменция, вспомнил он. Прадедушка Алексей Иванович часто его употреблял. В том смысле, что не дождётесь.

На всякий случай Санька отодвинулся подальше и огляделся. Ладно, если что, больница рядом. Можно будет и врачей позвать.

- Врачи не помогут, - сообщила женщина.

- Кому? – спросил он машинально.

- Никому. Ни мне, ни, тем более, твоей маме. Мне, потому что я не нуждаюсь в их помощи. А маме твоей… Не помогут, в общем. Уж извини за откровенность, но врать я не умею.

Встать и уйти, подумал Санька. Прямо сейчас. Иначе можно сорваться и наговорить этой противной старухе такого, о чём сам потом пожалеешь.

Но он не ушёл. Два обстоятельства удержали его. Одно за другим. Первое – старуха на самом деле вовсе не казалась ему противной. Даже не смотря на слова, ею произнесённые. И на то, что он сам мысленно назвал её таковой. Вот не казалась – и всё. Странной, неудобной, колючей – да. Но не противной. И второе, которое он отметил сразу же после первого, и оно-то буквально приковало его к скамейке.

Августовское утреннее солнце взошло над деревьями парка и светило точно им в спины так, что Санька прекрасно видел на асфальтированной дорожке и тень от скамейки, и свою собственную. Но только их.

Незнакомка не отбрасывала тени!

Санька на секунду зажмурился и посмотрел снова. Так и есть. Вот тень от скамейки, вот его – часть головы над спинкой и ноги. А тени незнакомки нет. Как будто сидит он один. Но он не один. Рядом с ним на скамейке - пожилая высокая худая женщина с прозрачными глазами.

- Я не галлюцинация, - сказала она. – И не призрак. И бояться меня не надо. Точнее, надо, но не тебе.

- Что вы… Что вы имеете в виду? – выдавил он. Вот теперь ему и впрямь захотелось встать и уйти. Нет, не уйти. Умчаться, рвануть отсюда со всех ног. Так, чтобы ветер в ушах засвистел, и подошвы кроссовок задымились. Но Санька остался. Собрал все силы, стиснул зубы и остался.

- Твою маму зовут Ольгой? – спросила она.

- Да. А вас? И… откуда вы знаете наши с мамой имена?

- Я много чего знаю, - вздохнула она. – Иногда даже хотелось бы поменьше. Что ж до моего имени… Можешь звать меня Мариной. Мариной Шахатовной, - она задумалась, едва заметно кивнула головой своим мыслям. – Да, Марина Шахатовна. Это ближе всего.

Санька хотел спросить, ближе к чему, но благоразумно промолчал.

- Ты уникальный мальчик, - продолжила Марина Шахатовна. – Понимаешь, что это значит это слово?

- Понимаю, - кивнул Санька и добавил, где-то услышанное взрослое. – Но вы мне льстите. Мальчик, как мальчик. Обычный.

- Не имею такой привычки, - сухо сообщила она. – А ты постарайся не приобретать привычку выражаться чужими словами. Говори свои. Но это так, к делу не относится. Ты уникальный уже потому, что видишь меня и можешь со мной разговаривать. Поверь, очень и очень немногие люди способны на это. Точнее, видят-то меня рано или поздно многие, но только в определённое, точно определённое время. Ты же просто так увидел. Походя. Это большая редкость, можешь мне поверить.

Так вот, кто это, догадался Санька и похолодел. Натурально. Руки и ноги словно погрузили в лёд, хотя он и сидел на солнце.

Но ведь так не бывает, сказал он себе, она не существует, это сказки, страшные сказки для детей и взрослых. Не бывает, да. Но вот она, перед тобой.

Смерть.

Сидит рядом и не отбрасывает тени. Костлявая старуха в алом платье и с прозрачными, как чистая холодная озёрная вода, глазами. Хотя и без косы.

- Не бойся, - повторила она и через короткую паузу добавила. – Я не за тобой.

- А… за кем? – спросил он и тут же догадался сам, за кем.

Куснул до боли нижнюю губу. Захотелось во всё горло заорать, кинуться с кулаками, потребовать немедленно убраться туда, откуда она пришла. И одновременно упасть на колени и умолять не забирать маму.

Он не сделал ни того, ни другого. Сидел, вцепившись руками в скамейку и не видя перед собой ничего.

- Извини, - сказала та, кто называла себя Мариной Шахатовной. – Я не виновата.

И тут Санька разозлился. Не виновата, значит, да? А кто же тогда виноват, спрашивается? Сначала папу забрала, теперь за мамой явилась. Извиняется ещё.

Но ничего этого Санька не сказал, конечно. Не потому, что испугался или был слишком хорошо воспитан. Просто посчитал ниже своего достоинства.

- Хорошо, - произнёс он так спокойно, как только сумел. Спокойно и холодно. – Зачем тогда вы меня позвали? Скучно стало, решили поговорить с редким человеком, кто вас видит?

- И это тоже, - кивнула она. – Но главным образом для того, чтобы сообщить тебе, что есть варианты. Мне показалось, это для тебя важно. К тому же, ты хотел уступить мне место в трамвае. Я ценю вежливость и хорошее воспитание и никогда не остаюсь в долгу. Поэтому - любезность за любезность.

- Варианты спасти маму? – догадался он, не веря до конца тому, что слышит.

Она помедлила и кивнула. Едва заметно. Но так, что он увидел.

- Только это очень опасно, учти. Предельно.

-Мне всё равно, я готов, - Санька выпрямился. Слабость, сомнения, и злость пропали. Пришла решимость. Он действительно был готов на всё. И плевать на любые опасности. – Что нужно делать?

- Довериться мне. А потом действовать. Ты попадёшь в другое место, не похожее на это, - она повела рукой. – Совсем не похожее. Там ты отыщешь свою маму, если сумеешь, конечно, и приведёшь её к источнику.

- Какому источнику?

- Источнику жизни. Твоя мама должна напиться из него. Но времени у тебя мало.

- Сколько?

- Мало. Вот, возьми, - она протянула Саньке тонкий синий браслет из непонятного материала. – Надень на руку.

- Что это? – Санька надел браслет. Тот сел на левое запястье, как влитой.

- Измеритель твоего времени. Сейчас он синий. Следи за тем, как будет уменьшаться синяя часть и увеличиваться красная. Если браслет станет полностью красным, а ты не успеешь найти маму и привести её к источнику, я буду вынуждена за тобой прийти.

- Понятно, - Санька посмотрел на браслет. На руке он почти не ощущался. Его ярко-синий чистый цвет внушал уверенность и надежду.

- Не ломай голову. Материал, из которого он сделан, людям не известен. Если ты решишь вернуться, то достаточно снять браслет и громко сказать: «Я хочу домой!», - продолжила Марина Шахатовна. - И тут же окажешься здесь, целый и невредимый. Но учти, сделать это можно, пока на браслете есть хотя бы тонюсенькая полоска синего цвета. Пусть с волос толщиной, но – есть.

- Понятно, - повторил Санька. – Пока на браслете есть синий цвет, я могу вернуться, когда захочу. После того, как браслет станет полностью красным, за мной явитесь вы. То есть я умру. Верно?

- Верно.

- Где мне искать этот источник? И маму?

- Спрашивай дорогу, но не доверяй, кому попало. Задавай вопросы, но отличай правду от лжи. Ищи знаки и союзников. Думай. Итак, каково твоё решение?

- Ещё один вопрос.

- Спрашивай.

- Что со мной случится, если я погибну там?

- Соображаешь, - краем рта усмехнулась Марина Шахатовна. – Что ж, ответ таков. Твои шансы в этом случае пятьдесят на пятьдесят. Повезёт – вернёшься сюда живой и здоровый. Не повезёт… Что ж, значит, не повезёт.

- И вы ничего не можете с этим сделать? – прищурился Санька. – Ну, чтобы шансы вернуться увеличились?

- Не торгуйся, дорогой, - сказала Марина Шахатовна строго. - И – да, не могу. Пятьдесят на пятьдесят. Это не мой каприз – судьба. Иначе все было бы слишком просто. Так ты готов или нет? Решать нужно прямо сейчас, времени на раздумья я не могу тебе дать.

Санька повернул голову и посмотрел на окно палаты, за которым, он знал, лежала мама. Фактически без надежды на выздоровление.

- Я готов, - сказал он.

- Храбрый мальчик. Люблю таких. Последний наказ. Сам из источника не пей ни в коем случае. Какую бы жажду ты не испытывал. Когда мама напьётся, она исчезнет. Ты увидишь. Но не бойся, а сними браслет и громко скажи: «Дело сделано. Я хочу домой!». Запомнил?

- Да.

- Повтори.

Санька повторил.

- Молодец, - похвалила Марина Шахатовна. – Смотри, не забудь.

Он протянула руку и впечатала указательный палец ему в лоб. Пламя и лёд. Вспыхнул и тут же погас в глазах яркий, белый, ослепительный свет. Мир вокруг исчез, и всё объяла тьма.

Глава вторая. Старая дорога. ​

Пахло цветами. Сладковатый и густой запах, напоминающий аромат роз.

Санька открыл глаза, сел и огляделся. После чего поднялся на ноги, потому что сидеть в высокой, выше головы, траве было неудобно – не видно ничего, кроме сплошных стеблей. Теперь трава была ему по грудь, и Санька смог оглядеться по-настоящему. Он находился на заросшей высокой и густой травой полосе, шириной больше пятидесяти, но меньше ста метров (Санька играл в футбол, был вратарём, и хорошо умел оценивать расстояние на глаз). Полоса эта тянулась вперёд и назад, куда хватало глаз среди хаотического нагромождения острых, причудливых форм, скал и гладких округлых валунов, самый маленький из которых был размером с индийского слона, а большой мог бы раскатать в труху трёхэтажный дом. Санька ничего не понимал в геологии, но даже ему показалось подобное сочетание крайне необычным. В любом случае ничего похожего он в своей жизни раньше не встречал. Ни в реале, ни на видео.

Ко всему прочему ни разу в жизни он не попадал в ситуацию, когда только что тысидишь на скамейке в парке, а через мгновение открываешь глаза в совершенно незнакомом месте. Впрочем, и в ситуацию, когда в обычном городском трамвае ты встречаешься с самой Смертью, а после знакомишься с ней, разговариваешь и заключаешь нечто вроде сделки, он тоже никогда не попадал.

Самое необычное, что с ним случалось - это, когда год назад он, собирая грибы, заблудился в лесу, а смартфон с навигатором разрядился. И то было не страшно, потому что, подавив легкий приступ паники, Санька вспомнил наставление прадеда Алексея Ивановича: «Всегда знай, с какого направления относительно города входишь в лес. Обычно это юго-восток. Значит, идти нужно на северо-запад и рано или поздно выйдешь к опушке. Ну а если уж совсем заплутал и растерялся, иди вдоль любого ручья. Они все, в конце концов, в нашу речку впадают. А речка к людям сама выведет».

Папа научил Саньку определять стороны света по солнцу и наручным часам, по звёздам и компасу. Наручных часов Санька не носил, но дедов карманный компас, когда шёл в лес, всегда брал с собой. Поэтому и выбраться тогда из леса удалось без малейших потерь, хотя на обратном пути он попал в жуткую грозу и промок до нитки.

Но теперь….

Санька поднял голову.

Небо было затянуто равномерной, чуть мерцающей жемчужным светом, пеленой. Похоже на утренний туман, когда он летним росистым утром поднимается от травы ввысь, чтобы через пару часов окончательно рассеяться под солнцем. Впрочем, солнца видно не было. Даже угадать в какой оно стороне не представлялось возможным, поскольку жемчужная пелена будто светилась сама по себе абсолютно ровным светом по всем направлениям.

Также не ощущалось ни малейшего ветерка, и было довольно жарко. Гораздо жарче, чем минуту назад (или сколько там прошло времени) в больничном парке августовским утром.

Санька ещё раз оглядел травяную полосу. Там и сям среди зелени виднелись крупные алые пятна цветов. Очень крупные. С большой старинный бабушкин медный (точнее, латунный) таз, в котором она варит варенье.

Ближайший такой цветок находился от Саньки метрах в пяти. Раздвигая перед собой стебли травы, Санька в несколько шагов приблизился к растению. Запах резко усилился. Так, что даже голова чуть-чуть закружилась. Или это ему только показалось?

Санька протянул к цветку руку. Толстые алые лепестки дрогнули и пошевелились, расходясь в стороны и открывая более тёмную и влажную середину…

- Не советую, молодой человек, - раздался за его спиной голос. – Можете остаться без пальца, а то и двух. Запросто.

Санька одёрнул руку и быстро повернулся.

И никого не увидел.

- Да здесь я, здесь, - проворчал голос откуда-то снизу. Был он весьма отчетлив, только непонятно кому принадлежал.

Трава чуть разошлась.

Санька присел, вглядываясь. И тут же отшатнулся, потерял равновесие и шлепнулся на пятую точку. Прямо на него уставились два жёлтых глаза, расположенных на треугольной голове. Затем, на долю секунды, голова внизу будто раскололась, из узкой трещины пасти выскочил раздвоенный язык и, совершив сложное круговое движение, исчез.

Змея.

- Ну, змея, - сказал голос, исходящий от головы. – И что?

При этом щель пасти осталась закрытой, и ворчливости в голосе не уменьшилось. Теперь Санька разглядел и тело, причудливо изогнувшееся меж стеблей. Длинное, не менее двух метров, и толщиной с Санькино запястье, оно было покрыто сложным и очень красивым тёмно-зелёным узором по более светлому и тоже зелёному фону.

- Извините, - сказал Санька. – Но я никогда в жизни не встречал говорящей змеи.

- Не могу сообщить того же самого о себе, - произнесла змея, по-прежнему не открывая рта. – Тем не менее, я рада, что ты не слишком испугался. Кажется.

- Не слишком, - согласился Санька. – Просто… всё это очень неожиданно.

- Бывает, - заметила змея и уложила голову на землю. – Как тебя зовут, меченый?

- Санька, - сказал Санька. – А почему меченый?

- Потому что на тебе метка.

- Где?

- На лбу, конечно, где же ещё.

Санька машинально пощупал лоб, затем вытащил из кармана смартфон и посмотрелся в тёмный экран, использую его в качестве зеркала. Так и есть – в центре лба, там, где его коснулся палец Марины Шахатовны (лишний раз Санька всё-таки предпочитал не называть её настоящего имени даже про себя), виднелось коричневое тёмное круглое пятно размером с десятикопеечную монету.

Санька вынул платок, смочил край слюной и потёр лоб. Ни малейшего эффекта.

- Зря стараешься, - произнесла змея. – Отметина Хозяйки не смывается. Да и не нужно её смывать.

- Почему? – спросил Санька.

- Ну как же, по ней тебя будут узнавать. Иногда это может быть полезным.

«А не иногда?», - подумал Санька, но вслух спросил о другом:

– А вас как зовут?

- Хм, - сказала змея. – Трудный вопрос.

После чего умолкла, и взгляд её жёлтых глаз приобрёл отсутствующее выражение.

Молчал и Санька, ожидая ответа. Только положение изменил, переместившись на корточки. Лёгкое дуновение воздуха коснулось его щеки, и до ушей донёсся шум, похожий на шум крыльев. Он поднял голову. Так и есть – бледно-серое, с длинным изогнутым клювом, существо, размером с трясогузку, гонялось неподалёку за стрекозой. Что называется, руку протянуть. Стрекоза ловко уворачивалась, существо не отставало.

В первый момент Саньке показалось, что это птица, но уже во второй он понял – нет, не пернатое. Крылья кожистые, перепончатые, как у летучей мыши. И клюв… Длинный – ладно. Мало ли птиц с длинными клювами. Но ведь ещё и зубастый! Эти острые изогнутые зубы хорошо были видны, когда существо распахивало пасть-клюв на очередном вираже в надежде ухватить стрекозу хотя бы за хвост. И снова захлопывало, когда стрекоза в очередной раз уворачивалась от неминуемой гибели.

Птеродактиль, вспомнил Санька. Только очень маленький. Вот на кого оно похоже.

Словно завороженный, он продолжал следить за воздушной погоней, забыв на какое-то время о говорящей змее у своих ног. Избегая зубастого клюва, стрекоза выполнила фигуру высшего пилотажа, именуемую «горка», и ринулась сверху вниз прямо на алый цветок. Мини-птеродактиль повторил маневр и устремился за добычей. Скорость росла. Расстояние до цветка стремительно уменьшалось. В ту самую секунду, когда Саньке показалось, что стрекоза сейчас врежется в цветок, ловкое насекомое резко ушло в сторону. Птеродактиль взмахнул крыльями, стараясь изменить направление полёта. Но было поздно. Инерция оказалась сильнее, и крылатый охотник с ходу вляпался во влажную середину цветка.

И тут же прилип.

Санька вскочил на ноги, не отводя глаз от удивительного зрелища.Мини-птеродактиль погрузился обеими лапами и хвостом во влажную алую мякоть и отчаянно бил крыльями, стараясь вырваться. Бесполезно. Мякоть держала крепко. Мало того – цветок начал на глазах менять форму. Его толстые мясистые лепестки утончились, вытянулись и принялись медленно сдвигаться к центру, стараясь образовать над попавшейся жертвой нечто вроде купола.

Медленно и неумолимо.

Словно понимая, какая судьба его ожидает, маленький птеродактиль издал пронзительный визг и рванулся из последних сил. Ему удалось вырвать из липкой алой мякоти одну лапу и почти освободить вторую, но судьба была явно не на его стороне. Лепестки сошлись вместе и заключили бьющееся тело охотника за стрекозами в непроницаемый кокон. Тут же последовали удары изнутри – один, второй, третий. Но уже четвёртый был намного слабее, пятый ещё слабее, а шестой и вовсе вылился в едва заметный толчок. Седьмого не последовало. Охота была закончена.

Так вот почему змея меня предупреждала, подумал Санька и посмотрел вниз. Змея свернулась в кольцо и, похоже, спала.

Будить или не стоит? Спросить-то больше все равно некого, а один раз она мне уже помогла.

Санька кашлянул. Никакого эффекта. Санька кашлянул громче и притопнул ногой.

Глаза змеи, словно нехотя, приоткрылись.

- Извините… - начал Санька.

- И не подумаю, - сказала змея. – Мне, может, вещий сон снился, а ты что?

- Как – что? – не растерялся Санька. – Мне идти нужно, а вы спите. Меня учили, что уходить, не попрощавшись, невежливо.

- Прощай, - сказала змея. Глаза закрылись.

- До свидания. А…

Змея молчала.

Что ж, ладно. Ещё раньше Санька приметил за пределами травяной «реки» довольно высокую скалу, на которую очень удачно легла под наклоном другая, образовав нечто вроде крутого пандуса. Вместе они напоминали стилизованную греческую букву «лямбда».

Пожалуй, можно попробовать забраться и оглядеться. Только сначала неплохо проверить, чем он располагает. Так всегда учил папа – прежде чем приступить к делу, оцени имеющиеся у тебя ресурсы. Любые. Чтобы знать, на что можно рассчитывать.

Итак. Материальные ресурсы: одежда и обувь (джинсы, футболка с длинными рукавами, летние кроссовки); чистый носовой платок, проездная магнитная карточка, почти полностью заряженный смартфон, тридцать восемь рублей мелочью и пятьдесят бумажкой - бабушка дала на карманные расходы. Рюкзак. В рюкзаке - роликовые коньки (после больницы он собирался погонять в близлежащем парке на роллердроме), две целые и одна початая пачка бумажных платков, швейцарский перочинный нож (подарок отца), обломок карандаша, почти совсем новый чёрный маркер, шариковая ручка, несколько металлических скрепок, неведомо как здесь оказавшихся, бесплатная районная газета, которую он взял из почтового ящика ещё вчера, но забылотдать бабушке, несколько изрядно помятых листов бумаги форматом А4 с напечатанными на них правилами настольной игры Small Word. Зажигалка (Санька не курил, но как можно жить без зажигалки?). И, наконец, самое главное – пакет с бутербродами. Три с колбасой и три с сыром. Плюс масло и листы салата. Спасибо бабушке, сделала и сунула чуть ли не силой, когда узнала, что он потом на роллердром собрался. Ещё чай в термосе хотела дать, а он, дурак, отказался. Сказал, что колы купит. И впрямь дурак. Особенно с учётом того, что колы он купить не успел. Ни колы, ни просто воды. Ладно, проехали, чего уж.

Теперь ресурсы не материальные. Он сыт, здоров и полон сил. Не дурак (отсутствие в рюкзаке термоса с чаем поколебало эту уверенность, но надежда осталась), точно не трус и готов преодолеть любые преграды, чтобы спасти маму. И начать прямо сейчас. Санька ещё раз оценил скальную «лямбду», прикидывая, как будет подниматься.

- Налево, - вдруг сказала змея. – Лучше всего по дороге налево.

Санька обернулся.

Но змеи уже не было. Только чуть качнулись стебли травы, да едва слышный шорох долетел до его слуха и тут же стих.

- Спасибо! – крикнул Санька на всякий случай.

Через недолгое время он стоял на вершине наклонной скалы, держался за шероховатую поверхность второй, вертикальной и оглядывал окрестности.

Отсюда, с высоты четырёхэтажного дома, он увидел, что широкая полоса травы с плотоядными цветами тянется посреди хаотичного нагромождения скал и валунов, куда хватает глаз в обе стороны и пропадает далеко на горизонте. Только причудливых форм скалы, валуны, высокая трава и хищные плотоядные цветы. Всё. А, ну да, ещё говорящие змеи в траве, стрекозы и мини-птеродактили. Как Марина Шахатовна говорила? Спрашивай дорогу, но не у всех подряд. Задавай вопросы, но отличай правду от лжи. Ищи знаки. Думай.

Лучше всего - налево по дороге, сказала змея. Но где эта дорога, и можно ли верить сказанному? Судя по тому, что она предупредила его о плотоядном цветке, можно.

И ещё, самое главное, он должен отыскать некий источник жизни и привести к нему маму. Которую тоже вначале нужно найти. И времени у него мало. Кстати, неплохо бы определиться, который час.

Санька отыскал на наклонной части скалы удобное углубление и уселся. Он совсем не боялся высоты, и сидеть здесь, на узкой, шириной в две его стопы, скальной полке без всякого ограждения ему было так же комфортно, как и внизу. Достал смартфон, включил. Сети не было. Приложение «Дата и время» честно сообщало, что сегодня пятьдесят восьмое августа, тридцать часов и сто сорок две минуты. Видимо, утра. Он дождался, когда цифры сменились на «30:143» и выключил смартфон. Поднял руку и посмотрел на браслет. Всё тот же насыщенный яркий синий цвет со всех сторон. Или… Ему кажется, или с внутренней стороны запястья действительно появилась тонюсенькая, практически незаметная линия? Санька пригляделся, поворачивая руку то так, то эдак. Непонятно. Иногда кажется, что есть, а под другим углом пропадает.

Всё-таки, о какой дороге сообщала змея?

Он снова огляделся, на этот раз медленнее и внимательней.

Так, а это что? Сразу за тремя, изъеденными скалами, воздетыми ввысь, словно три кривых перста, справа, за дальней стороной травяной «реки». Неужели тропа?

Санька всмотрелся.

Точно. Или даже неширокая дорога. Теперь, когда он её увидел, было легко проследить, как вьётся она между скал и валунов, то пропадая, то вновь появляясь. И совсем недалеко от того места, где он сейчас находится. Надо только спуститься, пересечь полосу травы под углом примерно в сорок пять градусов и следовать в этом же направлении дальше. Примерно с километр. Возможно, меньше. Ориентир из трёх высоких скал удобный, ни с чем не спутаешь.

Санька проворно спустился вниз, пересёк полосу травы и уже через несколько минут пробирался дальше, стараясь придерживаться выбранного направления.

Это оказалось совсем непросто. Ничего, даже отдалённо напоминающего тропку. Сплошной камень, встающий иногда на пути непреодолимой преградой. Приходилось карабкаться, лезть, протискиваться, искать обходные пути и снова карабкаться, лезть, протискиваться… Наконец, три скалы приблизились вплотную, уткнувшись чёрными вершинами прямо в зенит, а затем остались за спиной. Ещё одно усилие и, преодолев короткий, но крутой склон, к тому же грозящий вот-вот осыпаться, Санька встал обеими ногами на заветную дорогу.

Всё-таки это была дорога. Узкая - с трудом разъедутся две легковые машины (если вообще разъедутся) и очень старая, покрытая остатками каменного мощения, но дорога.

Что ж, налево так налево. А там поглядим.

Поначалу идти было легко. В какой-то момент он даже принялся насвистывать старую песенку, которую любил напевать по утрам папа, когда был в хорошем настроении.

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете,

И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про дикие горы,

Про глубокие тайны морей,

Про птичьи разговоры, про синие просторы,

Про смелых и больших людей!*

Но вскоре насвистывать расхотелось. Дорога всё круче забиралась в гору, и в какой-то момент Санька обнаружил, что не сможет с неё сойти, даже, если захочет. Только вперёд или назад, потому что справа выросла непреодолимая стена-скала, а слева образовался отвесный обрыв. Не слишком высокий – метров пятьдесят, но разбиться хватит. К тому же Санька начал уставать и понял, что не отказался бы от глотка-другого воды. А лучше целого стакана. Да и перекусить было бы неплохо. Позавтракал он рано утром, ещё восьми не было, а сейчас время наверняка шло к обеду. Хотя точно он сказать не мог – часы в смартфоне окончательно сошли с ума и сообщали, что сейчас тридцать пятое января ноль-ноль часов и двести восемьдесят одна минута.

* Слова Василия Лебедева-Кумача, музыка Исаака Дунаевского. «Песня о весёлом ветре» – песня из кинофильма «Дети капитана Гранта», 1936 г. (прим. автора)

А на обед сегодня гороховый суп, подумал Санька. Бабушка обещала сварить. С копченой рулькой. Может, съесть бутерброд? Их у него целых шесть. Три с колбасой, три с сыром. И на всех масло и листики салата. Один вполне можно съесть. Например, с колбасой.

Но с другой стороны, пить сразу захочется ещё больше. Нет, лучше сначала найти воду, а затем уж и поесть заодно. Опять же с водой всегда сытнее кажется. Потерпим.

Он проглотил набежавшую слюну (издевательская замена глотку воды) и повернул за очередной выступ. По-прежнему, никого. Ни сзади, ни спереди. Никто не догоняет и не движется навстречу. Ни людей, ни животных, ни птиц. Даже насекомых не видать. Тех же стрекоз, к примеру. И растений тоже нет, одни камни кругом. Может быть, он сделал ошибку, когда повернул налево? Может быть, нужно было идти направо? Или вовсе по травяной полосе? Подумаешь, хищные цветы. Не сожрали бы, небось. Он не мини-птеродактиль и пальцы совать в цветок не стал бы. А там, где растёт трава, и водятся животные и насекомые, наверняка есть и вода. К тому же, можно было снова встретить или отыскать говорящую змею и расспросить её о дороге. Кажется, ей можно доверять. Не зря же змеи считаются мудрыми существами. Пусть в сказках и мифах. Но ведь и никак не скажешь, что он сейчас находится в обычной нормальной реальности. Не разговаривают там змеи. А здесь разговаривают. Да, пожалуй, поторопился он. Так что, вернуться?

Санька даже остановился и поглядел назад. Далеко внизу, между скалами, ещё виднелась длинная узкая зелёная полоска.

Километров пять, подумал он. Не меньше. И нет стопроцентной уверенности, что он найдёт там открытую воду. К тому же решение принято и менять его на ходу- худшее, что можно придумать. Санька играл в футбол в воротах и знал на опыте, что худшая ошибка, которую может совершить вратарь – это изменить уже принятое решение. Выскочить, к примеру, из ворот навстречу нападающему и с полдороги попятиться назад. Банка – сто процентов. А что годится для футбола, подходит и к жизненным ситуациям. В общем и целом.

Поэтому обратно поворачивать Санька не стал. Вздохнул и двинулся вперёд.

Дорога всё так же петляла меж скал, забираясь всё выше и выше. При этом каким-то удивительным образом усиливалась жара и духота. Хотя никакого солнца по-прежнему не было заметно, и над головой всё так же мерцала жемчужная пелена. Пить хотелось всё больше, и Санька пристально всматривался в окружающий ландшафт, стараясь отыскать хоть какие-то следы воды. Безрезультатно.

Наконец, подъем стал более пологим, а затем, после очередного поворота, и вовсе сошёл на нет. Дорога вывела Саньку на каменистое плато, дальше, теперь уже понижаясь, пробежала ещё несколько сотен метров и оборвалась. Там плато пересекала трещина, а сразу за трещиной громоздились развалины.

Поначалу Санька принял их за причудливую груду камней. Затем присмотрелся, заметил остатки стен с дверными и оконными проёмами и разглядел общий план сооружения.

Не города, не деревни, не замка. Именно сооружения. Неровный круг, в который вписан еще один, меньшего диаметра. Стены, ограждающие внутренний круг, выше тех, что идут вдоль внешнего, но сразу это трудно понять, потому что разрушены они все одинаково сильно.

Как многоквартирный дом, подумал Санька. Только форма необычная. Где-то я уже видел что-то похожее. Вот только где… Жаль, ни у Гугла, ни у Яндекса не спросишь. И поиск по фотке не запустишь. Но там точно когда-то жили люди, это видно. А там, где жили люди, должна быть вода. По логике. Остались пустяки – добраться до этих развалин и найти колодец. Желательно с водой. Да что там желательно – обязательно с водой. А то ведь шутки шутками, но так и от жажды умереть можно. Не дожидаясь Марины Шахатовны.

Кстати, насчет умереть. С учетом того, где он находиться, и кто его сюда переместил, может он сейчас умереть или нет? Трудный вопрос. Особенно, когда так сильно хочется пить. И всё-таки, может или нет?

«Ага, - сам себе сказал Санька, - ты еще эксперимент проведи, исследователь пытливый. Давай. Вместо того чтобы маму искать. Нет уж, проверять не станем. Вперёд, нужно найти воду».

Легко сказать - вперёд. Между Санькой и развалинами лежало главное препятствие – трещина. Широкая и длинная, словно река – не перепрыгнуть и не обойти. И наверняка глубокая. Отсюда её дна не было видно, но Санька не сомневался, что сброшенный камень будет лететь вниз долго. Камень – ладно, самому лететь не хотелось. А подобный расклад был вполне возможен, - через трещину были переброшены остатки моста на вид столь хлипкие, что, казалось, рухнут при одном к ним прикосновении.

- Хорошо, - произнёс вслух Санька. – Посмотрим. Деваться всё равно некуда.

Шаг, другой, третий. Снова набран темп, дорога под горку, легко идти. Вот и трещина, и остатки моста. Санька остановился на краю, осторожно заглянул вниз. Да уж, костей не собрать, если что. Словно для того, чтобы подтвердить его мысли, а заодно и предупредить, из-под ноги сорвался камень и полетел вниз.

- Раз, два… - начал считать Санька.

Камень достиг дна на счёте «одиннадцать» - врезался в груду таких же, как он, отскочил куда-то вбок и пропал из глаз.

Так как же всё-таки не повторить его судьбу?

Санька посмотрел вперёд, прикидывая ширину трещины. Не очень много, метров двадцать. От силы, двадцать пять. Настил моста давно обвалился, осталась только несущая каменная балка, поддерживаемая снизу каменными же косыми распорами. Одна из двух – остатки второй можно было разглядеть на дне трещины. Ширина балки – две Санькины стопы уместятся запросто. И ещё пара сантиметров останется. Нормальная ширина, вполне проходимая.

Он поставил на балку левую ногу, подвигал туда-сюда, проверяя сцепление обуви с камнем.

Хорошо, не скользко. Интересно, здесь дожди бывают? Главное идти быстро, уверенно и не смотреть вниз. Я не боюсь высоты, но всё равно не смотреть. Нет там ничего интересного. Ну, давай.

Он перенёс вес тела на левую ногу, поставил на балку правую, чуть отвёл для равновесия руки в стороны и тут же, не задумываясь и не оглядываясь назад, пошёл. Быстро и уверенно, как и хотел. Балка держалась прочно, непоколебимо, словно была продолжением скалы, и это внушало дополнительную уверенность.

Десять шагов, пятнадцать… двадцать... Вот и край.

Последние несколько шагов Санька почти пробежал – легко и непринуждённо, даже где-то красуясь сам перед собой своей ловкостью, умением держать равновесие и бесстрашием.

- Оп-ля! – воскликнул, перепрыгнув с балки на твёрдую землю. Громкий шорох и треск за спиной заставил его обернуться.

Балка рушилась. Видимо, обвалились распоры, поддерживающие её снизу. Санька не мог этого видеть, но зато видел, как с шумом просела вниз сама балка, сразу на пару метров, затем треснула в двух местах ближе к середине, развалилась на три куска, и её обломки закувыркались вниз. По дороге они с грохотом задевали стены трещины, ломались в мелкие и крупные куски и, наконец, достигнув дна, рухнули, подняв облако пыли.

И только один почему-то не рухнул, а вопреки всем известным законам физики сначала завис в воздухе, а затем рванул вверх. Вот он приблизился, и стало понятно, что вовсе это не обломок, а птица. Черная, быстрая и довольно большая. Со свистом рассекая сильными крыльями воздух, она вылетела из трещины, красиво спланировала, уселась на обломок скалы, валявшийся неподалёку, и уставилась на Саньку черными блестящими глазками.

Санька не был силён в орнитологии, но понял, что перед ним ворон. Он видел таких однажды на море, в районе города Туапсе. Именно ворон, не городская серая ворона. С полметра от кончика хвоста до мощного, острого, похожего сбоку на чуть загнутый клинок, клюва. Весь чёрный, как смоль. Лапы длинные, сильные и цепкие. В общем, красавец, чего там.

- Молодец, - сказал ворон. – Просто мо-ло-дец. Хвалю.

Голос у него был негромкий, но отчётливый. И эмоционально окрашенный. Санька сразу понял, что птица его не хвалит. Отнюдь. И совсем не удивился самому факту произнесения вороном осмысленных слов. Во-первых, вороны умеют разговаривать, это общеизвестно. А во-вторых, совсем недавно Санька вёл беседу со змеёй – и ничего, не удивлялся. Во всяком случае, не слишком.

- Не понял, - сказал он, подбоченившись. – Какие претензии?

- Ещё и грубит, - заметила птица. – Думает, если у него на лбу метка Хозяйки, то всё можно. Грубить, гнёзда рушить… - ворон переступил с лапы на лапу. – Что за времена настали, нигде покоя нет! Хорошо хоть наверх глянул, как под крыло меня кто толкнул, а то бы и меня зашиб.

- Я ничего не рушил, - твёрдо сказал Санька. – А если вы про рухнувшую балку, - теперь он догадался, что имеет в виду ворон, - то кто знал, что она плохо держится? – он подумал и добавил примирительно. – Извините, мне жаль, что так получилось. У вас там, внизу, гнездо было?

- Было. Теперь нет, - неожиданно ворон рассмеялся. В точности, как человек, Саньке даже не по себе стало. – Третий раз одна и та же история. Первое гнездо селем смыло. Во второе вообще молния попала, прикинь? Молния! Теперь вот ты… А, ладно, не судьба, видать. Или не время. Лучше скажи, как тебя сюда занесло?

- Шёл по дороге, - Санька пожал плечами. – Змея посоветовала идти налево. Я и пошёл. И вот пришёл.

- Какая змея? Куся, что ли?

- Не знаю, как её зовут, она не представилась. Сказала, что это трудный вопрос.

- Узнаю Кусю, - сказал ворон. – Для неё нет простых вопросов. Но в принципе дело с ней иметь можно. Хотя, конечно, по-разному бывает. Ежели Куся в плохом настроении…

- Извините, - перебил Санька. - Вы не знаете случайно, воду тут можно достать где-то? Очень пить хочется.

- Так, во-первых, давай-ка избавимся от этого дурацкого выканья. Будем считать, что долг вежливости ты исполнил, и хватит. Меня зовут Георгий. Можно просто Гоша. А тебя?

- Александр. Друзья зовут Санькой.

- Вот и познакомились! – обрадовался ворон. – Так как тебя сюда всё-таки занесло, Санька? Куся – это понятно, но давненько не видел я живых людей с меткой Хозяйки на лбу. Если совсем честно – вообще никогда.

- А что насчёт воды?

- Тьфу ты, пропасть. Забыл. Это всё стресс, не иначе. Слышал, небось, что мы, вороны, славимся древней мудростью, глубокими познаниями и исключительной сообразительностью?

- Ага, - сказал Санька.

- Так вот, всё это - чистая правда. Давай за мной.

Гоша снялся с обломка скалы, набрал высоту и, медленно махая крыльями, полетел к развалинам. Санька поспешил за ним.

Глава третья. Старая дорога-2. Неживой лес.

Камень, сброшенный в кромешную темноту колодца, издал характерный плеск. Это был четвёртый по счёту колодец, три предыдущих оказались сухими, и Санька чуть было уже не начал сомневаться как в мудрости птицы, так и в прочих её достоинствах.

- Что я говорил! – воскликнул ворон Гоша. – Вода!

- Класс, - сказал Санька. – Осталось придумать, как её достать.

Таких колодцев, как здесь, Санька раньше никогда не встречал. Треугольные отверстия в земле, куда пролезет разве что детское ведёрко, обложенные плоскими камнями в качестве ограждения. Споткнуться – раз плюнуть. Равно как и перешагнуть в темноте, не заметив, чтобы затем угодить ногой точнёхонько в дыру. И – здравствуй ушиб коленной чашечки, вывих, а то и перелом.

Когда они нашли первый, Санька немедленно осведомился у Гоши, почему так. Ворон ответил, что он понятия не имеет. Эти развалины, по его словам,были здесь всегда, и кто и когда здесь жил и зачем устраивал именно такие колодцы – неизвестно.

- Жди здесь.

Гоша взмахнул крыльями и скрылся в пустом проёме ближайшего окна. Санька присел на камень, поглядел на браслет. Вот она, полоска. По-прежнему тонюсенькая и едва заметная, но уже не исчезает, как запястье ни крути. Что под таким углом, что под эдаким. И уже видно, что цвет её – красный. Не обманула, значит, Марина Шахатовна.

Саньке стало не по себе. Только сейчас он со всей отчётливостью начал понимать, в какую авантюру ввязался. Сказать о ней «безумная» – всё равно, что назвать сахар сладким. Вроде всё правильно, а толку ноль.

- Ничего, - произнёс он вслух, чтобы как-то себя приободрить. – Взялся за гуж, не говори, что не дюж, как любит говорить прадедушка Алексей Иванович. Время есть.

Послышался шум крыльев, и рядом с Санькой шлёпнулось брезентовое ведро с привязанной к брезентовой же ручке-лямке верёвкой. Вслед за ним на плоские камни вокруг колодца сел Гоша.

- Вот, - сказал он. – Действуй.

- Спасибо.

Санька взял ведро, покрутил в руках. Ведро казалось хоть и ветхим, но ещё вполне способным удержать воду. Верёвка тоже не производила впечатление сгнившей. Он огляделся, подобрал камень размером в кулак, положил в ведро. Затем обернул конец верёвки вокруг правого запястья и затянул петлёй.

- Молодец, - похвалил ворон. – Соображаешь.

И посторонился, переступив на самый край ограждения из плоских камней.

Санька сунул ведро в дыру. Под весом камня оно легко пошло вниз, и скоро опять послышался плеск. А затем по тяжести на другом конце верёвки, Санька понял, что ведро наполнилось, и быстро вытащил его наверх.

Вода в ведре была чистая, прозрачная, холодная до ломоты в висках и очень вкусная. И не потому, что пить сильно хотелось (хотя и это тоже), а действительно вкусная. Как в горном ручье.

Ворон Гоша тоже напился, ловко поворачивая клюв таким образом, чтобы вода сама туда затекала. После чего поправил клювом идеально лежащие перья на левом крыле и осведомился:

- И что дальше?

- Поедим, - предложил Санька.

Они нашли удобное место вблизи колодца – каменный стол за полуразрушенной стеной, рядом с которым сохранилась также каменная скамейка.

Уселись. Санька за стол, ворон на стол. Санька достал из рюкзака пакет с бутербродами.

- Тебе с сыром или колбасой? – спросил.

- С колбасой, - выбрал Гоша. – И можно половину. Я же меньше тебя.

Санька расстелил на столе газету, развернул два бутерброда – один с колбасой и один с сыром. Вытащил нож, отрезал половину бутерброда с колбасой, пододвинул ворону.

- Раз уж ты такой добрый, то не мог бы порезать его на более мелкие части? – попросил Гоша. – Я, конечно, и так съем, но кусочками удобнее.

- Изволь, - ответил Санька и сам поразился, что у него выскочило это старинное слово. Видно, окружающая обстановка каким-то образом настраивала на соответствующий лад. Однако виду не показал и сделал, как просили.

- Благодарю, - ворон чинно склонил голову и приступил к трапезе.

Они умяли бутерброды в пять минут, запили водой.

- Другое дело, - сообщил Санька, пряча пакет в рюкзак. – Теперь можно топать дальше.

- Куда? – спросил Гоша.

Санька помолчал, вспоминая предупреждение Марины Шахатовны. «Спрашивай дорогу, но не доверяй, кому попало. Задавай вопросы, но отличай правду от лжи. Ищи знаки и союзников. Думай». Ворон сам показал ему дорогу к колодцу с водой. И нашёл ведро. И съел только половину бутерброда. При том, что Санька, пусть и невольно, разрушил его гнездо. Вполне достаточно, чтобы довериться такому товарищу. А иначе и вовсе останешься один.

- Мне нужно найти маму, - сказал он. – И привести её к источнику жизни.

- Ого! – воскликнул Гоша. – Ничего себе задачка. Так твоя мама здесь?

- Получается, да. Так сказала Марина Шахатовна.

- Кто? – не понял ворон.

- Ну… она сказала, что её зовут Марина Шахатовна. Смерть. Я думаю, это она была.

- Тс-сс.. Тихо! – Гоша завертел головой, словно выискивая тех, кто мог бы услышать их беседу. – С ума сошёл? Разве можно так Хозяйку называть? Да ещё и вслух?!

- А почему нельзя? Меня никто не предупреждал. В том числе и сама Хозяйка.

- Мог бы и сам догадаться, - пробурчал ворон. – Не маленький уже.

- Мне двенадцать лет, между прочим, - заявил Санька. – И восемь месяцев. Уж не знаю, большой я или маленький, но точно не понимаю, с чего бы мне догадаться, кого можно своим именем называть, а кого нельзя.

- Эх, молодёжь, - сказал Гоша. – Несмышлёныши. Ладно, проехали. Я сказал, ты запомнил. Нельзя. Запомнил же?

- Запомнил.

- Крепко запомни. Это важно. Так значит, это Хозяйка тебя сюда отправила? Впрочем, чего я спрашиваю. Ясно, что она, раз у тебя на лбу её метка и браслет-время из лунного янтаря.

- На Луне есть янтарь? – Санька поглядел на браслет.

- Смотря на какой Луне… Но сейчас это неважно. Скажи лучше, как ты собираешься искать маму и заодно источник жизни?

- Ну… - Санька замялся. - Я думал, может быть, ты мне подскажешь.

Ворон Гоша ничего не ответил. Он взмахнул крыльями, слетел со стола и вмиг очутился на верхушке полуразрушенной каменной стены, где и уселся, повернувшись к Саньке спиной. Долго молчал, затем чуть повернул голову и негромко сказал:

- Это Бесконечная страна, Санька. И в прямом смысле, и называется так. И всех её уголков не знает никто. Даже Хозяйка. Твоя мама может оказаться в любом из них. Что до источника жизни… Да, я слышал, есть здесь такой. Но ещё ни разу не встречал никого, кто бы его видел своими глазами. Не говоря уже, чтобы пил из него.

- Здесь моей мамы точно нет, - Санька демонстративно огляделся. – И источника жизни тоже, если правильно понимаю. Здесь только ты и я. И перед нами дорога. Не знаю, куда она ведет, но куда-то ведет точно. Возможно, там мне кто-нибудь даст необходимую инфу, если ты не в курсе.

Ворон промолчал.

Санька поднялся, посмотрел задумчиво на брезентовое ведро, и подумал, что хорошо бы захватить воду с собой. Только вот как? Эх, знал бы, не выбрасывал вчера пустую литровку из-под лимонада. Но, если нашлось ведро, может и другую какую тару стоит здесь поискать? Например, флягу. Ему любая подойдёт. Лишь бы не дырявая и с крышкой. Или даже затычкой. Кстати, ведро тоже надо взять, может пригодиться. Благо, в рюкзак влезет спокойно.

Он посмотрел на ворона. Тот все так же молча сидел на верхушке стены.

- Гоша, - позвал Санька.

- Ну?

- Там, где ты нашёл ведро, не было случайно какой-нибудь фляги?

Ворон повернулся, переступив лапами.

- Там вряд ли. Вон ту скособоченную дверь видишь? – Гоша указал клювом на дверной проём в боковой стене. Стена покосилась влево, и вместе с ней покосился и проём. Сама дверь, сбитая из толстых досок, болталась на одной петле и вот-вот была готова сорваться окончательно и почить на каменных плитах двора.

- Вижу.

- Это кладовка. Ну… была. Там поищи.

Свет в кладовку проникал сквозь окно в противоположной стене и проломленную крышу, обломками которой, а также битой глиняной посудой был завален весь пол. Хрустя черепками, Санька прошёл внутрь. Кусок доски, на который он неосторожно наступил, подскочил и больно ударил его по лодыжке.

- З-зараза…

Санька потёр ушибленное место, оглядел полки справа и слева. Нижние были из камня, верхние из дерева. Часть их обрушилась, и доски торчали в разные стороны, мешая проходу. На тех, что выдержали натиск времени, стояла, в основном, глиняная посуда. Тарелки, миски, чашки, пара кувшинов… Слеплено умело, ровно, на гончарном круге (Санька видел, как лепят похожую посуду на фестивале древних ремёсел). Потом её высушили и обожгли. Просто, без цветной глазури и узоров. Вот только кто? Как вообще, здесь кто-то мог жить, если это место, то есть, всё место, вся эта Бесконечная страна имеет Хозяйку – Смерть? Ладно, Марину Шахатовну, извините.

«Ты ведь живёшь, - сказал он себе. - Тебе хочется есть и пить, ты устаешь, потеешь, чувствуешь тепло и холод, боль, запахи. И ещё ты видел здесь плотоядный цветок, мини-птеродактелей и говорящую змею. А с говорящим вороном общаешься прямо сейчас. У него даже имя есть. И он ест, и пьёт. То есть, живёт. Так и они, наверное. Другой вопрос, как эти загадочные «они» сюда попали и куда делись потом».

Флягу он заметил в самый последний момент, когда уже собрался поворачивать назад. Она лежала на самой нижней, каменной полке, за тремя, вложенными друг в друга, глиняными мисками. При взгляде на неё и, особенно, когда Санька взял её в руки, в памяти всплыло полузабытое слово «баклага». Деревянный овальный цилиндр с бронзовой окантовкой, поверхность которой приобрела характерный зеленовато-голубой оттенок старой патины, и плотно притёртой деревянной же пробкой.

На полтора литра баклага не меньше. И в рюкзак отлично поместится. Главное, чтобы не протекала. Вот сейчас и проверим.

Фляга, она же баклага, оказалась вполне годной. Дважды Санька её тщательно прополоскал, затем наполнил водой, заткнул пробкой, покрутил в руках, встряхнул, перевернул. Нормально. Держит воду, не протекает. Уложил в рюкзак, туда же, ближе к спине, сунул и ведро. Надел рюкзак и сказал:

- Я иду. Ты как, со мной или остаёшься?

- Назови мне хотя бы одну причину, почему я должен тебя сопровождать в этой безумной затее? – осведомился ворон Гоша.

- В сказках и фильмах так всегда бывает, - ответил Санька. – У героя обязательно должен быть сопровождающий. А то и не один. Мне кажется, ты отлично подходишь на эту роль.

- Вот как! Уж не думаешь ли ты, что попал в сказку?

- Я думаю, что должен найти маму и привести её к источнику жизни. Если есть хотя бы один шанс на миллион, что это возможно – в сказке ли, в кошмаре, бреду или где угодно, я попытаюсь его поймать, - Санька протянул руку и сжал пальцы в кулак, показывая, как он поймает шанс. – И я буду очень рад и благодарен, если ты согласишься меня сопровождать, - Санька и сам не понимал, откуда у него берутся слова, но они брались. – Не знаю, что нас ждет впереди. Скорее всего, путь не будет лёгким…

- Ты даже не представляешь, насколько, - сообщил ворон каркающим голосом, и Саньке показалось, что он это нарочно, поскольку до этого говорил вполне нормально.

- Но вдвоём мы справимся, я в этом уверен, - закончил Санька терпеливо. – И ты всё равно не хочешь опять начинать строить гнездо, - улыбнулся он. - Так мне кажется.

- Это почему тебе так кажется? – покосился на него Гоша.

- Потому что гнездо тоже лучше строить вдвоём. А ты был один, когда мы встретились.

- Много ты понимаешь… - Гоша умолк и какое-то время сидел неподвижно, опустив клюв, словно о чём-то глубоко задумавшись. Затем поднял голову, расправил и снова сложил крылья, блеснул чёрными глазами-бусинами. - Ладно, уговорил. Мне давно хотелось сменить обстановку. Но учти, я действительно не знаю, куда ведёт эта дорога. То есть, я летал в ту сторону, но дальше Неживого леса не бывал.

- Неживого леса? – переспросил Санька.

- Сам увидишь. К вечеру доберёмся.

Теперь идти было легче, и вскоре Санька и Гоша оставили разрушенный город-здание позади. Санька шёл в обычном походном темпе, поглядывая под ноги, чтобы не споткнуться о выбоину, но больше смотрел по сторонам. Дорога вилась по каменистому плато, огибая лысые, поросшие редкой сухой травой, холмы. По верхушкам некоторых из них тянулись скальные выступы, напоминающие издалека то ли остатки оборонительных стен, то ли окаменевшие спинные гребни гигантских динозавров, погребённых в толще земли. Над головой вместо неба - всё та же жемчужная пелена, испускающая ровный мягкий свет. Из-за него предметы здесь не отбрасывали тени. Ни холмы, ни скалы, ни сам Санька, ни летящий над его головой ворон Гоша. Поначалу это удивляло, но Санька быстро привык. В конце концов, в пасмурный день, когда небо плотно затянуто облачной пеленой, теней тоже почти нет.

Но там ты точно знаешь, что за облаками сияет солнце, думал Санька. А здесь что?

Он посмотрел вверх. Всё то же ровное жемчужное сияние. И только ворон Гоша кружит в вышине, даёт глазу зацепиться за себя, чтобы не утонуть безнадёжно в этом приятном и даже, наверное, красивом, но почему-то не слишком радостном сиянии.

А ведь и Марина Шахатовна тоже не отбрасывала тени, подумал Санька. Хотя и сидела под солнцем. Там, в мире людей. Наверное, это должно что-то значить, - я в стране теней, где теней-то и нет.

«Почему ты думаешь, что это страна теней? – спросил он себя и сам себе ответил. – А где же ещё? Как иначе назвать страну, где Хозяйка – Марина Шахатовна. Она же… Ладно, не буду называть, если не принято. Вообще-то, - размышлял он дальше, - я должен был, наверное, испугаться до полной неподвижности. Но мне почему-то не страшно. Ну, почти. Это потому, что тебе пока ничего особо страшного не повстречалось. Подумаешь, любящий полакомиться малюсенькими птеродактилями цветок или говорящая змея! Они же на меня не напали. Вот остатки моста – это да, это было страшновато. Но и то лишь потому, что они рухнули сразу после того, как я оказался на другой стороне…»

Так, размышляя о разном, Санька шёл и шёл вперёд. То ли потому, что он отдохнул возле колодца, попил воды и даже немного поел; то ли потому, что втянулся в дорогу; то ли по какой-то иной причине, но усталости он не чувствовал и казалось, что идти вот так может очень и очень долго, хоть десять километров, хоть двадцать, - до самого Неживого леса. И ещё дальше. Туда, где мама. И потом, вместе с ней, - к источнику жизни.

Ворон Гоша, чьи крылья были намного быстрее Санькиных ног, то намного обгонял Саньку, улетая далеко вперёд и почти исчезая из виду, то возвращался, делая над ним круги, то опускался на вершину какой-нибудь скалы у дороги и сидел там, дожидаясь, пока Санька подойдёт ближе. После чего снова взмывал в воздух.

Саньке нравилось следить за ним – летал Гоша красиво, можно даже сказать, мастерски. Сразу видно – не какой-нибудь воробей, не в обиду им будет сказано. Хотя кому обижаться? Не видно здесь пока ни воробьёв, ни синиц, ни галок, ни даже обычных ворон. Из всех летающих – только мини-птеродактиль, сожранный плотоядным цветком и ворон Гоша. Из ползающих – говорящая змея Куся. Вот и весь животно-птичий мир.

После очередного поворота, огибающего мощный скальный выступ, дорога вновь пошла в гору, карабкаясь на гряду холмов впереди, к седловине. На часы в смартфоне смотреть было бесполезно, они давно показывали какую-то полнейшую несуразицу, но Саньке показалось, что стало чуть темнее – жемчужный свет, сочащийся с неба, вроде бы немного утратил яркость.

Гоша спланировал с высоты, взмахнул крыльями, уравнивая скорости, и сел Саньке на плечо. От неожиданности Санька засмеялся. Идти с вороном на плече было прикольно. Придавало значимости. Юный одинокий странник на дороге с вороном на плече… Красиво. Жаль, не видит никто. Правда, довольно быстро Санька понял, что это хоть и прикольно, но не слишком удобно – ворон был крупной птицей и весил немало. Плюс когти. А Санька в одной майке... Словно уловив его мысли, Гоша аккуратно снялся с плеча, взмыл в воздух, поднялся повыше. Покружил, вернулся. Санька снял рюкзак, перебросил обе лямки на одно плечо, чтобы создать защиту.

- Сюда садись, - похлопал. – А то когти у тебя, что твои кинжалы.

- Извини, - буркнул ворон. – Какие есть. Постараюсь осторожнее.

- Не возражаю, - усмехнулся Санька.

- Сверху уже виден Неживой лес, - сообщил Гоша, усевшись. – Недалеко осталось.

- Хорошо, - сказал Санька. – Наверное. Тебе не кажется, что стало как будто темнее?

- Так вечереет же.

- Здесь бывает ночь?

- А как же, - Гоша помолчал и добавил. – Там, в Неживом лесу, я как-то видел избушку. Хорошо бы до неё добраться, пока совсем не стемнеет.

- Там кто-то живёт?

- Понятия не имею. Но с виду избушка целая, переночевать в ней можно.

- А под открытым небом нельзя? - спросил Санька. . – Наломать лапника, разжечь костёр… Главное, чтобы дождь внезапно не начался.

Он припомнил, как однажды с прадедом Алексеем Ивановичем они ходили на ночную рыбалку без всякой палатки, только со спальниками в рюкзаках. Прадеду тогда было восемьдесят три, Саньке десять. Дедушка и бабушка были категорически против. Однако прадед победил (ещё бы он не победил – ха-ха!), и всё обошлось. Они даже поймали несколько окуней и плотиц, и прадед научил Саньку варить уху. Здорово было, в общем

- Тебе хочется под открытым небом? – осведомился Гоша с каркающими нотками (Санька уже понял, что появление таких ноток свидетельствует о том, что ворона что-то не устраивает).

- Да не то чтобы хочется. Просто спросил. Для информации.

- Можно, наверное, и под открытым небом, - сказал ворон. - Только учти, что лапника в Неживом лесу взять негде. Он потому так и называется, что деревья в нём неживые. За редким исключением. Мне-то что, дупло найду и переночую, а вот ты… Опять же, спать лучше за стенами и под крышей. В любом случае.

Так, болтая о разном, они взбирались вверх по старой заброшенной разбитой дороге – мальчик и говорящий ворон на его плече. Под жемчужным темнеющим небом. В стране, не обозначенной ни на одной карте.

Сразу за седловиной дорога ныряла вниз и вскоре терялась в Неживом лесу, пропадала за сплошной массой высоких чёрных деревьев с растопыренными вверх и в стороны мёртвыми руками-ветвями. И тянулась эта масса вдаль до самого горизонта, насколько хватало глаз, сливаясь в сплошное чёрное пятно. Правда, уже заметно стемнело, и горизонт придвинулся.

- Не могу сказать, что меня радует это зрелище, - сообщил Санька. Он остановился на несколько секунд, чтобы оглядеться.

- Я предупреждал, - каркнул Гоша.

- Но другой дороги всё равно нет, - сказал Санька. То ли вопросительно, то ли утвердительно, он и сам не знал.

- Спорить не стану, - уклончиво заметил ворон.

- Тогда пошли.

Санька поправил лямки рюкзака и двинулся вниз по дороге.

Неживой лес встретил путников мёртвой же тишиной. Она и раньше была чуть ли не осязаемой, но здесь Санька впервые понял смысл выражения «оглушительная тишина». Это, когда так тихо, что кажется, – ты оглох. Ни шороха, ни скрипа, ни шелеста, ни треска. Слышен только шум собственных шагов и дыхание. Тоже собственное. Неприятное чувство, скажем прямо. С другой стороны – ну их эти звуки. Ещё неизвестно, кто их производит. А так понятно, что, кроме них с Гошей, в Неживом лесу никого нет. Понятно ведь? Будем считать, что так и есть. Плохо только, что с каждым шагом вокруг всё темнее и темнее. И холоднее. Конечно, на крайний случай смартфон можно использовать в качестве фонарика, а вокруг достаточно хвороста, чтобы разжечь костёр и не замёрзнуть, но хотелось бы всё-таки дойти до места ночлега.

Вернулся, слетав на разведку, Гоша, сделал круг над головой, уселся на ближайшую ветку.

- Скоро уже, - сообщил. – Видишь, вон там, впереди и справа вроде как деревья расступаются?

- Ну.

- Там тропинка. На неё сворачивай.

- Понял.

Тропинка, мало чем отличающаяся от её сестёр в обычных лесах, сначала вилась между деревьями, затем пошла вниз, нырнула в глубокий и широкий лог. Под ноги то и дело подворачивались корни, но света пока ещё хватало, чтобы не спотыкаться. Послышался шум ручья. А вот и он сам – бежит по дну лога, журчит, как ни в чём ни бывало. И бревно очень удачно через него перекинуто. Довольно крепкое бревно, однако, не сгнившее. И ветви на нём явно обрублены, чтобы удобнее было идти.

- Значит, есть тут кто-то, - высказал мнение Санька, перебравшись на другой берег. – Это бревно не само здесь легло.

- Может, и есть, - согласился Гоша. – Но я никого не видел.

Он снова уселся Саньке на плечо.

Санька хотел было сказать, что для ворона Гоша не слишком много знает, но вовремя прикусил язык. Гоша мог и обидеться. Надо как-то иначе. А, вот.

- Слушай, а ты вообще давно тут живёшь?

- В каком смысле?

- В прямом. Сколько времени?

- Здесь нет времени, - ответил Гоша.

- Ну да, как же. Есть день, есть ночь, мы видим, как она подступает, - Санька повёл рукой вокруг. – Значит, есть.

- Это ничего не значит. День и ночь есть, а времени нет. Да и не день с ночью это, если разобраться.

- А что же?

- Так, имитация.

- Не понимаю.

- Я тоже, - сказал Гоша. – Но ты не переживай. Твое появление свидетельствует о том, что время появилось. Хотя бы на время. Хе-хе, а ничего так каламбурчик вышел, а?

Санька не ответил, он обдумывал слова ворона. Был в них какой-то, пока не слишком понятный, смысл. Место, где нет времени… Как это? Что такое время вообще? Течение секунд, минут и часов? Смена дня и ночи, времён года? Нет. Секунды, минуты и часы – это всего лишь единицы, в которых время измеряется. Их человек придумал для удобства. Взял сутки – полный оборот Земли вокруг своей оси – и разделил на двадцать четыре части. Отсюда и пошло, что в сутках двадцать четыре части-часа. Кажется, древние египтяне впервые эту систему ввели. От них, через греков и римлян к нам перешло. В школе, помнится, учитель рассказывал, что в разное время разные народы делили сутки на разное количество частей. В древней Индии – на тридцать. А у майя – на двадцать две. Что ещё учитель рассказывал о времени? Эх, жаль, интернета нет, не погуглишь.

Санька вспомнил учителя по природоведению. Валерий Игнатьевич. Молодой, тридцати ещё нет, наверное. Невысокого роста, белобрысый и уже начинающий лысеть. Пришёл в середине учебного года и сразу всем в классе понравился. Ладно, почти всем. Саньке понравился тоже. За умение рассказывать и неравнодушие к делу. На уроках Валерия Игнатьевича было не скучно, хотя он и не всегда придерживался учебника. Могло и в сторону занести. Как с тем же временем. Но ведь интересно! Так что он говорил? Кажется, что сто миллионов лет назад в сутках было не двадцать четыре, а двадцать три часа. И дней в году больше трёхсот шестидесяти пяти. Потому что Земля вращалась быстрее и… Стоп.

Санька даже остановился, потрясенный мыслью, пришедшей ему в голову.

Сто миллионов лет назад Земля вращалась быстрее. А тринадцать лет назад Санька был маленьким зародышем внутри мамы. А через пять лет и четыре месяца он вырастет и станет совершеннолетним взрослым человеком. Говоря другими словами, Земля за миллионы лет, и он, Санька, за прошедшие годы меняются. И не только они – всё со временем меняется. Там, где было море – теперь суша. На месте леса – пустыня. И наоборот. Возводятся, растут, дряхлеют и разрушаются города. Целые народы и страны исчезают и появляются. Значит, время – это…

- Что случилось? – каркнул над ухом ворон. – Эй, всё нормально с тобой?

- Изменения, - сказал Санька.

- Что? Ты о чём, вообще?

- Я говорю, что время – это изменения, - Санька снова двинулся вперёд. Тропинка оставила лог позади и теперь снова вилась между мёртвых стволов, уводя в сгущающуюся впереди тьму. Впрочем, она точно так же густела по сторонам и сзади.

- Открыл Америку, - хмыкнул Гоша. – Количественное выражение происшедших изменений, если быть совсем точным. Сам не помню, откуда я это знаю. Погоди, ты что, сам только что до этого дотумкал?

- Сам.

- Философ, чего там, - сказал ворон. – Респект, уважуха и всё такое. В неполные тринадцать лет самостоятельно сформулировать одну из концепций времени – это круто. Ну, почти сформулировать, всё-таки я помог, - закончил он самодовольно.

Надо прощать товарищам их маленькие слабости, подумал Санька. Особенно, если учесть, что других товарищей у меня здесь нет.

И тут же увидел избушку.

Деревья впереди расступились, и тропинка вывела их на поляну. Трава здесь тоже казалась какой-то неживой, не то, что там, на зелёной полосе с плотоядными цветами, которая осталась далеко позади. Здесь она была хоть и довольно густой, и высокой, но жухлой, ломкой, словно в ноябре.

Сама избушка, сложенная из толстых чёрных брёвен, с двускатной крышей, покрытой тёмно-серой дранкой (над крышей торчала неопределённого цвета труба), вросла в землю чуть ли не по самые оконца – маленькие, с покосившимися ставнями, затянутые какой-то мутной плёнкой, при взгляде на которую Санька немедленно вспомнил, что когда-то вместо стекол в окнах использовался бычий мочевой пузырь.

Крыльцо лепилось к избушке сбоку, справа, - туда, нырнув между двумякольями полуразваленного тына (никаких ворот или калитки, колья покосились, верхние жерди большей частью валяются в траве), вела тропинка. Мимо низкого колодезного сруба с журавлём. Чуть дальше и правее виднелась скособоченная деревянная будка туалета.

Больше на поляне не было никаких строений – ни сарая, ни амбара.

Оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, Санька подошёл к дому, поднялся на крыльцо (ступеньки противно скрипнули под его весом) и осторожно постучал в низкую, сбитую из грубых досок, дверь.

- Смелее, - посоветовал ворон.

Санька постучал сильнее. Сначала костяшками пальцев, затем кулаком.

Тишина.

- По-моему, никого нет дома, - сказал нерешительно.

- Так давай проверим, - предложил Гоша. – Чего ждёшь? Скоро совсем темно будет.

Ухватившись за деревянную ручку, Санька потянул на себя дверь. К его удивлению, она открылась довольно легко и совершенно бесшумно.

- Эй! – позвал Санька. – Тут есть кто-нибудь?

Никто не ответил. Всё та же тишина, и сгущающаяся темнота вокруг.

- Всё ясно, - сообщил Гоша. – Заходи - не бойся, выходи – не плачь.

Он снялся с Санькиного плеча и исчез внутри. Санька постоял ещё секунду и решительно шагнул через порог.

Сквозь затянутые мутной плёнкой окна (кажется, это действительно был бычий пузырь) проникало уже совсем мало угасающего света, и Саньке пришлось воспользоваться фонариком в смартфоне, чтобы оглядеться.

Обстановка внутри избушки хоть и была крайне скудной, но не казалась обветшавшей и заброшенной. Из узкой и длинной прихожей (в голове медленно, словно утонувший корабль из океанской бездны, всплыло полузабытое слово «сени») вело две двери – направо и налево. За правой Санька обнаружил комнатушку, часть которой занимали какие-то мешки и ящики. Также на полках стояла глиняная посуда (Санька тут же вспомнил кладовую в разрушенном городе-доме, где он нашёл баклагу), корзины, деревянные коробки и прочая утварь. Возле одной из стен до половины высоты были сложены дрова. Тут же, на нижней полке, лежал топор.

- Хозяйственное помещение, - сообщил Гоша, расхаживая по земляному, хорошо утрамбованному полу. – Или клеть, если по-старинному. Не спрашивай, откуда я это знаю. Жилая комната с другой стороны.

Он оказался прав. В жилой комнате был настлан дощатый пол (довольно чисто выметенный, кстати), имелась русская печь, какую Санька видел только в кино и на картинках, широкая лавка вдоль стены,крепкий стол у лавки, громадный, окованный железом, сундук в углу и пара табуреток. И здесь было теплее, чем в клети и, тем более, снаружи. Санька подошёл к печи, приложил ладонь к белёному боку. Так и есть, тёплый. Значит, печь недавно топили. Что в свою очередь означает, что здесь живут.

- Хоть бы пару свечей найти, - Санька обернулся, пошарил лучом фонарика по комнате. – Может, в сундуке? Или ещё раз в этой… как её… клети посмотреть? А то ведь батарея в смартфоне не вечная, сядет, если фонарик постоянно жечь.

- Так вот же плошка, - сказал Гоша, сидя на краю стола.

- Какая плошка? – Санька посветил на стол и увидел небольшую глиняную миску, наполненную чем-то весьма похожим на подсолнечное масло. В масле, свешиваясь через край, плавала веревка.

- Лампа! – каркнул нетерпеливо ворон. – Это лампа, масляная. Видишь верёвку? Фитиль. Подожги его, и будет свет. Что за молодежь пошла, элементарных вещей не знаете.

- Ну извини, в девятнадцатом веке не жил. Да и в двадцатом тоже, - Санька снял со спины рюкзак, достал зажигалку и поджёг фитиль. Затеплился огонёк. Слабенький, но лучше, чем ничего. Санька выключил смартфон, сел на лавку. А ничего, даже уютно. Ещё бы поесть… В рюкзаке остались бутерброды, но их мало совсем. Н-да. Завтра надо что-то придумать насчёт еды, а то на голодный желудок маму не найти. Ну день, ну два. А дальше что?

- Причём здесь девятнадцатый век? – удивился ворон. – Элементарно же. Свеча на точно таких же принципах устроена. Только вместо жидкого масла – застывший стеарин, воск или парафин.

- Умный, да? – беззлобно осведомился Санька. Вот сейчас, сидя на этой лавке и глядя на тёплый огонёк, он понял, что устал. Всё-таки хорошо потопать сегодня пришлось. Ох, хорошо.

- Ага, - согласился Гоша. – Умный. И, как умный, я спрашиваю тебя прямо. Жрать хочешь?

- А то, - Санька проглотил набежавшую слюну. – Предлагаешь достать бутерброды?

- Предлагаю достать горшок с кашей из печи. Не чуешь запаха, разве? Я так чую. Кашей пахнет.

Санька поднялся, взял лампу-плошку со стола, подошёл к печи и заглянул в устье. Там, в глубине, накрытый тряпицей, стоял чугунок. Огонёк плошки отразился в его тусклом металлическом боку.

Санька чуть было не сказал Гоше: «Подержи» и не протянул ему плошку, но вовремя опомнился, поставил её на пол, ухватился за чугунок… и тут же одернул руки. Горячо!

- Ухват возьми, - посоветовал Гоша, восседая на столе. – Вон он, справа у печки.

В конце концов, Санька справился, и вскоре чугунок оказался на середине стола. Тряпица с него слетела, и по избе поплыл восхитительный запах гречневой каши.

- Мне в отдельную тарелку, пожалуйста, - сказал Гоша, нетерпеливо переступая с лапы на лапу. – И масло не забудь добавить. Бутыль в клети, я видел.

- Слушай, - сказал Санька, – тебе не кажется, что, прежде чем жрать чужую кашу, неплохо бы дождаться хозяев и спросить разрешения?

- Ага, - ответил ворон. - А если они до утра не вернутся? Или даже до завтрашнего вечера? Что ж теперь, каше пропадать, и нам с ней заодно? – он взлетел, заглянул в чугунок и снова опустился на стол. – Так он же полный, тут на всех хватит. Давай, накладывай, остынет.

Такой вкусной каши Санька в жизни не едал. Пахучая, горячая, рассыпчатая. Сам не заметил, как умял целую миску (нашлось и масло, и соль, и деревянная ложка). Не отставал и Гоша, чья миска поменьше вскоре тоже опустела.

- Добавки? – осведомился ворон, подобрав клювом остатки.

Санька заглянул в чугунок. Каши оставалось ещё минимум две трети, но он не знал, на какое количество народа было приготовлено.

- Хватит, - сказал решительно. Потом подумал, зачерпнул из котелка ещё ложку и отправил в рот.

- Эй, - воскликнул Гоша. – Нечестно!

- Держи, так и быть, - ложка снова отправилась в чугунок, а её содержимое - в миску ворона. – Вот теперь точно хватит.

Еду запили водой из баклаги. Накрытый тряпицей чугунок Санька отнёс туда, где взял - в устье печи. Потом нашёл кусок тряпки, прихватил свою и Гошину миски, баклагу, направился к двери.

- Ты куда? – осведомился ворон. – Ночь на дворе. И Неживой лес кругом.

- Посуду надо помыть. А то нехорошо получается – мало, что чужую кашу слопали, так ещё и посуду грязную бросили. И не совсем ещё ночь.

Санька оказался прав – в небе над избушкой остывали остатки дневного света. Его вполне хватило, чтобы помыть миски и долить воды в баклагу.

Он как раз затыкал её деревянной пробкой, когда Гоша, сидящий наверху колодезного журавля, встрепенулся и негромко сообщил:

- Внимание, кто-то идёт.

Санька поднял голову и прислушался. Тихо.

- Мне бояться? – спросил он негромко.

- Не знаю.

Санька оглянулся на избу. В густеющей, уже не вечерней, а ночной темноте, она почти слилась с тёмной массой леса позади неё. Только слабый огонёк масляной плошки с фитилём едва пробивался сквозь мутный бычий пузырь.

- Эй, кто там? – послышался голос в отдалении. – Отзовись, если добрый человек!

Голос был молодой, звонкий. Девичий.

- Мы здесь! – с облегчением крикнул в ответ Санька. – У колодца!

Он вытащил из кармана смартфон, включил, помахал.

- Вижу! – сообщил голос. – Иду на свет! Стой, где стоишь.

Глава четвертая. Я от девочки ушёл, я к бабушке пришёл.

Её звали Настя. Полное имя – Анастасия. Совсем девчонка на вид, хотя и постарше Саньки. Лет четырнадцать. И ростом с Саньку. Худенькая, белокурая, с глазами такими пронзительно голубыми, что смотрел бы в них и смотрел – как в летнее небо где-нибудь в Подмосковье. Она немедленно взвалила на Саньку вязанку хвороста, которую тащила на себе, и он подивился, как эта хрупкая девчонка доперла из леса такую тяжесть. Но вида, конечно, не показал – принёс в избу, свалил хворост у печки.

Цвет её глаз Санька рассмотрел, когда Настя достала с полок, поставила на стол и зажгла ещё две плошки, уселась напротив, подперла щёку кулаком и принялась откровенно разглядывать Саньку и Гошу.

Одета она была в тёмно-синий сарафан поверх серой рубахи с длинными рукавами.При входе в избу Настя переобулась - сменила лапти (самые настоящие, Санька впервые их увидел, но сразу узнал) на войлочные тапочки.

- Значит, Санька и Гоша, - весело повторила она.

- Ага, - подтвердил Санька и неожиданно понял, что улыбается до ушей невесть чему. Постарался придать лицу серьёзное деловое выражение, но губы так и норовили снова расползтись в улыбку.

- Куда путь держите, Санька и Гоша?

- Мне нужно найти маму, - ответил Санька, и улыбка исчезла с его лица сама собой. – И отвести её к источнику жизни.

- Ого. Ну-ка, погоди… - она взяла плошку, подняла, всматриваясь в Саньку. - Вот как, значит. Тебя Хозяйка отметила.

- Отметила, - подтвердил Санька.

- Круто, - она опустила плошку на стол. – Судя по вымытым мискам, кашу вы нашли?

-Это было не трудно, - сказал Гоша.

Настя легко соскочила с табуретки, достала из печи чугунок, наложила себе в миску каши, плеснула масла, размешала, попробовала:

– М-мм, вкусно. Но соли маловато. Ух, какая я голодная… - она неожиданно громко цыкнула зубом, хмыкнула, снова уселась за стол, придвинула солонку.

- Извини, что без спроса, - сказал Санька.

- Да не парься ты, - она обожгла Саньку взглядом и тут же опустила глаза. – Я не в обиде.

Настя, не торопясь, ела. Санька сидел напротив и старательно разглядывал горницу. Хотя на самом деле ему неотрывно хотелось разглядывать Настю. Время от времени их глаза, будто бы случайно, встречались, и тогда Санька чувствовал себя так, словно он летит на санках по крутому снежному спуску, и нет у этого спуска ни начала, ни конца.

- Ты бы растопил печку, что ли, - сказала Настя примерно после шестой ложки. – Чаю попьём. Хочешь чаю?

- Хочу, - признался Санька.

- Вот и растопи. Хворост - на растопку, а дрова в клети возьми.

- Ага, я видел.

Санька в жизни не имел дело с русской печью, но справился, пожертвовав на розжиг половинкой листа формата А-4. Вскоре в печи гудел огонь, и по горнице поползло тепло. Своевременно, с учётом того, что после наступления ночи снаружи похолодало. Не так, чтобы замёрзнуть до костей, но ощутимо.

- Молодец, - похвалила Настя, одним взглядом оценив Санькины старания. – Только вон ту заслонку наверху чуток задвинь. Ага, правильно. Осталось за водой сходить.

Санька принёс от колодца воды в ведре. Налил в медный чайник, поставил чайник на печь. Ему нравилось помогать Насте, нравилось делать всю эту простую работу. И дело было не в том, что таким образом он словно бы расплачивался за съеденную кашу и предстоящий ночлег (Санька не сомневался, что они с Гошей останутся тут ночевать – ворон так и вовсе уже спал, найдя себе удобное место на одной из полок). Вернее, не только в этом. Просто он чувствовал, что Насте его помощь приятна. И поэтому готов был помогать снова и снова. Печку растопить, воду принести… Пока Санька всё это делал, она улыбнулась ему целых три раза! Три бесценные улыбки за сущие пустяки. Смешно говорить. Что ещё нужно сделать, может, починить тын? Жаль, темно уже, а то взялся бы прямо сейчас.

Потом они пили чай, заваренный на разных травах, болтали о том, о сём, и Саньке было так хорошо, что он ни разу не вспомнил, зачем сюда пришёл.

Он и утром не вспомнил.

Спал на широкой лавке, укрывшись тулупом, на рукодельной подушке, набитой пахучим сеном. Снов не видел. Проснулся с первым светом, просочившимся в окна, вскочил, сбегал в туалет, умылся у колодца ледяной водой. Небо над головой постепенно наливалось ясным жемчугом,меж чёрных стволов деревьев Мёртвого леса плавали белые слои тумана, на ломкой сухой траве обильно повисли капли росы. Начинался новый день, и Санька чувствовал себя прекрасно отдохнувшим и готовым к новым подвигам. Что он вчера хотел сделать? А! Починить тын. Всё верно, вот сразу после завтрака и возьмётся.

Санька вернулся в избу и в дверях столкнулся с Настей. Отступил в сторону, пропуская.

- Доброе утро, - улыбнулась она

- Доброе утро, - улыбнулся он в ответ.

- Как спалось? - Настя зевнула, прикрыла рот ладошкой и так сладко потянулась на пороге, что он невольно отвёл глаза.

- Прекрасно.

- Вот и славно. Доставай из печи кашу и чайник, они ещё теплые. Я сейчас.

Она проскользнула мимо, обдав его теплым домашним запахом, от которого сильнее забилось сердце и мгновенно пересохло в горле.

После завтрака Санька помог Насте убрать со стола и небрежно спросил:

- Скажи-ка, у тебя молоток и гвозди есть? И вообще инструменты какие-нибудь?

- Что-то есть, - от взгляда голубых Настиных глаз Саньке стало жарко. – А тебе зачем?

Санька объяснил.

- Тын? – переспросила Настя.

- Ага, - подтвердил Санька. – Он у тебя, гляжу, совсем развалился. Надо поправить.

Настя молчала, словно в задумчивости.

- Должен же я как-то тебя отблагодарить за гостеприимство, - привёл Санька последний аргумент.

- Да, конечно, - рассеяно ответила Настя. – То есть ничего ты не должен. Но если хочешь… В смысле, спасибо тебе. Я сама хотела, но всё руки не доходили.

- Не женское это дело – тын чинить, - важно произнёс Санька.

- Ну-ну, - усмехнулась Настя. – Пойдём, покажу, где инструменты… мужчина.

После этих слов у Саньки словно выросли крылья, а плечи стали шире, минимум, на пядь. С каждой стороны. Что тын! Он бы, наверное, избу новую взялся срубить, возникни такая надобность. Хотя не имел ни малейшего понятия в деле рубки изб. Впрочем, он и тыны, они же изгороди и заборы, в жизни своей не чинил. Правда, с молотком, гвоздями и пилой худо-бедно управляться умел.

Работа оказалась не слишком сложной, но трудоёмкой. Нужно было заменить подгнившие опоры и поперечины на новые, а для этого отправиться в лес с топором и пилой, потому что магазина со стройматериалами поблизости не наблюдалось. А перед этим наточить топор и пилу напильником (спасибо прадеду Алексею Ивановичу – показывал, как это делается!).

На поиск, заготовку и доставку материала ушёл весь день. Ворон помогал Саньке находить подходящие деревца в Неживом лесу (без него за день Санька бы вряд ли управился); Настя готовила обед и хлопотала по хозяйству. На второй день, с самого утра, Санька приступил к починке. Старое и гнилое убирал и складывал в кучу. Затем вымерял и отпиливал новые опоры и поперечины. Гнилого и старого вышло больше, чем он рассчитал изначально, поэтому пришлось ещё один раз сходить в лес.

Всего на работу у Саньки ушло полных три дня. Но сделал, как надо – самому было приятно глядеть. Хотя ладони покрылись свежими мозолями, а мышцы ныли от непривычной нагрузки. А главное, Настя была рада! Санька видел это по её сияющим глазам и улыбке. И на слова благодарности юная хозяйка тоже не скупилась. Не говоря уже о завтраках, обедах и ужинах. Так что к концу третьего дня, вечером, Санька лёг спать воистину счастливым человеком. А когда проснулся, вскочил и умылся (заодно полюбовался новым тыном – отлично получилось!), то подумал, что надо бы сегодня хворосту натаскать и дров наколоть – запасы к концу подходят.

Гоша тоже уже проснулся и деловито расхаживал туда-назад по столу. На каждый пятый шаг он взмахивал крыльями, подскакивал-взлетал на десять-пятнадцать сантиметров, снова опускался и продолжал шагать, цокая когтями по доскам.

Цок-цок-цок-цок. Прыг! Опустился. Цок-цок-цок-цок. Прыг! Опустился. Цок-цок-цок…

Некоторое время Санька, как завороженный, стоял у двери и наблюдал за вороном. Наконец, Гоша обратил на него внимание.

- А! – воскликнул-каркнул он (из чего Санька заключил, что настроение у птицы оставляет желать лучшего). – Проснулся-встрепенулся, явился-не запылился. Доброе утро, дорогой напарник, хотя лично я ничего доброго в нём не вижу.

- Доброе утро, - поздоровался Санька. – И что это было?

- Смотря что ты имеешь в виду.

- Всё, - коротко ответил Санька и направился к печи, чтобы достать кашу, которую Настя сварила с вечера, и чайник. – Твои действия и твоё настроение.

- Это была зарядка, - сообщил ворон. – Некоторые, знаешь ли, по утрам перед завтраком и водными процедурами делают зарядку. Например, я. Что же касается настроения, то позволь задать мне только один вопрос. Можно?

- Задавай, - разрешил Санька, ставя на стол сначала чугунок с кашей, а потом чайник. – Я сегодня добрый.

- Оно и видно. Так вот, вопрос. Что ты собираешься делать после завтрака?

- Ну… вообще-то, сходить за хворостом и нарубить дров.

Санька поставил на стол три миски (две большие и одну – для Гоши – поменьше), положил ложки.

- Ты, значит, у нас мастер по заготовке дров? – с нескрываемым сарказмом осведомился ворон. - И сколько берёшь за работу?

- Не понимаю, что тебе не нравится. Она – девочка, одна живёт, со всем самой приходится справляться, не видишь? Надо помочь.

Гоша вспорхнул на полку, подвешенную примерно на уровне роста Саньки.

- Ну-ка, подойди, - попросил он сильно каркающим голосом. Даже не попросил. Велел.

- Зачем?

- Подойди, увидишь.

Санька, недоумевая, подошёл.

- Ближе.

Он шагнул почти вплотную.

- Ну?

И тут ворон быстро, без замаха, точно и очень больно, долбанул его клювом между глаз – туда, где оставил отметину палец Марины Шахатовны.

- Ай!! – заорал Санька, отскочил назад и схватился за лоб обеими руками. – Ты ошизел?!! Больно же!! Идиот!!

Скрипнула дверь, и в горницу вошла Настя.

- Развлекаетесь, мальчики? – весело осведомилась она. – Перед завтраком – самое то. Разгоняет кровь, и вообще.

- Этот… этот пернатый гад меня клюнул! – воскликнул Санька в сердцах, одной рукой всё ещё потирая лоб. – Ни с того, ни с сего!

- И с того, и с сего, - сообщил ворон. – Просто ты пока ещё не понял. Не осознал. Может, после завтрака дойдёт. А нет – я снова клюну.

- Я те клюну, - Санька сжал кулак и показал Гоше. – Видел? Хвост оборву. П-птица.

- Руки коротки, - заявил Гоша, но на всякий случай перепорхнул на другую полку – повыше.

- Всё, хватит, - сказала Настя. – За стол.

Первые пять минут завтрака прошли в молчании. Был слышен только стук деревянных ложек и клюва о миски.

- Так ты знаешь, где искать маму? – спросила Настя, когда миски почти опустели?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Санька чуть не поперхнулся. Маму! Ох…

Он судорожно поднёс к глазам левую руку. Синий браслет был на месте, никуда не делся. Но теперь со стороны запястья его словно разделяла надвое алая полоска. Пока не слишком широкая, толщиной с две спички, но уже очень и очень хорошо заметная. Значит, всё правда. Три дня назад её было едва разглядеть, сегодня – вот она, завтра станет ещё шире, послезавтра… У него нет с собой линейки, но, наверное, можно вычислить, сколько местных дней и ночей осталось в запасе.Двадцать? Тридцать? Больше? Вдруг полоска будет расширяться не равномерно, а с каждым днём всё быстрее?

Неприятно засосало под ложечкой. Чувство было знакомое. Так бывает, когда не выучишь урок, а тебя – раз! – и вызвали к доске. Или, когда заигрался в футбол, совсем забыл о времени, не слышал маминых отчаянных звонков на мобильник (как услышишь, если телефон в рюкзаке, а рюкзак валяется на траве не за воротами, а сбоку поля вместе с остальными?) и теперь нужно звонить самому и срочно возвращаться домой. Или…

- Эй, - услышал он встревоженный голос Насти. – Что с тобой? Всё нормально?

- Да, - он оторвал взгляд от браслета, тряхнул головой. – Всё нормально, извини. Задумался просто. Знаешь, мы наверное пойдём. Спасибо тебе за всё и… Спасибо, в общем. Но мне, правда, надо идти, - он неуклюже начал выбираться из-за стола, чувствуя, как нестерпимой жаркой краской стыда наливается лицо.

Он забыл о маме! Сначала чинил эту долбанную изгородь, потом готов был таскать из леса хворост, рубить дрова, что угодно делать, только бы обмануть себя, убедить, что всё это совершенно необходимо. Как он мог?! Прав был Гоша, что долбанул его клювом в лоб. Ещё не так надо было долбануть!

- Дошло! - обрадованно заметил ворон. – Вот и хорошо. Не люблю крайних мер.

- Подожди, - сказала Настя. – Спешить тоже надо уметь. Ещё раз спрашиваю. Ты знаешь, где искать маму?

- И заодно источник, - поддакнул Гоша.

- Нет, - покачал головой Санька, - не знаю.

Он вдруг почувствовал себя маленьким, слабым, глупым и ни на что не годным до такой степени, что аж в глазах защипало.

Ну нет, не будет этого.

Санька резко втянул ноздрями воздух, выдохнул через рот. И ещё раз. Полегчало.

- Если ты немного подождёшь, я попробую тебе помочь, - сказала Настя.

- Немного, это сколько?

- Как раз натаскать хвороста и нарубить дров. А то самой придётся эту тяжкую мужскую работу исполнять, - она вздохнула, покосилась на Саньку и, заметив, как изменилось его лицо, рассмеялась. – Шучу. Недолго, соскучиться не успеешь, обещаю. А если и успеешь, то несильно.

Настя не обманула, соскучиться он не успел – нарубил всё-таки дров, сколько успел. Примерно через час хозяйка избушки вручила ему у колодца только что испеченный и завернутый в чистое полотенце каравай хлеба и клубок толстых ярко-жёлтых ниток величиной с яблоко.

- Это особенный хлеб, - сказала она. – Он не сохнет, всегда свежий и очень сытный - одного ломтя хватит на весь день. Лучше есть утром. И не трогать, если имеется другая еда.

- НЗ, - кивнул Санька. – Понимаю.

- Что такое НЗ?

- Неприкосновенный запас, - разъяснил Гоша, который по своему обыкновению сидел рядом на колодезном срубе и внимательно прислушивался к беседе. – Вечный хлеб. Слыхал о таком. Большая редкость, между прочим. И ценность.

- Спасибо, - Санька бережно принял каравай и упрятал в рюкзак рядом с баклагой. – Не знаю даже, как тебя благодарить.

- Спаси свою маму – это лучшая благодарность. Тогда я буду знать, что помогала тебе не зря. Погоди, это ещё не всё. Этот клубок ниток… Как выйдешь отсюда и углубишься в лес, брось его на первой же развилке и следуй за ним. Он приведёт тебя, куда надо.

- Как в сказке, - улыбнулся Санька. – А куда надо – это куда? К маме?

- Здесь не сказка, - вздохнула Настя. – Хотя иногда очень похоже. Нет, не к маме. Туда, где тебе подскажут, где её искать. Может быть. Если спросят, откуда у тебя этот клубок, скажи, что я дала. Он вроде пропуска-пароля. Но скорее всего не спросят. Всё, иди, времени у тебя и впрямь мало. Нет, не туда, не к дороге. В другую сторону, - она показала рукой.

- До свидания, - сказал Санька. – Спасибо тебе.

- Не за что, - сказала она. – Иди. Стой, погоди.

Настя шагнула вперёд, и оказалось совсем рядом. Так близко, что Санька почувствовал шедший от неё запах – чистой воды, свежеиспеченного хлеба и – едва уловимый – пота. Но не кислый и затхлый, а… волнующий, что ли.

Она обхватила его затылок левой рукой, притянула к себе и поцеловала в губы.

Санька перестал дышать.

- Теперь иди, - Настя отстранилась, повернулась на пятках и быстро ушла в избу. Хлопнула дверь, и Санька услышал, как лязгнул изнутри засов.

- Пошли, напарник, - сказал Гоша, и Саньке показалось, что в голосе птицы прозвучало сочувствие. – Чует моё воронье сердце, что путь нам предстоит неблизкий. И это… прости, что я тебя долбанул.

- Всё правильно ты сделал, - Санька поднял рюкзак, привычным движением забросил его за плечи. – Пошли.

Он решительно двинулся по тропинке вперёд, и вскоре изба, и колодец скрылись за мертвыми стволами деревьев.

Санька ускорил шаг. Ему хотелось побыстрее выбраться из Мёртвого леса. На первой же развилке он остановился, достал из кармана клубок и бросил его на землю. Ярко-жёлтый шар помедлил, дёрнулся, было, налево, но затем передумал и покатился направо. Не быстро, но и не медленно – как раз успеть и не запыхаться.

Это было почти как идти по навигатору. Только веселее, прикольнее. Что навигатор? Всего лишь маршрут, проложенный на дисплее смартфона. С помощью системы искусственных спутников Земли, электромагнитных волн и специальной компьютерной программы. Ничего загадочного, если разобраться. И, уж тем более, сказочного. А тут… Кто у нас за нитяным клубочком шёл и куда надо дошёл? Иван Царевич, кажется. Точно, он. Клубок же ему дал старичок, которого он повстречал, когда отправился на поиски жены своей, Василисы Премудрой. Она же Царевна-лягушка. Потому что нечего было кожу её лягушачью в печи жечь. Тоже мне, проявил инициативу, называется. «А ты бы сжёг?» - спросил сам у себя Санька. И задумался. Попробовал представить себе Настю в роли Царевны-лягушки. Получалось не очень. И не только потому, что сам для полноценной роли Ивана Царевича был маловат. Это в обычной жизни хорошо воображать, что попал в сказку или какой-то иной, фантастический мир. А когда ты уже в этом мире, то как-то не воображается. Потому что нет резона. Вот он, волшебный клубок, катится себе вперёд, влекомый неведомой силой, - знай не отставай.

Санька и не отставал. Без этого жёлтого круглого, словно живого, проводника, он бы давно заблудился. Тропинка мало того, что сузилась и почти пропала – она постоянно раздваивалась, меняла направление. То ныряла в логи и овраги, то взбиралась на холмы, то почти исчезала, то снова появлялась. Но клубок ниток уверенно выбирал направление, катился вперёд, перепрыгивал через корни и упавшие поперек тропинки полусгнившие древесные стволы, огибал валуны и ямы.

Ко всему прочему Неживой лес, как и желал того Санька, давно закончился. Теперь путников окружали нормальные деревья с густым подлеском. Были тут и высоченные ели, и мощные дубы, и берёзы, и клёны. Но попадались и совершенно незнакомые Саньке деревья. Допустим, высоченные секвойи он с трудом, но узнал – видел про них красивый ролик на ютубе.

А вот эти, суставчатые, словно бамбук, с ярко-зелёными стволами и какой-то метёлкой вместо кроны – это что?

Или вот, с семью-девятью гладкими тонкими светло-серыми стволами, растущими из одного корня и на высоте около десяти метров сплетающимися в общую густую крону так, что получается нечто вроде гигантской древесной клетки?

В ожившем лесу появились насекомые, птицы и животные. Санька уже видел бабочек и жуков, один раз слышал дятла, заметил в листве синекрылую сойку и дважды – белок.

Это было настолько похоже на самый обычный русский лес, что в какой-то момент Санька чуть не забыл, где находится. Но действительность напомнила. Он на секунду отвёл глаза в сторону, чтобы проследить за мелькнувшим среди ветвей беличьим хвостом, как уловил позади себя движение. Обернулся и обмер.

Его догонял Белый Всадник.

В этом месте тропинка шла сквозь сосновый бор. Прямо, никуда не сворачивая, и хорошо проглядывалась, как вперед, так и назад. Абсолютно белый, как первый чистый снег, всадник на абсолютно же белом коне, приближался неторопливой рысью. И конь, и седок, закутанный в длинный плащ с отброшенным капюшоном, были гораздо выше и крупнее обычного коня и обычного человека. Монументальнее.

Как будто памятник ожил, подумал Санька. Юрий Долгорукий, что на Тверской площади в Москве. Или этот, как его,Гаттамелата. Он видел копию в Пушкинском музее. Мощная скульптура.

Санька так и продолжал стоять посреди тропинки, загипнотизированный этим зрелищем. А «памятник» приближался. Уже были хорошо различимы крупные резные ноздри коня, складки плаща всадника и его белые, словно слепые, глаза без радужки и зрачков. Алебастровое красивое лицо всадника было совершенно бесстрастно,как будто на самом деле высеченное из алебастра.

Санька так и не понял, видит его Белый Всадник (он сразу его так назвал) или нет, потому что в последний момент шагнул с тропинки в сторону, уступая дорогу. Бесшумно и величественно Белый Всадник проплыл мимо, затем удалился и, наконец, исчез за соснами, как не было.

- Уф, - выдохнул Санька. – Гоша, ты видел? Гоша, ау, ты где?!

- Да здесь я, здесь, - ворон слетел откуда-то сверху, уселся Саньке на плечо. – Трудно не увидеть. Очень странное явление. Он не настоящий и в то же время настоящий. Не понимаю.

- А я не понимаю, что ты хочешь сказать. Настоящий, не настоящий… Как это? Что такое настоящий?

- Ты настоящий, - пояснил Гоша. – Я настоящий. Настя тоже настоящая. А этот… Но и не призрак, точно. Призраки мне попадались, они не такие совсем.

- Тут есть призраки? – спросил Санька.

- Сколько хочешь, - заверил ворон. – Иногда даже слишком.

Как могут быть призраки «слишком» Санька уточнять не стал. Он вернулся на тропу и огляделся в поисках желтого нитяного клубка-проводника. Не увидел.

- Куда он делся? - спросил у Гоши. – Вперёд, что ли, укатился?

- Сейчас погляжу, - ворон снялся с Санькиного плеча и полетел вперёд.

Санька двинулся следом, вглядываясь в тропинку.

Кстати, призрак там или не призрак, следов-то от копыт не видно, заметил он про себя. А должны быть, если судить по величине самого коня и человека на нем. Тяжесть та ещё. Земля же отнюдь не бетонной твердости.

Для проверки он остановился, присел и пощупал землю большим пальцем.

Так и есть, след останется, если сильно надавить. Значит, хоть и не призрак, но всё-таки как бы и призрак? У них же, кажется, веса нет. Плывут над землёй бесшумно. С другой стороны, наверное, прав Гоша. Призраки – ночные жители, если верить сказкам, легендам и мифам. Сейчас же белый день. Стоп, сказал он себе. Белый день. Белый всадник, белый день. Что-то знакомое… Ну конечно! Он хлопнул себя по лбу. Этот всадник и есть день. Смотри русские народные сказки. Но, если так, то ближе к ночи он должен встретить ещё одного всадника – черного. И это будет ночь. Едут же они все…

- Вот он! – послышался голос ворона впереди. – Лежит под камушком, нас дожидается. Санька, сюда иди!

Они сделали только один привал за день. Расположились на удобной поляне рядом с тропинкой. Здесь росла мягкая густая трава, и журчал небольшой ручеёк. К этому времени Санька уже понял, что клубок-колобок не укатится сам по себе и не потеряется, а посему просто скомандовал в голос: «Привал!», остановился и снял рюкзак.

Сразу стало легче (пару часов назад Санька всерьёз задумывался, не выбросить ли ему роликовые коньки, чтобы избавиться от лишней тяжести, но, в конце концов, решил пока оставить – мало ли). Доели вчерашние бутерброды, запили водой. Санька, навзничь растянувшись в траве и забросив на рюкзак ноги, расслабился, как учил его когда-то отец: «Отдыхать, сынок, как и работать, нужно полноценно, качественно». Полежал минут пятнадцать, чувствуя, как уходит в землю усталость и бездумно глядя в шевелящуюся над ним листву деревьев, потом поднялся, впрягся в лямки рюкзака и зашагал дальше.

Чёрный Всадник, как и было обещано русскими народными сказками, появился на тропинке ровно в тот момент, когда дневной свет с неба начал угасать, а желтый клубок-колобок завёл Саньку и Гошу в такой дремучий лес, что прямо хоть назад поворачивай.

Потому что страшно.

В сторону вообще не ступить дальше, чем на три-четыре шага – сплошной бурелом, затянутый космами седого мха, стволы в два-три обхвата, сцепившиеся наверху кронами, крапива да колючий густой кустарник – то ли ежевика, то ли что ещё, Санька так и не понял. Короче, чащоба, как она есть. Если б не тропинка, то вообще не пройти. И вот на ней-то Всадник и появился – сзади, как и первый. Черный, как самый чёрный уголь – ни проблеска, ни мазка светлого. Чистая неразбавленная ночная тьма. Чёрная тушь. Траурная повязка. Только конь поизящней, чем был у Белого, словно бы иных кровей, более тонкокостный. Да и сам наездник не такой монументальный и широкоплечий. Не Илья Муромец – Алёша Попович. Хотя и в таком же плаще, только капюшон, в отличие от первого, надвинут глубоко – лица не видать.

И аллюр – бешеный галоп, а не размеренная рысь.

Санька и в сторону не успел отскочить и даже вскрикнуть – Чёрный Всадник стремительно и неотвратимо надвинулся и… прошёл-промчался насквозь через скрещённые в защитном жесте руки и сквозь самого Саньку. Только холодком потянуло, да и то сразу не скажешь, так ли на самом деле или почудилось.

Значит, всё-таки, призрак?

Опять же, никакого стука копыт, конского фырканья и тому подобного.

Санька повернулся, посмотрел вперёд. Ощутимо темнело, но пока ещё было видно, что тропинка идёт на подъём и пропадает наверху среди деревьев и кустов. Там же исчез и всадник. Ладно, подумал Санька, поглядим что тут у нас, как в сказке, а что нет. Ворон Гоша уже улетел вперёд, и Санька в сгущающихся сумерках двинулся вслед за ним и клубком-колобком.

Мощная изгородь встала перед ним во весь рост сразу, как только закончился подъём. Сработанная из толстых и высоких (выше роста взрослого мужчины) кольев, вбитых плотно друг к другу, она мрачной стеной перекрывала путь. Однако приглядевшись, чуть в стороне он разглядел приоткрытые ворота.

Внутренне Санька был готов встретить нечто подобное, но всё равно вздрогнул – с десяток кольев венчали черепа. Частью животных (два или три были с рогами), а частью самых натуральных человеческих.

Будь он один, возможно, испугался бы. Но с ним был бесстрашный ворон Гоша. Как ни в чём не бывало, Гоша уселся на ближайший череп - как раз человеческий - и заглядывал внутрь изгороди. Санька чуть помедлил, сделал шаг к воротам.

Резко потемнело. Холодный порыв ветра пробежал по кронам. Деревья глухо зашумели. Глаза черепов вспыхнули синеватым мертвенным светом, словно внутри них были ввинчены специальные лампочки.

- Страшно, аж жуть, - стараясь держать максимально небрежный тон, громко произнёс Санька. - Что там, Гоша? Избушка на курьих ногах, а в ней Баба Яга собственной персоной? Не удивлюсь.

- Кто тут треплет моё имя почём зря?! – раздался за изгородью скрипучий пронзительный голос. – О! Чую, живым русским духом пахнет! А ну заходи, покажись не боись, кто таков, из каких дураков, ко мне на ужин явился - ничуть не запылился! Ещё и ворон-птица с ним, вместе поедим!

Казалось бы, должно быть наоборот, но Санька поднялось настроение. Уж больно ему понравились импровизированные стишки.

- Это я, бабушка Яга! – крикнул он весело и, вспомнив творчество любимых рэперов, зачастил. – Санька Гринёв и вовсе не из дураков! Хоть и не из умных тоже – встречай по одёже. Да прежде чем меня есть, дозволь войти и присесть!

Не дожидаясь ответа, подошёл к воротам, толкнул створку. С жутковатым протяжным скрипом она отошла, давая проход. Санька шагнул внутрь.

Тут же половина черепов повернулось во двор, и лучи мертвенного света из глазницосветили и саму избу, стоящую, как ему показалось, на толстых сваях (он успел заметить две) и хозяйку, ожидающую внизу, у крыльца.

На театр похоже, подумал Санька. Сцена, декорации, свет, актёры. Осталось разыграть представление. Это были какие-то новые для него, взрослые мысли, но додумывать их он не стал – чувствовал, что надо действовать.

- По здорову ли бабушка Яга! – произнёс он звучно и поклонился в пояс, плавно поведя рукой от сердца в сторону. И откуда что взялось – сроду Санька в театральных постановках на тему русских народных сказок не участвовал. Ну, пару старых, советских еще фильмов-сказок видел, конечно. «Морозко», «Варвара-краса, длинная коса», ещё что-то. Мульты, опять же, про русских богатырей. Но так, без фанатизма. А тут – прямо тебе добрый молодец, обхождению правильному, вежеству, сызмальства обученный.

Наверное, генетическая память, мелькнула мысль.

- И ты будь здоров, коли не шутишь, - проскрипел голос. Кажется, вступительная стихотворная часть закончилась, и настало время прозы. – Как там, говоришь, тебя - Санька? Дела пытаешь, Санька, али от дела лытаешь? Хотя, чего я спрашиваю, дура старая, без дела тут живые не ходят. Чай не место для прогулок.

Баба Яга выглядела именно так, как и должна выглядеть Баба Яга. Сгорбленная древняя старуха с длиннющим подбородком и таким же длиннющим носом, крючком нависающим над сморщенным тонкогубым ртом. Седые редкие космы торчат в разные стороны, глаза, утопленные глубоко в глазницы, поблёскивают красноватым светом.Из-под нижней губы торчит наружу желтоватый кривой зуб. На правой щеке – громадная, поросшая чёрными волосами, бородавка. Одета в тёмно-коричневую безрукавку облезлым мехом наружу поверх длинного серого бесформенного платья-мешка. На ногах – грязные, разбитые вдрызг, кирзовые сапоги с короткими голенищами. Иссохшие голые морщинистые руки, все в старческих коричневых пятнах, сжимают чёрную толстую палку-клюку. Набезымянном пальце левой руки – массивный золотой перстень с алым, словно кровь, камнем. Видимо, рубином. На безымянном правой – такой же, но серебряный с зелёным камнем. Изумруд? Санька не разбирался в драгоценных камнях. Но не заметить их было сложно – свет, бьющий из глаз черепов, дробился на гранях, бликовал алым и зелёным, и камни словно кричали: «Вот мы какие драгоценные и красивые, гляди-любуйся!».

Санька перевёл глаза на избушку и вздрогнул. Только сейчас он понял, что этот бревенчатое сооружение стоит вовсе не на сваях, как ему показалось вначале, и не на курьих ногах, как можно было бы предположить, а на человеческих руках.

Да, так и есть. Две синеватые руки, словно обрубленные ниже локтя, уперлись в землю ладонями и держат на себе избушку вместе с крыльцом, двускатной крышей и трубой над ней. Из трубы вьётся дымок, а руки, кажется, даже подрагивают от напряжения. И не человеческие они, понятно, только формой похожи. Не бывает людей с такими руками. Великаньи? С другой стороны, великан – это в каком-то смысле тоже человек… Наверное.

Баба Яга заметила его внимание, обернулась и произнесла:

-А ну-ка, избушка-поскакушка, что стоишь, как вкопанная? Поздоровайся с нашими гостями! Да гляди не развались от усердия, аккуратненько!

И расхохоталась хриплым смехом.

Изба шевельнулась, как живая перенесла тяжесть на левую руку, помахала правой в воздухе (при этом ступени крыльца оторвались от земли, и Санька хорошо разглядел мощные узловатые, вымазанные в грязи, пальцы) и снова утвердилась на обеих. Крыльцо с треском и скрипом тоже встало на место.

Эдак, действительно, и развалиться недолго, подумал Санька, а вслух на всякий случай ещё раз сказал:

- Здравствуйте.

- Ладно, - прохрипела старуха Яга. – Хватит церемоний, пошли в дом. И ты,птица-ворон залетай, коли желаешь. Как зовут-то тебя?

- Георгием кличут, - важно заявил Гоша.

- Хорошее имя, - одобрила Яга. – Был у меня один знакомый колдун Георгий. Сильный, зараза. Зверей любых своей воле подчинял, птиц… - она умолкла. Губы совершали жевательные движения, глаза невидяще уставились в пространство.

Уехала бабушка в воспоминания, подумал Санька, да, эта – не Марина Шахатовна. Не Хозяйка. Совсем другая.

- А где он сейчас? – спросил громко.

- А?! - встрепенулась Яга. - Кто?

- Георгий. Колдун.

- Где, где… - пробормотала бабка, неожиданно раздражённым и даже злым голосом. – Не твоё дело. Много будешь знать – скоро состаришься.

Она развернулась и, тяжко опираясь на клюку и шаркая ногами, пошла в дом. Санька с Гошей, который тут же слетел на его плечо, словно ободряя и поддерживая, последовали за ней. Впереди них, конечно же, катился жёлтый клубок ниток.

Внутри избушка-на-великаньих-ручках оказалась, как две капли воды похожа на ту, в которой жила Настя. Только погрязнее, пожалуй. Запущенней. Было заметно, что с веником и мокрой тряпкой местный пол встречается не слишком часто.

И ещё здесь жил кот. Громадный, размером с хорошего мейн-куна, разномастный - весь в белых, чёрных и рыжих пятнах, - он дремал на печи. При виде вошедших, открыл глаза, чей цвет и блеск мог бы поспорить с цветом и блеском камня на правой руке Яги, зевнул во всю пасть, потянулся и снова погрузился в сладкую дрёму.

Снаружи уже почти совсем стемнело, но в горнице было светло. Свет шёл из глазниц человеческого черепа, подвешенного к потолку вместо люстры на короткой цепи. Был он не обычным, а тройным – словно три черепа срослись вместе затылками и теперь испускали лучи света на три разные стороны из шести глазниц.

Санька представил себе существо, которому могли бы принадлежать эти черепа. Выходило жутковато. Тогда он представил себе, что из трёх черепов просто смастерили один. Тоже не слишком весело. Уточнять, однако, не стал.

Баба Яга усадила его на лавку, достала из печи ухватом глиняный горшок (Санька подумал, что ни русская печь, ни горшки в ней, ни ухват не вызывают у него уже ни малейшего удивления. Словно всю жизнь в такой избе и среди подобной утвари прожил), поставила на стол. Потянуло вкусным мясным духом.

Санька проглотил набежавшую слюну.

- Так, значит, вы у Насти побывали, внучки моей? – спросила Баба-Яга, доставая хлеб и разделочную доску.

- Побывали, - подтвердил Санька. – Она ваша внучка? Ух ты, не знал.

- Внучка, внучка. Будь иначе, сидели бы вы тут, как же.

«А где?» - чуть не спросил Санька, но удержался.

- Хорошая у вас внучка, - сказал вместо этого. – Спасибо ей большое.

- Понравилась? Хе-хе…

Яга положила на стол нож с рукоятью, обвитой тончайшим кожаным шнуром, и длинным, узким, кованым клинком. Между клинком и рукоятью имелась небольшая гарда, чтобы рука не соскальзывала на лезвие. Саньке такие ножи не попадались никогда. Не нож, а прямо-таки боевой кинжал. Даже отсюда, с другого края стола, видно, что острый, как бритва - вон как осторожно свет лежит на лезвии.Словно боится пораниться. Санька вспомнил, как точил ножи отец, проверяя остроту лезвия на волосках, росших с тыльной стороны ладони. Сбривает – значит, достаточно. Можно точить следующий.

Он прерывисто вздохнул.

«Интересно, - пришла в голову неожиданная мысль. – Могу я встретить здесь папу?»

- Нет, - сказала Яга. – Не можешь. Твой отец не здесь.

«Вы читаете мысли?» – хотел спросить Санька, но вырвалось несколько иное:

- Нехорошо залазить в чужую голову.

- Делать мне нечего, как в голову твою лезть дурную, - пробурчала Баба-Яга. - У тебя и так на лице всё написано, открытым текстом. Не думай о всяких глупостях, а возьми-ка нож, хлеб нарежь. А я пока миски-ложки достану.

Санька встал, послушно притянул к себе разделочную доску, положил на неё каравай чёрного хлеба (он почти ничем не отличался от того, что лежал у него в рюкзаке, разве что Настин был уже почат) и взялся за нож.

Нож, будто живой, дёрнулся в сторону. Как раз в ту, где на столе сидел Гоша. Да так резко и сильно дёрнулся, что Санька совершил нечто вроде фехтовального выпада, лишь в самый последний момент чудом направив клинок мимо пернатого друга.

Впрочем, тот и сам оказался не промах – взмахнул крыльями и вмиг очутился на жутенькой люстре. Тройной череп качнулся, цепь закрутилась. Лучи света заплясали по горнице.

-Р-рехнулся?! – каркнул ворон.

- Я не хотел! Он сам! – крикнул Санька, борясь с ожившим ножом. Тот, словно бешеная хищная рыба, бился в его руке, и очень скоро Санька понял, что дело плохо. Нож вовсе не пытался освободиться. Наоборот. Он явно нацелился сначала лезвием на Санькино горло, а затем, когда Санька сумел отвести его в сторону, остриём - в грудь. Точно напротив сердца.

Это было совсем не смешно, но боковым зрением Санька видел, как со стопкой мисок в руках хихикает в сторонке Баба Яга. Её глаза, казалось, горели тем же холодным мертвенным огнём, что и глазницы черепа-люстры, и Санька успел подумать, что они с Гошей, кажется, попали в самую настоящую засаду, выбраться из которой живыми будет трудно. Если вообще возможно.

Словно в подтверждение его мыслей, окончательно проснувшийся кот, хлестнул себя по бокам хвостом и совершил молчаливый стремительный прыжок с печи точно на люстру-череп. С явной целью поймать птичку по имени Гоша. Однако ворон и тут не оплошал и мгновенно перелетел на печь – ровно на то место, где только что находился кот. Тем не менее, пара мелких перьев, которые котяра всё-таки успел зацепить когтями, закружились в воздухе.

- Санька, дверь!! – заорал Гоша. – Атас! Делаем ноги и крылья!!

- Мяа-а-уу!! – в тон ему заорал кот, сорвался с люстры и шлёпнулся вниз на все четыре лапы. И тут же принялся подкрадываться к печи, не отрывая от Гоши жёлтых горящих глаз. Его хвост метался из стороны в сторону, не хуже ножа в руках Саньки.

А Саньке было не до дверей. Правой рукой он сжимал рукоять ножа, а левой – запястье правой. И прикладывал все силы, чтобы удержать проклятый кусок отточенной стали на безопасном расстоянии от себя. Это было трудно. Пожалуй, так трудно Саньке в жизни не приходилось. За неё, жизнь, он сейчас и боролся.

Заколдованный клинок (а какой же ещё? Иначе происходящее было не объяснить), то стремился вонзиться Саньке в печень, сердце или глаз, то полоснуть по горлу или щеке. То он бессильно замирал, делая вид, что сдался и больше не будет, то вдруг снова оживал и резко кидался на Саньку.

Тому пока хватало сил удерживать проклятую штуковину, но он чувствовал, что начинает уставать и долго это продолжаться не может.

Помощи Санька не просил. В самом начале этой бешеной странной и жуткой борьбы хотел было крикнуть Бабе Яге что-то вроде: «Эй, что вы делаете, усмирите свой нож и прекратите безобразие!».

Но не крикнул – сдержался почему-то. Боролся молча.

А Баба Яга продолжала мелко хихихать в углу, неотрывно наблюдая за тем, как постепенно иссякают Санькины силы, и как всё ближе подбирается с каждой новой попыткой нож к заветной цели.

Не сдавался и кот. Разноцветная хищная бестия уже трижды кидалась на Гошу с разных позиций. Однако ворону пока удавалось избегать смертельных когтей и зубов, перелетая с печи на люстру-череп, и обратно.

- Ладно! - наконец воскликнула Баба Яга и, подойдя к столу, водрузила на него миски и положила ложки. – Справился, молодец, всё. Дай ему попробовать твоей крови, он сразу присмиреет. И ты, Вальпургий, кончай бузу! Не поймать тебе Георгия, не по твоим когтям птичка! Избу ещё мне разнесёте!

- Мяу! – хрипло вякнул кот и, усевшись посреди горницы, как ни в чём не бывало, принялся умываться.

- За такие шутки, - подал с печи голос Гоша, - лапы надо отрывать. И хвост!

- Как… это… крови? – Санька с трудом удерживал, дрожащий в его руках нож.

- Дай сюда, - Баба Яга протянула руку и легко, как нечего делать, забрала нож. – Теперь руку.

Санька ни сообразить ничего не успел, ни сказать. Яга схватила его за левую руку, развернула её ладонью вверх и полоснула по ладони – точно по линии жизни, ниже указательного пальца.

Толчком выплеснулась из раны алая кровь.

Было больно. Но Санька не крикнул. Молчал, сцепив зубы. И смотрел во все глаза, как кровь впитывается в сталь. Будто и не сталь это вовсе, а какая-то невиданная губка, на сталь только похожая. Ему даже показалось, что клинок едва заметно покраснел. А может быть, так и было, кто знает.

Одна, две, пять секунд…

Кровь стекла по ладони, часто закапала на пол.

- Ну, хватит, - Баба Яга отняла нож от раны, положила на стол. – Погоди чуток.

Отошла в угол, повозилась там (Санька услышал звук льющейся воды), вернулась с берестяной кружкой.

- Дай-ка, - снова взяла его руку, плеснула на ладонь воду из кружки.

Явственно зашипело, кровь мгновенно унялась, и Санька увидел, как сами собой сошлись края пореза, и рана закрылась. Баба Яга плеснула ещё воды, прошептала что-то быстро, неразборчиво и вроде бы даже на каком-то другом языке. Боль ушла. На месте раны едва был заметен тонкий белый шрам, да и тот исчезал прямо на глазах.

Санька остолбенело рассматривал руку. Он не верил тому, что видел, но верить приходилось.

- Так и будешь стоять столбом? – едко осведомилась Баба Яга. – Ужин стынет. А хлеб ты так и не нарезал. Бери нож, не бойся, теперь он тебя знает, будет слушаться.

Глава пятая. Ступа и помело. Ночной гость. Город Сур.

Санька осторожно взял нож. Яга не обманула, клинок и впрямь стал послушным, резать им хлеб было одно удовольствие. И ужин не подкачал – густая мясная похлёбка с картошкой и какими-то пряными травами. Язык можно проглотить. Санька выскреб миску до дна и попросил добавки. Потом пили чай (опять травяной) и, наконец, Баба Яга перевернула чашку на блюдце донцем вверх, сыто цыкнула зубом:

- Теперь рассказывай.

Санька рассказал. Про маму, встречу с Мариной Шахатовной и все дальнейшие свои приключения.

- Значит, ты смелый, - произнесла удовлетворённо Баба Яга. – Это хорошо. Не всякий вот так рискнёт. Даже ради матери.

- Да ладно, - не поверил Санька. – По-моему, всякий.

- Не всякий, не всякий. Но дело не в этом, - она умолкла, уставившись в стол и молча жуя губами.

Санька ждал.

- Туда, где сейчас твоя мама, так просто не попасть, - наконец, сказала Яга. – Далеко это, ногами не дойти. Но, допустим, всё преодолел, добрался. Встретил, нашёл, хотя это тоже надо будет ещё постараться, она там вряд ли прогуливается насамом видном месте… Как вывести? Она ведь может не захотеть.

- Как это? – не понял Санька. – Как это она может не захотеть?

- Очень просто, - ответила Баба Яга. – Например, просто тебя не узнает.

- Не узнает?!

- Что ты заладил, как попугай, повторять за мной! – раздражённо воскликнула Баба Яга. – Да. Тебя. Не узнает. И что ты тогда будешь делать? Я уже не спрашиваю, как будешь её выводить-вывозить, если узнает и захочет с тобой пойти.

- Понятия не имею, что я буду делать, - неожиданно Санька тоже разозлился. – А вы знаете, что делать? Если знаете, помогите. Буду благодарен. Нет – обойдусь. Что вы меня стращаете? Далеко, ногами не дойти, узнает-не узнает… Как туда попасть, хотя бы, знаете? В какой это стороне? Как и чем добраться, если ногами не дойти? Как выглядит это место? Это степь, горы, лес, долина, пустыня, остров в море? Что?

- Да! – подтвердил Гоша, который опять сидел на облюбованной им люстре-черепе и, по своему обыкновению, прислушивался к разговору. – Мне тоже очень интересно!

- Остров, - удивилась Баба Яга. – Как ты догадался?

- Я не догадался! Просто перечислял одно за другим!

- Тише, тише, - сказала Яга. - Не петушись. Видали мы таких. Чем могу – помогу. Я внучке своей доверяю – кому попало клубочек заветный не вручила бы. Да и сама вижу, что помочь надо. Опять же, знак у тебя на лбу, что Хозяйка оставила. Грех не уважить такого. Хотя какие тут у нас грехи – ни пропасть, ни покаяться…

Она тяжко прерывисто вздохнула.

- Извините, бабушка, - сказал Санька.

- Ладно, чего уж там… Пора спать ложиться. Утро вечера мудренее, завтра решу, как тебе помочь и что с тобой делать.

«А вы меня ночью того… не съедите, бабушка? - подумал Санька, припомнив русские народные сказки. – Вот и Марина Шахатовна советовала не доверять всем подряд. Кто знает, что у вас на уме в самом деле? Баба Яга же, не кто-нибудь».

- Боишься, - радостно осклабилась Баба Яга. – Это правильно, хе-хе. Эх, давненько нас никто не боялся. Да, Вальпургий?

- Мя-ау! – подтвердил кот.

- И ничего я не боюсь, - нахально заявил Санька. – Завтра так завтра. Где вы мне постелите?

- А кто тебе сказал, что ты будешь спать? Мою помощь заслужить ещё надо. Нет, голубчик. Поработать придётся. Справишься быстро – поспишь чуток. Не справишься – не поспишь. От тебя всё зависит.

Такого поворота Санька не ожидал. Но удачно сделал вид, что ему всё равно.

- Как скажете, - ответил, как мог, равнодушным тоном и даже плечами пожал для большей убедительности. – Что нужно делать?

- Пойдём, - Баба Яга поманила его за собой длинным кривым пальцем и заковыляла к сеням.

Они прошли в клеть. Здесь было совсем темно. Санька полез было за смартфоном, чтобы включить фонарик, но тут Баба Яга хлопнула в ладоши и скомандовала:

- Свет!

Вспыхнул свет.

Ничего себе магия рулит, подумал Санька. Управление голосом. Не хуже наших технологий. А то и круче.

Этот череп не висел под потолком, а лежал на дощатом столе в углу. Или стоял? Пожалуй, всё-таки лежал. Стаканы и тарелки на столе стоят. Ножи, ложки и черепа – лежат. Почему так, не очень понятно, но - так. И был череп явно не человеческий. Размером с двадцатипятикилограммовый астраханский гигант-арбуз и с одной глазницей вместо двух. Точно посередине лба. Но Санька уже немного пообвыкся, и потому даже не стал спрашивать, кому принадлежит сей монстр. Меньше знаешь – лучше спишь. Хотя, говорят, спать ему этой ночью не придётся. Но ведь будет и следующая, верно? Он надеется, что будет.

Однако Баба Яга не оставила его в счастливом неведении.

- Полифемушка, - ласково погладила череп по макушке. – Хороший был циклоп. Старательный, работящий. Никогда мне ни в чём не отказывал. Нервный немного, не без этого, так будешь нервным с такой жизнью! Всё сам, всё сам… Если б не хитроумный Одиссей, паразит эдакий, может, до сих пор бы жил – не тужил. А так служит мне теперь лампой в клети. Красивый, правда?

Она обернулась к Саньке, глаза в ямах-глазницах блеснули красноватым блеском.

Санька помнил, что Одиссей в своих странствиях ослепил циклопа по имени Полифем, но не знал, как отнестись к заявлению Яги, что череп принадлежит тому самому Полифему. Поэтому на всякий случай кивнул и сказал:

- Ага. Ничего так. Симпатичный.

Тем временем Баба Яга огляделась, удовлетворённо пробормотала себе под нос: «Ага, кажется, там» и направилась в другой угол.

- Иди-ка сюда, - позвала.

Санька подошёл.

- Видишь эту рухлядь?

Угол был завален какими-то тряпьём до половины Санькиного роста. Он разглядел ветхую, местами облысевшую, рыжеватую шубу, рваные одеяла и что-то вроде старинного кафтана с длинными рукавами. Из этого вороха торчала деревянная палка, похожая на черенок лопаты.

- Вижу, - сказал он.

- Убери.

- Куда?

- Просто убери. Сбрось на пол.

Санька повиновался. Осторожно, чтобы не наглотаться пыли, он убрал тряпьё. Под ним обнаружилось нечто вроде широкой бочки или кадки с открытым верхом. И черенок оказался не от лопаты – от метлы.

«Ну конечно, - подумал Санька. - Ступа и помело. Можно было сразу догадаться».

- На месте, - удовлетворённо цыкнула зубом Баба Яга. – Это хорошо. Люблю, когда всё на месте. Значит, так. Это мой транспорт. Завтра он нам понадобится. Поэтому его нужно подготовить. Видишь, грязный какой? Стыдно людям показаться. И не людям тоже. Тащи наружу, к колодцу, и вымой хорошенько. Да не просто вымой, а выскобли, ототри от грязи, как следует. Мыло и тряпки вон там, на полке найдёшь, - она ткнула пальцем. - Где-то и скребок был, поищи. Света во дворе достаточно, воды в колодце полно. Сделаешь, оставь снаружи, в дом не заноси, пусть чуток пообсохнет. Вопросы? Нет вопросов. Вот и молодец. Действуй, а я спать.

Она повернулась и убрела в горницу, что-то бормоча под нос.

Санька почесал в затылке, вздохнул и взялся за ступу.

Тяжелая, однако.

Методом переката, как передвигают бочки, он вытащил ступу сначала на крыльцо, потом спустил по ступеням во двор и установил рядом с колодцем. Сходил за помелом. Когда вернулся, обратил внимание, что свет из глаз черепов, насаженных на колья ограды, приобрёл мягкий желтоватый оттенок. Саньке даже показалось, что стало как-то теплее.

- Спасибо за свет, - сказал он вслух. – Так хорошо.

«Если берёшься за грязную работу, подумай, во что переодеться», - словно услышал он голос своей бабушки. Но переодеться не было во что. Или…?

Снова пошёл в клеть, порылся в рухляди. Нашёл какие-то простые, дырявые на коленях, холщовые порты с верёвкой на поясе вместо ремня и такую же рубаху. На вид вполне чистые, только пыльные. Санька вытряхнул одежду на крыльце и переоделся.

- Хор-рош! – засмеялся Гоша.

Дабы поддержать товарища, ворон не остался в избе – устроился на одном из черепов изгороди и теперь взирал оттуда на происходящее, почти слившись с ночной темнотой. – Красавчик. Аутентичность – наше всё.

- Что такое аутентичность? – Санька всегда спрашивал, если не знал слова.

- Подлинность, - сообщил Гоша. – В переводе с древнего греческого.

- Надо же, - Санька пустил ведро в колодец (здесь был обычный колодец, не «журавль») дождался, пока ведро утонет, принялся вращать рукоять. Ворот заскрипел, тяжёлое, полное воды, ведро пошло вверх. – Откуда ты столько знаешь, Гоша?

- Сам иногда удивляюсь, - ответил Гоша. – Наверное, из прошлой жизни. Других вариантов нет.

- У тебя была прошлая жизнь?

- Вероятно. Но я её не помню. Так, смутно мелькают иногда какие-то образы, тени… Ещё сны. Но всё это слишком расплывчато и ничего не доказывает.

- Жалко, - сказал Санька. – Нет, мне, правда, жалко.

Он вытянул ведро, поставил на край сруба и задумался, как лучше организовать мытьё ступы и метлы.

- Там, за избой, я видел корыто, - сообщил Гоша. – Деревянное. Как у Пушкина в«Сказке о рыбаке и рыбке»

- Везде Пушкин, - сказал Санька. – Куда ни плюнь. Прямо наказание какое-то.

Он нашёл корыто, волоком притащил к ступе, налил в корыто воды.

- А чем тебе Пушкин не нравится? – поинтересовался Гоша.

Санька, не прерывая работы, рассказал пернатому товарищу о своём отношении к великому русскому поэту. Ворон посочувствовал и в ответ поведал о некоторых своих снах, в которых он видел себя молодым человеком, мужчиной.

- Как будто хожу я по старинному городу. Такому, знаешь, с узкими, мощёными брусчаткой, улицами и домами-кварталами. Внутренние дворы с выходящими на них галереями, каменные статуи на фасадах, черепичные крыши… - Гоша умолк.

- Просто ходишь?

- Иногда с кем-то встречаюсь, разговариваю. Но никогда не помню, с кем и о чем. Как будто что-то ищу. Да только найти не могу.

- А мне иногда снится, что я летаю, - сказал Санька. – Как птица. Просыпаюсь – лежу в кровати и никакого тебе полёта. Только на самолёте и можно, но это не то. А ты умеешь. Интересно, как это – летать?

- Пожалуй, всё-таки лучше, чем ходить, - подумав, ответил Гоша. – Хотя у любого способа передвижения есть свои преимущества.

С помелом всё оказалось более менее нормально – черенок был почти чистый, так, пройтись тряпкой с мыльной водой, и хватит. А вот ступа – иное дело. Внутри ещё туда-сюда, но вот снаружи… Похоже, её не мыли с самого дня изготовления. Пришлось взять железный скребок. Но и тот помогал плохо – уж больно глубоко и прочно въелась в дерево многолетняя грязь.

- Горячей бы… - пробормотал Санька, поднимаясь с корточек и грея дыханием, озябшие от ледяной колодезной воды, руки.

- Так нагрей, - посоветовал Гоша. – Какие проблемы? Я видел котёл.

- Где?

- Под избушкой. Там, где корыто лежало, рядом.

Место для открытого огня Санька обнаружил здесь же, во дворе. Видно сразу – обложено камнями и чёрное от золы и пепла внутри. Ясно, что здесь что-то жгут время от времени. Например, мусор. Это даже если не учитывать род занятий хозяйки. А какой он, этот род? Баба Яга – это кто, вообще? Ведьма, если верить русским народным сказкам. Старая злая ведьма. Хотя пока, вроде бы, зла Саньке она не причинила. Но это пока.

Однако что делает здесь ведьма? Здесь, в Бесконечной стране?

Живёт она тут, ответил он сам себе, разжигая огонь и подвешивая над ним котёл с водой при помощи двух рогатин и одной толстой поперечной палки. Живёт. Точно так же, как говорящая змея, плотоядные цветы, малютки-птеродактили и мыслящий говорящий ворон Георгий. Он же Гоша. А также кот Вальпургий и девочка Настя, которая является внучкой Бабы Яги, а значит, вероятно, потенциально тоже ведьма. Или даже уже не потенциально. Только молодая. Юная даже.

«И что? – спросил он себя. – От этого ты станешь к ней хуже относиться?»О вспомнил Настину улыбку и пронзительно голубые, как небо Подмосковья, глаза. Горячие губы, которыми она коснулась его губ при расставании. Запах чистой родниковой воды и свежевыпеченного хлеба, шедший от неё.

Нет уж, пусть хоть трижды будет ведьмой, а хуже относиться я к ней не стану, подумал Санька. В конце концов, где-то он читал, что все женщины в какой-то мере – ведьмы. Ведают, как заставить мужчину исполнять свои прихоти. Но он – не из таких. Заставить его невозможно. Попросить – другое дело. Ну, или, как сейчас – обмен. Он отмывает ступу от грязи, в надежде получить от Бабы Яги помощь.

С горячей водой дело пошло веселее. Санька нагрел два котла, вылил кипяток в корыто, потом отпарил в нём ступу, уложив на бок. И сменил скребок на нож, за которым не поленился сходить в горницу. Опасный клинок, совсем недавно мечтавший его зарезать, теперь сам прыгнул рукоятью в ладонь, и Санька почувствовал идущее ножа успокаивающее тепло.

Надо же, и впрямь познакомились.

- За рупь за двадцать! – рявкнула с печи Баба Яга. – Да с потрошками!

Санька замер.

Баба Яга со свистом втянула воздух. По горнице разнёсся богатырский храп. Санька на цыпочках покинул помещение.

Под ножом грязь пошла отваливаться пластами до самого дерева. Тёмного, но теперь уже относительно чистого. Любо-дорого посмотреть.

Однако времени вся эта процедура отняла немало. Да и сил тоже. Примерно к трём часам ночи (по внутреннему ощущению) Санька здорово устал, неудержимо потянуло в сон. Глаза слипались, руки отяжелели и не хотели больше отдирать и отмывать оставшуюся грязь, мысли путались. Гоша давно уже дрых, нахохлившись на выбранном черепе.

Чтобы как-то взбодриться, Санька решил плюнуть на заряд батареи в смартфоне (кому он здесь нужен, если никакой сети всё равно нет?) и врубить музыку. Он отложил скребок, сполоснул руки и направился к джинсам, висящим на перилах крыльца, чтобы взять из кармана смартфон и наушники.

И тут услышал звук.

Он шёл откуда-то из-за изгороди, и совсем не понравился Саньке.

Чавканье. Хруст и Чавканье. И то, и другое с заглавной буквы.

Кто-то большой шёл по лесу, хрустел сухими ветками и чавкал, поедая на ходу… Что? Санька немедленно вспомнил череп Полифема, освещающий углы и полки в клети Бабы Яги, и воображение принялось услужливо рисовать разные картины. Не слишком успокаивающие и совсем не пасторальные. Одно хорошо – сон бежал от Саньки со скоростью мысли. В кровь вспрыснулся адреналин – мощное защитное средство организма, дающее необходимую энергию как для драки, так и для бегства.

В какой-то момент Санька обнаружил, что стоит, напружинив ноги, сжимая в правой руке своё единственное оружие – длинный острый нож Бабы Яги и напряжённо вслушиваясь в лес.

Хруст и Чавканье нарастало. Что бы это ни было, оно явно приближалось и не собиралось сворачивать в сторону. Два черепа на изгороди сами собой повернулись глазницами в лес, словно тоже среагировали на приближение непонятного и пожелали его высветить. А может быть, и впрямь среагировали, кто знает. В свете одного из них, бьющего, словно зенитный прожектор, Санька увидел дальние верхушки сосен и похолодел. Верхушки качались из стороны в сторону, и это был не ветер.

Фильм про Кинг-Конга. Старый, ещё прошлого века.

Наконец, проснулся Гоша.

- Что такое? – осведомился хрипло и недовольно. – Поспать не дают.

После чего прислушался, склонив голову на бок, взлетел с места в ночную высь и там пропал, слившись с темнотой.

Хр-русть-хр-русть-кр-рак - грузно приближались чьи-то тяжёлые, совсем не человеческие, шаги.

Чвак-чвак-хр-рум – чавкала неведомая пасть. Тоже вряд ли человеческае.

Гоша молча спикировал откуда-то с небес и привычно уселся Саньке на плечо. Он явно давал понять, что не намерен оставлять товарища наедине с этой трудной минутой.

- Что там? – шёпотом спросил Санька.

- Поздняк метаться, - ответил Гоша негромко. – От этого не уйдёшь. Стоим и ждём. Главное – спокойствие.

Теперь уже в сторону леса повернулись почти все черепа, заливая безжалостным холодным светом стволы, ветви и листья. Только один, по виду медвежий, - большой, клыкастый и страшный упорно продолжал давать свет внутрь двора, игнорируя и Хруст, и Чавканье.

И на том спасибо.

Наконец, деревья качнулись в стороны, словно тростник, и к изгороди шагнуло Существо.

- Вот он, - сказал Гоша.

Что-то от Кинг-Конга в нём и впрямь было. Рост, масса, шерсть. Пожалуй, всё. Ни рук, ни ног, ни глаз не видно. Однако ноги, вероятно, всё же имелись, потому что Санька почувствовал, как дрогнула земля под тяжкими шагами. Наверное, так мог бы шагать тяжёлый танк.

Высокое, даже гигантское, не меньше десяти метров, и сплошь заросшее густой, длиннющей и зеленоватой, похожей на водоросли, шерстью, Существо встало за изгородью и произвело громкий глотательный звук. Саньке показалось, что он слышит, как кусок неведомой еды проходит по газпромовской трубе пищевода, падает в гигантский котёл-желудок и громко начинает перевариваться.

- Офф-фа! – произнесло Существо. – Фелофек. Фальфик. Фкуфный?

Запах живого ночного леса – травы, листвы, воды и перегноя, усилился. Как будто Существо этим лесом дышало. В прямом смысле слова.

- Только сунься, - пообещал Санька. – Вспорю брюхо, и фамилии не спрошу.

Хорошо пообещал, уверенно. Аж самому понравилось. И нож, будто услышав его слова, шевельнулся в руке. Но не так, как раньше – опасно и самовольно, а словно мягко предлагая воспользоваться его услугами. Мол, ты только начни, а я подхвачу и всё сделаю, не сомневайся.

- У феня нет фафилии, - ответило Существо грустно. – Только ифя.

«М», «ч», «в», «с», не выговаривает, прикинул Санька. Ещё «п». Кажется. Интересно,почему именно эти буквы?

- И как же тебя зовут? – спросил он.

- Фифа, - застенчиво ответило Существо.

- Фифа?

- Не Фифа, а Фифа, - повторило Существо.

- Фича?! – поразился Санька.

- Фифа! – прозвучало настойчиво и даже уже слегка обиженно.

- А, Фима, - рискнул ещё разок Санька.

- Фифа, Фифа! – обрадовалось Существо.

- Очень приятно, - сказал Санька. – Я – Санька. А это, - он показал на Гошу. – Гоша.

- Фанька и Гоша, - повторила Фима.

Санька опустил руку с ножом.

Ладно, вроде бы познакомились, и ничего страшного не произошло. Что дальше-то? Кто это вообще, и чего оно хочет?

За спиной скрипнула дверь. Санька обернулся. Медвежий череп на колу повернулся, бросая луч света на крыльцо.

- Грох, сколько раз тебе говорить, свети под ноги, а не в глаза! – громко проворчала Баба Яга, прикрывая лицо ладонью. – Кто это тут у нас?

«Грох? – Санька и покосился на страшный череп. – Медведя, что ли, так звали?».

- А, Фима, - продолжила Баба Яга, спускаясь с крыльца. Одета она была так же, как вчера, словно и не ложилась. – Как поживаешь, Фима?

- Хорошо, - прогудел (прогудела? прогудело?) Фима. – Шёл фифо. Заглянул. А у феня и фафилии фрофить не хотят! Фрафу кишки фыпуфкать!

Фима захохотал. Так мог бы смеяться гигантский стог водорослей.

Ещё «з» определил Санька и тоже засмеялся – загадочный Фима явно обладал чувством юмора.

Баба Яга покосилась на Саньку. И сразу всё увидела – то, что он переоделся перед работой; нож-кладенец (а какой ещё? Кладенец и есть) в его руке; верного товарища ворона Гошу на плече. И, самое главное, почти до блеска очищенную и отмытую ступу с метлой.

- Смелый, - повторила Баба Яга. – Она подошла, опираясь на клюку, наклонилась, потыкала в ступу пальцем. - И ступа чистая. Ну надо же, молодец. Воды нагрел, догадался. И корыто нашёл. Как есть молодец. Хвалю.

Она повернулась к Фиме.

- В лесу нормально всё, Фима? Без происшествий?

- Беф, - коротко ответил Фима. – Так я фойду?

- Иди, Фима, иди.

Удивительный Фима повернулся и скрылся в лесу. Земля дрогнула, верхушки деревьев качнулись, валежник затрещал. Но скоро всё успокоилось, затихло и стало, как прежде.

- Это Фима, - пояснила Баба Яга.

- Я понял, - сказал Санька.

- Он лес сторожит. Мне одной за всем не успеть. Старая уже.

Она вздохнула и пошла, шаркая ногами, за избу – туда, где располагался дощатый туалет, такой же, как у Насти.

Черепа, как по команде, развернулись и снова светили во двор. Санька посмотрел на ступу. Она была чистой.

- Скоро рассвет, - сообщил Гоша, взлетел с Санькиного плеча и уселся на перилах крыльца. – Ты бы поспал чуток. Работа сделана.

- Ага, - сказал Санька. – Так и поступлю.

Он как раз успел для окончательного блеска ещё раз окатить ступу чистой водой, когда вернулась Яга.

- Пошли в избу, - сказала она. – Я там тебе тулуп на лавке бросила, можешь поспать. Разбужу, когда надо будет.

- Спасибо, бабушка, - ответил Санька.

Он дождался, пока Баба Яга скроется за дверью, помыл нож, вытер его о штаны и пошёл следом. На крыльце остановился, обернулся. Показалось, что где-то за деревьями, с той стороны, откуда он пришёл, мелькнул алый отблеск. Вот, и ещё раз. И ещё. Ярче и ближе…

Алый, словно заря, всадник на таком же огненно-алом коне, бесшумно перемахнул через изгородь. Санька изумлённо приоткрыл рот. Конь взвился на дыбы, повернулся на девяносто градусов с приникшим к его гриве седоком, чей алый плащ бился за спиной, словно пламя на ветру, и пропал. Как не было.

- Вот теперь точно скоро рассвет, - прокомментировал Гоша. – Пошли спать.

И они пошли спать.

Санька провалился в сон, как только укрылся тулупом и закрыл глаза. И почти сразу же его настойчиво потрясли за плечо.

- Вставай, пионер! - голос Бабы Яги был не слишком громким, но удивительно пронзительным. – Утро в разгаре, день не вечен, а путь далёк. Па-адъём!

Не открывая глаз, Санька сел на лавке и сказал сонным голосом:

- Я не пионер.

- Как скажешь, - легко согласилась Баба Яга. – Но всё равно вставай. Пора.

Санька умылся у колодца, переоделся в своё. Судя по жемчужному свету, наполнившему местное небо, ему удалось поспать два, а то и три часа. Мало, но лучше, чем ничего. Потом они позавтракали, невесть откуда взявшимися варёными яйцами, хлебом и чаем и вышли во двор. При свете дня черепа зверей и людей на кольях изгороди уже не казались такими жуткими – их глазницы погасли. Видимо, до следующей ночи. И только череп медведя Гроха по-прежнему внушал необъяснимый страх.

-Гроха не бойся, - сказала Баба Яга, заметив, как Санька старательно отводит взгляд от черепа. – Его стоило бояться, когда он был жив. Но те, кто его боялся, тоже давно мертвы. Давай, залазь в ступу. И ты, птица-ворон, залазь. Твои крылья за ней не угонятся.

Санька с рюкзаком за плечами послушно пошёл к ступе. Отмытая от грязи, она стояла там же, где он её оставил – рядом с колодцем. Санька опёрся руками о срез дубовых досок, из которых, подобно бочке, была сработана ступа, подпрыгнул, поджал ноги, и в одно движение оказался внутри. Гоша в два взмаха крыльев уселся рядом.

- Ловок, - похвалила Баба Яга. – На-ка, возьми.

Она протянула ему нож-кладенец в ножнах из толстой чёрной кожи. К ножнам была пришита широкая петля из той же кожи и того же цвета.

«На ремень вешать, - догадался Санька. – Удобно».

Взял нож.

- Ты ему своей крови дал попробовать, теперь он тебя за хозяина признаёт, - сказала Баба Яга. – И хлеб нарежет, и горло врагу распластает. Только пожелай да крепче держи – сам всё сделает.

- Так уж и сам, - позволил слегка усомниться Санька, вспомнив, как орудовал ножом ночью.

- Сам, - подтвердила Баба Яга. – Только попросить надо, не стесняться. Его Жалей зовут.

- Жалей? – переспросил Санька.

- Жалей, - подтвердила Баба Яга. – от «жало» и «жалеть».

- И кого же он жалеет?

- Никого, - гордо ответила Баба Яга. – В том-то всё и дело.

- Спасибо, - поблагодарил Санька и повесил нож на ремень. – Ценный подарок. Правда. А как просить?

- Просто. Запоминай, второй раз повторять не стану. Если в бой вступаешь, – Жалей, Жалей, сил не жалей, врага одолей! Если просто работу надо сработать – нарезать что-то, отрезать, выстрогать и прочее, - Жалей-нож, меня не трожь, помогай, как можь! Запомнил?

- Запомнил.

- Повтори.

Санька без запинки повторил.

- Молодец, - снова похвалила Баба Яга. – Хорошая память. Главное, не перепутай, когда что говорить. Теперь подвинься,

Санька подвинулся, насколько это было возможно. Гоша тоже переступил лапами по краю ступы на пару своих вороньих шагов. Баба Яга заложила в рот два пальца колечком и коротко оглушительно свистнула. Помело, прислонённое к колодцу с другой стороны, перелетело через него и затанцевало в воздухе перед Бабой Ягой. Та переложила клюку в левую руку, ухватила помело правой и тут же сама, словно потеряв вес, поднялась в воздух. Опустилась в ступу, слегка прижав Саньку к борту, сунула ему в руки клюку:

- Держи. И повернись ко мне спиной, так удобней будет.

Санька подчинился.

- Готов? Держись за край ступы и гляди клюку мою вниз не урони. Нос откушу.

- Ой-ой-ой, - сказал Санька и добавил другим голосом. – Не беспокойтесь, бабушка, не уроню. Готов я.

- И я! – каркнул Гоша.

- Поехали! – молодым задорным голосом, в котором Саньке почудились знакомые нотки (вот только он не успел сообразить, чьи именно), воскликнула Баба Яга.

Ступа взвилась в воздух.

Саньке не раз доводилось летать на самолётах и даже один раз на вертолёте, но этот полёт не шёл с ними ни в какое сравнение. Скорее, это напоминало полёт во сне – быстро, бесшумно и не очень высоко. Ступа поднялась над лесом метров на двести, не больше и понеслась вперёд так, что верхушки деревьев внизу почти сливались в сплошную зелёную полосу. Встречный ветер с силой бил в лицо, заставлял слезиться глаза, и вскоре Санька был вынужден присесть на дно ступы, чтобы укрыться от него. Примерно то же сделал и Гоша, перебравшись за спину Бабы Яги. Самому же пилоту ступы, было, судя по всему, хоть бы хны. Длинные волосы бились за спиной седой гривой. Глаза-щёлки упрямо смотрели вперёд. Нос-ятаган бесстрашно и гордо рассекал воздух. Помело в морщинистых, но цепких руках, торчало из-под мышки, словно руль. Да оно и было рулём. Санька заметил, что с его помощью Баба Яга направляет ступу в нужную сторону. Черенок помела влево – ступа влево; вправо – ступа вправо; вниз – и ступа вниз; вверх – ступа вверх.

Так и мчались.

Поначалу Санька постоянно высовывался за край, чтобы оценить ландшафт внизу, но вскоре ему это надоело. Лес расстилался под ступой во все стороны без конца и края – вот и весь ландшафт. К тому же ступа летела с хорошей скоростью, и встречный ветер не давал Саньке особенно любоваться видами. В отличие от, как уже говорилось, Бабы Яги. Та в какой-то момент и вовсе уселась на край ступы, таким образом освободив большую часть внутри сказочного летательного аппарата. Встречный ветер ей действительно был совершенно нипочём, - она только щурилась и наращивала скорость так, что вскоре ступа мчалась вперед буквально со свистом.

Санька устроился на дне. Подтянул колени к груди, уткнулся лбом в руки. Рюкзак снял и поставил рядом, чем немедленно воспользовался Гоша, усевшись на него сверху.

Потянуло в сон. Санька не стал сопротивляться, задремал. И почти сразу же увидел маму. Она сидела на большущем камне, выпирающем из земли подобно громадному серому горбу, и смотрела на море. По морю гулял шторм, ветер трепал мамины волосы, и старое жёлтое льняное платье, в которое мама была одета. Санька хотел позвать её, но обнаружил, что нет голоса. Тогда он попытался вскарабкаться на валун, чтобы взять маму за руку, обнять, но понял, что у него нет тела. И тут мама обернулась, посмотрела на Саньку, и он увидел, что у неё другие глаза. Вроде и разрез тот же самый, и цвет, а – другие. Словно из камня. Каменные глаза, как у статуи, не живые.

Санька испугался, вздрогнул и проснулся.

Ступа явно замедлила ход и шла на снижение. Это было заметно по положению помела, торчащего под мышкой у Бабы Яги, и встречному ветру, напор которого почти иссяк.

- Ага, - удовлетворённо заметила хозяйка транспортного средства. – Проснулся. Вовремя! Мы почти на месте.

Санька осторожно поднялся на ноги, дабы не нарушить хрупкий баланс неведомых сил, удерживающих ступу в воздухе, и выглянул за край.

Они действительно снижались. Лес кончился. Теперь под медленно летящей ступой тянулись крупные округлые холмы, лишь местами покрытые островками деревьев, которые с некоторой натяжкой можно было назвать рощами.

Это внизу.

А впереди, за холмами, прямо по курсу, сияло море. В этой странной стране не было солнца и прямых солнечных лучей. Только небо. Жемчужное днём и бархатно-чёрное ночью. Но и того дневного жемчужного света, который имелся, хватало, чтобы придать этому морю волшебное серо-голубое сияние. Оно охватывало впереди весь окоём, из конца в конец, и в самой-самой, едва различимой глазом дали,серо-голубое сливалось с жемчужным, и уже невозможно было различить, где кончается море и начинается небо. Или наоборот.

И ещё там был город.

Там – это на крайних холмах, чьи склоны спускались к морю и обрывались в него. Отсюда, с высоты, Санька видел тёмно-серые крепостные стены,оборонительные башни, крыши домов и шпили храмов. Левее он заметил дорогу, которая вела в город. Серой чешуйчатой змеёй (каждая чешуйка – камень) она вилась меж холмов и живо напомнила Саньке ту, по которой он ещё совсем недавно шагал на своих двоих. Только к этой определение «заброшенная» явно не подходило. По дороге тянулись повозки, запряжённые животными, похожими на волов, ехали всадники, шли пешие путники. Одни направлялись в город, другие прочь от него.

- Видишь город? – спросила Баба Яга.

- Трудно не увидеть, - ответил Санька.

- Это Сур. Тебе туда.

Санька не успел спросить, зачем и почему. Ступа резко ухнула вниз – так, что аж сердце прыгнуло к горлу, как бывает, когда самолёт попадает в воздушную яму. Или на «американских горках» в парках развлечений. Взмах помелом-рулём, вираж, торможение, - и вот уже ступа твёрдо стоит на земле, словно никогда её и не покидала.

- Аллес, - сказала Баба Яга. – Приехали.

- Что значит «аллес»? – спросил Санька.

- «Всё» по-немецки, - охотно пояснила Баба Яга. – Гора Броккен, на которой ведьмин шабаш в Вальпургиеву ночь случается, она ведь в Германии. Невольно словечек нахватаешься.

Санька с Гошей на плече вылез наружу.

Баба Яга осталась внутри. Она всё также сидела на краю ступы, свесив ноги внутрь. Только достала откуда-то глиняную трубку с тростинкой вместо чубука, раскурила её, и теперь пыхала табачным дымом, как показалось Саньке, на всю округу.

- Курить вредно, - сказал Санька и помахал ладонью перед собой, разгоняя вонючее облако.

- Я - Баба Яга, - с достоинством сообщила Баба Яга. – Мне положено. Не говоря уже о том, что делать замечание старшим невежливо. А иногда и опасно. Не забывай, где находишься.

- Извините, - сказал Санька. – Просто я не люблю табачный дым.

- Что ты любишь, а что нет, никого не интересует, - проворчала Баба Яга, выпуская очередной клуб дыма. – Слушай и запоминай. Море впереди называется Морем Забвения. Оно такое большое, что, на самом деле, океан. Но это не важно. А важно, что где-то в нём есть остров. Тоже не маленький, прямо скажем. С тем же названием, что у моря – остров Забвения. Рядом с ним, в полутора днях пути, если повезёт, есть ещё один – остров Ожидания. Вот на нём ты и можешь найти свою маму, если я ещё не совсем из ума выжила.

Она умолкла, сосредоточенно пыхая трубкой. Санька ждал.

- Моя ступа туда не долетит, - продолжила Баба Яга. – А если бы и долетела… В общем, мне туда нельзя. И в Сур тоже нельзя. Помнят меня там слишком хорошо, хе-хе. Опять же, не моё это дело, а твоё. Поэтому иди в Сур, и там ищи способ добраться до островов. Поспрашивай в припортовых харчевнях. Может, кто и согласится тебя туда доставить. Хотя чем ты будешь платить, я понятия не имею. В самом крайнем случае… - она задумалась - Нет, не стоит, пожалуй.

- Договаривайте, бабушка, - твёрдо сказал Санька. – Мой случай и так уже крайний – дальше некуда.

- Тоже верно, - задумчиво протянула она. - Ладно. Тогда найди Харона.

- Ого. Того самого?

- Того самого. Но учти, это – в самом крайнем случае. На вот, - она зажала трубку во рту, стащила с безымянного пальца левой руки тяжёлый золотой перстень с алым, словно кровь, камнем, протянула Саньке. – Отдашь ему за перевоз. Да смотри, не продешеви - туда и назад. Хотя он будет торговаться, в этом нет никаких сомнений, и попытается тебя обдурить. Но ты стой на своём твёрдо, перстень стоит того. И ещё столько. Бери, говорю, ну?! – прикрикнула она.

Санька протянул руку и взял перстень.

- Спасибо, бабушка, - сказал он. – Не знаю, чем вас и отблагодарить.

- Ничем, - сказала Баба Яга. – Обычного спасибо вполне достаточно. Особенно, если оно от чистого сердца.

- От чистого, - подтвердил Санька.

- Вот и хорошо. Но знай, если бы ты не понравился моей внучке, ничего бы не получил.

- Понял, - сказал Санька.

- Вот её и отблагодари, если встретишь когда-нибудь.

Санька хотел спросить, каким образом он может встретить Настю, если она здесь, а он вряд ли когда-нибудь вернётся в Бесконечную страну, но промолчал.

Перстень спрячь, да получше, - продолжила Баба Яга. - В Суре такие хваты – подмётки на ходу режут. Да, ещё. Знакомством с Хозяйкой не хвастайся специально. У тебя оно и так на лбу написано. Кому надо – поймёт, а лишние разговоры ни к чему. Только авторитет терять.

- Ясно, - сказал Санька. – А как зовут правителя Сура, и как его увидеть?

- Зовут его, как тебя, Александром. Только не забудь прибавлять к его имени Великий, иначе не поймут. А увидеть… - она покачала головой. – Я не знаю. Ищи способ. Захочешь – увидишь.

- Александр Великий, - повторил Санька. – Подождите. Это не Македонский? Если уж вы та самая Баба Яга, а Харон – тот самый Харон.

-А кто такой Македонский? - спросила Баба Яга.

- Ну как же, - Санька даже слегка растерялся. – Александр Македонский, великий завоеватель. Полмира покорил, до Индии дошёл со своим войском.

- И что ему это дало? – поинтересовалась Баба Яга.

Санька вспомнил про смерть Александра Македонского в относительно молодом возрасте, после чего последовал практически мгновенный распад его империи, и не нашёлся что ответить.

– О тож, - вздохнула Баба Яга. – Ладно, давай прощаться, мне пора.

- Давайте, - сказал Санька. – Прощайте. И ещё раз большое вам спасибо за всё.

- Прощай. Удачи тебе!

Баба Яга сунула погасшую трубку в карман, протяжно свистнула и взмахнула помелом.

Ступа подскочила вверх метра на четыре, замерла в воздухе, затем чуть наклонилась вперёд и, набирая скорость, взмыла в жемчужное небо и вскоре пропала с глаз.

Глава шестая. Город Сур и его обитатели

На дорогу Санька выбрался быстро. Мощёная тёмно-серым камнем, она пролегала совсем недалеко, за первым же холмом, и легла под ноги ровной широкой лентой.

- Одно удовольствие идти, - сказал Гоша, сидя на плече у Саньки. – Не то, что прежняя, да?

- Тебе-то, какая разница? Крыльями взмахнул и лети. В небе дорог нет.

- Мне никакой, - охотно согласился ворон. – Я о тебе пекусь. Поддерживаю разговор и настроение. Вот такой я молодец!

- Да слов нет, не знаю, чтоб я без тебя делал, - усмехнулся Санька.

- Сначала бы приуныл, а потом пропал ни за грош, - уверенно предположил Гоша.

Так, болтая, они приблизились к стенам Сура. Дорога заканчивалась подъёмным мостом через широкий и глубокий ров. Мост был опущен. Вода во рву отчётливо пованивала тухлятиной, и Санька поспешил оказаться на другой стороне. Далее, за воротами и стеной, начиналась уже городская улица. Стражи на воротах не было видно никакой, и Санька с Гошей на плече вошёл в город совершенно беспрепятственно.

За свою короткую сознательную жизнь Санька Гринёв успел побывать во многих городах. Но в таких, как Сур, не был ни разу. Этот город словно сошёл с картин, созданных полубезумным художником, в чьей голове беспорядочно смешались времена и стили. Древнерусские резные терема соседствовали здесь с мрачными высокими готическими домами старой Европы, китайскими деревянными «этажерками» с традиционно загнутыми краями крыш и бог знает, чьими и каких ещё эпох зданиями и сооружениями.

Всё это громоздилось вдоль узких, мощёных камнем, извилистых улиц, разбегавшихся, казалось, в разные стороны без всякого разумного плана.

А уж живые создания, которые двигались по этим улицам…

Буквально в течение нескольких минут Санька встретил двух гоблинов (маленькие, на голову ниже его кривоногие уродцы с длиннющими носами и ослиными ушами); одно существо, весьма напоминающее вампира и одно – какого-то демона (Санька не определил, какого именно, так как не был специалистом по демонологии, но существо ему не понравилось); эльфа (у кого ещё могут быть такие остроконечные уши!), ведущего в поводу единорога; и одну мертвенно бледную девушку с красными глазами. Одеждой девушке служил короткий серый балахон, похожий на мешок с дырками для рук и головы, и её собственные длинные и густые волосы зеленоватого цвета.

Терять время на осмотр местных достопримечательностей Санька не стал – красная полоска на синем браслете, плотно обхватившем его левое запястье, стала гораздо шире и теперь, пожалуй, достигала миллиметров четырёх.

Вроде бы не много, но Санька чувствовал, как она, расширяясь, съедает отпущенное ему время. Он уже прикинул, что длина браслета около двадцати сантиметров. Или двести миллиметров. Если скорость расширения красной полосы два миллиметра в сутки, то простым делением не сложно определить, что на всё про всё ему отпущено сто суток. Плюс минус. Три с лишним месяца. Кто знает, много это или катастрофически мало? И кто знает, с какой скоростью будет расширяться полоска завтра или через неделю?

Поэтому, решил он, сначала нужно в порт. Что там Баба Яга говорила насчёт припортовых таверн? Пойдём, поищем. Заодно и поедим. Кстати, насчёт еды и прочего. Неизвестно, сколько он пробудет в городе. Но точно известно, что в любом городе за еду и ночлег надо платить. А местных денег у него нет.

И что делать?

Мысль о продаже перстня Бабы Яги он отмёл сразу. Это для Харона, на крайний случай.

Заработать?

Работы Санька не боялся никакой. Хоть горшки за больными или стариками выносить, лишь бы платили. Но для устройства на работу нужно время. Не говоря уже о том, что и сама работа это время безжалостно забирает. А его и так мало. «Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное. А у нас денег нет» - вспомнил он бессмертную фразу из мультикапро троих из Простоквашино. Она не слишком подходила к ситуации, но, тем не менее, натолкнула Саньку на здравую мысль.

Продать!

Санька, не торопясь шагал по тротуару, вымощенному грубоватой, но на вид прочной каменной плиткой и проводил мысленную ревизию своего рюкзака. По всему выходило, что он обладает единственной ненужной ему вещью, годной здесь на продажу – роликовыми коньками. Ещё был смартфон, но батарея в нём уже почти села окончательно, и, подумав, Санька решил, что рисковать не стоит. Ещё побьют, когда быстро выяснится, что волшебный предмет больше картинки делать-показывать и музыку играть не хочет.

- Как думаешь, где тут рынок? – спросил Санька у Гоши.

- В центре, конечно, - ответил ворон. – Где же ещё ему быть. А тебе зачем? Нам же, вроде, порт нужен?

- Сначала рынок, - сказал Санька. – Хочу продать кое-что. Еду ведь надо покупать. И за ночлег платить.

- Надеюсь, не перстень Бабы Яги? – встревожился Гоша.

- Коньки. Роликовые.

- Знаю! – радостно воскликнул Гоша. – Это такие ботинки с колёсиками, да? Надеваешь на ноги и едешь. Только дорога гладкая должна быть. Странно… - он умолк.

- Что странно?

- Откуда я это знаю? Ну, про роликовые коньки?

- Ты у меня спрашиваешь?

- У кого ж мне ещё спрашивать… - ворон ощутимо вздохнул. - Иногда мне кажется, что раньше я был человеком.

- Почему? – спросил Санька.

- Так, - ворон опять вздохнул и тут же сменил тему. – Значит, коньки?

- Ага.

- Тогда надо показать товар лицом, – воодушевился Гоша. – А потом взвинтить цену!

- Как это? – не понял Санька.

- Слушай меня, не пропадёшь. Хотя, кажется, я это уже говорил… Где коньки, в рюкзаке?

- Ну да.

- Доставай и обувай.

- Зачем?

- Затем, чтобы произвести впечатление, голова твоя садовая! Представляешь, что будет, когда ты красиво и небрежно въедешь на рынок в ботинках с колёсиками? Сенсация! Фурор! Ажиотаж! Сразу цена подскочит… О! Идея! – Гоша взлетел с плеча, возбуждённо сделал круг над Санькиной головой и опустился обратно. – Аукцион! Давай, переобувайся. Вон как раз сквер и скамеечка удобная.

Действительно, впереди, на перекрёстке, показался маленький сквер. Десятка полтора деревьев разной степени чахлости и три скамейки со спинками.Крепкие добротные скамейки на чугунных ножках. На одной в позе знаменитого «Мыслителя» работы скульптора Родена сидело громадное человекообразное создание с лысой бугристой вросшей в плечи головой. Из одежды создание могло похвастаться только затасканными штанами до колен неопределённого серого цвета и на двух широких лямках, а из обуви и вовсе ничем. Головной убор также отсутствовал.

На второй, расположенной ровно напротив первой, наоборот, устроилось существо тоже человекообразное, но маленького роста. Однако, обладающее непропорционально широкими плечами и мощными толстыми руками. Рядом с ним на скамейке стоял заплечный мешок. Маленькое, но широкоплечее существо держало в одной толстой руке толстый бутерброд с ветчиной, а в другой – деревянную флягу. От бутерброда оно смачно откусывало, из фляги прихлёбывало и, судя по всему, чувствовало себя замечательно. Одето оно было побогаче первого – в длинные зелёные штаны, жёлтого цвета рубаху с закатанными рукавами и кожаную безрукавку. На ногах – крепкие коричневые башмаки. На голове – мятая шляпа с опущенными полями того же цвета, что и штаны.

- Тролль и гном, - объяснил негромко Гоша. – Слухи об их вражде сильно преувеличены. Но и лучшими друзьями этих ребят назвать трудно. Видел я однажды, как они махались – трое троллей и десяток гномов. Эпическое зрелище.

Санька подошёл и сел на третью скамью, свободную. Гоша тут же перескочил с его плеча на деревянную спинку и огляделся с самым независимым видом.

Тролль, погружённый в думы, на прибытие мальчика и ворона не отреагировал никак. Гном же бросил на них один быстрый внимательный взгляд из-под густых бровей, после чего машинальным движением пододвинул мешок ближе к себе и продолжил жевать свой хлеб с ветчиной, время от времени прикладываясь к фляге.

Санька снял с плеч рюкзак, достал коньки и переобулся. Спрятал кроссовки в рюкзак, застегнул «молнию», снова надел рюкзак.

- Я готов, - сообщил.

- Ну-ка, сделай кружок по скверу, - попросил ворон. – Для пробы.

Санька встал со скамьи, оттолкнулся левой, потом правой, покатился по дорожке. Не асфальт, ролики чуть потряхивает на стыках плит, но ничего, ехать можно. Он сделал круг, не особо разгоняясь, вернулся к скамейке, остановился. Тролль по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости. А вот гном уставился на Саньку с нескрываемым интересом. Даже жевать перестал.

- Эй, пацан! – позвал он. – Чья работа на ногах?

- Пацаны в лавке на побегушках, - неожиданно для самого себя ответил Санька. – А меня зовут Александр Андреевич. Что до работы, то она нездешняя. Долго объяснять.

- Ишь ты, - покачал головой гном. – Ну извини, Александр Андреевич. А посмотреть-то можно работу?

- Деньги плати и смотри, - сказал Гоша.

- Боишься, секрет разгадаю? – усмехнулся гном.

- Нет. Ты его уже разгадал, как только увидел, знаю я вас, гномов. Просто нам с Александром Андреевичем деньги нужны.

- У меня другое предложение, - сказал Санька. – Пусть уважаемый… - он посмотрел на гнома. – Как вас зовут?

- Тробин, - гном соскочил со скамьи и поклонился. – Тробин Широк. К вашим услугам.

- А меня Земсуг - низко и медленно прогудел тролль. – Земсуг Угг. И я тоже хочу посмотреть.

- Троллей нам ещё не хватало, - буркнул под нос гном, а в голос добавил. - Тебе-то зачем?

- Я всё слышал, - сообщил тролль, поднялся и шагнул к ним. Так, наверное, могла бы двигаться статуя. Большая статуя.

- Эй, полегче! – воскликнул Тробин.

- Испугался, что ли? – на широком плоском лице Земсуга возникла улыбка. Словно трещина расколола скалу. – Не бойся, тролль ребёнка не обидит.

- Это кто тут ребёнок? – воинственно подбоченился гном.

- Я, я здесь ребёнок! – воскликнул Санька. – Хватит уже. Все могут посмотреть, разрешаю. Только, чур, уговор – руками не трогать. Это называется роликовые коньки. Мы их и правда хотим продать. А в качестве ответного жеста доброй воли уважаемые Тробин и Земсуг, возможно, сообщат нам, сколько они могут стоить на местном рынке? Хотя бы приблизительно.

Следующие пятнадцать-двадцать минут прошли в тщательном рассматривании коньков и обмене мнений по поводу их стоимости.

Тролль Земсуг сказал, что им, троллям, такая цацка ни к чему, но лично он дал бы за нее несколько оболов. В качестве игрушки детям.

- Например, сколько? – прищурился гном Тробин.

- Например, шесть, - сказал тролль. – Много – двенадцать.

- Значит, две драхмы, - подытожил гном. – Так бы и сказал.

- Мне трудно делить в уме, - признался Земсуг. – И умножать тоже.

- Это заметно, - сказал Тробин. – Но две драхмы – это несерьёзно. Я бы дал двадцать. Или даже тридцать. Но не дам.

- И я не дам, - вздохнул Земсуг.

- Потому что у вас их нет, – догадался Санька.

Гном и тролль одновременно развели руками.

- Ха-ха, - сказал ворон Гоша. – Денег нет, а туда же. Торговцы. Специалисты! Не слушай их, Санька. - Это уникальная вещь, таких здесь нет в принципе. Значит, и цена должна быть принципиальной. Принципиальной и уникальной. Сто драхм, минимум. А то и все триста.

- Ну, это ты загнул, - почесал бороду Тробин. – Триста драхм! Да на эти деньги семью из трёх ртов год можно кормить. Ещё и обувать-одевать.

Они горячо заспорили.

Санька послушал, послушал, и ему это быстро надоело. Что толку спорить? Пора действовать. Драхмы – крупные деньги, это он уже понял. Оболы мельче. В одной драхме - шесть оболов. В свою очередь один обол равен восьми халкам (привет тебе, Невероятный Халк!), а халк - семи лептам. Значит одна драхма – это шесть оболов, сорок восемь халков и триста тридцать шесть лепт. Сложно, но приноровиться можно. Смутно он припоминал, что драхмы и оболы имели хождение в Древней Греции, но это было не важно.

- Где здесь рынок? – спросил он.

- А я говорю, что … Что? – гном прервал тираду и посмотрел на Саньку.

- Я спрашиваю, где здесь рынок, - Санька принялся вновь надевать коньки.

- Прямо вот по этой улице и через три квартала направо, там увидишь, - показал рукой тролль. – А тебе зачем?

- Поеду коньки продавать, - сказал Санька. – Приятно было познакомиться, пока. Гоша, ты летишь?

- Обязательно, - сказал Гоша.

- Тогда догоняй.

Санька зашнуровал ботинки, оттолкнулся и поехал в указанном направлении.Гоша последовал за ним по воздуху.

Гном и тролль умолкли, глядя им вслед.

- Ты думаешь о том же, о чём я? – спросил гном.

- Не уверен, что это мысль, но мальчишке нужно помочь, - сказал тролль. – Останется он на рынке без коньков и без денег. Хорошо, если с руками и ногами. Моё доброе сердце этого не выдержит.

- Ха-ха, - сказал гном. – Ты заметил, что у него на лбу?

- Печать Хозяйки?

- Вот именно! – Тробин со значением поднял палец.

И они, не сговариваясь, покинули сквер и направились по улице вслед за Санькой и Гошей.

Рынок ошеломил Саньку. Чего здесь только не было! За каких-то пару минут ему предложили купить собаку-невидимку (лучше сторожа не найти – она всех видит, а её никто!), мешок саморастущих бобов-до-неба, дудку-крысоловку и самую настоящую хрустальную туфельку Золушки (ту самую, молодой человек, можете не сомневаться).

А вот купить роликовые коньки с ходу никто не предлагал. Хотя Санька буквально ощущал десятки заинтересованных взглядов на своих ногах.

Наконец, в дальних рядах, где, судя по всему, торговали подержанным скобяным товаром, его окликнули.

- Молодой человек! Юноша! Да, вы, вы, в чёботах с колёсиками!

Санька затормозил. Ему махал рукой из-за прилавка какой-то толстый, словно надутый изнутри, человек с неприятно улыбающимся толстым лицом в обрамлении чёрной клочковатой бороды и такого же цвета волос – только редких, сальных и тонких. На прилавке перед ним были разложены ржавые гвозди и болты в берестяных коробочках и ещё какое-то, на вид, бесполезное железо.

- По-моему, это не наш клиент, - с сомнением произнёс Гоша. – Подозрительный он какой-то.

С самого въезда на рынок ворон не покидал Санькиного плеча, демонстрируя таким образом, что они одна команда. Санька это заметил и оценил, но молча, про себя. Он уже понял, что Гоша крайне самолюбивое существо. А таких следует хвалить редко и скупо, дабы не возгордились.

- А кто тут не подозрительный? – сказал Санька и одним скользящим движением подкатил к прилавку.

- Вы что-то хотели у меня спросить? – осведомился вежливо.

- Хотел, хотел, - осклабился клочкобородый. – Колёсики свои ножные продать не желаешь?

- Может, и желаю, - ответил Санька. – А вы купить хотите?

- Может и хочу. Сколько просишь?

- Тр-риста др-рахм! – каркнул Гоша с Санькиного плеча.

- Не понял, - сказал толстяк. – Так кто продаёт – ты или он?

- Я, - сказал Санька, стараясь держаться независимо и даже нагло. – Пятьсот драхм. Мой друг ошибся.

- Ты весь вместе со своей говорящей птицей столько не стоишь, - усмехнулся продавец ржавых железяк.

Усмешка Саньке не понравилась. Была она, словно приклеенной и насквозь фальшивой. – Пять драхм, больше тебе здесь никто не предложит, можешь мне поверить.

- А не поверить могу?

- Можешь. Это свободная страна. Все могут всё. Если, конечно, могут, а не просто языком болтают.

- Тогда не поверю, - сказал Санька. – Того, что у меня на ногах, вы больше нигде не найдёте. Поэтому пятьсот драхм и ни лептой меньше.

- Семь. И то лишь потому, что я старьевщик, и это моё дело – торговать всякой бесполезной ерундой, - маленькие заплывшие глаза толстяка метнулись куда-то за спину Саньке и тут же вернулись на место.

- Уходим, - прошелестел возле уха тихий шёпот Гоши.

- Я бы не торопился, - ухмылка толстяка стала откровенно издевательской. – Семь драхм – очень хорошие деньги. Вы мне ещё спасибо скажете.

- До свидания, - сказал Санька и развернулся.

Пятеро стояли за его спиной полукругом. Два человека и три гоблина. Почти неотличимые друг от друга. Разве что люди были повыше ростом, а носы гоблинов подлиннее. А так физиономии у всех одинаковые – то есть, не вызывающие желания по доброму улыбнуться навстречу. Да и запах… Недалеко ушедший от вони. Застарелый пот, алкоголь, табачный дым. Вся пятеро одеты в какое-то кожаное, потёртое до белизны, рваньё. На ногах – разбитые сапоги и ботинки. И все вооружены. У двоих гоблинов и одного человека – узловатые дубинки в руках. У одного человека и одного гоблина в кожаных ножнах на поясах – короткие мечи.

- Ты слышал, что тебе сказали? – хрипло осведомился человек с кривым сломанным носом, обладатель меча. – Бери, пока дают. И будь доволен. Ну, что замер, не веришь своему счастью? Скидывай колёса, бери деньги и сделай так, чтобы мы тебя больше не видели.

- Ага, - сказал Санька. – Сейчас. Только ботинки расшнурую.

Он присел на корточки и шепнул Гоше:

- Кидайся в лицо тому, кто прямо перед нами. На счёт «два». Раз, два!

Прямо перед ними стоял гоблин с дубинкой и мутно-зелёными глазами, то и дело норовящими съехать к переносице. Хозяин возвращал их на место, но через пару секунд они опять немилосердно косили.

«Два» пришлось как раз на такой момент. С пронзительным карканьем ворон Гоша кинулся в атаку. Гоблин вскинул руки, защищая лицо, поскользнулся и упал. При этом он выронил дубинку.

Санька перепрыгнул через гоблина и ринулся в образовавшуюся брешь.

- Стоять!

Его крепко ухватили за правое плечо. Нож Жалей, будто сам прыгнул в ладонь, и Санька отмахнулся, не глядя.

- А-а! – взвыли справа. – Гад!! Вали его, братва!

Санька крутнулся на месте, выставив перед собой Жалей. Ему очень не хотелось просить нож вступить в бой, потому что он знал – дороги назад не будет. Прольётся кровь, и много. Она уже пролилась, и Санька чувствовал, как нетерпеливо дрожит нож-кладенец в его руке. Но пока ещё серьёзное кровопролитие можно было остановить.

Упавший гоблин, злобно ворча, поднялся на ноги и подобрал дубинку. Двое – человек и гоблин - вытащили мечи. Каждый гораздо длиннее и тяжелее ножа Саньки. Дело принимало совсем неприятный оборот. Гоша с громким карканьем носился над головами противника, время от времени норовя клюнуть то одного, то другого в голову. От него отмахивались. Ворон ловко уворачивался.

- Ну всё, пацан, - злобно прошипел человек, которого Санька зацепил ножом по руке (грязная распоротая ткань рубахи в этом месте уже пропиталась кровью). – Конец тебе.

Шагнул вперёд, отводя дубинку для удара.

Санька отступил на шаг и упёрся спиной в прилавок.

Тролль Земсуг и гном Тробин появились как нельзя вовремя и не стали ждать ни секунды.

Тролль просто-напросто схватил двух нападавших за шкирку и поднял в воздух. Гном же, не мудрствуя лукаво, свалил на землю одного гоблина мощным ударом кулака и приготовился схватиться с оставшимися на ногах человеком и гоблином.

- Наших режут! – неожиданно заорал на весь рынок, болтающийся в руке тролля человек. – Люди добрые, смотрите, что делается, гномы и тролли совсем озверели!!

- Да!! – не хуже полицейской сирены заверещал из второй руки гоблин. – Разбой среди бела дня! Убивают!!

Санька быстро огляделся. Убежать уже не было возможности – со всех сторон к месту конфликта спешили люди и гоблины. И кто из них спешил к нему на помощь, а кто наоборот, Санька не знал.

Одним движением он сунул Жалей в ножны и вскочил на прилавок позади себя. Торговец-человек отшатнулся.

- Добрый и справедливый народ Сура!! – закричал Санька во всё своё молодое горло. Получилось громко, звонко и чисто. – Меня зовут Александр, и я всего лишь хотел продать вещь, принадлежащую мне лично! А меня грабят вот эти бандиты!

Он протянул руку, указывая.

Тролль Земсуг приподнял свою добычу, демонстрируя.

- Враньё!! – завизжал гоблин.

- Наглая ложь!! – завопил человек.

Было смешно наблюдать, как они пытаются вырваться из железной хватки тролля, беспорядочно размахивая руками и ногами.

- Александр? – осведомился чей-то резкий звучный голос позади Саньки. – Это тебя зовут Александром, мальчик?

Санька обернулся. В соседнем проходе, в окружении вооружённых солдат и пышной свиты, стоял стройный человек. Был он невысокого роста, бледен, широкоплеч, облачён в плотный, обшитый кожей и бронзовыми бляхами, тканевый доспех и чистого алого цвета длинный плащ поверх него. На кривоватых ногах кавалериста – бронзовые сияющие поножи и сандалии. На сильных предплечьях – наручи. Кожаные перчатки с обрезанными пальцами, подобные тем, что носят некоторые автомобилисты. На боку – длинный меч в роскошных, украшенных золотом и драгоценными камнями, ножнах. Густые русые кудри спадали на плечи по обе стороны довольно ещё молодого бритого лица. Голову человек держал чуть склонённой к левому плечу, взгляд его разноцветных глаз (один - голубой, другой – карий) был прямой, открытый и уставший. Рядом стояла и обмахивалась веером высокая, на четверть головы выше него, девушка с капризным и даже несколько брезгливым выражением на красивом лице.

«Царь, царь… Александр», - послышалось отовсюду, и Санька увидел, как окружающие становятся на колени. Все. Включая тролля Земсуга и гнома Тробина (Земсугу для этого пришлось отпустить человека и гнома, которые тоже немедленно плюхнулись на колени).

- Меня, - ответил Санька. Он уже догадался, кто перед ним. – Здравствуйте, Александр Филиппович.

И поклонился.

Коньки поехали вперёд. Санька взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, и невольно совершил на прилавке красивый пируэт-оборот на триста шестьдесят градусов.

- Простите, - Санька соскочил на землю и оказался лицом к лицу с Александром Великим.

- Как ты меня зазвал? – удивился Македонский.

- По имени-отчеству, как у нас принято. Вашего отца ведь Филиппом звали? – Санька совершенно не был уверен в правильности выбранного тона при разговоре с великим царём и завоевателем, но отступать было поздно.

- Филиппом, - подтвердил Македонский. – Так, значит, помнят меня и отца моего?

- Помнят, государь, - наклонил голову Санька. Он понятия не имел, как общаться с великими царями, да ещё и давным-давно умершими, но всё выходило как-то само собой.

- Так кто тебя тут грабит, Александр, отмеченный Хозяйкой?

- Можно просто Санька, - сказал Санька.

Он поднял голову и огляделся. Нападавшие на него люди и гоблины, уже растворились в толпе, собравшейся поглазеть на редкое зрелище – царя Александра, беседующего со странным мальчишкой в чёботах на колёсиках. Их толстый предводитель-торговец тоже куда-то пропал.

- Хочу такие! – неожиданно громко воскликнула девушка и показала пальцем на Санькины роликовые коньки.

- Убежали, - сообщил Санька Македонскому. – А это называется роликовые коньки. Они продаются. Хоть я и не уверен, что подойдут вашей спутнице по размеру.

- Это не спутница, - вздохнул Александр. - Это чистая ламия. Даром, что разговаривать умеет.

Девушка улыбнулась и прижалась длинным бедром к царю.

- Хочу, милый, - промурлыкала.

- Сколько просишь? – осведомился Александр у Саньки.

- Пятьсот драхм, - твёрдо ответил тот.

- Даю вторую попытку, - усмехнулся бывший властелин мира.

- Ладно, четыреста восемьдесят.

- Двести, - сказал царь. – И то лишь потому, что ты мне нравишься.

- Четыреста пятьдесят.

- Двести пятьдесят.

- Уговорили, пусть будет четыреста, - тут Санька вспомнил книги Терри Пратчетта, которые очень любил, и добавил словами одного из литературных персонажей этого замечательного английского писателя. – Но я себя без ножа режу.

Александр захохотал

- Так и быть, - сказал он, отсмеявшись. – Знаешь цену вещи. И торгуешься неплохо. Давай примерим.

Тут же откуда-то появилась низенькая, украшенная искусной резьбой, деревянная скамеечка. Санька переобулся в кроссовки. Девушка, которую Александр обозвал ламией, уселась на скамеечку, скинула туфли, втиснула свои ножки в ботинки, вскочила и тут же чуть не грохнулась, вовремя подхваченная сильной рукой царя.

- Не жмёт? – участливо поинтересовался Санька. – А кататься учиться надо. Так сразу не получится. Ставишь ноги ровно, потом отталкиваешься. Сначала одной, потом другой.

Он показал.

- Пошли во дворец, - сказал Македонский. – Там получишь плату и задержишься до тех пор, пока не научишь мою ламию едзить. Тебя, разумеется, обеспечат всем необходимым.

- Я не один, - сказал Санька, не веря своей удаче. – Со мной вот этот ворон по имени Гоша (при этих словах Гоша на Санькином плече поклонился) и… - он бросил взгляд на тролля и гнома, которые тут же усердно закивали головами в знак полного согласия. – Тролль Земсуг и гном Тробин.

- Пусть так, - сказал Александр Македонский. – Я сегодня не только Великий, но и добрый. Пошли.

Дворец Македонского производил впечатление.

Как и положено, располагался он на холме, который возвышался над Суром, и был окружён ещё одной крепостной стеной. К главным воротам вело полтора оборота широкой улицы-спирали вокруг холма. Сразу за воротами, по обеим сторонам подъездной дороги, начинался роскошный сад, прорезанный множеством дорожек.

Кавалькада открытых повозок, запряжённых лошадьми, остановилась напротив широкого парадного крыльца, сразу за которым слуги уже распахивали бронзовые двери, в которые, пожалуй, мог бы влететь небольшой вертолёт. Над этим парадным входом тянулись ввысь стены, обвитые балконами и увенчанные башенками. Над башенками реяли флаги.

Всё здесь было с избытком: высота башен и стен; пестрота флагов; величина барельефов, изображающих битвы и походы; яркость мозаик; размах арок.

«Как в кино, - подумал Санька. - Когда смотришь и понимаешь, что этого не может быть, и всё только нарисовано при помощи компьютерной программы. Но, в отличие от кино, окружающие предметы здесь можно потрогать». Как бы в доказательство, он протянул руку и коснулся мраморной на вид колонны, поддерживающей свод громадного, словно хороший стадион, зала. Мрамор был твёрд и холодил кожу, как настоящий.

- Есть хочу, - сообщил Македонский громогласно. – Сначала поедим, потом всё остальное.

И широким шагом направился в соседний зал. Свита, а также Санька с друзьями в самом хвосте потянулись за ним.

- Спасибо, что не забыл про нас, - сказал гном, шедший справа от Саньки.

- Да, - подтвердил тролль. – Спасибо.

- Не за что, - ответил Санька. – Вы мне помогли. Как я мог о вас забыть?

- Не много найдётся в Бесконечной стране гномов, которые могут похвастаться, что побывали здесь, - продолжил Тробин.

- А троллей и того меньше, - подтвердил Земсуг.

- Тебе же удалось сразу, - сказал гном. – Что из этого следует?

- Что? – спросил Санька.

- Ты везучий, - сообщил гном. – Не зря тебя Хозяйка отметила.

- Или наоборот, - сказал тролль. – Везучий, потому что отметила.

- О как, - встрепенулся на плече Саньки Гоша. – А ещё говорят, что у троллей мозгов мало. Наде же, почти настоящий силлогизм выдал.

- Врут, - сказал тролль. – Хоть я и не знаю, что такое силлогизм.

- Я тоже не знаю, - сказал Санька. – Так же, как не знаю, везучий я или нет. Но к чему этот разговор?

Гном остановился. Вслед за ним остановился тролль. Санька по инерции сделал ещё два шага и остановился тоже. Свита во главе с Александром Македонским уже скрывалась в соседнем зале, и они остались практически одни в гулком и роскошном пространстве посреди разноцветных мраморных плит, которыми был выложен пол, витражных окон, взлетающих на пятиметровую высоту и стен, расписанных темперными красками и увешанных гобеленами. Прямо над их головами нависала золотая люстра размером с летающий остров Лапута, описанный Джонатаном Свифтом в третьей части книги «Путешествия Гулливера».

- Возьми нас в свою команду, - сказал гном.

- Пожалуйста, - добавил тролль. – Мы тебе пригодимся.

Санька растерялся. По натуре он всегда был одиночкой, не любил верховодить. Поэтому и в футбол в воротах играл – на этой позиции лучше всего проявляются индивидуальные качества. Но с другой стороны, ему наверняка не помешают помощники. И даже будут необходимы. Гоша хорош, но его может быть недостаточно – слишком мал, да и рук нет. Хоть и умеет летать.

- Скорее всего, меня ждёт очень опасное дело, - признался он. – И я не смогу много заплатить. Если вообще смогу.

Гном и тролль переглянулись.

- Я работаю за деньги, - сказал Земсуг Уг. – Но не ради них. Лично мне достаточно будет и пятидесяти драхм.

- И мне, - сказал Тробин Широк. – Но лучше, конечно, семидесяти.

- Эй, - поинтересовался тролль, - чем ты лучше меня?

- Я заплачу сто пятьдесят, - сказал Санька. – По семьдесят пять на брата. Но только в том случае, если мне заплатят за ролики. И только по окончании нашего дела.

- И по пятнадцать драхм аванса, - быстро сказал гном. – Всего, значит, тридцать.

- Это много, - сказал Санька. – По десять.

- По четырнадцать.

- Ни вашим, ни нашим. По двенадцать.

- По трина…

- По двенадцать. Это моё последнее слово.

- Ладно, - согласился гном. – Только из нашего к тебе уважения.

- Уважение – это прекрасно, - заметил Санька. - Но ещё мы подпишем договор. На бумаге.

- Вот это правильно, - прокомментировал Гоша. – Во всём должен быть порядок. Однако я предлагаю поторопиться, а то неудобно опаздывать к царскому столу. Так мне кажется.

За царским столом, как прикинул Санька, восседало около сотни существ. В основном, люди. Но попадались и гномы (кроме Тробина), и эльфы, и другие, названия которых Санька даже не знал.

Высокий, мертвенно-бледный распорядитель с алыми, словно кровь, губами и глубокими сине-чёрными тенями вокруг глаз (вероятно, вампир), отвёл им места на правой стороне стола, расположенного буквой «П», ближе к выходу. Тем самым, дав понять, что Санька и компания здесь не самые почётные гости.

- Ничего, - пробормотал по этому поводу гном Тробин. – Мы не гордые. Съедим, что дадут, поспим, где положат.

- И выпьем, что нальют, - добавил тролль.

- Разве тролли пьют? – удивился гном.

- С гномами поведёшься, ещё не того наберёшься, - вздохнул Земсуг. И подмигнул.

После обильного и вкусного обеда (подавали блюда, абсолютного большинства названий которых Санька не знал, но пробовал всё с удовольствием) их отвели в отведённые им апартаменты. Здесь было, на что сесть и прилечь, куда сложить вещи, и даже где помыться. Тут же Саньке вручили увесистый кожаный мешочек с монетами.

- Просьба пересчитать, - сказал немногословный мажордом-человек с плохо запоминающимися, словно ускользающими, чертами лица.

Санька высыпал деньги на стол. Серебряные овальные монеты с профилем самого Александра Македонского на лицевой стороне (аверсе) и какого-то мускулистого полуголого дядьки, сидящего на стуле, на оборотной (реверсе) образовали аккуратную кучку.

- Ого, - сказал гном уважительно. – Тетрадрахмы. Давненько я не видел столько тетрадрахм одновременно.

- Тетра – значит, четыре, - перевёл вслух Санька. – Значит…

- Должно быть сто двадцать пять монет, - быстро подсчитал в уме Гоша. – Сто двадцать пять умножить на четыре, - получится пятьсот.

- Правильно, - кивнул Тробин.

- Что за мужик на другой стороне? – поинтересовался Санька, вертя монету в руках. – На стуле, в шлеме, с копьём и птицей.

- Это Зевс, - объяснил Гоша. – Считай, давай. Или, если хочешь, я посчитаю.

- Сам справлюсь.

Подсчет показал, что Македонский не обманул. По просьбе мажордома Санька написал расписку (чернила в бронзовой чернильнице, настоящее очиненное гусиное перо и бумага ждали на столе). После чего совместными усилиями, но в основном под диктовку Гоши, они составили договор. Вот он.

«Договор.

Настоящим подтверждается, что человек Александр Гринёв, гном Тробин Широк и тролль Земсуг Угг заключили между собой договор (союз, соглашение). Тробин Широк и Земсуг Угг берут на себя обязательство содействовать и всесторонне помогать Александру Гринёву во всех его делах, какими бы трудными и опасными они ни были, и выполнять его приказы и распоряжения. Последний в свою очередь обязуется выплатить вышеупомянутым Тробину Широку и Земсугу Уггу вознаграждение в размере ста пятидесяти (150) драхм (по 75 драхм каждому). Из которых двадцать четыре (24) выплачиваются немедленно в качестве аванса, а остальные по окончании дела. Или, в случае невозможности по объективным обстоятельствам оное дело закончить, по окончании пребывания Александра Гринёва в Бесконечной стране, когда бы оно ни произошло».

Бумагу скрепили подписями, и Санька спрятал её в рюкзак. После чего выдал каждому по три тетрадрахмы.

- Я бы и себя в договор включил, - сказал Гоша. – Но птицам деньги не нужны.

Санька спрятал мешочек с оставшимися тетрадрахмами в рюкзак и сообщил, что он готов провести урок по катанию на роликовых коньках.

- Когда и если вы будете нужны, вас позовут, – ответствовал мажордом.

- И что нам делать?

- Что хотите, - пожал тот плечами. – Можете сидеть здесь, можете погулять вокруг дворца. Только туда, где стража стоит, не ходите, дабы не возникло недоразумений.

Мажордом удалился. Санька, Гоша, Тробин и Земсуг остались одни.

Глава седьмая. Царское гостеприимство. Узник.

В этот день Саньку уже никто никуда не позвал. А вот утром тот же мажордом сообщил, что царь его ждёт.

- Вас одного, - уточнил он.

- Иди, - сказал ворон. – Мы найдём, чем заняться.

- Ты-то, летун, точно найдёшь, - буркнул гном.

- Не бурчи, - добродушно заметил тролль. – Кормят, поят, работать не заставляют. Что ещё надо? Нас же накормят? – обратился он к мажордому.

Тот молча кивнул и увёл Саньку за собой.

Александр встретил его в том самом зале, выложенном разноцветными мраморными плитами, через который они вчера проходили и в котором ненадолго задержались. Его подруга с коньками в руке была здесь же. Как выяснилось, звали её Аглая.

Для начала Санька настоятельно посоветовал Аглае защитить локти и колени, забинтовав их кусками толстой и мягкой ткани.

- Поверьте, это важно, - сказал он. – И неплохо бы шлем на голову.

- Какой шлем? – не понял Александр. – Настоящий воинский? Женщине?

- А есть другие? – вопросом на вопрос ответил Санька. – Голову-то надо чем-то защитить. Пол твёрдый, а падать высоко.

- Хочу шлем! – воскликнула Аглая. – Афина шлем носила, а я чем хуже?

Македонский не нашёлся, что ответить и велел принести шлем, подходящий по размеру.

После всех приготовлений начался урок. Сначала по залу ездил Санька, объясняя каждое своё движение. Потом коньки надела Аглая. Как ни странно, дело пошло довольно быстро, и уже к обеду подруга Великого довольно сносно стояла на коньках и даже могла самостоятельно проехаться из одного конца зала до другого.

После обеда Аглая заявила, что хочет отдохнуть и ушла, а Македонский повёл Саньку показывать свою оружейную. Оружейная потрясала воображение. Располагалась она в западном крыле дворца на втором этаже и занимала несколько больших и малых залов. Санька ни в малейшей степени не был знатоком древнего оружия, но, как любой мальчишка (да и мужчина тоже), не мог остаться равнодушным при виде этого великолепия. Здесь, вероятно, были собраны все виды оружия, которое использовали народы Земли в античные времена. Ножи, стилеты и кинжалы; булавы и палицы; разнообразнейшие пики, копья и дротики; мечи всех форм и размеров – кописы, акинаки, гладиусы, ксифосы и другие, названия которых Санька не запомнил (его великий тёзка подробно рассказывал о каждом, брал в руки, показывал боевые приёмы); боевые луки – египетские, греческие, скифские и римские; стационарные тяжёлые метательные орудия – гастрофеты и баллисты; доспехи и шлемы всех видов; щиты, стрелы, колчаны…

Все это можно было взять в руки, примерить, осмотреть, потрогать.

Сам Александр знал оружие досконально. И оказался прекрасным рассказчиком. Впрочем, как это часто бывает, когда человек рассказывает о том, что он любит и в чём разбирается. Но великий завоеватель, кроме всего прочего, обладал и великим же обаянием. Магнетизмом, как говорили когда-то давно. Рядом с ним хотелось находиться неотступно и ловить каждое его слово. Санька буквально развесил уши и смотрел в рот своему необыкновенному тёзке. Между делом Македонский спросил его и о том, кто он, и почему на его лбу метка Хозяйки. Конечно, он рассказал почти всё, без утайки. Умолчал только о браслете на левом запястье и его роли. Посчитал это слишком уж личным почему-то.

Александр слушал очень внимательно.

- Острова Забвения и Ожидания, - повторил он, когда Санька умолк. – Знаю о таких. Далековато, но можно доплыть.

- Не посоветуете, как это лучше сделать? – деловито осведомился Санька. Он боялся спугнуть удачу, которая, казалось, сама плыла ему в руки.

- Не переживай, - усмехнулся Александр. - Ты мне нравишься, и я тебе помогу. Будут тебе твои острова.

- Неужели дадите корабль с командой? – не поверил Санька.

- И корабль дам, и, может быть даже, сам с тобой поплыву, - пообещал Македонский. – Пора размяться, засиделся я что-то.

И он дружески похлопал Саньку по плечу.

В отведенные им покои Санька вернулся вечером, аж подпрыгивая от переполнявших его эмоций.

- Ну, - потребовал ворон Гоша. – Рассказывай. Хотя я и так вижу, что новости хорошие.

- Да, - подтвердил гном. – Нам не терпится их услышать!

Санька рассказал, стараясь ничего не упустить.

- И ещё он обещал дать мне несколько уроков фехтования на мечах и научить стрелять из лука! – закончил он с гордостью. – Сам Александр Македонский, представляете?

- Офигеть, - сказал ворон. Впрочем, без особого энтузиазма. – А поплывём когда?

- Скоро. Сначала надо подготовить корабль, - объяснил Санька. – Путь-то не близкий.

- Ясно, - сказал гном. – Значит, отдыхаем пока.

- Ну-ну, - сказал ворон.

А тролль ничего не сказал – он заснул ещё на середине Санькиного рассказа.

Потянулись дни. Македонский сдержал слово и действительно дал Саньке несколько уроков фехтования, а также стрельбы из лука и метания дротика. Санька же в ответ научил Аглаю неплохо кататься на коньках. Он и сам не заметил, как привязался к Александру и принимал любое его объяснение, когда царь рассказывал, почему задерживается отплытие. Но, если Санька был хоть как-то занят, то его спутники откровенно скучали и, в конце концов, начали ворчать.

- А я говорил, - в который уже раз повторял гном Тробин Широк. – Как можно доверять царю, у которого на центральном рынке столицы чистый разбой процветает?

- Уже нет, - защищал Македонского Санька. – Бандиты, что хотели меня ограбить, пойманы и наказаны.

- Ой ли! – не верил гном. – Это он так говорит?

- У меня нет повода не доверять его словам, - отвечал Санька, но в голосе его с каждым днем оставалось все меньше уверенности. Как всё меньше синего цвета оставалось на браслете.

- До тебя доходит, что ты можешь элементарно не успеть? – спросил его как-то Гоша. – Я всё понимаю – корабль с командой и даже хорошо вооружённым и обученным отрядом на случай всяких неожиданностей. Неоценимая помощь. Но где она? Ты говорил ему, что время у тебя ограничено?

- Ты прав, - вздохнул Санька. – Сегодня вечером скажу.

Но вечером он не встретился с Македонским – царь не пришёл в гимнасий (сегодня они должны были отрабатывать приёмы копейного боя). Не объявился он и наутро. Мажордом, которого Саньке удалось отыскать, через губу сообщил, что местонахождение царя - это исключительно дело самого царя.

- Сидите и ждите, - закончил он теми же словами, что уже однажды произносил. – Когда будет нужно, вас позовут.

Но ни в этот день, ни на следующий никто Саньку так никуда и не позвал. Утром третьего дня Санька забеспокоился по настоящему – красная полоса на браслете с каждым днём становилась чуть-чуть, но шире, а решение вопроса с кораблём, наоборот, затормозилось окончательно.

А через два часа гнома не пустили за ворота.

Началось всё с того, что Тробин захотел пива. Дело в том, что с едой подавали вино, которое никто не пил. Ворон Гоша потому, что птица; Санька - в силу юного возраста; тролль Земсуг из-за особенностей организма; гном по причине крайней нелюбви к этому напитку.

- Терпеть не могу вино, - ворчал он, заглядывая в кувшин. – У меня от него изжога, от любого. Пива хочу. И уже не первый день, кстати. Но сегодня – особенно сильно. Неужели во всем дворце для одного скромного и нетребовательного гнома не найдётся пары пинт свежесваренного?

Не нашлось.

- Здесь не пьют пиво, - заявил Тробину главный виночерпий, когда гном не поленился спуститься к нему в подвал. – Только вино. Или воду. Выбирайте.

Тробин выбрал поход в ближайшую пивную. Вернулся он через пятнадцать минут крайне взбешённый – рыжая борода и усы встопорщены, шевелюра всколочена, глаза вытаращены, изо рта летит слюна пополам с ругательствами.

- Эти исчадия осла и драконихи… эти тупоумные мохнорылые пни аж с целыми с двумя словами в лексиконе… Где мой топор?! Я их в капусту пошинкую!

Выкрикивая всё это и много чего ещё, чему не место на печатных страницах приличной книги, гном метался по комнатам, подобно небольшому, но весьма разрушительному смерчу – опрокинул по дороге тяжёлый дубовый стул, ушиб коленку и разбил глиняный кувшин с водой, неосторожно примостившийся на краю стола.

- С тобой не было топора, - сказал Земсуг.

- Как это – не было? – Тробин остановился и воззрился на тролля с неподдельным изумлением.

- Так, не было. Я ещё удивился, помню. Гном – и без топора.

- Но даже, если бы он был, шинковать кого-то в капусту, когда находишься в гостях, не лучший способ понравиться хозяевам, - заметил Гоша.

- Тебе хорошо с крыльями, - сказал Тробин. – Летаешь, где хочешь, ни у кого разрешения не спрашиваешь. А меня за ворота не пустили! А был бы топор… Да, вспомнил, действительно. Я его оставил на хранение в одном надёжном месте.

- То бишь, заложил, - недипломатично догадался тролль.

- А вот это совершенно не твоё дело!

- Тихо, - коротко сказал Санька, и все замолчали. – Как это - не пустили? Кто?

- Стража, кто же ещё, - буркнул гном. – Двое громил в доспехах и с копьями.

- И чем мотивировали?

- Что?

- Что сказали? - пояснил Санька.

- Потребовали пропуск.

- А ты? – поинтересовался тролль.

- А у меня топора не было.

- Ну-ка, пошли, - сказал Санька, надевая рюкзак. – Не нравится мне это уже. Совсем.

Гном сказал правду, за стену, окружающую дворец, их не выпустили.

- Мы личные гости царя Александра Великого! – заявил Санька, подбоченившись. – У вас, ребята, будут большие неприятности.

«Ребята» – два мощных стражника, габаритами почти не уступающие Земсугу, в доспехах, шлемах с плюмажами, круглыми, сияющими начищенной медью щитами и копьями в руках, молча смотрели прямо перед собой. Было ясно, что ни на какие уговоры они не поддадутся.

Пошли искать мажордома и не нашли. Никто из встреченных слуг не знал, где он, а стража на некоторых дверях и вовсе не отвечала на вопросы. Не удалось также отыскать начальника стражи: в казарму их не пустили, а где ещё он может быть, никто не знал.

Санька начал злиться. Время уходило, красная полоска на браслете продолжала расширяться, и теперь выясняется, что он даже в город не может попасть без какого-то там пропуска, который должен выписать неизвестно кто!

Внизу, у подножия холма, шумел город Сур. Где-то там был порт, а в порту - корабли, способные доплыть по Морю Забвения до двух островов – Забвения и Ожидания. В конце концов, где-то там был Харон, к которому рекомендовалось обращаться лишь в самом крайнем случае, но который точно знал дорогу к упомянутым островам. Но всё напрасно – они не могли выйти за ворота.

- Идиотизм, - по-взрослому высказался Санька. – Знал бы, не связывался. Великий называется! У нас это называется – кинуть.

- Он царь, - напомнил Гоша. – Властелин мира, хоть и бывший. У них свои резоны. Мне сразу показались все эти затяжки подозрительными.

- А чего ж ты молчал? – Санька ожёг Гошу взглядом.

- Я тебе уже однажды говорил, - ворон сделал движение крыльями, как пожимающий плечами человек. – Там, у Насти, помнишь? По-моему, этого достаточно.

Санька промолчал. Он понимал, что его пернатый друг прав, и от этого краска стыда, бросившаяся в лицо, казалась ещё горячее.

- Надо прорываться! – заявил гном, агрессивно выпячивая челюсть. – Пусть Земсуг возьмёт стол в качестве щита и тарана, а мы за ним. Я как раз видел тут неподалёку подходящий. Хотел бы посмотреть, как они остановят атакующего тролля. Ха-ха! Что скажешь, Земсуг? Сможешь?

- Легко, - сказал тролль. – Один вопрос. Подъёмный мост нам кто опустит?

- На самом деле два вопроса, - подал голос ворон Гоша. – Что мы будем делать, если даже мост удастся опустить, и мы прорвёмся? Стража немедленно объявит тревогу, и за нами кинется погоня. А укрыться нам в городе негде. Нет, если уходить, то уходить тихо.

- Подкупить стражу, - коротко предложил тролль. - Деньги все любят.

- Не все, - сказал Гоша. – Хотя мысль хорошая. Но я подумал о другом. Этот дворец, по сути, цитадель. Ну, или кремль, если по-русски. Крепость в крепости.Так?

- Так, - подтвердил Санька. – И что?

- А то, что у всякого, уважающего себя кремля, должен быть подземный ход. На случай непредвиденных обстоятельств.

- Верно, - почесал в затылке Тробин. – Как это я сам не догадался? Только он наверняка охраняется.

- Пока не проверишь – не узнаешь, - сказал тролль. – Остались пустяки – найти этот ход.

- Тут Тробину карты в руки, - Санька посмотрел на гнома. – Я читал, что вы, гномы, большие специалисты по части различных подземных ходов, шахт, и прочих подобных сооружений.

- Так-то оно так… Ладно, попробуем. Только подумать надо.

- Подумать – это святое, - сказал Земсуг.

Гном думал около часа. За это время он дважды начертил на бумаге приблизительный план дворца и один раз поднялся на крышу, с которой внимательно обозрел окрестности. Вместе с ним на крышу поднялся и Санька. Земсуг остался на месте, заявив, что ему неохота лазить вверх-вниз по лестницам.

- Он просто боится высоты, - доверительно сообщил Тробин, когда они остались одни. – Это свойственно многим троллям.

- Как это? – удивился Санька. – Я всегда думал, что тролль – горное существо.

- Так и есть.

- И?

- ?

- Как горное существо может бояться высоты? – терпеливо спросил Санька.

- Ну, так они не всякой высоты боятся, а как бы это сказать… Рукотворной. То есть, смотреть вниз с высокой горы или обрыва троллю не страшно. А вот с башни или моста…Поэтому, кстати, некоторые тролли и живут под мостами, а не на них. Боятся.

- Хорош трепаться, - сказал Гоша, который по обыкновению сидел на Санькином плече и слушал. – Под мостами они живут, потому что так удобнее пугать проезжих-проходящих. Некоторые в страхе бросают пожитки и бегут – вот и добыча. Опять же, под мостом на голову не каплет. Какая никакая, а крыша.

- Много ты понимаешь, - сказал гном. – Если хочешь знать, троллю любой дождь до фонаря. Они же на четверть из камня. Из кремния, если быть точным.

- Да ладно, - теперь не поверил Санька. – Жизнь на основе кремния невозможна. Ну, то есть, возможна, но только… как это…

- Гипотетически, - подсказал Гоша.

- Именно. Спасибо, Гоша.

- Не за что. Только не забывай, где находишься, когда говоришь подобные вещи. И с кем сейчас разговариваешь. Невозможна, тоже мне. Ха-ха. У нас тут, в Бесконечной стране, ещё и не такое возможно.

- А почему тогда Земсуг ест мясо и пьёт воду, а не какую-нибудь серную кислоту? – не сдавался Санька.

- Надо же, - восхитился Гоша. – Оказывается, вас чему-то учат в школе. Но кто тебе сказал, что тролли – это кремниевая форма жизни?

- Вот он, - ткнул пальцев в направлении гнома Санька. – Только что.

- Прошу прощения, я сказал не это, - возразил Тробин. – Я сказал, что он на четверть состоит из кремния, только и всего.

- Но разве…

- Нет, - сказал Гоша назидательно. – Наличие в организме кремния ещё не значит, что данный организм не относится к углеродной жизни. Или белковой, другими словами. Про радиолярий слышал? Это одноклеточные, планктон. Такая же углеродная жизнь, как мы с тобой или наш друг гном. Но у них есть скелет, и он, в основном, кремниевый.

- Обалдеть, - сказал Санька.

- Иногда мне кажется, что когда-то я прочёл довольно большое число книг, - сказал ворон. - Но вот когда это было и где… Впрочем, об этом я уже говорил.

Они поднялись на крышу. Отсюда открывался шикарный вид на весь город Сур и окрестности. С одной стороны – блистающее море Забвения до горизонта. С другой – покрытые редкими рощицами округлые холмы.

- Если подземный ход существует, то ведёт вон туда, - показал рукой Тробин. – В сторону порта.

- Почему? – спросил Санька.

- Удобно для всякого тайного сообщения, - догадался Гоша. – С корабля – сразу в царский дворец.

- Или, наоборот, из дворца – на корабль, - подтвердил гном. –Пошли вниз. Поищем вход.

Санька думал, что Тробин поведёт их в подвал, но гном направился прямиком в дворцовый парк-сад (Земсуг присоединился к ним по дороге). Здесь они блуждали по дорожкам некоторое время без видимой цели, пока Тробин не остановился перед мраморной статуей, изображающей самого Александра Македонского. Великий царь и завоеватель стоял гордо в полный рост на метровом постаменте в дальнем пустующем конце сада, и смотрел поверх голов куда-то в ему только ведомую даль.

Гном обошёл статую, внимательно изучая землю вокруг и её саму. Наконец, кивнул удовлетворённо.

- Кажется, здесь. Я бы точно так сделал. Ну-ка, друг Земсуг, потяни вниз рукоять меча. Но только аккуратно, не сломай. Произведение искусства, как-никак

Тролль скептически хмыкнул, но выполнил просьбу. Мраморный меч на боку мраморного Македонского сдвинулся по оси, проходящей, вероятно, сквозь бедро царя, где-то внутри статуи раздался приглушённый лязг, и широкий постамент сдвинулся влево, открывая крутую и узкую каменную лестницу.

- Ага, - удовлетворённо сказал Тробин. – Вперёд, пока без нас всё пиво не выпили!

Он нырнул в подземелье, и через две секунды оттуда раздался его голос:

- О, и факелы есть! Так я и думал. Спускайтесь!

- А я там пройду? – осведомился Земсуг, с сомнением заглядывая вниз?

- Не попробуешь – не узнаешь, - оптимистично ответил Тробин. – Но, по-моему, должен!

Тролль прошёл и даже довольно свободно. Санька спустился вслед за ними, посмотрел вверх на Гошу, который сидел на краю постамента.

- Ну, ты чего ждёшь?

- Э… а можно я туда не полезу? Встретимся в порту.

- Как?

- Я вас увижу. Сверху.

- А если мы выйдем в другом месте?

- Тоже верно… - ворон вздохнул совсем по-человечески. – Эх, не птичье это дело – под землёй ползать. Но на что только не пойдёшь ради хорошей компании.

С этими словами он взмахнул крыльями и слетел на Санькино плечо.

- Готовы? – осведомился Тробин. – Закрываю.

Он повернул рычаг, и через три секунды статуя встала на место.

- За мной, - сказал гном, поднял повыше горящий факел и двинулся вперед.

Ход, в общем и целом, соответствовал Санькиным ожиданиям. Главное, был он достаточно широк и высок, чтобы по нему мог двигаться тролль, а остальное – неважно. Пахло здесь мокрой сырой землёй и деревом – от крепи и досок, настланных по низу и образующих нечто вроде тротуара. Идти было легко – ход вёл вниз, и дышалось тоже нормально – дым от факела быстро уходил в невидимые вентиляционные отверстия.

- Нормальный ход, - комментировал гном, вертя головой. – С умом делали.

- Ваши? – спросил Земсуг.

- Может, и наши, - ответил гном. – А может, и нет. Трудно сказать. Землю все одинаково копают. Ну, почти… Так, а это что? - он остановился. – Боковое ответвление, надо же. И отблеск там какой-то виднеется. Интересно. Глянем?

- Только недолго, - сказал Санька.

- Сам долго не хочу. Меня ждёт пиво.

Боковой ход вправо привёл их через пятнадцать метров к повороту налево, затем снова направо, а затем к железной решётке, которая перегораживала дорогу от пола до потолка. В специальные гнёзда перед ней с двух сторон были воткнуты незажжённые факела. Однако пространство за решёткой – квадратная камера размерами примерно три на три метра - было освещено слабым светом, шедшим откуда-то сверху.

- Ого, - прокомментировал гном. – Световод с поверхности. Это уже точно наша работа.

Тень в углу камеры, лежащая на слабо различимом топчане, шевельнулась и села. Хриплый голос осведомился:

- Пожрать что-нибудь принесли?

- А надо было? – гном поднёс горящий факел поочерёдно к одному и второму на стенах. Те вспыхнули. Стало гораздо светлее.

- О, - удивился голос. – Вы кто такие?

- А вы? – Санька вышел вперёд. – Кто вас тут запер? Александр?

- Кто же ещё, - тень поднялась с топчана, шагнула ближе к решётке, и превратилась в высокого худого старика. Был он бос и облачён в подобие монашеской рясы с наброшенным на голову капюшоном, из-под которого выбивались длинные седые и грязные волосы. Из широких коротковатых рукавов высовывались жилистые руки с широкими кистями и крепкими узловатыми пальцами. Этими пальцами старик ухватился за прутья решётки и приблизил к ней морщинистое, заросшее седой щетиной, лицо. Оранжево-жёлтый свет факелов отразился, заплясал в его глубоко посаженном левом глазу, отчего на мгновение тот приобрел жуткое и даже безумное выражение, которое тут же пропало, как только старик чуть повернул голову, чтобы получше рассмотреть гостей.

Правого глаза не было вовсе – на его месте зияла, заросшая кожей, яма.

На этом увечья не заканчивались. От левой скулы, через край рта и до подбородка лицо пересекал глубокий уродливый шрам.

- Ого, - заметил Тробин понимающе. – Топор?

- Секира, - ответил старик. – Ещё раз. Кто вы такие и что здесь делаете?

- Те же вопросы и у нас, – сказал Санька.

- Младшие должны отвечать старшим, не наоборот. И я спросил первый.

- Может, оно и так, но мы не обязаны давать вам отчёт, - Санька сложил руки на груди. – И мы всегда можем уйти. А вы останетесь здесь.

- Верно, - старик широко и диковато ухмыльнулся, демонстрируя почти полное отсутствие зубов. – Надо же, атаман. Давненько я не встречал настоящих атаманов. А таких молодых и вовсе не припомню. Разве что в книгах, но там всё, что хочешь написать можно. Как тебя зовут, молодой атаман?

- Александром, - ответил Санька холодно.

- Как Великого? Ну-ну. А меня Ахмыл. Ахмыл Первуша. Будем знакомы… атаман Санька, отмеченный Хозяйкой.

Он протянул сквозь решётку правую руку. Санька помедлил и протянул навстречу свою. Рукопожатие старика было без подвоха – крепким, но в меру, и руку он убрал почти сразу же. Санька был вынужден признать, что, несмотря на первое впечатление, рукопожатие одноглазого старика ему понравилось. Как и то, что его назвали атаманом. Он подумал, что Ахмыл (какое странное имя, интересно, что оно означает?) весьма наблюдателен – заметил при неверном свете факелов отметку Марины Шахатовны на его лбу и то, что именно Санька является предводителем их маленького отряда.

- Это мои товарищи, - сказал он. – Они представятся сами, если захотят.

- Тробин Широк, гном, - едва заметно поклонился гоном.

- Земсуг Угг, тролль, - прогудел тролль.

- Георгий, - хрипло представился ворон. – Ясно, кто.

- Гном, тролль, разумный ворон и человек, отмеченный Хозяйкой, причём не из этого мира, - констатировал Ахмыл. – Уходят тайным подземным ходом из дворца Александра Македонского. Заметим также, что человек - всего лишь мальчик. Я бы сказал, лет тринадцать полных. Много – четырнадцать. Но он главный. Или происходит что-то важное, или я ничего не понимаю.

- А обязательно понимать? – осведомился гном.

- Привычка, - пояснил старик. – К тому же мне интересно. Так я обычно одних палачей вижу да стражу, а тут вы.

- Палачей? – переспросил Санька.

- Их, родимых. Хочешь посмотреть, атаман?

Не дожидаясь ответа, он распустил верёвку на поясе, задрал рясу до плеч и повернулся спиной. Под рясой обнаружились неопределенного темного цветатрусы почти до колен и голая, сплошь исполосованная алыми рубцами, спина.

- Плеть-семихвостка? - догадался гном.

- Она, - подтвердил старик. Он опустил рясу и повернулся лицом. – А грудь и живот калёным железом прижигают. Могу показать.

- Не надо, - сказал Санька. – Верю. И что от вас хочет царь Александр?

- Знамо дело, что, - ответил Ахмыл. - Тайну вызнать хочет. Которая только мне ведома. Поэтому и держит здесь, в тайном застенке, который только для меня устроен.

- Что за тайна? – спросил гном.

- Хе-хе, - ухмыльнулся узник. – На то она и тайна, что немногие ей владеют. Так я тебе сразу все и рассказал, гном Тробин. Держи карман шире.

Так вот, почему такое имя – Ахмыл, вдруг догадался Санька. От ухмылки его. Особенная ухмылка. Нагловатая, с хитрецой. Запоминающаяся. Ахмыл - Ухмыл. Похоже звучит.

- Не нужны нам ваши тайны, - сказал он. – А вот людей пытать – плохо. Не нравится мне это. Совсем.

- А уж как мне не нравится, кто бы знал, - согласился Ахмыл.

- Можешь открыть замок? – спросил Санька Тробина.

- Голыми руками не получится, - ответил тот с сожалением. – А инструментов нет.

- Я могу попробовать, - предложил Земсуг.

- Давай, - разрешил Санька.

Тролль жестом показал, чтобы Ахмыл отошёл в глубь камеры. Тот кивнул, отступил на два шага. Земсуг ухватился за прутья решётки, напрягся. Под плотной кожей вздулись каменные бугры мускулов. Железо прутьев застонало, заскрипело и поддалось, расходясь в стороны. Миг, другой, и один из прутьев выскочил из верхнего, затем из нижнего гнезда и, согнутый в дугу наподобие гигантского металлического лука без тетивы, остался в кулаке тролля.

- Хоп-ля! – воскликнул гном. – Браво!

- Прошу, - сказал Земсуг и поклонился.

- Отлично, - произнёс Ахмыл. – Считайте, я ваш должник. Вы в город?

- Да, - ответил Тробин. – Очень пива хочется.

Ахмыл вопросительно посмотрел на Саньку.

- Пиво – это заодно. И не всем, а только Тробину. На самом деле нам нужно попасть на острова Забвения и Ожидания.

- Да ладно, - не поверил Ахмыл.

- Мне врать незачем, - пожал плечами Санька.

- Надо же, какое совпадение, - ухмыльнулся Ахмыл. – Мне тоже нужно туда попасть.

- И вы знаете, как это сделать?

Они уже снова шли по подземному ходу и разговаривали на ходу. Факелы со стены забрали, их теперь было у них три, и света вполне хватало.

- Да. Я уже там бывал.

- Так может быть, отправимся вместе? – предложил Санька. – Сами говорите, что вам туда надо. А нам нужен проводник.

Ахмыл молчал, думал. Санька не торопил его, шагал рядом и тоже молчал.

Если бы люди, которые хорошо его знают и любят - мама, бабушка, дед или прадед видели его сейчас, то сказали бы, что он очень повзрослел за то недолгое время, что находится в Бесконечной стране. Не физически, нет. Психологически. Он иначе себя вёл, иначе разговаривал, принимал решения и действовал. Ещё каких-то три дня назад Санька Гринёв был обычным тринадцатилетним мальчишкой. Да, уже прошедшим через горе и определённые жизненные испытания, но всё же, в целом, таким же, как миллионы его сверстников по всему миру – ребёнком, за которого пока всё решают взрослые. Но с того самого мгновения, как он принял предложение от Смерти, Марины Шахатовны, Хозяйки, всё изменилось. Теперь за себя и свои поступки отвечал только он сам, и никто другой. Мало того. Он взял командование над небольшим отрядом, члены которого – ворон, гном и тролль – согласились видеть в нём командира, лидера. Но ни один из них не был человеком. А вот с появлением Ахмыла ситуация изменилась. Ахмыл Первуша являлся не просто человеком. Он был старше Саньки настолько, что вполне годился ему в деды. И как таким командовать?

«А надо? – спросил себя Санька. – Проводник, если, конечно, он согласится им быть, - не член отряда, команды. Он - проводник. Берёт на себя определённые обязательства и выполняет их. Обычно за плату. А заплатить мне есть чем. Ко всему прочему он сам сказал, что наш должник, за язык его никто не тянул…»

- Я согласен, - сказал, наконец, Ахмыл, словно прочитав его мысли. – Долг платежом красен, а должником я быть не люблю.

- Если что, я могу и заплатить, - сказал Санька гордо.

- Деньги побереги, - хмыкнул Первуша. - Они тебе пригодятся. Харон берёт дорого.

- Всё-таки Харон? – спросил Санька.

- Что значит, «всё-таки»? Других нет.

Санька хотел сказать, про обещание Македонского, но вместо этого спросил:

- Кроме Харона никто не плавает на эти острова? Я слышал другое.

- От кого?

Санька подумал, отвечать или нет, и всё-таки ответил:

- От Бабы Яги.

- Ты и с ней знаком?

- Знаком.

- Ну, точно – прирождённый атаман с удачей в кармане, - покачал головой Ахмыл. – Никому другому так везти не может.

- В чём везти? – не понял Санька.

- Встретиться с Бабой Ягой и остаться целым и невредимым, - пояснил Ахмыл. – Так что там она говорила?

- Что к Харону следует обращаться только в самом крайнем случае.

- А ты полагаешь, что у нас какой-то иной случай?

- Не знаю, - честно признался Санька.

- Ясно. Давай-ка, я тебе кое-что поясню, атаман. Александр Великий является здесь, в Суре, абсолютной властью. Как он скажет, так и будет. Как только обнаружится, что вы сбежали из дворца секретным подземным ходом, да ещё и освободили по дороге ценного узника, то есть, меня, - будет организована погоня и порт закроют. Без личного разрешения Великого никто не осмелится выйти в море. Никто, кроме Харона.

- Почему?

- Потому что только над Хароном у Великого нет власти.

- Не только, - сказал Санька. – Над нами тоже.

- Если договоримся с Хароном – да. Не договоримся… - Ахмыл умолк и ускорил шаг.

- Договоримся, - сказал уверенно Санька. – По другому просто быть не может.

Подземный ход вывел их, наконец, к дубовой, запертой на большой висячий замок, двери. Снова пришлось воспользоваться грубой силой Земсуга, который просто вырвал с корнем железные петли, на которых замок держался. Хорошо смазанные петли не издали ни малейшего скрипа, и вся честная компания по одному проскользнула за дверь. Там оказался большущий, тёмный и сырой подвал с высоченными потолками.

- Ну наконец-то нормальное помещение, - буркнул, распрямляясь, Земсуг. – Я уже всю макушку себе расцарапал.

Они быстро нашли каменную лестницу, ведущую наверх, преодолели десяток ступеней, отворили вторую дверь. На этот раз более хлипкую на вид и незапертую - хватило сильно толкнуть, чтобы открылась. И очутились в другом подвале. Меньше первого, как по площади, так и по высоте, но сюда уже попадал свет с улицы, проникая сквозь маленькие, забранные толстыми железными решётками, окошки под самым потолком. Этот подвал был завален старой поломанной мебелью, пыльной рваной ношеной одеждой, заплесневелыми старыми книгами, битым кирпичом и прочим мусором, которым обычно и бывают забиты подвалы. Пробравшись сквозь завалы (Земсуг по дороге без всякой жалости доломал несколько стульев и шкафов), они оказались перед третьей, обитой железом, дверью. Здесь снова висел мощный замок, и на этот раз даже троллю не удалось с ним справиться.

- На совесть сделано, - сообщил он, отдуваясь, после того, как в течение минут пяти безрезультатно пытался тем или иным силовым способом дверь открыть. – Не ломается.

- Дай-ка я, - сказал Тробин.

Пока Земсуг пыхтел у неприступной двери, гном пошарил вокруг и теперь подступил к замку с длинным обрезком стальной проволоки и каким-то тонким железным штырём. Оба этих предмета он засунул в замочную скважину и принялся крутить туда-сюда. Наконец, замок дважды щёлкнул и раскрылся.

- Могёшь, - похвалил тролль.

-А то, - ответил гном и распахнул дверь. – Прошу!

Это было старое заброшенное двухэтажное здание на склоне горы, почти в самом низу. Вероятно, оно было построено на месте других, давно разрушившихся, и, судя по его плачевному состоянию, вскоре ему самому предстояло уйти в небытие. Как только выбрались на улицу, Гоша взлетел с Санькиного плеча, сделал короткий круг и вернулся.

- Порт там, - сообщил он и показал клювом. – Прямо и направо.

- Да, - сказал Ахмыл Первуша, оглядываясь. – Всё правильно, я узнаю места. Но сначала нам нужен Харон.

- И мой топор, - добавил гном. – Ну и пиво, конечно.

- Если будет время, - сказал Санька.

Они уже шагали в указанном Гошей направлении, и слова Ахмыла о возможной погоне и закрытии порта не выходили у него из головы.

- Э! – воскликнул Тробин. – Мы так не договаривались!

- Мы договаривались, что вы не просто помогаете мне, но и выполняете мои приказы и распоряжения, - сказал Санька. – Договор показать?

- Помню, - буркнул гном. – Но это жестоко. Зачем мне деньги, если я не могу их потратить так, как хочу? Не говоря уже о том, что без топора гном не гном.

- Ты, главное, заранее не расстраивайся, - посоветовал Земсуг. – Может, ещё успеем.

- Или совместим, - добавил Ахмыл. – Где, по-вашему, мы собираемся искать Харона?

Пива гном выпить успел. И выкупить топор тоже – таверна, в которой он его заложил, попалась им по дороге, и они в неё зашли в поисках Харона. Это была уже четвёртая по счёту.

- Как же, - ответил хозяин – белолицый тучный человек с толстыми, вывернутыми наружу губами и остатками кучерявых чёрных волос на голове. Он принял от гнома тетрадрахму, попробовал её на зуб, наклонился и выложил на стойку топор и три драхмы сдачи. – Был здесь. Ушёл с полчаса назад.

- И кружку пива, - сказал Тробин. Он быстро осмотрел топор, попробовал пальцем лезвие и привычным движением сунул древком в специальную петлю на кожаном поясе.

- Две кружки, – сказал Первуша. – Куда пошёл, не знаешь?

Трактирщик скосил глаза в сторону.

- Совесть не теряй, - посоветовал Ахмыл. – Ты и так два обола на нас уже нажил, не меньше. Говори, давай. А то мне тоже найдётся, что рассказать местным завсегдатаям, ты меня знаешь.

- К себе, на галеру, куда же ещё, - вздохнул трактирщик. - Выпил свой обычный посошок и отправился. Сказал, отчаливает сегодня.

- В котором часу?

- Чего не знаю, того не знаю. Ещё что-нибудь заказывать будете?

- Это всё, - сказал Санька. – Спасибо.

Через пять минут они вышли из таверны и скорым шагом направились прямиком к причалам.

Глава восьмая. Харон. В море

Они едва успели. На галере Харона – длинном одномачтовом судне, пришвартованном у каменного причала и расписанном косыми чёрными и белыми полосами, вовсю шла суета. Оглушительно свистел в свисток и громко орал боцман. Гребцы усаживались на скамьи, разбирали и вставляли в уключины длинные вёсла. Матросы проверяли парус и такелаж. Грузчики сновали по сходням - забрасывали в трюм последние мешки и закатывали последние бочки с водой. Крепко пахло морем, тухловатой рыбой и смолой.

Худощавый остролицый гладко бритый человек лет сорока в белоснежной шёлковой рубахе с открытым воротом, кожаных штанах до колена и кожаных же сандалиях сидел на бочонке, поставленном «на попа» и что-то сосредоточенно писал в бумажной записной книжке размером с планшет. Писал он самым настоящим птичьим пером (вероятно, гусиным, но точно Санька определить не мог), время от времени окуная его в стеклянную чернильницу, которая стояла тут же, рядом с ним, на днище бочонка. Ветер, дул с берега и красиво трепал длинные светлые волосы человека, придавая ему крайне живописный и романтический вид.

- Харон, - шепнул Ахмыл, наклонившись к Саньке. – Стихи пишет. Сейчас лучше не подходить. Подождём.

Они остановились в десяти шагах. Харон продолжал писать. В какой-то момент с пера сорвалась жирная клякса и залила половину страницы. Харон выругался, с ненавистью посмотрел на перо, отшвырнул его в сторону и вскочил на ноги:

- Эй, кто-нибудь! – рявкнул он на весь причал зычным голосом. – Перо мне! Новое!

Решение пришло мгновенно. Санька сбросил с плеч рюкзак, расстегнул его, вытащил шариковую ручку и шагнул вперёд.

- Вот, - сказал он, подходя к Харону и протягивая ему ручку. – Это гораздо лучше пера. Сама пишет и в чернила макать не надо.

Харон бросил на Саньку взгляд бледно-голубых льдистых глаз, нахмурился, взял ручку и принялся недоверчиво её рассматривать.

- Колпачок нужно снять. Вот этот, - показал Санька.

Харон снял колпачок, коснулся ручкой бумаги, и на его лице мелькнула тень улыбки. Не говоря ни слова, он снова уселся на бочонок, быстро дописал несколько строк, после чего, шевеля губами, перечёл написанное про себя, довольно засмеялся и захлопнул записную книжку.

- Отличная вещь, - произнёс он, поднимаясь и протягивая ручку Саньке. – Спасибо.

- Можете оставить себе, - сказал Санька и смело пожал руку легендарного перевозчика душ.

- Вот как, - усмехнулся Харон. Усмешка у него была быстрой, едва уловимой, такой, что сразу и не сообразишь, была она вообще или почудилась. – И что взамен?

- Это подарок, - Санька улыбнулся со всем обаянием, на которое был способен. – В знак уважения. Даже не мечтал познакомиться со знаменитым Хароном. Вы же Харон?

- Он самый, - Харон склонил голову и посмотрел за плечо Саньки. – А эти трое с тобой, мой юный и любезный друг?

- Ага, - сказал Санька. – Со мной. Видите ли, нам очень нужно попасть на остров Ожидания.

- Не сомневаюсь, - Харон задумчиво почесал ручкой лоб. – Но беда в том, что я не беру пассажиров. Ваша беда, разумеется, не моя. К тому же плыву я на остров Забвения, а на острове Ожидания мне нечего делать.

- Даже за хорошую плату? – поинтересовался Санька.

- Ты же сам сказал, что это подарок, - усмехнулся Харон.

- Он им и остаётся, - сказал Санька. – Я имею в виду деньги.

- Мне не нужны деньги.

- Двести драхм, - небрежно предложил Санька. – Сто прямо сейчас, авансом, и сто, когда вернёмся.

Харон засмеялся.

- Как тебя зовут? – спросил он.

- Санька, - ответил Санька. Он решил не оглашать пока своё полное имя, чтобы не возникало лишних вопросов.

-Ты мне нравишься, Санька, - сказал Харон. – Есть в тебе эдакая благородная наглость и упорство. Но – нет. Повторяю, мне не нужны деньги. И матросы с гребцами не нужны, - добавил он. – Да и вообще ничего, что ты способен мне предложить.

-Ничего так ничего, - сказал Санька.

Он сунул руку в рюкзак, порылся там, вытащил и раскрыл ладонь:

- Даже это?

На ладони покоился массивный золотой перстень Бабы-Яги с алым, как кровь, камнем.

- Кхм… - кашлянул Харон сдавленным голосом. Его глаза расширились. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы Санька заметил. И сжал кулак.

- Отдам за дорогу туда и назад, - сказал он твёрдо. – Назад – с ещё одним пассажиром. Женщиной. Для неё – отдельная каюта. Для нас – койки и еда на всем протяжении пути. И ещё. Назад мы не отправимся до тех пор, пока я не найду и не приведу на судно эту женщину. Я думаю, что она на острове Ожидания. Поэтому, после того, как вы завершите ваши дела на острове Забвения, доставите меня на остров Ожидания и подождёте там столько, сколько нужно.

- Ого, - сказал Харон. – Не слишком ли жирно за безделушку с камнем? Пусть и золотую.

- Ха, - холодно улыбнулся Санька. – Эта безделушка, как вы говорите, стоит два таких путешествия. Если не три.

-Ну-ка, покажи ещё раз, - потребовал Харон.

Санька раскрыл ладонь, досчитал про себя до четырёх и снова сжал кулак.

- Откуда он у тебя? – спросил Харон.

- Какая разница? Главное – он мой. Но станет ваш. Если мы договоримся, и условия будут выполнены.

Харон задумался, беззвучно шевеля губами. Санька ждал.

- Хорошо, - наконец, сказал Харон. – Считай, договорились. Детали обсудим позже. Прошу на борт, - он приглашающе повёл рукой. – Скоро отчаливаем. Как правильно, что я загрузил продовольствие и воду с запасом… Помощник!! – рявкнул он.

- Здесь! – высунулся из-за мачты широкоплечий чернобородый и смуглый человек, облаченный в хитон и обутый в сандалии.

- У нас пассажиры! Внеси в список, поставь на довольствие, укажи их места. Думаю, командирская каюта вполне подойдёт. Всё равно мы без пехоты и командиров.

- Будет сделано, - кивнул чернобородый и махнул рукой Саньке и остальным. – Идите сюда!

Если не считать короткой прогулки на катере по Чёрному морю два года назад, Санька никогда не участвовал в морских походах. И уж тем более на парусно-гребных судах более чем двухтысячелетней давности. Но он уже понял, что для достижения успеха здесь, в Бесконечной стране, главное – не показывать вида, что ты боишься, волнуешься, чего-то не знаешь или не уверен в себе. Нужно вести себя так, словно ты хозяин положения. Даже, если это совершенно не так. Тем более, если это не так.

Поэтому на борт «Морской выдры» - так называлось судно – он взошёл твёрдым шагом, впереди своего небольшого отряда и молча остановился перед помощником капитана. Тот оглядел всю компанию живыми тёмно-карими глазами и тоже молча махнул рукой, предлагая следовать за собой.

Командирская каюта, как назвал её Харон, оказалась помещением под верхней палубой и располагалась сразу за мачтой, ближе к носу. Здесь находилось три узкие деревянные койки с рундуками, в которых лежали тюфяки, подушки и одеяла, и ещё оставалось место для личных вещей. Также был стол, три табуретки и три узких шкафа для одежды.

- Нас четверо, - сказал Санька, оглядев каюту. – А койки только три.

- Всё, что есть, - ответил помощник. – Тролль может спать на полу, места тут хватит, тем более что на койке он всё равно не поместится. Или могу предложить ему угол в грузовом трюме.

- Предпочитаю на полу вместе со всеми, - прогудел Земсуг.

- Одеяла такого размера тоже нет. Но вот кусок парусины найдётся. Под голову тоже можно парусину свернуть. Или мешок с сушеными водорослями. Нормально?

- Шикарно, - сказал тролль. – О лучшем трудно и мечтать. Последнее время я спал на голом камне, сунув под голову локоть, а одеялом мне служила собственная кожа.

- Кожа тролля… - задумчиво произнёс помощник Харона. – Щит Ахилла был обтянут ею. И пробить этот щит не мог никто и ничем. Ни копьём, ни мечом, ни даже стрелой из гастрафета*. Про обычный лук я уж и не говорю…

- Чей щит? – переспросил Санька.

- Чьёй кожей? – переспросил Земсуг.

- Ахилла, - повторил чернобородый помощник. – Сына славного Пелея и богини Фетиды. Мы сражались с ним бок о бок под стенами Трои.

- И ты утверждаешь, что щит этого Ахилла был обтянут кожей тролля?! – Земсуг угрожающе навис над помощником.

*Гастрафет – большой арбалет, метательное орудие древних греков (примечание автора)

- Вообще-то, лично я при изготовлении щита не присутствовал, - почесал бороду помощник. – Поэтому утверждать безоговорочно не берусь. Так мне говорил сам Ахилл. Конечно, приврать он любил, как и все мы, но то, что его щит был непробиваем – факт.

- Подождите, подождите, - торопливо сказал Санька. Он думал, что после знакомства с Александром Македонским и Хароном его уже ничем не удивить, но оказалось, что это не так. – Земсуг, со щитом и кожей потом разберёмся, погоди, не горячись. Как вас зовут? – обратился он к помощнику. - А то нас не представили…

- Одиссей, - ответил тот и быстро улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами. – Зовите меня Одиссеем.

По прикидкам Саньки, «Морская выдра» отошла от причала примерно через час после того, как они к причалу подошли и познакомились с хозяином судна. Санька беспокоился, что в последний момент нагрянет стража, посланная Александром Македонским, чтобы задержать беглецов, но повезло - этого не случилось. Однако уже на выходе из гавани, когда прямой парус галеры поймал ветер, гребцы убрали вёсла и расслабились, а полукружье берега вместе с городом отдалилось настолько, что гору с царским дворцом на ней можно было окинуть одним взглядом, оттуда, с вершины раздался звук, весьма напоминающий сдвоенный удар колокола. Затем ещё один. И ещё.

Бам-бам, бам-бам, бам-бам, бам-бам…

Семь сдвоенных ударов насчитал Санька. Затем наступила недолгая пауза, после которой колокол ударил вновь.

- Ну надо же, - сказал Харон, подходя к Саньке и его товарищам. Они расположились на корме, где никому не мешали, смотрели на медленно удаляющийся берег и дышали морским ветром. – Гавань закрыта. Теперь любое судно может ее покинуть только по личному разрешению Александра.

- Даже ваш? – спросил Санька, разыгрывая наивность.

- Любое, кроме моего, - покачал головой Харон. – Я не подчиняюсь Великому. Кроме того, мы уже в море. Но совпадение интересное. Вы, ребятки, случаем, на мозоль Великому не наступили?

- Может, и наступили, - ответил Санька с холодной вежливостью. – Однако вам, уважаемый хозяин, не всё ли равно?

- Абсолютно всё равно, - пожал плечами Харон. – Я о вас беспокоюсь. Александр мстительный, предупреждаю.

- Спасибо, - кивнул Санька. – Мы разберёмся.

Потянулись дни и ночи долгого плавания.

Чтобы не скучать, Санька попросил Одиссея дать ему работу и с удовольствием постигал азы древнего мореходства на парусно-гребном судне: драил палубу, учился вязать морские узлы, лазить на мачту, ставить и убирать парус и делать массу других дел. Он не боялся работы, не был зависим от Харона ни финансово, ни ещё каким-либо образом, а потому получал от своих трудов искреннее удовольствие.

- У тебя редкий характер, - сказал ему как-то ворон Гоша. – Другой бы целыми днями в каюте на койке валялся или плевал за борт.

- Так ведь скучно без дела!

- Я и говорю – редкий. Почти как у меня.

Гоша тоже без дела не сидел. Каждый день - утром, после завтрака, и вечером, перед ужином, вылетал на разведку и возвращался с докладом о том, что видел с высоты. Дважды за две недели плавания с его помощью удалось скорректировать курс, благодаря вовремя замеченным рифам. Они были нанесены на карту, и наверняка были бы замечены вперёдсмотрящим - матросом-наблюдателем на марсе – специальной огороженной площадке верхушке мачты. Но с Гошей получилось надёжнее. И ещё один раз ворон заметил крупный косяк трески. Курс немного изменили, бросили сети, и вся команда с пассажирами два дня уплетала за обе щёки уху на обед и жаренную рыбу на ужин.

- Ты у нас, как вертолёт ледовой разведки, - сказал ему как-то Санька. – Я читал про такие на ледоколах. Они, то есть их пилоты, высматривают путь, где меньше льдов, докладывают по рации капитану ледокола, и тот меняет курс.

Кстати, о курсе. В Бесконечной стране не было ни солнца, ни звёзд, ни луны. Поэтому для Саньки было поначалу загадкой, как Харон и Одиссей, который по совместительству был ещё и штурманом, прокладывают курс. Светящийся днём жемчужным светом купол неба над ними по ночам не был абсолютно чёрен – в нём время от времени вспыхивали далёкие зарницы, и сам он, хоть и очень слабо, но продолжал светиться, словно храня память о дневном сиянии. Однако как ориентироваться по зарницам? Сегодня они в одной стороне, завтра в другой. А днём, без солнца?

- Во-первых, есть компас, - объяснил как-то Саньке Одиссей. – Вещь редкая и очень дорогая. Два таких судна, как «Морская выдра» можно купить. В каюте у капитана находится. Слышал, как он команды отдаёт кормчим – тем двоим матросам, что на корме у рулевого весла сидят, у румпеля? Это он курс корректирует в соответствии с показаниями компаса. Да, солнца и звёзд нет. Но стороны света имеются. Ну, или то, что можно таковыми назвать. Условные север, юг, восток и запад.

- Почему условные? – спросил Санька.

- Потому что в твоем мире восток там, где встаёт солнце. А встаёт оно из-за того, что Земля – это шар, и этот шар вертится вокруг своей оси. Этот мир, Бесконечная страна – не шар. Она, скорее, плоская.

- И стоит на трёх слонах? – не удержался от вопроса Санька. – А те на гигантской черепахе?

- Кто его знает? – усмехнулся Одиссей. – Может, и стоит. Здесь всё может быть. Никто не проверял, потому что никто не доходил до края.

- Бесконечная плоскость? – продолжал любопытствовать Санька.

- И так может быть, - соглашался Одиссей. – Но слушай дальше, если, конечно, интересно.

- Интересно!

- Кроме компаса, есть морские карты. Ты уже должен понимать, что такое карта.

- Обижаете, - сказал Санька.

- Эти карты не полны. Не существует ни одной карты, на которую было бы нанесено всё море Забвения, все его течения и острова. Потому что у этого моря, а правильнее сказать – океана, нет конца и края. Во всяком случае, я не слышал, чтобы кто-либо до этого края доплывал.

- Никто не доплывал до другого берега? – уточнил Санька.

- Нет, иначе я бы так и сказал. Именно да края. Другой берег, как раз, есть. До него очень долго плыть, полгода примерно, но можно добраться. Я доплывал. Этот берег расположен на условном севере. А вот если плыть на условный запад или восток, то другого берега не достичь. Понимаешь?

- Конечно, - кивнул Санька. – Хоть это и странно. Но здесь много странного… А что там, на северном берегу?

- Чудовища, - коротко ответил Одиссей. – И не спрашивай, какие. Человеческие душа и разум не способны вместить весь тот ужас и омерзение, которые они внушают.

- Ладно, - сказал Санька. – Не буду. Вы мне только одно скажите, источник жизни не там, случайно, находится?

- Источник жизни? Ну да, конечно, тебе ведь нужно отвести к нему маму. Помню, ты рассказывал. Честно? Не знаю. Слухи разные ходят, но точно сказать не могу.

- А кто знает? Может быть, Харон?

- Нет. Ему это не нужно. Оракул должен знать, - Одиссей помолчал и добавил. – Я так думаю.

- Какой Оракул?

- На острове Ожидания живёт. Довольно неприятное создание, должен заметить. Разговаривать с ним – сплошная мука. Даже если он и захочет с тобой разговаривать.

- Почему мука?

- Потому что разговаривает он загадками.

- А… встретиться с ним можно? – не веря в свою удачу, спросил Санька. Он думал, что поиск источника выльется в отдельный, почти невыполнимый, квест, а тут, оказывается, все проблемы можно решить одним махом!

- Можно, - сказал Одиссей. – Если попадёшь на остров Ожидания, встретиться с ним - не проблема. Проблема разговорить. А разговорив, понять, что он имел в виду…

За время плавания Санька привязался к чернобородому помощнику Харона. Хитроумному Одиссею было, чему научить и что вспомнить. К тому же рассказчиком он был отменным, и чувствовалось, что Санька ему также небезразличен.

- Чем-то ты мне Телемаха напоминаешь, сына моего, - признался он как-то. – Такой же упрямый. В хорошем смысле. Он ведь тоже меня отправлялся искать и спасать, как ты сейчас свою мать. Знаешь?

Санька, который читал о приключениях Одиссея в пересказе историка и писателя Николая Альбертовича Куна, не очень хорошо помнил этот эпизод. Но утвердительно кивнул в ответ и задал вопрос, который давно его интересовал:

- А история с женихами и луком - правда?

- Правда, - кивнул Одиссей. – Старина Гомер многое присочинил, но не здесь. Так всё и было.

- И стрела пролетела через двенадцать колец на рукоятях топоров? – недоверчиво прищурился Санька.

- Ты сомневаешься? – вздёрнул чёрную бровь Одиссей.

Санька промолчал.

- Ладно, сейчас я тебе докажу.

Он спустился вниз и вскоре вернулся с луком и колчаном стрел за спиной. На шее у него висело что-то вроде длинного красного шарфа. Лук был сложносоставной, высотой с Саньку и толщиной с его руку. Сразу чувствовалось – не дорогая игрушка и не реквизит для съёмок фильма. Настоящее, проверенное и грозное оружие.

Предчувствуя уникальное зрелище, все, кто мог, столпились на корме. Включая Харона, Земсуга, Тробина и Ахмыла. Только ворон Гоша был на разведке.

- Нарисуй на мачте цель, - предложил он Саньке. – Я видел, у тебя есть, чем.

- Большую?

- С кольцо для топора, - усмехнулся Одиссей. – Не видел никогда? Тогда с любую монету. Главное, чтобы видно было хоть как-то.

Санька достал чёрный маркер, подошёл к мачте, приложил к ней десятирублёвую монету на уровне своих глаз, обвёл монету маркером и закрасил середину. Получился чёрный кружок. Потом вернулся обратно, широко расставляя ноги - в этот день море слегка штормило, судно качало на крутобоких волнах, и нужно было быть внимательным, чтобы удержать равновесие.

Одиссей стоял на самой оконечности кормы, у борта, со стрелой, наложенной на тетиву, и внимательно смотрел на цель. От него до мачты было метров пятнадцать, и чёрная цель-кружок на фоне коричневатого цвета дерева, из которого была сработана мачта, едва виднелась.

«Неужели попадёт? - подумал Санька. – Качает же».

Одиссей снял с шеи шарф и протянул гному:

- Завяжи мне глаза, уважаемый Тробин. Да хорошенько, чтобы ни один лучик света не просочился, и никто не смог бы сказать, что я подглядываю.

Тробин охотно выполнил просьбу.

Одиссей повернулся к мачте спиной.

- На счёт «три», - произнёс. – Считай, Санька.

- Раз, два… три! – выпалил Санька.

Одним слитным движением Одиссей развернулся, одновременно натягивая лук, и тут же спустил тетиву. Стрела коротко свистнула и через мгновение уже дрожала, воткнувшись точно в центр крохотной мишени.

Восторженные крики зрителей взлетели над судном.

Одиссей снял повязку, прищурился на стрелу и сказал:

- А теперь ещё четыре цели.

- Да ладно, - сказал Санька.

- Давай-давай, рисуй.

Санька достал маркер и пошёл к мачте.

- Сколько раз уже видел, а всё, как первый, - сказал Харон.

Санька нарисовал ещё четыре кружка. Три выше и один ниже первого.

Всё повторилось. За какие-то две секунды Одиссей с завязанными глазами выпустил четыре стрелы. И каждая из них безошибочно нашла свою цель.

Под аплодисменты, крики и восторженный свист великий лучник стянул с глаз повязку.

- Да я, в общем, и не сомневался, - сказал Санька. – Но всё равно это было круто – дальше некуда. Не думал, что подобное возможно.

- Всё возможно человеку, если он очень хочет и неотвратимо идёт к своей цели, - сказал Одиссей. – Но мне почему-то кажется, что тебе это известно.

Да, слушать Одиссея и учиться у него было интересно. Под его руководством Санька старался постичь науку мореплавания древних греков. «Морская выдра», несмотря на свои кажущиеся скромные размеры, оказалась прекрасным судном. Довольно быстроходное, оно не боялось волн и хорошо слушалось руля. Санька быстро выучился вязать морские узлы, без страха лазил на мачту, помогая спускать и поднимать парус, сидел на румпеле с рулевыми и грёб с гребцами, выкладываясь изо всех своих мальчишеских сил. Ну и, конечно, слушал рассказы Одиссея, когда у обоих выдавалась свободная минутка. Санька был благодарным слушателем, и древнегреческий герой охотно делился с русским мальчишкой воспоминаниями о своих невероятных приключениях.

- Да, был троянский конь, - рассказывал он. – И придумал его я, всё верно. Но, конечно, был он не таким громадным, как некоторые представляют. Двенадцать человек. Не пятьдесят, не сто, не двадцать и не девять. Ровно двенадцать нас там поместилось. Но зато какие это были люди! Менелай, друг мой любезный, из-за женитьбы которого на Елене вся эта заваруха, по-сути, и началась. Диомед – единственный из всех наших, кто рискнул сразиться с богами и сумел ранить Гефеста и Афродиту! Махаон – искусный врач и не менее искусный воин. Молодой Акамант, неутомимый в бою, другие… Если бы не их терпение, мужество и отвага, не взять бы нам Трою.

- А стоило оно того? – спрашивал Санька. – Стоила Троя всей этой крови, смертей, страданий?

- Посмотри на себя, - отвечал Одиссей. – Мальчишка, родившийся через тысячи лет в стране, которой в мое время просто не существовало. И ты помнишь о Трое и знаешь имена её героев. Пусть не всех, но знаешь. И ещё спрашиваешь, стоило ли оно того! Конечно, стоило! Любое дело, которое начинает мужчина, стоит затраченных на него усилий. Включая войну. Но, разумеется, лишь в том случае, если она увенчивается победой. Проигравшие никому не интересны.

- А Полифем? – спросил как-то вечером Санька.

- Что – Полифем?

- Он существовал?

- Почему ты спросил именно о нём?

- Так, - Санька пожал плечами. – Интересно.

И рассказал о черепе величиной с большой арбуз и одной глазницей, который видел у Бабы Яги.

- Она звала его Полифемушка, - закончил он.

- Вон оно как, - усмехнулся Одиссей. – Что ж, очень может быть. Непростая старуха, видать, эта ваша Баба Яга. Слышал я о ней, но познакомиться пока не довелось. Что до Полифема… По другому там всё было, если честно. Глаз я ему не выбил, а повредил. И не заострённым колом, а стрелой. И в плен к нему мы не попадали. Он камнями начал швыряться, да это было. Несколько человек убил. Ну я и выстрелил, чтобы его остановить. Попал в глаз. Если бы не попал, все мы там и полегли бы…

Время летело, как стрела, выпущенная Одиссеем. Каждое утро, просыпаясь, Санька первым делом смотрел на браслет. Красная полоска неумолимо ширилась и теперь занимала четвёртую, если не больше, часть всей длины. Из чего Санька сделал вывод, что её расширение идёт быстрее, чем он рассчитывал поначалу, и времени у него, соответственно, остаётся гораздо меньше. Всего, с его появления в Бесконечной стране, прошло восемнадцать дней. Вопрос был в том, сколько осталось. Пятьдесят? Сорок? Меньше? Он не знал. А плавание продолжалось и продолжалось.

Саньке было очень интересно, что именно лежит в трюме «Морской выдры», что она доставляет на остров Забвения, но спросить прямо он как-то не решался. В конце концов, это было совершенно не его дело. Доставляет и доставляет. Главное, что и его со товарищи доставляет тоже, а остальное неважно.

Однако любопытство не отпускало, и однажды Санька всё-таки решился задать этот вопрос. И не Одиссею, а самому Харону, поскольку интуитивно понимал, что только капитан имеет право на него ответить тому, кто считается пассажиром. Или не ответить.

Дело было после обеда, за общим столом, когда перешли компоту из сухофруктов, который корабельный кок варил просто отменно.

- Хочешь посмотреть? – Харон шумно отхлебнул из кружки. – Здесь нет никакого секрета, - он посмотрел на Одиссея. – Покажи ему потом, как будет свободное время.

«Потом» случилось ближе к вечеру того же дня. Они спустились в трюм. Здесь было темно, и Санька освещал дорогу масляным фонарём. Одиссей отпер большой висячий замок, толкнул дверь и вошёл.

Весь трюм, от пола до потолка, был заполнен деревянными ящиками, стоящими друг на друге так плотно, что заглянуть в них не было никакой возможности. Кроме двух, у самой двери, при входе. Они стояли свободно на полу и, хоть и были заколочены, но сквозь широкие щели между верхними досками Санька разглядел внутри опилки.

- Посвети, - Одиссей подсунул под край доски ломик с плоским концом, который принёс с собой, нажал. Со скрипом гвозди вылезли из дерева. Одиссей приподнял доску, сунул руку в ящик и вытащил под свет лампы маленькую, величиной с его ладонь, глиняную амфору. Горлышко этой мини-амфоры было залито то ли смолой, то ли сургучом. Одиссей поднялся на ноги. Амфора, словно кукла, лежала на его ладони.

- В руки не дам, - сказал Одиссей. – Так смотри.

Санька приподнял лампу, что бы свет падал лучше, вгляделся. Амфора была, как на картинках, которые он видел в интернете – с двумя ручками, длинным узким голом и острым дном, которым заканчивалось её изящное «тело». Сработана из красной обожжённой глины. Ни глазури, ни орнамента, ни рисунка. Только обожжённая глина цвета загорелого человеческого тела.

«Как будто девушка стоит на берегу моря с руками, упёртыми в бока», - пришла мысль.

- Красивая, - сказал Санька. – Что в ней?

- Души, - буднично ответил Одиссей. С той же интонацией, вероятно, он мог бы сказать «вино» или «оливковое масло».

- Что? – переспросил Санька на всякий случай.

- Души, - повторил Одиссей. – Ты на судне Харона, сынок. Сам подумай, что ещё он может перевозить? В каждом таком ящике ровно сто амфор. В каждой амфоре – две сотни душ. Всего около тысячи ящиков. Тысяча двадцать семь, если быть точным. Вот и считай.

В трюме было довольно тепло, но Саньку пробил озноб. Он даже челюсти сжал, чтобы не застучать зубами. Потом кое-как унял дрожь и спросил:

- Кто их туда заточил и за что?

- Это души тех, кто заслужил забвение, - сказал Одиссей. – Поэтому и остров так называется – Забвения. И море, по которому мы плывём. В Бесконечной стране многие его обретают - забвение. Или заслуживают. Или получают – назови, как хочешь. Но не все. Я, например, помню, что было со мной в прошлой жизни. Почему так? Не знаю, не спрашивай. Также не знаю, почему кто-то находится здесь в реальных телах – тех, которые были у них до перехода сюда, а кто-то, как эти, - он кивнул на амфору. – Только в виде души. Довольно нежная и малоощутимая субстанция, должен сказать. Призраков видел когда-нибудь?

- Н-нет… - помотал головой Санька.

- Похоже, - сказал Одиссей. После чего присел и аккуратно поместил амфору обратно в ящик.

- Переход в Бесконечную страну – это же смерть, верно? – Санька, наконец, решился задать ещё один вопрос, который давно его волновал.

- Смотря что называть смертью, - сказал Одиссей. Пристроил доску на место, приколотил её двумя ударами ломика, поднялся. – Возьми меня. Или, ещё лучше, себя. Разве мы похожи на мёртвых? Да что говорить, ведь ты прекрасно знаешь, какая она – Смерть.

- Да, - сказал Санька. – Встречался. Но всё равно мне очень многое непонятно.

- Я здесь уже три с лишним тысячи лет, - вздохнул Одиссей. – И могу сказать то же самое.

Тролль Земсуг Угг и гном Тробин Широк большую часть времени проводили за игрой в нарды (они же трик-трак) и кости. Небольшая складная доска с белыми и чёрными шашками, а также двумя кубиками, как нельзя более кстати оказалась у гнома в вещевом мешке, и Земсуг с Тробином не скучали. Играли на деньги. Примерно на десятый день плавания весь аванс гнома до последнего обола перешёл к троллю, и теперь Тробин играл на свою будущую часть дохода. И, как догадывался Санька, проигрывал.

- Да ты азартен, Тробинуша! – слышал Санька время от времени доносящийся из каюты радостный густой возглас тролля, после чего раздавался характерный дробный звук катящихся по дереву костей и стук шашек.

Хотя занимались они и другими делами. Тоже, чтобы не скучать. Так гном наточил все ножи, мечи и топоры, имеющиеся на борту. Они и до этого не были тупые, но теперь приобрели, можно сказать, исключительную остроту. Каковую и продемонстрировал Тробин, начисто побривший после заточки плотницким корабельным топором одного из членов команды, вызвавшегося ради такого дела добровольцем.

Земсуг же приносил пользу иначе. Когда стихал ветер, парус обвисал, и гребцы, привычно вздыхая, усаживались на свои места, тролль иногда садился в проходе, упирался спиной в мачту и тоже брался за вёсла. Сразу за два – по правому и по левому борту. И начинал грести.

Это было похоже на то, как если бы на «Морской выдре» включался мотор. Скорость подскакивала сразу на три-четыре узла в час, весла в руках-лапах Земсуга гнулись и трещали, а повеселевшие гребцы дружно затягивали песню.

И только Ахмыл Первуша ничем не занимался. Если не считать долгих бесед, которые он вёл с Хароном чуть ли не каждый день. Чаще в каюте последнего, но иногда и на палубе. Санька несколько раз оказывался рядом и невольно слышал обрывки этих разговоров. Как он понял, велись они, большей частью, о литературе и, в частности, о поэзии, страстным поклонником которой являлся Харон. Он и сам писал стихи и, бывало, зачитывал некоторые из них гребцам, задавая ритм.

Санька плохо разбирался в поэзии и не мог понять, нравятся ему стихи Харона или нет. С одной стороны они были довольно красивы и весьма ритмичны, в них даже слышалась некая музыка, но с другой – уж больно мрачны и тоскливы по содержанию. В них говорилось о бесполезности ожидания счастья, о неизбежной гибели всего, что было некогда близко и дорого, о конце всякой надежды. Иногда, правда, мелькала тема бунта, сражения, преодоления, но и в этом случае все заканчивалось печально. Возможно, у Харона были и другие, более оптимистичные, стихи, но капитан и владелец «Морской выдры» их никогда не читал. В конце концов, Санька даже к Пушкину стал относиться гораздо лучше и дал себе слово, когда все закончится, обязательно перечитать стихи великого русского поэта.

Когда всё закончится…

Когда? И, главное, как?

Санька часто задавал себе этот вопрос, вглядываясь в далёкий горизонт.«Морская выдра» день за днём и ночь за ночью уверенно рассекала волны, и конечная цель путешествия приближалась. Ещё в самом начале плавания он спросил у Одиссея, сколько примерно времени нужно, чтобы достичь островов.

- Никогда не спрашивай об этом моряка, - ответил тот. – Тебя извиняет только статус пассажира и то, что ты полный салага.

-Ладно, не буду, - согласился Санька, а про себя подумал: «Интересно, что страшного в этом вопросе? Что вообще страшного может случиться с теми, кто и так находится по ту сторону жизни и смерти, если можно так выразиться?»

- Много чего может случиться, - сказал Одиссей, будто прочитав его мысли. – Ты даже представить себе не можешь, сколько и что именно.

- А вы бы взяли и рассказали, - нахально попытал удачу Санька.

- Нет, - покачал кудлатой головой знаменитый древний грек. – Не нужно тебе этого знать пока. Всему своё время.

Ураган налетел на семнадцатый день плавания.

Его приближение заметил Гоша. Утром, как всегда он вылетел на разведку, но очень скоро вернулся.

- Уж не знаю, важно это или нет, - сообщил он, - но с востока надвигается какая-то чёрная стена. На вид – ничего хорошего.

Харон задрал голову к небу и пошевелил ноздрями, нюхая воздух.

- Странно, - сказал. – Я ничего не чую. А ты? – он посмотрел на Одиссея.

- Тоже нет, - ответил тот и посмотрел на ворона. – Далеко?

- Да кто ж его знает, - сказал Гоша. – Но движется быстро. На глазах растёт.

Не говоря больше ни слова, Одиссей влез на самую верхушку мачты и долго смотрел на восток. Затем быстро слез и сказал:

- Ворон прав. Это ураган. Очень сильный. Будет здесь меньше, чем через полчаса.

И первый резкий порыв ветра словно подтвердил его слова.

Приготовиться они успели. Был убран и надёжно закреплён на рее единственный парус. Всё, что плохо лежало и стояло, тщательно закрепили. Бьющуюся посуду убрали в ящики. Вдоль палубы натянули леера, чтобы было, за что держаться во время шторма. Гребцы привязали себя к скамьям специальными верёвочными поясами.

- Зачем это? – спросил Санька у Одиссея. – Зачем они себя привязывают?

-А ты подумай.

- Чтобы не смыло за борт? – догадался Санька.

- Молодец, - похвалил Одиссей. – Видишь, на многие вопросы можно найти ответы, если подумать самостоятельно. Хотя бы чуть-чуть. Кстати, насчёт смывания за борт. Пока можешь находиться на палубе, разрешаю. Молодому человеку вроде тебя полезно видеть, как налетает ураган. Но по первому моему требованию ты должен спуститься в каюту и сидеть там. Это же касается и остальных пассажиров, - он покосился на Ахмыла, который, сложив руки на груди, неотрывно смотрел на восток, где уже прекрасно была видна, надвигающаяся чёрная стена. В глубине её беззвучно (пока ещё) били ветвистые молнии, похожие на моментально возникающие и пропадающие снимки невиданных, светящихся ярким белым светом, деревьев.

-Да уж спущусь, не задержусь, - ответил тот. – Пожалуй, даже приказа ждать не стану, прямо сейчас и пойду.

Он направился к люку и пропал с глаз.

Тем временем чёрная стена продолжала расти и за каких-то десять-пятнадцать минут выросла чуть ли не до зенита. Долетели первые раскаты грома. Диким разбойничьим свистом засвистел в снастях ветер. Он гнал перед собой нескончаемые стада крутолобых волн, в которые немедленно зарылась «Морская выдра», окутавшись тучей брызг.

Гребцы и кормчий налегли на вёсла, удерживая галеру против ветра. А он усиливался с каждой секундой, и Санька успел собственными глазами увидеть вздымающиеся пока ещё вдали уже не волны, а самые настоящие горы воды.

«Ох, мамочка, - подумал он, холодея. – Неужели это всё на самом деле?» Пожалуй, впервые с момента попадания его в Бесконечную страну он испугался по-настоящему. Даже тогда, ночью, в гостях у Бабы Яги, когда из леса явился, похожий на гору сухих водорослей, Фима, ему не было так страшно. К тому же Фима в результате оказался вполне безобидным существом, а здесь… С ураганом не поболтаешь. Это стихия. Бешеная и абсолютно беспощадная, поскольку не обладает ни разумом, ни чувствами, к которым можно обращаться.

- Вниз! – рявкнул Одиссей, бешено сверкнув глазами. – Немедленно вниз, пассажир! Боцман, задраить люки!

Дальнейшие несколько часов показались Саньке самыми длинными в его жизни. Он не страдал от морской болезни, его не тошнило, но судно швыряло так, что тошнота была бы, вероятно, не главной проблемой. Гораздо важнее было не разбить голову или не сломать руку, когда «Морская выдра», слетев по склону одной волны-горы, зарывалась носом в следующую.

Сверху обрушивались тонны воды. Корпус судна трещал и стонал. Руки цеплялись изо всех сил во что-нибудь крепкое и неподвижное (Санька, например, хватался за намертво принайтованную к полу койку) и старались удержать тело от полёта через всю каюту с непредсказуемым приземлением. Подобное уже случилось с гномом. Опрометчиво не подстраховавшись во время очередного удара волны, он потерял равновесие и с размаха налетел глазом на твёрдый и бугристый, как камень, лоб тролля, который (тролль, а не лоб) сидел на полу, разбросав ноги и упершись руками в противоположные стены.

Результат – чудовищной красоты синяк и поток отборной ругани, которую пострадавший Тробин щедро выплеснул на ураган, море Забвения и свою гномью судьбу, что вечно забрасывает его не в уютную корчму, где пиво и жаркое, а в места, где синяки и шишки, а то и чего похуже сыплются на его бедную голову, словно созревшие желуди с дуба под порывом осеннего ветра.

- Жёлуди – это что, - хмыкнул тролль, потирая лоб. – Вот когда на твою голову начинают сыпаться гномы…

Санька не выдержал и рассмеялся. А вслед за ним рассмеялись и гном и Ахмыл, что несколько разрядило напряжённую обстановку.

Однако хуже всего была неизвестность. Сидя внизу, в каюте, они не могли знать, что творится снаружи.

Быть может ураган хоть чуточку, но стихает?

Или, наоборот, усиливается?

Сколько ещё сможет выдержать «Морская выдра» этот чудовищный напор стихии?

Как там вообще дела, на палубе? Может, давно всех смыло за борт, и никем не управляемое судно несёт на скалы?

- Вы как хотите, а я так больше не могу, - заявил Тробин, когда галера, содрогаясь, вскарабкалась на гребень очередной гигантской волны, чтобы через мгновение-другое полететь вниз по водяному склону на встречу со следующей. – Пойду узнаю…

Договорить он не успел. Дверь в каюту распахнулась, и на пороге, упираясь руками в косяк, возник Одиссей. Он был мокрый насквозь, по его осунувшемуся от усталости лицу, смешиваясь с морской водой, текла кровь. Не так, чтобы очень сильно, но вполне заметно. В правой руке был зажат меч, формой напоминающий вытянутый лист то ли какого-то дерева, то ли травы.

Санька открыл рот, но помощник капитана успел раньше.

- Кракен! – крикнул он. – На нас напал кракен! Все, у кого есть оружие, наверх! У кого нет – возьмите в оружейной комнате, она открыта!

С этими словами он развернулся и пропал.

«Морская выдра» ринулась вниз по склону волны.

Глава девятая. Бой с кракеном. Сцилла и Харибда. Остров.

Когда Санька выскочил на скользкую от воды и крови палубу, ветер пополам с секущим ливнем едва не сбили его с ног. Спасли натянутые заранее леера. За один из них он крепко ухватился и тут же завертел головой, оценивая обстановку.

Обстановка складывалась аховая.

Вода была понятно откуда – из моря, бьющего через борта, поскольку ураган и не думал стихать, и с неба – из низких, клубящихся, чёрных туч. А вот синего цвета кровь хлестала из гигантских щупалец. Тех, которые люди успели обрубить или нанести им глубокие раны. Остальные вцеплялись в галеру со всех сторон, ломали фальшборт и старались утянуть «Морскую выдру» под воду или хотя бы перевернуть. Или же норовили ухватить кого-нибудь из членов команды и сделать то же самое – утянуть под воду.

Каждое щупальце было не меньше пяти-семи метров длиной (и это только в видимой, надводной части), а толщиной с ногу тролля Земсуга, не меньше. Чёрные, скользкие, лоснящиеся, усыпанные десятками губчатых зеленовато-серых присосок, они были похожи на то, чем на самом деле и являлись – щупальцами гигантского морского чудовища кракена.

Мифического и ужасного головоногого моллюска – то ли осьминога, то ли кальмара.

В том мире, откуда пришёл Санька, мифического. Но вполне реального здесь, в Бесконечной стране. Такого же реального, как гномы, тролли, эльфы, говорящие змеи и вороны, Александр Македонский, перевозчик душ Харон и его помощник Одиссей. А реальность тем и отличается от кошмарного сна или наваждения, что щипай себя, не щипай – не проснёшься и не очнёшься. Нужно эту реальность встречать и действовать.

Команда «Морской выдры» действовала, как могла. Половина гребцов оставалась на вёслах и продолжала грести под ритмичные (и рифмованные, это было какое-то очередное стихотворение) выкрики Харона, стараясь удерживать нос галеры точно против ветра. Тем же был заняты и два кормчих (сил одного, вероятно, уже не хватало) на румпеле. Рядом с ними, ухватившись одной рукой за леер, и с обнажённым мечом в другой, стоял Одиссей. Как только какое-то из щупалец оказывалось в опасной близости от кормчих, помощник капитана рубил наотмашь, и щупальце одёргивалось назад, брызжа кровью из новой раны.

Все остальные, кто не был занят на вёслах и руле, тоже рубили и кололи. Мелькали топоры, мечи и копья. Извиваясь во все стороны, чудовищными змеями вздымались и дёргались над бортами щупальца.

Свист ветра, грохот волн и грома, шипение пены, шум дождя и крики людей сливались в один нескончаемый звук.

Картина дополнялась беспрестанными вспышками молний, окружившими «Морскую выдру» со всех сторон, подобно слепящему и смертельному частоколу.

Хотелось заткнуть уши, закрыть глаза и немедленно спрятаться, но тут «Морская выдра» врезалась носом в волну, и потоки холодной солёной воды хлынули на палубу, заливая всё и вся.

Санька успел ухватиться левой рукой за леер и устоял на ногах. Над его головой мелькнуло щупальце кракена. Санька проводил его глазами и только сейчас заметил, что мачта сломана посередине, и лишилась и реи, и паруса. Мелькнувшее щупальце хищно изогнулось, зависнув над головой Саньки, и он понял, что сейчас оно обрушится на него.

«В крови осьминогов и кальмаров нет гемоглобина, в котором содержится железо, придающее нашей крови красный цвет, - вспомнил Санька где-то прочитанное или услышанное. - У них другой пигмент – гемоцианин, где вместо железа – медь. И поэтому их кровь синего цвета». То, что он вспомнил это без всякого гугла или яндекса, неожиданным образом придало решимости.

-Жалей, Жалей, сил не жалей, врага одолей! – крикнул Санька, выхватывая нож-кладенец.

И тот не подвёл. Выпад навстречу метнувшемуся щупальцу был подобен удару молнии и совпал с этим ударом, осветившим всю сцену ярчайшим светом.

Лезвие ножа полоснуло по щупальцу так, словно оно было из желе, и рассекла его почти надвое. Нож окрасился синей кровью, которую тут же смыло дождём. Щупальце дёрнулось назад и в сторону и пропало за бортом.

- Берегись!! – раздался чей-то, пронизанный нотками паники, крик.

- Стоять крепко!! - тут же перекрыл его другой, мужественный, и Санька узнал голос Одиссея.

Это была волна. Выше и страшнее остальных настолько, насколько взбешённый медведь, поднявшийся на задние лапы, страшнее атакующих его собак. Санька видел медведя живьём только в зоопарке, но отчего-то ему в голову пришло именно такое сравнение. Возможно, сработала генетическая память, доставшаяся ему от каких-нибудь далёких предков-охотников.

Волна вздымалась, росла, она уже закрывала собой половину неба, и её пенный гребень, казалось, достаёт до самых туч. Они как раз разошлись в стороны, и в разрыве, как ни в чем не бывало, засиял привычный жемчужный свет дня. Цветовой контраст был потрясающий, но Саньке было не до любования природными красотами. Он сунул нож в ножны и ухватился за леер обеими руками, пропустив его под мышками, за локтями и спиной. Набрал воздуха в лёгкие, задержал дыхание. И вовремя.

Водная гора тяжело обрушилась, погребая под собой всё – «Морскую выдру», её мифического капитана и легендарного помощника, гребцов, бойцов, Саньку и кракена со всеми его чудовищными щупальцами.

Наверное, можно было бы написать, что вот тут-то Санька и понял, что ему теперь не спасти маму, но это было бы неправдой. Для того чтобы что-то понять, нужно думать, а на это времени не было совершенно. Санька не думал, а выживал. Изо-всех сил.

Напор воды какой-то совершенно неукротимой мощи пытался оторвать его от леера, закрутить, утянуть с собой. Но Санька держался. Запер накрепко дыхание, зажмурил глаза, сжал зубы, вцепился в леер изо всех своих мальчишеских сил и – держался. Воздуха уже катастрофически не хватало. Перед глазами поплыли бледно-зелёные, с фиолетовой каймой, пятна. Сердце колотилось в груди, словно птица, рвущаяся на свободу. Грудь ходила ходуном в попытке, если не вдохнуть, то хотя бы сымитировать вдох и тем самым, пусть на секунду-другую, но обмануть мозг. И в тот самый миг, когда мозг отказался быть обманутым дальше и дал неконтролируемую Санькой команду вдохнуть – неважно что, но вдохнуть! – «Морская выдра» вынырнула из-под ревущей толщи воды, и в Санькины лёгкие хлынул холодный, чистый, изумительно свежий воздух.

- Вёсла на воду! – пронзительный голос Харона взлетел над залитой водой палубой. – И - раз! И - два! На-ва-лись, брат-ва!

Однако немного осталось тех, кто мог выполнить приказ. Одни натужно кашляли, выхаркивали воду, судорожно пытались вдохнуть и снова заходились в кашле. Другие мокрые насквозь, недвижно лежали на палубе, и было непонятно – очнутся они или нет. Третьих, кто не успел, как следует, закрепиться и вовсе смыло за борт. Тех же, кто был в состоянии грести, было мало, и они ещё не толком пришли в себя.

- Нас сносит к Сцилле и Харибде! – снова, что есть сил, закричал Харон. – На вёсла, пёсьи дети! На вёсла!!

Одно было хорошо – ураган, кажется, выдохся. Ветер заметно потерял силу, исчезли молнии и гром, волны немного утихли, и сплошной ливень превратился в обычный, пусть и сильный, дождь. Пропал и кракен вместе со всеми своими чудовищными щупальцами – то ли испугался гигантской волны, то ли мужества, противостоящих ему людей.

Перешагивая через тела и продолжая держаться за леер, Санька перебрался на нос. Отсюда ему открылась ужасающая картина. Подхваченная невидимым течением, которому помогал и ветер, «Морская выдра» неслась прямо на две скалы, которые вздымались из моря подобно двум чёрным клыкам. На той, что слева, ближе к вершине, виднелся неровный провал пещеры. У правой - ревел жуткий водоворот. Течение, которое подхватило их корабль, было вызвано именно им.

- Слева – Сциллла! – прокричал на ухо Саньки Одиссей, оказавшийся рядом. – Харибда – справа! Нужно держаться левее! Можем потерять шестерых, но это единственный шанс проскочить! А Харибда – верная гибель! Я плавал, знаю!

Словно в подтверждение слов Одиссея, из пещеры высунулись и тут же спрятались шесть, ужасных голов на длинных гибких шеях. Разинув зубастые пасти, они издали оглушительный визг, который на мгновение перекрыл даже рёв водоворота у Харибды, и тут же спрятались, как будто их и не было. Саньке показалось, что каждая из них величиной с голову тиранозавра – древнего хищного ящера, нападающего на всё, что движется. А может, и больше.

Удивляться, поражаться, впадать в шок и, тем более, паниковать было некогда. Течение усиливалось. Сцилла и Харибда приближались.

«Это не кино, - подумал Санька. – Это совсем не кино. Всё по-настоящему. Как сказал Одиссей? Верная гибель? Интересно, что это значит - погибнуть в Бесконечной стране? Со мной понятно – окажусь дома. Если Марина Шахатовна не обманула. Хотя с чего бы ей обманывать… А вот как остальные?»

Он оглянулся. Кто-то из команды, очнувшись, сел на вёсла, Одиссей, помогая кормчим, навалился на румпель, стараясь увести галеру с гибельного курса. Но этих усилий было явно недостаточно – «Морскую выдру» продолжало сносить в водоворот Харибды.

«А где тролль? Его бы на вёсла сейчас. И гном… Где эти двое? Даже Ахмыл здесь, старик, гребёт вместе со всеми. И Гоша, вон, кружит сверху, хотя что толку… А где Земсуг и Тробин?»

Санька попробовал вспомнить, видел ли их на палубе до того, как обрушилась на корабль последняя гигантская волна, во время битвы с кракеном, и не смог. Может, видел. А может, и нет. Господи, неужели их смыло?!

- Гоша!! – отчаянно позвал Санька, задрав голову. – Гоша, сюда!!

Ворон услышал, развернулся, снизился и уселся на планшир рядом с Санькой.

- Ну, чего ты орёшь? – осведомился недовольно. – Земсуга с Тробиным потерял? Вон они, ничего им не сделалось, - ворон показал клювом в сторону кормы.

Санька повернул голову. Над проломом фальшборта, справа, если стоять лицом к корме, показалась голова и плечи тролля. Ухватившись двумя руками за привязанный к обломку мачты канат, он одним мощным рывком выдернул себя на палубу и на четвереньках выбрался в проход между скамьями гребцов. На его спине с топором в руках гордо восседал гном. С обоих потоками стекала вода.

- Нормально искупались! – воскликнул гном и соскочил на палубу. – Ну, как вы тут без нас?

- А ты сам посмотри, - Санька протянул руку. – Слева - Сцилла, справа – Харибда. Тебе что больше по вкусу?

Тробин посмотрел. Рядом поднялся на ноги Земсуг и посмотрел тоже.

- Однако! – воскликнули они разом.

После чего, не задавая больше ни единого вопроса, Земсуг уселся на палубу, уперся спиной в обломок мачты и схватился за вёсла.

Дело сразу пошло иначе. Подгоняемая мощными усилиями Земсуга и направляемая румпелем Одиссея, «Морская выдра» сменила курс. Теперь её нос смотрел не на Харибду, возле которой продолжал крутиться смертельный водоворот, а на пещеру Сциллы. Пещера выглядела нежилой, но Санька прекрасно знал, кто там скрывается и не питал иллюзий.

И не только он.

Гребцы, нагнув головы, налегали на вёсла, помогая троллю. Остальные, не выпускали из рук оружия и пристально всматривались в зев пещеры. Только что они выдержали бой с кракеном и были готовы вступить в новую схватку в любую минуту.

И эта минута настала.

«Морская выдра» медленно, но верно преодолела течение, влекущее её в центр водоворота. Галера выплыла к Сцилле, пытаясь обогнуть скалу слева по ещё бурному морю. И как раз в тот момент, когда судно подошло к скале почти вплотную, шесть ужасных голов на длинных шеях метнулись вниз из пещеры. Три из них целили в тролля. Две – в Харона. И одна – в Одиссея.

Земсуга защищали гном Тробин, Санька и ворон Гоша. Он и кинулся первым навстречу опасности.

Увернулся на лету от щёлкнувшей зубами пасти, ловко клюнул голову в налитый кровью и яростью глаз, снова увернулся и красиво ушёл в сторону с набором высоты. Высший пилотаж да и только.

Гном, чуть согнув ноги и ухватив топор двумя руками, ждал до последней секунды. И, когда уже казалось, что вот сейчас жуткие зубы сомкнутся на голове тролля, одним прыжком вскочил ему на плечи и нанёс удар справа-налево.

Движение было настолько стремительным, что Саньке показалось, - оружие размазалось в воздухе. Остро заточенное лезвие полоснуло по чёрной шее. Голова дёрнулась назад и вверх, глубокая и широкая рана раскрылась под ней, словно вторая пасть. Дикий, переходящий в хрип, визг ударил по ушам – так захлёбывается циркулярная пила, когда древесина ей не по зубам и не хватает мощности. Ярко-алая кровь из рассеченной пополам артерии хлынула струёй, заливая рану, гнома, тролля, Саньку и палубу.

Тут как раз вернулась первая голова, погнавшаяся за вороном, и попала точнёхонько под второй удар топора. Теперь – слева-направо. С тем же результатом.

Два удара – две головы. Блестящий результат! И, возможно, его удалось бы улучшить, но после второго удара Тробин поскользнулся на мокрых от крови плечах товарища, не удержал равновесия и свалился на палубу. И, хотя топора из рук не выпустил, ему пришлось бы плохо, - упал гном на спину, а из такого положения топором особо не помашешь.

Пришлось махать Саньке. Ножом Жалеем. Потому что третья голова, решила, что Тробин более лёгкая добыча, нежели твердокожий и громадный тролль, и скользящим хищным движением сунулась к самой палубе, распахнув пасть. Единственное, что успел сделать Тробин – выставить перед собой топор. Но это вряд ли бы помогло, не успей Санька и Жалей на выручку.

Три мгновенных жалящих удара - в язык сверху и два снизу - в челюсть. Наверное, так мог бить какой-нибудь крутой спецназовец, обученный искусству ножевого боя. Но Санька не был спецназовцем. Он даже не мечтал никогда им когда-нибудь стать (ну, почти никогда). Он был вполне обычным мальчишкой. Разве что чуть более упрямым и смелым. И ещё у него был волшебный нож по имени Жалей.

Три из трёх!

Земсуг продолжал грести изо всех своих немалых сил. «Морская выдра», уже огибала Сциллу, ещё немного, и галера будет вне досягаемости чудовища.

Санька бросил взгляд на корму. Двое матросов налегали на румпель, а Одиссей ловко размахивал мечом, отгоняя, щёлкающую зубами, голову. Кажется, здесь намечалась явная ничья.

Гораздо хуже дела обстояли на носу.

Санька обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть – две головы, избравшие своей целью Харона, не остались без добычи. Однако сам капитан «Морской выдры», целый и невредимый, по-прежнему, широко расставив ноги, стоял на носу, задавая ритм гребцам:

-И - раз! И - два! На-ва-лись, брат-ва! И - раз! И - два! На-ва-лись, брат-ва! – гремел над палубой, закалённый командами и чтением стихов, голос.

Длинные светлые волосы Харона летели по ветру. Глаза горели яростным вдохновением. Пальцы рук были сомкнуты на рукояти сабли, воткнутой в палубу. А прямо над ним взметнулись на длинных чёрных шеях две чудовищные головы, и каждая уносила в пасти по человеку.

Эта картина буквально впечаталась в мозг Саньки. Но тут «Морская выдра», наконец,обогнула Сциллу.

Сейчас же, как по заказу, резко пошёл на спад ветер, и вслед за ним начали успокаиваться волны.

Земсуг сделал еще несколько десятков гребков, отгоняя галеру подальше от Сциллы и Харибды и, наконец, бросил вёсла.

- Всё, - произнёс он. – Больше не могу. Надо отдохнуть.

После чего улёгся на спину, раскинул руки и уставился в небо, по которому бежали уже не чёрные тучи, а просто тёмные облака. Да и те светлели с каждой минутой, а между ними вовсю пробивалось жемчужное сияние обычного погожего дня.

На то, чтобы поставить запасную мачту, каковая нашлась в трюме, наладить такелаж и новый парус, ушел остаток дня. Выяснилось, что потери не ограничились двумя членами команды, которых забрала Сцилла. Во время урагана и боя с кракеном исчезли в морской пучине ещё трое. Также имелись и раненные. У кого-то была сломана рука, у кого-то нога. Кто-то сильно расшиб голову и не мог работать. Так что Санька, Тробин, Земсуг и Ахмыл приняли активное участие в починке судна. Ворон Гоша осуществлял неизменную воздушную разведку.

Когда над морем Забвения спустилась ночь, всё было готово. Ветер сменился на попутный, наполнил парус, и «Морская выдра» бодро побежала по волнам, следуя проложенному курсу.

За ужином, на который их, включая ворона, как героев прошедшего дня, пригласил Харон, Санька молчал, думал. Только в самом конце, когда принесли горячий напиток, настоянный на каких-то травах, спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

- Скажите, а куда деваются те, кто погибает в Бесконечной стране? Вот сегодня. Мы потеряли троих в битве с кракеном, и ещё двоих утащила Сцилла. Что с ними? Они ведь, вроде как, умерли уже один раз, если оказались здесь, в Бесконечной стране. И вот опять… Как это? Что-то я не понимаю.

Присутствующие переглянулись.

Гоша перелетел за спину капитану, на открытый иллюминатор (здесь они были квадратные, маленькие и без стёкол – по сути, люки, а не иллюминаторы) и сделал вид, что ему срочно нужно подышать свежим воздухом.

Тробин задумчиво почесал бороду и ничего не сказал.

Земсуг шумно вздохнул и положил голову на ладонь, приняв свою любимую позу Роденовского «Мыслителя».

Ахмыл хмыкнул и уткнулся в чашку с настоем. Харон сложил руки на груди и уставился в потолок.

И только Одиссей решился отвечать.

- Для начала встречный вопрос, - сказал он. – Вот ты. Не умирал, анаходишься здесь, в Бесконечной стране. Как это может быть?

Санька задумался, но ненадолго.

- Откуда мне знать, умирал я или нет?

Харон захохотал. Вслед за ним засмеялись Тробин и Ахмыл. Земсуг широко улыбнулся, но голову от ладони не отнял.

- Хороший ответ, - усмехнулся Одиссей. – Даже у меня вряд ли получилось бы лучше. Но, увы, неверный. Ты не умер. Доказывать сей факт не имеет ни малейшего смысла, поскольку я точно знаю, что это так.

- Ладно, - сказал Санька. – Согласен. Так решила Хозяйка. Марина Шахатовна, как я её зову. Поэтому я здесь.

- Вот! – назидательно поднял вверх палец Одиссей. – Так решила Хозяйка. Теперь правильный ответ. Значит, что у нас получается? Не все, кто попадает и находится в Бесконечной стране, умерли там, за её пределами, в мире, который мы называем Землёй.

- Не все… А кто ещё? – Санька даже немного растерялся.

- Например, наш капитан, - сказал Одиссей. – Наш бессменный и бессмертный Харон. Он вообще всегда здесь был. Так, капитан?

- Верно, - кивнул Харон. – Мне на Земле делать нечего. Это не мой мир.

- Или наш друг Ахмыл, - продолжил Одиссей. – Насколько мне известно, он…

- Не стоит, - сказал Ахмыл веско. – Героический ты мужик, Одиссей. Опять же умный, ловкий и всё такое, но есть у тебя один недостаток. Болтаешь иногда лишнее.

- Извини, - сказал Одиссей. – Учту на будущее. Однако должен заметить, что не давал ни клятвы, ни простого слова молчать о твоих обстоятельствах. О которых тут у нас только ленивый не знает.

- Да ладно вам, - сказал Санька. – Не так уж мне интересно. Главное, не ссорьтесь.

- Ну что ты, - успокоил его Одиссей. – Поссорится нам трудно. По одной простой причине – делить нечего. Но продолжим. Я к чему подвожу? В Бесконечной стране всё очень не просто устроено. И не на все вопросы находятся ответы. Вот ты спросил о тех, кого сегодня не стало с нами. Могу сказать только одно. Я не знаю, где они сейчас. Но точно знаю, что они есть.

После чего улыбнулся быстрой, смутно знакомой улыбкой, подмигнул, заговорщицки понизил голос и добавил:

- Смекаешь?

Теперь засмеялся Санька и больше никаких вопросов задавать не стал.

Первым увидел, конечно, Гоша. Случилось это на следующее утро, ближе к обеду.

- Земля!! – прокаркал он с небес, подлетая к «Морской выдре». После чего изящно спланировал точно на планшир в носовой части, где как раз стояли Харон, Одиссей и Санька.

- Далеко? – осведомился Харон.

– Миль пять, не больше, - доложил Гоша. - Прямо по курсу! Судя по всему, остров.Большой!

- Остров Забвения, - сказал Одиссей. – Кажется, мы снова доплыли.

- Доплывём, когда в Костлявую бухту войдём, - пробурчал Харон. – Сколько раз тебе говорить? Помощник называется.

- Найми другого, - сказал Одиссей. – Суеверного. Ты капитан. Имеешь право.

Харон только вздохнул. Видимо, найти помощника под стать Одиссею было не так просто.

И понять не трудно, почему так, подумал Санька. Если ураганы, кракены, Сциллы с Харибдами и неизвестно какие ещё опасности случаются довольно часто в подобном плавании, то кто захочет? Мало ли что сказал Одиссей насчет тех, кто не доплыл до острова Забвения. Как на самом деле, никто не знает. А если знает, то не хочет подобной судьбы. Хоть посмертной хоть любой. Интересно, за какие коврижки с Хароном плавает Одиссей и другие члены команды «Морской выдры». Неужели только за деньги? А если так, то кто их платит? Он подумал, что можно спросить у Одиссея, но потом отказался от этой мысли. Не его дело. Его дело найти маму и вернуть её домой. В мир живых.

Издалека остров можно было принять за длинное облако смутных очертаний, лежащее низко над горизонтом. Но по мере того, как «Морская выдра», подгоняемая бодрым ветром, подходила ближе, становилось понятно, что никакое это не облако, а самая, что ни на есть, настоящая земля.

Впервые в своей, пока ещё не слишком длинной жизни, Санька видел землю после достаточно долгого морского путешествия (скалы Сциллу и Харибду считать за полноценную землю он решительно отказывался) и впервые испытывал чувство, знакомое каждому моряку – чистой радости при виде её и неудержимого желания поскорее ощутить эту землю под своими ногами.

Остров приближался. Теперь он был похож очертаниями на удава, проглотившего слона, как это было изображено в замечательной книжке французского писателя и лётчика Антуана Сент-Экзюпери «Маленький принц». Санька прочитал её примерно год назад, и она ему очень понравилась.

Вскоре стали видны детали. Условный «слон» - двугорбая гора посредине острова, покрытая густым лесом. А «удав» - остальная, плоская часть острова, уже не такая лесистая.

В бухту Костлявую «Морская выдра» вошла на вёслах – ветер у самого острова поменялся на встречный, и парус пришлось спустить.

- А почему Костлявая? – спросил Санька у Одиссея.

- Сам увидишь, - коротко ответил тот.

И Санька увидел. Подгоняемая взмахами длинных вёсел, галера приближалась к широкому и длинному песчаному пляжу, полукругом охватывающим бухту. За ним, на расстоянии метров трёхсот от кромки воды, тянулся обрыв, по краю которого там и сям росли деревья. Справа обрыв порезало русло неширокой реки, впадающей в море. Крутые же склоны обрыва были буквально усеяны гигантскими костями. Санька ничего не понимал в анатомии животных, но различал частоколы рёбер, исполинские челюсти, усеянные острыми зубами, самый маленький из которых был, вероятно, длиной с его ладонь. Он видел причудливые дуги хребтов, под которыми спокойно мог проехать грузовик. Вытянутые, жутковатого вида черепа с глазницами, в которые легко войдёт взрослый человек. Не пригибая голову. Десятки, сотни остовов совершенно неизвестных существ. Кости также усеивали подножие обрыва по всей его длине и торчали кое-где над ним, соревнуясь с деревьями.

Ещё несколько дружных усилий, и вот уже прозвучала громогласная команда Одиссея:

- Суши вёсла! Отдать якоря!

Вырубленные из прочного камня носовой и кормовой якоря полетели в воду, и «Морская выдра» остановилась в трех-четырёх десятках метров от берега, покачиваясь на мелкой волне.

- Вот теперь доплыли, - удовлетворённо заметил капитан и потянулся всем телом так, что было слышно, как хрустнули кости. – Готовьте лодку.

Лодка, она же шлюпка, была подвешена за кормой на самых настоящих шлюпбалках. Санька не знал, имелись или нет такие лодки-шлюпки на кораблях древних греков, некогда бороздивших Средиземное и прочие моря, но это было неважно. Потому что здесь шлюпка имелась. И она выдержала столкновение и с ураганом, и с кракеном, и с чудовищем Сциллы. В ней хватало места для шестерых гребцов, такого же количества пассажиров, и еще помещался груз. В данном случае – десять ящиков с амфорами, содержащими души.

«В каждом таком ящике ровно сто амфор, - вспомнил Санька разъяснения Одиссея. - В каждой амфоре – две сотни душ. Всего около тысячи ящиков. Тысяча двадцать семь, если быть точным. Вот и считай».

«Всего сто три ходки, - быстро посчитал в уме Санька. – Если только ящики переправлять, без пассажиров, то меньше»

И тут же поймал себя на том, что ему и в голову не пришло включить смартфон и калькулятор. Не потому, что заряд батареи давно закончился, и гаджет превратился в абсолютно бесполезный кусок пластика и металла. Просто разделить тысячу двадцать семь на десять в уме, а не на калькуляторе показалось совершено естественней, проще и быстрее. Более того. Он понял, что стал забывать о самой возможности по малейшему вопросу обращаться к поисковикам. А если и вспоминал, тоона представлялась ему очень далёкой и совершенно не относящейся к ежедневным нуждам. Действительно. Прикиньте сами. Чем вам поможет интернет, даже имейся у вас к нему доступ, если вы уже не на Земле, а здесь, в Бесконечной стране, под мерцающим жемчужным небом, на котором даже нет солнца и звёзд?

Окей, гугл, как мне найти маму и привести её к источнику жизни?

Уписаться можно от смеха.

- Ну что, прогуляемся на берег? – раздался сзади низкий голос тролля. – Ноги разомнём.

Санька обернулся. Все трое – Земсуг, Тробин и Гоша стояли перед ним на палубе. При этом Гоша величаво восседал на голове тролля.

- А тебя шлюпка выдержит? – Санька с сомнением оглядел скалоподобную фигуру Земсуга.

- Обойдёмся без шлюпки, - ответил тот. – Тем более, она занята. И долго ещё будет.

Санька глянул. Нагруженная и полная людей шлюпка уже почти достигла берега. Среди пассажиров виднелась высокая фигура Ахмыла. Он стоял на носу. Как только, киль коснулся песка, узник Александра Македонского спрыгнул в воду, в несколько шагов выбрался на пляж и, не дожидаясь остальных, направился к обрыву.

- Куда это он, интересно? – спросил гном.

- Да какая разница, - пожал плечами тролль. – Будет нужно, попросим Гошу проследить. Проследишь, Гоша?

- Не вижу препятствий, - ответил ворон. – Странно…

- Что странно? – спросил Санька.

- Эта фраза явно не моя. Но откуда она взялась у меня в голове – убей не пойму.

- Ты у нас вообще птица не простая, - сказал тролль. – Даже боюсь предположить, что можно обнаружить в твоей голове. Вы лучше скажите, мы так и будем здесь стоять или всё-таки сойдём на берег?

- Пошли, - сказал Санька. – Хотя я по-прежнему не врубаюсь, как мы это сделаем без лодки. Разве что вплавь.

- Ха! – воскликнул Земсуг. – Зачем лодка, когда с вами есть я?!

После чего присел, одним движением сильных громадных рук усадил себе на плечи Саньку и Тробина, шагнул на нос галеры и сиганул за борт.

Это было настолько неожиданно, что Санька даже испугаться не успел.

Бултых!

И вот уже Земсуг по грудь в воде бредёт к берегу. Да, ноги у Саньки намокли, но вода тёплая. И воздух тоже – высохнут.

Пока тролль добрался до берега, шлюпку разгрузили, и погнали обратно – за новой партией ящиков.

- Далеко не уходите, - посоветовал им Одиссей. Он прибыл с первой партией, вместе с Ахмылом, и теперь осматривал ящики, проверяя их целостность. – И постарайтесь принести с собой дров. Там дальше, за обрывом, есть подходящий лесок.

- Дров? – переспросил Санька.

- Ну да. Мы ночуем на берегу, значит, разведём костры. Чтобы приготовить еду и вообще… Огонь – это защита. А какой огонь без дров?

- Принесём, - сказал гном. – Я и верёвку прихватил.

Только сейчас Санька заметил на поясе Тробина верёвку, обмотанную в несколько оборотов и подумал, что со спутниками ему повезло, на таких можно положиться. Предусмотрительные, надёжные, смелые. Что ещё нужно, чтобы добиться цели? Немного везения, пожалуй. Но это уж как получится.

Это был очень широкий пляж, Санька таких и не видел никогда. Пока дошли, увязая в песке, до обрыва, Ахмыл уже исчез из виду.

Исполинские кости были здесь повсюду. Валялись у подножия обрыва, подобно брёвнам. Торчали из него на каждом шагу и во всех направлениях. Нависали сверху, грозясь обрушится в любой момент.

Саньке стало не по себе. Откуда они здесь взялись в таком количестве? Каким животным и когда принадлежали? На эти вопросы не было ответов, да он и не был уверен, что хочет их получить. Вот гигантский череп, который он заметил ещё с борта «Морской выдры». Вытянутый, как у волка или собаки. Торчит из обрыва метров на пять. На пятиметровой же высоте. Пасть приоткрыта. Усеяна клыками, самый маленький из которых не уступит по длине его ножу Жалею. В пустых глазницах, кажется, до сих пор живёт призрак той ярости, которая некогда полыхала в глазах этого существа. Бр-рр. Всё остальное не лучше, куда ни глянь. Кладбище монстров какое-то.

Вспомнились черепа у Бабы Яги. Насаженные на изгородь (особенно медведя Гроха) и те, внутри дома – тройной человеческий и Полифема. Тоже производили впечатление, ничего не скажешь. Но размеры! С этими и не сравнить.

- Хорошо, что они не живые, да? – высказался Тробин, постукивая рукоятью топора по гигантскому то ли ребру, то ли бивню, торчащему из песка. – Не хотелось бы мне оказаться с ними нос к носу. Ни с одним из них.

- Да ладно, - усмехнулся тролль. – А размяться?

- Тебе кракена и Сциллы для разминки не хватило? – осведомился гном.

- Да ну. Я только во вкус вошёл, и всё закончилось.

- Псих, - убеждённо сказал Тробин. – Я всегда говорил, что у вас, троллей, с головой большие проблемы.

- Да ладно тебе, Тробин, - не выдержал Санька. – Земсуг шутит. Правда, Земсуг?

- Ха-ха, - сказал Земсуг замогильным голосом.

- Все надо мной издеваются, - сказал гном. – Шутники-самоучки.

И, пользуясь топором, словно посохом, принялся карабкаться на обрыв.Остальные последовали за ним.

Подъём был трудным, но не чрезмерно. В основном, за счёт торчащих во множестве костей, за которые удобно было хвататься. Вскоре, все трое стояли наверху. Четвёртый – ворон Гоша – нарезал над ними над ними круги, широко раскинув крылья.

Отсюда, с края тридцатиметрового обрыва, открывался замечательный вид на Костлявую бухту, которая почти идеальной подковой врезалась в остров. Береговая линия бухты была настолько выверена и красива, что казалось – это искусственная работа, а не создание естественных сил.

«Правда, в Бесконечной стране искусственные и естественные силы в таком тесном переплетении находятся, что и не понять сразу, как одно отличить от другого, - философски подумал Санька. - И надо ли вообще отличать».

«Морская выдра» тоже смотрелась отсюда прекрасно и таинственно, как в хорошем фильме. Особенно, если знать, кто на ней капитан и помощник, и какой груз она доставила на этот остров. И, конечно, это был не фильм. Хотя бы потому, что любой фильм можно выключить. Или уйти с сеанса, если смотреть его вкинотеатре.

«Ты можешь уйти с этого сеанса в любую минуту, - вкрадчиво шепнул Саньке на ухо внутренний голос. То есть Санька надеялся, что это всего-навсего внутренний голос. – Помнишь, что сказала Марина Шахатовна? Достаточно снять браслет и громко произнести: «Хочу домой!». И ты немедленно покинешь Бесконечную страну и окажешься дома. В любой момент, Санька. До тех пор, пока на браслете естьсиняя полоска толщиной хотя бы с волосок. Тебе повезло с кракеном, Сциллой и Харибдой. Уверен, что так будет и дальше? Я – нет. Помни, шансы остаться в живых и вернуться домой, если случится непоправимое, – пятьдесят на пятьдесят. Думаешь, мама обрадуется, если ты останешься здесь навсегда? И ладно бы в образе живого, как тот же Одиссей, жители Сура или твои спутники. А если нет? Если твоя судьба – быть запечатанным в амфору Харона и выпущенным на этом острове в виде ничего не помнящей и не соображающей бестелесной субстанции, похожей на призрака? А то и вовсе – исчезнуть неведомо куда. Как исчезли те, кого утащили кракен и Сцилла».

Санька посмотрел на браслет. Красного цвета было уже довольно много. Но и синего пока оставалось порядочно.

- Иди к чёрту, - сказал он. – Я рискну.

- Не понял, - сказал гном.

- Это не тебе. Извини.

- А кому? – удивился Тробин оглядываясь.

- Спокойно, - легонько похлопал товарища по плечу Земсуг. – Это был внутренний диалог. Слышал о таком?

- Все надо мной издеваются, - опять вздохнул гном.

Саньке надоело смотреть на бухту, корабль и шлюпку, на которую матросы грузили очередную партию ящиков с амфорами. Он повернулся и посмотрел вглубь острова. Двугорбая гора высилась впереди, и расстояние до неё определить было трудно.

Ахмыл же Первуша тем временем стоял метрах в семидесяти от края обрыва, на опушке небольшой рощи, и внимательно смотрел себе под ноги. Было слышно, как в роще какие-то птицы насвистывают свои красивые, но совершенно непонятные песни. Вот Ахмыл присел и зашарил в траве, как человек, пытающийся наощупь найти выпавший из кармана ключ или монету. Замер совершил движение руками, будто срывал что-то, поднёс это «что-то» (на таком расстоянии не было видно, что именно) к лицу, понюхал и сунул в сумку. Затем, упираясь руками в колени, поднялся, сделал два шага в сторону и опять остановился, уставясь куда-то вниз.

- Интересно, что он делает? – спросил Санька, ни к кому особо не обращаясь.

- А ты у него спроси, - посоветовал Тробин.

- И спрошу, - пожал плечами Санька. И громко залихватски свистнул. Не в два пальца, как свистела Баба Яга, а приложив особым образом язык к зубам и чуть выдвинув нижнюю челюсть, как учил когда-то отец.

Ахмыл вздрогнул и резко к ним повернулся.

Птицы в роще умолкли.

- Эй, Ахмыл! – крикнул Санька и замахал рукой. – Ты что там потерял?! Иди сюда, к нам!

Ахмыл сделал отчаянное лицо, что было заметно даже на таком расстоянии, и приложил палец к губам. Тихо, мол, не шуми.

- Чего это он? – прогудел тролль громким шёпотом и завертел головой, выискивая причину, по которой следовало соблюдать тишину.

- Понятия не имею, - сказал Тробин и переложил топор с одного плеча на другое. – Мы так и будем здесь стоять или, всё-таки прогуляемся куда-нибудь?

- Успеем, - сказал Санька. – Вот Ахмыл уже идёт, сейчас расскажет, в чём дело.

Ахмыл и впрямь спешил к ним широкими быстрыми шагами. Подошёл и, остановившись в двух шагах от Саньки, спросил напряжённым голосом, в котором слышались откровенно недовольные и даже злобные нотки:

- Ты чего рассвистелся и разорался, а? Я же просил – тихо будь!

- Во-первых, ни о чём таком ты меня не просил, - перешёл на «ты» и Санька. Специально, чтобы дать почувствовать старику, что подобный наезд непродуктивен и ни к чему хорошему не приведёт. – Может быть, тебя, Тробин? Или тебя, Земсуг? – Санька по очереди посмотрел на гнома и тролля.

- Нет, - ответил Тробин. – Впервые слышу.

- И я, - сказал Земсуг. – Зато отлично помню, как ты, Ахмыл, прыгнул в лодку и первым оказался на берегу. Не сказав нам, между прочим, ни слова. А теперь какие-то претензии. Может быть, пояснишь?

- Да, - поддержал Гоша, усаживаясь по своему обыкновению на голову тролля. – Поясни, будь добр. Кстати, те две птички, что так мило пели в роще, улетели.

- Как – улетели? – вскинулся Ахмыл. – Куда?!

- Спокойно, - сказал Гоша. – Недалеко, в соседнюю рощу, она сразу за этой.

- Там две, - сказал Ахмыл. – Левее дубовая, правее - смешанная, как эта. Берёзы, клёны, ясени. Пара ёлок. В какую из них?

- В дубовую, - ответил Гоша.

- Спасибо.

- Не за что, обращайся.

- Всё страньше и страньше, - процитировал Санька «Алису в стране чудес». – Может быть, мне всё-таки объяснят, что здесь происходит?

Глава десятая. Невидимая трава. Души на свободе. Остров Ожидания.

- Пошли, - Ахмыл приглашающе махнул рукой, повернулся и зашагал обратно к роще. Санька, Тробин и Земсуг с Гошей на голове последовали за ним.

- Мне от тебя и в самом деле скрывать нечего, - сказал Саньке Ахмыл. – У тебя своя дорога – у меня своя. Опять же, если б не ты, я сейчас в застенках Великого томился, а не тут на острове молодильную траву искал.

- Что такое молодильная трава? – спросил заинтересованно Санька. Ему действительно было интересно.

- Трава, с помощью которой можно вернуть молодость, - ответил Ахмыл. – Из названия ясно. Здесь, в Бесконечно стране, она никому не нужна, тут и так никто не стареет. А вот на Земле… Там ей нет цены. Мне однажды за пучок половину царства предлагали. Точнее, королевства. В прямом смысле.

- И как? – осведомился Санька. – Продали? – он снова перешёл с Ахмылом на «вы».

- Нет, - покачал тот головой. – Я вообще крайне редко её продавал. Из тех, кого ты можешь знать… Граф Сен-Жермен, слышал о таком?

- Очень смутно, - признался Санька.

- Был такой… интересный человек, - сказал Ахмыл. – Лет, эдак, двести пятьдесят назад. А также раньше и позже. Нас с ним связывали кое-какие дела, о которых я не хочу распространяться. Вот ему – да, продал. Дважды. Поэтому и столько легенд о нём появилось – мол, не стареет, вечно живёт и всё такое прочее.

- Так он умер?

- Да. В конце концов, умер. Не захотел больше жить на Земле. Надоело ему. Устал.

- А вы? – спросил Санька. – Вам зачем молодильная трава?

- Чтобы вернуться на Землю и опять помолодеть, - пожал худыми плечами Ахмыл. – Зачем же ещё. Мне жизнь на Земле не надоела.

- Ничего себе, - Санька даже остановился. – Значит, отсюда можно вернуться на Землю?

- И об этом меня спрашивает тот, кто собирается вернуться туда сам, и забрать с собой мать, - иронично хмыкнул Первуша.

- Я – другое дело, - сказал Санька. – Мне Марина Шахатовна лично пообещала, что я могу попытаться это сделать. Забрать маму и вернуться домой.

- А кто тебе сказал, что я с ней лично не знаком? – спросил Ахмыл. – Может быть, у нас с Мариной Шахатовной, как ты её называешь, тоже особые отношения. Не допускаешь такой поворот?

- Да, - признался Санька. – Это можно допустить, извините, не подумал. Если я её увидел, и смог с ней пообщаться, значит, логично предположить, что не один я такой. Да что там! – воскликнул он. – Она же прямо об этом говорила, что люди, которые могут её видеть, крайне редки. Но они есть.

- Обалдеть можно, - сказал густым басом тролль Земсуг. – А, Тробин?

- Ты о чём? – спросил гном.

- Да об этих двоих, - тролль кивнул на Ахмыла и Саньку. – Такое впечатление, что Хозяйка для них – всего лишь хорошая знакомая. Даже как-то страшновато рядом находиться.

- Да, - согласился гном. – Страшновато. Но мы же не трусы, верно?

- Ни в коем случае, - сказал тролль. – Хотел бы я посмотреть на того, кто назовёт нас трусами.

- И я, - горячо поддержал Тробин. – Прямо руки чешутся на него посмотреть!

- По-моему, - заметил Санька, обращаясь к Ахмылу, - теперь издеваются над нами. Вам не кажется?

- Тихо, - попросил Ахмыл.

Пройдя первую рощу, они наискосок пересекли луг и как раз почти достигли опушки другой – дубовой. Теперь Ахмыл остановился и слушал, наклонив голову.

Запела птица. Чуть погодя, ей ответила вторая. И ещё раз. И ещё. Будто вели певучий разговор на незнакомом птичьем языке.

- Слышите? – спросил шёпотом Ахмыл.

- Да, - тоже шёпотом ответил Санька. – Птицы поют. Словно перекликаются.

- Так и есть, - сказал Ахмыл. – Но не просто перекликаются, а подсказывают, что здесь растёт молодильная трава. Где этих птичек услышишь – там ищи.

Он наклонился и принюхался. Сделал два шага вправо и принюхался снова. Ещё два коротких шага вперёд…

- Ага, кажется здесь.

Присел, медленно зашарил руками в разнообразных стеблях.

Санька, Тробин и Земсуг остановились, наблюдая за его действиями. Гоша, не покидая головы тролля, тоже следил.

Видимая трава была здесь не такой высокой и густой, как на той зеленой полосе среди хаоса скал, где Санька очутился в первый день. Скорее, она напоминала обычную луговую траву среднерусской полосы в конце мая - начале июня. Саньке по колено.

- Вот она.

Руки Ахмыла замерли, нащупав нечто невидимое.

- Иди сюда, - позвал он Саньку. – Потрогай сам.

Санька шагнул ближе, присел.

Ахмыл взял его за запястье, потянул.

- Вот тут пощупай.

Санька подчинился. Пальцы наткнулись на что-то нежное и вроде как мохнатое. Он протянул вторую руку в помощь первой. Нащупал один лист, другой, третий. Всего их было пять. Пять невидимых листов-стеблей, растущих от одного корня. Они и впрямь были не гладкие на ощупь, а вроде как покрытые коротким плотным мхом. Податливым, мягким и в то же время упругим.

Теперь Санька уловил и запах. Как нормальный горожанин, он практически не разбирался в том, как пахнут травы. Но этот было с чем сравнить. Как будто в горчащую полынь пополам с талым снегом добавили каплю сладкого цветочного мёда.

- Ух ты, - сказал он.

- То-то же, - подтвердил Ахмыл. – Сколько нащупал листьев?

- Пять.

- Верно. Все брать нельзя. Самое большее – четыре. Лучше три.

- А что потом с ней делать? – спросил Санька.

- Заинтересовался? – ухмыльнулся Ахмыл.

- Моему прадедушке Алексею Ивановичу восемьдесят пять лет, - пояснил Санька. – И я его очень люблю.

- Похвально, - кивнул Ахмыл. Его пальцы ловко сновали среди видимых стеблей, нащупывали невидимые, срывали их, укладывали в сумку и снова ныряли в траву. -Только прежде чем давать ему отвар, спроси, хочет ли он сбросить лет шестьдесят и стать моложе не только своих родителей, но и внуков. Твоей маме сколько лет?

- Тридцать восемь, - помедлив, ответил Санька.

- Вот видишь. А отвар просто делается. Заливаешь кипятком из расчёта одна жменя на поллитра и настаиваешь неделю. На одного нужно минимум два литра. Значит, четыре жмени. В ночь полнолуния залпом пьёшь…

- Два литра залпом? – не удержался от вопроса Санька.

- Можно с короткими перерывами на вдох-выдох, - разрешил Ахмыл. – Не перебивай старших. Но сначала прячешься в таком месте, где тебя никто не увидит. На трое суток. В этом месте должна быть вода, еда и смена одежды. Процесс омоложения болезненный и крайне неприятный. Кожа пластами слазит, выпадают остатки волос и зубов. Растут новые ногти. Потом чешется всё так, что хочется до крови себя разодрать… Плюс озноб пополам с горячкой, пот ручьём и масса других выделений. Если ты понимаешь, о чём я. Нередки бредовые видения разной степени кошмарности. В общем, весёлого мало. И так почти трое суток. Но зато потом ты снова видишь в зеркале двадцатипятилетнего юношу. При этом помнишь всё, что было с тобой раньше. Ну, как всё. Основное, что помнил и до омоложения. Да, чуть не забыл! Это важно. Пить можно только тем, чей возраст перевалил за шестьдесят пять лет. Остальным не только на пользу не пойдёт, но и смертельно опасно. Может подействовать как сильнейший яд…

На берег они вернулись, когда золотистый дневной свет начал понемногу меркнуть, предвещая скорое наступление вечера, а затем и ночи. Ахмыл набрал достаточно волшебной травы. Не отстал и Санька. Он помнил слова Первуши о том, что прадед Алексей Иванович может отказаться вернуться в молодость. Также Санька, несмотря на свои тринадцать лет, уже догадывался, что могут возникнуть и другие трудности. Особенно в том случае, если прадед согласится. Но раздумывать особо было некогда. Дают – бери, бьют – беги. Старый принцип заставлял действовать энергично. Ну и азарт собирателя, понятно. Вероятно, древнейший из всех человеческих азартов. Вот же она, ценная добыча, сама в руки идёт! Как не взять?

Земсугу, Тробину и Гоше молодильная трава была не интересна, поэтому они занимались каждый своим делом.

Тролль сидел неподвижно в любимой позе роденовского Мыслителя и то ли спал с открытыми глазами, то ли думал.

Гном спал рядом без дураков, обняв топор, словно любимую жену или подругу. Его богатырский храп разносился по всей округе. Гоша слетал на очередную разведку и, вернувшись, доложил, что не обнаружил ничего достойного особого внимания.

- А гора? – спросил Санька.

- Гора и гора, - ворон сделал движение крыльями, как человек, пожимающий плечами. – Высокая, посреди острова, далеко. Я туда не долетел.

- И правильно, - сказал Ахмыл. – Ничего там нет, кроме камней и деревьев. Вообще, остров Забвения – довольно скучное место. Если, конечно, не считать молодильную траву. Вот остров Ожидания – другое дело.

- Зато тут безопасно, - промолвил Земсуг, который то ли не спал, то ли вовремя проснулся.

- Ну, относительно, - согласился Первуша.

- Как и всё в этом мире, - философски заметил тролль. – И не только в этом.

На берегу уже горел большой костёр, громоздились ящики с амфорами, и был разбит палаточный лагерь. Появление Саньки и компании было встречено со сдержанным энтузиазмом. Ахмыл на обратном пути посоветовал набрать в рощах хвороста, чтобы не возвращаться с пустыми руками. Так и сделали, нагрузив основную часть дров на безотказно сильного Земсуга.

- Вовремя! – воскликнул Одиссей, когда они свалили хворост в общую кучу. – Молодцы. Теперь огня хватит до утра.

- Зачем до утра? – не понял Санька.

- Увидишь, - сказал Одиссей. – Тебя, кстати, Харон искал.

Владелец «Морской выдры» сидел у палатки, которая отличалась от других, коричневатых, пронзительно синим цветом, на низкой деревянной скамеечке и был занят любимым делом – писал стихи. Во рту торчала давно погасшая трубка, которую он время от времени машинально посасывал, но за кресалом и огнивом не лез, вероятно, охваченный вдохновением. Писал он шариковой ручкой, которую подарил ему Санька.

Санька подошёл и остановился молча в двух шагах, ожидая, когда поэт закончит свой труд и обратит внимание на окружающее. Долго ждать ему не пришлось.

- Да! – воскликнул Харон. – Именно так!

Дописал строку и улыбнулся. Затем поднял глаза и увидел Саньку.

Ага, - сказал удовлетворённо. – Это ты. Хорошо. Вот, послушай. И он прочитал:

Друзья уходят — остается вечер.

Бормочет вечер старую молитву,

Но больно мне, когда друзья уходят.

Любовь уходит — остается осень.

Роняет осень трепетные листья,

Но грустно мне, когда любовь уходит.

Земля уходит — остается небо.

Рождает небо песни и полеты,

Но страшно мне, когда земля уходит.

Он умолк. Молчал и Санька, не зная, что сказать.

- Как тебе? – спросил Харон.

- Я плохо разбираюсь в поэзии, - сказал Санька осторожно. – Честно. Но, по-моему, неплохо. Есть настроение.

- Вот! – поднял палец кверху Харон. Настроение. И я думаю, что есть. Молодец,чувствуешь. Ты что-то хотел?

- Одиссей сказал, вы меня искали.

- Ах, да. Если ничего не помешает, завтра с утра отплываем на остров Ожидания. Не передумал, всё в силе?

- Не передумал. В силе.

- Хорошо. Скоро ужин, не уходите никуда, а потом, как стемнеет, будем души выпускать из амфор. Советую присутствовать, такое не каждый день увидишь.

- Спасибо, - сказал Санька. – Обязательно.

На самом деле он почему-то боялся и не очень хотел смотреть на процесс освобождения душ, но признаваться в этом было никак нельзя. Он уже заработал себе реноме смелого юноши и не собирался его портить минутой слабости.

Палатку установили быстро. Гном быстро нарубил топором из валежника две подходящие относительно ровные подпорки и восемнадцать колышков для растяжек. Сначала десятью колышками пришпилили к песку пол. Затем подняли на подпорках саму палатку и привязали на растяжках к оставшимся восьми колышкам. Готово. Санька даже помочь толком не успел – всё быстро сделали Земсуг и Тробин.

- Ты же здесь не поместишься, - сказал Санька троллю, критически переводя взгляд с гиганта на палатку и обратно.

- Это для вас троих, - ответил тот. – А мне палатка не нужна. Я на открытом воздухе с удовольствием посплю. Нам, троллям, на открытом воздухе лучше. Я бы и на корабле спал на палубе, а не в каюте, но это опасно.

- Почему? – удивился Санька.

- Можно за борт свалиться, - объяснил гном. – И ладно бы Земсугу – невелика потеря. А то ведь нормальный человек или гном выйдет ночью на палубу по малой нужде, споткнётся о тело и – бултых за борт! Поминай, как звали.

- Трепло, - усмехнулся тролль. - Но в целом верно – палуба должная быть свободна от посторонних предметов и тел. Особенно ночью.

- Погоди, - припомнил Санька. – А почему ты, когда мы только грузились на «Морскую выдру» там, в Суре, сказал Харону, что для тебя спать в каюте на полу – это шикарно. Мол, последнее время спал только на открытом воздухе и всё такое прочее.

- Это когда щит Ахилла и шкура тролля неуместно были упомянуты? – мрачно осведомился тролль.

- Ну да, - подтвердил Санька. – Извини, что напомнил.

- Ладно, чего уж, - вздохнул тролль. – Из вежливости сказал. Чтобы хозяев не обидеть. А они мне про щит Ахилла! Никакой деликатности.

- Я думаю, он не хотел тебя обидеть, - сказал Санька. – Одиссей, имею в виду.

- Знаю, - опять вздохнул Земсуг. – Но от этого не легче. И почему все думают, что, если тролли такие большие и сильные, то обладают грубыми чувствами?

- Как раз потому, что вы большие и сильные, - сказал Тробин.

- И кожа у вас толстая, - засмеялся Гоша, который, по своему обыкновению, устроился на голове тролля.

Стремительное, почти неуловимое движение, и в следующее мгновение ворон был крепко зажат в кулаке тролля.

- Ничего себе, - заметил гном. – Уважуха. Даже я вряд ли бы так смог.

- Эй! – заорал Гоша. – Пусти! Шуток не понимаешь!

- А перья из хвоста выдернуть? – ласково осведомился Земсуг. – Парочку. В качестве шутки.

- Ну-ну, - сказал Санька. – Вы, ребята, играйте да не заигрывайтесь. Гоша, извинись.

- Прости, - быстро сказал ворон. – Я больше не буду. Честно.

- Моя доброта меня когда-нибудь погубит, - прогудел тролль и разжал кулак.

Слегка помятая, но целая и невредимая птица перелетела на Санькино плечо и некоторое время помалкивала, с опаской поглядывая на тролля.

Вскоре поспел ужин – похлебка из свежей крольчатины, и недоразумение было забыто. Совместная еда всегда примеряет. Оказывается, кроликов успела добыть охотничья команда матросов, специально отряжённая на это дело Одиссеем.

Было очень вкусно. Санька выскреб глиняную миску до дна, попросил добавки, получил её, облизал ложку и завалился было на песок – бездумно глядеть в темнеющий золотистый купол неба, но увидел, что все собираются за кострищем и поднялся.

Тысяча двадцать семь ящиков. Санька помнил эту цифру. Теперь все они были открыты и выставлены на песке в пять длинных рядов. По двести ящиков в ряду. И ещё три. Запечатанные воском горлышки амфор торчали из ящиков, словно чудные снаряды, предназначенные для неведомых битв. Опилки из ящиков были убраны.

В каждом ящике – сто амфор, в каждой амфоре – двести душ, вспомнил Санька. Интересно, как они будут их открывать? Ножами одну за другой?

Но всё оказалось проще.

- Пора! – провозгласил Харон.

Для этого торжественного случая он облачился в белые одежды, поверх которых на его плечи был наброшен безупречно алый длинный плащ.

Красиво, подумал Санька.

В руках у Харона очутился факел. Он сунул его в костёр, поджёг и направился к ящикам. Вслед за ним выступило ещё два десятка факелоносцев.

Горящие факелы подносили к горлышкам амфор. Потёк расплавленный воск.

- Вы свободны! – выкрикнул Харон.

- Вы свободны!! – хором гаркнули десятки луженых глоток вслед за ним.

- Вы свободны! – второй раз крикнул Харон.

- Вы свободны!! – повторили остальные.

И в третий раз прокричал то же самое Харон. И в третий раз эти слова повторила его команда.

Двадцать ярко пылающих факелов. Примерно по минуте на ящик. Всё действо заняло около часа, но Саньке показалось, что оно пролетело гораздо быстрее.

Души вырывались из амфор пачками одна за другой и взмывали в быстро темнеющее небо Бесконечной страны, подобно ракетам новогоднего китайского фейерверка. Не так ослепительно-ярко, но тоже красиво. Двести душ в амфоре. Десяток в секунду из одной. Зелёные, голубые, алые, жёлтые, оранжевые, фиолетовые, палевые… Энергетические полупрозрачные сгустки десятков и сотен цветов и оттенков поднимались потоками от земли в небо по мере того, как факелоносцы переходили от одного ящика к другому. Там, в вышине, они таяли и пропадали с глаз. Но не все. Было видно, как некоторые, поднявшиеся не столь высоко, улетают в глубь острова и уже там, где-то за пляжем и обрывом, над рощами, исчезают, словно гонимые ветром искры костра.

И при этом души пели.

Тихонько, без слов, но чисто, слаженно и красиво – так, что над пляжем звучал непрерывный хор сотен и сотен мужских и женских голосов. Запомнить мелодию было невозможно. Казалось, что она проста и незамысловата, но на самом деле, вслушавшись, становилось понятно, что она непрерывно меняется, и в ней практически отсутствуют повторяющиеся фрагменты. Это не было, собственно, песней. Это было нечто вроде симфонии, исполняемой без музыкальных инструментов – одними голосами.

Интересно, как они могут петь, думал Санька, глядя уходящие в небо десятки и десятки разноцветных потоков душ. У них же нет лёгких. И голосовых связок тоже нет…

Но вот последние души исчезли в уже почти ночном небе, словно серебристые рыбки в тёмной воде пруда. Стих, умолк прекрасный сладкоголосый хор. С моря подул свежий ветер. Похолодало.

У костра - поддерживать огонь – остались двое дежурных. Остальная команда частью вернулась на «Морскую выдру», а частью разбрелась по палаткам – спать.

Санька улёгся с краю в своей палатке, но долго не мог заснуть. Сначала ему мешали мысли о маме и завтрашнем дне, потом воспоминания о душах, десятками и сотнями взмывающих в вечернее небо острова Ожидания, потом удивительно разнообразный храп, издаваемый Тробиным и Ахмылом. И, наконец, захотелось в туалет. Выпитое за ужином в честь окончания пути, сильно разбавленное водой красное вино, а затем травяной чай просились наружу.

Санька неслышно поднялся и выскользнул за полог палатки. Лагерь спал, освещаемый колеблющимся оранжевым светом смоляных факелов, торчащих из песка, и пламенем костра, разожжённого на берегу. В этом же пламени виднелись две фигуры дежурных, клюющих носом, и далее, на воде, угадывались очертания «Морской выдры», которая тихо покачивалась на якоре недалеко от берега.

Загребая ногами песок Санька отошёл подальше за последнюю линию палаток, сделал своё дело и совсем уж было повернул назад, когда за его спиной раздался голос:

- Мальчик…

От неожиданности Санька вздрогнул и повернулся несколько резче обычного. Его правая рука метнулась к поясу, замерла на полдороге и опустилась. Во-первых, ножны с ножом-кладенцом Жалеем остались в палатке, снятые на ночь, чтобы не мешали спать. А во-вторых, от кого было защищаться ножом? Перед Санькой, на расстоянии пары метров, висела в воздухе чья-то душа.

Ростом примерно с Саньку, она слабо светилась зеленовато-жёлтым светом и была прозрачна настолько, что сквозь неё смутно угадывался обрыв в конце пляжа. Душа была полностью обнажена, если можно так сказать о душе, и принадлежала молоденькойдевушке. Короткая стрижка, тоненькая шея и печальные глаза в пол-лица.

Санька отвел в сторону взгляд.

- Мальчик, - сказала она. – Я – душа, не надо меня стесняться.

- И ничего я не стесняюсь, - сказал он и снова посмотрел на душу.

Она приблизилась на метр и была теперь совсем рядом. Ему даже показалось, что от души веет каким-то чуть сладковатым запахом, похожим на запах духов, которые почему-то нравятся преимущественно полным сорокалетним (и старше) женщинам южного типа. Санька такие духи терпеть не мог, и в общественном транспорте, когда оказывался рядом с их обожательницей, всегда старался отсесть или отойти. Но здесь… Уйти было бы невежливо. И потом Саньку разбирало любопытство – душа была похожа на классический призрак, а он никогда раньше не видел призраков и, уж тем более, не общался с ними. Оказывается, это совсем не страшно.

- Как тебя зовут? – осведомилась душа. - Меня – Ингрид.

Её голос был похож на шелест листвы. Тихий, но Санька различал каждое слово.

- Санька, - ответил он. – Меня зовут Санька.

- Ты не отсюда, Санька.

- Да, - подтвердил он. – Я с Земли.

- Я это сразу поняла, - сказала Ингрид. – В тебе чувствуется сила. И на твоём лбу – метка Хозяйки. Помоги мне, Санька. Пожалуйста.

Она подплыла ещё ближе и была теперь совсем-совсем близко.

- Чем тебе помочь? – спросил он.

- Я здесь по ошибке, - сказал она. – Это очень, очень печально, но было допущена чудовищная ошибка, и я оказалась здесь, без тела. Я понимаю, что на Землю отсюда не возвращаются, хотя я очень хотела бы вернуться, не скрою, всё отдала бы за эту возможность. Ты понимаешь, что я имею в виду? Всё. Абсолютно.

Она неотрывно смотрела на него громадными глазами, сквозь которые просвечивал окружающий ночной мир острова Забвения. Санька понял и непроизвольно сглотнул. Никогда ещё ему столь откровенно не намекали на возможную близость. Особую пикантность ситуации придавал тот факт, что намекал, по сути, призрак. Нематериальное тело. Хоть и видимое.

- Кажется, понимаю, - сказал он. – Но что я могу сделать?

- Ты знаком с Хозяйкой. Это ясно. Скажи ей, что произошла чудовищная ошибка, и я должна вернуть себе хотя бы тело. Пусть не Земля, это слишком, понимаю. Но хотя бы Сур! Или любое другое место. Но только не остров Забвения! Ингрид! Меня зовут Ингрид. Запомни, пожалуйста. Расскажи обо мне Хозяйке, она в силах исправить ошибку.

- Я не уверен, что…

- Конечно, можешь, - перебила она его. – Ты всё можешь. Я вижу. Помоги мне, очень прошу. И обещаю, что не пожалеешь… Закрой глаза.

Санька послушно выполнил просьбу. Как будто чьё-то нежное и чистое дыхание коснулось его губ и пропало. Он открыл глаза. Никого. Песок, обрыв и ночное, без огонька, небо сверху.

И что это было?

Санька вздохнул, потряс головой и побрёл обратно к палатке. Пока шёл, нестерпимо захотелось спать. Так что, когда он лёг, едва коснулся головой рюкзака, служившего ему подушкой, и закрыл глаза, то сам не заметил, как в следующее мгновение уже спал глубоким сном.

Ему показалось, что прошла секунда, не больше, но, когда он снова открыл глаза, через откинутый полог сияло утро, и в палатке он был один.

- Вставай, лежебока! – ворон Гоша влетел внутрь, сел рядом. – Нас ждут великие дела, если ты, конечно, не забыл.

В лагере вовсю шли сборы. Готовился на костре завтрак. Одновременно сворачивались и переправлялись на «Морскую выдру» палатки и ящики с опустевшими амфорами. Шум, суета, громкие разговоры, отрывистый смех, ругань.

«Ингрид! - вспомнил Санька. – Меня зовут Ингрид!» В свете нового дня его маленькое ночное приключение казалось сном. Но он точно помнил, что это не сон и знал, что не забудет о просьбе одинокой души. Хотя и ничего ей не обещал.

Когда все позавтракали и собрались, выяснилось, что нет Ахмыла. Старик исчез без следа, и было совершенно непонятно, когда это произошло. Санька попытался вспомнить, видел ли он его, когда вернулся ночью в палатку, и не смог.

- Не пойму, чему ты удивляешься, - пожал плечами Одиссей, когда Санька сказал ему об исчезновении Первуши. – Ахмыл достиг своей цели – попал на остров Забвения и собрал свою молодильную траву. Дальше мы ему не нужны.

- То есть? – Санька не понимал.

- Всё просто. Он же колдун. Здесь, на острове Забвения, есть место, где мир Бесконечной страны и Земли почти соприкасаются друг с другом. Тонкое место, понимаешь? Если провести соответствующий обряд, откроется дверь, сквозь которую можно попасть из одного мира в другой. Ахмыл знает этот обряд. Он не первый раз с нами плавает. Македонский потому и держал его в узах, что тоже хочет вернуться на Землю, в мир живых. Да только кишка у него тонка.

- Почему?

- Потому что мало знать место. И мало знать обряд. Нужно ещё пройти Стражей. А это может сделать только тот, кто знаком с Хозяйкой. Настолько хорошо, что она сообщила ему Слово. Без Слова Стражей пройти нельзя. Никак. Поверь мне, я знаю.

И так Одиссей это сказал, что Санька поверил ему безоговорочно. Но всё-таки не удержался и спросил:

- А ты, Одиссей? Ты не хотел бы узнать Слово?

- Я думал об этом много раз, - ответил тот. – И так ничего и не придумал. Скорее, нет, чем да. Судьба Ахмыла не всякому по плечу. Я уважаю Македонского за дерзость и отвагу, но приходится признать, что он дурак. Что прошло, то прошло и вернуть это невозможно. Думаю, ему не даёт покоя, что он слишком молодым перешёл в Бесконечную страну. Недовоевал. Не смог построить империю, которая простояла бы хотя бы несколько веков, не говоря уж о тысячелетиях. Вот и бесится. Неудовлетворённые амбиции – страшная штука.

Путь к острову Ожидания занял остаток дня, всю ночь и часть следующего утра. Особенно трудно пришлось во вторую половину ночи, когда «Морская выдра» попала в полосу сильнейшего встречного течения. Подобно мощной реке оно сносило корабль с курса, отбрасывало его назад. Ко всему прочему ветер был не слишком благоприятным, и вся тяжесть работы легла на гребцов. Снова пригодилась силаЗемсуга. В самый трудный момент, когда казалось, что течение победит, тролль сел на вёсла и это решило дело – «Морская выдра» с трудом, но преодолела течение и выбралась в полосу спокойной воды. Дальше уже было проще, и при разгоревшемся свете нового дня Гоша, вернувшись из лётной разведки, доложил, что прямо по курсу – земля.

- Такое впечатление, что там сплошные горы, - добавил он.

- Всё правильно, - кивнул Одиссей. – Это он. Остров Ожидания.

Последовательность действий определили ещё в пути.

- Искать маму будешь сам со своими помощниками, - заявил Харон. – Могу обещать только, что дождусь тебя на берегу.

- Я не знаю, сколько займут поиски, - сказал Санька.

- А я никуда и не тороплюсь, - ответил Харон. – Но и бесконечно ждать тоже не могу.

- Сколько можете? – прямо спросил Санька.

- Скажем, неделю, - подумав, сказал легендарный кормчий. – Да, неделю. Это максимум. Потом я покину остров в любом случае.

- Почему не больше?

- Приближается период ураганов. В один мы уже попали, но он – лёгкий ветерок по сравнению с тем, что будет твориться. Я не могу рисковать.

На том и порешили.

Бухта, в которой бросила якорь «Морская выдра» отличалась от Костлявой бухты острова Забвения. Была она уже и глубже вдавалась в сушу, защищённая с трех сторон горами. Одиссей сообщил, что название у бухты – Глубокая.

- Незамысловато, но точно. Самая удобная бухта острова. Есть ещё четыре, но они не идут ни в какое сравнение с этой. И промахнуться мимо неё трудно. Вон, видите ущелье? – он показал рукой.

Сразу за бухтой вздымались в небо две горбатые, поросшие густым лесом, горы, разделённые ущельем, по которому стремился к морю и впадал в бухту бурливый поток.

- Трудно не увидеть, - сказал Санька.

- Вам по нему до водопада. Оракул живёт в пещере за ним. Потом нужно подняться выше, к началу водопада. Там есть тропинка… Знаете, пожалуй, я схожу с вами. Разомнусь. Надоело – всё палуба и палуба под ногами. Доведу до деревни Ожидания и покажу, как попасть к Оракулу.

- Деревня Ожидания? – переспросил Санька.

- Деревня, в которой живут такие, как твоя мама, - пояснил Одиссей. – Ни живые, ни мёртвые. Жутковатое зрелище, если честно. Сам увидишь. Но твоя мама, скорее всего, там. Все, кто сюда попадает, оказывается рядом с деревней и уже никуда не уходит. Как правило.

- Но может и уйти? – спросил Санька.

- Может, - сказал Одиссей. – Никто никого насильно не держит. Но куда идти и, главное, зачем? Это остров. То есть часть суши, со всех сторон окруженная водой. Отсюда никуда не денешься.

- И далеко до деревни? – поинтересовался Санька.

- Выйдем сегодня - к завтрашнему вечеру дойдём. Если ничего не случится непредвиденного.

- Значит, сегодня, - сказал Санька и посмотрел на браслет. Еще вчера красная его часть была успокоительно мала. Но теперь она резко увеличилась, занимая уже явно больше половины.

- Ничего себе, - пробормотал он и поднёс браслет к самым глазам. Ему кажется илион на самом деле видит, как очень медленно красная часть продолжает расширяться? Почему-то вспомнилось, как однажды он видел, как растёт гриб. Дело было у бабушки с дедушкой, летом, после дождя. В лесу, понятно. Крепкий боровик, постом чуть выше спичечного коробка, выглянул из травы и даже словно подмигнул ярко-коричневой шляпкой. Санька и сам не знал, почему сразу его не срезал. Опустился рядом на корточки и стал смотреть. Любоваться. Уж больно хорош был гриб, красавец, глаз не оторвать. К его шляпке прилипла оборванная травинка. Одним концом прилипла к шляпке, а вторым касалась другой травинки, живой, торчащей рядом из земли. И вот было видно, как очень-очень медленно, по миллиметру в четверть минуты, этот свободный конец оборванной, уже тронутой желтизной и тлением травинки, движется вверх по травинке живой и полной сил. Это рос гриб.

Нет, подумал Санька, вряд ли. Просто нервы. Но ясно одно. Время, отпущенное ему на поиски мамы и всё остальное, заканчивается и надо спешить.

Глава одиннадцатая. Гарпии. Оракул.

Как всегда, сверху над всеми парил Гоша, разведывая на всякий случай дорогу. Внизу первым шёл Одиссей. С луком, колчаном, полным стрел за плечами и мечом на боку. За ним Санька с рюкзаком и Жалеем на поясе. Потом гном Тробин со своим верным топором и котомкой. Замыкал шествие Земсуг. Он был самый большой и сильный, а посему на него и нагрузили основную тяжесть – палатку, одеяла и съестные припасы. Но всё равно казалось, что он может понести ещё пять раз по столько и даже дыхание не участится.

А лёгкой дорожку назвать было нельзя. Собственно, никакой дорожки и даже тропинки не было. Сначала шла крупная галька пляжа (здесь, в отличие от острова Забвения, он был довольно узок), затем густая и высокая – Саньке по грудь – трава, и теперь – мокрые камни бурливого потока, мчащегося по дну ущелья.

- Другого пути нет, - рассказал Одиссей. – Можно попытаться в обход по горам, но это ещё хуже. Тут в крайнем случае оступишься – намокнешь. А там шею свернуть – раз плюнуть. Один неверный шаг и поминай, как звали.

- Да мы не против, - сказал Санька. – А наоборот, только «за». Веди нас, Сусанин.

- Кто? – не понял Одиссей.

- Неважно, - махнул рукой Санька. – Считай это неудачной шуткой.

И признался:

- Если честно, я не понимаю, зачем ты мне помогаешь. Извини, но в версию размяться не очень верится.

- Достаточно, что я это понимаю, - усмехнулся Одиссей. Потом протянул руку и потрепал Саньку по волосам. – Шагай, юнга, и поменьше вопросов.

«Чем-то ты мне Телемаха напоминаешь, сына моего» - вспомнил Санька слова Одиссея. Может, вот он – ответ? Но уточнять не стал. И впрямь лучше шагать и помалкивать, пока удивительный проводник не передумал - от добра добра не ищут.

Давно скрылась за спиной бухта с «Морской выдрой» на якоре. Только вертикальные слоистые и разноцветные каменные стены, которые вздывались по бокам на высоту пятиэтажного дома; шум потока – такой громкий, что приходится изрядно напрягать голос, чтобы быть услышанным; мокрые насквозь кроссовки и – по колено – джинсы; и мокрые же камни под ногами. Большие, поменьше, плоские и округлые, как половинки арбузов – разные. Только по ним и можно идти, где-то шагая, а где-то и перепрыгивая с одного на другой. Поток – скорее узкая речка, чем широкий ручей был не настолько глубок, чтобы в нём утонуть, но вода в нём - быстрая и ледяная, и падать не возникало ни малейшего желания.

Вообще, Санька заметил, что на острове Ожидания было значительно холоднее, чем в лесу, где жила Баба Яга, Суре или на острове Забвения. Возможно, из-за промозглого тумана, который висел в ущелье на всём протяжении их пути и совсем не рассеивался. Пока идёшь-прыгаешь по камням, вроде, ничего, тепло. Но стоит остановиться передохнуть, и уже через пятнадцать секунд зубы начинают постукивать от холода. Так что вперёд, вперёд, говорил себе Санька, не останавливаемся. Да и вовсе ты не устал, если подумать. Рюкзак не тяжёлый. И прошли мы не так уж и много. Ещё даже не вечер. Да, ноги мокрые, камни скользкие, и туман мерзкий. Но кто сказал, что тебя ждёт лёгкая прогулка? Скажи спасибо, что здесь нет чудовищ, подобных кракену или того шестиголового ужаса, что обитает в пещере Сциллы.

Или есть, а Одиссей просто не говорит, чтобы заранее не пугать?

Спросить или не стоит? Лучше спросить. Нужно знать, что тебя ждёт. В конце концов, взял же зачем-то Одиссей лук, стрелы и меч. Или всё-таки не спрашивать? Подумает ещё, что трушу. Да нет, с чего бы ему так думать? Он видел, как я дрался с кракеном и потом, возле Сциллы.

Тем временем Одиссей остановился, поджидая остальных. Тут же ворон Гоша спустился и уселся на голову тролля.

- Чего стоим, чего ждём? – осведомился он бодро. – Водопад уже близко, я его видел. Час ходьбы, не больше.

- Спасибо, утешил, - сказал Санька.

- Сейчас будет опасное место, - сообщил Одиссей. – Раньше пугать не хотел, теперь говорю. Вон от того поворота, что впереди, - он показал рукой туда, где река изгибалась вправо, - и до самого водопада всем быть предельно внимательными и поглядывать вверх. Основная надежда на тебя, Гоша. Ты наша воздушная разведка.

- И чего конкретно ждать? – спросил гном. – Гигантские кровососущие летучие мыши? Хищные летающие ящеры? Плотоядные и тоже гигантские бабочки? Внезапный камнепад?

- Хуже, - сказал Одиссей. Он снял с плеча лук, который до этого нёс, словно маленькое коромысло, достал из мешочка на поясе тетиву, натянул, опробовал пальцами. Затем достал из колчана за спиной и наложил стрелу. – Гарпии.

- Трам-парарам, - сплюнул Тробин и перехватил топор поудобнее. – Это плохо.

- Гарпии… – нахмурился Санька. Он вспомнил, что эти мифические существа попадались ему не только в книжке легенд и мифов Древней Греции за авторством Николая Альбертовича Куна, но и в некоторых видеоиграх. – Злобные летающие полуженщины-полуптицы. Довольно мерзкие на вид. И очень опасные. Это они?

- Знаешь, - кивнул Одиссей. – Хвалю. Пошли. Совсем не обязательно, что мы их встретим, кстати. А если и встретим… Короче, не бояться и быть внимательным. И слушать мои команды. Всё понято?

- Да пошли уже, - сказал тролль. – Сколько можно языком трепать?

Они двигались прежним порядком. Только чуть медленнее, часто поглядывая наверх. Одиссей не убирал стрелу с тетивы. Тробин держал топор обеими руками и вертел рыжей бородой во все стороны, как заведённый. Санька пять раз в минуту (или даже чаще) поверял на месте ли Жалей. И, конечно, часто смотрел вверх, высматривая опасность. И только Земсуг шагал, как ни в чём не бывало, прямо по дну реки, не заморачиваясь тем, чтобы остаться сухим и, казалось, абсолютно ничем на свете не обеспокоенный.

- Летят!!

С этим хриплым громким возгласом Гоша вынырнул сверху из тумана и приземлился точно на макушку тролля:

- Готовность тридцать секунд!

- К стене! – скомандовал Одиссей. – За мной!

И побежал вперёд – туда, где правая стена ущелья нависала сверху естественным карнизом, давая хоть какую-то защиту.

По Санькиным прикидкам на то, чтобы собраться под стеной, у них ушло секунд пятнадцать. Здесь хватало удобных плоских камней, на которых можно было стоять, не боясь соскользнуть в воду.

«Стоять – да, - мелькнула мысль. – А если драться?»

Тут же, словно в ответ на его мысли, впереди мелькнула и скрылась из глаз тёмная фигура. Санька только и сумел заметить широкие, перистые, как у птицы, крылья и голые женские груди, болтающиеся на лету во все стороны. И ещё ноги, похожие на птичьи лапы с длинными загнутыми когтями.

Жалей будто сам прыгнул ему в руку. Сильно и часто забилось сердце. В кровь хлынул адреналин, смывая усталость, давая новые щедрые силы для предстоящего боя.

Одиссей поднял лук, готовый выстрелить в любое мгновение (Санька уже знал, как это выглядит и не завидовал гарпиям).

Тробин, чуть согнув ноги, держал топор на весу.

Земсуг, не торопясь, наклонился и поднял из воды два камня. Каждый размером примерно с Санькину голову. Один в левой руке, другой в правой.

Гоша, чуть раздвинув крылья, чтобы казаться больше, венчал голову тролля с самым грозным видом. Все были готовы к отражению атаки гарпий.

И она не замедлила.

Та, первая, которую заметил Санька, была, вероятно, разведчицей и доложила остальным о дислокации врага.

Их было семь, ринувшихся одновременно и со всех доступных сторон. Быстрые и ловкие, с безобразными лицами рано постаревших ведьм и глазами, горящими алым огнём, они, казалось, не знали страха.

Коротко свистнула выпущенная Одиссеем стрела, одна из гарпий взвизгнула мерзким, режущим слух, высоким голосом, схватилась руками за грудь (да, кроме крыльев, у чудищ имелись ещё и руки-лапы, похожие на обезьяньи, поскольку были сплошь покрыты шерстью) и рухнула в воду, которая тут же окрасилась красным. Для того чтобы одним слитым движением выхватить из колчана следующую стрелу, наложить её на тетиву и снова выстрелить Одиссею понадобилось меньше секунды, но за это время случилось многое.

Земсуг швырнул камень и… промазал. Он бы попал, но гарпия ловко увернулась. Чтобы тут же попасть под взмах топора Тробина, который отсёк ей правую руку-лапу.

Визг, кровь из отсечённой руки алым веером разлетелась во все стороны. Крупная её капля попала Саньке на губы. Он с отвращением сплюнул и взмахнул Жалеем, целясь ближайшей гарпии по глазам. Вернее, нож-кладенец, как и всегда, сам выбрал цель, а Санька только старался не выпустить его и не мешать действовать.

Выпад удался. Клинок на треть вошёл гарпии в левую глазницу, тут же выскочил назад и нанёс следующий удар – в горло. Гарпия заорала так, что у Саньки заложило уши. Отшатнулась назад, зажимая вытекши глаз лапой. Вовремя, - нож прошёл в миллиметре от её горла. И тут гарпия ударила ногой.

Говорят, страус ударом лапы может убить человека. Эта гигантская птица высоко поднимает лапу перед собой и стремительно бьёт сверху-вниз. Страшное дело, если учесть, что рост страуса достигает почти трёх метров, а вес более ста шестидесяти килограмм.

Гарпии были ростом около ста шестидесяти сантиметров и весили вряд ли больше пятидесяти килограмм, но и Санька не был похож на тролля Земсуга.Удар гарпиевой лапы-ноги отбросил его спиной на скалу, острые когти разорвали футболку, огнём полоснули по коже, оставив три длинных следа, которые тут же набухли кровью. Продолжая дико визжать, гарпия кинулась вперёд, чтобы завершить начатое. Из-под её пальцев, зажимающих глазницу, продолжала обильно сочиться тёмная кровь, но разъярённая полуптица-полуведьма (у Саньки даже мысленно не поворачивался язык назвать это полуженщиной) уже вошла в раж и не обращала внимания на страшную рану.

Метнулся вперёд Жалей, защищая хозяина. Одновременно с ним, камень, пущенный троллем, ударил гарпию в правое крыло. С отчётливым хрустом крыло сломалось. Казалось, громче и пронзительнее уже визжать нельзя, но гарпии это удалось. Вместе со своим визгом она рухнула в воду, и теперь уже Санька по колено в воде бросился вперёд, чтобы добить поверженное чудище.

Какая-то неведомая сила крепко дёрнула его за рюкзак. Да так крепко, что в следующую секунду он почувствовал, что летит. Не раздумывая Санька полоснул ножом по левой лямке рюкзака. Изнутри – наружу, чтобы ненароком не задеть себя. Жалей сделал своё дело безукоризненно – лямка мгновенно распалась на две части, словно так и было. А из правой рука с ножом под тяжестью тела выскользнула сама.

Саньке повезло – гарпии (их было две) успели поднять его метра на полтора, не больше, поэтому падать было невысоко. И рухнул он не на камни, а в воду. Потерял равновесие, окунулся с головой, забарахтался, стараясь подняться, но течение сбивало с ног, норовило утянуть дальше. Сильная рука Земсуга помогла – ухватила за левое плечо, вздёрнула, поставила на ноги. И тут же, одна за другой, в воздухе свистнули две убийственные стрелы Одиссея.

Обе нашли цель. Одна из двух гарпий с пробитым голом, даже не вскрикнув, свалилась в воду, и течение быстро потащило вниз мёртвое тело. Вторая выпустила из когтей рюкзак, который тут же, ещё в воздухе, словно мячик, поймал Земсуг, и попыталась скрыться. Стрела пошила ей крыло и застряла в нём, но, полученная рана не вывела гарпию из строя окончательно. Кренясь на левый бок, она, тем не менее, сумела подняться выше и, вероятно, улетела бы, но тут вмешался Гоша.

Ворон сорвался с макушки тролля, догнал врага и на лету несколько раз с размаха долбанул его клювом по затылку. Этого хватило. Гарпия зависла в воздухе, потом её, словно завзятого пьяницу после выпитого вина, шатнуло влево-вправо и, наконец, неудержимо потянуло вниз. Нет, она не была убита, но взлететь уже не могла – добрела, соскальзывая с камней в воду, до крохотного, размером с треть письменного стола клочка галечной суши у противоположной вертикальной стены-скалы и без сил опустилась на неё – голова опущена, ноги поджаты.

Бой закончился. Три гарпии из семи были убиты. Остальные – и раненые и здоровые - отступили. Сквозь шум воды Санька различил тонкое жалобное поскуливание - так скулит собака, которой перебило лапу.

Эта скулила гарпия с подбитым крылом. По Санькиной груди и животу продолжала струиться кровь из трёх глубоких и длинных царапин (когтям за малым не удалось рассечь мышцы). Боль мешала двигаться и чётко соображать, но жалость к поверженному врагу уже проснулась в сердце.

Одиссей поднял лук.

- Не надо, - хрипло сказал Санька. – Пусть живёт.

- Ты не знаешь, о чём говоришь, - сказал Одиссей. – Они на нас напали и не пощадили бы, будь удача на их стороне.

- Да, - согласился Санька. – Но взяла наша. Давай пощадим. Посмотри, она ранена и больше для нас не опасна. Ей больно и страшно. И потом. Они гарпии. А мы – люди. Мы должны быть благороднее. И милосерднее.

Он сам не знал, откуда у него брались эти слова, но они брались.

- Главное, благородство и милосердие с глупостью не перепутать, - буркнул Одиссей. Но лук опустил. После чего по камням пересек речку и подошёл к гарпии.Убрал лук за спину, вытащил меч. Гарпия перестала скулить и съёжилась ещё больше, хотя казалось, что это уже невозможно. Было видно, как её бьёт крупная дрожь.

- Одиссей, - напряжённо произнёс Санька.

- Спокойно, - ответил тот и обратился к гарпии:

- Сиди тихо. Дёрнешься – прикончу.

После чего переложил меч в левую руку, а правой выдернул стрелу из крыла. Полуведьма-полуптица тонко, совсем по-женски, вскрикнула.

- Всё-всё, - сказал Одиссей. – Лети отсюда, дома заживёт. И скажи лахудрам своим, пусть к нам не суются больше. Иначе всех убьём. Поняла?

Гарпия несколько раз кивнула головой – поняла, мол.

Одиссей отступил на три шага, взмахнул рукой:

-Давай, пошла!

Гарпия поднялась на дрожащие ноги, неуклюже подпрыгнула, взмахнула крыльями. Медленно набирая высоту, полетела над водой вверх по течению.

- Теперь ты, - сказал Одиссей Саньке. – Иди сюда, будем тебя штопать.

Он усадил Саньку на место гарпии, дал ему хлебнуть из фляги вина в качестве обезболивающего, достал из мешочка на поясе иголку с ниткой. Тробин и Земсуг с Гошей на привычном месте подошли ближе, встали так, чтобы в случае чего отбить новую атаку крылатых или любых иных тварей.

- Дай-ка огня, - попросил Одиссей.

Земсуг протянул Саньке рюкзак. Санька достал зажигалку, крутанул колёсико. Одиссей прокалил иголку на огне, после чего намочил нитку в вине. Санька стянул через голову разодранную футболку

- Будет больно, - предупредил Одиссей и присел перед Санькой на корточки. – Ещё хлебнёшь? – он показал глазами на флягу.

- Хватит, - сказал Санька. – Шей уже.

Оказалось и впрямь больно. Но не настолько, чтобы нельзя было терпеть. Санька и терпел, - сцепил зубы, молчал, только шипел время от времени, когда было особенно больно.

Одиссей быстро и умело - видно, что человек занимается этим делом не в первый раз! – зашил раны, промыл их вином. Гном достал из вещевого мешка что-то вроде бинта – свёрнутую в плотный цилиндр длинную полоску чистой мягкой ткани.

- На, перевяжи, - сказал. – Чтобы не кровило.

- Удачно, - кивнул Одиссей. – Я не догадался прихватить.

- Всё своё ношу с собой, - ухмыльнулся Тробин.

Одиссей перевязал Саньке грудь и частично живот, закрепил ткань через плечо, поднялся.

- Вот и всё, - сообщил.

- А с этим что делать? – Санька посмотрел на окровавленный, грязный мокрый и разодранный комок в своей руке, который ещё недавно был футболкой.

- Выброси, - посоветовал Одиссей. – Носить это уже нельзя. Или сунь в свою заплечную сумку – на тряпки.

- Ходить полуголым – полезно для здоровья, - сообщил тролль и почесал грудь. – Закаляет.

- Ага, - сказал Санька. – Спасибо. Я тоже так подумал.

Он попытался подняться на ноги. Получилось. И даже ноги не дрожали. Почти.

- Эх, чего не сделаешь для хорошего человека, - вздохнул Тробин, снова полез в свой вещмешок, достал оттуда тканевый сверток, протянул Саньке. – На, носи. Это моя рабочая рубаха. Она чистая.

Коричневатая рубаха из грубой ткани была слишком широка Саньке в плечах, но в остальном вполне подошла. Он надел её через голову, завязал на груди кожаную шнуровку.

- Спасибо, - поблагодарил. – Сколько я тебе за неё должен?

- Ещё чего! – вспыхнул гном. – Не хватало деньги за это брать. За кого ты меня принимаешь?

- Ты не понял, - сказал Санька. – Я хочу забрать её с собой. У нас таких нет и вообще, будет память.

- А, - гном поскрёб бороду, вздохнул. – Подарок, - сообщил, наконец. – Носи на здоровье. Ты и так нормально нам платишь.

- Вот оно! – воскликнул тролль. – Свершилось! Я знал, я верил!

- Что свершилось? – с подозрением осведомился Тробин.

- Гном не взял предложенные деньги, - пояснил Земсуг. – По-моему, это самое настоящее чудо.

- Самое настоящее чудо – это болтливый тролль, - сказал гном. – И мы с вами наблюдаем это чудо каждый день.

- Да, - согласился Земсуг. – Я разговорчив. И что? У каждого свои недостатки.

- Оба хороши, - сказал Одиссей. – Вы наговорились уже, идти можно?

- Пошли, - Санька отлепился спиной от скалы и ступил на скользкие речные камни.Один шаг, второй… Идти стало гораздо труднее – раны-царапины под повязкой горели, и кружилась голова. Особенно при взгляде на быстро текущую воду. А как на неё не смотреть? Никак. На четвёртом шаге он пошатнулся, но удержал равновесие.

- Э, нет, - сказал Земсуг. – Так не пойдёт. Давай-ка ко мне на закорки, отдохни чуток.

Одним лёгким движением он поднял Саньку и усадил себе на плечи, а Гоша, чтобы не мешать переместился на старое место – Саньке на плечо. Так и пошли.

Поначалу Санька чувствовал себя неловко (ну как же, взрослый уже, а едет на чужой, пусть и очень крепкой, шее!), но потом успокоился. Земсугу и впрямь не составляло ни малейшего труда его нести. Примерно, как самому Саньке – ворона Гошу. И даже ещё легче. В какой-то момент он даже почти задремал на широких плечах тролля. А может, и в самом деле задремал, кто знает. Во всяком случае, часть дороги прошла, как в тумане и почти не запомнилась.

До вечера происшествий не случилось. Ночь тоже миновала спокойно. Заночевали в лесу, на относительно ровной поляне, куда выбрались по ручью, впадающему в речку.

- Единственное более менее удобное место здесь, - пояснил Одиссей.

Разбили палатку, разожгли костёр. Земсуг и Тробин с помощью гномьего топора соорудили две остроги и добыли пять довольно крупных рыбин на ужин. Одна пошла на уху, остальные завернули в большие плотные листья, отдалённо напоминающие лопух обыкновенный и запекли в углях. Получилось очень вкусно.

На ночь Одиссей ещё раз перевязал Саньку, наложив на раны листья всё того же «лопуха».

- Это поможет, - сказал коротко.

«Лопух» и впрямь помог. Если с вечера Саньку ощутимо потряхивало, и раны-царапины, хоть и не кровоточили больше, но болели и, судя по всему, начинали воспаляться, то утром стало намного легче. Листья «лопуха»сморщились, завяли и почернели, словно вобрав в себя почти всю боль и воспаление. Одиссей заменил листья на новые и снова наложил повязку.

Они умылись, позавтракали оставшейся с вечера рыбой, свернули лагерь и отправились в путь. С самого утра, как только проснулся, Санька оценил длину красной части на браслете. Она ещё увеличилась, и теперь занимала процентов шестьдесят от всей длины браслета. «А ведь я ещё даже маму не нашёл, - мрачно подумал Санька. – Не говоря уже об источнике жизни».

Водопад показался ближе к полудню. Его шум они услышали задолго до того, как увидели. А когда увидели, на минуту остановились, впечатлённые.

Русло реки пролегало здесь прямо, словно по линейке, на протяжении около километра, а может, и больше. Там, где заканчивался этот километр, высилась скала, с которой низвергался поток. Не особо многоводный, под стать речушке, по которой они всё это время шли, но падал он с высоты метров сто с лишним и разбивался внизу на мириады капель, которые образовывали серебристое облако. Над ним, протянувшись от одного берега до другого, словно волшебный мост, сияла радуга.

- Обалдеть, как красиво, - выразил свои чувства Санька. – Нам туда?

- Да, - сказал Одиссей. – Но не по реке. Тут, чуть дальше, есть тропинка.

- Ура, - сказал Тробин. – Надоело по камням прыгать, как какая-нибудь лягушка. Хочу на твёрдую землю. Спокойно шагать, как положено солидному, знающему себе цену, гному.

Тропинка, которая поначалу удобно вела их сквозь лес, ближе к водопаду резко пошла в гору, и небольшому отряду скоро пришлось буквально карабкаться по ней, цепляясь за кусты и стволы деревьев. Примерно на середине подъёма тропинка подобралась вплотную к водопаду и раздвоилась. Левая часть продолжала лезть круто в гору, петляя между деревьями, а правая переходила в узкую – едва две взрослые ступни шириной - скальную полку. Полка тянулась на другую сторону ущелья и пропадала под водопадом.

- Нам туда, - показал направо Одиссей, первым ступил на полку и быстро пошёл вперёд.

- Прижимайся спиной, - посоветовал гном троллю и последовал за Одиссеем.

Стараясь не глядеть вниз, Санька пошёл за гномом. Ширина скальной полки была достаточной, чтобы не волноваться, но сам камень был влажным и скользким, и поэтому Санька старался ставить ноги очень осторожно.

Одиссей исчез под водопадом. За ним – гном. Санька вздохнул и шагнул вперёд. Поток ледяной воды обрушился на него сверху. И тут же слева он увидел вход в пещеру, которому водопад служил чем-то вроде занавеса. Там уже ждали мокрые Одиссей и Тробин. Санька шагнул к ним. Стряхнул воду с волос, достал изрядно уже замызганный, но относительно сухой носовой платок, вытер лицо.

Из водопада показался тролль. Вопреки совету гнома, он шёл грудью к скале, поэтому в пещеру шагнул нормально, а не пятясь. Чуть пригнул голову, чтобы не расшибить лоб, выпрямился, встряхнулся.

- Хороша водичка, - сообщил. Вынул правую руку из-под мышки, разжал кулак и выпустил на волю Гошу.

Ворон тут же вспорхнул ему на макушку и принялся охорашиваться.

- Куда дальше? – спросил Санька.

- Туда, - показал подбородком Одиссей в глубь пещеры. – Здесь недалеко. И свет нам не понадобится. Обойдёмся и так.

Света проникал не только сквозь вход-проём и падающую воду, но и сверху, через трещины в скале. В глубине пещеры было гораздо темнее, но всё ещё достаточно светло, чтобы не спотыкаться.

- Там, - сказал Гоша с тревогой в голосе. – Впереди.

- Что? – спросил Санька.

- Не знаю. Но мне это не нравится.

Санька посмотрел. Впереди, шагах в тридцати, была только сплошная тьма. Как будто угольно-чёрный дым сгустили и оставили висеть непроницаемой для взгляда завесой.

Санька остановился. Земсуг и Тробин тоже. Одиссей обернулся.

- Всё в порядке, - сказал древний грек. – Оракул не кусается, не бойтесь.

- А кто боится? – сказал Санька и шагнул вперёд.

Тьма приближалась. Санька пристально вглядывался и не мог понять, что это. Чёрная каменная стена? Ткань? Воздух? Что?

Когда до непонятного нечто остался с десяток шагов, раздался чмокающий звук, и во тьме раскрылись глаза. Десятки круглых, заполненных жёлто-зелёной радужкой, с пульсирующими вертикальными зрачками, глаз. Не человеческих. Но и не звериных. По крайней мере, Санька не смог припомнить зверей с такими глазами. Возможно, они напоминали глаза рептилий. Но только возможно.

Одиссей остановился. За его спиной остановились все остальные. Глаза бесстрастно разглядывали путников. В них не читалось ничего, кроме бесконечного равнодушия. И ещё они не мигали.

- Здравствуй, Оракул! – произнёс Одиссей.

- Тебе, вечный странник, я не желаю здоровья, ибо это не то, что ты ищешь, - ответил голос.

Он шёл одновременно ниоткуда и отовсюду и почему-то напомнил Саньке голос соседки Галины. Той самой, которую он встретил на трамвайной остановке… когда? Кажется, прошла целая вечность с тех пор. А на самом деле – всего ничего, меньше месяца. Такой же сладко-певучий и обманчиво доброжелательный. Почему обманчиво? Санька и сам не знал. Просто так ему казалось.

- Можно подумать, ты знаешь, что я ищу, - сказал Одиссей.

- Я знаю всё, - почти промурлыкал Оракул. – Но не о всём могу сказать прямо.

- Ну да, ну да, конечно, - хмыкнул Одиссей. – Послушай, я привёл к тебе человека, которому нужен ответ на важный вопрос.

- Вот этого мальчика? Он здесь единственный человек, если не считать тебя.

Десятки глаз уставились на Саньку. Всё так же, не мигая. Спокойно, сказал он сам себе. Это всего лишь Оракул. Не кракен, не чудище Сциллы, не гарпии. Оракул. Тот, кто предсказывает и подсказывает.

Санька шагнул вперёд.

- Здравствуй, Оракул, - сказал он твёрдо, как только мог. - Меня зовут Александр Гринёв. Здесь, на острове, моя мама. Я пришёл за ней.

- Надо же, - произнёс голос всё с той же певуче-сладкой интонацией. – Оказывается, это уже не мальчик, а юноша, почти мужчина. Ну что ж, тем лучше. Спрашивай, Александр Гринёв.

- Где находится источник жизни? – громко спросил, почти крикнул Санька.

- Источник жизни, - повторил голос и замолчал.

Молчал и Санька. Молчали и все остальные. Саньке казалось, что он слышит, как утекают секунды. Словно капли воды из тающей под мартовским солнцем сосульки. А сосулька – то время, которое у него осталось. Кап-кап-кап-кап…

Первым не выдержал Гоша.

- Мне показалось, или действительно был задан вопрос? – проворчал он.

- Терпение – сегодняшний удел людей, которым не хватило лодок, - произнёс Оракул загадочную фразу. – Ответ на этот вопрос не прост. И не бесплатен.

- Я готов заплатить, - сказал Санька. – Сколько?

- Не сколько, а что, - голос Оракула резко изменился. Теперь он походил на голос мужчины-актёра, декламирующего заученный текст. - Мне нужно то, что не имеет связи с миром, где смерть владеет правом, но не словом. Оно хранит мгновения и вечность, рассеивает тьму и повторяет звуки, но бесполезно, немо и мертво без облака невидимых событий.

- Опять стихи, - сказал ворон. – Да ещё и белые. Ненавижу.

- Однако, - пробормотал Одиссей.

-Даже я ничего не понял, - признался тролль. – А ведь всем известно, какой я умный.

-Я понял только одно, - сказал гном. – У меня этого точно нет.

- Можете повторить? – попросил Санька.

-Не надо, - проворчал Гоша. – Я запомнил.

И он повторил, сказанное Оракулом, слово в слово.

- Хорошая память, - похвалил тот, опять сменив голос на женский певуче-сладкий. – Повезло тебе со спутниками, Александр Гринёв.

- Не жалуюсь, - сказал Санька. – Значит, когда я доставлю вам эту…это… принеси то, не знаю что, вы дадите мне точные инструкции, где найти источник жизни? Без новых загадок и условий?

- Ты задаёшь слишком много вопросов, - голос Оракула снова стал похож на голос соседки Галины. Только звучал он теперь донельзя сварливо. – Я не веду бесед, не утешаю, не развлекаю, не обманываю. Ты всё слышал, мы договорились. Иди и возвращайся, если сможешь, с тем, что мне нужно. Тогда получишь ответ.

Он умолк. Глаза разом погасли. Словно кто-то щёлкнул выключателем.

- Всё, - сказал Одиссей. – Свидание окончено.

Санька прикрыл глаза и сосредоточился. Он знал, что сможет.

- Гоша, повтори, пожалуйста, - попросил.

- Мне нужно то, что не имеет связи с миром, где смерть владеет правом, но не словом. Оно хранит мгновения и вечность, рассеивает тьму и повторяет звуки, но бесполезно, немо и мертво без облака невидимых событий, - повторил ворон.

- Спасибо, - поблагодарил Санька и повторил сказанное про себя.

Получилось. Он сделал это ещё дважды, чтобы закрепить успех.

- Правильно, - сказал Одиссей, заметив, как Санька беззвучно шевелит губами. – Запоминай, тренируй память. В жизни не раз пригодится.

Да, подумал Санька, это тебе не на смартфон записать. Тем более, он разрядился в ноль. А электрических розеток тут нет. К тому же и зарядка осталась дома. Теперь он подумал о бабушке. Господи, она, наверное, уже все глаза выплакала.Ко всем несчастьям ещё и внук пропал. Почти месяц ни слуху, ни духу. И весточку отсюда никак не подать. Он вспомнил, как в первый день, когда только оказался в Бесконечной стране, попробовал позвонить домой. Тогда ещё в батарее смартфона оставался заряд. И бабушка взяла трубку! Но результат вышел настолько жутковатым, что повторять эксперимент он не стал. Так что нет у него связи с его миром.

Стоп. Нет связи с миром, где…

- Я, конечно, извиняюсь, но хотелось бы знать, каковы наши дальнейшие… - начал было гном.

- Тихо, - предостерегающе поднял руку Санька. – Помолчи.

Тробин сверкнул глазами, но послушно умолк.

Итак, ещё раз. Он думал о том, что у него нет связи с миром. Как там было? «Мне нужно то, что не имеет связи с миром, где смерть владеет правом, но не словом. В его мире Смерть точно владеет правом. Правом забирать и оставлять жизнь. Он лично с ней знаком, он знает. А что насчёт слова? Ну, разговаривать, допустим, она умеет. Сам слышал. Но можно ли сказать, что она владеет словом? Принято считать, что словом владеют поэты, писатели и эти… как их… драматурги, вот. Ораторы ещё. Смерть – поэт? Хм, вряд ли. По крайней мере, не похожа. Хотя он и не очень хорошо представляет, как выглядят поэты. Ладно. Допустим, не владеет она словом, что бы это ни значило. С большой вероятностью. Далее. «Оно хранит мгновения и вечность, рассеивает тьму и повторяет звуки». Мгновения и вечность – это, допустим, фотки. Почему бы нет? Рассеивает тьму фонарик, да и без фонарика тоже тьму рассеивает. Также можно сказать, что рассеивает тьму невежества. Звуки – музыка и всё остальное. И, наконец, «но бесполезно, немо и мертво без облака невидимых событий». Облако невидимых событий. Электричество. Электромагнитное поле. Облако невидимых событий. Это же кванты, так? Ну, если подойти художественно. Владея, так сказать, словом. Можно назвать квант невидимым событием? По-моему, ещё как можно. Судя по тому, что он о них читал. Вот и получается, что Оракул говорил о смартфоне. Смартфон ему нужен.

Санька даже чуть не рассмеялся. Неужели он решил загадку? Нет, рано радоваться.

- Та-ак, - сказал Гоша, который внимательно следил за его лицом. – Кажется, дело пошло. А, Санька?

- Ещё не знаю, - ответил тот.

- Ты, главное, не беспокойся, - сказал Одиссей. – У тебя не одна попытка.

- А сколько? – спросил Санька.

- Обычно Оракул даёт три, - ответил древний грек.

- Давай, - сказал Гоша. – Я в тебя верю.

- Говорить – не штольню бить, - добавил гном.

- Мы рядом, - поддержал тролль.

- Ладно, - медленно промолвил Санька. – Попробуем. Где наша не пропадала?

Он полез в рюкзак и вытащил смартфон.

Оракул! – громко и твёрдо произнёс Санька. – У меня есть то, что ты просил.

Вспыхнули глаза.

- Так быстро? – удивился голос мужчины-актёра.

- А это важно? – спросил Санька.

- Нет. Показывай.

Вот, - Санька протянул смартфон на ладони. – Он не имеет связи с миром, где смерть владеет правом, но не словом. То есть с моим миром. Миром, откуда я сюда пришёл. Он хранит мгновения и вечность – фотографии и видео. Рассеивает тьму и повторяет любые звуки. И он бесполезен, нем и мертв без электрического заряда - облака невидимых событий. Забирай.

Тьма, словно отрастила руку – такую же, как она сама, похожую на спрессованный чёрный дым. Только пальцев у руки было семь.

Санька осторожно положил смартфон в узкую семипалую ладонь. Чёрные пальцы сомкнулись вокруг предмета. Прошла секунда, вторая, третья… Экран смартфона вспыхнул.

- Ха! – воскликнул Оракул. – Это и вправду оно! Молодец, Александр Гринёв, браво! Что ж, получай ответ. Источник, который ты ищешь, находится на острове Забвения. Там есть гора. Она одна на острове, не перепутаешь.

- Одинокая гора, - пробормотал Одиссей.

- Она самая, - подтвердил Оракул. – На самом верху - скала, похожая на морду лягушки. Она висит над склоном. Тем, что противоположен Костлявой бухте. Источник – под скалой. Но бьёт он только полторы минуты ровно в полночь. Через две на третью. И помни, пить из него можно не всем. Тебе, например, нельзя, если не хочешь остаться в Бесконечной стране навсегда.

Ладонь повернулась к глазам. Один из пальцев совершил движение. Раздался характерный звук, какой бывает, когда срабатывает камера. Сработала вспышка.

- Ух ты, - сказал Оракул радостно. И тут же сделал ещё один селфи.

- У этой горы две вершины, - вспомнил Санька.

- Верно, - подтвердил Оракул. – Нужная скала на той, что справа. Опять же, если смотреть от Костлявой бухты.

- Спасибо, - сказал Санька.

- Не за что. Иди. Все идите, приём окончен.

Глава двенадцатая. Мама. Возвращение.

Привал устроили на самом верху, где речка срывалась со скалы вниз и превращалась в водопад. Ущелье с его неприступными вертикальными каменными стенами осталось позади.

Путники нашли удобное место на крохотной лесной полянке, расселись. Огня разжигать не стали. Пообедали захваченным с «Морской выдры» вяленым мясом. Как нельзя кстати пришёлся и каравай, который дала Саньке на дорогу Настя. Санька отрезал всем по ломтю, раздал.

- Надо же, - оценил Одиссей. – Вечный хлеб. Давненько я его не едал. Где взял, если не секрет?

- Да так, - Саньке не хотелось вдаваться в подробности. – Подарок одной знакомой.

- Ну-ну, - усмехнулся Одиссей. Но больше вопросов задавать не стал.

Спросил гном.

- Интересно, - произнёс он задумчиво. – Теперь мы тоже, как и Санька, знаем, где находится источник жизни. Это за что ж нам такое счастье? Мы-то загадок не отгадывали. Да ещё с такой скоростью.

- Молодец, Санька, - похвалил Гоша между двумя проглоченными кусочками вечного хлеба. – Лихо ты её разгадал. Я бы сказал, блистательно. Прямо горжусь знакомством.

- Случайно получилось, - махнул рукой Санька. – Можно сказать, повезло.

- Нет, - возразил тролль. – Случайно такие вещи не получаются. Тут голова нужна.

- На мой вопрос, гляжу, никто отвечать не собирается, - надулся Тробин. – Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

- Не обижайся, друг Тробин, - сказал Одиссей. – Просто ты с Оракулом первый раз дело имеешь и поэтому не знаешь. Его ответ действительно может пригодиться только Саньке и больше никому.

- Как это? – не понял гном. – Мы же все слышали!

- Слышали все, а пригодится только Саньке, - повторил Одиссей. – Скорее всего, думаю, источник после этого потеряет свою силу. Будет просто чистая вода течь каждый день и ночь. Самый обычный родник.

- Да ладно, - не поверил гном. – Ты хочешь сказать, что Бесконечная страна может лишиться источника жизни по желанию Оракула?

- Кто сказал - лишиться? Будет в каком-то другом тайном месте. Я давно подозревал, что источник перемещается. Теперь мои подозрения укрепились. Что до желаний Оракула… - Одиссей, не торопясь, сделал глоток вина из фляги. - Откуда мы знаем, что под силу Оракулу, а что нет? Это существо – само по себе великая загадка. Даже для меня. А ведь я здесь очень давно и не в первый раз с ним встречаюсь.

Как и обещал Одиссей, к деревне Ожидания они вышли к вечеру. Тропинка вынырнула из густого леса, по которому петляла последние несколько часов, и с опушки они увидели впереди низину, а на ней десятка полтора-два… Поначалу Санька не сообразил, что он видит. Из нескольких труб поднимался дым. Но вот сами трубы, казалось, торчат прямо из земли. Нет, всё-таки не из земли. Из крыш, которые едва возвышались над землёй. Они и сами были покрыты землёй и травой и почти сливались с низиной, похожие на небольшие холмики странной формы.

- Землянки, - вслух произнёс Санька. – Это называется землянки.

- Они самые, - подтвердил гном. – А что?

- Ничего, - сказал Санька. – Просто я впервые в жизни вижу настоящую землянку. Это она, - Санька посмотрел на Одиссея, – деревня Ожидания?

- Она, - ответил тот. – Другой тут нет.

Первый обитатель деревни попался им на околице. Мальчишка, на вид ровесник Саньки. Он был черноволос и темноглаз. Но его кожа, которая, на Земле, судя по всему, была от природы смуглой, здесь имела бледно-серый мертвенный оттенок. Мальчишка сидел на крыше землянки и смотрел на подходящих безразличным тусклым взглядом. Был он бос и одет в когда-то хороший, а ныне грязный изатасканный костюм. Причём пиджак был надет на голое тело.

- Здравствуй! – поздоровался Санька, остановившись. – Не подскажешь, где здесь…

Мальчик не реагировал. Сидел себе и глядел бездумным взглядом куда-то поверх голов путников.

- Эй! – окликнул его Санька и помахал рукой. – Ты меня слышишь? Как тебя зовут?

Мальчик медленно перевёл глаза на Саньку и поднялся. Спустился с крыши, медленной походкой прошёл мимо Саньки, как проходят мимо дерева, спустился по нескольким ступеньками и скрылся за дощатой, кривовато висящей на ржавых петлях, дверью.

- И что это значит? – осведомился Санька, ни к кому конкретно не обращаясь.

- Вот и все они тут такие, - сказал Одиссей. – Ни живые, ни мёртвые. Жуть.

Санька вспомнил фильмы про зомби. Этот мальчишка чем-то зомби напоминал. Бледность кожи, темные круги вокруг глаз. Изношенная грязная одежда. Но зомби всегда нападали на людей и были очень опасны. Здесь же не чувствовалось ни малейшей агрессии. Да и с координацией движений, судя по всему, у здешних обитателей было всё нормально. И всё-таки Одиссей был прав. Зрелище жутковатое. Неужели и мама такая? Господи, обратился он мысленно к Богу, помоги мне найти маму и вернуть её к жизни. Пожалуйста. Очень тебя прошу, Господи. Я очень её люблю, не отнимай её у меня.

Он редко просил о чём-то Бога. Как можно просить у того, о котором даже не знаешь точно, существует он или нет? Прадедушка Алексей Иванович говорил ему, что знание здесь совершенно ни при чём. «Нельзя знать, есть Бог или нет. Можно только верить или не верить в его существование». «А ты веришь?» – спрашивал Санька. «Как тебе сказать, внука, - вздыхал тот. – Когда как. Временами кажется, что верю. А временами – нет. Эх, грехи наши тяжкие… Ладно, хватит об этом. Вырастешь – сам разберёшься». «Ты же вот вырос, а не разобрался» - хотелось всегда сказать Саньке. Но не говорил, удерживал себя. Словно понимая, что для прадеда, чьё детство, молодость и зрелость прошли в стране, где Бога массово отвергали, это и впрямь нелёгкая тема.

Они пошли дальше. Планировка деревни Ожидания изысканностью не отличалась. Тропинка превратилась в подобие улицы – кривоватой длинной полосы слегка вытоптанной земли, по обеим сторонам которой были вырыты-устроены землянки. Разной степени углублённости в землю и с разными конструктивными особенностями. В основном это касалось крыш – двускатных, односкатных, с большим или меньшим углом наклона. За землянками виднелись огороды. Но что именно там растёт, разглядеть с улицы было невозможно. Возле одной землянки торчало обугленное мёртвое дерево.

«Землянка наша в три наката, сосна сгоревшая над ней» - вспомнил Санька строчку из старинной песни про войну. Здесь не было войны. Но на душе висело тягостное муторное безрадостное чувство, какое, наверное, только во время войны и бывает. Ну или при каких-нибудь других катастрофах, избежать которые невозможно. Можно только сопротивляться им изо всех сил и стараться пережить. И победить. Как победили русские солдаты в ту давнюю страшную войну.

- Молния, - пояснил Одиссей, заметив, куда он смотрит. – Я так думаю.

Вернулся улетавший на разведку Гоша. Сел Саньке на плечо.

- Там, - сообщил, - за деревней.

И умолк.

- Что? – не выдержал Санька.

- Думаю, это твоя мама. Похожа на тебя. Точнее, ты на неё.

- Где? – воскликнул Санька взволнованно. – Где за деревней? Показывай, давай!

- Спокойно, - посоветовал ворон. – Никуда она не денется. Там камень из земли торчит. Большой такой, как дом. Круглый. Его сразу видно…

Санька рванул с места и помчался вперёд со всей скоростью, на которую только был способен.

Гоша взлетел с его плеча, чтобы не мешать и опустился на темя тролля.

- А мы? – поинтересовался Тробин. – За ним? Предупреждаю сразу: бегать я не люблю.

- За ним, - сказал Одиссей. – Но бежать не надо. Идём, как шли.

Санька пролетел всю деревню в одну минуту. Сразу за околицей начался густой ельник. Но и он быстро кончился, и ноги вынесли его на пригорок. Здесь не росли деревья. Вместо них из земли, как и говорил ворон Гоша, торчал камень. Нет, КАМЕНЬ. Покатый, закруглённый, он возвышался над округой метров на пятнадцать, а то и больше. И там, на самом его верху, Санька увидел женскую фигурку. Она стояла к Саньке спиной. Ветер с моря трепал её волосы и платье.

«Мама!» - хотел крикнуть Санька, но не смог – горло перехватило. Тогда он молча и быстро принялся взбираться на камень. Это оказалось не слишком трудно, и вскоре он оказался на самом верху. Рядом с мамой. В каких-то трёх шагах.

Отсюда, с высоты, действительно уже было видно море. «Всё правильно, - мелькнула незваная отвлекающая мысль. – Мы же на острове…»

- Мама, - Санька, наконец, справился с горлом. – Мамочка…

Она обернулась. Санька увидел любимое, знакомое до малейшей чёрточки, бледное лицо и глаза, которые смотрели прямо на него. Мертво? Безучастно? Нет. Но и особых каких-то чувств Санька в них не разглядел. Так, наверное, смотрит смертельно уставший человек. Он бы и хотел порадоваться и обрести счастье, но не может. Не хватает сил. Для счастья и радости тоже ведь нужны силы.

- Сыночек, - пробормотала она. – Санька… Опять я сплю наяву… Господи, сделай уже что-нибудь со мной…

Она отвернулась, села и уткнула голову в колени. Санька подошёл и сел рядом. Камень был тёплым.

- Это не сон, мама, - сказал он и тронул её за плечо. – Я живой и настоящий. И я пришёл за тобой.

Обратный путь до бухты, где ожидала «Морская выдра», они проделали быстро, как только могли. Хотя на ночлег остановиться всё-таки пришлось. Но поднялись рано, лишь только утренний свет вкрался в ночную темень. Времени у Саньки оставалось всё меньше – красный цвет уже разливался по браслету столь быстро и широко, что опасность не успеть стала пугающе реальной и зримой. И это волновало Саньку очень сильно. Столько километров пройти, пролететь и проплыть, через столько пройти, чтобы в конце тупо не успеть… Нет, допустить этого он не мог ни при каких обстоятельствах. А значит, следовало торопиться.

Мама пошла с ними без особых проблем. Выяснилось, что она вообще плохо осознавала, где находится и что с ней происходит. Дважды по дороге к бухте на неё находило кратковременное прояснение. По минуте-полторы каждое. Но лучше уж, чтобы вообще не находило. Во время этих прояснений мама хватала Саньку за руку, испуганно оглядывалась и жалобно просила объяснить, где они, и кто все эти странные существа вокруг. Особенно её поражал гигант Земсуг, который старался в эти моменты быть самой галантностью (самое забавное, что это у него получалось). Затем прояснение уходило и сменялось обычным состоянием заторможенности.

Нельзя было сказать, что в этом состоянии мама совсем плохо соображала и была беспомощной. Нет. Она нормально, не спотыкаясь и не падая, спускалась по крутой тропинке у водопада (Земсуг, конечно, страховал, но на руках не нёс) и потом шла по речным камням. Самостоятельно ела, умывалась и даже узнавала Саньку. Но при этом эмоции её были притуплены очень сильно, и она практически не реагировала на боль (поранила лодыжку, оступившись на скользком камне, и не заметила).

- Не будь мы в Бесконечной стране, - заметил Гоша Саньке, когда они расположились на ночлег, - я бы сказал, что твоя мама под наркотиками. Или какими-то сильными лекарствами. Что, впрочем, нередко одно и то же.

- А ты, гляжу, специалист? – Саньку слегка покоробила Гошина бесцеремонность.

- Хозяйка его знает, - сказал ворон. – Я же говорю – не помню. Да ты не обижайся, - он, наконец, заметил Санькин взгляд. – Разве можно обижаться на птицу? И не переживай так сильно. Всё образуется. Так или иначе.

- Спасибо, - пробормотал Санька. – Утешил.

К бухте подошли на следующий день утром. Минут за сорок до этого Гоша слетал на разведку и бодро отрапортовал:

- «Морская выдра» на якоре, команда готовит завтрак, ничего подозрительного не обнаружено. Летун-разведчик Гоша донесение закончил!

- Вольно, летун-разведчик, - скомандовал Одиссей и прибавил шагу. Остальные не отстали.

Они подошли к самому завтраку, и Саньке даже показалось, что Харон обрадовался их появлению. Хоть и не показал вида, конечно.

- Вернулись, - констатировал он и бросил быстрый взгляд на Санькину маму. – Вижу, удачно сходили?

- Пока не знаю, - сказал Санька. – Теперь нам нужно обратно, на остров Забвения. Там я надеюсь с вами рассчитаться.

- Надеюсь рассчитаться, - повторил Харон. – Формулировка оптимистичная, не спорю. Но недостаточно.

- Рассчитаюсь, - уточнил Санька. – Если Оракул меня не обманул.

Одиссей и Харон в голос расхохотались.

- Нет, мне определённо нравится этот парень, - Харон утер уголки глаз костяшкой согнутого указательного пальца. – С его предусмотрительностью и одновременной готовностью идти на риск, он многого достигнет, помяните моё слово.

- Не вижу ничего смешного, - буркнул Санька.

- Кто все эти люди, сынок? – на маму снизошло очередное просветление. – И где мы?

- Позвольте представиться, сударыня, - Харон поднялся с бочонка, на котором сидел. – Харон. Капитан судна, которое вы видите, - он повёл рукой, указывая на «Морскую выдру». Я могу предложить вам завтрак?

- Не откажусь, - мама наклонила голову и улыбнулась, от чего сразу помолодела лет на десять. – А вы тот самый Харон? Перевозчик душ?

- В этом нет ни малейших сомнений, - Харон улыбнулся в ответ, и Санька подумал, что, если просветление мамы продлится дольше обычного времени, то без чтения стихов не обойдётся.

Но обошлось. Уже через две минуты мама сидела у костра и послушно ела предложенную кашу, почти не реагируя на окружающее.

- Красивая у тебя мама, - вздохнул Харон. – Надеюсь, всё у вас получится.

Отчалили через пару часов. Обратное путешествие к острову Забвения прошло быстро, без приключений, и перед самым рассветом следующего дня «Морская выдра» вошла в Костлявую бухту.

Нападение было классическим – из тщательно устроенной засады, в самый неожиданный момент, когда команда и пассажиры только-только высадились на песок. Вот этот песок и взметнулся одновременно в десятках мест, и оттуда, в прямом смысле из-под земли, выскочили хорошо вооружённые люди.

Сопротивление было бесполезно.

Нападавшие оказались не только хорошо вооружены, но и не менее хорошо обучены. Поэтому они первым делом нейтрализовали тролля Земсуга – сбили с ног с помощью ловко наброшенных лассо и бревна, брошенного под ноги. Затем не менее ловко связали по рукам и ногам теми же лассо и оставили лежать на берегу. Несколько воинов при этом пострадало – кому-то тролль успел сломать руку, кому-то ребро, а кого-то сильно ушиб. Но в целом операция захвата прошла удачно. Какое-то время сопротивлялся Тробин – лезвие его топора так и свистело, создавая вокруг гнома стальной опасный вихрь. Однако и он опустил оружие после того, как Санька приказал ему сделать это. Сам он даже не вытаскивал из ножен Жалей – понимал, что сделать ничего нельзя.

Сделать и впрямь ничего было нельзя. К выскочившим из песчаной засады воинам присоединилось ещё около полутора сотен тех, кто подоспел со стороны обрыва (вероятно, они прятались наверху), и они взяли команду и пассажиров «Морской выдры» в плотное кольцо. По шлемам, щитам, доспехам и вооружению Санька догадался, что это солдаты Македонского.

Так оно и оказалось. Сам Александр Великий прошёл через расступившийся строй и остановился, не доходя нескольких шагов до пленников. Уже достаточно рассвело, и можно было разглядеть великолепные доспехи знаменитого полководца и царя и его молодое, чисто бритое лицо, которое можно было назвать красивым, если бы не постоянно и неприятно дергающийся левый глаз.

Странно, подумал Санька. Как-то раньше я этого у него не замечал. Неужто и в Бесконечной стране на человека может напасть нервный тик? Или он был и раньше, но проявляется не постоянно, временами? Однако обдумать данные вопросы он не успел, потому что заговорил Харон.

- Какая неожиданная, но не слишком радостная встреча, - капитан «Морской выдры» выпрямился и скрестил на груди руки. – Надеюсь получить объяснения, Великий. И очень надеюсь, что они меня удовлетворят.

- А то что? – надменно осведомился Македонский. – Что ты сделаешь, Перевозчик, если мои объяснения тебя не удовлетворят. Или, более того, ты не получишь вообще никаких объяснений?

- И это называется царь, - обратился Харон к стоящему рядом Одиссею. – А разговаривает и ведёт себя, как обычный бандит. Вот скажи мне, Одиссей. Это нормально? Ты ведь тоже был царём.

- Моё царство – остров Итака в Ионическом море, - ответил Одиссей. - За три дня можно обойти, если захотеть. И всё-таки скажу. Абсолютно нормально. Цари – это и есть бандиты. Только гораздо более удачливые, чем те, кто грабит на больших дорогах и морских путях. Но дело не в этом.

- А в чём? – казалось, Харон специально игнорирует Македонского. Возможно, так и было. И, кажется, Александр начал это понимать – его лицо заметно покраснело, и глаз задёргался сильнее.

- В правде, - сказал Одиссей просто. – Побеждает всегда сила. А сила у того, кто прав. Значит, в данном случае у нас.

- Хватит демагогии, - Александр Македонский взмахнул рукой. – Я сюда не для того прибыл, чтобы вести беседы о силе, правде или природе власти. Хотя могу сказать, что сила действительно всегда побеждает. Но правда здесь ни при чём. Сила у того, кто имеет власть. А власть у меня. Также могу добавить, Харон, специально для тебя, что ни ты, ни твои люди меня не интересуют ни в малейшей степени. Ты свободен и можешь отправляться на все четыре стороны. А вот этот мальчик, - он ткнул пальцем в Саньку, - и его спутники меня интересуют весьма. Мало того, что они меня оскорбили – пренебрегли моим гостеприимством и сбежали, словно воры, не попрощавшись. Они действительно оказались ворами.

- Неправда, - сказал Санька. – Мы ничего у вас не брали. Что до гостеприимства, то гостей под замком не держат.

- Под каким ещё замком? – не понял Александр.

Санька рассказал, как они не могли покинуть дворец.

- Ясно, - сказал царь и нервно дёрнул щекой. – Всё как всегда. Говоришь одно – делают другое. Ладно, разберёмся… Но вы всё-таки украли то, что принадлежало мне.

- И что же это? – спросил Санька. - Сообщите, пожалуйста, а то никак понять не могу, о чём вы.

- Я об Ахмыле говорю, - пояснил Македонский. - Преступнике, которого вы самовольно освободили и взяли с собой. Преступнике, который должен был плыть с нами! – он упёрся в Саньку горящим взглядом. – Ты думаешь, чего я ждал? Мне нужно было, чтобы Ахмыл рассказал о проходе в мир живых! Ещё бы день-два, и он сломался. А ты… - Александр громко скрипнул зубами. - Где он?

- Поздно, - вздохнул Санька. – Насколько я знаю, он вернулся в мир живых.

- Ты опоздал, Великий, - добавил Одиссей. - Совсем немного. На каких-то пару дней.

- Сам виноват, уж извини, - сказал Харон. – Не стоило мальчишке голову морочить. А он поступил так, как должен был поступить. Ты на его месте, сделал бы то же самое, согласись.

- Будь всё проклято! – Несколько секунд Македонский стоял, будто окаменев, затем сорвал с себя роскошно украшенный крылатый шлем и с размаха швырнул его оземь. Шлем отлетел в сторону и сиротливо замер в траве, похожий на испуганную птицу. Великий царь и полководец уселся на землю и двумя руками взлохматил волосы.

- Что ж так не везёт, а? – осведомился он горестно, ни к кому конкретно не обращаясь. – Третий раз он от меня уходит, колдун проклятый.

- Три – священное число, - сказал Харон. – Может, на четвёртый раз повезёт.

- Или на пятый, - сказал Одиссей.

- Куда торопиться-то? - вставил ворон Гоша. – У нас в запасе вечность.

- Я всё понимаю, - подал голос тролль Земсуг. – Но раз уж всё равно так вышло, то нельзя ли меня развязать? Очень нос чешется, а почесать не могу, - добавил он, словно извиняясь.

Путь к Одинокой горе занял половину дня. И вторую половину – до глубокого вечера – подъём на неё. Шли всем отрядом, включая Одиссея, который заявил, что не привык бросать незаконченное дело.

- К тому же мне интересно своими глазами посмотреть, как всё произойдёт, - добавил он.

Александр Македонский идти с ними отказался (Санька сделал такое предложение, подумав, что тем самым как-то утешит его).

- Не вижу смысла, - объяснил Великий. – Мне может помочь только Ахмыл. А вот его-то ты как раз у меня и увёл.

- Ну извините, - буркнул Санька, хотя на самом деле никакой вины за собой не чувствовал.

Перед выходом к Одинокой горе Санька рассчитался с Хароном.

- Возьмите, - сказал он, передавая обещанный перстень перевозчику душ. – Теперь он ваш и… спасибо. Вы очень мне помогли.

- Не за что, - сказал Харон и быстро надел перстень на безымянный палец левой руки, вытянул руку, любуясь. Алый камень словно горел внутренним светом.

- Красиво, - сказал Санька. – Можно вопрос?

- Давай, - разрешил Харон.

- В чём его истинная ценность?

- Меньше знаешь – лучше спишь, - ответил Харон и потрепал Саньку по волосам. – Поверь мне, юнга. И не обижайся. Тебе это знание совершенно ни к чему.

Санька и не обиделся. Гораздо больше его беспокоило то, что синяя часть браслета уменьшалась катастрофически быстро. К тому времени, когда они поднялись на Одинокую гору и при последних отблесках дневного света обнаружили скалу, которая выдавалась над склоном, противоположном Костлявой бухте и была похожа на гигантскую морду лягушки, синего цвета на браслете оставалось не более полутора сантиметров. И Санька совсем не был уверен, что этого хватит до полуночи.

И ещё он вдруг понял, что ни у кого из них нет часов. Как же он узнает, что близится полночь?

- Нашёл о чем переживать, - сказал на это ворон Гоша. – Я тебе скажу. Мы, вороны, время чувствуем лучше всякого хронометра.

- К тому же, ты и сам увидишь, - сказал Земсуг. – Как только источник забьёт, так, значит, и полночь наступила.

- С языка снял, - сказал Одиссей.

И только гном Тробин ничего не сказал, а быстро насобирал хвороста в рощице неподалёку и разжёг под скалой костёр.

- Спасибо, Тробин, - сказал Санька. – И вообще, всем спасибо. Давайте-ка я рассчитаюсь.

Он снял рюкзак, достал деньги и выдал гному и троллю положенное. Потом подумал и вручил остальные. Себе оставил на память только одну тетрадрахму.

- Там они мне не нужны, - пояснил. – А вам пригодятся.

Остаток времени провели у костра. Большей частью молча. Минуты утекали, словно кровь из отворенных жил. Санька постоянно возвращался глазами к синей полоске на браслете, которая становилась всё уже и уже. Вот уже только сантиметр синего остался. Вот – семь миллиметров. Три…

- Господи, - прошептал он едва слышно, - помоги. Пожалуйста.

Чтобы хоть как-то отвлечься, он снял с пояса нож Жалей и сунул его в рюкзак. Просто на всякий случай. Мама сидела рядом в траве, обняв колени, и безучастно смотрела в огонь. Рядом были тролль Земсуг с Гошей на макушке, гном Тробин и вечный странник Одиссей. Его верные товарищи. На мгновение Санька пожалел, что расстаётся с ними, но сожаление тут же прошло, вытесненное надеждой. Надеждой на то, что мама будет жить.

- Минутная готовность! – каркнул Гоша.

- Пора прощаться, - сказал Земсуг и поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Поднялись и все остальные. Только мама продолжала сидеть, всё так же глядя в огонь.

- Прощайте, друзья, - Санька по очереди пожал всем руки, а Гоше – крыло. – Без вас я бы не справился. Спасибо.

Он не удержался и снова глянул на браслет. От синей полоски остался, едва заметный в свете костра волосок. Такой тонкий, что Санька уже и не мог в точности поручиться, видит его или нет.

- Фингя, - сказал Гоша. – Успеем.

- Вот он! – протянул руку Тробин.

В двух шагах от них ударил фонтанчик воды. Как будто где-то под землёй прорвало трубу. Санька подставил заранее опустошенную деревянную флягу, подержал несколько секунд и протянул маме.

- Пей, мама, - сказал он. – Пожалуйста.

Санька заранее решил, что в случае отказа напоит её силой. И даже договорился на это счёт с Одиссеем.

Но ничего этого не понадобилось.

Мама взяла флягу, поднесла к губам и сделала три глотка.

И тут же всё её тело вспыхнуло, засветившись само по себе каким-то неземным, белым и в то же время тёплым светом и пропало, как не было.

- Ух ты, - сказал Гоша. - Подействовало!

- Торопись, Санька! – воскликнул Одиссей, и в его голосе Санька уловил тревожные нотки.

Он не стал бросать последнего взгляда на браслет – чувствовал, что уже нет времени. Совсем. Одним резким движением он сорвал браслет с руки и громко крикнул:

- Дело сделано! Я хочу домой!

Земля ушла из-под ног, в глазах сначала потемнело, затем вспыхнуло, бешено закружилась голова, и Санька, раскинув руки, полетел куда-то с глубоким и сладким замиранием сердца.

Когда он открыл глаза, то обнаружил себя на знакомой скамейке в больничном парке. Светило солнце. На скамейке, кроме него, никого не было. И вокруг тоже. Санька встал со скамейки и огляделся. Никого. Тот же больничный парк и тот же августовский день. Вроде бы. Он посмотрел на окно маминой палаты. Окно как окно, ничего не изменилось. Если судить по положению солнца на небе, сейчас было утро. Он посмотрел на левое запястье. Браслета там не было. Правильно, он же его сорвал. Но не было его и в правой руке. Обронил? Санька взялся за пояс и не обнаружил ножа. Так что же, всё было только сном? Задремал на солнышке,вот и привиделось. Бывает. Стоп. Как это – задремал? А Марина Шахатовна в трамвае и здесь, на скамейке. Тоже видение? И нож… Тьфу, он же его снял и спрятал!

Санька быстро сбросил с плеч рюкзак, открыл и даже вздрогнул от облегчения и странной радости. В рюкзаке не было ни коньков, ни смартфона. Зато лежал Жалей в ножнах. А ещё деревянная фляга, брезентовое ведро с верёвкой, клубок-навигатор и остатки вечного хлеба. Санька отломил кусок, сунул в рот. Свежий, как только испекли. Затем задрал на себе рубаху гнома (ещё одно доказательство!) и осмотрел грудь и живот. От ран, оставленных когтями гарпии, остались лишь едва заметные белёсые шрамы.

- Санька… Санька! Сыночек!!

Он обернулся.

Окно в палату было открыто. И там стояла мама. Живая и здоровая. Одну руку она держала у губ, а второй неуверенно махала. Словно не знала, можно ли ей это делать.

- Привет, мама! – крикнул он и помахал в ответ. – Я уже иду!

Эпилог

От молодильной травы прадедушка Алексей Иванович отказался. Только ему Санька решился рассказать о том, что с ним произошло. Прадедушка, когда узнал о чудесном исцелении внучки, приехал немедленно, заявив, что должен всех увидеть своими глазами, пока живой. И Саньке он поверил сразу. Но траву не взял.

- Я прожил хорошую жизнь, - сказал он. – И новой мне не надо. К тому же ты подтвердил то, во что я верил и раньше: смерть не забирает жизнь, она ведёт в новую.

- А что же мне с ней делать? – Санька машинально понюхал невидимый пучок в руке. И сразу, как живые, перед его глазами возникли ворон Гоша, тролль Земсуг, гном Тробин, Ахмыл, Одиссей и все остальные, кого он встретил в Бесконечной стране.

- Вот видишь, - мягко сказал прадед, который догадался, что с ним происходит. – Будет напоминать. А пройдёт время и ты, возможно, найдёшь ей другое применение. По прямому назначению.

- Для себя? – удивился Санька. Ему трудно было представить такое.

- Не обязательно, - сказал Алексей Иванович. – Наверняка где-то на свете есть человек, которого она может сделать счастливым. Или хотя бы просто дать второй шанс.

Мама Саньки выздоровела полностью.

«Я бы назвал происшедшее чудом», - сказал по этому поводу её лечащий врач. - Собственно, это и есть чудо. Как и всякое чудо, с научной точки зрения объяснить его я не могу. Скажу только, что медицине известны подобные случаи внезапного и полного выздоровления от смертельных болезней. Они крайне редки, но всё же бывают. Счастливый билет. Вам повезло. Идите, живите и постарайтесь к нам не возвращаться».

Так они и сделали. Иногда Санька ловил на себе внимательный мамин взгляд и думал, что она что-то смутно помнит и о чём-то догадывается. Но мама молчала, а он тем более. Выздоровела и выздоровела. Счастье! О чём ещё говорить.

Однако прятать специально от маминых глаз нож Жалей, клубок-навигатор и рубаху Тробина Санька не стал. Просто убрал их в шкаф. Ему очень хотелось проверить волшебные свойства ножа и клубка, но он решил, что сделает это позже. Даже сам себе удивился, ещё какой-нибудь месяц назад занялся бы проверкой немедленно. Изменения в Саньке заметила и мама.

- Мне кажется, или ты как-то неожиданно повзрослел, сынок? – спросила она на второй день пребывания дома. – Не в смысле вырос, а именно повзрослел. Как-то сдержанней стал, серьёзней. Или мне кажется?

- Не знаю, мама, - сказал он искренне. – Я ничего такого не замечаю. Но даже если и так, то это, по-моему, совершенно естественно. Нет?

Мама ничего не ответила. Только улыбнулась и едва заметно покачала головой. И по поводу шрамов на теле Саньки она и гномьей рубахи она ничего не сказала. Словно считала и то, и другое совершенно естественным. Так оно и было, если разобраться.

Теперь для полного счастья Саньке не хватало двух малостей. И он прекрасно знал, каких именно.

Случай приобрести одну из них выдался за три дня до школы. Санька направлялся в магазин и под всегдашней аркой встретил знакомую троицу. Три D – Димон, Давид и Джамиль снова трясли новенького мальчишку-очкарика из второго подъезда. На этот раз Санька даже не стал раздумывать. Подошёл, остановился и сказал:

- Оставьте его.

Спокойно сказал. Но веско.

Троица оторопела.

- А то что? – первым, как и положено главарю, опомнился Димон.

- Буду бить, - сказал Санька. – Сначала тебя, потом остальных. Без жалости.

- Отвечаешь за базар? – Димон всё ещё не верил, что теряет влияние и старался держаться нагло.

- Отвечаю, - сказал Санька.

- Уверен?

- А ты проверь, - Санька растянул губы в холодной улыбке.

Димон отвёл глаза.

- Ладно, - сказал он и толкнул очкарика в спину. – Вали домой, а то мама заругает.

Очкарик испуганно посмотрел на Саньку.

- Иди, - сказал тот. – И больше ничего не бойся.

Пацан благодарно кивнул и поспешил скрыться.

- Как бы тебе не пожалеть, - сказал Димон. Но в его голосе не хватало твёрдости.

- Не думай обо мне, Димон, - ответил Санька. – Думай о себе. И думай, как следует. Поверь, это будет полезно.

После чего повернулся и спокойно зашагал в магазин.

Прошёл месяц.

Как-то воскресным днём Санька возвращался домой через парк после футбольной тренировки. Был замечательный тёплый солнечный и тихий день конца сентября, и листва деревьев горела золотом на ветвях и - опавшая – в траве. Эту парочку Санька заметил издалека. Парень и девушка. Они сидели рядышком на скамейке и о чём-то беседовали. На девушке было надето платье чистого алого цвета. На шее – газовый жёлтый шарф. Когда Санька подошёл ближе, то увидел, что широкополая белая шляпа с чёрной лентой на тулье лежит рядом на скамейке. Роскошные золотистые волосы незнакомки свободно разметались по плечам. Незнакомки с серыми, прозрачными и чистыми, словно вода Байкала, глазами. На руках – белые перчатки по локоть.

Санька вздрогнул и остановился. Девушка засмеялась, чуть откинув голову. Между её красными полными губами блестели сахарные зубы.

- Здравствуй, Санька, - усмехнулся парень.

Был он худой, высокий, жилистый. С чёрной, слегка взлохмаченной шевелюрой. Одет в синие джинсы, коричневые туфли-мокасины, белую майку и серую толстовку с капюшоном.

- Ахмыл? – пробормотал Санька. Голова слегка закружилась и он потёр пальцами то место на лбу, которого когда-то коснулся палец Хозяйки (отметина исчезла в первый же час после его возвращения из Бесконечной страны).

- Узнал, - удовлетворённо заметил парень и подмигнул. Тем глазом, которого не было. – Молодец. Я всегда говорил, - добавил он, обращаясь к спутнице, - что этот парень особенный.

- Здравствуйте, Марина Шахатовна, - сказал Санька. – Как хорошо, что я вас встретил.

- Здравствуй, - улыбнулась девушка. – Ты уверен, что не ошибся?

- Уверен, - ответил Санька.

- Это хорошо, - сказала девушка.

- Я хочу вас поблагодарить, - сказал Санька. – Спасибо, что помогли с мамой. Никогда этого не забуду.

- Ты сам прекрасно справился, - сказала девушка.

«Спросить или нет?» Мысль билась в темя раненой птицей. «В конце концов, я ничего не обещал. А с другой стороны…».

- Там, на острове Забвения, я встретил одну душу, - вымолвил он, наконец.

- И? – улыбка исчезла с лица девушки. Теперь она смотрела на Саньку очень серьёзно.

- Её зовут Ингрид. И она очень просила хоть немного изменить её судьбу. Сказала, что совершила ужасную ошибку.

Санька замолчал. Молчала и девушка. Ахмыл тоже молчал и смотрел куда-то вверх, щурясь от солнечных лучей.

- Ты не знаешь, поэтому я сообщу, - сказала девушка. – Это душа самоубийцы. Она заслужила забвение. Как и все они.

- Вам лучше знать, - сказал Санька. – Но не передать просьбу я не мог.

- Почему? – спросила она. – Ты ничего не обещал.

- На словах – нет. Но она на меня надеется. И отчего-то мне кажется, что другой надежды у неё нет.

- Хорошо, - сказала Марина Шахатовна (теперь Санька абсолютно ясно видел, что это она). – Я подумаю. Что-нибудь ещё?

- Спасибо. Больше ничего. Разве что…

- Я же говорю – далеко пойдёт, - сообщил Ахмыл.

- Смотри, не перегни палку, - предупредила девушка.

- Только хотел спросить, когда я вас снова увижу, - сказал Санька и сделал невинное лицо.

Они засмеялись – Марина Шахатовна и Ахмыл.

- Нам пора, - сказал Ахмыл.

- Да, - согласилась она. – Засиделись мы с тобой.

Парочка встала со скамейки, и Санька подумал, что ему до этих двоих ещё расти и расти.

- Не жди ответа, - сказала Марина Шахатовна Саньке. – Поверь, он тебе не нужен. Прощай.

Она надела шляпу и взяла Ахмыла под руку.

- Прощай, - сказал Ахмыл и подмигнул.

- До свидания, - сказал Санька. – И ещё раз спасибо.

Он долго стоял возле скамейки и смотрел, как Хозяйка и Ахмыл удаляются по дорожке парка. До тех самых пор, пока алое платье и серая толстовка не растворились и окончательно не пропали в кружении золотой осенней листвы.

P. S. Путник, если ты добрался до конца этой дороги и считаешь, что одолел её не зря, не ленись поставить лайк. Автору будет приятно, а ты сделаешь доброе дело.