Бесконечная Ностальгия

Кто здесь самый хитрый шпиен?

Кап.

Бледно-бордовая капля, пощекотав кончик моего носа, звонко шлепнулась на выцветший дспшный стол.

Я обернулся к сидевшей позади меня блондинке с голубыми глазами, чью военную форму я так опрометчиво принял за косплей.

— Можно мне тряпку хотя бы?

— Можно Машку за ляшку, а в Советской Армии "разрешите". — наставительным тоном поправила меня старательно заполнявшая на коленке какой-то документ девушка.

Она на меня даже, блять, взгляд не подняла!

— Хорошо, разрешите тряпку?!

Блондинка оторвалась от документа и бросила на меня взгляд.

— Отставить. Буду я еще казенное имущество на шпионов американских переводить.

Я чуть не задохнулся от возмущения.

— Это я-то шпион?

Блондинка внезапно резко встала и сделав шаг ко мне, схватила за рубашку.

— Это что? Ну? Говори, блять!

В глубоких голубых глазах полыхала ненависть.

— Рубашка моя!

— Что написано, говори, бестолочь!

— Ну, KISS, группа такая...

— А ты знаешь, что у них в названии "СС" зашифровано? А? Отвечай!

— Да это же бред, у них гитарист — еврей!

Мне в лицо прилетело моей же шапкой.

— Это что?

— Да шапка, блять! — с каждой секундой я все меньше понимал, что, в сущности, происходит и от этого мне становилось только страшнее.

— Я вижу, что шапка! Почему она с американским флагом?! Ты знаешь, что они моджахедов снабжают? Знаешь, сколько наших они помогли убить? У меня под Хостом полгода назад...

Голос девушки, внезапно подломившись, резко замолк. Я увидел, как ее лицо будто погасло, перестав отображать эмоции.

"Она сейчас ударит меня" — как-то удивительно спокойно и отстраненно подумал я.

— Прапорщик!

Блондинка так и замерла, не донеся сжатый кулак до моей головы.

— Что здесь происходит? Прапорщик Ясенева, потрудитесь объясниться!

В подвал, где меня допрашивала, если это так можно было назвать, блондинка, вошла высокая молодая женщина, лет двадцати пяти. У нее были густые каштановые волосы, стянутые на затылке в пучок, и кожа цвета меди.

Судя по ее поведению и форме, я мог с уверенностью сказать, что она здесь всем заправляет.

Красивые, тонкие пальцы коснулись козырька чуть сдвинутой на бок офицерской фуражки и сняли ее, аккуратно положив на стол.

— Разрешите доложить. — сразу же включилась блондинка, и продолжила, не дожидаясь ответа. — На территории части мною был задержан предположительно шпион либо диверсант иностранного государства. При себе имел: удостоверение личности неустановленного образца, а также средство связи.

Прапорщик выложила на стол перед командиром мой паспорт и смартфон.

От идиотизма и несправедливости происходившего хотелось ударить по чему-нибудь или закричать. Даже мне было понятно, что от таких доказательств хуй отвертишься. Ну и как мне теперь объяснять, что я действительно не шпион и не диверсант? Никто мне не поверит!

Командир с интересом взяла в руки паспорт и осмотрела его.

— "Российская Федерация" — громко и чуть на распев, прочитала она. — Ну надо же, двуглавый орел! — изучив каждый миллиметр обложки, командир попробовала ее на ощупь.

— А материал похож на наш. Неужели у продолжателей дела Деникина и Колчака не нашлось даже собственного пергамента? — обратилась ко мне командир. Я нехотя поднял на нее взгляд, но промолчал. Отвечать мне было нечего.

— Это вы еще внутрь не заглядывали. — предостерегла прапорщик.

Командир раскрыла мой паспорт и стала с интересом рассматривать каждую страницу.

— Персунов... Семен... Семенович. Дата рождения — первое апреля тысяча девятьсот девяносто шестого года... — взгляд внимательных карих глаз перешел с от документа ко мне.

— Так у нас тут гость из будущего! Расскажешь, как живется в "прекрасном далеко"? У вас ведь уже наверняка коммунизм построили, да?

К моему страху прибавился еще и стыд. Каждое слово этой женщины было как нож. Что мне было ей сказать? Что мы все просрали? Что очкастый подонок с картой Армении на лысой башке обменял космос и промышленность на штаны удобного покроя и сто сортов колбасы, а триста миллионов пионеров, октябрят, комсомольцев, ударников социалистического труда и наконец просто преданных делу партии сознательных граждан не нашло в себе сил хотя бы попробовать этому помешать?

— Хотя чего это я?.. — мягкая улыбка, с которой обращалась ко мне командир, растаяла, словно первый снег, стоило ей вернуться к паспорту. — У вас же "федерация". К тому же "Российская". Судя по всему, вы там не только коммунизм не построили, но еще и контрреволюцию успешно провели.

Громко захлопнув паспорт, командир положила его обратно на стол, после чего придвинула ко мне смартфон.

— Это что?

— Телефон. — честно признался я.

— Интересно. И что, по нему даже получится позвонить?

У меня замерло сердце. Какой же я дурак. Как я вообще смог допустить, что единственная вещь, которая по-настоящему связывала меня с моим миром, стала вещественным доказательством в обвинении против меня самого?

— Возможно. Я могу попробовать.

Ощущая на себе внимательные взгляды, я разблокировал смартфон, открыл контакты и попытался позвонить матери. Затем отцу. Потом брату.

Без толку. Связь отсутствовала.

Я передал смартфон в руки командиру.

Единственным утешением на фоне всего происходившего, был разве что тот факт, что никто не смог бы открыть те самые вкладки, за которые мне потом было бы очень стыдно. Советские спецслужбы никогда не смогут узнать, какую порнуху я смотрю. Да, у меня, конечно, оставалась закрытая папка в галерее, но она была так спрятана, что человек не знающий никогда бы не смог ее найти.

— Он еще и фотографирует? — голос командира вернул меня к реальности.

— Да. Вот. Снимки сохраняются вот здесь. Можете посмотреть.

Я решил, что лучшей тактикой будет показать, что скрывать мне совершенно нечего, тем более что это действительно было так.

Командир быстро пролистала практически все фотографии, которые были у меня в галерее, благо что их было не больше десятка, затем переключилась на папку с изображениями девушек из интернета, посмотрела буквально три-четыре штуки и переключилась на следующий файл, в котором у меня были сохранены мемы. Мемы мои делились на абстрактные и политические в пропорции примерно один к одному, и я твердо знал, что среди политических абсолютно все были просоветскими.

— Рынок не работает. — громко прочитала командир. В моей голове тут же всплыла картинка, на которой перед закрытыми воротами, на которых весит табличка, стоят Милтон Фридман, Адам Смит, Альфред Маршалл и Фридрих фон Хайек. Лицо каждого перекошено невыразимой горечью, вместо тел у них классические рекламные футажи дедов, хватающихся за сердце.

Лицо командира дрогнуло. Мне показалось, что она старается не улыбнуться. Не могу ее винить. Я бы и сам в голос заржал, если бы смог хоть на минуту перестать дрожать, представляя, какое меня ждет будущее.

— Мне все понятно. — отложив смартфон в сторону, командир встала из-за стола и оправила форму. — Прапорщик, за мной. — обратилась она уже к блондинке.

Девушка, явно чувствуя, что что-то идет не по плану, с озадаченным выражением лица проследовала за своим командиром, которая уже покинула комнату, и бросив на меня короткий холодный взгляд голубых глаз закрыла дверь.

У меня появилась минутка чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Меня не расстреляли без суда и следствия. Учитывая, какой набор доказательств в пользу моей вины предоставила прапорщик, это можно было смело считать чудом. Очевидно, что в ближайшее время, моей безопасности ничего не угрожает. Очевидно так же то, что дальнейшая моя судьба будет зависеть от того, какое впечатление я смогу произвести на командира.

Также я получил несколько важных подсказок относительного того, где и когда, если так можно выразиться, я нахожусь. Блондинка, пока орала, обмолвилась про Афганистан, значит промежуток времени у нас между семьдесят девятым и восемьдесят девятым. Не то чтобы очень, но, с другой стороны, я же мог оказаться и вообще в средневековье где-нибудь.

Что же касается местности, то тут было слишком мало данных. Единственное, что можно было сказать точно — я находился в СССР. Что как бы... Полностью меня устраивало. Я всю свою жизнь ностальгировал по временам, которые не застал, по идеологии, сеющей разумное, доброе, вечное, по коллективизму, по человечности наконец. Выходит, мечта сбылась?

Я огляделся. Хреново как-то сбылась. Через жопу, короче. Вернее, раз уж мы тут перешли к анатомическим аналогиям, через обезьянью лапку. Ну, не зря же говорят, берегись своих желаний, они имеют свойство сбываться.

Интересно, меня расстреляют? Наверное, нет. Даже если объект секретный какой-нибудь, я же ничего не то, что не украл или не сфотографировал, даже увидеть не успел.

С другой стороны, им ведь наверняка влетит, если информация обо мне дойдет до их начальства. А им оно надо? Могут и завалить по беспределу, и прикопать тут же, прям у барака.

Ну нет, это все же я загнул. Командир не выглядела как человек, который просто так вот берет и гражданских в расход пускает. Да и блондинка вроде за интернациональный долг готова была мне морду разбить. Значит все же понятия нормальные здесь, человеческие.

Ай, в жопу это все! Все равно как ни гадай, наперед ничего не узнаешь.

Я встал со стула и прошел по комнате, размял руки и плечи, и сделал глубокий вдох. Из-за двери раздавался приглушенный шум разговора. Я попробовал прислушаться. Не разобрать.

Осмотревшись на всякий случай, я убедился, что в кабинете нету камер, и осторожно, так, чтобы в случае чего сразу можно было бы отскочить к стулу и сделать вид, что я все это время сидел без движения, подошел к двери.

— ...Шпион!

— Славя, какой к чертовой матери, шпион? Ты "Щит и меч" пересмотрела, или "Семнадцать мгновений весны"? Ты лицо его видела? А документы эти? "Российская Федерация" — ну смех же! Он наверняка сбежал из какого-нибудь дурдома в Зуеве, а ты его чуть не убила!

— А как же телефон? — блондинка звучала чуть ли не обиженно.

— Может он энтузиаст-радиолюбитель. Ты к нашему техотделу зайди, они тебе наверняка и не такое соберут. Хотя признаю, штуковина занятная, заслуживает более пристального изучения. И тем не менее, на общую суть дело это не влияет.

— Но...

— Славя... — голос командира дрогнул, и стал как будто ласковее, роднее. — Я понимаю, что тебе тяжело. Но у тебя от отделения после Новокузнецка осталось два человека, а ты вместо того, чтобы вести работу с личным составом и разбирать допущенные ошибки, играешься в контрразведку. Я понимаю, что для тебя это больная тема, но оставь профессионалам их работу и возьмись за свою. Чем охотится за шпионами, ты бы лучше задалась вопросом, как так получилось, что постороннего в части обнаружили по чистой случайности, и не на КПП, а рядом со штабом!

— Я... Ефрейтор Советова уже получила выговор и...

— Выговорами тут делу не поможешь, Славя! Ты с ними должна наладить связь!

— Как мне это сделать, если они не желают меня слушать?! Им плевать на мои приказы! — я с удивлением услышал слезы в голосе блондинки.

— Славя, командир нужен не только для того, чтобы приказывать. Помнишь Димитров? Ночь перед боем, когда ты заснуть не могла? Помнишь, как мы с тобой у костра говорили? Хороший командир бойцу и как отец родной, и как мать, а порой и как психиатр, а ты своим бойцам, как злая мачеха. Поговори с ними. Узнай, чем они живут, о чем думают, чего бояться, на что надеются. Им ведь пришлось не легче твоего. Только обратиться им не к кому, кроме как к тебе.

Блондинка тяжело вздохнула.

— Есть.

— Вот и хорошо. Выполняй.

Послышались две мерные канонады удаляющихся шагов. Я понял, что больше слушать нечего и вернулся к столу.

Через некоторое время дверь снова открылась — командир вернулась. Как я ни старался это исправить, у меня создалось стойкое ощущение, что на моем лице была записана детальная стенограмма всего разговора командира и блондинки.

Командир села, устало выдохнув, и бросила на меня долгий, пустой взгляд человека, который слишком долго нес слишком много ответственности.

Затем она распахнула офицерскую сумку, выложила из нее запыленную кипу подшитых страниц, диктофон и упаковку ваты.

— Прапорщик иногда перегибает палку, но она это не со зла. Она просто...

Командир сначала задумалась над тем, как правильнее сформулировать, а потом, наверное, спохватилась и решила не откровенничать раньше времени.

Я не стал как-то заострять на этом внимание, и молча приняв вытянутый кулек, развернул его, и отщипнув кусок воздушной материи, с какой-то неясной мне самому бережливостью оттер запачканный стол, а затем этим же куском законопатил подтекавшую ноздрю.

Командир тем временем сняла резинку и одним движением распустила свои роскошные каштановые волосы, которые тут же густой волной накрыли ее форму, скрыв погоны и петлицы. После этого она достала из внутреннего кармана висевшей на стуле шинели пачку дорогущих импортных "БТ" и мятый коробок.

Брызнули химические искры, завоняло серой, прошипела и вспыхнула спичка и огонек, перекинувшийся на кончик сигареты, наконец-то осветил девушку настолько, чтобы в полумраке подвала даже я своими подслеповатыми глазами смог по достоинству оценить ее красоту.

Ее лицо и в общих чертах мне понравилось, но теперь, когда все его черты оказались будто бы дополнительно обведены по контуру тенями, я понял, что откровенно засматриваюсь.

В меру широкие, выразительные глаза, аккуратный, прямой нос, чуть пухлые губы — все в ней было умеренным и отдавало какой-то едва уловимой элегантностью. А волевой, но не крупный подбородок вкупе с чуть выдающимися, но не выпирающими скулами только дополняли это ощущение.

Хотя, конечно, главной деталью были ее волосы. Они были настолько пышными и густыми, что мне на ум сразу пришел образ шоколадной реки из рекламы конфет фераро роше.

Я хотел утонуть в них, раствориться, забыть обо всем на свете и только лишь ласкать их, ласкать отчаянно, до полного отупения, и...

— Историю прапорщика Ясеневой я уже услышала. — всласть затянувшись и посмаковав табачный дым, командир выдохнула облако в сторону и посмотрела мне в глаза. — Теперь хочу услышать твою. Что-то мне подсказывает, что она будет куда интереснее.

Зачем сняться сны?

Я ощутил холод.

Лютый.

Пронизывающий до костей.

Я поднялся и попытался оглядеться, но я был слеп, и мне не оставалось ничего, кроме как идти наугад. Идти медленно и осторожно, потому что под ногами была такая же абсолютная пустота, как и перед глазами, и скрывать она могла что угодно.

Внезапно запахло бетоном, сырым и мерзлым. Так пахнут зимой заброшенные капитальные строения.

Мою догадку подтвердил низкий и протяжный звук, доносившийся откуда-то издалека.

Впущенный через разбитые окна ветер гулял по коридорам.

Привыкнув и прислушавшись к гулу, я сумел различить в нем слова.

-... Не уйти. Я понятия не имею, что делать.

— Ну так придумай что-нибудь! Ты же мужик, в конце концов!

Оба голоса казались мне смутно знакомыми, но я никак не мог заставить работать свою память.

В итоге я просто пошел на звук.

— ...Мы же здесь умрем, ты посмотри! Здесь ничего нет, ничего!

Раздражение в женском голосе сменилось отчаянием, а сама речь перешла в тихие всхлипы.

У меня мерзко засосало под ложечкой. Какое-то внутреннее наитие било тревогу, говорило мне, что нужно разворачиваться и идти назад, что ничего хорошего мне здесь не сулит, но голос...

Этот голос был слишком знаком. Я точно знал его. Этот голос тащил меня к себе, и я просто не мог уйти, не разобравшись во всем до конца.

— Ну все, все... Не плачь. Я обязательно спасу нас, слышишь? Тут наверняка есть спуск вниз, а еще здесь везде снег, значит от жажды мы точно не умрем, понимаешь?

— ...Угу.

Разговор звучал все более отчетливо, и я был уверен, что стоит мне сделать еще несколько шагов, как все встанет на свои места.

Если бы я только мог видеть.

— А знаешь, что еще здесь есть? — вдруг спросил женский голос.

— Что?

— Да таракан ебаный, которого не научили, что подсматривать нехорошо!

Зрение вернулось ко мне с резкой болью, будто кто-то сделал укол в сетчатку и ввел в нее мутные чернила.

Я заорал от боли, прижав руки к лицу, и упал на колени, под жуткий, до мурашек пробиравший хохот.

Это была Лиза.

Я поднял голову. Черно-серые пятна постепенно обретали формы и резкость.

Мы находились в пустой, абсолютно лишенной всякой мебели и отделке комнате, из которой открывался потрясающий, но в то же время жуткий вид: противоположной входу стены в комнате просто не было — на ее месте зиял разлом, такой глубокий, что я сразу отвернулся.

— Очухался?

Она сидела в углу, обхватив ноги и смотрела на меня своими злыми карими глазами.

— Что, опять я виноват?

Я бы хотел нормально поговорить с ней, объясниться, расставить все точки над и, но я не мог.

Слишком много между нами было недосказанных обид, слишком много не нашедшей выхода ненависти.

— Ну что ты... — с фальшивой участливостью начала она. — Это ведь я, а не ты ебанулась настолько, что собрала нас всех вместе в полурассыпавшейся высотке на льдине в центре океана! — ее голос становился громче одновременно с усилением саркастических интонаций, пока не дошел до пика. — Ооой, нет, кажется, это сделал ты.

— Ч-чего? Ты все врешь... — машинально бросил я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

Я подошел к разлому.

Проще всего открывшуюся мне картину было описать так: все выглядело так, будто какой-то гигант решил рассечь небоскреб надвое, но на полпути просто забил. Та часть, в которой мы сидели, сохранилась, а комнаты, шедшей сразу за ней, уже не было. На ее месте сияла пробоина, уходившая вверх до самой высоты и вниз до фундамента. Впереди не было ничего — открывался прекрасный вид на кусок льда, служивший фундаментом для здания, в котором мы оказались, а дальше, на сколько мне хватало глаз, был лишь океан.

— Блять... — сквозь зубы выдавил я, чувствуя, как к горлу подступает тревога.

— Я тут ни при чем! Я этого не хотел... — нелепо попытался оправдаться я.

Она покачала головой.

— Хотел, не хотел, специально, не специально... Кого это вообще теперь ебет? Это твой косяк. Это ты обосрался, так что тебе и отвечать.

— Я... — мой голос прозвучал на полтона тише, чем должен был. Она просто его проигнорировала

— Я с самого начал дала тебе понять, что мне на тебя похуй! — Она поднялась и пошла в мою сторону.

— Я не отвечала на твои шутки! Не добавляла тебя в друзья! Не пошла с тобой и твоим корешем гулять! Ты тупой, да? Ты не поймешь? Мне казалось, что, когда мой брат написал тебе, ты достаточно присел на очко. Я тебя пожалела. Зря, получается? Ты не поймешь, пока тебе ебальник не разобьют?

Так было каждый раз. Мне казалось, что теперь-то я достаточно зол на нее, что я уже не испытываю к ней ничего кроме ненависти, а потом она просто сажала меня на жопу парой фраз, как какого-то школотрона и я обтекал. Терпи, маленький.

— Дима! — требовательно позвала она.

Лицо Димы ничего не выражало. Скорее всего, ему было даже меня жаль.

Он был нормальным мужиком, я знал его.

Но сейчас это все не имело значения. Он, так же, как и я, не был в этом представлении действующим лицом.

В глазах Лизы внезапно вспыхнул огонек, от которого меня бросило в дрожь.

— Знаешь, сначала я хотела, чтобы тебя отпиздили, но потом я вспомнила, что ты получаешь пизды каждую неделю, да только хули толку? Тут нужно что-то посерьезнее, что-то такое, что вправит тебе мозги раз и навсегда.

Она внезапно начала раздеваться, несмотря на холод.

— Что ты делаешь? — тихо спросил я.

Лиза не ответила. Она встретилась глазами с Димой и кивнула. Он тоже начал раздеваться.

— Мне жаль...

— Я не разрешала тебе открывать рот. — Она жестко оборвала Диму, не дав договорить.

Я ощутил какое-то странное чувство. Что-то похожее я испытал, когда нашел, гуляя по площадке в детском садике труп вороны, в котором копались черви. И когда встретился глазами с валявшейся в канаве мертвой собакой, на морду которой садились крупные зеленые мухи. И потом, когда в школе пацаны на площадке ради смеха пинали потроха то ли воробья, то ли галчонка.

Что-то внутри меня ломалось, окончательно, бесповоротно, но отвернуться или уйти я не мог. Что-то внутри меня твердило, что я должен остаться.

Неимоверным усилием воли я заставил себя подать голос, закричать.

— Что ты творишь?! Прекрати!

Но Лиза лишь засмеялась, и отбросив волосы с лица ответила:

— Забавно, правда? Ты не имеешь надо мной власти даже в своей собственной больной башке! Какой же ты неудачник!

— Ты ебанулась... — прохрипел я.

— Знаешь — Лиза помогала Диме избавиться от штанов. — Сначала я хотела просто заставить тебя вернуть нас обратно, но теперь... — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Теперь мне хочется помучить тебя, поиздеваться над тобой. Понаблюдать за тем, как ты страдаешь от того, что ничего не можешь сделать. Ты не представляешь, насколько это приятно.

Нужно было срочно найти выход, как-то остановить это, но как?

И тут меня осенило.

Я развернулся. На лице моем против воли растянулась улыбка.

— Мама постоянно мне говорит, что у человека всегда есть выбор, а я каждый раз с ней срусь. Теперь я понял — она была права.

Лиза остановилась. В ее глазах впервые появился страх.

— Что ты...

Когда Лиза поняла, что должно произойти, то уже ничего не могла сделать. Я летел сквозь мелькавшие с обеих сторон этажи, постепенно набирая скорость.

Паршивая у меня была жизнь. Я ведь даже не был счастлив. Хотя нет, был. Прямо сейчас, когда рожу этой бляди перекосило так, словно ее разбил инсульт. Что ж, теперь у меня есть хотя бы одно воспоминание, которое будет согревать меня холодными ночами во льдах озера Коцит.

Я закрыл глаза.

З-з-з-з-з! З-з-з-з-з! З-з-з-з-з!

Рефлекторно вытянув руку, я отключил будильник и сел. Первые несколько минут я просто пытался прийти в себя и понять, что вообще происходит, тупо глядя в одну точку на стене.

Пронзительно хрипел ветер, монотонно раскачивая приоткрытое окно в раме, силясь распахнуть его настежь, ворваться, заполнить собой все доступное пространство.

Нужно вставать. У меня на самом-то деле не так много времени, да еще и холодно к тому же безумно. Так и заболеть можно.

Кряхтя и жалуясь, я откинул в сторону оделяло и встал с кровати. Сделав несколько шагов вперед, нащупал плотную штору и, рванув ее в сторону, положил свободную ладонь на ручку окна.

На меня смотрела бескрайняя космическая бездна. Смотрела она так же как и всегда: холодно и безразлично. И вправду, что ей за дело до судеб какого-то человечества, когда она наблюдала за рождениями и смертями целых галактик? Что ей наши горести и наши радости, когда одной ее неосторожной флуктуации будет достаточно для того, чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о существовании жизни во вселенной?

Нет уж, спасибо. Уж лучше пусть действительно остается безучастной.

Я перевел взгляд на раскинувшуюся под окном безрадостную картину: безлюдная детская площадка, заваленная снегом, за ней — им же заваленный школьный двор. Вдали, за школой, а также справа и слева от нее свечки брежневок всех цветов и окрасов от темно-серого до светло-серого.

Сместив взгляд вниз, к подъезду, я прикинул расстояние.

Восемь этажей.

В сущности, я ведь даже не смерти боюсь. Как вообще можно бояться смерти? Если ты жив, то смерти еще нет, если мертв, то смерти уже нет, ты же умер.

Я боюсь того, что ждет после нее.

Я боюсь не умереть сразу, и успеть увидеть обезображенное ужасом и непониманием лицо матери, выбегающей из подъезда в одном халате. Ей ведь итак досталось: растить такого долбоеба как я было совсем нелегко. Чем она заслужила такое?

Я боюсь остаться калекой, про которого спел МБ Пакет в песне "Твой сосед шизофреник", мертвым грузом повиснув на тех, кто мне дорог и о ком я сам обязан был заботиться.

Я боюсь боли, превращающей даже самых сильных и мужественных представителей человечества в мычаще-стонущий кусок мяса, молящий о смерти как о божественной благодати.

Я боюсь того, что восемь этажей — это слишком много времени для того, чтобы успеть все переосмыслить и осознать, что единственная проблема, которую я не способен решить — это приближающаяся со скоростью ускорения свободного падения покрывшаяся льдом клумба Антонины Петровны с третьего этажа.

Я боюсь.

Теперь правильно. Все остальное — шелуха, отговорки.

— Трус. — шепнул я сам себе, наблюдая, как окно постепенно запотевает.

Противное дребезжание смартфона заставило меня вернуться к реальности. Лениво подумав: "Ну что там еще?", я поднял чуть теплый плоский прямоугольник с расцарапанным защитным стеклом и отсоединил его от зарядки.

"PARTER TV: Железный Майк. Документальный фильм, часть 1"

"AUDIO RV: Толян. Сорок лет за шкафом. Итоги."

"С. Склад. Обновление в разделе "Распродажа": Круассан с малиново-сливочной начинкой."

Уголки губ, сами по себе дрогнули и чуть приподнялись.

Я снова обратил свой взгляд в безграничную космическую бездну, раскинувшуюся поверх крыш старых девятиэтажек.

Бездна обещала покой, бездна обещала забвение. Больше никаких подъёмов в семь утра, спешки, нервов, объяснительных, страха за свое место, пересчитывания зарплат и повторной сверки показателей счетчиков, никакой ругани, никакой беспокойной возни в кровати с невозможностью заснуть. Бездна обещала...

— Не сегодня. — я постучал костяшками по раме окна и закрыл его. — Не сегодня...

По дороге в душ я случайно наступил на хвост собаке, по-партизански залегшей под дверью в мою комнату и обиженно гавкнувшей на меня, буркнул что-то невнятное заспанной матери, шедшей на кухню, после чего, дойдя, наконец, до ванной, закрылся на защелку.

В голову снова лезла Лиза. Озлобленная. Презрительная. Недоступная.

Если бы я только мог обнять ее, прижать к себе, провести рукой по ее густым волосам, пахнущим шампунем и табаком и шепнуть ей что-нибудь успокаивающе-обнадеживающее, типа "это все пройдет" или "скоро станет легче"... Я бы объяснил ей, что не все мужики такие подонки и мудаки, какими она их видит, что мне даром не нужно ее тело и ее красота, что...

Хватит.

Я принялся возить щёткой по зубам с двойным ожесточением. От таких мыслей только больнее. Единственной правдивой вещью во всем сне было ее желание заставить меня помучиться — наказание за то, что я отказался быть ее покорным инструментом в достижении собственных целей. Такие как она не умеют ни любить, ни дружить. Они знают, как работают эмоции, как их использовать, но не как их чувствовать. И этим все сказано.

Я вздохнул, выплюнул пасту, умыл лицо. Пора было собираться.

— Завтракать не будешь? — мать вышла в коридор как раз когда я копался в рюкзаке. Потертый туристический рюкзак уже был забит моим спортивным снаряжением. Не хватало только шорт.

— Нет, я не успеваю. А где мои... — от мысли о том, что они могли снова оказаться в стирке в самый неподходящий момент, я чувствовал, как во мне потихоньку начинает закипать злость, но подняв взгляд, я увидел черный сложенный прямоугольник у матери на руках.

Принимая его, я на секунду пересёкся с ней взглядом. В ее глазах было столько заботы и нежности, что моя злость тут же сменилась жгучим стыдом.

Я просто неблагодарный кусок говна. Хоть раз бы я ей сказал спасибо.

Повинуясь мимолетному импульсу, я уже открыл было рот, но что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось попытке высказать нужные слова, и я смешался, выдав вместо них какую-то ничего не значащую чепуху.

— Я хотел сказ... С-спросить, ты не в курсе, на улице холодно?

— Спроси у Даши. — мать пожала плечами. — Твой завтрак будет у тебя на столе, когда вернешься.

Еще один болезненный укол совести. Я обязательно изменюсь. Обязательно стану лучше. Но не сейчас.

Так я всегда себе говорил, чтобы побыстрее загасить чувство вины.

Повремени, утро мудренее

Улица встретила меня тем самым злоебучим порывистым ветрюганом, от которого хочется натянуть шапку по самые глаза и спрятать лицо за воротником куртки. Я закрылся отворотами шарфа-трубы, стараясь спрятать за ними не только нос, но и уши.

Через пару минут конденсат от дыхания осядет на внутренней стороне шарфа, и лицу станет не только холодно, но и мокро, но я все равно постарался укутаться как можно сильнее, потому что ветер дул так, словно хотел снять с меня кожу.

Мысли о Лизе уступили место уже привычному предбоевому мандражу. Сколько лет надо бить человека, чтобы он отучился испытывать страх? Меня били уже четвертый год, а мне каждый раз было страшно как в первый. Забавная штука — человеческий мозг.

А ведь я еще плачу за это деньги. Какая чушь! Ведь если задуматься, я даже не знаю, зачем я туда прихожу. Бойцом я никогда не стану, это было очевидно с самого начала, так что мечты о деньгах, машинах, домах и распутных женщинах можно было сразу отбросить. На улице эти навыки не применимы: перцовому баллону в принципе плевать, какого ты роста, веса и габаритов, он как смерть — делает всех равными.

Тогда зачем?

Я... Хотел стать как Брюс Ли? Придумать свой стиль, свое боевое искусство? Возможно. Но для человека, который за три года так и не научился нормально смешивать ударные техники с борцовскими у меня был удивительно низкий интеллект, чтобы ставить перед собой задачи подобного масштаба.

Наверное, это просто привычка. Ведь когда меня на работе доставал алкаш, который был вдвое больше меня, я не думал о том, что я делаю. Я просто искал место, где меня научат не ссать. А когда все того же алкаша избил парень, который был на двадцать килограммов легче меня, прошло уже слишком много времени, чтобы просто уходить.

Я прикипел к этому месту, как Билл Тернер к Летучему Голландцу. Часть команды, часть корабля.

В конечном счете страх всегда сильнее любви, а у людей, которые ежедневно пиздят друг друга, оказывается в миллион раз больше общего, чем у людей, которые живут бок о бок двадцать лет.

Автопилот, направлявший меня к метро, внезапно отключился, напомнив мне о том, что я подхожу к нерегулируемому переходу. Вообще, никакого перехода тут никогда не существовало. Чтобы перейти дорогу, следовало подняться по шоссе примерно шагов на пятьдесят, там находилась зебра, но всем было просто похуй и каждый житель района от беременной женщины до сгорбленной в форме знака вопроса бабки считал своим священным долгом поссать на правила и перейти дорогу именно там, где, как он считал, это поможет ему сэкономить время.

Как писала Ахматова, "Я была тогда с моим народом". Подойдя вплотную к поребрику, я бросил взгляд направо, в сторону перекрестка. Машин не наблюдалось. Я шагнул на дорогу. В наушниках стучал "Февраль" Каспера, плавно подходивший к припеву.

В воздухе запахло весной,

Сука, даже не верится.

Февраль уже за спиной.

Надежда по-прежнему теплится,

Что будет когда-то иначе...

"Ну, у кого-то февраль действительно за спиной, а у нас он еще даже не маячит на горизонте." — подумалось мне, и в этот момент над самым моим ухом надрывно взвыл клаксон.

Тело отреагировало рефлекторно: резко подняв голову, я увидел сантиметрах в десяти перед собой огромное оранжевое пятно двери муниципального Камаза, прямо под который я преспокойно шел. Нога, наступившая в сантиметрах десяти перед колесом, тут же оттолкнулась от асфальта и швырнула меня обратно на мерзлое месиво заледеневшего газона, разрывая дистанцию с грузовиком.

Заспанный, оглушенный и злой я стоял, обрызганный грязью ниже колен и пытался понять, что только что произошло.

— Гандон! Пидор! — перекрикнув продолжавший выть в голове гудок внезапно заорал я на всю улицу. Даже через три слоя одежды чувствовалось, как бешено колотится сердце. Вспышка ярости на ни в чем не повинного камазиста прошла так же внезапно, как и началась, уступив место страху и стыду.

А что, если он меня услышал? Он ведь мало того, что прав, так у него целый грузовик, а у меня с собой только бутылка замерзшей воды, и та в рюкзаке, который я не успею открыть. Да и пизделовка на сегодня у меня в распорядке никак не раньше, чем через полчаса! Я так не могу, я морально не готов...

Проследив за повернувшим за угол грузовиком, я огляделся. Вроде бы никто не увидел моего эпического обсера. Хоть какой-то позитив.

Ладно бы, сбили, это, как говорится, дело житейское, все там будем, так не приведи Бог засняли бы все на камеру.

В голове тут же зазвучал голос диктора: "Хотел перейти дорогу, а перешел на тот свет. Сегодня в столичном районе Свиблово очередной малолетний дебил угодил под грузовик из-за того, что не догадался вытащить затычки из ушей. От бедолаги остался целым только рюкзак. Что ж, его хотя бы будет в чем похоронить.

Я помотал головой. Какая чушь, и какое самомнение. Если бы меня сбил Камаз, всем было бы насрать, никто бы ничего не снимал и никуда бы не выкладывал. Почему меня вообще волнует все что угодно, но не тот факт, что меня сбил бы блядский грузовик?

В метро привычно пахло запахом старого бетона, сухости и неперебиваемой вонью засохшего человеческого пота. Протолкнувшись сквозь хмуро-сонную толпу, я уже собрался приложить билет к турникету, как услышал заветное "Молодой человек".

А вы на лицо не смотрите, духовно я уже пенсионер. Но ведь пенсионеры как правило сами по себе добрые, спокойные и достигшие гармонии между внешним и внутренним миром. Напиздел, получается.

Тяжело вздохнув, я отошел, пропуская перед собой вытянувшуюся змею очереди, и направился к махавшему мне рукой работнику метрополитена.

— Положите ваш рюкзак, на ленту, пожалуйста. — попросил он.

Я подчинился, испытывая жгучее желание попросить казенную бумагу, в которой нашел бы свое отражение тот факт, что я уже примерно миллион раз спускался в метро с этим рюкзаком, набитым доверху, и до сих пор никого не взорвал.

Разум устало напомнил, что люди при полномочиях чрезвычайно не любят подобные приколы, а этот мужик, если очень сильно захочет, реально может обосрать мне утро, поэтому я благоразумно держал рот закрытым.

Трус.

Слово обожгло сильнее плети. Мне было нечего ответить самому себе и забрав рюкзак, я благополучно влился в поредевшую очередь, после чего спустился на станцию.

В вагоне метро было тепло и уютно. Размеренное погромыхивание колес, накладывалось на покачивание из стороны в сторону и уже успевший стать родным запах не то сварки, не то горевшей оплетки силовых кабелей.

Не найдя сидячих мест, я облокотился на поручни, устроившись возле дверей и прикрыл глаза. Ехать было недалеко, и я надеялся, что заснуть не успею.

Откуда-то потянуло полузабытым запахом вишневого "кэптейн блэка". Такой курил батя, пока не ушел из семьи. Помню, в свое время я даже спиздил у него одну сигаретку, но курить забоялся и в итоге просто нюхал ее как отдушку, пряча в шкафу, пока она окончательно не заветрелась и не истлела. К запаху сигарет примешался какой-то едва уловимый цветочный аромат из далекого детства. Так пахла моя учительница в начальной школе.

Мысли замедлялись, закольцовывались, разваливались и растворялись в пустоте. Мое дыхание становилось все более медленным и глубоким.

Меня вернуло к реальности то самое, ни с чем не сравнимое ощущение падения, знакомое каждому.

Я инстинктивно напряг ноги, но было поздно — кто-то сердобольный успел подцепить меня под руку и удержать от падения.

— Молодой человек, вам плохо?

Пока я думал, что ответить, вагон распахнул двери. Прозвучала моя станция.

— Я... Извинитесь... — на чистом автомате я выпалил какую-то чушь, и, подхватив рюкзак, выбежал из поезда.

"Слава Богу, что никого из этих людей я больше никогда в жизни не увижу, а если и увижу, то мы друг друга не узнаем." — думал про себя я, надевая рюкзак. Я достал из кармана телефон. Под растрескавшимся защитным экраном сияли цифры на черном фоне: 9:15.

Блять, опять опаздываю. Надо бы прибавить хода.

Спустя пятнадцать минут я буквально вбежал в зал.

"Додзе" привычно пахло хлоркой, матрасами и дешманским дезиком.

— Ниндзя, давай быстрее, у нас уже разминка.

Наш тренер, разговаривавший с главой секции бокса, повернулся ко мне. Я пожал руки обоим и получил от наставника похлопывание по плечу, после чего рванул в раздевалку.

Прозвище приклеилось ко мне уже очень давно. Как-то раз, когда я еще только начал ходить, тренер присмотрелся ко мне во время работы в парах и пошутил:

"Ты, блин, ниндзя что ли? Давай нормально работай, Шаолинь!". В начале, каждый раз, когда я пытался добавить что-то от себя или неверно выполнял указания, по залу разлеталось раздраженное "Ниндзя!", но с годами я набирал опыт, становился менее хаотичным и более оснащенным технически и в криках "Ниндзя!" все реже звучало раздражение и все чаще — гордость.

Неизменным оставалось только одно — разница в степени физического развития между мной и остальными. Можно было приспособиться к тем, кто выше тебя, к тем, кто быстрее и даже к тем, кто исповедует другой стиль.

Нельзя было приспособиться только к одному — к отсутствию у противника страха. И с этим я ничего не мог поделать. Я бился над разгадкой этого секрета пять лет, но так к ней и не приблизился.

Наверное, так было предопределено.

Наверное, я должен был извлечь из этого какой-то важный урок. Например, поверить врачам, которые запрещали мне заниматься спортом из-за проблем с глазами.

Я сжал ладони в кулаки и уставился на них, будто впервые увидел.

— Черта с два.

Разминка уже подходила к концу, когда я незаметно встроился в колонну бежавших сзади и по-быстрому поздоровался с пацанами. Леха, Саня, Никита, Ярик, Вовчик — вся старая гвардия была в сборе. Помимо них было еще несколько ребят, которые пришли пару месяцев назад, но с которыми я не успел познакомиться поближе. Были и те, кого я видел первый раз. С таким нужно соблюдать предельную осторожность. Ладно еще если новичок внезапно оказывался мастером спорта по хапкидо или кэмпо — такое случалось исчезающе редко и нивелировалось практически полным отсутствием у человека базы в борьбе.

Хуже было, когда такой человек оказывался полным долбоебом или мудаком, а тренер, не зная этого, ставил тебя к нему в пару, опасаясь, что новенькому могут навредить.

Я нахмурился.

— Выседы! — негромкий голос тренера прижал нашу шеренгу к стене зала, и я наблюдал за тем, как впереди идущие вставали на руки и на ноги.

После базовых упражнений, завершавших разминку, пошла работа в парах — удары руками и ногами, уклоны, нырки, блоки, переводы в партер, выходы на удержание, приемы, защиты от приемов и удержаний, возвращение в стойку. Я все выполнял спокойно и четко — мой напарник, такой же старичок, как и я, действовал с размеренной расчетливостью. Мы идеально подстроились друг под друга и даже успели немного поимпровизировать, прежде чем тренер хлопнул в ладоши:

— Одевайте, все что есть.

Я достал из рюкзака перчатки и щитки, застегнул шлем и бросил короткий взгляд в зеркало.

Из прорези шлема на меня, тускло поблёскивая уставились два подслеповатых зеленых глаза. Необъяснимое чувство тревоги, неотступно шедшее за мной со времен школы, подняло голову.

Что-то будет.

Я отмахнулся. За годы, проведённые наедине с ощущением постоянного беспокойства, я перестал воспринимать его всерьез.

— Надо бы вас поменять... Так, ты иди к Вове, ты к Лехе... Как тебя? Дима. Ты сегодня с Ниндзей.

Мне достался высокий, поджарый парень из тех, что ходили меньше месяца. Ощущение беспокойства стало нарастать.

Да что со мной?.. В первый раз, что ли? Ну, пропущу пару раз в будку, с кем не бывает. Не убьет же он меня.

Удивленно прислушиваясь к непривычно неспокойному внутреннему голосу, я тупо пялился на красный иероглиф, вышитый на Димином рашгарде. Тренер что-то говорил о правилах, но я его не слушал.

Где-то я уже это видел. Но где?

Короткий свисток резанул по ушам, приводя в движение весь зал.

Я отскочил назад и подняв руки к голове пошел на противника.

Сокращая дистанцию осторожными, маленькими шажками, я выжидал удара, который можно было бы контратаковать силовым одиночным навстречу или комбинацией после уклона...

Бах!

Голову вдруг отбросило назад.

Боль, резкая и злая, без предупреждения и с размаху всадила свои клыки мне в лицо. Нос заполнился тупым привкусом железа.

Ноги сами сделали всю работу, на автомате распрямившись и унеся тело на достаточное расстояние, чтобы правый прямой, отправленный вслед за первым ударом, попал не в ту же точку, а по руке. Я не успел напрячь кисть, в которую пришелся удар, и она нелепо и смешно ударила по лицу.

Что-то неясное зашевелилось в глубине моего подсознания, там, куда я выбрасывал весь мусор и старался не заглядывать.

"Он новенький. Наверняка просто ошибся. Не стоит делать поспешных выводов." — успокаивал себя я, убеждая, что все не так, как мне показалось.

Разорвав дистанцию смешанным шагом назад-вправо, я поднял руки и попытался собраться.

Я не видел его ударов.

Обычно я был быстрее всех своих противников, как в плане реакции, так и скорости — компенсация за то, что меня при рождении обвесили.

Но в этот раз все было иначе: я видел начало движения руки или ноги, но, когда выставлял защиту или уклонялся — удар уже оказывался пропущен.

Бах!

После нескольких пропущенных с ноги по корпусу, моя рука инстинктивно потянулась вниз, закрыть печень локтем, и именно в этот момент голень четко легла мне прямо в скулу.

Потолок на секунду поменялся местами с левой стеной, из правого глаза посыпались искры.

Во вспыхнувшем за секунду пожаре, который мне усилием воли удалось затушить в первый раз, мелькнула угловатыми формами высокая, мрачная фигура.

Что это?

Что за странное чувство?

Злость?

Меня били. Пока еще не пиздили, но только пока.

Меня методично, выверенно и технично разбирали по запчастям.

Я прекрасно понимал, что мне следовало делать, но какая-то сила удерживала меня от того, чтобы приступить к действиям.

Злость бессмысленна. Она не помогает — она слепит. В бою надо опираться на тактико-техническую и физическую подготовку, а психика всегда будет подламываться в самый трудный момент.

Вот прямо как сейчас, когда я смотрю на часы и мне начинает казаться, что легкие медленно тлеют от напряжения. Но я же знаю, что это не так, я ведь почти ничего не сделал.

Может, я все это заслужил? Я ведь достаточно хуевый человек. Я никогда никого не любил, никогда не испытывал благодарности и никогда не хранил верности, ни друзьям, ни женщинам. Может, это все за дело? Может, надо просто принять это все как есть и сдаться?

Я внезапно на несколько мгновений перестал видеть, а когда ко мне вернулось зрение, осознал, что не понимаю, где находится пол, а где — стены. В ту же секунду пришла боль, тупая, ноющая — сразу за левым ухом.

Тогда я потерял контроль.

Пламя, больше ничем не содержимое, вырвалось огненным смерчем. Оно освещало неясную фигуру, которую теперь было отлично видно.

Это был закованный в тяжелые черные латы рыцарь. Одной рукой он опирался на ростовой щит, второй прижимал к кирасе армет, а вместо головы...

На меня смотрел череп.

Рыцарь шагнул вперед.

"Кто ты?"

Рыцарь посмотрел на меня своими пустыми глазницами.

"Я — мера тех вещей, которые ты ненавидишь, стесняешься и боишься."

"Чего ты хочешь?"

"Защитить тебя."

"Нет" — не раздумывая ответил я. — "Если выбор таков, что пострадает либо он, либо я, пусть лучше это буду я."

"Почему?"

"Потому что я ненавижу причинять людям боль. Терпеть боль гораздо проще."

"Он знал, на что он идет."

"Никто и никогда не знает, на что он идет. Никто не переживал смерть или инвалидность заранее, для того чтобы про этого человека говорили, что он знает, на что он идет. Узнать каково это в полном смысле слова можно только после того, как с тобой это произойдет."

"Почему ты так переживаешь за него?"

"Дело не в нем, дело в принципе! Я не собираюсь поддаваться, идти на поводу у своего гнева, как тупое животное и приносить боль другим людям! Не бывать этому!"

"И ты готов даже пострадать ради этого, если придется?"

"Да."

Рыцарь замолчал. Я отвернулся от него и сел. Так прошло несколько неловких минут.

"Помнишь, ты спросил меня о том, чего я хочу?"

"Да."

"Позволь и мне спросить тебя о том же. Чего ты хочешь?" — рыцарь сделал акцент на слове "ты".

"Я хочу, чтобы единственным пострадавшим за сегодня был я."

"Нет. Ты говоришь "как правильно", а я тебя спрашиваю о том, чего ты хочешь."

Слова рыцаря заставили меня задуматься. Действительно. Чего я хочу?

"Я хочу быть сильным. Хочу быть смелым. Хочу положить на все хуй и делать вещи. Хочу быть настоящим. Хочу жить эту жизнь."

"А если я тебе дам такую возможность, ты будешь защищать себя?"

Я вздохнул и глянул на рыцаря через плечо.

"Даже если бы я с тобой согласился, ничего бы у меня не вышло. Он очень длинный, а еще он техничнее. Это конечная."

Рыцарь сел рядом и положил руку мне на плечо.

"Дело не в том, каков размер человека в драке. Дело в том, каков размер драки в человеке."

"Ха. Классный каламбур. Жаль мне он не поможет. Если бы бои выигрывались каламбурами, я давно стал бы чемпом ЮФС."

"Ты занимаешься уже шесть лет. Ты правда думаешь, что разница между вами двумя в технике или габаритах?"

Я посмотрел в пустые глазницы рыцаря.

"Нет."

Рыцарь кивнул.

"Тогда позволь мне помочь тебе. Доверься мне."

Я вздохнул и посмотрел на рыцаря. Не знаю почему, он меня не пугал. Даже наоборот, вызывал симпатию. Он напоминал мне одновременно и Призрачного Гонщика и Рыцаря-Черепа. Обоих я очень уважал.

"Ладно"

Рыцарь кивнул и надел шлем. В тот же момент в руке у него появился огромный посох из металла, с навершием в виде металлического шара, к которому крепилась куча металлических же шипов.

"Дядь, ты бля угораешь? Взьебать этого лоха — как пять пальцев обоссать, епта."

На шаре вдруг появилось лицо, с глазами и ртом, и что самое страшное, я его узнал.

"Ты дерешься Моргенштерном с Моргенштерном? Это что, шутка, блять?"

"Нет, это твоя любовь к идиотским каламбурам и плохой музыке."

"Это все ложь! Он вообще мне не нравится!"

"Тебе зашел дисс на Оксимирона. Вернее, рифма про педиков, потому что в ней была отсылка на Славу КПСС и та, в которой упоминалось про то, что Мирон ушел по-английски по английскому паспорту."

"Мне все это снится, меня просто очень сильно ударили по голове, и я лежу в отключке." — С ужасом подумал я.

Здесь стыдно быть хорошим

"Не отвлекайся. Сосредоточь свой ум. Слушай меня. " — зазвучал голос рыцаря. — "Он постоянно бьет джеб. Работай маятником и не отступай назад. Тебе надо сокращать дистанцию, а он сам идет на тебя. Стой на месте и будь готов."

Я уклонился от джеба. Нырнул под правый прямой, ощущая, что во мне будто что-то закипает, готовясь вырваться.

"Сейчас после уклона под джеб пробей правую с нырком под его правую. Тебе надо быть очень быстрым, он попытается пробить двойку."

Снова уклонившись, я позволил своему гневу вырваться наружу, с коротким хриплым выкриком распрямив все тело. Одновременно с выброшенным ударом я убрал голову в сторону от его правого прямого.

Мой кулак прилетел точно в грудь и отшвырнул парня назад. В его глазах последовательно вспыхнули удивление, растерянность и бешенство.

"Назад. Назад!" — доносилось до меня, но я уже не слышал.

Поток гнева, приливом хлынувшего в кровоток, стоило мне первый раз наконец-то четко попасть, снес на своем пути все барьеры.

Я больше не боялся ударов противника — ведь я принял их все, и они не смогли меня остановить. Я не боялся устать — вместо сердечно-сосудистой системы в моей груди ревел маслкаровский двенадцатицилиндровый движок, работавший на смеси эндорфина и адреналина.

Чистый восторг и чистое бешенство.

Приняв в сцепке несколько ударов на предплечья и плечи, я сделал шаг назад с коротким левым боковым, в который была вложена вся моя ненависть, но он зацепился за точно такой же левый сбоку, выброшенный противником. На лице парня мелькнуло замешательство, он растерялся.

Меня же вел вперед инстинкт: я сразу потянул зацепившуюся руку вниз, открывая брешь в обороне противника и выбросил правый прямой, который в этот раз попал в цель.

Сладостное ощущение столкновения кулака с чем-то твердым отозвалось внутри непередаваемой смесью наслаждения и голода.

Я хотел причинить боль, хотел увидеть страх, хотел заставить страдать. Это было единственным, ради чего вообще стоило жить.

Последовавший удар ногой в корпус я перехватил на старте, после чего сразу же потянул стопу на себя и высек опорную.

Перевод оформлен.

Всем весом навалившись на него, я уже приготовился разогнуться и обрушить удары с рук, но оглушительный свист возвестил о конце спарринга.

Я помог встать парню и хлопнул его по плечу, после чего направился к уборной. Нужно было вымыть капу и побыть наедине с собой.

"Я говорил! Я же говорил! Как ты его — Наааа!" — захохотал Моргенштерн.

"Вынужден согласиться." — добавил рыцарь. — "Даже без нашей помощи ты сумел справиться. Я с самого начал верил в тебя. Конечно, предстоит еще много работы — ты не контролируешь свой гнев..."

— Нет. — тихо ответил я.

"Что?!" — Моргенштерн заорал так, что если бы я слышал его голос, то точно бы оглох.

"Почему?"

"Эй, чел, что за фигня?! Все же типа заебись вышло!"

Остатки гнева бились во мне, предпринимали последние отчаянные попытки к тому, чтобы вырваться на волю, но это было бессмысленно. Тюрьма, в которой я его поместил, не имела физических границ: в нее нельзя было проникнуть, как и уйти из нее. Гнев очень не хотел возвращаться туда, где ему было самое место — на задворки подсознания.

Я успешно застегнул на себе ошейник из социальных и этических норм.

"Ты... Ты снова делаешь это." — рыцарь не спрашивал, он утверждал. — "Ты позволяешь своим эмоциям находить выход только когда тебе больно или страшно, а во всех иных обстоятельствах стараешься игнорировать эту часть себя. Это не принесёт тебе ни успеха, ни счастья."

— Ну, двадцать семь лет до этого как-то получилось же.

"И ты хочешь прожить в этом говне еще столько же? Ты что, идиот?!" — в голосе Моргена звучала скорее не злость, а возмущение. — "Кругом ведь столько всего! Можно, как сейчас, замеситься с кем-нибудь, можно сходить в клуб, можно найти какую-нибудь классную девчонку..."

— И в этом, по-твоему, и должны заключаться высшие стремления человека? В том, чтобы набить кому-то морду, нажраться и потрахаться? Да уж, советы у тебя один охуительней другого просто. Следуя им, я ТОЧНО стану счастливее, ага, да.

"Эй, а че началось-то?! Я ведь всего лишь доношу до тебя твои же желания! Мы вообще-то не самостоятельные личности, мы всего лишь отражение твоего подсознания, так что претензии можешь зеркалу предъявлять!"

Я скрипнул зубами. Говорить правду может быть легко и приятно, но вот слушать — тяжело и мерзко.

— Пошел вон. — спокойно сказал я.

"Семен, ты совершаешь..." — попытался было вклиниться в наш с Моргеном спор рыцарь.

"Нет! Похуй. Нассать на него. Я такое неуважение терпеть не намерен, пошли. Он еще сам прибежит, как только эта дура на горизонте появится, вот увидишь."

Я врезал рукой по стене над раковиной. Рука заболела. Пришлось сразу же сунуть ее под холодную воду и надеяться, что через пару минут не появится ушиб, мешающий работать.

Умыв лицо, я посмотрел в зеркало. Из припухшего носа вытекала жирная красная сопля.

— Фу, бля...

Наклонив голову, чтобы высморкаться, я почувствовал, как что-то теплое потекло по лбу и снова поднял взгляд. Меня еще и рассекли. Просто потрясающе.

Нет, серьезно.

Это было охуенно.

Давно я так не веселился.

Я даже... Почувствовал себя живым? Так, все. Надо торопиться. Мне еще на работу ехать, а у меня на дорогу меньше часа.

Я переоделся и собрал вещи, после чего вышел из зала.

На улице ярко светило солнышко, со всех сторон отражавшееся от снега и стекла. Оно тут же заставило меня привычно нахмуриться.

Леха ждал меня у выхода, листая ленту новостей в телефоне.

— Ну что, как успехи?

— Явно получше, чем у тебя, епта. — в его глазах не было смеха, и только легкое изменение интонационного рисунка указывало на то, что говорил он с иронией.

Леха был метр девяносто ростом и весил в районе восьмидесяти пяти. Он принадлежал к тому редкому типу людей, с которых любые невзгоды обходят стороной, словно боясь ненароком выхватить в табло. Когда же проблемы все-таки случались, Леха исповедовал принцип Оккама и принцип Берсерка. "Если проблему можно решить мечом, значит ее нужно решить мечом. Если проблему нельзя решить мечом, нужно найти меч побольше и вернуться к первому пункту." — сказал он мне как-то раз.

— Так ты в итоге помирился со своей? — осторожно начал я, когда мы уже удалились от зала на достаточное расстояние.

— Она предпочла проводить время с маргиналами и напиваться вместо учебы. Я сделал все, что от меня зависело. — еще одной чертой Лехи, которая меня восхищала, была его невозмутимость. Посторонний мог бы подумать, что он бесчувственный, или что он никогда по-настоящему не любил ту девушку, но я знал, что это не так. Он переживал так же, как и любой другой на его месте, но не позволял этим переживаниям отравлять ему жизнь.

— Сочувствую, мужик.

Он отмахнулся.

— А у тебя все то же самое с этой, как ее... Ну, которая с работы?

Сердце внезапно сжалось, как будто кто-то незаметно подбросил в него кусочек льда.

— С... А. Ты про Лизу. Ну, говорить, что у нас с ней что-то есть, это слишком оптимистично.

Я на ходу пробежал глазами по огромной доске возле ларька, на которой были записаны цены.

Шаурма — 250, пончиков — нет. Ну, на нет и суда нет. Да и какой смысл в тренировках, если калории, которые ты сжег с таким трудом, восполняются за один прием пищи?

Снег противными мокрыми хлопьями оседал на бровях и скулах. Попробуешь стереть его — размажешь воду по лицу и перчаткам. Перчатки промокнут, а лицо будет гореть от каждого порыва ветра, даже если тебе кажется, что оно абсолютно сухое.

— Она сегодня снова снилась мне. — я попытался скопировать флегматично-безразличный тон Лехи. Не вышло.

— Мой старый друг, быть может тебе все-таки стоит вытащить голову из задницы, подойти к ней и сказать... — Леха красивым жестом взял меня за руку. Я, оторопев, посмотрел на него, ожидая каких-то пояснений, но в его глазах отражалось лишь безбрежное спокойствие и уверенность в себе.

— Будь со мной! Я дам тебе любовь и защиту, со мной ты не будешь знать невзгод, мы переедем в домик моего деда под Березниками и будем воспитывать шестерых детей и возделывать землю...

Мое лицо пылало. Картины семейной идиллии уже предстали перед моим внутренним взором: Леха, в косоворотке, картузе и шароварах, пожевывая тростинку закидывает на плечо двуручную косу, и улыбается мне, пока я в сарафане и с завитыми косами нянчу на руках грудного малыша...

"Соглашайся!" — внезапно резанувший по ушам голос Моргена привел меня в чувство.

Стоп, что? При чем тут вообще Леха?! Мы говорили про меня и Лизу!

— Что за дерьмо ты тут устроил... — отдернув назад руку я огляделся и сразу же поймал на себе взгляды нескольких прохожих, по большей части, правда, одобрительные и насмешливые. — Завязывай, на нас уже люди смотрят!

Леха не стал ржать в голос, это вообще было не в его стиле. Он самодовольно улыбался и, довольный своим представлением, сиял как медный пятак.

Оставшуюся дорогу мы прошли молча, но настроение у меня резко поднялось, после идиотской Лехиной выходки.

Попрощавшись у входа в метро, я заспешил вниз по ступеням, в который раз размышляя над вопросом: кто мы с Лехой друг другу. Учитывая, что уже как четыре года мы встречались минимум три раза в неделю, а периодически еще и списывались или общались по телефону, по всем законом жанра я должен был объявить его своим лучшим другом, но я точно знал, что друзей у меня не было.

В конце концов, теорема о взаимопритяжении противоположностей работает только в детском и подростковом возрасте, во взрослом она явно дает осечку, это я знал по опыту.

И все же, мне будет его не хватать, когда он уйдет в армию. Может все-таки именно это называется дружбой? Ощущение того, что у тебя что-то отняли и тебе чего-то не хватает?

Нет. Это называется собственничество. Мне будет не хватать ни его, мне будет не хватать возможности поупиваться своей псевдоинтеллектуальностью и псевдоэмпатичностью, а также разумеется, псевдосердобольностью, ведь я оказывал великую честь этому смертному, окормляя его, позволяя ему черпать мои знания и делиться своими мелкими человеческими переживаниями.

Меня начало подташнивать от самого себя.

"Сколько ты весишь, рядовой? Восемьдесят килограммов? Нихуя себе, а воняет как от целой тонны говна." — внезапно вспомнилась мне фраза сержанта Хартмана. Стоило ли удивляться, что все адекватные люди сторонились меня, как чумного?

Адреналин, кортизол или что там еще отступали, галантно впуская на свое место тупую, всепоглощающую усталость. Болели руки, болели ноги, болела и кружилась голова, непонятно от чего сильнее: от ударов или от недосыпа.

"Черт бы побрал этих долбанных "Богинь кафе-террасы"! Кто вообще будет потреблять это гаремное говно?" — Каждый вечер спрашивал я, каждое утро просыпаясь с метафорически перемазанным ртом.

А может просто подойти к Лизе и признаться ей в любви? Вот так вот, не думая?

Потухшая было мысль дала о себе знать, будто царапина на пластинке: рано или поздно по ней снова проходит сниматель и граммофон выдает шипение, а нейрон посылает очередной непрошеный импульс, находящий свое отражение в целой цепи рефлекторных умозаключений.

Берцы вязли в замешанной автомобилями грязи и мерзко чавкали при каждом шаге.

Ну признаюсь я, и что? Можно подумать от этого войны остановятся или лекарство от рака наконец изобретут...

Что за бред. Как мне вообще приходят такие мысли? При чем тут это вообще? Речь же шла обо мне, о моем праве на счастье!

А вот и нет. Речь шла не обо мне. Речь шла о Лизе. О том, что она про это думает и как к этому отнесется.

Но правда в том, что мне по большому счету наплевать на то, что она ответит. Я в любом случае окажусь в выигрыше: если она согласится, то все понятно, а если нет — я просто продолжу страдать, наслаждаясь своей маленькой драмой неразделенной любви и чувствовать себя несчастным...

Таджик в оранжевом жилете, грязно выругавшись, уперся плоской лопатой из фанеры и палки в белоснежное облачко снега и одним движением сбросил его с карниза, обнажив блеснувший на солнце, влажный серый панцирь крыши. В ту же секунду его нога опасно скользнула по металлу, но стоявший рядом напарник подхватил его за руку и уже через секунду они оба хохотали и захлебывались отрывистой, быстрой речью, яростно при этом жестикулируя.

Переступив порог склада, я окунулся в привычную рабочую атмосферу — лужи грязи на полу, запах печеных лепешек, непередаваемая какофония звуков: на чьем-то телефоне громко орал видос, но вопившие друг на друга курьеры умудрялись его перекрикивать. Каждые несколько секунд раздавался звонок поступавшего в сборку заказа, с кухни доносился грохот, шипение и шкворчание готовящейся еды, хлопали двери холодильника и морозилки, визжали скользившие по грязному от очередной разбитой бутылки "Саперави" полу подошвы кроссовок.

С замиранием сердца я сделал вдох и заглянул в зал.

Ну конечно. Ну естественно. Ну разве могло в этой помойке быть по-другому?

Все проходы до куда хватало взгляда оказались завалены рядами транспортных ящиков, которых с момента моего ухода не то, что не стало меньше, их стало больше.

Чем занималась утренняя и ночная смена для меня всегда было загадкой. Я как не приду — они носятся как подорванные, но меня не оставляло ощущение, что как только на ребят перестают смотреть, они моментально забивают хуй на свои обязанности.

Камеры что ли глянуть?

Вообще, если быть до конца честным, винить их я не мог. Среди работников С.Склада уже давно никто не произносил название любимой организации так, как следовало. Обычно люди ограничивались сокращением до первых двух букв, тем самым проводя ассоциацию с одноименным ведомством третьего Рейха. Основной причиной сравнения служила высшая степень преданности пизданутому корпоративному дрочилову со стороны вышестоящих хуесосов, не объяснимая совершенно нахуй ничем. Этих конченых объебосов руководство имело так же сильно, как и рядовой состав, не переставая сладко ссать им в уши про премии, повышения и прочую хуйню за выполнение планов. Разумеется, что после титанических усилий для приведения склада в норму, сравнимых с закатыванием солнца вручную, никто не видел ни премий, ни повышений. Держи карман шире, ага. Разумеется, что ярость обманутых директоров и замов в основном находила свой выход в систематическом излиянии на кладовщиков обвинений в поебательском отношении к работе (как будто пацану из средней Азии, который приехал подработать на полгода и даже не знает русского языка не должно быть похуй) и отсутствию преданности компании. Последний пункт особенно веселил всех, хоть сколько-нибудь осознающих свое положение, и служил неизменным поводом для бесконечного количества мемов и приколов.

И все-таки, я любил это место. Не знаю как. Не знаю почему, но за те два месяца, что я здесь работал, я успел к нему крепко привязаться. Наверное потому, что здесь я впервые в жизни понял слова, которые пьяный Мармеладов говорил Раскольникову: понимаете ли вы, какого это, когда человеку некуда идти?

При всем своем уебанстве, долбоебстве и припизданнутости, склад был для меня этим самым местом. Местом, где в любое время дня и ночи меня совершенно точно будут ждать, и стоит мне зайти, как меня начнут радостно приветствовать, жать руки, хлопать по плечам окликать и подшучивать, даже если основная причина такого поведения заключалась в том, что на меня можно было скинуть часть работы и пойти пожрать. Здесь я был нужен. Да, по-своему, исключительно утилитарно, но был, блять нужен! Я точно это знал.

И от этого знания ощущение абсолютной пустоты и бессмысленности всего происходящего, преследовавшее меня, сколько я себя помню, отступало.

За это я был готов простить складу все.

Человек человеку волк

Гулко хлопнула дверью морозилка и наружу показался синий пуховик. Вышедший поставил на пол сложенные ящики и выпрямился. Капюшон куртки упал назад, и я увидел действительно милое лицо в обрамлении волос цвета сахарной ваты, основная часть которых была стянута пучком на затылке.

Алена сняла моментально запотевшие при выходе из холода красивые очки в тонкой черной оправе. Ее глаза цвета серебра смотрели внимательно и требовательно.

- О, Сема! Ты как раз вовремя! Мы уже разместили готовую еду за сегодня и вчера, а еще кухню, так что вашей смене остались только мороз, холодильник и тепло за два дня, ну и заказы. До вечера справитесь же?

Я сделал глубокий вдох, мысленно считая до десяти.

Несмотря на предновогоднее настроение, наружу рвались самые неприличные и оскорбительные слова, но я мужественно сдержался: очень хреновая идея материть своего непосредственного начальника, особенно когда твое повышение до новой должности находится в данный момент на этапе утверждения.

- Сколько человек у меня в смене?

- Ты, Лиза и Дима до шести, Азамат до закрытия.

Лиза могла уйти в любой момент, сославшись на проблемы дома, а Азамат скорее всего пойдет жрать именно тогда, когда его сильнее всего будет не хватать.

В моей голове пронеслась сцена: я скручиваю твит-чаги Алене прямо в печень, она складывается и оседает на пол и давится рвотой.

Приятные фантазии, видимо, как-то отразились на моем лице, и Алена улыбнулась.

- Я так и знала, что ты не подведешь!

В этот момент пронзительно затрезвонил звонок входной двери, и директор отправилась открывать.

Постояв пару минут тупо пялясь в пустоту, я напомнил себе, что мою работу за меня никто не сделает, и даже если это не имеет ровным счётом никакого смысла, то я обязан хотя бы симулировать бурную деятельность, чтобы не получить в свой адрес обоснованных претензий.

Протиснувшись мимо забитых коробками помещений и ощущая как моя ярость постепенно усиливается, я наконец втиснулся в коморку, служившую одновременно столовой, гардеробом, раздевалкой и комнатой собраний.

За столом сидела Лиза. Мне безумно захотелось вглядеться в ее лицо, снова увидеть эти губы, эти глаза и нос, но я не мог позволить себе продемонстрировать свою заинтересованность и от этого она казалась мне еще притягательнее.

Лиза медленно ела, склонившись над телефоном. Рука с зажатой в ней вилкой остановилась на полпути ко рту. Внимание девушки было полностью сосредоточено на происходящем по ту сторону экрана, и замерший на вилке кусок мяса монотонно прокручивался то влево, то вправо.

- Здарова!

Дима, парень двадцати лет, высокий и рыжий, был одним из лучших кладовщиков, которых я знал. А еще он был неплохим человеком, что казалось мне гораздо удивительнее. Он пожал мне руку и тут же подошел к Лизе.

Осторожно подкравшись к ней, он резко и с обоих сторон защекотал ее под ребрами.

- Блять! - Лиза подскочила, опрокинув стул. Ее крик прозвучал смазано на фоне смеха Димы. В то же время глаза ее говорили за нее: стоило ей увидеть его, в них тут же вспыхнула такая страсть, которой я никогда до этого в них не замечал.

Посреди этой любовной пасторали я был уместен как пара грязных солдатских сапог на детском утреннике. Я кинул свой рюкзак в угол и достал наушники из кармана. У меня было полтора часа на то, чтобы разобрать морозилку.

"Их ждет дома семья", как пел Цой. Меня ждали мороженная рыба, овощные смести которые никогда, никогда нахуй, ни единого ебаного раза не удавалось сложить так, чтобы они не рассыпались, заняв все предоставляемое пространство, и бесконечное количество ведерок с мороженным, которые было некуда ставить еще до того, как их привезли на склад.

Выходя из комнаты, я бросил взгляд на плакат, обещавший каждому новому работнику С.Склада такую зарплату, которую в глаза ни разу не видели даже те, кто работал в компании с открытия.

На какой-то миг, зажатая в объятиях что-то нашептывавшего ей Мити, Лиза пересеклась со мной взглядом и по ее лицу пробежала мрачная тень.

Я отвернулся. Ничего. И на моей улице перевернется грузовик со сладким. Надо только потерпеть.

Воображение тем временем делало свою работу: интимная обстановка, кровать с балдахином, свечи, два голых тела переплетающихся в истоме страсти, сладостные стоны...

С каким бы непередаваемым удовольствием я бы забил этих двух куском ржавого лома, если бы они только знали...

Я прикрыл глаза и помотал головой из стороны в сторону. Мне нужно было сосредоточиться, но у меня не вышло: в зале, через который лежал мой путь к морозилке, я снова встретил Алену, которая на повышенных выясняла отношения с какой-то тушей, ростом под метр девяносто и весом килограмм под сто тридцать.

Алена, конечно, страшно заебла меня своим поебательским отношением ко всему, что ее не касается, и нежеланием решать остопиздевшие проблемы, но в сложившейся ситуации даже такой мудак как я не мог сделать вид, будто ничего не происходит.

Проблема была в том, что я совершенно ничем не мог ей помочь. В случае чисто конкретной разборки груда сала, с которой она спорила, на меня просто ляжет сверху и раздавит.

Я огляделся. Сбоку от морозилки лежала оставленная кем-то лопата для чистки снега. Видимо ею пытались отскребать лед. Ковш у лопаты был пластиковый, а вот рукоять - из чистого дерева, толстая, где-то метр длинной. Такой очень удобно было бы переебать кому-нибудь по затылку. Особенно, если смог подобраться сзади.

Я как бы совершенно невзначай подтянул к себе лопату, готовясь перехватить ее в любой момент.

- Ну что я могу сделать с вашим холодильником, если от него нет запчастей?! Что вы от меня-то хотите? Пишите СВ своему, или ССВ или региональному! Пусть они с отделом закупок решают этот вопрос! Пока у меня нет запчастей, я вам ничего не починю, вы понимаете?!

Даже мне стало видно, как у Сала покраснел воротник из жира, заменявший шею, а прямо над ухом, ниже неровного "ежика", неумело пытавшегося скрыть залысины вздулась маленькая уродливо пульсирующая жилка.

Мне почему-то сразу вспомнилось, как в детстве я выбирал из борща куски мяса и показывал деду на точно такие же жилы, а он все равно заставлял меня их жрать, потому что все свое детство голодал.

Во рту тут же появился мерзотный привкус того самого борща, который уже успел остыть и покрыться пленочками.

- Я беременна. - с какой-то безнадежностью сказала Алена.

Мне словно влепили пощечину. Теперь понятно, откуда у нее постоянные перепады настроения и истерики.

Нет, ее это конечно, не извиняет, но...

А ведь я думал, что она просто сама по себе конченая...

- А я тут, извините, при чем? Ничем не могу помочь... - реплика директора заставила Сало впасть в ступор на несколько секунд, а когда он все-таки нашелся, что ответить, голос его был уже на полтора тона тише и абсолютно лишен агрессии.

Я оставил лопату там же, где она валялась.

Похоже, обошлось.

Напряжение, висевшее в воздухе, постепенно рассеивалась, даря мимолетное ощущение спокойствия.

Вот его бы взять блять, засунуть в какую-нибудь банку и смотреть на него в минуты отчаяния, как на живое подтверждение того, что вот это чувство нормальности тебе не приснилось, что ты не ебнулся и оно не было галлюцинацией.

Но нет. Не научилось пока человечество таким фокусам. Нам подавай новую модель айфона, с функциями, которые были реализованы на самых бюджетных андроидах еще лет десять назад.

Ощущение спокойствия как появилось, так и растаяло, уступая место привычному чувству заебанности, знакомому каждому человеку, которому приходилось зарабатывать на жизнь занятием тупой и бессмысленной хуйней, при том, что человек этот четко осознавал: завтра он придет точно на то же место и будет заниматься точно той же тупой хуйней, и у него нет ни единого шанса этот порядок вещей как-то изменить.

Ну, у меня хотя бы было видео про Толяна.

Подключив телефон к наушникам и нажав заветную кнопку "плэй", я пикнул штрихкод на первой упаковке, которую моя рука вытащила из коробки.

Лед в кубиках, собственная торговая марка. Двадцать упаковок.

Я оглядел помещение морозильной камеры, где места не хватало даже для такого дрыща как я.

А чтоб вы сдохли твари, отвечающие за то, сколько и чего приезжает в поставке.

Отголоски ярости все еще вспыхивали во мне, когда я ногой вышвырнул первый из двадцати ящиков за дверь морозилки, но мерный бубнеж АудиоРВ про то, как Снеговой приударил за женщиной втрое старше себя ради того, чтобы отжать у нее после смерти хату, вначале даже развеселил меня.

Каким гандоном и чмом надо быть, чтобы пойти на такое? Явно большим, чем я. Интересно, а эта старуха заставляла его отлизывать себе? А как вообще может пахнуть пизда старухи? Наверное, так же, как замороженная курица у меня в руке, если ее разморозить. У нее и кожа такая же, в пупырышках и бледная. А ведь в садике нас заставляли эту кожу жрать.

Фу блять, какая мерзость, нахуй!

В этот момент дверь распахнулась и в морозилку зашла Лиза. Она молча протиснулась мимо меня, потянувшись за каким-то мороженным, а я наклонился, поднимая из коробки у ног еще одну курицу.

От Лики пахло дешманским куревом и унисекс дезодорантом от акс с мятой, а еще каким-то цветочным шампунем. Я ничего не мог с собой поделать. Как бы сильно я ее ни ненавидел, прямо сейчас, всего, чего мне хотелось, это обнять ее и прижать к себе, уткнувшись носом ее волосы. Шепнуть ей, что я заберу всю ее боль, что отдамся ей без остатка лишь бы она была моей.

Пробив мороженное сканером, Лика тут же развернулась и вышла, оставив за собой горькое послевкусие простых человеческих надежд, которым не дано было сбыться.

АудиоРВ тем временем уже рассказывал о том, как некогда юный и энергичный Толян за год превратился в забитого хикана, ворующего у матери еду из холодильника и ругающегося с ней же по поводу перекрытых кранов(она таким образом пыталась снять его со своей шеи и отправить работать, ну или хотя бы заставить платить коммуналку).

Едва-едва проклюнувшееся веселье сменилось тяжелым и тупым ощущением отчаяния. Я больше не мог смеяться над Толяном. Я не мог его даже обвинять. Я слишком хорошо знал, какого это, оказаться на его месте.

К концу ролика уныние уже переросло в скорбь, от которой деваться было решительно некуда. Мало того, я еще и замерз: мороз, до этого нежно покусывавший пальцы рук и ног, уже прям конкретно вгрызся в них, выбив из головы мысли о чем угодно кроме расположенной в зале батареи.

Из-за двери уже вовсю слышались маты и треньканье новопоявившихся заказов. Стоило мне выйти - мимо меня тут же пронеслась хохочущая Лиза, с полузаполненной тележкой. За ней следом бежал такой чуть улыбавшийся Дима, с корзиной в руках.

Я спокойно подошел к батарее и разложил на ней заиндевевшие перчатки.

Под зимней курткой, рассчитанной на сильный холод, из-за резкой смены температуры сразу же начал скапливаться конденсат, тут же оседавший на футболку, постепенно все сильнее пропитывавшуюся моим потом.

Я не вытерпел и снял куртку, повесив ее рядом.

- Семен, тебе еще долго?

Если бы я не устал так сильно, голос Алены мог бы даже заставить меня вздрогнуть.

- Мороз и кухня.

- И все? Почему так мало? Прошло полтора часа! Дуй в холодильник, я сейчас пришлю к тебе Тимура.

Ощущения от ее недовольного голоса были такими, будто бы мне напильником натирали залупу. Бросив на нее откровенно раздраженный взгляд, я направился к холодильнику, матеря про себя тупую дуру и надеясь, что по дороге домой она наебнется и сломает мизинец на левой ноге.

Плакал теперь мой обед и мой круассан с распродажи. Ебашить теперь еще минимум час, до ее ухода.

А если она решит задержаться?

Блять.

От таких мыслей становилось совсем паршиво.

Из хододильника воняло затхлым запахом подгнившей травы и кисловато-сладким амбре разлитого по полу йогурта. Тимур уже бодро суетился у стенда с сырами и колбасами, раскидывая позиции со скоростью пулемета. Плата за эту скорость будет взята с меня же, сегодняшним вечером, во время списания, когда мне придется вытаскивать каждый из находящихся на полке товаров, чтобы достать тот единственный, у которого подошли сроки годности.

— Значит так! - Алена зашла вслед за мной и захлопнула дверь. - У вас полчаса чтобы все разместить. Не успеете - я домой!

И не утруждая себя такой мелочью как выслушивание наших ответов, она просто ушла.

Я посмотрел на дисплей сканера.

Поставка Х-01234-58 - 203 позиций.

Поставка Х-91356-68 - 217 позиций.

На то, чтобы разобрать всё это говно нужно минимум часа два, это при условии, что работать будут двое.

Я посмотрел на Тимура. Буквально вчера он мне рассказывал, какой прекрасный человек Алена, и как замечательно с ней работать.

Тимур делал вид, что он слишком сильно занят размещением, чтобы обращать внимание на мой взгляд.

Я знал, что он именно что делал вид, потому что у него в наушниках продолжала играть музыка. Он никогда себе такого не позволял, если работы было до пизды.

- Забей хуй. - срывая полиэтиленовую плёнку с коробки с фруктами устало крикнул ему я.

Он кивнул.

- Хорошо, начальник.

Я нахмурился и обернулся к нему.

- На Алену, а не на работу, блять!

Тимур засмеялся, настолько откровенно, почти по-детски, что мои губы сами собой растянулись в подобии улыбки.

Через полчаса, как и обещала, к нам снова зашла Алена. Она бегло осмотрела холодильник и не говоря ни слова, громко хлопнула дверью.

- Обиделась, блять - наплевав на то, что его могут услышать, прокомментировал Тимур. - А мы что, не можем обидеться, а? Я третий выходной подряд на смену выхожу без доплаты!

- Да разве ее ебет? - вздохнул я, выставляя на полку очередную упаковку молока.

Разговор не клеился, мы оба уже порядком затрахались и хотели просто закончить побыстрее с холодильником.

В какой-то момент я понял, что не слышу переговоров Лизы и Димы, а вот звук падения нового заказа раздается чуть ли не каждые пять секунд.

Ощущая накатывающую злость, я вышел на сканере из поставки.

9 заказов.

- Сука, блять! Что за долбоебы? Почему нельзя позвать было?!

Я выбежал из холодильника, впопыхах скидывая с себя куртку и принялся разгребать очередь. К моему удивлению, мне удалось избавиться от нее минут за пятнадцать и, воспользовавшись перерывом, я сел к компьютеру, проверить статистику и посмотреть, сколько осталось поставок.

Со статистикой все было плохо. С поставками - еще хуже.

Тут, совершенно неожиданно для меня к терминалу учета рабочего времени подошел Тимур.

Сердце упало в пятки.

- Ты ж до закрытия разве, не?

Тимур усмехнулся.

- Алена написала, говорит "выходи завтра в утро".

- Так, стоп, блять! - я резко сел в кресле. — Значит тебя и завтра вечером не ждать?

- Ага. - невесело подтвердил Тимур.

- Блять, да какого хуя?! Она ебанулась там, что ли?!

Я совершил ошибку. Я явно недооценил масштаб катастрофы и способность Алены срать мне там, где это приведет к максимально хуевым последствиям.

Я тут же достал из кармана телефон и открыл общий чат.

Алена: Сема, закроешь тепло до завтра?

От злости у меня изо рта вырвалось какое-то нечленораздельное ругательство. Ощущая себя самураем, замершим с обнаженным мечом перед строем вооруженных мушкетами крестьян, я написал одно короткое слово.

Семен: Нет.

Алена: Блять, пошло все в пизду.

Алена покинула чат.

Похоже, у нас новый директор.

Писк упавшего заказа заставил меня снова посмотреть на очередь.

7 заказов.

- Блять, они там спят сука что ли?

Вставая из-за стола, прорычал я.

- Ага, прямо на столе, друг с дружкой! - захохотал Тимур.

Меня словно ударило током. Размытая картина двух обнаженных тел, и скрипящего под ними от нарастающих фрикций стола, на несколько мгновений дезориентировала меня.

Веселье на лице Тимура тут же сменилось тревогой. Он прикусил язык.

- Слушай... - мозг внезапно пронзила догадка, объясняющая длинную очередь заказов. - Если Лиза там курит на улице, скажи ей, чтобы тащила свою жопу сюда, да побыстрее.

Тимур понимающе кивнул и пожал мне руку перед тем, как уйти.

Тем временем упал еще один заказ.

- Да блять, сука, падла, тварь! - я вскочил со стула и потянулся за корзиной, четко осознавая, что до 12 ночи времени на отдых у меня не будет.

Непроглядная ночь, знаю, не спишь, верю, сможешь помочь

Лиза пришла ко мне на помощь где-то минуты через три, явно недовольная. Но мне было плевать. Я внезапно осознал, что у меня на смене только один работник зала.

- А где Дима? - прямо спросил я, нарушив наш обоюдный бойкот.

Лиза посмотрела на меня с удивлением.

-Я думала, он на кухне или в толчке.

Я ничего не ответил, продолжив собирать заказы. Когда очередь спала, я снова подошел к компьютеру и открыл приложение, в котором каждому сотруднику выставлялись рабочие часы.

-Да что за хуйня!

Я смотрел в таблицу и не мог понять, что происходит. Алена обещала мне на вечер четырех человек, сказала мне это под камеры и при курьерах. Вряд ли они, конечно, поняли, что она говорила, ну да не суть!

Тем временем компьютер мне показывал белым по синему, что у меня в смене до двенадцати часов ночи два человека: Персунов Семен Семенович и Викентьева Елизавета Генадиевна.

А. Точно. Четырех человек мне Алена обещала до того, как я забил хуй на ее требования и отказался размещать товар на околосветовой скорости, во избежание возникновения пространственно-временных аномалий.

Сил не было не то что на мат, но даже на возмущение.

-Че грустишь, а?

Перизат, молодая помощница повара, поставила передо мной на стол форму из фольги, в которой лежали пережаренная картошка фри и полуразвалившийся бургер.

Я всегда чувствовал некоторую симпатию к этой бойкой киргизке, обладавшей способностью заряжать оптимизмом всех, кто находился от нее в радиусе пяти квадратных метров. Даже ее излишняя полнота не выглядела каким-то недостатком, она лишь дополняла ее образ, делая его еще фактурнее.

-Спиши с кухни брак, пожалуйста. – попросила она, словно бы между делом стащив пару ломтиков картофеля и тут же отправив их в рот.

- Угу. – не глядя на нее, буркнул я.

- Опять жопа у тебя, да?

- Да пиздец, блять… - прошептал я на выдохе, откинувшиссь в кресло и прижимая ладони к лицу.

Сейчас я их уберу, открою глаза, и окажется, что все это страшный сон, а я на самом деле аравийский нефтяной паша, с гаремом из сорока наложниц и безлимитным счетом на платиновой карте.

Пискнул прилетевший заказ.

Я открыл глаза.

Мир упорно надо мной прикалывался.

-Я как не приду. – продолжила Перизат. – У тебя каждый раз жопа! Ты не отчаивайся. Если все время жопа, значит, скоро что-то очень хорошее будет, я по себе знаю.

Я улыбнулся. Пусть думает, что ее слова мне хоть как-то помогли. В конце концов, она все-таки хороший человек, ни к чему ей знать правду.

-Спасибо, Перизат. Если что еще надо будет списать, приноси.

Перизат кивнула мне и, стянув из формочки еще одну картофелину, направилась обратно на кухню. Проводив ее взглядом, я с тоскою посмотрел на дисплей сканера. 83 позиции. Твою мать.

Когда я говорю о работе на складе с теми, кто не знаком с делом, они как правило считают самым страшным усталость или однообразие. Они ошибаются. Самое страшное в этой работе – оскотинивание. Причем оскотинивание не явное, как в тюрьме, больнице или любом другом казенном учрежедении, про которое все уже языки стерли, обмусоливая очевидную проблему, нет. Это оскотинивание тихое, о котором не знает даже тот, с кем оно происходит, пока не станет слишком поздно.

В первый час тебя просто раздражает, что люди постоянно делают заказы, но ты напоминаешь себе, что благодаря их нежеланию оторвать очко от дивана, тебе платят деньги. Вооруженный этим знанием, как сельский поп святым писанием, ты крепишься и, стиснув зубы, идешь мужественно исполнять свои прямые обязанности.

На второй час от бесконечных наклонов и приседаний уже порядочно забиваются ноги и задница, а рука, с накинутой на нее перекладиной корзинки, буквально каменеет.

К третьему часу звук падающего заказа начинает приходить не на сканер, а непосредственно в мозг, моментально активируя одновременно все находящиеся в нем болевые рецепторы, от чего голова начинает раскалываться, а каждый, кто сделал заказ, становится твоим личным врагом, которого обязательно надо убить, ведь иначе мудак проживет всю свою жизнь, так ничего и не осознав.

С четвертым часом наступает холодное понимание одного простого факта – сегодняшний день совершенно точно будет последним днем работы в этой помойке. Мысль о написании заявления сладкая, как карамель, она ласкает измученный разум, и даже страх нищеты уже не способен ее пересилить.

Пятый час приходит как божественное откровение. Больше нет боли. Нет усталости. Нет даже раздражения. Все чувства, достигая пика, так и не находят выхода, просто перегорая, и от человека остается тело. Тело продолжает брать с полки товары, пикать их, складывать в корзину, расфасовывать по пакетам, подписывать их и отдавать в руки курьерам. Тело больше не задается вопросами, не анализирует и не думает. Тело достигло идеала, совершенства, оно теперь - образцовый работник С.Склада, ходячая функция.

Если бы в этот момент перед телом встала на колени восемнадцатилетняя Моника Беллуччи, игриво подмигнула и потянулась бы к ремню, чтобы его расстегнуть, тело бы заявило, что ему нужно собрать заказ.

Стоит ли удивляться, что к моменту, когда надо закрывать смену, среднестатистический работник С. Склада испытывает удовольствие, которое ни одна женщина в мире не способна доставить чисто физиологически.

Я твердо уверен, что те, кто работают в этом месте не ради ощущения принадлежности, работают ради этих нескольких минут, когда ты осознаешь, что твой рабочий день подходит к концу.

Выйдя на улицу, я впервые за день сделал по-настоящему глубокий вдох и ощутил, как мое сердце оттаивает. В насквозь промороженном спальном районе, где третий месяц не пахло абсолютно ничем, вдруг непонятно откуда, совершенно неуместно потянуло теплой землей и цветами.

Я почувствовал, как рука задрожала, а в глазах защипало.

Весна уже была здесь. Она знала, что ей не победить, что у нее пока не хватает сил, но она точно так же знала, что время на ее стороне. С каждым днем она будет становиться все сильнее, а ее соперница будет слабеть, пока одним утром среди отпечатков сотен пар сапог не появится первая пара кроссовок. Это будет сигнал. Это будет выстрел "Авроры", после которого наступающее красноармейским маршем Солнце будет не остановить: разольются лужи, уродливыми скелетами взбабучатся всю зиму ждавшие этого самого сигнала деревья, на которых партизанскими рабоче-крестьянскими отрядами оглушительно распустятся зеленые почки.

Надо только дождаться весны, в который раз врал я себе, размазывая по щекам холодные соленые слезы. Надо дождаться весны, и тогда точно все станет нормально.

Я взялся руками за перекладину тележки, в которой лежало несколько мешков с мусором, и двинулся к контейнерам.

Она уже ждала меня возле них. Моя сферическая Макима в вакууме, моя Фам Фаталь.

Она курила у поставленного на землю возле переполненного контейнера мешка с мусором и смотрела на меня своими спокойными зелеными глазами, прекрасно понимая, что как она скажет, так и будет.

- Ну что, так и продолжишь дуться на меня? - тихо спросила она, дождавшись, когда я выкину мешок.

Волоски по всему телу тут же встали дыбом. Как она это делала? Я не знал. Подозреваю, что даже она не знала.

- Сема, ты же знаешь, что был не прав...

Я представил себе, как холодно смеряю ее взглядом, как молча отворачиваюсь и ухожу, ухожу в одиночестве, но с гордо поднятой головой...

Она ж меня использует. Ей насрать на мои чувства, на мою личность, на меня. Я для нее типа домашнего животного. Разве люди любят собак, так же как они любят других людей? Разве нормальному человеку придет в голову трахаться с собакой?

И проблема была не в ней. Проблема была в том, что по какой-то непонятной, необъяснимой причине, роль собаки меня вполне себе устраивала. По крайней мере, она устраивала то, что пряталось в самой глубине моего подсознания. Что-то такое, чего я никак не мог понять.

"Ты не найдешь с ней счастья. Нужно проявить мужество и стойкость. Тебе будет очень больно, и никто в целом свете не сможет эту боль облегчить, но потом будет лучше. Ты хотя бы будешь принадлежать себе." - спокойный голос Рыцаря снова раздался в моей голове.

"Он прав, чел. Меня от этой бабы в дрожь бросает, и это я в плохом смысле! Беги от нее нахуй, как можно дальше!" - внезапно присоединился к Рыцарю Морген.

Так ведь неправильно!

А в мире вообще все неправильно. Неправильно и глупо. Особенно глупым был тот факт, что если бы я прислушался к той части себя, которую я старался не замечать, ей скорее всего бы понравилось.

Ну уж нет. Я не доставлю ей такого удовольствия - выставить меня дураком. То, что мне придется опозориться, было ясно с самого начала, но рассказывать, как я, заискивая и старательно отводя глаза, пытаюсь нелепо подкатывать - не бывать этому.

Все это время я смотрел не на нее, а на мусорные мешки, кучей сваленные в контейнер, словно можно было в них найти подсказку, выход.

- Ну Сема... - ее голос был мягче того, что я мог выдержать сразу на несколько тембров.

"Простите, мужики." - прошептал я в ответ Рыцарю и Моргену.

- Ладно. Мой косяк. Признаю.

И тут она мне улыбнулась.

Я с грустью успел подумать о том, насколько же я был глуп.

Я ведь с самого начала понимал, что эта женщина одним словом могла поставить меня на колени и заставить при этом снимать самого себя на камеру.

- Ну че, раз мы помирились, может мне тогда покатать тебя? - я не успел остановить внезапно вырвавшиеся слова - мне оставалось только с ужасом ждать ответа.

В глазах Лизы промелькнуло удивление, тут же сменившись любопытством.

- Ну давай. - Лиза запрыгнула в пустую тележку и я, налегая на поручень, полетел обратно к складу.

Я наконец-то потерял над собой контроль и просто радовался. Радовался ночи, радовался холодному ветру, бьющему по лицу, радовался своей хозяйке, заливисто гоготавшей в дребезжавшей и раскачивавшейся телеге. Я радостно несся вперед, ни о чем не думая и не беспокоясь. Наверное, это и было тем, что люди называют жизнью.

Слишком рано показалась дверь склада. Я сумел врыться каблуками сапог в рыхлый чернозем ровно в тот момент, чтобы успеть усмирить свое подсознание до того, как оно ворвалась бы вместе со мной на склад.

Лиза ловко выпрыгнула из тележки и бросила мне взгляд, которого я от нее еще не удостаивался. В нем было что-то отдаленно напоминавшее интерес.

Заказы больше не падали. На не гнущихся ногах я пошел заканчивать обычную вечернюю рутину: контроль сроков годности, мытье полов, возвращение всех терминалов на зарядные станции, передача склада ночному кладовщику.

В обычный день я бы поставил какое-нибудь видео на фон и слушал бы его, ощущая, как все пережитое за день медленно умирает во мне, оставляя после себя только мысли о том, зачем я вообще живу, но сегодня все было иначе.

Сегодня на меня обратили внимание. Меня погладили за ухом и назвали хорошим песиком, а ведь именно об этом мечтает каждая настоящая собака. Впервые за очень долгое время я был по-настоящему счастлив.

Спустя полчаса, я уже стоял на выходе со склада, а подсознание обиженно скулило и возмущалось - где там пропала хозяйка?

Хозяйка выходила не торопливо, она одной рукой придерживала сумку, а другой пыталась прикурить сигарету. Я смотрел на то, как ее мягкий профиль с чувственными губами и тонким носом оттеняется небрежно надвинутым капюшоном зимней куртки, и ощутил, что схожу с ума.

И мне это искренне, от всей души, это понравилось.

Не влюбляйтесь пацаны. Вы не представляете, насколько это страшно.

- Ну где там черти Мактыбека носят, ебаный в рот? - в голосе Лики не было злости, только усталость.

- Слушай, тебя проводить может?

Какой кошмар, блять. Зачем я это сказал? Почему решил, что мимолетное проявление внимания в мой адрес это намек на что-то большее, а не естественное поведение в условиях отсутствия других людей?

А может я прекрасно все это понимал, но настолько устал от пустоты и одиночества, что готов был пойти на совершенно любой риск?

Возможно.

- Не, не стоит.

- Ну, смотри. Как знаешь. Будь я твоим мужем, я бы переживал за то, что тебе приходится идти ночью одной.

Сердце пропустило удар, а потом сработало дуплетом. Мысли сбивались, цеплялись одна за другую и мешали друг другу, при этом переплетаясь. Одна часть меня отчаянно пыталась остановить этот идиотский, низкобюджетный артхаус от студента первого курса, возомнившего себя не то Дарреном Аранофски, не то Балабановым, но проблема была в том, что второй моей части, так страстно желавшей любви, было уже откровенно насрать на то, что будет дальше.

Лиза повернулась ко мне, и в ее глазах отражался огонек, плясавший на конце сигареты. Она улыбалась, точно так же, как и тогда, когда я ее катал в тележке, но теперь эта улыбка почему-то не радовала меня, а наоборот пугала. Что-то было не так.

- Будь ты моим мужем... - Лиза затянулась в последний раз. - Меня бы здесь не было.

- Это как?

- Ну, я бы вены порезала или повесилась.

Она засмеялась злым, хриплым смехом, выдыхая клубы дыма, а когда закончила - ,воткнула бычок в покрывшийся ледяной коркой поручень и ушла в темноту, не оглядываясь.

Я наблюдал за тем, как проплавивший лед бычок вывалился на землю и продолжил медленно тлеть. Возникло непреодолимое желание ткнуть им себя куда-нибудь, желательно в глаз, чтобы не было так паршиво.

Я же с самого начала знал, что она никогда бы меня не полюбила. Не потому даже, что она плохая, а потому, что она такой человек. И все равно я к ней лез.

Зачем?

Потому что если бы я даже не попробовал, я бы винил себя всю жизнь. Вот и все. Вот и весь выбор, который есть у мальчика.

Пустота и одиночество или боль и разочарование.

Вашему вниманию предлагается все вышеизложенное, господа.

Какое-то время я все еще стоял, дожидаясь ночника, но накатившую апатию постепенно сменило какое-то абсолютно мелкое, бессмысленное и неуместное раздражение.

В пизду. У ночника есть свой ключ. Пусть сам открывает. Пусть сам разбирается. Пусть сам трахается с заказами и поставщиками. Меня заебало бесконечно вытирать им всем сопли. Нахуя? Чтобы потом все равно стоять вот так одному на улице посреди ночи?

Закинув рюкзак через плечо, я спустился с лестницы, смешно подскользнулся, и выматеревшись всласть, поплелся к остановке ночного автобуса. Снег, вязкий как мокрая глина, налипал на берцы. Я барахтался в нем как рыба, вытащенная из омута, постоянно подскальзываясь и теряя равновесие.

На остановке я оказался один. К тому моменту, как я до нее добрался, я уже откровенно хватал холодный воздух ртом, тщетно надеясь, что он поможет мне не только отдышаться но и хоть немного остудить уже потихоньку начинавшее запекаться под толстым пуховиком тело, к которому на спине и в подмышках прилипала намокшая от пота футболка.

Только простыть мне еще не хватало. А с другой стороны, почему нет? Что они мне сделают - больничный не выдадут? К тому же Алена все равно вроде как увольняться собралась, так какая разница?

Но они ведь никем не смогут меня заменить. В итоге, когда я выйду, будет просто в три или в четыре раза больше работы, ведь эта помойка не меняется.

Подкативший автобус скрипнул тормозами и облил грязью вытянутый сугроб, удобно насыпанный снегоуборочной техникой прямо на пути пассажиров. Я зашел в сырой и грязный салон, и приложив тройку к терминалу, уселся на свое любимое место - самое дальнее от выхода в последнем ряду.

Мысли, беспокойно носившиеся в голове, к концу рабочего дня словно бы устали так же как и я, замедлились, улеглись, но никуда не исчезли.

Вот уйдет сейчас Алена и что тогда? Я сначала-то радовался, да и все наверное радоваться будут, только это зря. Ведь никто понятия не имеет, кого после нее поставят. А ну как какого-то еблана, который еще хуже будет? Вот и получается, что нихуя не получается. Что хоть старый начальник, хоть новый - обе такие хуйни, что я их мамам желал здоровья, счастия, и благополучия в личной жизни.

Откинувшись в продавленом кресле, я ощутил, как отломанное сиденье под моей жопой уезжает куда-то вперед.

Я молча смотрел в окно, наблюдая за тем, как мимо пролетают секции забора Лахмана, того самого, из ромбиков, и мне подумалось: насколько сильно надо было ненавидеть человечество, чтобы изобрести нечто настолько же кондово-бездушное. Наверное почти так же сильно, как тот, кто придумал облицовывать фасады домов мелкой плиткой, будь он здоров еще сто лет.

Свет в автобусе моргнул, и мое внимание сместилось с улицы на тусклое отражение лица в стекле. Черты были едва различимы. Глаз я не видел.

Я всматривался в заебанное и пизженное жизнью отражение, будто впервые его видел, и пытался понять, что - не знаю сам. Просто смотрел и думал, думал, думал...

Но кто покинет явь помойной ямы ради снов?

Блять. Бляяять! Прилег поспать, сука! Какой же я еблан! Наверняка проспал свою станцию! Теперь мне придется искать обратный автобус, а он ведь скорее всего еще и не ходит, ведь они все до полуночи. Значит, есть большая вероятность, что домой мне придется пиздовать на своих двоих!

Сука!

Отходя от сна, я попытался принять горизонтальное положение, но уперся во что-то жесткое и открыл глаза.

Метавшаяся по задворкам сознания тревожная мысль наконец-то оказалась облачена в ясную форму - было слишком темно, а я точно помнил, что в автобусе работали все лампы, которые только были.

Во рту моментально пересохло, а сердце тут же забилось так, что отдавалось в ушах. На меня медленно и неумолимо накатывала паника, смешанная с отчаянием и омерзением.

Повинуясь заученной привычке, я бросился вперед, и тьма неожиданно расступилась, ослепив ярким солнцем. Я ощутил, что потерял ориентацию в пространстве и запутался в какой-то материи, а в следующий момент последовал жесткий удар.

Я скорчился от боли и уже готов был заорать, но у меня не шло: легкие отбило от удара, и все что я мог это отчаянно пытаться сделать вдох.

"Надо подняться" - подсказал мозг. "В таком положении грудная клетка не может нормально расправиться, не получится вдохнуть."

А что, если у меня от удара сломалось ребро и его обломком пропороло легкое? А что, если у меня гемоторакс, в порванный плевральный мешок сейчас собирается кровь, и мне жить осталось минут пять, а потом сердцу просто не хватит свободного объема для того, чтобы биться?

Все эти мысли только сильнее подстегивали панику, которая, в свою очередь, жгла остававшийся в моем организме кислород с утроенной скоростью.

Я задыхался, осознавая, что проблема не в моем теле, а в моей голове, но это осознание никак не могло мне помочь.

Наконец, порочная связь оказалась разорвана, я смог сделать короткий вдох, и, оперевшись на удобно подвернувшийся фонарный столб, жадно задышал. Спустя пару минут пульс вернулся в норму. Паника неохотно разжимала свои тиски, позволяя вдохнуть, наконец, полной грудью.

Ей на смену постепенно приходила запоздалая ярость. Я развернулся с твердым намерением уебать по причине моего падения на землю, какой бы она не была, и замер.

Передо мной стоял, возвышаясь натянутым тентом, армейский "Урал". Примерно на уровне моих глаз красовалась надпись "Люди". Я несколько раз обошел грузовик, завороженно рассматривая его. Коснулся крыла, двери. Посмотрел, что в кабине. Опомнился, хлопнул себя по лбу и, крехтя, забрался обратно в кузов, после чего вылез из него уже с рюкзаком за плечами и еще раз обошел машину.

- Да что это за хуйня?!

Мозг отказывался предоставлять логические обьяснения происходящему, а я, отвлекшись наконец от грузовика, внезапно осознал, что "слона-то я и не приметил". Когда я выпал из грузовика, то от яркого света решил, что проспал до самого утра, но дело было вообще не в утре.

Я медленно, механически стаскивал с себя зимнюю куртку, пытаясь как-то осознать тот факт, что на дворе стояло лето.

Мир будто бы качнулся. Я не упал только потому, что успел схватиться за борт "Урала" и медленно сьехал по нему, прислонившись к колесу.

Все, стоп-машина. Приехали. Конечная. Галлюцинации, тем более такие ясные и подробные - явный симптом расстройства шизотипического спектра.

Постоянный стресс, плюс накопленная усталость, помноженная на ситуацию с начальницей и Лизой...

Картина вокруг становилась простой и понятной: я сошел с ума. Парвдоксально, но я чувствовал себя совершенно спокойно. Наверное, так уж был устроен мой мозг: какой бы страшной ни оказалась реальность, при столкновении с ней я вскоре переставал бояться ее, ведь она сразу становилась понятной.

Вот и сейчас, я сразу же нашел решение: все что мне было надо - это попасть к врачу.

Так стоп, блять.

Я встал и открыл глаза.

Галлюцинации невозможно ощутить физически, потому что они только у тебя в голове, а мне, блять, жарко!

Я отошел от грузовика и огляделся. Широкая лента междугородней дороги отделяла меня от раскинувшегося пшеничными косами во все стороны поля, бескрайнего, что океан.

Зимние ботинки громко клацали по асфальтному полотну вслед моим шагам.

Перейдя шоссе, я с опаской и недоверием вытянул руку вперед, опасливо дотронувшись кончиком полусогнутого указательного пальца до одного из соцветий. Колос качнулся, движимый внезапно налетевшим ветерком, будто приветственно кивая мне, и оставил на тыльной стороне ладони несколько спелых, блестящих золотом на солнце, зерен.

Я ссыпал их в жменю и задумчиво сжал кулак. Попытался перетереть, но они оказались слишком жесткими. Почувствовал себя идиотом. Осторожно поднес их ко рту и попробовал на вкус. Раскусил. Пожевал.

В голове тут же промелькнула мысль, что именно на эти три зерна непременно должна была нассать пробегавшая мимо полевая мышь.

Закашлялся, сплюнул, вытер рот. Посмотрел в пустоту.

Реальность уебала меня внезапно и как-то окончательно.

Я оказался один, неизвестно где и как, и почему я сюда попал - не понятно.

Ты ничтожество. Ты неудачник. Ты так и останешься совершенно один. Ты никому не нужен. Тебе никто не поможет. Это будет длиться вечно.

Я уже не ощущал страха. А может, и ощущал, но не отдавал себя в этом отчета. Мое сознание медленно и неотвратимо отделялось от моей собственной личности, разрушая барьер, защищающий мое "Я" от внешнего мира, и это самоеи "Я" рассыпалось, растворялось в нем.

Мозг холодно и безэмоционально повторял, что кричать, бегать, прыгать, звонить или возмущаться - бессмысленно, более того - опасно. Все эти действия тратят энергию, которая будет жизненно важна, когда я перейду грань.

Ту самую грань, преодолев которую, человек больше никогда не сможет стать прежним, потому что он будет знать, каково это - умирать, и как бы он ни хотел, стереть воспоминание об этом ощущении будет невозможно.

Волны небытия накатывались на меня все с меньшими интервалами, а за ними наступала та самая пустота.

К такому нельзя было быть готовым, такое можно было только пережить. И если я хотел это сделать, то мне срочно нужен был якорь - воспоминание, за которое я смогу уцепиться, а лучше не одно, а два или три.

Вспышка.

Я, мама, брат, сестра. Отпуск. Озеро. Брат отдает пас, сестра принимает подачу и отправляет на меня. Я начинаю смеяться, потому что счет успешных передач доходит до тридцати. Вторым хохотать начинает брат. К нему присоединяется сестра. Мама сдается последней, и мяч летит в воду, но это уже не имеет значения - впервые за всю свою жизнь я четко осознаю, что такое счастье.

Вспышка

Леха смотрит на меня с легкой усмешкой и недоумением.

- В смысле, ты ненавидишь людей и мир? Это я их ненавижу!

Я замираю на полуслове, впервые встретив человека, который не только понимает меня, но еще и соглашается со мной.

- В таком случае, предлагаю тебе ненавидеть совместно!

Пустота наступила по расписанию. Никаких мыслей. Никаких эмоций. Абсолютное отсутствие присутствия. Смерть, в ее чистейшем проявлении.

Я держался и терпел, зная, что ничего не бывает вечно, что я уже справлялся с подобным и не раз, и нужно просто держаться.

Через пару минут я открыл глаза. Меня трясло, но пустота уже отступала. Вакуум исчезал под напором медленно заполнявшей его реальности, ко мне возвращались все то, что казалось утерянным безвозвратно - мысли, эмоции, переживания.

При всей моей ненависти к происходящему я сумел вынести один важный урок: как бы тебе ни было плохо, хорошо само собой не станет. Переждать и перетерпеть это только первый этап. Но для того, чтобы что-то изменилось, нужно приложить усилие. Нужно встать и начать действовать.

Именно для этого я накапливал силы, продолжая сидеть у обочины дороги.

Мой мозг, только-только отошедший от пережитого шторма, уже пытался выстроить план дальнейших действий.

Нужно было найти людей, иначе я не смогу узнать, где я, и, что важнее - когда я, а значит, не смогу предпринять никаких дальнейших действий.

Рывок. Подъем. Я отряхнул джинсы и развернулся. Когда я только вывалился из грузовика, то успел увидеть только асфальт и фонарный столб. Мне вообще было не до разглядываний. Теперь же, присмотревшись, я обратил внимание на чуть выцветшие, слегка покрытые ржавчиной ворота, на которых красовалось отверстие в форме звезды, а поверх него шло слово "Совенок".

Выглядело жутковато.

Что ж. Даже если я не сумею найти там людей, наверняка я найду хоть что-то, объясняющее, куда я попал, или, на худой конец, банальный ночлег.

Одна из створок ворот скрипнула, послушно качнувшись назад, и я смог пройти внутрь.

Я осмотрелся. Далеко вперед шла асфальтированная дорога. Справа от меня стояла сторожка или КПП, не ебу. А еще везде была зелень. Кустарники, деревья, обычная трава. Все это благолепие пахло так, что сразу вспоминались строки из Высоцкого:"пьян от запаха цветов капитан мертвецки, но турецкий капитан, тож мертвецки пьян".

Я улыбнулся.

Может, все не так уж и плохо? Лето, солнышко, тепло, природа...

Отчетливые, быстрые шаги заставили меня оторваться от фантазий. Ко мне стримительным шагом приближалась светловолосая девушка, лет двадцати.

"Человек!"

Мысль, мелькнувшая в голове, тут же заставила меня рвануться навстречу незнакомке, игнорируя военную выправку, знаки различия и общий неприветливый вид, как нечто малозначительное и неважное.

- Увольнение дал сюда, блять.

Я вздрогнул. Блондинка говорила негромко, сквозь зубы, но в ее голосе было столько злости, что я сразу же почувствовал страх.

Но ещё до того, как я успел осознать, что происходит, мой страх сменился злостью: я увидел человека, я шел к нему с открытой душой, а меня с порога решили захуесосить, и дальше мой язык побежал впереди мозга.

- Подруга, я вообще не ебу, кто ты, начнем с этого. Твой ретро-косплей выглядит, конечно, круто, но ты переигрываешь. На мой взгляд, лычки выглядят как-то криво...

Я протянул руку к отвороту ее армейской куртки, желая поправить чуть покосившийся металлический значок и продолжить предложение вопросом о том, где здесь ближайший город, но блондинка сделала резкий шаг назад и выбросила правый прямой, прилетевший мне точно в нос.

Я сложился там же, на месте. Последний раз удар такой силы я пропускал от парня, который весил минимум на тридцать килограммов тяжелее ее.

Дальше были какие-то крики, беготня - я уже не мог на это реагировать. Я раскачивался вперед-назад сидя на коленях и прижимая руки к звеневшей, как колокол, голове...

- Ну, в общем-то, так я сюда и попал. - неловко закончил я, после чего оттер рукавом нос. С торчавшей из ноздри салфетки начинало потихоньку капать.

Девушка выключила диктофон, и всласть затянулась догоравшей сигаретой. Ее красивые каштановые волосы случайно закрыли лицо, и она, подняв голову, смахнула их в сторону коротким движением, после чего выпустила длинную струю дыма в сторону и затушила бычок о массивную круглую пепельницу цвета свежего мазута.

Она подняла глаза и посмотрела на меня долгим взглядом, в котором ничего не читалось.

- Считаете меня подонком, да? - вруг вырвалось у меня. Внезапный приступ откровенности, во время которого я выложил ей все как на духу, постепенно сменялся похмельным стыдом за все сказанное.

- То, что я считаю, в сущности, не имеет никакого значения. - в голосе девушки слышалось что-то отдаленно напоминавшее сочувствие. - Твоим делом теперь будет заниматься контрразведка.

Она встала, рывком оправила мундир и, накинув на плечи шинель, потянулась за оставленными на столе папкой и диктофоном.

Я почувствовал, что меня начинало мутить от в очередной раз накатывавшей тревоги.

- А как я...

- Ты пока поживешь в нашем лазарете. Строго говоря, я обязана выдворить тебя за территорию части, чем быстрее, тем лучше, но коль уж ты здесь оказался, теперь я не имею права отпустить тебя на волю без особого разрешения. В казармах у нас свободных мест нет, поэтому, как я и сказала, ты отправляешься в лазарет. Есть, конечно, еще вариант с карцером...

- Меня все устраивает! - поспешил заверить я. Тон девушки не изменился, но ее речь стала звучать гораздо менее формально.

- Прекрасно. В таком случае передаю тебя в заботливые руки нашего начмеда. А, вот и она, легка на помине!

Дверь в подвал открыла женщина лет тридцати-тридцати двух, в измазанном кровью хирургическом фартуке. На ходу стащив с себя такие же запачканные латексные перчатки, она сунула их в карман на животе, а затем стянула с себя маску, открыв привлекательное лицо, формой напоминавшее сердечко.

- В чем дело, Ольга? - осведомилась она, изучив меня долгим, пристальным взглядом. - Если это раненый, то почему он до сих пор здесь, а не в лазарете; если ты наконец-то нашла мне кого-то в медчасть, то почему у него разбит нос?

- Не то и не другое. - вздохнула Ольга. - Пока он побудет у тебя в лазарете. Можешь его забирать.

- Как это понимать? - брови врача поползли вверх.

- А как хочешь, так и понимай, только теперь это твоя проблема. По крайней мере, на ближайшие пару дней. Документы получишь вечером. По остальным вопросам можешь обращаться к лейтенанту Ясеневой.

Каждым своим новым предложением Ольга прерывала попытку женщины начать говорить. Атмосфера между этими двумя явно была не дружественной. Закончив монолог, Ольга обогнула свою собеседницу, словно та была столбом, и вышла из кабинета.

Врач тем временем перевела на меня взгляд.

- Похоже, меня просто поставили перед фактом, как ты считаешь? - с легкой усмешкой в глазах поинтересовалась она. - Ну и что мне с тобой делать?

Я не знал, что мне ответить. Да и был слишком испуган, растерян и вымотан, если честно.

Женщина тем временем приблизилась ко мне и осмотрела.

- Ну, начать следует опредленно с этого. Замри.

Она наклонилась ко мне, и моего носа коснулся тонкий аромат каких-то цветочеых духов. Ее лицо оказалось слишком близко к моему, и я инстинктивно опустил взгляд, моментально потерявшись в вырезе медицинского халата, через который было прекрасно видно черный атласный лиф, обтягивавший объемную, налитую грудь.

Нос пронзила острая боль, прострелившая казалось до самых ушей. Я отдернул лицо и схватился за только что вправленную переносицу.

- Ебать меня коровой!

"Женщина, что за нахуй?!" - просилось само собой на язык, но мне какое-то смутное ощущение подсказывало мне, что эта врач совершенно точно знала, куда я смотрел, когда она работала над моим носом.

Женщина едва заметно улыбнулась.

- Какие-то у тебя странные предпочтения... Боец.

- Чего? А... - я был так занят своими размышлениями, что не сразу понял, к чему относился ее комментарий.

То же самое чувство, которое до этого подсказывало держать язык за зубами, сейчас сигналило, что человека, от которого ближайшее время будут зависеть условия моего проживания, было бы неплохо хотя бы поблагодарить за оказанную услугу.

- Спасибо... - произнес я наконец. - Извините, не знаю как вас зовут.

- Виола. - улыбка женщины стала чуть более теплой. - Не за что. Пойдем, посмотрим куда тебя пристроить.

А теперь я в медсанбате

Медсанчасть выглядела как прижавшаяся животом к земле одноэтажная ящерица, растянувшаяся вдоль на десятки метров. Я придержал входную дверь для Ольги и следом за ней зашел внутрь, сразу же оказавшись в приемном покое. Справа от входа, которым я воспользовался, располагались массивные двустворчатые двери, рассчитанные, очевидно на то, что через них будут проезжать каталки.

- У нас не то чтобы много места, но для тебя уголок найдется. - Виола провела меня через свой кабинет и представила моему вниманию миниатюрную каморку, по размерам больше напоминавшую кухню. В ней располагались тахта, столик и шкаф.

Не густо, но жаловаться не приходится.

- Спасибо, что нашли для меня место. - я обернулся к Виоле, но она не обращала на меня внимания. Девушка прислушивалась.

Я замолк и сразу же понял причину ее беспокойства. Шум, по началу показавшийся мне простой солдатской болтовней звучал как-то подозрительно громко и напряженно. Изменившись в лице, Виола рванулась к столу, и дернув на себя ящик, вытащила из него кобуру. Распахнув ее коротким, заученным движением, она вытащила "Стечкин"

- Эм, я не думаю что... - начал было я.

В ту же секунду раздалась пронзительная автоматная очередь, тут же сменившаяся жуткими криками.

- Сиди здесь! - бросила мне врач и рванулась в коридор, хлопнув дверью.

Крики становились все громче. Внезапно раздался глухой удар такой силы, что я чуть не упал. Оглядевшись по сторонам, я нарушил указание Виолы, и подойдя к двери, осторожно ее приоткрыл.

Мимо меня тут же пронесся молодой парень, примерно моего возраста. Он едва не снес дверь, а увидев меня, отпрыгнул так резко, что споткнулся и упал.

- Что за... Эй, постой, тебе нужна помощь!

Широко открытые от ужаса глаза уставились куда-то сквозь меня. Парень тут же вскочил и снова бросился прочь. Я вышел из-за двери и осторожно двинулся в сторону входа в медчасть, из которой и доносились шум и крики. Инстинкт самосохранения упорно твердил, что отсюда надо сваливать, и как можно быстрее, но что-то внутри меня яростно противилось ему.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, едва не задев меня. Через нее вылетело чье-то бесформенное тело, и оставляя за собой кровавый след, проехало по земле.

Палата больше напоминала бойню: сломанные шкафы и комоды соседствовали с перевернутыми кроватями. Повсюду, на потолке, стенах и полу была кровь. Раненные орали от боли и звали на помощь. Тот, кто еще был в состоянии, пытался выбраться через выход или пролом в стене.

Я никогда не слышал, чтобы люди так кричали. От этих криков хотелось спрятаться, сбежать, навсегда их забыть, но тело меня не слушалось.

- Какого...

Огромная кривая фигура с непропорционально длинными руками поднялась из груды обломков, и вцепившись в отчаянно пытавшегося уползти солдата, который уже не мог идти и одним движением порвала его на двое, тут же отправив нижнюю часть в бездонный акулий рот.

Верхняя половина отчаянно загребала руками кафельный пол, пытаясь спастись. Внезапный грохот вывел меня из состояния оцепенения. Вынырнувшая из-за перевернутой двухэтажной кровати Виола одной рукой держалась за перепачканное кровью лицо, а в другой сжимала "Стечкин". Громоздкий пистолет истерично клокотал, поливая сталью все вокруг. Тварь, моментально сориентировавшись, тут же перекатилась, сметя на своем пути два ряда коек и врезавшись в стену. На бетоне появились трещины.

Виола продолжала стрелять. Ее лицо перекосило от ненависти, и я с какой-то холодной отрешенностью понял, что сейчас ее убьют. Как только в магазине не останется патронов, тварь набросится на нее и порвет так же, как до этого рвала солдат.

Хрена с два.

Ярость, безумная и безграничная, внезапно накрыла меня, вытесняя страх, сжигая его. Если эта срань сделана из крови и плоти, значит ее можно ранить. Если ее можно ранить - я убью ее.

Я бегло пробежался по помещению взглядом. Трупы, трупы, сломанная мебель кровь... Вот оно. Рядом с телом солдата, лежавшего у входа, валялся автомат. Видимо, это был часовой. Мое сознание словно сузилось до отдельных понятий, избавляясь от всего, что могло замедлить его. Я оглянулся. Тварь бежала к Виоле, она не видела меня. Пригнувшись в три погибели, я пополз по липкому полу, стараясь издавать как можно меньше шума.

Вот оно. Рука легла на скользкий металл и сразу же сжала его.

Автомат в руках казался каким-то тяжелым и слишком большим. В голове проносились отрывочные образы с уроков по ОБЖ.

Предохранитель. Я нащупал его рукой. Он был в крайнем нижнем положении, я поднял его на одно деление. Мне нужна стрельба очередью.

Затвор. На себя. Из патронника блеснув сталью, вывалился патрон, звонко упав на паркетный пол.

В этот момент я понял, что не слышу выстрелов. Что-то тяжелое упало из груди в живот и тут же подступило к горлу. Сжав зубы, я вложил приклад в плечо и прижался щекой к ствольной коробке.

Я поднялся рывком, больше не пытаясь скрываться. Тварь держала медсестру за пояс, сжимая ее тело огромной шестипалой лапой. Виола скорчилась от боли, но продолжала лупить тварь перехваченным за ствол пистолетом везде, куда дотянется. Я не стал орать, привлекая внимание, не стал требовать отпустить ее, пытаться говорить. Увиденного мною до этого было достаточно, чтобы осознать бессмысленность подобного поведения. Сущность, с которой я столкнулся, можно было только истребить.

Вытянутая башка твари отлично помещалась в прицел, даже мои минус семь не имели значения. Тут мне вспомнились слова, сказанные учителем по ОБЖ, ветераном первой чеченской: "Никогда не целься в голову, все равно промажешь".

Я взял ниже, по груди. Коротко выдохнул, игнорируя крики Виолы и зажал спуск.

Грохот был такой, что у меня сразу же заложило уши. Помещение сразу же заволокло вонючей сизой дымкой.

Не обращая внимание на лежавшие под ногами тела, я шел вперед, одеревеневшей рукой возвращая упрямо пытавшийся отклониться ствол к цели.

Тварь заметила меня в последний момент, но сделать ничего не успела - первым же выстрелом ей насквозь проштопало грудину отбросив к стене, а дальше я уже ее не отпустил, пригвоздив ливнем железа.

В какой-то момент что-то липкое и скользкое ударило меня по лицу, но я не перестал зажимать спуск. Не перестал, когда развороченная туша сползла на пол. Не перестал, когда автомат, клацнув последней гильзой, умолк. Я стоял, бестолково раскачиваясь и сжимая его в руках так сильно, что побелели ладони.

- Семен! - оглушил меня истошный крик. Я повернулся. Перепачканное кровью лицо Виолы искажал ужас. - Беги! Зови на помощь!

- Чт... - попытался спросить я.

Тварь, убитая мною меньше минуты назад, поднималась с пола, отряхиваясь и рыча.

Волна животного страха ударила по мне, заставив броситься наутек. Я выбил дверь в приемный покой. Выбил входную. Легкие горели. Сердце колотилось как бешенное. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что тварь застряла в проходе из-за роста, но уже активно работает над этой проблемой - вокруг косяка появились трещины в стене.

Вложив последние силы, я отчаянно хрипел, глотая воздух ртом. Показалась дорожка, ведущая к центральной площади. Мне бы только не задохнуться, только бы успеть.

- Тпру! Стоять. И куда это мы так несемся? - внезапно возникший передо мной силуэт, заставил меня затормозить и попытаться свернуть одновременно, из-за чего я тут же запнулся и рухнул.

- Ого. Это что, поклон? Ты, случаем, не из знатных?

Невысокая красноволосая девица с голубыми глазами и веснушками поверх характерного южного загара, казалось, вообще не отдавала себе отчета в том, что происходит.

- Тварь! Там! Я ее убил, а она снова! Беги! Зови Ольгу или белобрысую!

Красноволосая захохотала.

- Белобрысую! Ой, бля, так ее еще никто не называл! Ну ты даешь, конечно. Ладно, я тебя поняла. Наконец-то что-то интересненькое. Можешь идти, я разберусь.

- Разберешься, блять? Эта хуета ростом под три метра! Она тебя порвет! Беги, дура!

Красноволосая погрозила мне пальцем и цокнула языком.

- Смотри и учись. Показываю один раз.

Девушка хрустнула пальцами и исчезла. В то же мгновение передо мной появилось десять ее копий. Две были вооружены снайперскими винтовками, одна - гранатометом, остальные - автоматами. Все десять смотрели на меня и одинаково улыбались, явно довольные произведенным эффектом.

- Что за...

Не успел я помотать головой, как копии точно так же растаяли в воздухе, оставив после себя заливистый смех.

Я застыл в каком-то ступоре. Непосредственная опасность ушла, а вместе с ней у меня будто бы пропала всякая воля к действию. Навязчиво забегали в голове все те вопросы, которые до этого с легкостью откладывались до лучших времен.

От размышлений меня отвлекло ощущение тяжести в руках. Я опустил взгляд. Автомат, заляпанный кровью прошлого владельца, безучастно поблескивал на солнце затертыми до белизны, выступавшими гранями.

Я отстегнул магазин. По нулям. Бакелитовая пустышка полетела в траву. Оттянул затвор, осмотрел, не ясно зачем, патронник и разжал руку.

По логике я должен был немедленно бежать и ставить всех на уши, но меня гораздо больше беспокоила судьба красноволосой. Уж слишком она была уверенна в себе. С другой стороны, речь шла о схватке между двухметровой хренотенью, которая выжрала магазин от калаша после чего, как ни бывало, встала на ноги и загадочной незнакомкой, которая владела искусством исчезновения, а еще умела копипастить саму себя прямо в реальность.

Я снова потянул затвор на себя. Отпустил. Снова потянул и снова отпустил. Выдохнул сквозь зубы.

- Блядство!

На пути обратно я осматривал каждый труп. Как назло, вооружен, походу, оказался только тот, у которого я забрал АК.

Какой же я идиот. Вот включить мозг, хоть немного, хоть чуточку, что я вообще могу? С одной стороны тварь, которая выжрала магазин от автомата и встала, с другой - не пойми кто с двумя косичками, умеющая раздваиваться, исчезать и появляться, где ей захочется. И тут блять я, ага, трясущийся от страха, с пустым автоматом. Поддержка - во!

Грохот, звон и тяжелые удары заставляли меня вздрагивать, но надо признать - отлично маскировали мои шаги.

Я решил, что, если увижу, что красноволосой ничего не угрожает - тут же рвану за подмогой. Что я буду делать, если угроза все-таки есть, я не думал - просто не знал.

С другой стороны, если эта тварь сдохла один раз, наверняка сдохнет и во второй.

В голове замелькали картины в стиле черного юмора: тварь умирает, я истерично ищу и заряжаю новый магазин, тварь приходит в себя, я снова ее убиваю и снова ищу магазин. Положив ладонь на дверь, я осторожно, буквально не дыша, толкнул ее вперед. Тварь буйствовала и металась, разнося все вокруг пуще прежнего. Красноволосая мелькала то тут то там, досаждая ей, но явно не неся в себе смертельной угрозы. Внезапно тварь поймала настырную красноволосую и с ревом метнула ее в стену, пробив дыру, и тут же ринулась следом.

Я рванул за ней не думая. В клубах каменной пыли ориентироваться можно было только на звук - от отчаянного по-девчачьи жалостливого воя закладывало уши. Вылетев сквозь пролом, я увидел именно то, чего больше всего боялся - тварь прижала красную к земле. Проклиная себя за тупость и медлительность, я рванулся обратно в лазарет. Приметный труп в разгрузке валялся там же, возле двери. Мелочиться в этот раз я не стал, опыт прошлых раз показывал, насколько это опрометчиво. Стащив с разорванного туловища жилет с магазинами, я надел его через голову, стараясь не обращать внимания на порванную и пропитанную кровью ткань.

Подсумок с магазином оказался очень удобно расположен с левой стороны - я смог перезарядить автомат быстрее, чем думал. Страх отступал, съёживался. Он уже не был непреодолимой силой и больше напоминал назойливый груз, который норовит придавить к земле, но при этом не является неподъёмным.

Когда я вновь оказался на улице, ситуация радикально изменилась: в темную фигуру, склонившуюся над потерявшей сознание красноволосой, на полной скорости влетела не понятно откуда взявшаяся рыжая тень. Два размытых пятна, покатились по земле, завязалась борьба.

В прорези прицела мелькнула синяя тельняшка, и я отвел ствол. Прицелиться нормально не было никакой возможности. Судя по всему, рыжая была на нашей стороне, а с такой дистанции автоматная пуля, даже если бы и попала в тварь, скорее всего пробила бы ее навылет и застряла опять-таки в рыжей.

Быстро оценив ситуацию, я побежал к красноволосой, которая уже начала подавать признаки жизни. Не слушая ее, я закинул девушку на плечо и со всей возможной скоростью двинул туда, куда изначально и должен был - к административному корпусу.

- Придурок! Идиот! Там же Алиса!

После того, как мы пересекли площадь, удерживать девушку стало невозможно, и я поставил ее на землю.

- Какого черта ты делаешь?! Отпусти! - девушка попыталась рвануться обратно, но я уперся в ее плечо и оттолкнул.

- Ты там точно ничем не поможешь.

- Неправда! Я еще могу драться!

Несмотря на боевой настрой, красноволосая явно выдавала желаемое за действительное. Она хромала на правую ногу, придерживаясь рукой за левый бок. Осознав, что я все равно ее не пущу, а тягаться со мной она не в силах, девушка внезапно расплакалась.

- Послушай, я хочу помочь, ясно? Давай так, я вернусь, и добью эту тварь, а ты поднимешь, наконец, тревогу, идет?

Красноволосая бросила на меня взгляд, в котором смешались надежда и недоверие.

- А ты сможешь?

Я не к месту пошутил.

- Один раз уже получилось.

Красноволосая кивнула.

- Хорошо. Только присмотри за ней, ладно? Я тебя очень прошу.

- Присмотрю. А ты иди, и позови Ольгу или кого-нибудь еще, и скажи, что случилось.

Я так и оставил красную на площади, направившись обратно, туда, откуда доносились звуки драки. По глазам девушки мне сразу стало понятно, что спрашивать ее, сделает ли она, как я прошу, бесполезно. Она все равно с места не сдвинется, пока не увидит, как я помогаю ее подруге. Бой переместился от лазарета к перелеску. Рыжее пятно оказалось девушкой, чуть постарше и повыше чем красная, а еще значительно сильнее физически. Несмотря на разбитый нос и правый глаз, она уверенно дралась с тварью на равных. Удары она принимала на руки или уклонялась от них, коряво, но эффективно уходя в сторону с линии атаки. Отвечала она одиночными, редкими, но крайне увесистыми ударами, в которых чувствовалась злость.

Злость придавала им силы, но делала слишком размашистыми, из-за тварь успевала реагировать на них и каждый раз отскакивала. Это, впрочем, не давало ей развивать атаку, в то время как сама рыжая все время пыталась идти вперед.

В какой-то момент она на доли секунды опоздала с уклоном и приняла тяжелый правый прямой, разбивший ей и левый глаз. Рыжая пошатнулась, тут же вцепившись в рванувшуюся на нее тварь мертвой хваткой. Развернув противника в клинче, девушка прижала его к дереву, и уже прийдя в себя, уперлась головой в грудь монстра, пользуясь своим недостатком в росте, после чего начала отбивать ему потроха боковыми. В каждый удар рыжая вкручивала весь корпус. Я видел, как ее лицо с левой стороны, куда пришёлся удар, полностью залила кровь.

В какой-то момент тварь снова выбросила правую, но девушка оказалась готова, и нырнула под него, ударив навстречу. Тварь отбросило, она рванулась, попыталась прижать девушку к себе, лишив возможности бить, но рыжая сцепила руки в замок за спиной у монстра и выставила переднюю ногу, сначала завалив тварь на себя, используя ее же вес, а потом амплитудно швырнула ее через корпус. Монстр вскочил сразу же после удара о землю, но только для того, чтобы налететь на размашистый левый апперкот, подбросивший голову твари точно под правый прямой девушки. Шея твари оглушительно хрустнула, голова приняла неестественное положение, и монстр упал.

Следующий удар рыжей прилетел в уже падающее тело. Она тут же среагировала, набросившись на тварь и разрядила по ее лицу серию тяжелых ударов с обеих рук. Ноги твари конвульсивно задергались. Ощущение абсолютного омерзения захватило мое сознание. Перед глазами по очереди промелькнули дохла вспоротая птица, лягушка из которой вывалились кишки, мертвая собака, глаза которой были облеплены зелеными мухами.

- Хватит. Перестань. Прекрати, ну! Оно же уже сдохло!

Удары из глухих стали чавкающими. Я схватил девушку за ворот тельняшки и рванул на себя. Она тут же развернулась, сбросив руку.

Все ее лицо было испачкано кровью. Она текла из рассечённой брови, заливаясь в глаз и спускаясь по щеке до подбородка. Текла из сломанного, сиявшего сквозь рану хрящом, носа, текла из уже потемневшей скулы.

- Ты... Ты ранена! Тебе нужна помощь!

А когда затихли взрывы и стрельба

Тихое, отдававшее чем-то звериным, рычание смолкло. Я увидел, как гаснет огонь янтарных глаз, как взгляд становится сначала осмысленным, а затем печальным. Девушка отвернулась и потупила голову.

- Не надо. Все в порядке.

- Да как ты...

- Алиса!

Крик, граничащий с воплем заставил нас обоих вздрогнуть. С противоположной от госпиталя стороны поляны мелькнула красная ракета, ударившись в рыжую с такой силой, что та чуть не упала.

Красноволосая всхлипывала и прижималась к подруге. Все ее маленькое тело вздрагивало от рыданий.

- Ну тише, тише... Все хорошо. Я живая, видишь?

Красноволосая подняла личико от перепачканной кровью и теперь уже слезами майки своей подруги. На ее все еще детском личике тут же расцвела улыбка.

Алиса неловко погладила ее по голове.

- Ну что, убедилась, глупышка?

- Угу. - довольно кивнула красноволосая.

Я бы долго еще мог наблюдать за открывавшейся мне идиллической картиной, но мерная поступь армейских ботинок, которую я знал слишком хорошо, не позволила этого сделать.

В конце дорожки, которая вела к административному корпусу, показались три фигуры. Одна из них несомненно принадлежала Славе, а другая Виоле. Третья же - девушка среднего роста со странными, фиолетовыми волосами была мне нещнакома.

Алиса поджала губу.

- Пошли. Нам тут делать нечего.

- Алиса...

- Пошли, я сказала.

Она не стала хватать свою подругу за руку или повышать голос. Она развернулась и размеренным, не быстрым шагом направилась прочь.

Красноволосая, имя которой я так и не успел спросить, рванула за ней в припрыжку. Когда я уже собирался отвести взгляд, она обернулась. Я увидел,как в ее глазах промелькнула тень не то обиды, не то извинения.

Везет им. Могут идти куда захотят, делать что захотят. Хотя, могут ли?

В голову вдруг хлынула смесь образов: порванные солдаты, раненные и убитые, тварь, Алиса, безжалостно колотящая по ней. Эти кривые, дергающиеся в конвульсиях ноги...

Господи, куда я попал? Где мой пломбир, где Никулин, Высоцкий и Шукшин, где красные флаги, вечная весна и радостные рабочие и колхозницы? Где это все? Это все неправильно, не по-настоящему не со мной. Произошла какая-то чудовищная ошибка...

Внезапно жутко скрутило живот. Я успел подумать “Только не это”, а в следующую секунду у меня из носа и рта хлынула рвота.

Подошедшие уже было девушки отшатнулись.

- Что с остальными? Скольких ранило, скольких убило? - повысив голос, чтобы не слышать, как меня выворачивает, зло спросила Славя.

- Все, кто не успел сбежать, остались в здании лазарета.

Спокойно наблюдая за мной, ответила Виола. Она достала из кармана медицинского халата пачку сигарет и вылущила из нее продолговатую Яву.

Послышались щелчки зажигалки, а через несколько секунд воздух заполнился едким запахом табака.

- Сержант, приберись здесь. - Славя бросила короткий взгляд в сторону мертвой твари, а потом быстрым шагом направилась в сторону лазарета. Виола, скурив сигарету буквально за пять шесть затяжек, затоптала окурок, и бросив в нашу сторону усталый взгляд, поспешила вернуться в свою вотчину.

Девушка с фиолетовыми волосами проводила ее глазами. На ее спокойном лице, когда она осматривала поле боя, не отражалось ни злости, ни страха, ни сопереживания.

Она повернула голову и присмотрелась к трупу, словно пытаясь что-то вспомнить - в ту же секунду громоздкое тело - единственное прямое доказательство того, что все произошедшее со мной было реальным - просто растворилось, исчезло, растаяло в воздухе.

- Блять... - отсморкавшись и отплевавшись я встал на ноги.

Эта девушка начинала меня напрягать. Слишком уж она невозмутимо на все реагировала. Да и эти ее способности... Я сегодня всякого насмотрелся, но вот так просто, усилием воли заставить эту тварь исчезнуть?

Внутреннее чутье било тревогу. Оно яростно твердило, что состояние твари имело гораздо меньше значения, чем могло показаться, и даже если бы она была живой - прикажи Славя этой девушке убрать ее, она бы с такой же легкостью стерла ее из пространства.

- Ты чего... - начал было я, но девушка, уже переключившись на меня, стремительным шагом сократила расстояние между нами.

- Не двигайся, пожалуйста. - до меня долетел легкий цветочный аромат, казавшийся совершенно неуместным в окружавшей обстановке.

Незнакомка вытянула руку и коснулась моего лба. Я ощутил, как по телу, от точки касания будто разливается что-то теплое и мягкое, буквально заставляя меня расслабиться. Страх и омерзение моментально притихли, не ушли, но стали настолько малозначительными, что я вообще не мог понять, зачем я до этого обращал на них внимание.

- Что это?

Лицо девушки, мягкое и слегка округлое, с маленьким носиком и и выразительными зеленющими глазами, манило мой взгляд, заставляло откровенно пялиться и не давало отвернуться.

- Это не важно. Тебе стало лучше?

- Д-да...

- Чудесно. В таком случае нам следует догнать Славю.

Не до конца осознавая происходящее, я силой воли заставил себя отвернуться от этой странной девчонки с фиолетовыми волосами и ускоренным шагом двинуться в сторону того, что осталось от госпиталя.

Зрелище было не из приятных. Одноэтажный кирпичный барак выглядел теперь так, будто в него прилетела авиабомба - в стене дыра, часть крыши обвалилась, что происходит внутри мне не хотелось даже думать.

Я увидел, как белый халат Ольги промелькнул в дверях и направился за ним. По звукам шагов за спиной я понимал, что незнакомка не отстает от меня ни на шаг.

Внутри все было еще хуже. Не то чтобы с нашей схватки случилось что-то новое, но,когда адреналин схлынул, а опасность отступила, мозг начал замечать вещи, которые раньше игнорировались.

Повсюду лежали убитые и раненные. Мои ботинки скользили по лужам крови, а плечи сжались от криков, которые до этого мне слышать не приходилось.

В главном зале Виола и Славя руководили сортировкой раненных и их извлечением из-под завалов. Трупы, в отсутствие мешков, складывали прямо на пол, как есть, возле пролома. Так их было легче считать, опознавать, и, в дальнейшем, транспортировать.

От такой холодной, здравой логики, у меня на языке снова проступил привкус рвоты. Я поспешил отвернуться.

- Терпи, боец!

- Товарищ... Ааааа!

У прижатого отлетевшим куском стены молодого бойца глаза от боли полезли на лоб, когда Славя, пытавшаяся поднять ее, была вынуждена разжать руки от усталости. Повинуясь слепому наитию, я метнулся вперед.

- Подними! Подними ее!

Славя, не задавая лишних вопросов тут же снова присела и отжала от земли двести с лишним килограмм кирпича, после чего я тут же потянул раненного на себя. Раздался надрывный вопль, и тело парня поддалось, выскользнув из-под завала.

Славя тут же, со стоном, выронила из рук вес. От удара кладка разлетелась.

Не успел я обрадоваться, как почувствовал, что мои руки намокли. Я перевел взгляд и увидел, что вся нижняя часть парня перемазана чем-то темно красным, а из его правой штанины прямо по моей руке бежит бодрый ручеек крови.

- Виола! - крикнула Славя. - Сюда!

Парень, заметив реакцию, проследил за моим взглядом и побледнел.

В моей голове лихорадочно бегали отрывочные фрагменты воспоминаний с уроков ОБЖ. У меня не было времени определять, пробита у него артерии или вена, не было времени искать рану, я буквально ощущал как из бедолаги вытекает жизнь.

Трясущимися руками я расстегнул ремень и выдернул его из джинс, после чего начал лихорадочно перематывать им ногу максимально близко к бедру. Ремень очень быстро закончился - надо было чем-то затянуть его, но руки стали липкими и скользкими от крови, ремень просто выезжал из них.

- Ну хули вы смотрите блять, помогите мне! - не выдержав заорал я. Тут же подскочила Славя с каким о металлическим прутом и со второй попытки продев его в ремень с двух концов, начала закручивать самопальный турникет.

Послышался хруст.

Парень заорал от боли, но его никто не слушал - все смотрели, перестало ли течь.

Перестало.

- Что там? Еще раненный? Сюда его, быстро, у меня мало времени!

Мы со Славей подхватили парня и понесли его.

Оперблок оказался единственным помещением во всем здании, которое практически не пострадало, поэтому сюда сносили всех, кому срочно была нужна помощь. Кроме меня, Слави и незнакомки, как оказалось, на весь лазарет было всего несколько врачей, каждый из которых сейчас, перемазанный кровью пытался оказывать помощь одновременно двум а то и трем раненным, лежавшим даже не операционных столах а прямо на койках спешно свезенных со всего госпиталя. Отдав парня с рук на руки, мы со Славей сразу же поспешили убраться. Никто из нас не знал, скольким еще раненным нужна была наша помощь и в каком они были состоянии и это подпитывало общую гнетущую и нервную атмосферу.

- Товарищ Лейтенант! - молодой боец в форме не по размеру настолько стремился передать донесение, что чуть не сбил адресата, успев затормозить только в самый последний момент. - Майор срочно требует вас вернуться в штаб. Прибыла...

- Чего, блять? - брови Слави съехались к переносице, а ее слова заставили новобранца отшатнулся. - У меня тут убитые и раненные! Какой к черту штаб, когда нам разнесли лазарет?

- Товарищ лейтенант. - новобранец проявил неожиданную исполнительность и несмотря на то, что его голос дрожал от страха, он не отступал. - Я всего лишь передаю приказ.

Славя еще секунду назад выглядевшая так, будто она собиралась этого парня убить, внезапно и как-то резко поникла. От ее беспомощного взгляда мне стало не по себе, и я ощутил острую необходимость хоть как-то ее ободрить.

- Мы разберемся. - спокойно произнес я, стараясь не смотреть ей в глаза.

Кулаки Слави сжались. Но даже так я видел, как ее руки дрожат.

Она огляделась вокруг и в ее глазах я увидел полное отчаяние.

- Я кого-нибудь пришлю, - словно ни к кому не обращаясь, произнесла она, уже стоял возле пролома в стене. Какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что она врет, но я не стал задавать вопросов или возмущаться. На это просто не было времени.

Периферийным зрением я уже выхватил движение в груде камней справа у стены и тут же устремился к ней.

Осколки кирпича больно царапали ладони, но я не обращал внимания. В какой-то момент из-под очередного отброшенного куска стены появилось пепельно-белое, запорошенное и искаженное болью лицо.

- Помоги! - не выдержав заорал я, когда моя попытка сбросить придавившую парня глыбу, не удалась.

Лена, все это время стоявшая рядом и наблюдавшая за мной, сразу же включилась в работу: уже через мгновение раненного удалось достать. Совместными усилиями мы сумели отнести бедолагу в операционную и вернулись.

Наши раскопки продолжались до обеда. За все это время мы нашли двле раненных и одного убитого. Раненых каждый раз приходилось тащить к Виоле.

Руки ныли от боли, а глаза разъедал заливавшийся пот, но даже если бы этот путь был в два раза дольше, я предпочел бы его дороге к пяточку, на котором лежали аккуратно сложенные черные мешки.

Я периодически присматривался к незнакомке, и каждый раз, когда я это делал, мне становилось все больше не по себе. Мне не доводилось пользоваться женским вниманием, и я твердо решил придерживаться мысли, что моя личность здесь не играет никакой роли, но ее неотрывное следование за мной совмещенное с абсолютной, я бы даже сказал подавляющей невозмутимостью, начинало постепенно переходить из неловкого в абсурдное. Мне оставалось только надеяться на то, что в определенный момент у меня появится возможность высказать все свои вопросы прямо по адресату.

Когда мы выходили из операционной после того, как отнесли очередного бойца врачам, я лоб в лоб столкнулся с Виолой. Изможденная, перепачканная кровью, она сидела на разбитой лестнице у того, что когда-то было входом и жадно что-то пила из цинковой кружки. Я глянул ей за плечо и сразу узнал по бликовавшим на поверхности пленкам остывший сто лет назад чай.

Я не знал, что ей сказать, с чего начать разговор. Не знал, стоит ли вообще ее беспокоить, но моя вечная, неуемность потребность в общении подкинула удобный предлог.

- Я извиняюсь. Мы закончили с... Бойцами, я могу еще чем-то помочь, или?..

Виола продолжала пить, и чес дольше она это делала тем более неуместным и ненужным я себя ощущал. Наконец, закончив, она повернулась, посмотрев на меня уголком глаза, через плечо.

- Помочь? - ее голос прозвучал словно эхо. - Даже не знаю. Ты случайно не учишься на нейрохирурга?

По ее интонации невозможно было понять, задан ли вопрос серьезно или в шутку, поэтому я на всякий случай решил ответить.

- Нет, к сожалению.

- Ну, тогда, сделай что-нибудь чтобы мой лазарет снова был пригоден для работы. - бросив эти слова, она встала, перевязала завязки замаранного операционного халата и прошла обратно, туда, откуда воняло кровью, страхом и смертью.

Я проводил ее взглядом.

- И чего это она?.. Я ж по-людски спросил... Ну и ладно. - больше для проформы чем от обиды пробормотал я, вставая следом за Виолой. Сидеть без дела было ужасно. Мне было физически необходимо занять себя чем-то на пользу людей, но чем? Я не врач, не строитель, не управленец. Я...

"Я - никто".

Забавно. Обычно жанр иссекай предполагает, что, попав в иной мир, ты сразу же обретаешь невероятные силы, все вокруг тебя боготворят, а от женщин нет отбоя.

На деле же никаких сил не появляется, вместо популярности ты оказываешься под прицелом контрразведки, а девушки...

Ладно, неважно. Прорвемся. Как-нибудь.

Я спустился по тем самым ступенькам, на которых до этого сидела Виола, и закрыв ладонями лицо выдохнул.

Пристальный взгляд моей спутницы заставил меня заговорить с ней.

- Судя по-всему, людей нам не пришлют.

- Их с самого начала не могли прислать. Здесь нет никого кроме раненных, санитарного отделения и нашего спецотряда. Им просто неоткуда было бы взяться.

Я выдохнул. В голове было огромное количество мыслей, но ни одна из них не отвечала на вопрос, как помочь лазарету и раненным. От бессилия я снова повернулся к фиолетововолосой.

- Может, ты знаешь, как нам помочь Виоле?

- Ну, с ее слов, я поняла, что она хотела бы привести госпиталь в нормальное состояние.

- Да, это понятно, я имею в виду, что конкретно мы могли бы сделать.

- Мне кажется, что проще всего было бы его отремонтировать.

Где-то внутри меня начало подниматься раздражение. Как известно, нет ничего страшнее, чем остаться один на один с идиотом, и на данный момент я все больше склонялся к тому, что платой за сверхспособности этой девушки стал ее разум.

Объяснить иначе, почему она с такой простотой говорила о ремонте лазарета, мне было трудно.

- Ладно. Ладно. Может тогда покажешь мне с чего нам стоит начать? - усталость и стресс пересилили здравый смысл и я перешел к откровенному кривлянию.

Девушка не стала отвечать. Она даже не стала подниматься со ступенек. На меня вдруг накатило странное ощущение, как когда закладывает ухо или долго кружишься, а потом резко застываешь на месте, страх и дезориентация в пространстве.

Вновь почувствовав под ногами твердую землю, я резко развернулся к ней, намереваясь высказать пару ласковых, и обомлел.

Лазарет выглядел так, будто с ним вообще ничего не происходило: будто не было ни боя, ни разрушений, ничего.

- Что ты сделала? - непроизвольно осевшим голосом обратился я к девушке. Со стороны госпиталя уже слышались удивленные возгласы и мат.

- А что, тебе вдруг стало интересно? - внезапное изменение в моем поведении явно не осталась незамеченной, и фиолетововолосая явно вознамерилась вернуть мне должок за мою клоунаду. Она была в полном праве. Тем не менее, вместо этого она продолжила.

- Я переместила это здание назад во времени, к тому моменту, когда оно было еще целым.

- Ты что?..

Задать следующий вопрос мне не позволила Виола. Она выглядела все такой же изможденной и перепачканной, только вдобавок к этому теперь еще и злой.

- Твоя работа? - поинтересовалась она у Лены.

- Моя. - не стала отпираться девушка.

- Ты хотя бы примерно осознаешь, насколько опасно проводить такие фокусы, пока в непосредственной близости к объекту находятся люди? А если бы ты что-нибудь не точно рассчитала, ошиблась? Ты подумала об этом?

- Я не ошибаюсь. - улыбнулась девушка. - губы Лены изогнулись дугой, но выражение ее глаз совершенно не изменилось, и от того, насколько это странно и неестественно выглядело, у меня по спине пробежали мурашки.

Осознав, очевидно, бессмысленность попыток что-либо объяснить незнакомке. Виола повернулась ко мне.

Она не кричала, не угрожала и не виноватила, но от ее взгляда мне сразу же стало как-то неуютно, будто мне снова тринадцать и я опять стою в кабинете директора, не понимая, как мне объясняться.

- Это я ее попросил. Я хотел как-то помочь.

Виола вздохнула.

- ... И теперь у нас новый старый лазарет. Как минимум одной проблемой меньше. - она поправила волосы, и я вдруг обратил внимание, что глаза у нее разного цвета.

- В такие моменты устав предписывает произносить:"Благодарю за службу." И все же я прошу больше никогда так не делать. Как минимум, не обговорив это ни с кем из командиров. Я ясно выражаюсь?

- Да. - все это время я старательно игнорировал взгляд пронзительных зеленых глаз, которые никак не могли понять, зачем я вдруг решил признаться.

- Отлично. В таком случае вольно.

На этот раз Виола лично проводила нас до самой площади, убедившись, что мы больше ничего не устроим на вверенной ей территории.

Познакомились на наблюдательном пункте, дал закурить, лица не помню

- Вообще, я вроде как на положении арестованного. Мне типа надо быть в изоляторе.

- Очевидно, обстоятельства изменились. Думаю, до вечера ты предоставлен сам себе.

Мы сели на скамейку возле памятника. У меня появилось странное ощущение неловкости. Оно и не мудрено. Мне вообще не часто удавалось в жизни поговорить с девушками. Особенно с красивыми. Особенно с такими, которые, не моргая способны менять реальность. В голову сразу же начали лезть вопросы. "Ей вообще может быть со мной интересно?" "О чем мне с ней говорить?" "Что она обо мне думает?"

- Как тебя зовут? - решился я наконец, когда ощущение натянутости уже перешло всякие границы.

- Лена.

Обычно я не смотрю на людей, с которыми говорю, но по непонятной причине к ней мои глаза буквально примагнитили. Я разглядывал ее короткие фиолетовые волосы, стройный, уже оформившийся девичий стан, обтянутый ослепительно белой рубашкой так, что не скрывал, а только подчеркивал все ее достоинства, симпатичное округлое лицо с тонкими чертами. Я понимал, что пялюсь, и что это не вежливо, но по какой-то неведомой причине мне было совершенно наплевать.

- Я... Я тут совсем ничего не понимаю и не знаю.

- Понимаю. - Ее ладонь легла на мою, и слова о том, что я имею в виду не лагерь, а новый мир, в котором я оказался против своей воли, застряли в горле. Что-то в ее глазах подсказывало мне - вот она-то действительно поняла меня. В отличии от тех, кто говорил это сакраментальное "понимаю" из вежливости, из собственной глупости или из жалости, она говорила абсолютно искренне. И это меня пугало. Было в ее глазах, что-то совершено сверх размерное, нечеловеческое, и когда я в них смотрел, мне казалось, что я смотрю в беззвездное космическое пространство, которое было в этом мире за долго до нас всех и будет еще долго после, и в своей неизмеримости видевшее все на свете, оно уже не наставляет, не подбадривает, а просто присутствует. Лена пододвинулась ко мне, и я ощутил, как волны приятного жара от ее тела прокатываются по мне, вызывая мурашки. "Куда-то не туда это все идет. Не о том я думаю, вообще не о том." Мысли, до этого тревожившие, сподвигавшие к действию, теперь едва ползли внутри черепной коробке, не вызывая абсолютно никакой ответной реакции. Все происходящее, как-то незаметно перестало меня волновать, оказавшись мелким, пустым незначительным.

- Тебе разве не надо нести службу, стоять в карауле, я не знаю? - Ладонь Лены мягко прошла от моей кисти и предплечью, приятно сжав бицепс.

- Зачем? - она потянула меня к себе. Не сильно, но так, чтобы я совершенно точно это ощутил. - Если я понадоблюсь, меня позовут. Если что-то случится, вернусь обратно во времени.

Я нервно улыбнулся, и Лена, приняв эту улыбку за одобрение, уже сама прижалась ко мне.

- Ты... Э... Ты...

- Сержант, ты чем, твою мать занимаешься? Я тебя ищу по всему расположению! - Славя, по-прежнему взмыленная и по-прежнему раздраженная, вылетела из-за памятника, словно танк, сминающий все на своем пути. - Марш к Ольге Дмитриевне, у нее уже весь научный корпус собрался, кроме тебя и Виолы!

Лена не стала сопротивляться, но в том, как она выгнула губы читалось недовольство. Девушка поднялась и неспешным шагом направилась прочь.

- А ты...

- Меня Виола из лазарета прогнала после того, как мы с Леной его починили. Я не могу вернуться.

Славя посмотрела на меня как идиота, а мне даже ответить ей было нечем. Как бы то ни было, абсурдность моих слов подействовала на нее умиротворяюще: она явно растеряла былой запал.

- Пиздуй тогда в столовую, через пятнадцать минут обед. А после обеда чтоб зашел в каптерку, тебе выдадут снаряжение.

- Какое снаряжение? Я ведь...

- Ты пленный?

- Надеюсь, что...

- В армии говорят "никак нет", "так точно" и "не могу знать"!

- Тогда не могу знать.

- Отлично. Ты хочешь обратно на подвал?

- Никак нет.

- В таком случае до вечера тебе нужна форма, белье и принадлежности, и если я увижу тебя без этих вещей, то ты будешь разжалован в пленные, ты меня понял? Славя с такой силой ткнула меня в грудь, что меня зашатало.

- Пон... Так точно... - кое-как выровняв дыхание я развернулся, дабы как можно быстрее свалить, но она снова меня окликнула.

- Я с тебя глаз не спущу. - Бросив эту фразу, она удалилась следом за Леной, а я так и остался стоять в непонятках. Вот и думай теперь, то ли о тебе позаботились, то ли поугрожали, и как это все вообще воспринимать. От размышлений меня отвлекло бурчание в желудке. Как бы там ни было, а обед по расписанию. Учитывая, что я полдня провел вообще без еды, странно, что я только сейчас почувствовал голод. Хотя, если учитывать все, через что мне пришлось пройти за этот день... "Стоп. Я ведь даже не знаю, где здесь столовая!" "Блять" Все, что мне оставалось, это беспомощно крутится на месте, в поисках хоть кого-нибудь, у кого можно было бы попросить помощи, но база, как назло, словно вымерла. В итоге, мне пришлось включить пространственное мышление и идти от противного. Несмотря на мой врожденный топографический кретинизм, даже я успел примерно запомнить, где находятся административные корпуса и казармы, где - лазарет, а где, собственно вход. Здраво рассудив, что логичнее всего было бы расположить столовую где-то между жилыми корпусами и штабом, я именно туда и направился. Через некоторое время передо мной выросла группа одноэтажных зданий, каждое из которых выглядело так, будто могло оказаться той самой столовой. Я уже направился к первому из них, как вдруг меня окрикнули.

- Извините! Вы не могли бы помочь?

Я вздрогнул и обернулся. На меня смотрела девушка с длинными, бледно-зелеными волосами и такими же глазами. Перед собой она толкала тележку с огромным баком. Убедившись, что я ее заметил, девушка выпрямилась и чуть наклонила голову. Жест выглядел странно и немного старомодно. Девушка и сама это поняла, и тут же одернула себя.

- Это давняя привычка, вы можете не обращать внимания. Вы не соблаговолите помочь мне переместить концентрат? Боюсь одна я могу не успеть.

- А...Да...Конечно. Сейчас. - сначала я замялся, но быстро сориентировался: если я помогу ей, то смогу попросить проводить меня или хотя бы указать дорогу. Тележку я довольно быстро вытолкал с грунтовки на бетонную колею, и покатил в сторону штаба, как она мне и указала.

- Спасибо огромное. Я с ней уже так намучалась, вы не представляете.

На самом деле, очень даже представлял. Я понятия не имел, что там было налито в этот бак, но весил он мама не горюй. Уже через пару метров руки начали саднить от мозолей, а на лбу выступил пот. Я остановился чтобы передохнуть и утереться.

- Вы что там, цемент что ли везете?

Зеленоволосая в ответ на мою шутку как-то слабо улыбнулась, но по ее взгляду было видно, что она вообще не здесь. Она думала о чем-то своем.

- Вы гораздо ближе к истине, чем можете себе предположить.

- Угу. Везти-то куда?

- К главному входу, пожалуйста.

"Странная она какая-то." - подумал я. Девушка и впрямь была странной, и проблема заключалось не во внешности или говоре. От нее буквально отдавало ощущением какой-то "нездешности", которое я не мог внятно сформулировать и объяснить. Впрочем, мне ли говорить о таких вещах? Совершенно точно нет.

- Погода сегодня на редкость приятна. Жара больше не мучает, на небе не облачка. Давно такого не было.

Я хмыкнул.

- По-моему, это скорее повод насторожиться.

- Как так?

- Ну, обычно, когда все выглядит слишком хорошо, то потом начинается какая-то жопа. Так что я ждал бы дождя.

Девушка посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

- Как интересно. Мы с вами видим одни и те же факты, но интерпретируем их совершенно по-разному. По моему мнению, то, что после хорошего обязательно случается что-то плохое, это не наказание, это следствие. Вещи, которые до этого мы не восприняли бы всерьез, кажутся нам плохими именно из-за разницы в восприятии. Но это ведь чудесно! Подумайте сами, какого было бы жить в мире, где все время происходит только хорошее? Мы бы стали воспринимать сложившийся порядок вещей как должное и очень быстро бы для нас все хорошее стало бы плохим.

- Хотите сказать, что плохие вещи нужны нам для того, чтобы мы не слишком привыкали к хорошим? Мой отец бы не согласился. Он как-то сказал, что не готов весь день сидеть на муравейнике ради возможности встать с него.

Зеленоволосая улыбнулась.

- А кто такой ваш отец?

- Он... - я вовремя вспомнил, что в СССР не было айти. - Он инженер.

- А мой отец тоже, представляете! Над чем ваш работает?

- Самолеты. Он должен был... проектировать самолеты. А ваш?

- Занимается разработкой и строительством ядерных реакторов.

Наш разговор оборвался так же внезапно, как и начался, словно бы исчерпав себя, и мы несколько минут прошли молча. Но один вопрос не давал мне покоя, и когда мы уже почти подошли к штабу, я решился его задать.

- И все-таки, скажите мне, что, по-вашему, надо со всем этим делать? С хорошим, с плохим? Мне интересно узнать ваше мнение.

Девушка остановилась и посмотрела на меня.

- Все дело в том, что мы все вокруг пытаемся подчинить своей воле и своему пониманию. Но ни хорошие, ни плохие вещи нам до конца не подвластны. В итоге мы тратим свои силы, переживания, а самое главное - время на то, чтобы ожидать плохого или грустить по-хорошему, совсем забывая о том, что хорошим надо наслаждаться, а плохое - принимать. Она подняла голову, посмотрев на небо, и на ее губах медленно расползлась улыбка.

- Мику, где ты пропадала? Давай быстрее!

Насладиться моментом ни мне, ни незнакомке не позволила компания из двух парней и девчонки, уже давно ожидавшая нас на крыльце. Я хотел было ответить, что мы тут тоже не баклуши бьем и цистерна вес имеет, но присмотревшись к ребятам потерял дар речи, потому что такого просто не могло быть: один из них походил на Александра Демьяненко словно брат близнец, и, если бы я буквально пару дней назад не смотрел разбор на приключения Шурика, я бы точно не заметил мелкие различия и решил, что схожу с ума.

Второй парень был точь-в-точь электроник из фильма посвященного приключениям одноименного персонажа, но я уже подозревал что он, так же, как и его напарник в реальности не имел отношения к персонажу, на которого он так сильно походил.

Девушка за их спинами, слава богу, ни на кого не походила, а то для меня это было бы уже слишком. Ее выделяли фиолетовые волосы и ярко желтые глаза за толстыми линзами очков в роговой оправе. Я поймал себя на мысли что эта троица смотрелась бы куда как уместнее в учебнике по режиссерскому или писательскому мастерству, в качестве иллюстрации к разделу об архетипах героев, но это было не так.

Стоявшие передо мной ребята выглядели заспанно, помято и в высшей степени раздраженно. Чувствуя, как меня провожают взглядами, я передал управление тележкой Мику и поспешил свалить до того, как мне начнут задавать вопросы или предъявлять претензии. Только когда я вернулся к хозяйственным корпусам, отойдя от штаба на достаточное расстояние, в мою тупую голову постучалась мысль: я же забыл задать вопрос, ради которого, собственно, согласился помогать Мику: "Где находится столовая?"

Грязно выругавшись, я треснул себя ладонью по лбу. Лоб заныл. Сокровенное знание о местонахождении столовой так и не пришло, так же как не пришло никого, кто мог бы им обладать и поделиться со мной. Бритвой резанул по ушам сигнал из установленного на площади мегафона, возвещавший о начале обеда. Каким-то образом он стал для меня спасением.

Заозиравшись в поисках источника звука я заметил отряд из пяти человек быстрым шагом направлявшийся к одному из зданий и чисто наобум поспешил за ним. Как оказалось, решение было верным. Ребята вывели меня прямиком к столовой, и пройдя следом за ними через стеклянные двери я пристроился в хвосте небольшой очереди, выстроившейся к окошку раздачи. Столовая совершенно ничем не отличалась от аналогичного помещения в моей школе или в однозвездочном отеле в Анапе, где мне не посчастливилось коротать пару недель вместе с родителями: плотные ряды столов и стульев из самого дешевого метала и древесного наполнителя так заполняли собой пространство, что протискивавшиеся между ними люди с подносами были вынуждены втягивать животы и тихо материться.

Своеобразной вишенкой на торте был густой и непереносимо тяжелый духан разварившегося бульона.

"Только бы не бигус" - молился про себя я. Несмотря на то, что сам я не служил, но от оттрубивших срочку друзей я был наслышан об этой адской баланде, и описания, которые до меня доходили, идеально соответствовали моим собственным ощущениям. Стоявшая на раздаче повариха - прожженная тетка лет под сорок, еще сохранявшая остатки красоты с какой-то быстрой, но холодной аккуратностью разливала варево по металлизированным плошкам. Стоявший передо мной солдат, взял свою порцию и посмотрел на нее с такой невыразимой тоской, что любые слова были излишни. Он поднял глаза на повариху. В них читалось, что его предал весь мир, но встретившись с абсолютно непоколебимым взглядом поварихи солдат смиренно понурил голову и отошел в сторону.

Высшая справедливость была попрана, но до этого не то, чтобы никому не было дела, об этом никто даже не подозревал. Лишь мы трое были свидетелями этой немой трагедии, и каждый из нас знал, что унесет ее с собой в могилу. Поток моих мыслей был прерван жестким толчком, от которого я вывалился из очереди и едва не потерял под нос. Передо мной возвышались две уже знакомые фигуры - рыжая и красная. Внезапная вспышка злости заставила меня забыть об осторожности.

- Эй! - я хлопнул красную по плечу.

- Ты че... А, ой Алиса! Гляди-ка кто нарисовался! Чуть более получаса назад проливавшая слезы егоза уже успела благополучно вернуться в беззаботно-игривый режим, и уперев руки в боки картинно наклонилась вперед, изображая издевательский поклон. Рыжая же напротив, не стала ни на йоту добрее. Бросив короткий взгляд через плечо, она посмотрела на подругу и досадливо поморщилась.

- Харош. Завязывай.

Судя по реакции окружавших нас солдат, не проявивших ни малейших признаков возмущения в связи с самым наглым нарушением очереди, у этих двух здесь была дурная слава.

- Че толкаешься? - все еще серьезно, но уже гораздо менее злобно спросил я у красной. - Тут очередь вообще-то.

- Очередь у нас для "рядового и младшего командирского составов". - наставительным тоном проговорила красная, проворно забирая тарелки из рук поварихи. - А мы из спецотряда, поэтому на особом счету. Ладно, не урчи, щас и тебе что-нибудь сообразим, горемыка - ехидно ухмыльнувшись, девушка снова потянулась за едой, и передала мне мою порцию. - Двигай за нами.

Война войной, а обед по расписанию

Красноволосая повела нас к угловому столу, и я отметил, что, сидя за ним, можно было держать в поле зрения всю столовую включая входы и окна, а за спиной оставалась лишь монолитная стена.

- Тебе что Ольга сказала? - убедившись, что на нас никто не обращает внимания тихо спросила рыжая, принявшись размешивать баланду.

- Чего? - Что б ты нос не задирала! - прорычала девушка, поднимая глаза. - Ты нахера опять впереди всех поперлась к раздаче? Ты хочешь, чтобы на нас кто-нибудь снова нажаловался? У нас проблем мало, что ли? Ты чем думаешь вообще?

- Да кто нам что сделает? - Ульяна отвечала обиженно и как-то жалобно, сразу поникнув и склонившись над тарелкой. Алиса посмотрела ей прямо в глаза, и девочка тут же смолкла, наклонившись так, что нос едва не коснулся противной жижы. Атмосфера явно больше не располагала к общению, и я решил, что самым разумным будет заняться своей тарелкой.

Внимательно изучив мутную баланду, я пришел к выводу, что вычленить из нее составные части не представляется возможным и сразу же забросил это безнадежное дело.

Неосознанно, ненамеренно, я все чаше ловил себя на том, что откровенно пялюсь на Алису. Было что-такое в ней, что никак меня не отпускало. Я не мог оторвать глаз от ее острого, дерзкого подбородка, от очерченных, волевых губ и от тонких, длинных бровей, одну из которых рассекал старый шрам. Но нет. Дело было не только в красоте, хотя она была красива. Дело было в чем-то более важном, более значимом. Меня тянуло к ее неготовности мириться с окружающим. К ее внутренней неуспокоенности, дисгармонии, бунтарству, если хотите.

Она не стримилась это выпячивать, но в ней все говорило о несогласии с происходившим, и как всякий неспособный на борьбу, к этому несогласию я питал глубокое, почти религиозное почтение. Желудок, тем временем, явственно напоминал о том, что он был пуст по меньшей мере с прошлого обеда, а значит почти круглые сутки. Стресс и перемены, конечно, отбили у меня аппетит, но это явление носило временный характер, и с каждой минутой я чувствовал себя все более и более голодным.

Помешав, для вида, суп, я опасливо зачерпнул его краешком щербатой, не то цинковой, не то алюминиевой ложкой и сунул в рот. Мой дед говорил, что пока ты молод, в жизни все надо пробовать, ну я и попробовал. К моему удивлению, вкус, хоть и не был каким-то потрясающим, но оказался вполне приемлемым. Он явно был лучше того, каким я себе его представлял и совсем скоро я неожиданно для себя обнаружил, что моя тарелка опустела.

Алиса с Ульяной тем временем тоже уже успели прикончить первое и приступить к жаркому, если котлету с макаронами можно было за таковое посчитать. По всей столовой весело звучали вилки, и девочки, хранившие молчание все это время, вполголоса начали о чем-то переговариваться. Расслышать их я никак не мог и мое любопытство реагировало на это крайне болезненно, тем более что я сам с радостью бы поучаствовал в разговоре, так ведь у нас еще и темы общие были, к тому же, весьма конкретные.

- А что это за тварь была? - я не рассчитал, и задал вопрос достаточно громко, чтобы с соседних столов в нашу сторону начали оборачиваться. Алиса и Ульяна тут же на меня посмотрели. Алиса - мрачно, Ульяна, как всегда, с какой-то игривой хитринкой.

- А вот не скажу! Отгадай сначала загадку.

- Пойдет. Загадывай. - Прилетает Горбачев на прием к канцлеру ФРГ, а он ему говорит: "Недавно мой референт загадал мне загадку, он спросил кто сын моей матери, но не я? Если сможете отгадать эту загадку, то мы уступим вам на переговорах." Горбачёв ответил, что ему надо подумать и поехал в резиденцию. В резиденции собрали совет, он пересказывает эту загадку Язову и просит помощи. Язов ему подсказывает: "Правильный ответ - мой брат". Горбачев уезжает на переговоры и возвращается с них злой. Язов не понимает, что произошло, спрашивает Горбачёва. Так вот, загадка: что ответил Горбачев Язову?

Я тяжело вздохнул.

- Мудак ты, Дима! Сын моей матери, который не я, это брат немецкого канцлера, Гюнтер!

Ульяна захохотала, откинув голову и застучав рукой по столу. Алиса, прикрывшая ладонью глаза, сначала всхрапнула, а потом глухо загоготала. С соседних столиков на нас начали хмуро коситься, но Ульяна не реагировала и продолжала смеяться, пока, наконец, Алиса, уже успевшая отхохотать свое, снова помрачнев, не одёрнула ее.

- Завязывай. Ульяна всхлипнула еще пару раз и утерев лицо тыльной стороной ладони облокотилась на стол.

- Каждый раз смешно как в первый.

- Нифига. Смешно с того, как ты каждый раз укатываешься. - Алиса размяла шею и уперлась ладонью в подбородок, свободной рукой нанизывая на вилку оставшиеся макароны.

- Тебе кто ответ рассказал, а? Опять Ленка постаралась? Ульяна перегнулась через стол - еще пару миллиметров, и ее тельняшка оказалась бы в моей тарелке, но Алиса отточенным движением вернула красноволосую обратно на стул.

- Много будешь знать, скоро состаришься. - неожиданно ощутив в себе позыв к поддразниванию я не стал с ним бороться. - И вообще, это не важно, я отгадал. Теперь рассказывай, ты обещала.

- Ничего не не важно! Ты обманщик! Ты не должен был ответ знать! А еще я тебе на мизинчиках не клялась, значит не считается! И вообще, я на тебя Ольге Дмитриевне... Возмущенную отповедь прервала хлестким "тсс!" Алиса, смотревшая куда-то мне за спину. Я обернулся ровно в тот момент, чтобы увидеть, как Ольга, вошедшая в столовую, снимает фуражку и проходит к раздаче. Ульяна понизила голос и снова пригнулась к столу.

- Врун!

- Сама врун! - Ну-ка заткнулись оба! Окрик Алисы заставил нас обоих замолкнуть, но долго я не продержался и уже через пару минут обратился к рыжеволосой.

- Так как? Что это за тварь, которую прикончили.

- Следи за языком, а не то начищу тебе табло. - неожиданно зло прорычала Алиса. - Это никакая не тварь, это искаженный. - злость в голосе девушки настолько внезапно перетекла в скорбь, что я даже не успел обидеться на ее грубость.

- Мне это ни о чем не говорит.

- Ты что с Луны свалился? Может ты и про войну ничего не знаешь?

- Про какую войну? - с каждой секундой разговора любопытство во мне разгоралось все сильнее, а девушки, словно специально переглянулись, растянув паузу.

- Контрразведка... - начала было Алиса.

- Ой, да хватит! Это все случилось прям при нем!

Алиса поджала губы, а потом вернулась к тарелке, тихо буркнув:

- Сама потом в случае чего будешь объясняться, я твою жопу в очередной раз прикрывать не собираюсь. Ульяна отмахнулась, а потом повернулась ко мне.

- Так ты и правда ничего не знаешь?

- Да.

Ульяна вздохнула.

- Та... То существо, которое мы победили, это на самом деле был самый обычный солдат.

- Что-то мне так не кажется.

- Не перебивай! Так, вот это был самый обычный солдат, но, видимо, на задании его задело выбросом энергии. На нем мог остаться след, который не был обнаружен или же какая-то сущность могла зацепиться за него, когда он закрывал проход. Если честно, я и сама в этом не до конца разбираюсь, только в общих чертах. В конечном счете это все не важно. Важно то, что после того, как он бывал в другом мире, какая-то часть этого мира осталась с ним, и когда он вернулся сюда, это... В общем, ты и сам все видел. - увидев непонимание и скепсис отразившиеся, по-видимому, на моем лице, Ульяна опустила глаза в тарелку и ускорила речь.

Картина мира после ее слов не то, что не прояснилась, а скорее стала еще запутаннее.

- Что за другой мир, ты о чем вообще? И что за война, про которую ты до этого говорила? Я ничего не понимаю!

- Все, стоп. - внезапно вклинилась Алиса.

- Остальное узнаешь от кого-нибудь другого, не волнует. Ульяна ты доела? За мной.

- Да что за черт! Я с тобой вместе дрался рука об руку, а ты считаешь, что я шпионю за вами?

Табурет сам собой отъехал назад и опрокинулся. В ту же секунду в столовой стало как-то тихо.

- Как я считаю, тебя не касается. По-хорошему тебя предупреждаю, отвали от меня. И от нее. - Алиса кивнула на Ульяну, у которой лицо уже приобрело виновато-извиняющееся выражение.

Десятки глаз, жадно следивших за всем происходящим, ни капли нервировали меня едва ли не сильнее, чем сама ситуация и все, чего мне хотелось, это побыстрее уйти.

- Ну и пожалуйста. - я забрал свой пустой поднос и встал. Ульяна проводила меня жалостливым взглядом, который я чувствовал даже спиной. С грохотом уложив свой поднос в груду грязной посуды я заметил, что руки у меня дрожат. Вот и пообедали. Вот и поговорили. Я был зол и не понимал, что мне делать. Возвращаться в госпиталь? Виола меня не ждет. Пытаться прибиться к кому-либо? Не мой формат. Оставалось только как того потребовала Славя явиться за обмундированием и принадлежностями. Да, это будет наиболее разумным ходом. Я успел преодолеть половину расстояния до выхода из столовой, когда случайно попавшая в поле зрения Ольга Дмитриевна всколыхнула в моей голове одну запоздалую и крайне рискованную идею.

Я замер.

Вообще, это в принципе могло стать моим концом. Вот прям по-настоящему. За такие вещи не то, что по голове не погладят, за них и в куда более травоядные времена было не принято оставлять в живых. "Это не важно. Если у меня есть такая возможность - использовать ее, это моя обязанность, вне зависимости от того, к чему это приведёт лично для меня. Есть вещи, которые важнее". Ольга, видимо, почувствовав мой взгляд, подняла голову. Я не стал отворачиваться или пытаться сделать вид, что не смотрю на нее.

Такое поведение скорее всего вызвало бы только больше вопросов. Я подошел к ней, чувствуя, как мои ноги постепенно перестают гнуться в коленях.

- Разрешите обратиться? - слова сами собой вылетели откуда-то с задворок подсознания. Ольга внимательным, изучающим взглядом смерила мою фигуру.

- Ты же вроде бы не солдат, Персунов? Ладно. Разрешаю.

- Мне нужно поговорить с вами там, где никто не подслушает. У меня есть важная информация. Взгляд Ольги в ту же секунду будто бы потяжелел на пару тонн. Тем не менее, она не стала задавать лишних вопросов, и вместо этого сделала жест рукой, поднимаясь из-за стола, приказав идти за ней.

На улице начинало накрапывать. Легкие, озорные капли игриво шлепались и стекали, оставляя за собой ледяные дорожки, благодатно щекотавшие кожу после утреннего и дневного жара.

Ольга завела меня за угол столовой, и мы оказались возле какой-то потертой деревянной двери, которую она просто толкнула внутрь. Раздался щелчок включаемого света. Я прошел внутрь и увидел обычную подсобку, в которой чистящие средства и тряпки оказались уложены верхом на перевернутом ведре, а все свободное место занимали метлы и швабры.

Ольга закрыла за мной дверь и встала так, чтобы открыть ее было нельзя.

- О чем ты хотел сказать?

Лицо Ольги не выражало никаких эмоций. Голос был негромким, спокойным. Интересно, она с таким же лицом отдавала команды "к бою", "в атаку" или "отступаем"? Наверное нет. Я облизнул пересохшие губы.

- Я рассказал вам, как я попал в ваш мир, поэтому повторяться нет нужды. Но я не рассказал одну очень важную, как мне кажется вещь, которую вы должны знать. В моем мире тоже существовал СССР.

- Существовал? - переспросила Ольга, и я увидел, как ее брови медленно, но неотвратимо поползли к переносице.

- Да, существовал. Все дело в том, что в моем мире СССР больше нет. Он развалился. Политическая верхушка выродилась. Ей стало наплевать вообще на все, кроме своих привилегий, номенклатурных магазинов, ведомственных дач и места у кормушки...

Ольга слушала каждое мое слово. Если я хотел завладеть ее внимание, у меня получилось.

- В итоге начались экономические проблемы, партия обуржуазилась и совершила контрреволюцию. Окраины начали расползаться из-за подъёма местного национализма, вызванного неэффективностью и слабостью властей. В 1991 году Кравчук, Ельцин и Шушкевич подписали договор о распаде СССР. Все республики получили независимость. В Москве случилось восстание, которое было подавлено.

Ольга смотрела на меня с неослабевающим вниманием, но я чувствовал, что она не до конца мне верит, не осознает, насколько все серьезно.

- Ольга... - мой голос дрожал и это явно не предавало веса моим словам. - Ольга, послушайте меня, я вас умоляю. Сделайте со мной что хотите, но их надо остановить. Я не знаю какой сейчас год, какая обстановка в вашей реальности, но пожалуйста, прислушайтесь ко мне, эти уроды, они же все продадут, они все сдадут американцам...

Я рванулся вперед, вцепившись в ее шинель как утопающий в спасательный круг.

- Они порежут самолеты и подлодки на кастрюли, они выведут войска из Германии, они сдадут весь соцблок, мы потеряем всех: Азию, северную Африку, Европу, ближний восток, поймите же, они не люди! У нас в России будет две войны с Чечнёй, в Таджикистане будет гражданская война, Югославия развалится, будет геноцид Сербов, миллионы людей подвергнутся этническим чисткам, десятки миллионов окажутся без средств существования! Вы же человек из спецслужб, вы должны мне поверить!

Ольга силой оторвала меня от своей шинели, и я почувствовал странное спокойствие. Я сделал все, что мог, все что должен был. Дальше от меня уже ничего не зависело.

- Я... Я приму во внимания твои сведения. - выровняв дыхание Ольга подняла на меня взгляд и в нем я увидел сталь. - Ты можешь идти. Она отступила в сторону, позволив мне выйти, но следом за мной не пошла.

Я двигался на автопилоте. Вышел к самой широкой дорожке и просто шел по ней вперед. На склад я наткнулся по чистой случайности - это было самое непримечательное здание из всего комплекса части. Постучав в облезлую дверь со следами ржавчины и не дождавшись никакого ответа я потянул ее на себя и зашел внутрь.

Внутри было темно - единственным работавшим источником света была лампа над рассохшимся деревянным столом, на котором лежала стопка журналов и ручка. Я постоял несколько минут возле стола, осматриваясь и прислушиваясь. Пахло нафталином и затхлостью. Вдаль от входа шли бесконечные ряды стеллажей, заваленные одеждой, бельем и прочим, вне всякого сомнения, нужным скарбом.

От нечего делать я принялся рассматривать лежавшую передо мной на столе вверх ногами тетрадь. Как человек, в некоторой степени знакомый с механизмами работы склада, я сразу же опознал журнал передачи товарно-материальных ценностей.

Нарастающая скука, усугубленная полнейшим отсутствием хоть какой-то перспективы добиться выдачи всего необходимого, толкнула меня на отчаянный шаг - быстрым взглядом окинув проходы стеллажей, я одним движением повернул к себе тетрадь и взял в руки ручку.

Убористый, подчеркнуто формальный почерк, которым заполнялись графы заставил меня поежиться. Встреча с его обладателем не сулила мне ничем кроме проблем. Человек, который пишет так, совершенно точно ни при каких обстоятельствах не проявит снисхождения и не будет вслушиваться в оправдания, а значит, действовать надо было как можно быстрее. Бегло изучив заполненные поля и подписи над ними я набросал в уме список вещей, которые мне обязаны были выдать и исходя из него заполнил колонку, оставив пустое место только в окошках для росписей ответственных лиц.

Вернув тетрадь и ручку обратно, я направился к стеллажам. Так. Форма. Берцы. Нательное. Принадлежности для гигиены. Подбирал необходимое я исключительно на глаз, да к тому же еще и в кромешной темноте. Тем не менее, форму я нашел довольно быстро, а вот с остальным возникли проблемы: как я ни бился, отыскать нижнее белье у меня не получалось.

Я успел обойти весь склад и задумывался о том, чтобы пойти на второй круг, когда входная дверь хлопнула с такой силой, что я подскочил и выругался. Послышались отдававшиеся гулким эхом быстрые шаги, за которыми последовали грязные ругательства.

- Какого ... ! Ну кто опять зашел на склад без разрешения?! Сколько еще раз мне придется пожаловаться Ольге Дмитриевне?!

Это ничего, видно так и надо

Раздавшиеся вновь шаги приближались ко мне с медленной неотвратимостью гильотины.

Я вспомнил о том, что Бусидо учит нас принимать смерть не как врага, а как старого друга и слабо улыбнувшись, шагнул в проход.

В меня с силой влетело что-то мягкое тут же отскочив.

Та самая девушка, со странно желтыми глазами и короткой фиолетово-темно-синей прической, напоминавшей купол перевернутого колокольчика.

- А-А-А-А!

- Спокойно, Маша. Я - Дубровский.

Запаниковавшая девушка отшатнулась и запнувшись о собственную ногу полтела на пол, но я успел ловко подхватить ее. Гибкий и тонкий девичий стан испуганно напрягся в моих руках, словно попавшаяся в силки сойка и я внезапно для себя обнаружил, что мой нос почти касается ее, а ее испуганное дыхание касается моей кожи.

- Убери от меня руки! Ненормальный! Что ты вообще здесь делаешь?! Я Ольгу Дмитриевну позову!

Зашипев дикой кошкой, девушка с неожиданной юркостью освободилась от моих рук и отшагнула назад.

- Можно было и повежливее. - заявил я, изображая оскорбленную невинность, но тут же перешел к нормальному тону. - Меня Славя сюда отправила, за вещами. Я Семён, кстати.

- А мне плевать как тебя зовут! И не Славя, а Славяна Алексеевна, подожди, вот скажу я ей, как ты по полкам шерстил, уж она тебя... Тебе кто давал право в журнал лазить, а?!

Гневную отповедь девушки внезапно прервал громогласная тирада прямо из желудка. Даже в темноте склада было заметно, как по бледному лицу поползли красные пятна.

- Уважаемая, простите, что не знаю, как вас зовут, а давайте я вам с кухни обед принесу, а вы закроете глаза на мое баловство? - неожиданно для себя в третий раз сменив манеру я был готов расхохотаться от бархатных, заискивающих ноток, проявившихся в моём голосе.

Лицо незнакомки сразу как-то изменилось.

- Взяткой от меня откупиться решил? - все еще пытаясь сохранять маску непреклонной решительности девушка отступила от меня еще на шаг.

- Ну что вы, какая взятка! Это же элементарное проявление человеческой заботы, а вдобавок - социалистической солидарности трудящегося! Разве могу я безучастно пройти мимо, в то время как вы отдаете все свои силы на неблагодарному, но необходимому труду?

- Иди уже. И возьми мне два компота, скажи, что берешь для Жени. А это отдай мне. Ты взял зимнюю форму вместо летней. - лицо девушки медленно поменяло свой цвет на розовый.

Я отдал все, что успел понабрать и вышел со склад. Когда я закрывал дверь, в спиру мне донеслось едва слышное "лицедей херов" и я едва удержался от того, чтобы хрюкнуть от смеха.

Все произошедшее напоминало мне какой-то сюр. Впрочем, у меня всегда неплохо удавалось работать клоуном. В этот раз получилось даже как-то слишком хорошо.

Настроение, растревоженное разговором с Ольгой, заметно поднялось, и когда я забирал у поварихи Женину порцию, на моем лице уже против воли вытянулась улыбка.

На то, чтобы сделать круг, вернуться к складу и получить форму от упрямо отказывавшейся смотреть мне в глаза девушки у меня ушло где-то минут двадцать.

Передо мной вновь встал тот же самый вопрос, который мучил меня, когда я впервые покинул столовую: что делать? Оставалось только возвращаться в лазарет.

К тому времени, как я вернулся, глядя на санчасть даже самым внимательным взглядом, никто бы не смог сказать о том, что с ней происходило в первой половине дня. Не осталось никаких следов разрушений и боев. Не было заметно и напряженных, судорожно метавшихся людей. Я прошел через главный вход, и так никого и не встретив, направился в тот самый кабинет, куда меня впервые привела Виола, когда все началось.

Медсестра, измотанная и разбитая, спала на больничной койке, закутавшись в собственный халат. Манящие гибкие ножки в черных капроновых колготках лениво перебирали пальчиками и едва заметно, будто бы стесняясь, терлись друг о друга.

Я подошел поближе. Мой взгляд откровенно медленно прошелся по фигуристым, пышным бедрам, тонкой талии, налитой, словно октябрьской антоновке груди, которой явно было тесно в форменной рубашке и остановился на лице.

Не скрою, при первой встрече Виола показалась мне настоящей сердцеедкой, классической роковой женщиной, которой хочется обладать, здесь и сейчас, самым грязным образом, физиологически.

А сейчас передо мной лежала уставшая, измотанная девушка, которую хотелось обнять, прижать к себе, погладить и шепнуть что-нибудь сопливо-ласковое на ушко.

На молодом еще лице я видел такие же, как и у меня, первые следы проигрыша в борьбе с непобедимым временем. Еще были высоки скулы, еще мягки, но подтянуты были линии овала лица, но уже проступали первые морщины. Уже обозначались контуры ничем не выводимых синяков под глазами.

Я непроизвольно вытянул руку, но тут же опомнился. Осмотревшись, я заметил шинель, повешенную на спинку стула, и сняв ее, аккуратно накинула на плечи медсестры.

Виола поворочала головой, смешно наморщив носик и уцепившись за фалду воротника поглубже закуталась в темно зеленое сукно. Медсестра мягко заелозила по задеревеневшему матрасу, продавливая чуть более удобную ямку, а затем тихо и как-то ласково мурлыкнула, проваливаясь глубже в сон.

Я уселся в кресло напротив.

Что ей снится? Раненные, убитые? Или может, наоборот, солнечный неведомый мир, где нет ни боли, ни тревог? Или может ей вообще ничего не снится?

Я встал. Старая привычка все время быть чем-то занятым не давала мне покоя и я, подобрав свою, так и не надетую форму, отправился примерять ее в соседней комнате.

Форма оказалась по размеру, спасибо Жене, но сидела как-то странно, расхлябано и слишком свободно в груди и бедрах. Солдатский ремень невозможно было затянуть нормально - он или сдавливал так, что тяжело было дышать или почти не держал. А вот берцы, за которые я переживал больше всего, сидели идеально - они были слегка свободными, но не сваливались.

Поправив воротник и рукава, я взял со стола заранее отложенные лычки и, как умел, закрепил на петлицах. Погоны без каких-либо знаков различий я закрепил еще раньше.

Зеркала в комнате не было, поэтому осмотреть себя я не имел возможности.

Могу представить, как дико доставлял окружающим контраст между моей формой и заросшим, патлатым таблом.

С другой стороны, с формальной точки зрения я вообще не солдат. Форму я ношу просто потому, что никакой другой одежды у них не оказалось, а ходить в зимнем или, тем более, в термухе, это с ума сойти можно.

К тому моменту, как я вернулся в кабинет Виолы, медсестра уже успела проснуться. Из под тонких, нахмуренных бровей на меня внимательно и изучающе смотрели ее разноцветные глаза.

Я открыл было рот, но подумал, и закрыл обратно.

- Говори. - тихо, но повелительно произнесла Виола, тут же прикрыв рот рукой и громко зевнув.

- Я хотел предложить помощь, но вспомнил, чем все закончилось в прошлый раз. - я попытался неловко улыбнуться.

- И что? Это дело рук Лены, ты к нему никаким боком.

- Но вы же меня выгнали...

Виола посмотрела мне прямо в глаза, и я впервые увидел на ее лице растерянность.

- Мне просто было нужно чтобы вы двое не мешались под ногами и не занимались никакой опасной ерундой пока я была занята раненными. Ты решил, что я на тебя обиделась и наказала?

- Ну, со стороны все выглядело именно так.

Виола тихо рассмеялась.

- Человек в моем положении не может себе позволить такую роскошь как обиду...

Медсестра будто хотела сказать что-то еще, но оборвала себя на половине фразы и уставилась в окно, разглядывая из него площадь.

Я не стал принимать попыток развить тему. С меня на сегодня явно хватило обвинений в шпионаже, да и она, если захочет, расскажет все сама, а если не захочет, то я никогда не узнаю. Нет смысла мучать голову такими вещами.

В комнате повисла тишина. Это бы вопрос времени, на самом деле. Мы с Виолой были слишком разными людьми, и говорить нам было в общем то не о чем. Разумеется, у меня был примерно миллиард вопросов, которые я хотел бы ей задать, но что-то внутри подсказывало, что результат будет примерно такой же, как и в столовой.

- Так, ладно. - медсестра встала с койки и провела руками по лицу.

- Тебя нужно как-то разместить здесь, по крайней мере, до тех пор, пока твоя судьба не решится окончательно.

Что-то очень страшное было в этом "окончательно", что-то такое, о чем я отчаянно не хотел думать и всеми силами гнал от себя прочь.

- Как я понимаю, в изоляторе ты уже освоился? И форму тебе выдали...

Виола внезапно запнулась.

- У тебя лычки перевернулись.

Я посмотрел на отвороты форменной крутки: заездочки с дубовыми венками весело болтались вверх-ногами.

- Ладно. На обеде ты уже был, так?

- Да.

- Значит, примерно понимаешь, где тут что находится.

- Наверное, да.

- Это хорошо. Это хорошо...

Виола опять задумалась о чем-то своем, и усевшись в кресло, подперла подбородок рукой, уставившись в пустоту.

- Нам так не победить. - внезапно отчетливо и ясно произнесла она, вылущивая из вынутой из кармана пачки "приму".

- Сегодня госпиталь разнесли, раненных убили, а завтра что? Разнесут штаб полка? Дивизии? Армии? Понятно, что это единичный случай, что никто не застрахован, но... Одно дело, когда ты о таком читаешь, слышишь от кого-то и совсем другое... - голос медсестры прервался и она помотала головой, а потом посмотрела на меня.

- Думаешь, с той тварью было страшно? Ни черта подобного, скажу я тебе. Страшно, это когда пацана девятнадцатилетнего приносят, а у него голова всмятку. А те, кто его принес, смотрят на тебя и ждут. Ждут что поможешь, что сделаешь что-нибудь. А что я сделаю? Ну скажи мне, что?! - голос Виолы стал громче. Медсестра наклонилась, заглянув мне в глаза, но спохватилась и снова села ровно. Уголек сигареты в ее пальцах трясся. Медсестра судорожно, жадно затянулась и тихо, не глядя, добавила. - Вот и я не знаю.

- Вы ни в чем не виноваты. - мои слова прозвучали как-то жалко и ничтожно.

- Знаю. - Виола снова затянулась. - Только от этого не легче, понимаешь? - в глазах Виолы промелькнуло что-то отчаянно-ищущее, жалобное, но стоило мне встретиться с ней взглядом, как оно померкло, исчезло и медсестра помрачнела и отвернулась.

- Нихера ты не понимаешь.

Виола прерывисто выдохнула, затянулась и внезапно горько, некрасиво заплакала.

Я никогда не умел правильно реагировать на женские слезы. Не сумел и в этот. Что-то внутри говорило мне, что я должен подойти, приобнять, успокоить.

Но я просто не мог. Точно такая же другая часть внутри меня всеми силами тащила меня на улицу, прочь, как можно дальше.

И я ей подчинился. Я встал и вышел вон.

Видно, такая на сегодня мне была уготована участь - воландаться весь день как неприкаянный мытарь. И в которой раз ноги сами по себе принесли меня на площадь, ко все тому же неизвестному памятнику.

От нечего делать, я обошел его, но так и не нашел никаких барельефов, табличек или иных символов, которые могли бы дать подсказку относительно того, кто передо мной. Мне не давал покоя странный контраст между волевым, абсолютно "военным" профилем и совершенно невзрачной гражданской одеждой запечатленного персонажа. Вдобавок, он вызывал у меня непонятное чувство, будто бы я где-то уже видел его, но не мог вспомнить где. Стоп. Это же...

- Это Чапаев.

Я вздрогнул. На скамейке позади меня сидела, закинув ногу на ногу моя давняя знакомка с фиолетовыми волосами. Медсестра вроде бы скащала, что ее звали Лена.

В руках у девушки покоилась книга, которую она, очевидно, уже какое-то длительное время не читала.

- А... - я растерянно посмотрел на нее, а потом повернулся оьратно к памятнику. - Но почему...

- Администрация лагеря попросила меня помочь с памятником Андрею, сыну того самого Курчатова. У нас принято приписывать именно ему все заслуги связанные с открытием и исследованием Н-пространства, но это мнение ошибочно. Вся работа в том проекте лежала на его ассистентах и помощниках и на них легла вся ответственность за последствия исследований, а он снял сливки благодаря фамилии.

- А при чем тогда тут Чапаев?

- Что? А... - Лена словно бы сбилась с мысли и задумчиво подняла глаза к небу. - Я уже и не помню. Просто захотелось поставить памятник Чапаеву. Я, наверное, тогда читала ту самую книгу Фурманова, вот и впечатлилась.

Лена встала и подошла к памятнику.

- Я постаралась сделать его настолько близким к реальности, насколько возможно.

- А одежду... А, ну да. Так, погоди. Ты хочешь сказать, что никто ничего не понял?

- Нууу... - Лена смачно потянулась, закинув руки за голову и зевнула. - Я не исключаю такой вероятности. Учитывая, кто у нас сейчас при власти и кто приезжал принимать памятник, я думаю, что если бы я слепила им Павку Корчагина, они бы и глазом не моргнули. Думаю, дело даже не в какой-то идиологической пустоте в их головах, а в их тотальном безразличии. Им одинаково плевать что на Курчатова, что на его сына, что на тех, кто сделал за него всю работу, что на книги, которые они сами же ввели в ранг священного писания. А возможно, они просто понимали, что если памятник им не понравится, то я просто сотру им память или заставлю им восхищаться, тут уж по настроению.

Лена засмеялась искренне звонко, и очень красиво. При этом ее смех звучал как-то совершенно отчаянно, нечеловечески. Было в нем что-то такое, чего я не мог объяснить даже сам себе, от чего у меня по спине бежали мурашки.

- Знаешь, ты очень страшный человек.

- Намекаешь, что я не красивая? - Лена ненавязчиво положила руки мне на плечи и картинно обиженно надула губки.

- Я...

Лена снова захохотала, и я почувствовал, как мой рот, против воли улыбается. Можно было много чего сказать, но чувство юмора этой девушки мне чем-то импонировало, было в нем что-то такое же неправильное, как и в моем собственном.

Ее взгляд был мне одновременно приятен и неприятен. Она смотрела прямо в глаза, не отворачиваясь, и явно наслаждалась, при чем наслаждалась одновременно и моим неловким замешательством, и своей властью над происходящим, и самой ситуацией.

- Что ты читала? - пытаясь придумать, как бы снять ее руки со своих плеч их хоть немного сбросить с себя ее подавляющую, завораживающую и слишком уж притягательную ауру, я задал вопрос наобум, но неожиданно попал в цель: Лена будто бы сбилась, задумалась и ослабила хватку, позволив мне выйти из-под ее контроля.

- Тихий Дон. - наконец ответила она.

- Забавно. Это одна из моих любимых книг. У тебя есть персонаж, который тебе нравится сильнее всех?

Не желая слишком уж откровенно сливаться и выглядеть как школьник инцел, я мягко взял девушку под руку и предложил ей сесть обратно на скамейку.

Лена села, аккуратно расправив юбку и подняла книгу.

- Григорий Мелехов. - девушка улыбнулась и тут же, без спроса, легла, устроившись головой у меня на бедрах таким образом, чтобы снова смотреть мне в глаза.

- Почему? - я почувствовал, как меня словно обволакивает какой-то мягко-розовый туман, который прогоняет прочь все мои тревоги с заботами, замедляет мысли и буквально заставляет расслабиться телом и умом. Я занес руку над волосами девушки и замер. Какая-то неведомая сила тянула меня, манила шептала, уговаривая погладить ее и обещая, что это будет лучшее, что я пробовал в жизни.

И ту часть моего мозга, которая еще не сопротивлялась древним инстинктам, это пугало.

Орленок, Орленок...

Да, вот такое открытое, граничившее с наглым поведение безумно меня заводило, но ведь мы знали друг друга меньше дня, говорили буквально пару раз, а она уже как будто бы заявляла на меня свои права, при чем демонстративно. И от этого мне еще тяжелее было проявлять хоть какое-то сопротивление. Она будто наперед знала о том, чего я больше всего хочу на самом деле, что скрываю, и от чего захожусь в сладкой истоме.

"Наверняка я все это придумал, а она просто ведет себя так со всеми парнями. Это все как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой."

- Потому что над ним никто не имеет власти. - голос Лены вывел меня из мрачного, задумчивого молчания, а прикосновение ее ладони к щеке заставило вздрогнуть. - Им пытались командовать и белые, и красные, а он все равно делал только то, что хотел сам. И никто не мог его заставить подчиниться. Никто.

- Это же путь мытаря. Он нигде не мог найти дом, везде был лишним, страдал, мучался, и в итоге все потерял, оставшись глубоко несчастным...

Лена поморщилась, но руки не убрала, наоборот, медленно повела ей от щеки к волосам.

- Он хотел свободы, но не имел ни малейшего представления о том, как ей распоряжаться. Он был не готов нести ответственность, и в итоге, вместо того чтобы принимать последствия, сбегал от них. Он получил величайший дар, о котором многие не могут даже помыслить, а потом испугался и побежал обратно, и так повторялось каждый раз. И знаешь, как бы это не было смешно и жалко, это... Делает его таким человечным. Будь я на его месте, я бы ни о чем не сожалела... А кто тебе понравился сильнее всех?

- Бунчук. Анна. Мишка Кошевой.

- Переживаешь за рабочих и крестьян?

Лена продолжала гладить меня, а по ее голосу невозможно было понять, серьезно она, или иронизирует. Мне это не понравилось. Я мягко отстранил ее руку и приподнял ее голову со своих колен.

- А ты что, видишь повод для смеха в трагедии всего русского рабоче-крестьянского класса? Ты из интеллигенции, что ли? Из этих, высоколобых, которым все всегда понятно и у которых "народ не тот"?

Я остыл так же резко, как и вспыхнул, осознав, что слишком уж эмоционально отреагировал. На Лену, впрочем, мой спич не произвел ни малейшего впечатления - на ее лице ни дрогнул ни один мускул, напротив, усевшись, она потянулась ко мне, обхватив руками за живот и под ребра.

- Глупый, с чего ты это взял? Я же просто спросила... - нежный, едва слышимый голос девушки будто бы обволакивал меня. Я не мог на нее обижаться или злиться. Просто не мог.

- Извини, я не...

- Чепуха. Забудь. Лучше давай пойдем ко мне, прямо сейчас. У меня в домике очень уютно, а еще есть видеоплеер с кассетами и печенье.

Я почти согласился. Я буквально видел у себя в голове, как говорю ей: "Да", механически, на автомате, но мне вдруг вспомнилась Виола. Вспомнилась тварь. Вспомнился разбитый госпиталь, измотанная Алиса, плачущая у нее на плече Ульяна.

Вспомнилось, что это все - не мой, не настоящий мир и что в нем идет какая-то война, о которой я даже не имею ни малейшего понятия.

"Нет. Нет. Так нельзя. Так неправильно. Это что-то страшное и противоестественное, это как ловушка Сирен, которую они устроили Одиссею. Слишком правильно, слишком приятно, чтобы быть правдой. Что-то здесь не чисто."

- Извини, я не могу. - я поспешно поднялся со скамейки. - Я вообще-то шел... - отчаянно отбрехиваясь я начал отступать. - ... По делам шел, в общем.

- У тебя есть дела? Отлично! Давай я помогу тебе!

- Нет, стой, ты не понимаешь! Это только мои дела. Ты будешь мешаться. Черт, нет, я не в этом... Ты не будешь мешаться, ты просто... Короче, будет лучше, если я сделаю из сам.

Взгляд Лены стал холодным, оценивающим. Она не верила ни единому моему слову.

- Я тебе не нравлюсь? - эти слова прозвучали так жалобно, так наивно и по-девичьи, что я замер.

- Нет, с чего ты решила? Ты... Ты замечательная, правда.

- Тогда почему ты вдруг убегаешь? Я сказала что-то не так? Я тебя обидела? Испугала?

- Нет, просто я вообще не должен был сейчас здесь быть! Я шел...

- По делам, я помню. Но почему ты тогда сорвался так внезапно? Почему не хочешь, чтобы я помогла?

- Да у меня просто из головы вылетело! Я заболтался, а потом вспомнил. А насчет твоей помощи... Ты же помнишь, что было с Виолой, как она отреагировала? Я не сомневаюсь, что ты с легкостью сможешь помочь. Я просто боюсь, что другие будут недовольны, и ты расстроишься.

- Правда? Ты переживал о том, что я буду чувствовать? - выражение лица Лены начало меняться с отстраненного на задумчивое. Я не мог поверить, что она купилась на мою бессовестную брехню.

- Ладно. Я тебя отпускаю. Но после того, как закончишь, мы обязательно снова встретимся, хорошо?

- Встретимся? Да, конечно! Никаких вопросов.

Я был готов сказать ей что угодно, лишь бы сбежать от нее, но при этом на душе у меня скребли кошки.

Лена внезапно шагнула ко мне и требовательно и жадно обняла, прижав к себе.

- Я буду ждать. - шепнула она, обжигая дыханием мое ухо, едва не касаясь его губами. - Теперь иди.

Лена разжала объятия и отступила, а я внезапно, и абсолютно неуместно почувствовал себя как ребенок, у которого отбирают конфету. Я был сбит с толку.

Не до конца отдавая себе отчет в том, что происходит я побрел прочь.

Я какое-то время бродил по части, пытаясь до последнего оттягивать тот момент, когда надо будет признать неизбежную необходимость вернуться в лазарет. И как и следовало, этот момент настал слишком быстро - по другую сторону кустарника, возле которого я примостился, послышались слишком знакомые шаги. Шаги были волевыми, четкими. Они принадлежали человеку, который точно знал, куда и зачем он идет. Это были шаги Слави.

Дождавшись, пока они отгремят и затихнут, я со вздохом поднялся. Я прекрасно понимал, что это было моим последним китайским предупреждением и дальше будет хуже. Оставалось только смириться с неумолимостью нависшего надо мной рока. Ведь в конце концов, как писал незабвенный Кэнтаро Миура, человек не властен даже над своими помыслами.

Дорога до лазарета оказалась короче, чем я ее помнил, впрочем, так всегда бывает, когда идешь куда-то, куда не хочешь прийти.

Я вошел через проходную и свернув по коридору, остановился в нерешительности возле знакомой двери. Все было тихо. Может Виола снова уснула? Может. А может, она ушла. Впрочем, мне-то какая разница? Меня это беспокоить не должно. Я одинаково обязан оставаться там, где мне приказали при любых обстоятельствах. Но почему же тогда, мне так не хочется входить?

Выдохнув, я провернул ручку и толкнул дверь. В душной темной комнате было пусто. Я нашарил рукой выключатель возле стены и щелкнул им. Зажужжавшая лампа накаливания осветила койку, шкафы, стул и стол, заваленный какими-то журналами. Памятуя, чем окончилась моя последняя попытка поворошить вот такие вот журналы, я стремительным шагом пересек комнату и зашел в изолятор.

Предоставленная мне коморка полностью соответствовала своему названию - из мебели ей достались только подавленная койка да тумбочка для вещей.

От нечего делать я прилег. События произошедшего дня сразу же заполнили мой мозг, но почему-то так же стремительно его покинули, уступив место образам дома, семьи, работы. Столь приевшиеся и опостылевшие, как мне казалось, теперь же они вызывали пронзительную тоску и какую-то жалость. Если бы вчера утром меня спросили, согласен ли был бы я переместиться в альтернативную реальность позднего СССР, я бы не раздумывая согласился. Мне было нечего терять, объективно. Но если это так, то почему тогда мне теперь так грустно? Разве мне должно быть о чем грустить? О ненавистной работе? О Лизе, виновной лишь в том, что она не соответствовала моим больным, романтизированным представлениям о том, какой она должна была бы быть?

Наконец, о семье, для которой я был бесконечным источником разочарования и обузой, не справлявшейся даже с самыми банальными трудностями, неизбежно встречавшимися на пути любого человека?

Соленая крапинка, возникшая в углу глаза показалась мне сколь трогательной, столь неуместной. К чему это? Я был жив, относительно здоров, накормлен и даже участвовал в какой-то общественной жизни. Мать была бы в восторге.

Эта мысль заставила меня улыбнуться.

Я проснулся, как обычно, внезапно и окончательно. Ощущение было такое будто меня размазали по кинопленке и отмотали назад во времени. Посопев, я встал с кровати, кое как открыл глаза и отдернул шторы. За окном была кромешная темень.

В соседней комнате мерно щелкали настенные часы.

Я открыл окно, решив проветрить душную комнату и сразу же об этом пожалел: ворвавшийся в комнату порыв ветра тут же заполнил все отведенное пространство диким, манящим запахом настоящей природы, которую цивилизация еще не успела заточить в рамки.

Мне сразу же захотелось выйти на улицу, но как? Проверять, спит ли Виола в соседней комнате, рискуя разбудить ее скрипом двери я не собирался, но и оставаться тут я намерен не был. Одевшись, я осторожно снял цветы с подоконника и расставил их на полу так, чтобы не задеть, после чего открыл окно и спокойной через него вылез.

Убедившись, что окно достаточно плотно прижато к раме, чтобы не распахнуться самостоятельно, я отряхнулся и пошел прямо в лес.

Осознание того, что я творю опасную дичь, меня не покидало. Я прекрасно понимал, что в любой момент меня может задержать до выяснения проходящий мимо патруль, и тем не менее, где-то глубоко внутри у меня сидело что-то типа предчувствия, странной уверенности, что бояться такого стечения обстоятельств мне не следует.

Ветерок приятно обдувал уставшее от дневного жара лицо, а ноги в берцах отчетливо хрустели сочной, влажной от дневного дождика травой.

"Выходит, что ужин я пропустил. Нехорошо. Хотя, учитывая, что они дают, может и хорошо. Хотя учитывая, что мне здесь жить и питаться этим неизвестно сколько времени, наверное, все же, не хорошо."

Я выключился из бессмысленного и бессодержательного спора с самим собой внутри своей же головы и вместо этого решил продолжить предаваться праздности, все глубже заходя в чащу.

Кустарник сменился густым подлеском. Я на секунду задумался, куда я иду, пытаясь хоть как-то соотнести свой собственный путь с картой базы, которую я успел отрисовать внутри собственной головы. Выходило, что я должен был наткнуться на забор, но его все не было и не было. Странно.

Внезапно земля ушла у меня из-под ног, и я чуть не покатился, в последний момент успев схватиться за какую-то ветку.

Моим глазам открылась прогалина, выходящая к руслу реки, или к очень большому озеру. Узкая полоска блестевшего под луной песка окаймляла водную гладь.

К сожалению, насладиться вдоволь этой прекрасной картиной мне было не суждено - откуда-то из подлеска до меня донеслись голоса.

Я тут же инстинктивно присел - сердце ушло в пятки. Первой мыслью было - "ну вот и все, попался!". Я сразу же почувствовал себя идиотом. Ну зачем вообще я поперся в эту глухомань посреди ночи? Что мне в изоляторе не сиделось? Но голоса не становились громче, я не слышал шагов, и через какое-то время до меня дошло - я встретился с точно такими же полуночными гуляками, как и я сам. Стоило мне осознать эту мысль, как страх сразу же отступил, а на его место пришло любопытство. Пригибаясь и стараясь не шуметь, я осторожно двинулся на звук.

- Принесла?

- А то!

- Ну и че сидишь тогда? Выкладывай, да поскорее, я голодная!

- Ты же ужинала!

- И что? У меня этот... Как его... Метаболизм!

- Метаболизм у нее... Смотри, чтобы пузо у тебя не появилось! Я вообще-то растущий организм! Это ты для меня должна еду тырить, а не наоборот!

- Растущий организм, у тебя сопля под носом.

- Где? - Ульяна тут же потеряла весь кураж и опустила взгляд на палец Алисы, которым та показывала на нее. Разумеется, как только она это сделала, Алиса щелкнула ее по носу и захохотала.

- Ай! И совсем не смешно!

- Не правда, смешно каждый раз, что ты на это покупаешься.

- Алиска, ты дождешься! Я тебе взаправду еду таскать перестану!

Все еще раздраженно отвечала Ульяна, доставая из рюкзака десантника сверток провощенной бумаги, от которой пахло так, что я сразу де понял - там курица. Та самая, зажаренная на вертеле до корочки, сочная, капающая на пальцы жиром.

Сглотнув подступившую слюну, я осторожно примостился у дерева, откуда наблюдать за происходящим было еще удобнее. Алиса положила перед собой гитару и потянулась за какой-то сумкой, по виду напоминавшей противогазную. Послышался звон стекла, и девушка вытащила из нее прозрачную бутыль.

Атмосфера между девочками в тот же момент похолодела: Ульяна помрачнела, напряглась.

- Опять? - без тени улыбки спросила она.

- Опять. - с налетом непробиваемого меланхолизма ответила Алиса, даже не глядя на нее.

- Зачем ты это делаешь! Это же глупо!

- Потому что хочу и потому что могу, ясно? И никто мне не помешает, даже ты, усекла?

Алиса, еще не успев пригубить, уже стала злее и наглее. Она смотрела на Ульяну с вызовом и одновременно с провокацией, будто хотела того, чтобы ты попыталась отнять у нее бутылку.

Ульяна встретилась с ее взглядом и в ее собственном было не меньше злости. Мне казалось, что сейчас они подерутся, но взгляд Ульяны вдруг стал одновременно презрительным и жалобным.

- Ты это специально. - тихо произнесла девушка. - А я знаю, что ты не такая. Это не ты, Алис.

Алиса отпила снова и Ульяна, не вытерпев, потянулась к ней, с явным намерением вырвать бутылку, но сделала это как-то медленно, будто бы не до конца была уверена в том, что делает. Из-за этого Алиса успела отклониться. При этом она случайно хлебнула больше, чем собиралась и сильно закашлялась.

- Я не такая? - картинно и зло поинтересовалась рыжая. Алкоголь не успокаивал ее, а наоборот, делал все злее и злее. - А вот Ольга бы с тобой не согласилась. И Славя тоже. А вместе с ними еще пол лагеря. Думаешь, я не знаю, как меня называют за глаза? Думаешь, не знаю, что обо мне говорят?!

- Ты это все себе придумала! Тебя никто не обзывает, это ты хочешь, чтобы тебя все обзывали, хочешь, чтобы тебя все ненавидели и сторонились и все для этого делаешь! Зачем?!

Алиса захохотала, зло, отрывисто, больше похоже на лай, а лицо Ульяны вдруг стало как камень.

- Знаешь, а ведь он тоже понял, что ты не такая. Тот парень. Он весь обед с тебя глаз не спускал.

- Снова ты за старое... Отвали, а! По-хорошему тебя прошу!

- Это ты за старое! Ты мне сколько раз говорила, что бросишь, что не притронешься больше, ну?!

Обе девушки вскочили на ноги, и я с тоской понял, что пора вылазить из кустов.

Намеренно громко поднявшись с травы, я выматерился для острастки и пошел вперед.

- Какого...

- Ты?! Откуда ты тут взялся! Ты что, подслушивал?

- Это ты его привела, не отнекивайся!

- Да я не...

- Хватит! Меня никто не приводил. Я проснулся ночью, захотел погулять и заблудился. Если кто-то из вас сможет отвести меня обратно, буду признателен.

Алиса и Ульяна переглянулись, а потом Алиса, не терпящим возражения тоном приказала

- Раз пришел, садись.

Я послушно сел. Рядом с курицей тут же появились два стакана, которые тут же наполнили до краев, а затем один из них придвинули мне.

Я сразу же попытался отказаться.

- Я не...

- Мне похер, или пей или пиздуй искать дорогу до базы сам.

Я посмотрел на Ульяну. Она мрачно кивнула.

Опасливо покосившись на граненую посуду, я выдохнул и не чокаясь опрокинул.

Струя жидкого пламени прокатилась по моему пищеводу и тут же часть ее хлынула носом. Картинка перед глазами на секунду моргнула, а затем забрезжила искрами и стала расплываться. Алиса и Ульяна превратились в размытые пятна.

Кто-то, сначала как-то тихо, сдерживаясь, а потом уже откровенно, заливисто засмеялся.

- Вашу... Мамашу...

- Дай сюда, придурок. - Алиса грубо, но беззлобно вытащила из моей ладони стопку. - Трезвятся всю жизнь, а потом вот так вот, после первой умирают. Верно говорят, дурака лечить - что мертвому дрочить.

Тут уже не выдержал я. Воображение сыграло со мной злую шутку, и я на секунду представил себе до ужаса нелепый и омерзительный образ, от которого меня тут же скрутило. Ульяна, в свою очередь, еще не отсмеявшаяся от моего позора, только и могла, что жалобно всхлипнуть и снова закатиться.

Алиса же, в очередной раз обозвала нас дураками, но при этом по ней было заметно, что ее настрой сменился со злого на меланхолический. Она откинулась, прижавшись спиной к дереву и смотрела на ночные звезды, скрестив руки за головой.

Вдоволь отхохотавшись я почувствовал, что организм берет свое и при взгляде на замотанную бумагой курицу, у меня начинает урчать в животе. Я потянул было руку но тут же получил по ней Алисиной ладонью.

- После первой не закусывают, балда!

В ту же секунду сама Алиса, ничтоже сумняшеся, развернула курицу и оторвав ножку, начала ей аппетитно хрумкать.

- У меня не первая. - вызывающе подняв брови ответила девушка на мой немой вопрос.

Не знаю, в водке ли дело, но чем больше времени я проводил в обществе этих двух девушек, тем сильнее я чувствовал к Алисе какую-то странную, непонятную симпатию. Что-то меня притягивало в ее трагическом, гордом профиле, в том, как устало и в то же время зло смотрят на мир ее янтарные глаза.

"Ничего тут странного и непонятного, очередной типаж всеми брошенной несчастной девушки, пожалев которую можно получить проблем на задницу" - вовремя отозвался мозг. А сердце тем временем отвечало ему "А мне все равно. Я буду пробовать снова."

Алиса тем временем взяла гитару. Уложив инструмент на скрещенные в позе лотоса ноги, девушка склонилась над ним и когда копна густых, рыжих волос закрыла ее лицо так, что видны были только губы и линия подбородка, я понял, что больше не принадлежу себе, и что страшнее, наслаждаюсь этим.

- Орленок, орленок, взлети выше солнца...

От мелодичного, ласкового перебора на меня повеяло холодом, будто бы и не было всей той расслабленной, глубоко личной атмосферы между нами тремя. Ульяна, видимо почувствовала то же самое, беспокойно заерзав на своем месте.

Алиса не обращала на нас внимания. Она перебирала струны и пела, и пела все громче и тяжеловеснее и в голосе ее не прорезалась сталь

- Орленок, орленок, мой верный товарищ, ты видишь, что я уцелел. Лети на станицу, родимой расскажешь... - и внезапно, словно как отрезанный, ее грубый, давящий меццо сорвался на едва слышный шепот -... как сына вели на расстрел.

Снова зазвучала гитара. Я знал, что на помощь спешат комсомольцы, что жизнь к орленку обязательно возвратится, что победа будет решена борьбой, но мелькнувшая в отблеске луны мокрая дорожка на щеке девушки, волной мурашек прокатилась по моему телу.

- А дай мне. - внезапно даже для самого себя попросил я. Сказалась ли водка, или то была спонтанная попытка самораскрытия, вызванная чужой искренностью, я не знал. Да и не хотел знать.

Алиса передала мне гитару. Я, с трудом вспоминая аккорды, пробовал дергать за струны.

- Оглянись, незнакомый прохожий! Мне твой взгляд, неподкупный, знаком...

Голос вместо зычного был каким-то жалобным, дребезжащим. Я поднял глаза и с какой-то холодной отчетливостью осознал, что третий куплет я спеть не смогу точно, а они не будут в состоянии выслушать его. Я продолжал осторожно перебирать струны, стараясь подавить ком в горле.

- Я не пойму, вы совсем что ли ебанулись? Нет, ну вы реально охуели, или как? Это что, блять? Какая нахуй курица, какая водка?! Ну-ка блять встали нахуй по стойке смирно, когда с вами старший по званию разговаривает!

Я вскочил так быстро, что гитара упала мне под ноги, обиженно тренькнув всеми струнами вместе, будто отбивая дебильный звуковой эффект как в какой-то комедии.

Ульяна была бледной и испуганной, подозреваю, что настолько же бледным и совершенно точно ничуть не менее испуганным был я сам. Молодцом держалась только Алиса. Она вообще не изменилась в лице, и это видимо окончательно добило умело заставшую нас врасплох Славю.

- Ну? - Славя стояла так что ее нос почти касался Алисиного, и я видел, как на лице блондинки ходят желваки возле скул.

- Они не виноваты, это все я. Я все затеяла. - спокойно и холодно отвечала Алиса, и я с ужасом услышал в ее голосе нотки потаенной радости. Она закапывала себя.

Намеренно. Добровольно. С каким-то абсолютно мазохистском удовольствием глядя прямо в глаза Славе и буквально провоцируя ее.

- Чушь! Это я. Я добрался до соседней деревни и украл и изжарил курицу, а водку достал в магазине. Я... Я просто привык к такому и мне хотелось посидеть на природе, а девочки ни при чем. Они просто заметили меня, когда шли к казарме от туалета, а потом я пригласил их провести со мной время.

Глаза всех троих присутствовавших расширились. Алиса попыталась что-то сказать, как-то запротестовать, а Ульяна, в начале было попытавшаяся к ней присоединиться, успела поймать мой взгляд и вовремя замолчала.

Задним числом я запоздало понял, что как казармы, так и туалет, находились друг от друга значительно ближе и оказаться в лесу пытаясь добраться из одного пункта в другой можно было только в рамках моего поспешного вранья. Вся моя надежда была только на то, что Славя не обратит на это внимания в запале, и что моя репутация в ее глазах сыграет против меня, а значит девочек, которым, скорее всего, грозит гораздо большая опасность чем мне, отпустят.

- Он не...

- Вон отсюда. Обе.

Я успел бросить короткий взгляд на Ульяну, тащившую Алису прочь. Умная девочка. Все у них будет хорошо.

Так мы и остались один на один со Славей.

Мы смотрели друг на друга, и я ощущал, как несвоевременно действует на меня выпитая стопка.

- Считаешь меня мудаком? - слова вдруг прорвались сами, миную всякие барьеры в виде приличий, норм, логики. - Правильно считаешь. Да, я мудак. Да, я изнеженный, рафинированный, городской, и да я не заслужил всего того, что я имею, а ты не заслужила пережить и пройти через все то, что с тобой стряслось, но знаешь что? Если уж ты готова выслушать, тогда выслушай меня до конца.

Славя стояла как вкопанная. В ее мертвенно-бледном лице не было ни эмоций, ни красок.

- Говори.

- Я ведь никогда об этом не просил. Я не просил, чтобы у меня все это было. Я не просил быть одиноким. Я не просил быть ни к чему непригодным. Я не просил стать стариком в двадцать лет, навечно застряв на работе, которая никому не приносит пользы. Я не просил разочароваться в людях, в мире, в самом себе, да вообще во всем...

- Если ты решил разжалобить меня...

- В пизду твою жалость! - заорал я так, что даже Славя дернулась. - Я не о жалости тебя прошу! У вас как говорят, не можешь - научим, не хочешь заставим, верно? Я прав или нет? Ну так может, прежде чем судить обо мне, прежде чем считать, что я не хочу, может ты хотя бы попробуешь научить, помочь мне?

- Ты больной. - прохрипела Славя. - Ты не шпион, ты конченный. Ты с жиру бесишься, ты или номенклатурщик или еще черт знает...

- Я прошу тебя! - я вцепился в отвороты армейской куртки Слави. - Я тебя Христом богом умолять буду, на коленях стоять, хочешь? Если ты можешь, если ты правда можешь, научи! Научи меня как жить правильно, как не быть мудаком, как не быть отбросом, как быть такой, как... Как... Как ты! Чтоб не врать, не ломаться, не прогибаться ни перед кем! Скажи мне, ты можешь это сделать?

За все то время что я ее знал, я никогда не видел у Славю такой. Смесь всечеловеческой скорби, жалости и одновременного омерзения странным образом сочетались в выражении ее лица дополняя друг друга.

Наконец, она выдавила.

- Завтра, в шесть утра, на площади. И если ты не придешь... - тут уже Славя взяла меня за грудки. - Если ты не придешь, поверь мне, я тебя так оприходую что ты обратно поедешь в наперстке!

Я кивнул. Славя разжала руку и отвернулась. Я решил что испытывать судьбу больше не стоит. На сегодня я явно израсходовал весь лимит везения. Пора было возвращаться в лазарет.