Беседы палача и сильги

Глава 1

Дем Михайлов

Беседы палача и сильги

Первый том Часть первая

Глава первая

Холодное время года я предпочитаю проводить в тепле. Особенно позднюю дождливую осень, снежную зиму и зябкое начало весны. Своего дома у меня нет, но старик Фрилор, владелец постоялого двора на окраине Элибура, всегда рад сдать мне небольшую угловую комнату на несколько месяцев по божеской цене. Добра ко мне и его жена Салия, милая улыбчивая старушка. Родных детей у них хватает – пятерых принесли они в этот мир, и ни один не умер в детстве, все благополучно выросли, а затем женились и повыходили замуж. Лишь двое остались в Элибуре, а остальные разъехались в иные городки и села. Но чуть что – вмиг примчатся по первому зову отца! Да и внуков постоянно к деду отсылают. Семья большая и дружная, забот хватает, без переживаний не обходится. Однако и на меня старикам хватает душевного тепла. Да и общего у нас предостаточно, хоть и гораздо младше я буду.

Мы с Фрилором любим читать хорошие книги, а также играть в вардокс на его старой потертой доске.

С хозяйкой мы одинаковы в умении готовить. Ну и помогаю я им вечерами, когда большой зал полон гостями и постояльцами. Ко мне-то у Фрилора доверие полное, часто оставляет меня хозяйничать за стойкой, а сам отправляется посидеть за столом со старыми знакомыми и опустошить пару кружек свежего эля.

Из своих разъездов часто привожу старые книги и свитки, новости, сплетни. Порой привожу встреченного в пути менестреля или же двух-трех музыкантов. Но не всегда получается договориться – стоит подобной публике завидеть меня, и они стремятся избежать разговора, а то и вовсе уходят от дороги подальше.

Почему? Ну, тут все просто. Меня зовут Рург. И я палач.

Это сразу заметно по вышитому на левой стороне моей куртки красному отпечатку большой ладони. За много шагов видна кровавая метка, коей отмечены люди моей профессии. На поясе топор с красным топорищем, за плечами полуторный меч с красной рукоятью. Вокруг правого предплечья обмотана красная веревка для удушения женщин – им кровь пускать нельзя. Для женщин только три участи – удушение веревкой, утопление и сожжение. Для мужчин уготовано куда больше, и мужская кровь всегда течет рекой. Но я предпочитаю кончать дело быстро. Поэтому чаще всего отрубаю головы. Мечом или топором. Тут уж зависит от благородства крови приговоренного к смерти. Коли из простолюдинов – пользуюсь топором. Коли из сословия повыше – мечом. И если придирчиво сосчитать – топору работать приходится куда чаще меча.

Таких, как я, немного. Платят нам щедро. Очень щедро. Но по вере нашей умерщвление преступников за деньги не что иное, как наемное убийство, а стало быть, ничем не оправдано кроме низменной жажды наживы. То бишь палач лишь преумножает грехи свои – и грехи не абы какие, а крайне тяжкие, непростительные. И посему профессия сия не богоугодна, грязна и темна. Никто не хочет страдать после смерти в огненной тьме Раффадулла, где грешников истязают денно и нощно. После смерти туда мне и отправляться – в огненную тьму Раффадулла. Таким, как я, закрыта дорога в светлые храмы Лоссы. Мне никогда не получить благословение священника. А простой люд и мыслит просто – раз ему в храм нельзя, то он нелюдь темная и поганая. Посему и приют в чужом доме мне получить почти невозможно. Да и в сарай не пустят.

Вот поэтому я и не люблю путешествовать в холодные и слякотные времена года. Одно дело ночевать под кустом летней ночью, и совсем другое – трястись на ветру в зимнюю пору. Я люблю тепло. Сидеть у пылающего камина, прихлебывать из большого бокала горячее вино со специями и читать хорошую книгу – разве может быть что-то лучшего этого? Глубоко сомневаюсь. И потому, едва начинаются затяжные осенние дожди, я возвращаюсь в город Элибур, где и провожу почти шесть месяцев, ничего не делая и проживая накопленные за теплую пору деньги.

В летнее время трактир старика Фрилора обворовывали несколько раз. Хозяйство большое – поди уследи. В зимнее время не обнесли ни разу. Боятся. Что глупо. Если я и поймаю кого на воровстве, то отдам его страже, а те передадут судье, который и вынесет приговор. А за кражу курицы к смерти не приговаривают, так что меня бояться нечего. Но тут доводы разума не работают. К тому же Фрилору и лучше, что ворье мимо его трактира проходит. Опять же никакое отребье сюда не суется, к людям мирным не пристает, денег не вымогает и никаких темных делишек не проворачивает. Мелкие и обычно столь заносчивые дворяне резко притихают, стоит им увидеть меня сидящим в трактирном зале. Одна польза от моего здесь присутствия. Гости сплошь порядочные и обычные. Это ли не радость трактирщику?

Но этим прекрасным утром одного из последних летних дней на постоялом дворе появилась та, кого никак нельзя назвать обычной.

Сильга. Вот кто пожаловал в гости. Говорящая с призраками. Бесноватая.

Но начнем по порядку.

Этим утром я собирался в последнее путешествие года, что должно занять не больше шести-семи недель. Я объеду несколько десятков мелких и крупных поселений к западу отсюда в предгорьях Трорна. Местность там лесистая, чрезмерно холмистая, сплошь изрезанная сеткой речушек и ручьев, сбегающих с седого горного хребта Трорна и спустя десятки лиг собирающихся вместе, чтобы дать начало великой реке Телее.

Встал я засветло, собрался, спустился в конюшню и проверил двух лошадей, что уже три года путешествуют со мной. Животные спокойные и хорошо обученные, выносливые и неспешные. Проверил и седельные сумки, убедившись, что вчера при сборах ничего не упустил. Скормил каждой лошади по яблоку и вернулся в трактирный зал, где меня ждал обильный завтрак из яичницы с беконом и блинов с медом. Сытные блюда.

Я уселся за стол, пододвинул тарелку, успел подцепить на вилку кусок яичницы. Вот тогда-то в зал и вошла сильга. В том, что это именно сильга, можно было не сомневаться – других женщин, разгуливающих в мужских штанах, поди поищи. Только сильги на такое и способны – одеться в мужской костюм, повесить на пояс меч с тонким длинным лезвием и свободно распустить волосы с вплетенными в них красными нитями. Сильга и есть.

Бросив на вошедшую девушку короткий взгляд, я отвернулся и продолжил наслаждаться вкусным завтраком. Желток лопнул во рту и растекся по языку, даря восхитительный вкус. В меру поперчен, в меру посолен. Да. В этом трактире умеют готовить правильную яичницу. В каждом деле есть свои тонкости. Мало просто раскалить на огне сковороду, растопить на ней кусок масла и разбить в него яйца.

Громыхнул отодвинутый стул, звякнул положенный на стол меч в зелено-красных ножнах, передо мной уселась его владелица сильга, уставившаяся на меня поверх упертых локтями в столешницу рук.

– Я слышала, ты отправляешься к предгорьям Трорна, палач.

– Возможно, – ответил я, старательно сдерживая недовольную гримасу, рвущуюся наружу.

Завтрак почти испорчен… яичница стремительно остывает.

– Позволь отправиться с тобой вместе.

Удивленно моргнув, я оторвал глаза от тарелки и взглянул на сильгу. Совсем молодая, ей чуть за двадцать. Лицо решительное, распущенные темные волосы бросают на ее глаза густую тень, отчего сильга кажется еще более усталой. Свободная белая рубашка и темная кожаная куртка не могут скрыть того, что она тоща, как бродячая кошка. Темно-зеленые глаза не отрываются от моей тарелки.

– Позволь угостить тебя завтраком, госпожа, – принял я решение.

– У меня есть деньги.

– Это лишь добрый жест, – повел я плечом и едва не уронил с вилки очередной кусок. – Здесь готовят лучшую яичницу.

– Но денег у меня мало, – тихо и смущенно кашлянула девушка.

Ясно. Повернув голову, я нащупал взглядом сонного трактирного служку и, показав ему на свою тарелку, дал знак принести еще порцию. Тот отправился на кухню, а я вновь взглянул на сильгу.

– Если добрая госпожа еще не заметила – я палач.

– Я уже назвала тебя так. И только слепой не увидит этого, – парировала та, указывая глазами на красную пятипалую метку на левой стороне груди моей куртки, еще одну на левом плече и на красную веревку, обвивающую правое предплечье.

– Путешествие в компании с наемным убийцей не может пойти на пользу юной деве.

– Пф, – фыркнула девушка, с полным пренебрежением отнесясь к моим словам. – Я сильга! Если чьей-то репутации и может повредить совместное путешествие, то только твоей, палач Рург.

– Ты знаешь мое имя.

– Все знают твое имя. И не только в этом городе. В других тоже. Палач Рург, проливший столько крови, что его ждет наполненная ужасной болью вечность в огненной тьме Раффадулла. И должна сказать – многие желают дожить до того дня, когда смогут прийти на твою могилу, плюнуть на надгробие и пожелать тебе вечных страданий. Видимо, их родственники или друзья успели познать остроту твоего меча или топора.

– Ты перехваливаешь меня, безымянная сильга.

– Мое имя Анутта. С двумя «т» в окончании. И моей репутации не повредит путешествие бок о бок с палачом. Ты знаешь, как говорят о нас в народе.

– Блудливые распутницы, шлюхи, шарлатанки, любительницы чужих мужей… Да, о вас говорят многое. Но не человеку с моей профессией судить о вас. Итак, сильга Анутта с двумя «т» в окончании. Почему ты желаешь путешествовать именно со мной? С кем ты путешествовала, до того как прибыла в славный город Элибур? И почему не хочешь продолжить путь вместе с торговцами, стражей или же наемным сопровождением? У меня есть право задать эти вопросы и получить ответы. Если ты так не считаешь, то я буду рад позавтракать с тобой, а затем мы распрощаемся.

– Ты назвал меня шарлатанкой и шлюхой, а теперь требуешь ответов?

– Я лишь поведал тебе о том, какая молва ходит о сильгах. Итак, Анутта, ты ответишь?

– Я прибыла в Элибур с востока, следуя по большому торговому тракту, начинающемуся от портового города Трумора, куда прибыла на корабле. На всем протяжении пути по тракту я путешествовала вместе с большим торговым обозом, следующим в Элибур. И каждый вечер мне приходилось отражать похотливые атаки главного торгаша Люпона. Начал он с сальных намеков о том, как мягка его походная шелковая постель и как прохладен воздух в его шатре. Затем он перешел от намеков к действию, попытавшись как-то схватить меня за руку и затащить в свой шатер. Мне пришлось проткнуть ему руку и разбить лицо рукоятью меча, дабы доказать – я не желаю проводить ночи вместе с ним. Это случилось минувшей ночью. Три часа назад вышедший в дорогу затемно обоз достиг Элибура. По пути я случайно услышала о том, что в сем славном городе квартирует палач, счет чьих жертв давно перевалил за несколько сотен и продолжает прирастать. И что сегодня палач Рург Нагой Убийца отправляется в очередной кровавый поход. Не попрощавшись с похотливым торговцем, я отправилась прямиком на постоялый двор.

– Люпон, – поморщился я.

Яичница сразу потеряла часть вкуса.

– Знаешь о нем? Твой друг? – два быстрых вопроса последовали один за другим.

Зеленые глаза сильги смотрели настороженно.

– Многие знают о нем, – ответил я, стараясь придерживаться нейтрального тона. – Он считает себя благодетелем и радетелем Элибура. Жертвует порой небольшие суммы в храм и городскую казну. О его неутолимой жажде ночных забав ходит много слухов. И нет – торговец Люпон не мой друг. Должен предупредить – он этого просто так не оставит, сильга. Ты унизила его перед всеми. Отвергла ухаживания, разбила лицо и нанесла рану. Он обязательно отомстит. Не сам, разумеется. И вряд ли станет нанимать убийц. Но судья Элибура его давний приятель. Мой тебе совет – покинь город немедленно. И скачи во весь опор. Местные стражи не станут преследовать тебя на расстояние больше пяти лиг. И не станут понукать лошадей на последних трех из этих пяти лиг.

– Даже так… От всего сердца благодарю за добрый совет.

Анутта церемонно наклонила голову и задумчиво уставилась на столешницу.

Тут ей принесли такой же завтрак, как у меня, и пока расставляли тарелки, над столом висело молчание. Я воспользовался этим, быстро расправившись с яичницей, прежде чем она окончательно остыла. Перейдя к десерту, я обмакнул деревянную ложку в плошку с медом и, намазывая гречишную сладость на блин, напомнил:

– Так куда же ты держишь путь? И почему хочешь отправиться со мной?

– Насчет тебя, палач Рург – твоя репутация скачет впереди тебя. Намного впереди. Мне понадобилось совсем немного времени, дабы узнать о тебе многое. Что ты жесткий, но не рубишь сгоряча. Что раньше был в солдатах, но, отслужив всего несколько лет, внезапно выбрал самую страшную жизненную стезю и стал палачом, в первый же год казнив сорок преступников. И никто не знает, что сподвигло тебя выбрать такую судьбу… Но ты продолжаешь лишать людей жизни уже много лет. Сколько тебе сейчас? Тридцать пять?

– Тридцать два.

– И сколько лет ты смотришь сверху вниз на прижатые к плахе головы преступников?

– Десять. И не всегда я смотрю на жертв сверху вниз. Бывает и наоборот – если кого-то требуется повесить в назидание прочим на самой высокой ветви самого высокого дерева окрест.

– Но всегда их жизни в твоих руках.

– Только потому, что они сами от нее отказались, пойдя на страшное преступление. Но этот философский диспут можно продолжать до бесконечности. Так почему именно я вдруг стал лучшим спутником для бродячей сильги?

– Ты умеешь пользоваться оружием, не боишься драки и ты надежен.

– Давно никто не отзывался так о палаче. И почему же ты не хочешь нанять пару воинов сопровождения? У нас спокойные места. Давно уж повывелись разбойники благодаря отрядам егерей. Почти не осталось крупных хищников, могущих напасть на человека. Возможно, хватит даже одного умелого воина.

– С деньгами плохо, – коротко ответила сильга.

М-да…

Я всегда считал себя человеком серьезным и сдержанным. Старался принимать только обдуманные решения. И, если начистоту, мне совсем не хотелось путешествовать вместе с сильгой. Слишком уж они непостоянные создания, моя полная противоположность во всем. Я лишал жизней. А сильги жизни старались сохранить. Мы были схожи только в одном – и о палачах, и о сильгах ходила плохая молва.

Пережевывая последний блин, я как раз думал о том, как бы помягче отказать. Но ведущая с улицы дверь распахнулась слишком уж широко и быстро, прервав мои мысли. Кто-то сильно проголодался и мучается от жажды?

Нет. Тут если кто и голоден до чего, так это до мести.

Опухшее лицо торговца Люпона и раньше не могло похвастаться красотой, сейчас же – со сломанным носом и черными тенями под щелочками распухших глаз – он походил на смертельно больного или же запойного пьяницу, подравшегося вчера из-за пустяка. Лишь дорогая одежда противоречила сему образу. Вместе с Люпоном явились два городских стража. Молодые совсем парни. Явно смущены. Они знают, кого им придется арестовать и по чьему свидетельству. А из Люпона плохая жертва – его лицо лучится мстительной радостью и самодовольством. Хотя то и дело он морщится и хватается за перевязанную руку.

Сидящая сильга напряглась, ее ладонь упала на ножны меча. Вот дуреха. С оружием против стражи? Это серьезнейшее преступление. Пришлось ткнуть ее ногой под столом и сделать выразительные глаза. Девчонка вроде поняла и притихла, хотя ее глаза так и метали сердитые зеленые молнии.

– Кхм… – начал один из стражников, но короткий взмах моей руки заставил его снова закрыть рот и выжидательно на меня уставиться.

Стража зовут Вольх. Хороший парнишка – простой, недалекий, но честный.

– Люпон, – открыто улыбнулся я. – Тебе бы лекарю показаться. Нос придется вправлять.

– Вот упеку эту шлюху в каземат и сразу же пойду к лекарю, – зло ответил Люпон, бесстрашно буравя меня глазами-щелками.

– Ты упечешь? – уточнил я, делая упор на слово «ты».

– Городской судья, – кашлянул торговец, слегка сбавив обороты. – А я лишь поведал ему о совершенном на меня покушении.

– Даже так? Покушении на жизнь? Ведь не может же идти речь о покушении на твою честь или невинность…

Второй страж судорожно закашлялся, стараясь унять подступивший хохот.

– Это не твое дело, палач Рург, – побагровел Люпон. – Я в своем праве…

– Эй, – оборвал я его. – Не доходила ли до тебя весточка от твоего троюродного кузена Люфена? Того, что живет в небольшом городке Буллерейл в сорока лигах с небольшим к западу отсюда.

– Н-нет… кузен Люфен? Что с ним?

– Он допрыгался, – жестко ответил я. – Неужто еще не дошла весть? В моем путешествии, что начнется сегодня, я загляну и в городскую тюрьму Буллерейла, где повстречаюсь с твоим кузеном Люфеном, закованным в цепи и ожидающим моего прибытия. Затем я возьму большой нож и для начала оскоплю его. Отрежу его поганую мошонку и гнилой стручок, после чего брошу их в выгребную яму, где им самое место. Туда же отправится и его голова, но только после того, как я разрублю твоего кузена на части, начав при этом с ног. Люфен оказался насильником! Да каким! Успел надругаться над тремя, прежде чем сумели его изловить ночною порой и опознать. Так вот, торговец Люпон, я верю, что преступников надо наказывать при жизни, а не после смерти. Я не сторонник того, чтобы топить чьи-то останки в нечистотах. И если вот прямо сейчас ты признаешь, что совершил ошибку в отношении доброй госпожи сильги Анутты, если ты извинишься перед ней за свою невольную клевету и обвинение, а затем вручишь ей несколько полновесных золотых монет… тогда я передам твоим родственникам все части мертвого тела Люфена. И передам их сразу, без окунания в выгребную яму.

– Я… н-но… что?! Люфена казнят?! – кажется, торговец впал в ступор.

Для него новость полностью неожиданная, что понятно – он много дней был в торговом путешествии, вернулся в Элибур только этим утром и, похоже, не заходя домой, поспешил поднять с постели городского судью. Боялся, что обидевшая его сильга упорхнет из города и потом ищи-свищи ее… дорог и тропинок много…

– Дважды предлагать не стану.

– Рукоятью меча по лицу, – прогундосил Люпон. – Пробила руку насквозь! И ведь ни за что… я всего лишь ухаживал!

– Твой кузен тоже так сказал – он лишь пытался ухаживать. Но его отвергли, и тогда он разозлился… а теперь я разрежу его живьем на части. Итак?

Я не оставил ему выбора. Никакого выбора. Люпен и его родственники родом из тех селений, где надругательства над мертвыми останками – пусть даже заслуженные – неприемлемы. Бросить голову в нечистоты? Нет.

– Добрая госпожа сильга Анутта, – торговца словно переломили, и он согнулся в глубочайшем поклоне, едва не коснувшись лбом чисто вымытого пола. – Я приношу глубочайшие извинения. Злость затмила мой разум. Не ведал я что творю. Но сейчас ко мне вернулась чистота мышления, и я пребываю в полном ужасе от того, что едва не совершил непоправимую ошибку. Торжественно заявляю, что госпожа Анутта ни в чем не повинна передо мной. И прошу снисхождения своему поступку – в злости люди часто делают то, о чем потом горько сожалеют.

«Насколько велеречиво», – удивленно подумалось мне. Похоже, торговец мечтает однажды стать дворянином и не брезгует чтением книг во время долгих путешествий.

– Готов предстать пред судом, чистосердечно раскаяться и заплатить виру. Если же госпожа снизойдет к моим извинениям, то прошу принять этот скромный дар, – на лавку опустился небольшой тяжелый мешочек.

– Я принимаю извинения, – после небольшой паузы ответила сильга, и все облегченно выдохнули.

Дело решено благополучно.

Встав, я кивнул на прощание стоящему за трактирной стойкой старому Фрилору. Слова ни к чему. Мы успели попрощаться прошлым вечером, а говорить слова прощания перед самым отбытием… плохая это примета.

Стражи уже покинули постоялый двор. Уверен, вскоре по городу разнесется весть о случившемся. Но Люпон от этого не пострадает. Наоборот. Ради дальнего родича он смирил собственную гордыню и унял жажду мести. Осудят его несдержанность и жажду постельных утех, но похвалят его верность семье.

Проходя мимо торговца, я приостановился и тихо сказал:

– Смотри, Люпон. Сначала хватаешь за руку, затем тащишь силком в шатер… а потом приду я и сожму гордость твоих чресл в раскаленных клещах. Чуть охолони. Тебе ведь уже далеко за сорок.

– Тьма попутала… – хрипло отозвался тот. – Я бы сам никогда…

– Тьму не наказать. А вот тебя… помни о Люфене. Он будет уже второй из вашего рода, чью жизнь я прерву. И первый, твой двоюродный дядька Луцон, был мною сам знаешь за что подвергнут пыткам и казнен. Как посмотрят на вас люди, если каждый десятый из рода вашего был казнен за надругательства над женщинами… и мужчинами…

– Луцон позор рода нашего. И Люфен.

– Смотри, чтобы однажды так не сказали о тебе самом. Уймись.

– Рург… прояви милосердие к кузену моему Люфену, – торговец шептал едва слышно, судорожно вцепившись в рукав моей куртки. – Может, нажмешь на нож чуть посильнее? Заденешь лезвием толстую вену… Хлынет кровь… он умрет быстро… к чему пытать приговоренного к смерти? Светлая Лосса… пощади душу Люфена…

Высвободив рукав, я молча шагнул мимо и вышел на солнечный двор. Двери расположенной слева конюшни распахнуты настежь, мальчишки выгребают навоз и таскают на вилах пучки соломы. Две моих лошади стоят там же.

Первым делом я повернулся к зданию постоялого двора и глубоко поклонился, благодаря за столь добрый приют. Прошептал положенные слова молитвы. И вновь повернувшись, зашагал к лошадям. Меня обогнала стройная сильга, спешащая чуть правее – там нетерпеливо переступала рыжая кобыла неплохих кровей.

– Я поеду с тобой, – на ходу бросила девушка.

Я промолчал. Не из согласия. Пусть проедет со мной десяток лиг. Вдруг Люпон не настолько рассудителен, как мне показалось? Каждого может настолько ослепить ярость и месть, что в голове не останется места для трезвого мышления. Каждый день на лесных и горных дорогах пропадают люди… а затем в чащах или среди холмов находят растерзанные диким зверьем останки… В каждом из нас есть что-то от бешеного лютого зверя…

Глава 2

Глава вторая

Беспрепятственно пройдя через западные врата Элибура, мы оказались на находящейся в прекрасном состоянии широкой дороге. В ведении городского губернатора находились десятки лиг дорог, шестнадцать мостов и две дюжины дозорных башен и досмотровых постов. И как человек часто и много путешествующий, могу твердо заявить – за всем этим имуществом следили отменно. Городская казна не расходуется впустую и не тратится на личные нужды кого-либо. За тем, как используется каждый государственный медяк, пристально наблюдают, а где возможно вообще стараются обходиться бесплатной рабочей силой, взятой с любой из трех местных тюрем и одной каменоломни. Это еще одна причина, по которой мне столь нравится Элибур. Не из-за тюрем, само собой, а из-за умелого хозяйствования губернатора. В годы его затяжного правления не случалось потопов на улицах, не воняло нечистотами, бегущая через город река, давшая городу название, была настолько чистой, что из нее без опаски брали воду для кухонь. И рыба в ней не переводилась. Славно жить в таком городе. Жаль, что не везде так.

Поэтому мне всегда было радостно возвращаться в ставший почти родным за прошедшие годы город. Но сейчас рано об этом думать – ведь я удалялся от Элибура, а не возвращался к нему.

Да и мысли мои были заняты едущей чуть позади сильгой. Совместно мы преодолели пять лиг, и пока за нами не наблюдалось погони. Торговец Люпон внял голосу разума. Вскоре на нашем пути встретится деревня Лунора, выстроенная по обе стороны Западного Тракта. Там я намеревался плотно пообедать, выпить немного кофе, а затем распрощаться с нежданной спутницей. Если встречу едущих на запад знакомых торговцев, попрошу их взять сильгу с собой и при этом не распускать руки и не давать волю похабному воображению. Не каждому мужчине по силам сдержаться, видя будто нарочно подчеркнутые штанами женские округлости достаточно умелой наездницы.

– Рург…

Анутта захлопнула книгу в мягкой кожаной обложке, закрыла крышечку медной походной чернильницы, висящей на луке седла, убрала перо в специальный костяной пенал и после столь долгой паузы, наконец-то продолжила:

– А почему тебя прозвали так странно? Рург Нагой Убийца…

– Тут нет тайны, – я невольно сморщился, почесал пальцем щеку. – Да и случилось давно.

– И все же?

– Что ты записываешь в ту книгу с чистыми листами? Походный дневник?

– Каждая сильга обязана вести хронику своих деяний, – ответила Анутта, опуская ладонь на закрытую книгу. – Описывать путь и земли, упоминать название городов и деревень. А также давать описание внешних черт и записывать имена тех, кто помог нам, обидел нас или же еще как оставил свой след в нашей жизни.

– То есть мое имя ты уже записала?

– Да. Только что, – девушка открыла книгу и прочла вслух: – Палач Рург Нагой Убийца. Тридцать два года от роду, но выглядит старше. Широкоплечий, высокий, темноволосый. Серые глаза с желтыми искорками – глаза волка. Его знают очень многие в местности к западу от портового города Трумора. Уже десять лет справляет службу походного палача. Пользуется уважением жителей города Элибур.

– Кратко и емко, – был вынужден признать я. – Хотя чересчур лестно.

– Будет еще лестней – я добавлю описание того, как ты защитил меня от клеветы и грозящего суда.

– Если я расскажу тебе историю возникновения моего прозвища – ты запишешь ее в свою книгу?

– Да.

– Давай поступим так – я рассказываю тебе историю, но ты ее не станешь записывать в свои хроники.

– М-м-м…

Анутта действительно задумалась, наморщила лоб, зеленые глаза чуть потускнели. Неужели это столь важное решение?

– Нет, – вынесла она вердикт. – Сознательное утаивание приведет к искажению и неполноте сведений.

– Неполноте сведений? – удивился я столь интересному сочетанию слов. – Не слишком ли ты молода для подобных фраз и знаний? Уж не на государственную ли стражу работаешь?

– И потому у меня нет денег, – парировала сильга. – Нет, палач Рург, за моей спиной никого кроме нескольких сестер и бескрайних просторов мира.

– Хорошо сказано.

– Так ты расскажешь? Почему тебя прозвали Нагим Убийцей? Прозвище само заявляет о себе достаточно громко и ясно, но я не смею подумать, что одним прекрасным деньком ты вдруг сорвал с себя одежды и принялся убивать людей.

– Но так оно и случилось, – улыбнулся я. – Сильга Анутта, ты любишь моршанские яблоки? Это ранний сорт. Их только-только сорвали в одном из богатых плодовых садов Морши, что к югу отсюда. Затем бережно переложили яблоки соломой и на одной из повозок отправили в Элибур. Я купил их вчера на рынке…

– После столь красочного описания мне захотелось отправиться на юг к Морше и навестить тот самый сад. Да, я люблю яблоки.

Чуть придержав коня, я передал едущей рядом девушке пару налитых соком больших яблок, а в еще одно с хрустом вонзил зубы. Прожевав, утер губы тыльной стороной ладони и начал рассказывать:

– В истории с моим прозвищем нет ничего особенного. Случилось это лет шесть назад, одним прекрасным летним утром. Так же, как и сегодня, я следовал от Элибура по Западному Тракту. Ехал уже третий день. И после ночлега в деревне Норвилл, что совсем рядом со старым лесом Урумор, я собирался свернуть к северу, чтобы к вечеру оказаться в небольшом городке Винорье. Городок хоть и маленький, но старый и красивый, с очень интересными каменными зданиями, возведенными в незапамятные времена. Там же очень красивый парк с трехсотлетними дубами. Но в тот раз я ехал туда не ради любования деревьями и домами. Я отправился в Винорье, дабы жестоко пытать, а затем отрубить голову некоему Генралу Густобровому, лесному разбойнику, изрядно пролившему людской крови на узких лесных тропинках леса Урумор. Генрал был главарем. И ночью пробрался в Винорье, откуда он родом, чтобы повидаться с престарелой мамой и оставить ей немного деньжат. Ему и невдомек было, что за домом следят денно и нощно. Там его и повязали. Суд долго не думал. Для разбойника одна судьба уготована – дыба, агония, отсечение головы и насаживание ее на кол, где она будет торчать до тех пор, пока мертвое лицо окончательно не станет неузнаваемым. Таким приговор и оказался. Подельники Генрала прознали об этом и решили главаря освободить. Но сил у них было маловато: одно дело грабить редких путешественников и малые обозы, и совсем иное – нападать на городскую тюрьму, охраняемую умелой стражей. Поэтому они решили поднакопить силенок и злости. А чтобы не допустить смерти Генрала, для начала собрались покончить с палачом. Разослали на восток соглядатаев по всем дорогам. Те засели в трактирах, на постоялых дворах. И вскоре один из них меня и увидел – трудно не опознать палача в его рабочем облачении. Посланец разбойников поспешил вернуться в Урумор, где рассказал, что я остановился на ночлег в деревне Норвилл, а затем продолжу путь по Западному Тракту. На нем они мне и устроили засаду. Место выбрали с умом – старую вязовую рощу, стоящую особняком прямо посреди большой и длинной зеленой долины Фимоф Дол. На мою беду день выдался жарким. А за час до этого я помогал насадить слетевшее колесо на сельскую повозку и изрядно вспотел. В роще же, чуть в стороне от разрезающей ее дороги, есть небольшое безымянное озерцо с чистой и приятной на вкус водой. И я решил сойти с тракта и искупаться. Там меня разбойники и застали. Нагим и беззаботно плещущимся в озерце. Там же на берегу состоялась и наша схватка. Большую часть противников пришлось убить, они как остервенели и не желали сдаваться. Троих я сумел обезоружить и оглушить.

– Так тебя застали голым и безоружным? – уточнила Анутта.

– Да. Во время купания это обычное дело – оставлять одежду и оружие на берегу. Хотя не возьмусь утверждать, что так поступают все.

– Ты был один. А число разбойников?

– Тринадцать. Несчастливое число. Потому им, наверно, и не повезло в тот день.

– Тебя застали голым и без оружия. Ты дал им бой и вышел победителем против тринадцати врагов.

– Нет, – качнул я головой. – Победителем против одного бойца. Остальные двенадцать были обычным сбродом, никогда не обучавшимся обращению с оружием. Овечье стадо многочисленно, но хватит одного волка, чтобы обратить овец в бегство.

– А ты волк?

– Это лишь горская поговорка. Ее испокон веков повторяют в предгорьях Трорна.

– Как ты поступил с теми, кого удалось взять в плен?

– Отвез в ближайший городок, сдал судье. А на обратном пути в Элибур заскочил туда на часик и казнил всех. К тому времени они уже признались во всех своих грехах и успели исповедаться сестре Лоссы.

– Сестры Лоссы, – неопределенно хмыкнула Анутта.

– Ты запишешь все это?

– Да. Эта история интересна. Так это выжившие после боя разбойники прозвали тебя Нагим Убийцей?

– Нет, – вновь улыбнулся я, и на этот раз в моей улыбке было много смущения. – Так уж случилось, что в той старой вязовой роще в то время был кое-кто еще – юная девица и ее воздыхатель, ускользнувшие с расположенного неподалеку хутора и пасеки. Они как раз решились перейти от жарких поцелуев к еще более жарким занятиям. Уютно расположились среди корней древнего вяза, парень едва взялся за завязки на блузке девицы, но тут их уединение нарушил вспотевший палач, решивший освежиться. Сначала им пришлось лицезреть его наготу, а затем стать свидетелям кровавого действа.

– Вот как… А тебе откуда знать о том, что там была девица с парнем?

– Когда появилось прозвище Нагой Убийца, я стал доискиваться до источника сплетен, – пожал я плечами. – И постепенно добрался до хутора. Что ж, я рассказал все как есть. Теперь твоя очередь, сильга Анутта. Куда ты держишь путь?

– Это не тайна. Две луны назад ушей старших среди нас достиг слух о том, что где-то в предгорьях Трорна нескольких жителей внезапно настиг сильный душевный недуг. Название того селения в слухе не приводилось. И все слишком уж сильно напоминает выдумку. Я знаю лишь примерное направление. Когда углублюсь в предгорья – начну задавать вопросы. А ответы на них поведут меня дальше.

– Нескольких жителей внезапно настиг сильный душевный недуг… – повторил я, покатав слова на языке также, как впервые пробуют незнакомое питье. – И что же необычного в сумасшествии?

– Я забыла упомянуть о крохотной детали, палач Рург – душевный недуг поразил всех троих в один и тот же день. В один и тот же час. И случилось все в одном и том же селении.

– Я понял, – медленно кивнул я.

Любой может спятить. По разным причинам. Сильное потрясение, врожденный порок. Но этого никогда не случается с несколькими людьми разом. Да еще в одном селении. Хотя…

– Не было ли там пожара? – осведомился я. – Мне доводилось слышать об одном случае, когда полыхнул большой пожар и целая деревня сгорела дотла. Многие погибли в тот черный день. А двое – две женщины, потерявшие детей в безжалостном огне – разом сошли с ума. Их отдали позднее в храмовую лечебницу под покровительством Лоссы. Там они находятся и по сей день.

– Большое и ужасное переживание способно сокрушить даже самый сильный разум, – подтвердила сильга. – Бывает, что ужас потрясения одерживает победу над двумя или тремя людьми сразу. Потому я и говорю об этом так осторожно, палач Рург. Поэтому и называю это душевным недугом. А не одержимостью или же чем иным.

– Похвальная осторожность в суждениях, – заметил я. – До тех пор, пока нам по пути, ты можешь путешествовать вместе со мной, сильга Анутта. Но учти – быть может, тебе самой этого не захочется.

– Почему же?

– Причин много. Первая вот она, – я легким кивком указал на десяток деревенских повозок, груженных мешками, медленно тянущихся навстречу и мимо нас.

Везут овощи и фрукты в Элибур. К вечеру будут там. Завтра с первыми лучами рассвета все ими привезенное уже окажется на прилавках, и начнется битва между продавцами и крикливыми домохозяйками, старающимися сберечь каждый медяк. Разумно и бережливо вести хозяйство – это вам не шутка.

Но я имел в виду не пучки зелени, укрытые мешковиной. И уж точно не задорно-красную редиску.

Возницы. В них дело. На каждой повозке по одному-два седока. И все они старательно смотрят куда угодно, но только не на меня. Можно ли не заметить рослого всадника с обилием красных пятен на одежде и оружии? Можно, если сильно этого захотеть.

– И это самая малая неприятность, – тихо усмехнулся я, прекратив смотреть на крестьян к их безмерному облегчению. – В незнакомых трактирах и постоялых дворах есть приходится так быстро, что едва не давишься. А иначе никак – стоит мне туда зайти, как посетителей словно ураганом сносит с мест. Если же и остаются, то в воздухе повисает напряженное гнетущее молчание. Никто не пьет и не ест. Все смотрят в пол. Поэтому я предпочитаю заходить с черного входа и заказывать еду там, чтобы съесть ее на вольном воздухе, что не так уж и плохо, коли нет дождя и холодного ветра. Но тогда можно укрыться в сарае. А затем наступает вечер. Вот-вот окончательно стемнеет. Но никто не желает тебя приютить на ночь. Разве что снова в сарае. Да и то с великой неохотой. Не отказывают лишь из боязни – мало кто смеет глядеть в глаза палачу. Поэтому, сильга Анутта, предупреждаю – в путешествии со мной тебе уготовано много неприятного. Люди станут коситься и избегать; завтракать, обедать и ужинать придется под открытым небом, да и спать там же. Поэтому я предпочитаю путешествовать только в теплые времена года. Или хотя бы не морозные.

– Знаешь, палач Рург, если бы ты не упоминал постоянно свое имя, то я бы подумала, что ты описываешь один из дней моей жизни. Хотя нет. Тут не хватает кое-чего. Вот если бы ты добавил презрительных и ревнивых женских взглядов, попыток домогательства от мужчин, а также частых угроз и грязных обещаний – вот тогда ты бы описал день из моей жизни.

– Тебе приходится куда хуже меня, – вынужден был я признать. – Меня избегают. Но не проклинают – разве что родственники тех, кого я должен пытать и казнить по долгу своей работы. И уж точно никто меня не домогается, не бросает сальных взглядов и не делает грязных намеков.

– Хм… Палач Рург… отрезать людям носы и уши, выкорчевывать с мясом и кровью гордость мужских чресл, вспарывать животы, ломать хребты, отрубать конечности и делать многое другое… каково это?

– Тяжело, – ответил я. – Однажды мне пришлось заниматься этим делом целую весеннюю неделю без продыху. Я казнил и казнил, пытал и пытал, калечил и калечил. Спустя семь дней хотелось самому положить свою голову на плаху и попросить кого-нибудь опустить на мою шею топор.

– И почему не положил?

– Помог бочонок недурного эля, – усмехнулся я. – Хмель часто спасает. Но еще чаще я казню приговорённых из-за того, что хмель пробуждает в людях скрытые пороки, что с глумливым хохотом вырываются наружу и завладевают рассудком бедняг. Наутро такой человек просыпается в тюремной камере и с ужасом видит, что его одежда и руки в крови и что из-за решетки на него со страхом смотрят люди… А затем прихожу я и завершаю его жизненную историю ударом топора.

– И почему же ты продолжаешь убивать? – сильга будто и не услышала прочих моих слов. – Деньги? Привык? Не умеешь ничего другого? Или тебе нравится обрывать чужие жизненные нити?

– Или все это вместе взятое… Нет, сильга. Причина проста – кто-то должен этим заниматься. Иначе жди беды.

– Беды? Что-то случилось? В прошлом? И это заставило тебя стать палачом?

– Хватит обо мне, – устало ответил я, тщательно скрывая подступившее раздражение от чересчур назойливых расспросов. Сильгам неведома учтивость и деликатность? Они ко всем в душу лезут напролом? – Давай лучше о тебе. Почему ты решила стать сильгой?

– В отличие от тебя, палач, нам не дано выбирать собственную судьбу, – зеленые темные глаза взглянули на меня и сползли на дорогу. – Не нам решать. Коли ты родился с этим даром – тебе уготовано лишь три дороги. Одна ведет к становлению сильгой. Другая прямиком на кладбище, где просто появится еще одна крохотная детская могилка. И третий путь – в лечебницу для душевнобольных. Навсегда. Ведь нельзя излечиться от того, что болезнью не является. Это дар. Самый ненавистный дар из возможных. Такой, что уже называется проклятьем.

– Видимо, и я невзначай угодил в больное место, – вздохнул я, снимая с пояса вместительную кожаную флягу. – Выпей.

– Эль в такое время дня?

– Это не эль.

– Вино?

– Можно и так сказать. Слабенькое крыжовое вино. Сладкое.

– Сладкое – это хорошо.

На этот раз в зеленых глазах плеснулась детская радость. И легкий испуг, таящийся в самой глубине – а вдруг не дадут? Вдруг посмеются и заберут…

Флягу я отдал. Некоторое время мы ехали молча. Анутта распробовала на самом деле очень слабое вино и жадно припала к горлышку фляги. Крыжовое вино не пьянит. Надо выпить очень много, чтобы услышать шум в голове. А вот бодрит оно отменно. Стряхивает сонливость. Дарит благодушие и терпеливость.

Убирая изрядно полегчавшую флягу обратно на пояс, я спросил:

– Поэтому ты и расспрашиваешь других людей о том, что заставило их выбрать ту или иную жизненную дорожку?

– Да. А ты умный, палач Рург. Все верно. Мне очень интересно, как люди делают выбор. Ведь у меня самой выбора никогда не было.

– Могу тебя утешить, сильга, – на этот раз я не улыбался. – Большая часть людей не выбирает. Они просто плывут по течению жизни как бревна на лесосплаве.

– Ты и правда умный.

И вновь я не отреагировал на добрые слова. Я промолчал. А затем раздался голос сильги:

– Я все же запишу твою историю про старую вязовую рощу и безымянное озерцо. И про двух юных свидетелей.

– Дело твое, – вздохнул я, глядя, как Анутта вновь открывает колпачок медной чернильницы и костяной пенал для перьев.

Ей явно нравится делать записи в толстой книге. Интересно, разрешит ли она мне прочесть свои хроники? Вряд ли…

Оставшись без собеседника, я невольно задумался о сильгах и их сестринстве Сильгалла. Закрытая строгая женская община, живущая по своим уставам и порядкам. Никто им не указ кроме короля – до тех пор, пока они не нарушают мирские законы. Тогда их судят по общим законам. Сумей торговец Люпон добиться своего и огульно обвинить сильгу – ее бы ждало суровое наказание. Тюрьма, может быть, публичная порка. Большой денежный штраф.

Анутта не солгала про свой дар и про свое проклятье. Я слышал об этом раньше, но не знал, правдивы ли слухи. Оказалось – да, правдивы. Сильги не имеют выбора. Их судьба предрешена при рождении. Очень и очень редко рождаются девочки с особым врожденным даром. Там все окутано туманом, непосвященным людям мало что известно, а сами сильги про это распространяться не желают. Поэтому я и не стал расспрашивать. Но поговаривают, что сильги могут видеть духов и даже разговаривать с ними. Могут призывать и прогонять их.

Я достоверно знаю о случае, когда одна из сильг, прибывшая в Элибур, сумела разбудить проспавшего семь месяцев человека. Его никто не мог добудиться. Что с ним только не делали несчастные родичи – били по щекам, кололи иголками, растирали водой горячей и ледяной, оставляли на морозе, обжигали пятки головней. Ему вливали в горло бульоны и настойки, давали различные лекарства, мыли его, брили ему лицо и убирали за ним. А он продолжал спать. Если это можно назвать сном – лицо его было искажено дикой гримасой ужаса, будто он увидел нечто кошмарное. А затем в комнату зашла сильга, занавесила окна и зеркала, закрыла плотно двери. Провела там час и вышла обратно. Вся побелевшая, с черными тенями под глазами, шатаясь и держась рукой за стену. А за ее спиной слышался слабый мужской голос, недоуменно спрашивающий о том, что происходит. Сильга получила положенную плату и ушла. На вопросы отвечать не стала. Тут же нашлись злые языки, утверждавшие, что она либо знала лекарство, могущее пробудить от мертвого сна, либо больной и сам бы проснулся, а она просто угадала нужный момент. Ну или же что она изначально и навела на него темные сонные чары, и сама же от них избавила.

Как на самом деле все было, не знал и до сих пор не знает никто. А пробудившийся от семимесячного сна бедолага ничего не помнит. Его память окутана туманом.

В этом суть жизни сильг. Туман. Все окутано непроницаемым туманом. Они внезапными и незваными гостями прибывают к тому или иному дому. Излечивают людей. Иногда у них не получается. Им платят по-разному. Часть денег они вроде бы оставляют себе, остальное доставляют в сестринство Сильгаллы.

Все остальное –ничем не подтвержденные слухи. Даже свидетельствами надежных людей.

Мы миновали старый дубовый столб, глубоко врытый на обочине тракта. Указатель говорил, что мы в ста больших шагах от околицы придорожной деревни Лунора, где всегда рады проезжим гостям.

– Пообедаем в трактире, сильга Анутта?

– Угощаешь? – зеленые глаза смотрели пытливо и спокойно.

– Угощаю, – согласился я, пряча невольную улыбку.

Но моя попытка не удалась, и щеки Анутты явственно покраснели, налились румянцем смущения. Ее рука коснулась пояса – за него, ничуть не пытаясь скрыть, в самом начале пути она переложила полученные от Люпона золотые монеты. Это очень большая сумма для наших мест. Отличную дойную корову можно купить за одну серебряную монету, а в самой отдаленной от Элибура западной деревне в придачу добавят молодую козу. Люпон явно выложил кошелек не глядя, пребывая в смятенных чувствах от боли в ранах, моего вмешательства и душевного потрясения при получении известия о том, что его кузена оскопят и четвертуют. Сейчас он, небось, опомнился и зубами скрежещет, жалея, что потерял такие деньжища. А может и нет – Люпон не настолько уж и скуп. Сиротский городской дом не зря считает его своим благодетелем. Вот ведь закавыка какая с душами людскими. О сиротках торговец Люпон заботится, не жалея средств, а одинокую девчонку-путешественницу попытался затащить в свой шатер и распустил руки…

В любом случае Анутта в один миг стала довольно обеспеченной девушкой. У деревенских деввиц приданое в пять-шесть раз меньше. Но она явно не желала тратить деньги.

– Буду рад угостить, – повторил я. – Прибереги деньги на черный день. Я слышал, многие из вас пребывают на грани если не нищеты, то бедности.

– Деньги редко падают в наши протянутые ладони, – вздохнула сильга, глядя на меня благодарным взглядом. – Спасибо за понимание. Из этих монет мне достанется немного. Как только смогу попасть в ближайшее представительство Королевского банка, внесу большую часть золота на счет сестринства. Остаток разделю на три части. Одну часть оставлю себе, а оставшиеся две отправятся на общий счет шести сильг. Я одна из них.

– Вы помогаете друг другу….

– Да. Скоро зима. Мы тоже не очень-то любим ночевать на улице в холодное время года. Нам нравится теплая одежда, сытная еда, надежное и уютное место для сна. Для всего этого нужны деньги. И мы стараемся как можем, чтобы во время дождей и холодов не познать горестей из-за безденежья. Но за последний десяток недель я не положила на общий счет ни единой медной монеты…

– Черная полоса?

– Скорее черное болото невезения, – понурила голову девчонка. – Мои пять подружек-сестер не скажут плохого слова. Но…

– Но на душе кошки скребут, – кивнул я. – Я понимаю, сильга Анутта. На самом деле понимаю. В этом мне повезло куда больше тебя – всегда найдутся преступившие закон и заслужившие пытки и смерть. Надобность в моих услугах не пропадет до скончания веков, и, почитай, в каждом селении всегда найдется для меня работа. Поэтому я могу себе позволить угостить тебя несколько раз без ущерба для кошелька. И еще. Хочу, чтобы ты внимательно выслушала следующие мои слова и не сомневалась в их искренности и правдивости. Хорошо?

– Я выслушаю тебя, палач Рург, – склонила голову Анутта.

– Все что я делаю – не накладывает на тебя ни малейших обязательств, – медленно и четко проговорил я. – Ты ничего не должна мне. И я не стану пытаться забраться тебе под юбку…– тут я запнулся, наткнувшись взглядом на ее ладно сидящие штаны и поправился: – не стану пытаться забраться тебе в штаны, сильга. Все что я делаю – я делаю просто так. Ты мне ничего не должна.

– Я поняла и поверила, палач Рург.

Ее церемонность в некоторых случаях казалась частью некоего этикета сильг. Вежливого, но холодного. Я не возражал. Взглянув на меня в упор, девушка добавила:

– Спасибо. На самом деле спасибо.

– Не за что, сильга Анутта, – ответил я, останавливая лошадь перед гостеприимно распахнутыми воротами постоялого двора Щуков Суп. – Советую заказать рыбацкую уху с красноперками и улитками. Ее здесь готовят просто божественно. Но перед ней стоит отведать щавелевой похлебки – она замечательно разжигает аппетит, не занимает много места в желудке и не тяготит его.

– Сколько познаний…

– Уже долгие годы я путешествую этими дорогами. Поверь – я знаю, где в этих местах вкусно кормят, а где просто зря переводят продукты.

– А разве щавель не для лечения от слабости живота пользуют?

– Щавель многим хорош. А в правильной похлебке он просто превосходен.

– Что ж. Положусь на твой опыт, палач Рург.

– Весьма польщен доверием.

– Ох…

Вышедший из дверей бревенчатого приземистого здания невысокий крепыш при виде меня неловко ступил и сверзился со ступенек, тяжело рухнув на утоптанную землю. Охнув еще раз, он приподнялся, утер кровь с разбитой при падании брови и сокрушенно простонал:

– Прибыл уже… значит, сегодня Феникла и отпоем.

В воздухе повис отчетливый запах крепкого перегара. Не рановато ли для возлияний? Солнце в зените…

– Ого, – удивилась сильга, успевшая спешиться. – Так ты не просто проездом?

– Похоже, что так, – с не меньшим удивлением отозвался я, спускаясь с седла. – Видать, сыскалась работа. Но я не слышал о том, что в деревне меня ожидает приговоренный…

Глава 3

Глава третья

Страж Лавр заслуженно гордился многим.

Ухоженными усами, обрамляющими рот и спускающимися ниже подбородка. Густой, несмотря на возраст, седой шевелюрой, горшком вздымающейся над головой, и длинной гривой, ниспадающей на загривок. Тихим местом службы в придорожной деревне, где умелый страж никогда не останется голодным, да и домочадцы его будут накормлены, напоены и одеты. А семья у Лавра немаленькая – дюжина детей, старшие давно уж оженились. И всем помогать надо.

Но Лавр закон чтил. Посему хоть и брал порой невеликую мзду с проезжающих торговцев, но меру знал, не зарывался, за порядком в селении следил строго и нарушителей спокойствия карал жестко. Причем карать предпочитал самостоятельно – благо рука по-прежнему крепка, а палок в округе хватало. Местные Лавра уважали. Серьезных случаев тут хватало. Чаще всего драки и смертоубийства. Кражи редкость великая. Свой у своего не украдет. Разве что заезжий какой вор стянет чего со двора или скотину уведет.

А вот убийства – часто. Больших драк – не счесть. Деревня-то придорожная, одних постоялых дворов целых четыре и пятый уже строится. Шесть харчевен. В каждом заведении вино и эль не переводятся. Пей вволю – коли денежная мошна не пуста. А чем больше пьешь, тем большим задирой становишься, вспыхнуть можешь от малейшего пустяка, на словесный упрек ответишь ударом кулака или выхваченным из-за голенища ножом. Потому стражники покоя вечерами не знали. И почти всегда успевали задавить драку в зародыше, не допустив ее разрастания в кровавую битву, когда о пьяные лихие головы разбиваются бутылки, лавки и прочая утварь трактирная. Утром же проспавшиеся зачинщики обнаруживали себя прикованными к большому круглому камню на обочине дороги недалеко от околицы Луноры. В камень вделаны толстые железные кольца, к ним хмельных удальцов и приковывали. Там они и отсыпались на ночном холодке – а он знатно хмель из дурных голов выгоняет. По пробуждении отпускались, уплатив немалую деньгу за учиненный беспорядок и доставленные стражам хлопоты. Платили с благодарностью – понимали забияки поостывшие, что, быть может, об большой беды местные блюстители порядка их уберегли. Никому не хотелось становиться убийцей по пьяному делу.

В общем – Лавр свое дело знал отменно. У такого не забалуешь.

Он и сейчас был полностью спокоен, сидя за столом под придорожным навесом и задумчиво поглядывая на стоящую поодаль сильгу, осматривающую свою рыжую верховую кобылу.

– Кончить надо голубчика, – развел руками Лавр. – Чего тянуть? Хотел его отправить в Элибур, чтобы прямо в твои руки и попал поганец. А тут ты и сам в гости явился. Так что уж извини – обед мы тебе чуток подпортим.

– Не в этом дело, – ответил я. – Судил его кто?

– Проезжий высокородный. Он как раз ужинал, когда мы Феникла повязали. А сегодня утром задержался он на часок, выслушал все как есть и вынес решение. Приговорил не раздумывая. Как по мне – все верно он решил. Таких сразу давить надо.

Я молча кивнул и протянул руку. Лавр вытащил из-под локтя толстый лист серой бумаги и протянул его мне. Вердикт. Бегло пробежав текст глазами и внимательнейшим образом изучив восковой оттиск печатки от перстня и витиеватую подпись, я кивнул еще раз. Все верно. Все по всем правилам.

По-военному четким и лаконичным почерком удостоверено, что проживающий в деревне Лунора горшечник Феникл был уличен, а затем чистосердечно и полностью признал свою вину в том, что лишил жизни больше десятка ни в чем неповинных людей. Засим приговорен к смертной казни посредством усекновения головы. Столь милостивая смерть дарована по причине того, что суд сомневается в полной душевной здравости Феникла горшечника из деревни Лунора.

– Больше десяти человек, – с легким изумлением проговорил я вслух. – Как так?

– Исподтишка и не один год, – сокрушенно пробормотал Лавр, впервые на моей памяти теряя самоуверенность.

Ну да – на доверенной ему земле не один год убивали людей, а он про то и не ведал. Есть отчего схватиться за голову. Особенно для столь опытного стража, служившего много лет.

– Как не замечали пропажу людей? – спросил я, зная, что мне ответят.

Не из обязанности. Просто Лавр знал меня, а я знал его. К чему кобениться?

– Пропажу? Хе! – покрутил головой страж. – Куда там! Каждого несчастного тотчас же находили – лежащим на грязном полу трактира после очередной общей драки. Он ох и хитер! Исподтишка убивал – всем, что под руку попадется, но только не ножом. Кровь старался не пускать. Ты только послушай, что творил, стервец…

Все оказалось просто и умно. Феникл, местный уроженец, убивал часто и с удовольствием. Убивал не кого-то особенного, а того, кто удачно под руку подвернется. Почитай, каждый вечер горшечник вместе с друзьями усаживался в углу трактирного зала и вволю веселился, выпивая несколько кружек эля, обсуждая с приятелями проезжих гостей, масть лошадей, загруженность торговых повозок и прочее.

При этом Феникл с большим нетерпением и надеждой ждал, когда вспыхнет очередная бессмысленная пьяная драка. И когда схватка разгоряченных выпивкой мужчин вовлекала в себя весь зал, вот тогда-то Феникл потихоньку и заползал на четвереньках в гущу событий, действуя как хитрая и мерзкая змея. Чаще всего он натыкался на уже выбывшего из драки удальца, подбирающего с полу выбитые зубы или с мычанием зажимающего разбитый нос. Вокруг все носятся, кричат, машут кулаками и ничего не видят кроме искаженных лиц противников и дыма от жировых светильников и камина. Никто не смотрит под ноги.

Тогда-то и наносился один смертельный удар. Редко два. Чем-нибудь твердым и увесистым. Иногда острым. Оторванная ножка стула, вилка, целая или разбитая бутылка. Последним орудием – разбитой бутылкой – Фениклу нравилось работать больше всего. Коротким сильным ударом горшечник вбивал скалящуюся остриями битого стекла бутылку прямо в загривок пьяного гостя. Бил чуть ниже затылка, стараясь вонзить поглубже да так, чтобы крови поменьше было. А затем Феникл быстро возвращался обратно к друзьям, выпрямлялся во весь рост, после чего начинал с громкими воплями всех унимать, растаскивать обессилевших израненных драчунов и выводить их во двор – охолонуть и успокоиться. Еще и подоспевшим стражникам помогал. Достойный муж, что всегда пьет в меру и всегда готов помочь в благом деле.

Попался Феникл случайно. Один из его друзей в тот вечер захватил с собой малолетнего сына. Тот забрался под стол и все вечерние часы просидел там, играя с грубо выструганными деревянными фигурками коней и воинов. Когда началась драка, малек остался там же. И вот он-то и увидел, как дядька Феникл сначала отбил от подобранной с пола бутылки донышко, а затем вонзил стеклянные зубья в затылок упавшему на пол дяде извозчику, держащемуся за окровавленное лицо.

Позже рассказал об увиденном отцу. А у того брат в стражниках. Так дошло до Лавра. А тот прекрасно помнил, что в минувший вечер не обошлось без смертоубийства. И убийцу не нашли – а как найти? В трактирном зале, почитай, под сотню народу сошлось в драке лихой. Переломанные руки и ноги, выбитые челюсти, зияющие проломы в зубных рядах, вырванные клочья волос и свернутые носы. Половина из драчунов вовсе ничего не помнит. В подобных случаях всем назначается денежная вира. Собранные немалые деньги складываются в особый крепкий мешок, что отправляется к родственникам убиенного. А что делать? Не всех же драчунов казнить? Те же всем скопом отправляются в храм – возможный страшный грех замаливать.

А тут, на тебе, подробность какая мерзкая и страшная – дядя Феникл бутылкой разбитой ударил. Подбежал аки зверь лютый на четвереньках и ударил без раздумий. Глаза сверкают, рот в слюнявой ухмылке кривится… мальчонка ведь живо все описал и показал в лицах. Очень уж был он потрясен увиденным…

Феникла взяли тотчас. Начали спрашивать, да, само собой, без нескольких тычков и пощечин дело не обошлось. Взялись за него круто. Тот молчал. Пришлось надавить сильнее… и вот тогда-то горшечник и начал говорить. Все думали, он кого-то из мести порешил – застарелая обида или еще что. А оказалось, что он стольких подобным образом на тот свет отправил, что и сосчитать уж не может. Но больше десятка точно… ведь не меньше трех-четырех раз в год он вот так вот душу свою гнилую тешил…

– Тьма… – покачал я пораженно головой, выслушав рассказ Лавра.

– Кромешная! – подтвердил тот. – А ведь я каждый день с ним за руку здоровался. Вся посуда в доме моем из-под его рук вышла – горшечник ведь знатный он! Жена как узнала – все разбила. В овраг отнесла и о камни, о камни! В осколки мелкие. Все до последней миски. Сегодня из корыта деревянного есть станем.

– Да лучше уж из корыта…

– И то верно… И вот ведь что забавно – он не ради выгоды людишек жизни лишал! Карманы не обирал, пуговиц серебряных не срезал, амулетов и медальонов с шей не срывал. Ради чего убивал? Как по мне – потехи ради. Зверь лютый, до крови жадный.

– Я хочу поговорить с ним.

Мы с Лавром удивленно повернулись и воззрились на неслышно подошедшую Анутту. Сильга и не думала скрывать, что услышала каждое слово из нашего разговора. Лавр видел, как мы вместе с ней шли бок о бок. Стало быть, понимал, что она со мной. Потому не стал сразу возвышать голос и посылать неподобающим образом одетую девку куда подальше. Лишь прошелся взглядом по стройным ногам, не скрытым подолом длинной юбки, крякнул неодобрительно, после чего спросил:

– Для чего? Хотя… лучше и не спрашивать. Хочешь поговорить с убийцей – дело твое. Но для него разницы не будет. Палач без работы не останется.

– Феникл будет казнен, – подтвердил я. – Причем незамедлительно.

– Это не займет много времени.

– Тем лучше, – пожал плечами Лавр и встал. – Пойдемте. Провожу вас до места. Но зря время потратишь, сильга. Тут и так все ясно – зверь внутри него сидит до крови жадный. Душевного покоя не дает, требует и требует убийства вершить. Такое не лечится. Один лишь путь – на тот свет. А там уже светлая Лосса рассудит, куда его определить, хотя как по мне, не избежать ему вечного копчения в огненной тьме Раффадулла.

– Звери разные бывают, – ровным тоном ответила Анутта, шагая чуть позади нас. – Некоторые рождаются в душах. А некоторые приходят туда позже…

– Сказки все это, – отмахнулся Лавр, не скрывая пренебрежения.

Я промолчал. Лишь снял с пояса перчатки из окрашенной в красный цвет толстой кожи с нашитыми бляшками из красной меди. И на ходу принялся их надевать. Топор править нужды не было – он у меня всегда острый, за инструментом слежу добросовестно, ибо нет ничего более позорного для палача, чем не суметь отсечь голову одним ударом – конечно, если не было указания намеренно лишь надрубить позвонки, но не перерубать горло. Дабы у приговоренного тело навсегда омертвело и слушаться перестало к ужасу его дикому…

Феникл был прикован к тому самому круглому камню у обочины. Цепями к «похмельному» валуну, как любя называли сей немалый булыжник в деревне. В десяти шагах стояли два стража, старательно не глядя на прикованного. Еще бы – они ведь не раз с ним выпивали, смеялись, сидели бок о бок на скамьях во время деревенских праздников, принимали у него помощь и покупали вышедшую из его рук глиняную посуду. А тут вона как все обернулось…

Когда мы подошли, горшечник лежал на боку в скрюченной позе. Словно почувствовавший скорую смерть больной зверь. Заслышав наши шаги, приподнял голову и повел глазами. И первым делом увидел меня. Его глаза намертво приковало к красной метке на моей груди. Нижняя челюсть мелкими дрожащими рывками поползла вниз, послышался прерывистый свистящий вздох, тут же сменившийся долгим и протяжным скулением. Феникл неловко вскочил, но короткая цепь рванула его вниз, и он рухнул на колени.

Подойдя еще на шаг, я с громким хлопком свел ладони перед его носом. Скулеж резко прервался, горшечник покорно замер.

– Уже поздно бояться, – громко и четко произнес я. – Теперь поздно. Тебя ждет лишь одна судьба, и поверь – учитывая твои мерзкие деяния, она к тебе слишком добра.

– Не хочу умирать, – Феникл взглянул на меня снизу вверх. – Возьмите в солдаты! Всю жизнь служить буду! В каменоломни возьмите! В рудники! Я сильный! Выносливый! Отработаю! Искуплю!

Подступила сильга.

– Посмотри сюда.

Перед лицом дрожащего мужчины мелькнула длинная цепочка с нанизанным на нее округлым медальоном, сейчас раскрытым. Я не увидел, что находится внутри. А вот горшечник увидел… но бросил лишь короткий взгляд и вновь сосредоточился на мне, вкладывая в голос – в свое единственное оружие и средство спасения – все имеющиеся у него силы:

– Я сильный! Работящий!

Я заметил лежащий среди травинок округлый белый камешек и не поленился нагнуться и подобрать его. Стряхнул с камня налипшую почву. Бережно погладил. Рассмотрел матовую поверхность с редкими бурыми вкраплениями. Обычный камешек, разве что слишком уж округлый для этого места – далековато от ближайшей реки или ручья. Как сюда попал?

– Все, – Анутта развернулась, защелкнула медальон и пошла обратно к деревне. – Палач Рург, буду ждать тебя на постоялом дворе

Вздохнув, я неловко дернул ладонью и уронил на землю находку. Уронил прямо перед Фениклом. Указав пальцем, велел:

– Подай.

– Конечно, господин Рург! Конечно! – горшечник дернул головой вниз, зашарил взглядом по траве, ища белый камешек. Уронив ладонь на пояс, я шагнул вперед и чуть в сторону. Резко развернулся.

Спустя миг голова Феникла слетела с плеч и с глухим стуком ударилась о землю. Хлынул поток крови.

– Приговор исполнен, – произнес я, встретившись взором с Лавром.

– И я свидетель тому, – совершенно ровным голосом ответил старший страж, досадливо косясь на одного из помощников, вцепившегося рукой в захрустевшее деревце.

– Загляну за платой после обеда, – добавил я и неспешно пошел вслед за сильгой, бережно протирая лезвие топора вынутой из кармана тряпкой.

– Буду ждать. Удар у тебя мастерский.

– А камешек ваш, господин палач, – захлебывающимся булькающим голосом донеслось мне вслед.

Тот самый молодой страж, кому поплохело при виде свершения казни.

– Зачем он мне? – не оборачиваясь ответил я.

– Луфс! – с досадой проворчал Лавр. – Ты совсем дурак? Для отвлеченья тот камень был, дурная твоя голова! Палач проявил милость. Казнил в один миг. Феникл и не понял, что уже умер. Ш-шах! И он уже там, у ног Светлой Лоссы, готовится ответ давать за деяния свои. Да разве сумеет он достойный ответ дать? У, мерзость! Прямиком во Тьму его! У кого ключ от кандалов? И притащите рогожу какую-нибудь, чтобы тело прикрыть. А затем дуйте за телегой. Свезем его до родного дома.

– Так семья его еще утром собралась и прочь подалась. Пустой двор… вещи бросили, скотину и птицу оставили. Убежали…

– А ты бы не убежал? Муж и отец убийцей кровавым оказался. Как людям в глаза смотреть? Ох… ну и денек. Тащите уже рогожу… Так… погоди, а кто ж тогда отпевание оплатит, коли его родные сбегли? Не мы же…

Голоса стражников затихли, я же убрал топор на пояс, сложил и спрятал тряпку, стянул перчатки.

Дело сделано.

Теперь можно и отобедать.

***

– Так ты и живешь?

Вопрос был мягкий, но неожиданный. Анутта умела делать это в совершенстве – долгое время пребывать в молчании, находиться в объятьях собственных раздумий, а затем вдруг повернуть к тебе голову и задать тихий, но отчетливый вопрос.

– Так и живу, – согласился я.

– Путешествуешь от селения к селению и обрываешь жизни…

– Да. Я палач. Кто-то сажает редьку, кто-то подковывает лошадей, выписывает указы, собирает налоги или строит дома. А я казню преступников.

Я был рад поддержать беседу. Не скрою – меня никогда не тяготило молчаливое одиночество. У палача редко бывают попутчики – разве что вынужденные. Так и с теми не поговорить. Трудно разговаривать с трясущимся от страха старым крестьянином или же мелким торговцем, когда их заметно «екает» от страха при малейшем моем движении.

А однажды, когда я слишком резко повернулся в седле к идущему рядом бродячему седому кузнецу, так тот бухнулся на колени и внезапно признался в совершенном десятки лет назад убийстве по неосторожности. Вырвался молоток из потной юношеской ладони и, вылетев в дверь, угодил прямо в висок семенящей куда-то старушке. Много ли надо старой? Дунь разок – и преставится. А тут молоток…. Сердешная померла на месте, а паренек ринулся бежать. Да так и бегает с тех пор, бродя от селения к селению, за гроши выполняя кузнечную работу или помогая тамошним кузнецам как молотобоец.

Но все же я не молчун по своей натуре. Если беседа интересна – я буду рад поддержать ее в меру сил.

– У каждого своя работа, – повторила Анутта мои слова. – Расскажи мне о своей, палач Рург.

– Ты уже сама все сказала – езжу от селения к селению и казню людей. Другие не могут – грех смертный. Никто не хочет после смерти оказаться в огненной тьме. Все мечтают о прохладе горных лугов Лоссы.

– А ты? Не боишься? Скольких ты убил?

– Казнил, – поправил я.

– Одно и то же…

– Нет, – не согласился я. – Я не выношу приговор. Это делает судья. Он решает судьбу преступника, он держит его жизнь на ладони. И если его вердикт смерть… то уже не изменить ничего. Если не я – придет другой палач. И выполнит приговор.

– На Высшем Суде такие отговорки не примут.

– Откуда тебе знать? – парировал я.

– Жизнь священна. Прервавший ее – грешен. Великий грех, что не смыть никаким покаянием.

– Я не силен в диспутах о вере и грехах.

Я прикрыл глаза, ощущая сонливость, что вполне понятно – после столь сытного обеда и большого кубка вина, что я осушил стоя и в несколько больших глотков. Вино мне преподнесли жители Луноры. В благодарность за быстроту, неожиданность и правильность моего удара. Давняя традиция таким образом благодарить палача за хорошо проделанную работу. И за милосердие. Ведь можно и придержать руку, дать жертве ощутить всю полноту чудовищной боли.

Феникл умер слишком легко. Не ощутил почти ничего. Краткая вспышка боли, быстро приближающаяся к лицу земля, а затем милосердная темнота – и все. Он не заслужил такой легкой смерти. Но раз уж были подозрения на душевный недуг – я сделал поблажку и дал ему умереть легко. И жители меня отблагодарили. Да, он убийца, подлый и жестокий убийца. Но он здесь свой. Один из них. Они преломляли вместе хлеб, пили пиво, радовались успешным родам и скорбели об умерших. Он здесь свой…

– Прости, – вздохнула Анутта.

Я тихо рассмеялся и покачал головой. Заглянув в ее недоумевающие зеленые глаза, пояснил:

– Не подумай, что я не хочу об этом говорить, потому что меня страшат беседы о неминуемой смерти и о том, что я предстану пред Высшим Судом, что незамедлительно упечет меня в огненную тьму Раффадулла. Вовсе нет. Просто эта тема немного скучна… и давно уже нещадно избита.

– Ладно… тогда просто расскажи о работе странствующего палача…

– Ну… тогда меняем мою историю на твою. Я расскажу тебе о жизни палача, а ты мне о жизни сильги. Мы оба странники и оба понимаем ценность дорожной беседы. Это будет почти честно.

– Почти?

– Ну, услышанную от меня историю ты запишешь в свою толстую книгу, в которой еще немало чистых листов, как я успел заметить. Затем, когда передаешь книгу сестринству, другие сильги, а может и еще кто-то, смогут прочесть историю про палача. Ведь так?

– Да, – после краткого раздумья, кивнула сильга. – Смогут. Но ведь и ты можешь кому-то рассказать услышанную от меня историю. Рассказы чаще всего передаются устами, а не при помощи гусиного пера, испачканного в чернилах.

– Со временем устная повесть обрастает множеством придуманных деталей и перестает быть достоверной, – парировал я удар.

– А книга может сгореть в огне или размокнуть в реке, еще до того как я доставлю ее в сестринство. Тогда как людская молва и дальше будет носить над реками и полями мою историю.

– Хорошо, – покорился я, решив не продолжать спор, могущий оказаться бесконечным – при равных по уму спорщиках так обычно и случается. – Тогда слушай. Хотя должен сразу разочаровать – нет в нашей работе ни капли того мрачного очарования, что обычно ей приписывается. И палачи не купаются в крови своей сотой жертвы, не вымачивают в ней инструменты, не совершают прочих диковинных и порой мерзких обрядов, что приписывает нам столь восхваляемая тобою людская молва. И нет, не имеем мы дарованного королем права возлегать с приговоренной к смерти женщиной. Мы просто выполняем свою работу на совесть, а возложена она нас лишь по одной причине – никто ее делать ни за какие деньги не намерен. Боятся. Мало кто решится пресечь чужую жизнь вот так…

Странствующие палачи – это издержки веры в Светлую Лоссу, что не приемлет убийства – за редким исключением, где каждый муж будет прощен, если обороняет родной дом от убийц, насильников и прочих. Каждый будет прощен, если защищает собственную жизнь, ибо жизнь есть великая ценность, дарованной Лоссой, и защищать ее надобно, ибо таким даром пренебрегать никак нельзя. Борись за жизнь! Борись на смертном ложе, борись на ратном поле, борись, борись!..

Всегда будет прощен и солдат, что не имеет собственной воли, что вынужден покоряться приказу старших и разить врагов насмерть. Убийство по случайности – тут уж никто не виноват. Как обвинить того же бродячего кузнеца, из чьей усталой мокрой руки ненароком выскользнул убивший старушку молоток? Такое может случиться даже с праведником – каждому известна история про восходящего к храму праведника, оскользнувшегося, сорвавшегося с узкой горной тропы, упавшего и убившего своим падением другого праведника. Выживший от горя хотел разбить голову о камень, но снизошедшая Светлая Лосса утешила его и пояснила – нет в случившемся его вины…

Можно смело прервать жизнь человека, заболевшего узороморьем – страшной заразной напастью, при которой на коже больных проявляются очень необычные красивые узоры. Когда узоры накрывают большую часть тела, заболевший резко слабеет, а затем начинается столь страшная боль, что от нее нет спасения. Лекарства от узороморья не существует. Болезнь известна долгие века, и за прошедшие столетья не удалось спасти ни единого зараженного. Мучительная агония длится днями. И поистине – куда милосерднее убить, чем позволять безвинной душе корчиться в страшных муках.

И все. Лишь в этих случаях Светлая Лосса дает послабление. Лишь в этих случаях причинение смерти не является великим грехом, наказываемым отправкой в огненную тьму. А огненная тьма Раффадулла… как говорят сестры Лоссы, страшней того места во вселенной не существует.

Поэтому лишь некоторые безумцы решаются на то, чтобы убить. Наемные убийцы, отпетые разбойники, верящие лишь в золото наемники, просто безумцы или же ревнивые мужья и жены. А еще палачи. Причем именно последние грешат больше всего.

Пусть они получают плату за пролитие крови, что приравнивает их к наемникам. Но убивают изо дня в день, убивают постоянно, убивают до глубокой старости, в то время как уцелевшие в боях наемники рано уходят на покой. Хотя и тем не замолить страшный грех смертоубийства ради корысти.

Но…

Палачи совсем другое дело. Они не просто убивают. Зачастую они причиняют приговорённым столь страшные страдания, что те от боли сходят с ума. И это возводит грех палачей-истязателей на еще более высокую ступень.

Но и смерть жертвы еще не конец. Часто палачи оскверняют останки – отрубают головы, конечности, разрубают торс, вспарывают животы и крючьями вытаскивают внутренности, обрубают уши и носы, дробят ребра и сдирают кожу. И это лишь малая часть…

Чем страшнее преступление – тем страшнее наказание. В назидание!

Дабы другим неповадно было!

Но сестры Лоссы воспринимают это иначе – ведь над мертвыми телами издеваться нельзя. Мертвое тело надлежит омыть, завернуть в чистый белый саван, положить в деревянный гроб, отпеть в храме, а затем похоронить в светлое время дня. После смерти с тела нельзя остричь ни волоска, ни ногтя. Ибо оно уже не принадлежит живым. Такова наша священная вера. А палачу плевать – он будет кромсать труп беспощадно, а затем насадит отрубленную голову на кол и оставит так гнить на долгие дни… Грех! Ужасный грех! Великий грех! На такую гнусность способны лишь… да никто кроме палачей и безумных преступников, не могущих жить без проливания чужой крови.

И потому палачи редкость.

Бывает на сотни лиг вокруг лишь один палач. И палач всегда нарасхват – людишек много, они грешат и заслуживают наказания. И потому надобность в палаче не отпадает. Ведь только он согласится оборвать чужую жизнь. Стражи преступника могут найти, могут его немного прижать, доказать его вину, отдать дело судье, а тот уже вынесет приговор. Но жизни они никого лишать не станут. Никто не хочет обрекать бессмертную душу на вечные страдания.

Этим и кормятся такие, как я. Палачи схожи с бродячими лудильщиками и кузнецами. Только те починяют, а мы избирательно пропалываем людской род. Бродим и бродим мы меж деревнями и городками. Стоит проехать по главной улице или дороге, а там уж все просто – навстречу выскакивает парочка стражей, и сразу становится ясно, что здесь есть работа. Вездесущие детишки тотчас опознают в чужаке палача – порой еще раньше стражей прознают о госте востроглазые – и мчатся оповещать о прибывшем законном убивце и страшном грешнике, чья душа отправится в ад. И вскоре раздается дикий вой приговоренного к смерти заключенного, понявшего, что дни его сочтены и жизнь его оборвется уже сегодня. Некоторые тотчас кончают жизнь самоубийством, тем самым лишая палача заработка. Но это случается редко – отнятие даже собственной жизни приравнивается к убийству. Грех.

Поначалу, в первые годы, подобное отношение к нему не оставляет палача равнодушным. Кого-то злит или раздражает, кому-то даже тешит самолюбие общий страх, но и это со временем приедается. Я помню, как к концу первого года своей палаческой жизни постоянно глядел в небо, надеясь увидеть густые дождевые тучи – ведь тогда придется накинуть плащ, а он хоть и несет на себе метки палача, все же не так приметен, как остальная моя одежда. А затем приходит тусклое равнодушие, и тебя перестает заботить отношение окружающих. Опять же рано или поздно любому палачу повезет отыскать тех, кто не станет относиться к нему как к прокаженному. И вот этот крохотный круг светлых знакомцев и даже друзей и будет спасать отнимающего жизни от полного одиночества.

Повисшую после моей размеренно лившейся истории тишину нарушили несколько удивленные и даже разочарованные слова сильги:

– И… все? Из этого и складывается жизнь палача? Равнодушие, привычное одиночество, долгие молчаливые путешествия…

– Все так.

– И больше ничего?

– Ну почему же, – улыбнулся я. – Со временем узнаешь, в каких харчевнях и постоялых дворах готовят самые вкусные блюда…

– Уж прости, что перебиваю… но я спрашивала не об этом! Ты описываешь жизнь обычного…

– Человека?

– Да!

– Но я и есть человек.

– Ты хитришь, палач Рург!

– Нисколько…

– Ты описываешь свою жизнь так мирно… но ведь ты не бродячий лекарь и не паломник. Ты палач!

– Да. И что?

– Что может быть мирного в твоем деле? – сильга возмущенно выпрямилась в седле, уперла кулаки в обтянутые штанами бедра, и я поспешно отвел взгляд от ее приподнявшей рубаху груди. – Я… я ожидала услышать что угодно, но только не описание твоей безмятежной дорожной скуки!

– Ты как все. Ждешь от меня историй о том, как я кромсаю и убиваю, – понимающе кивнул я. – Ты ждешь от меня страшилок. Ты хочешь услышать морозящие кожу и кровь рабочие палаческие истории.

– И это тоже!

– Но моя жизнь складывается не из этого, – пожал я плечами. – Моя жизнь – это стелящийся и стелящийся бесконечный узор дорог и тропинок. Не зря палачей порой называют пауками, ведь переплетенья дорог – наши паутины, а мы, услышав дрожанье нити, спешим на этот зов, чтобы оборвать жизнь попавшейся мошки и получить за это свои кровавые деньги.

– Ух! Вот это уже звучит лучше! Куда лучше! Прямо просится на страницы моей книги.

– К чему подыскивать звучные слова, сильга? Пиши, как есть. Без прикрас.

– Так ты так и говоришь, – удивительно звонко рассмеялась сильга и тут же смущенно кашлянула, отворачиваясь и нарочито внимательно глядя на тянущиеся по обочине дороги красные турмосы – удивительно неприхотливые цветы, что первыми просыпались весной и последними засыпали осенью.

Кашлянув еще пару раз, сильга убрала выбившуюся прядь волос обратно за ухо, потеребила одну из свисающих вдоль щек красных нитей и все же не сдержалась:

– Ну все же, почему ты стал палачом, Рург? Может, ты с юности хотел вызывать страх и уважение у простых смертных?

Настала моя очередь фыркать и смеяться, но, в отличие от сильги, я этого не скрывал и рдеющими турмосами любоваться не стал. Сумев справиться с приступом смеха, я утер глаза и покачал головой:

– Глупости… меньше всего я желаю чьего-то там страха и уважения. Хотя… отчасти это ложь. Иногда я испытываю злость и намеренно причиняю особую боль тем из перепуганных приговоренных, кто совершил особо мерзкое деяние.

– И никакие деньги его родичей, что всегда видят в звере любимое чадо, тебя не остановят, палач? Не смягчат твою руку?

– Не остановят. Не смягчат, – ответил я, легко выдержав испытующей взгляд девчонки. – Ты умна, сильга.

– Ого… какие неожиданно приятные слова…

Я опять качнул головой:

– Это не в радость тебе, сильга Анутта. Порой ум и пытливость только во вред. Куда проще жить… проще…

– Проще жить проще? Ха!

– Отвык от долгих разговоров, – усмехнулся я и, глянув на начавшее пасмурно темнеть небо, поправил плащ и ткнул пятками сапог в лошадиные бока. – Поторопимся. Есть тут неподалеку вместительный придорожный амбар с навесами…

– Ты мастерски ускользаешь от ответов, палач.

– А ты мастерски задаешь их снова и снова.

– Хлеб для сильги – дорога, соль для сильги – беседы.

Я промолчал, привычно скользя взором по зажавшим дорогу оберегаемым хвойным лесам. Места здесь мирные, но осторожность никогда не бывает лишней. Даже для палача с красными метками на одежде. И уж точно не для тощей как бродячая кошка сильги.

Амбар был построен на совесть. Бревенчатая крепкая постройка с островерхой дерновой крышей, что по здешнему обычаю установлена на высокие дубовые чурбаны, была окружена широкими навесами, под которыми легко могли укрыться лошади и повозки. Ну и путники, конечно, коих застала на дороге непогода или ночь. Я был давно знаком с приглядывающим за амбаром крепким дедком, что и в зимнюю стужу, и в летний зной не снимал старенького овечьего полушубка и облезлой шапки. Он, как и оберегаемый им амбар, что стоял на границе обширных полей, был родом из селения Торбачи. Раз в год, после жатвы и обмолота в примыкающей сзади риге, когда амбар был полон, сюда ненадолго съезжались местные скупщики, что после быстрых торгов со старостой селения заключали сделки, грузились и убывали. А старик оставался. Как и его две собаки. Крупный полудикий пес Злой и мелкая пятнистая собачонка Шалая, что вечно путалась под ногами.

Как раз Шалая и отлетела с визгом в сторону от небрежного пинка по-городскому одетого парня в модной нынче широкополой шляпе с полосатым пером, что никак не годилась для защиты от дождя из-за частых дыр в полях.

– Не тронь собачку! – заспешивший на шум старик Бутрос торопливо замахал руками, призывая скулящую собаку.

– Да сама под ноги лезет! – рыкнул в ответ горожанин. – Тварь шелудивая!

Подведя лошадь ближе, я спешился, приземлившись правым сапогом аккурат на его опрометчиво отставленную туфлю с загнутым носком.

– Ай! – совсем по-бабьи взвизгнул парень и, выдернув отдавленную ногу, запрыгал на другой.

– Не лезь под ноги, – буркнул я, берясь за поводья и шагая к навесу.

Не выдержав моего взгляда, горожанин опустил побагровевшее лицо и… вздрогнул, только сейчас разглядев красную метку на моем плаще. Ну да… испугался крупного мужика, а затем вдвойне испугался, опознав во мне палача. Но с чего бояться, если не совершил ничего дурного?

– Как здоровье, Бутрос? – спросил я у заулыбавшегося мне старика.

– Да пока кряхчу помаленьку! И собачки живы, хотя Шалая совсем уж дурная стала на старости лет…

– Ну и славно, – улыбнулся я в ответ. – Приютишь? Дождь вот-вот…

– Ливанет как следует, – закивал старик, указывая на боковой навес, чья крыша сплошь поросла турмосами. – Располагайся, Рург. Ох ты… – только сейчас он разглядел спешившуюся рядом со мной девушку и понял, кто она, судя по округлившимся от изумления глазам. – Не иначе как дорожная блудница? Ой… – закашлявшись, захлопав себя по тощим ляжкам, он согнулся и поспешил прочь, явно изнемогая от невероятной силы смущения.

– Правы те люди, кто говорит, что старики с годами как дети становятся, – вздохнула сильга, поправляя ножны меча. – Что на уме – то на языке.

– Поспешим, – сказал я, коротко глянув на совсем уж потемневшее небо. – Не хочется промокнуть. А Бутрос… он старик душевный, простой и с судьбой надломленной. Его жену и детей убил обезумевший бродячий торговец, что напросился к ним на постой. Сам Бутрос получил три удара топором в спину и один в голову. Упал замертво… и только поэтому и выжил. Выхаживали его всем селением, а как поправился – в старом доме жить больше не захотел и ушел жить сюда, в придорожный амбар.

– Святая Лосса… – зеленые глаза остановившейся сильги скользнули по суетливо бегающему вокруг прибывшей тяжелой повозки старику. – Я знаю немало подобных историй, и все же каждый раз царапает по сердцу. Бедный старик…

– Годы прошли, – пожал я плечами. – Душевные раны немного затянулись. Но знаю, что в родные Торбачи он наведывается лишь четыре раза в год – на дни рождения погибших родных, чтобы посидеть у их могил. И на праздник общего поминовения, когда под осенней красной опадающей листвой засыпающих кленов выставляют столы и в больших котлах готовят особую густую мясную похлебку. Я пробовал. Очень вкусно…

– Мне надо с ним поговорить.

– Зачем бередить почти зажившее? – поморщился я, разом пожалев о своей болтливости.

– Я не сказала что хочу, – на этот раз зеленые кошачьи глаза смотрели с укором. – Я сказала «надо». Ты ведь понимаешь разницу, палач Рург?

– Тебя интересует тот бродячий торговец?

– Да. Знаешь что-нибудь?

– После совершения столь страшного деяния он ненадолго пришел в себя и, обливаясь слезами, окровавленный, побежал к дому старосты. Добудился, признался в содеянном, сдался им на руки, позволил себя связать и – перепуганный, трясущийся – выл весь остаток ночи напролет. Серым рассветным утром его поспешно погрузили на повозку и отправили в город – дабы деревенские не осквернили себя самосудом и смертным грехом. Еще через день торговец покаялся в убийстве, отбыл неделю в городской тюрьме и был подвергнут калечащим пыткам, после чего обезглавлен. Тело похоронено в неуказанном месте. Но я догадываюсь, где искалеченный убийца нашел свой последний покой. Все имущество убийцы было продано, деньги пошли в пользу Бутроса, но ему они без надобности – он довольствуется крайне малым.

– Мне надо с ним поговорить, – повторила Анутта. – Но я не хочу бередить его душу, не хочу пугать… Помоги мне, Рург. Попроси его просто рассказать, как все было.

– Как убивали его родных? Еще раз провернуть нож в сердечной ране?

– Нет же! До этого! Я хочу знать обо всем, что случилось до того, как бродячий торговец вдруг обезумел и взялся за топор.

Ненадолго задумавшись, я неспешно снимал с лошади седло, в то время как другая, вьючная, нетерпеливо тыкалась мне в затылок мордой, требуя поторопиться. У старого Бутроса всегда находилось для них что-нибудь вкусное, и лощади это помнили.

– Хорошо, – наконец кивнул я. – Я попрошу. Но не сейчас. Пусть начнется и закончится дождь. Пусть уедут все, кто собрался переждать ненастье. Потом я помогу Бутросу навести порядок, угощу его остатками вина из своих запасов и попрошу рассказать ту давнюю историю. Но…

– Но?

– Но я сделаю это все только в том случае, если ты скажешь мне, что все это не забавы ради. Что все это не ради того, чтобы потешить свои чувства мрачной былью, и не ради того, чтобы записать очередную историю в твой дорожный дневник.

– Палач Рург… – ладонями проведя себя по волосам, сильга тряхнула ими, будто сбрасывая брызги еще не начавшегося дождя, и медленно произнесла: – Я бы никогда не стала бередить плохо зажившую душу этого старика ради забавы. Поверь мне.

Выдержав паузу, я кивнул:

– Хорошо. А теперь поторопимся. Не хочется намокнуть уже в самом начале путешествия.

Отвернувшись друг от друга, мы занялись ремнями и пряжками, а поднявшийся ветер прижимал к земле траву, срывал красные лепестки турмосов и гнал их прочь по пыльной дороге. Вместе с ветром пришел запах приближающегося ливня, и мы заспешили сильнее, но все же не успели и втащили седельную поклажу и сами седла уже под теплым дождем, оставив на время радостно фыркающих лошадей трясти пыльными гривами и стремительно намокать. Дождь надолго – я знал это благодаря большому опыту путешествий и потому, оказавшись в сухости, торопиться перестал совершенно, начав основательно располагаться под боковым навесом, где имелась невеликая глиняная печурка и запас хвороста. Разложив свое одеяло, вытащил из седельной сумки тяжелый чугунный чайничек с едва различимым затейливым узором. По привычке бережно проведя ладонью по выпуклому узору, тяжело вздохнул, вспоминая заплаканные глаза его прежней владелицы, чей сын по глупости, безотцовщине и пьянству сполна заслужил всю ниспосланную ему кару. Жизнь его пощадить я не мог, но умер паренек безболезненно. Чайник мне подарили уже позднее – заплаканная мать передала через подружку в качестве благодарности за мое понимание. Тем же вечером безутешная мать совершила страшный грех, наложив на себя руки. Ее нашли повешенной, и чайник я так и не сумел вернуть. Оставил себе, чтобы во время бескровных ночлегов заваривать в нем чай и не забывать…

Растопив печь, убедившись, что вещи в сухости, я накинул на голову капюшон плаща и вышел под дождь. Нилла далась легко, а вот озорную Нарлу пришлось поуговаривать, прежде чем она согласилась наконец войти под навес. Хорошенько растерев лошадей пучками сена, привязал к мордам торбы, сыпанул туда овса и поспешил к закипевшему чайничку. Люблю я эту мирную рутину, что приносит успокоение разуму… Вот я уже и почти забыл того трактирного убийцу с перепуганным темным взглядом запавших глаз.

Обиходившая свою лошадь сильга опустилась на соломенный сноп напротив, накинула на колени одеяло, с наслаждением зарыла босые омытые из деревянного ковшика ступни в сухое сено и затихла, с намеком глядя на чайник и помахивая у колена небольшим тканевым мешочком.

– Что там?

– Сухой шиповник. Дикий. Лесной.

– Пара ягод будет в самый раз, – одобрительно улыбнулся я, протягивая руку. – Позволь угостить тебя чаем, сильга Анутта.

– Приму с благодарностью, – девушка церемонно склонила голову. – Может, все же расскажешь, почему ты решил стать палачом? Погляди – даже погода дала нам передышку в пути.

– Нет у меня особых причин. Разве что…

Разливая дымящийся чай по медным чашкам, каждая из которых имела свою собственную историю и была найдена мной в разных местах, хотя обе они вышли из рук одного мастера медника, я задумался было, но…

– Разве «что»?

Тихое, но настойчивое напоминание сильги заставило меня оторваться от не слишком приятных воспоминаний о далеком прошлом и окунуться в куда более темные и еще более отдаленные от сегодняшнего дня омуты памяти:

– Несправедливость… глумление… жестокая смерть солдат…

– Я… я не понимаю… – с лица девушки исчезла улыбка, а во взгляде возникла тревожность. – Но я чувствую твою боль… всплеск душевной боли… Послушай, Рург… хоть про сильг и говорят, что мы питаемся праздным любопытством, если это слишком личное для тебя…

– Нет, – я успокаивающе улыбнулся и сам уселся поудобней, прижавшись спиной к старым потемнелым чурбакам, что бережно хранились под навесом. – Нет… Это было давно. Не знаю, приходилось ли тебе ее слышать, но есть одна старая горская поговорка… – помедлив, я убедился, что помню ее правильно, и неспешно проговорил вслух: – В землях без смерти на плахе все больше и больше голодных сирот.

– В землях без смерти на плахе все больше и больше сирот, – медленно повторила сильга, и на ее прикрытых одеялом коленях словно сама собой возникла раскрытая книга в кожаном переплете. – Не слышала… и мне не нравится это присловье… веет от него каким-то холодом…

– Страшное присловье, – согласился я и, сделав небольшой глоток обжигающего чая, глядя на перекусывающих овсом лошадей, начал вспоминать: – Впервые я столкнулся с людской гибелью на поле брани. Я был солдатом. Новобранцем. В солдаты я не рвался, но выбора мне не оставили… и пришлось надевать бело-синие цвета. Семнадцатилетняя война Рубинового Венца и Сапфировой Короны…

– Она унесла так много жизней…

Я горько усмехнулся:

– О да… все мои друзья детства очутились в числе погибших. Мы вместе оказались в армии, где нас наспех обучили кое-как владеть тяжелыми боевыми копьями и… бросили в самое пекло Рандуноцвета.

– Поле Рандуноцвета… Святая Лосса… там погибли тысячи…

– Да, – кивнул я. – Тысячи с обеих сторон. Битва началась затемно и закончилась с закатом. Рубиновый Венец умылся кровью и позорно отступил. Сапфировая Корона победила.

– Ты оказался в числе победителей.

– Нет. Я пал от вражеских стрел в самом начале сражения. Даже не успел направить свое дрожащее копье на несущуюся на нас кавалерию. Меня завалило другими телами, и все почернело перед глазами. Очнулся я уже ночью. Очнулся от боли в груди и от тяжести давящих на меня тел. Тогда я еще не знал, что трупы упавших на меня друзей спасли мне жизнь. Стоило мне с трудом приоткрыть один глаз – другой был залит засохшей кровью – и сквозь пальцы чьей-то свисающей у меня перед лицом мертвой руки я увидел их…

– Их? – сильга перешла на шепот, ее рука с пером замерла над страницей походного дневника.

– Приговоренных, – чтобы скрыть обуявшие меня чувства, я наклонился над чайником и потратил некоторое время на то, чтобы подбросить хвороста в угасающий огонь и добавить воды в опустевший чайник. – Понимаешь, сильга Анутта… палачи – великая редкость.

– Вас очень мало.

– А когда палач умирает или по старости или болезни уже не в силах продолжать свое дело… ему не сразу находится замена. Порой на это уходят долгие месяцы. А люди продолжают вершить страшные дела. Их ловят, приговаривают к пыткам и казни, заключают в тюрьму и… кормят их месяц, два, три… иногда полгода… Но это в городах. А вот в затерянных среди долин и лесов селениях никто не станет долго кормить дармоеда. Но и убивать его не будут – ибо грех. Никто не хочет угодить в огненную тьму Раффадулла. Поэтому, обычно в конце осени, когда сытые деньки подходят к концу и пора надеяться только на загодя сделанные припасы, этих приговоренных попросту изгоняют за околицу.

– Погоди… я слышала о таком. Их еще называют живыми мертвецами. Но они редкость.

– Обычно – редкость. Но в те темные дни разом исчезло сразу три палача. Какая-то странная история с пожаром, что разом унес три палаческие жизни. Одному-то палачу замену трудно сыскать. А когда исчезают сразу трое… – покачав головой, я продолжил уже куда спокойней. – Когда я открыл глаз и взглянул на погруженное в темноту заваленное мертвыми телами поле брани, я увидел цепочку плывущих в ночи факелов, а под ними их – Приговоренных. Они обыскивали тела, забирая все ценное. Как оказалось, им просто повезло… Проигравшие отступили, позорно бросив своих умирающих и еще не успев заключить договор о перемирии, дабы спасти раненых и похоронить павших. Победители же были заняты тем же – переговорами. И пока две отошедшие от поля Рандуноцвета армии зализывали раны и переговаривались, Приговоренные решили урвать свое.

– Мародеры.

– И убийцы, – добавил я. – Придавленный телами, я лежал и глядел, как они убивали еще живых солдат. Но убивали не быстро… нет… они жгли их раны факелами, вытягивали и поджаривали на глазах несчастных их собственные внутренности…

– Ох…

– Да, – мрачно кивнул я. – А что им терять? Они приговорены к смерти. И приговора им не избежать – ибо выгнать их выгнали из родных селений, но по одному старинному и строго соблюдаемому закону пометили знаками Четырех Ран.

– Правый глаз, нос, правое ухо и правая ладонь.

– С такими метками куда подашься? Не примут ни в одно из селений. Убить не убьют, но попробуй приблизиться к домам – изобьют страшно, отобьют все внутренности. Поэтому приговоренные калеки сбиваются в шайки, что затем становятся жестокими разбойничьими бандами. И пока не выйдет приказ о их поиске, пленении или изничтожении солдатами… они остаются безнаказанными. И в тот и без того черный день банда Приговоренных явилась на стонущее поле боя, чтобы поживиться и… позабавиться. Мне повезло и не повезло – меня они не заметили, но зато заметили других израненных бедолаг так близко от меня, что я увидел, услышал и унюхал все самое страшное, – помолчав, я отставил опустевшую кружку и улыбнулся. – Лежа под мертвыми телами я поклялся, что если выживу, то стану палачом. Так и случилось. Меня отыскали с рассветом, когда Приговоренные уже скрылись в сырой чаще. Мои раны залечили, война закончилась в том последнем побоище, как и моя армейская служба. Я мог вернуться домой и жить обычной жизнью. Но своего решения я не изменил. Все было решено еще тогда. Мой палаческий путь начался посреди ночи на поле брани Рандуноцвета и продолжается по сию пору.

– Те жестокие твари…

– Я нашел каждого. Не все пали от моей руки, но все они давно мертвы.

– Ты пытал их?

– Да. Они умерли от пыток, – спокойно произнес я и взглянул на свои ладони. – Они умерли страшной смертью. Мужчины, женщины и даже старики. Осуждаешь?

– Осуждаю…

– Почему?

– Разве не может быть такого, что среди тех Приговоренных были сошедшие с ума? Душевная болезнь меняет людей, делает их жестокими, страшными…

– Может и так… может, сегодня я бы решил иначе. Но тогда я был молод, я потерял всех своих друзей в бессмысленной войне… и я был очень зол.

– Скорее твой страх смерти выродился в злобу… а ты не мог не бояться – если бы тебя нашли…

– Я был совсем мальчишкой, – улыбнулся я. – Конечно, я боялся. Я был полумертв от сковавшего меня страха.

– И ты вот так стал палачом? А как же умения?

– В этом мне помог ныне покойный престарелый палач, пребывающий на заслуженном покое. Я нашел его на лесной пасеке, – я прикрыл глаза, вспоминая тот пронизывающий испытывающий взор и сердитый голос. – Он жил отшельником и сразу прогнал меня прочь. Я умолил его выслушать мою историю. Просто выслушать, и – если он повторит свой приказ уйти – я уйду.

– Но он не повторил?

– Нет. Он сказал мне бросить пожитки в дальнем сарае и заняться починкой его прохудившейся крыши, – улыбнулся я. – Еще чаю, сильга Анутта?

Девушка отвечает не сразу, и приходится повторить, после чего она наконец поднимает на меня застывшие глаза и, медленно выплывая из собственных дум, кивает:

– Благодарю, палач Рург. Знаешь… сегодня я узнала тебя немного лучше…

– Чтобы человека на самом деле узнать, одних лишь вопросов не хватит, – глуховато ответил я. – Но, думаю, ты и сама это знаешь не хуже меня, странница.

– Глубина души людской безмерна и темна, – соглашается сильга. – Всего не разглядеть и за годы. Разве что нырнуть поглубже… но это как омут бурливой быстрой реки – может захлестнуть водой и утянуть на дно. И кто ведает, что за страшная рыба обитает в тех мутных водах…

Удивленно моргнув, я, с плеском наливая в чайник воду из треснутого глиняного кувшина, уточнил:

– Это ты о душе так?

– О ней, палач, – подтвердила сильга и зябко поежилась. – О ней.

Набравший силу дождь за мгновение превратился в грохочущий ливень с молниями, чьи зарницы высвечивали на миг утонувшие в сыром сумраке дальние рощицы у окраин полей. Травы и цветы пугливо прижались к земле, перепуганный стихией заяц, покинув убежище, стремглав мчался через поле, преследуемый собственным страхом и нашими взглядами.

– Омут реки бурливой, – повторил я и, хмыкнув, полез за заваркой. – Так вот и узнаешь каждый день что-нибудь новое…

Глава 4

Глава четвертая

Со старым Бутросом, что жил почти отшельником, сильга говорила не слишком долго. Но обычным этот разговор было не назвать. Уже на втором ответе старик заплакал, стащил с головы старую шапку, скомкал и, утирая ею слезы, быстро и сбивчиво заговорил, не сводя затуманенного влагой и воспоминаниями взгляда с мерцающего на ладони сильги крупного сероватого кристалла. А тот, будто тоже слушая, то и дело начинал мерцать ярче, словно в костер подбросили охапку сухих веток, что горят быстро, жарко и недолго. Молодая девчонка со ставшим удивительно старым лицом задавала вопросы и внимательно выслушивала ответы. А закончив, подалась вперед и вдруг крепко обняла старого Бутроса, сдавила ему плечи, что-то зашептала на ухо. И старик заплакал в голос, навзрыд, всхлипывая, он обхватил сильгу за плечи и заревел как умирающее больное животное, исходя дрожью, выкрикивая имена давно умерших членов семьи.

Ливень давно закончился, все разъехались, и под навесом кроме нас не осталось никого. Судя по сильге, ей было привычно подобное проявление чувств от уже седых стариков. Да и для меня тут не было ничего нового – сколько уже раз приходилось мне смотреть в почерневшие от горя глаза седых бабушек, что били меня сучковатыми клюками по плечам и выли в голос, стараясь не подпустить палача-убийцу к порогу, за которым ждут своей участи их приговоренные к смертной казни внуки. Но я никогда не оставался равнодушным, и еще многие дни после казни мне виделись перед сном взгляды на моих глазах умирающих от горя людей. Сейчас же я испытал… облегчение. Большое и сильное облегчение. И я почему-то был готов поспорить, что старый Бутрос испытал то же самое чувство – но в разы сильнее.

В дни странствий по лесным тропам мне довелось видеть, как от сильного порыва осеннего ветра только что багровевшие деревья вдруг разом теряют всю листву. Вот и Бутрос, как изогнутое ветрами и вечной погоней за солнечным светом старое усталое дерево, наконец-то сбросил такую тяжелую умершую листву со своих стонущих ветвей…

Я уже седлал лошадь, когда бесшумно подошедшая сильга остановилась рядом и, вытянув руку, поймала в ладонь несколько искрящихся в лучах заходящего солнца сорвавшихся с навеса капель.

– Теперь ему станет легче, – заметила она, с преувеличенным вниманием разглядывая три медленно стекающиеся воедино капли. – Может, он даже вернется в родное селение. Поздновато для начала новой жизни с новой семьей, но добрая поддержка старых друзей пойдет ему на пользу.

– Лучше сидеть на солнечной завалинке с кем-то, чем одному, – согласился я, выводя лошадь из-под навеса и оглядывая мрачноватый старый амбар с примыкающей к нему ригой. – Ты сделала доброе дело.

– Так ты понял?

– Что вместе со слезами он потерял и немного старого горя? – улыбнулся я. – Не видел, но… почувствовал. Ты словно вскрыла старый нарыв с заскорузлой коркой и выпустила больную кровь.

Сильга с облегчением улыбнулась в ответ:

– Рада, что ты понял правильно. Мы, сильги, часто заставляем людей плакать, и многие думают, что мы злые насмешницы, что любят забавы ради ворошить давно остывшую золу на пепелищах горя…

– Я не из таких.

– Тот бродячий торговец, что убил несчастную семью Бутроса – где он?

– Как я и говорил – казнен.

– Казнен, – с кивком повторила девушка и, поймав несколько красных нитей в руку, начала задумчиво наматывать их на палец. – Это я помню. Но где он?

– Он? Останки?

– Да. Тело казненного. Ты говорил, что догадываешься, где могло упокоиться его тело. Подскажешь?

Кивнув, я развернулся и взглянул на неподвижно сидящего на старом бревне Бутроса, пододвинувшего ноги к остывающей глиняной печурке. Подставив морщинистое лицо затухающему свету, старик едва заметно улыбался.

– Подскажу, – ответил я наконец и одним мягким движением поднял себя в седло. – Если пойму, что это действительно необходимо.

Усевшись следом за мной в седло, сильга первой ткнула лошадь в бок и двинулась к покрытой лужами дороге, неспешно поправляя длинную накидку, что скрыла ее ноги до голеней. Я последовал ее примеру и расправил плащ. Будет жарковато, зато уберегу одежду от пятен грязи, что летит ошметками из-под колес встречных повозок.

– Мне надо осмотреть тело казненного бродячего торговца, палач Рург.

– Это я и так понял. Но для чего?

– Возможно, убивал не сам торговец.

– А кто же? Он сам признался. А старый Бутрос – выживший свидетель.

– Нет-нет, я не говорю, что другие руки держали топор. Но душа торговца… его разум… возможно, они были порабощены.

От ставшего более низким и хрипловатым голоса сильги меня не пробрала дрожь, но вот ленивая сонная дрема ушла мгновенно. Подобравшись в седле, подавшись вперед и заставив коня двигаться чуть быстрее, с плеском окуная копыта в мутные лужи, я спросил:

– Порабощены кем?

– Кхтуном, – доверительно сообщила мне девушка.

Я пытался сдержаться. Но не получилось и, скрючившись, зажав рот ладонью, я испустил приглушенный хрюкающий смешок.

– Ты нашел в моих словах что-то смешное, палач Рург? – голос сильги резко похолодел, сама же она негодующе выпрямилась, уставилась на меня сердитыми глазами. – Что так развеселило тебя в моих словах, Нагой Убийца?

Как назло, навстречу нам трясся в седле почтовый курьер в длинном кожаном плаще, что услышал окончание последней фразы и изумленно вытаращился на меня, уже открывая рот для насмешки или вопроса. Но тут с его сонных глаз спала пелена, он увидел красные отметины на моем плаще, зацепился взглядом за красную рукоять топора и… со щелчком зубов захлопнув рот, поспешно пришпорил лошадь и разминулся с нами в гробовом молчании.

– Прошу, не называй меня так, – мягко улыбнулся я.

– Прошу, не смейся надо мной! – парировала сильга Анутта.

– Я смеялся не над тобой, – возразил я. – Но… кхтун?

– Кхтун!

– Они существуют на самом деле?

– Еще как существуют! И поверь – в них нет ничего смешного!

– М-да, – осторожно произнес я, стараясь не рассердить вспыхнувшую девушку еще сильнее. – Вот так детские сказки становятся былью.

– Скорее детские страшилки… – уже не столь зло пробурчала девушка. – Прошу прощения за мое негодования, палач Рург. Ты имеешь право смеяться.

– Кхтун… – повторил я. – Впервые я услышал о нем в самом юном возрасте. В самом пугливом возрасте… Меня стращал ими отец, говоря, что после заката не стоит выходить за дверь, если я не хочу стать добычей кхтуна.

– И он был прав! А еще нельзя долго любоваться отблеском закатного света в оконном стекле. Ну и уж точно нельзя вглядываться в свое отражение во льду. Кхтуны слабы. Взрослого им не одолеть. А вот детские открытые души – лакомый для них кусочек. Не сосчитать, сколько несчастных детей сошли с ума только потому, что излишне долго вглядывались в темный лед, который сковал за ночь бочку с дождевой водой. Любопытство и жажда познания окружающего мира порой опасны… Еще кхтуна можно случайно пронести через порог внутри гнилого полена или снежка…

– Глядя на твою серьезность… я понимаю, что ты говоришь это не забавы ради. Но… сильга Анутта, я прожил немало зим и ни разу не слышал, чтобы кто-то был порабощен… кхтуном.

– Я слышу нотки веселья в твоем голосе! – девушка снова начинала злиться.

– Все так – я с трудом сдерживаю глупый смех, – признался я. – Но представь себя на моем месте! Кхтун? Порабощенные души? Почему об этом никто никогда не слышал?

– Еще как слышали! Просто с тех страшных времен, когда кхтуны покоряли своей злой волей целые людские селения, миновали тысячи лет! Мы научились бороться. Ты ведь знаешь о приходящих раз в год служительницах Лоссы?

– Ритуал Чистосвета.

– Он самый.

– Кто не знает о нем? Сестры Лоссы с песнопениями проходят по селениям, неся над собой огромные глэвсы. Это красиво, – я прикрыл глаза, погружаясь в детские воспоминания. – Очень красиво и загадочно. Мы с друзьями делали все, чтобы только поймать лицом или хотя бы кончиком пальца цветной солнечный зайчик глэвса…

– А был ли кто-то из твоих друзей, кто избегал принимать участие в празднике Чистосвета? – прищурилась сильга, повернувшись в седле. – Кто-то не хотевший бегать за цветными солнечными зайчиками…

– Все мы носились как оглашенные, стремясь поспеть за медленно плывущими по улицам глэвсами, что поднимались на шестах над головами торжественной процессии, – рассмеялся я. – Мы так старались опередить соседских детишек… сколько раз мы разбивали себе носы и колени о стены или лошадиные стремена, когда, задрав головы, мчались по улицам… Мы с друзьями изнемогали от желания быть первыми, кто дотянется до… – осекшись, я уставился перед собой в пустоту, потянул за поводья, останавливая Нарлу. – Киврил.

– Киврил? Южное долинное имя.

– Он и был родом с южных долин, – кивнул я. – Он был младше меня на полгода. И мы были очень похожи – так похожи, что нас часто путали. Мы не знали устали в наших проказах. Но в день Чистосвета Киврил всегда держался подальше от процессий, музыки и солнечных зайчиков. Чаще всего он вообще не выходил из своей комнаты, и прямо сейчас я вспомнил, что однажды видел его в один из таких дней. В погоне за большим зеленым солнечным пятнышком я забрался на высокое дерево, пришлепнул ладонью ползущий по коре отблеск, повернул голову и увидел его…

– Что он делал?

– Я увидел его через окно, – ответил я, проговаривая каждое слово очень медленно, заново осмысливая свои воспоминания. – Он, закутанный в содранную с постели простыню, был в своей комнате и вжимался лицом в угол задней стены. Подо мной треснула ветка, и он обернулся. Я увидел его лицо – очень испуганное искаженное лицо с раскрытым в ужасе ртом. Тут мальчишки снизу завопили, и я поспешил к ним.

– Кхтун! – сильга произнесла это слово с абсолютной убежденностью. – Никаких сомнений!

– Погоди… я ведь тогда не забыл увиденного. И в тот же вечер, когда сестры Лоссы покинули наш городок, отыскал Киврила и спросил, для чего он кутался в простыню и вжимался в угол. Киврил сказал, что они с отцом играли в «затаись-ка». И я поверил. Его отец был там же и все подтвердил. Они как раз вскрывали с соседями праздничный бочонок пива по случаю очищения городка…

– Еще один кхтун! Малое гнездо тварей! Они всегда покрывают друг друга. Вспомни – видел ли ты хоть раз отца Киврила в толпе рядом с процессией в честь Чистосвета.

– Нет, – уверенно произнес я. – Но я никогда и не искал лица взрослых. Для нас они были мрачными громадинами, пахнущими пивом и табаком.

– Где сейчас семья Киврила?

– На следующий год после того события они вдруг уехали, – отозвался я, опять погружаясь в воспоминания. – За неделю до Чистосвета.

– Что-то особенное должно было случиться в тот год?

– О да – к нам проездом пожаловала одна из святых стариц Лоссы, причем уроженка нашего городка. Все знали об этом загодя. Мэр с ног сбился, стремясь не ударить лицом в грязь. Столы ломились от еды! В сточных канавах было не отыскать и ложки помоев.

– Вот и ответ… любая из старших сестер, а уж тем более из святых стариц, сразу почуяла бы темный запашок кхтунов!

– Кхтуны? – повторил я.

– Кхтуны, – подтвердила сильга.

Я ненадолго замолчал, освежая в памяти все, что когда-то слышал о кхтунах. Зыбкие безголосые тени, что обитали на болотах, в темных сырых чащах и стоячих гниловатых водах. Дай им шанс – и они совьют гнездо у тебя в сердце. А затем станут тебе нашептывать всякое разное, одновременно оскверняя твою чистую душу и тем самым закрывая ей путь в светлое посмертье. Но это ведь всего лишь сказка…

– Зачем тебе тело казненного торговца, сильга Анутта?

– Кхтун всегда оставляет след, – ответила девушка. – Или еще хуже.

– Еще хуже?

– Кхтуны любят влажную гнилость, – тихо пояснила Анутта. – Очень любят. А еще они любят поспать.

Я сразу понял ее намек.

– Кхтун все еще может оставаться внутри искалеченного мертвого тела?

– Может. Если уже не нашел себе нового раба… Так ты знаешь, где мертвое тело?

– Его казнили в Буллерейле, – ответил я. – Мы будем там завтра к вечеру, если погода опять не испортится, а в дороге не встретится помех. К северу от этого городка находятся Скотные Ямы. Там со всех окрестностей захоранивают павший скот, домашних любимцев и тела особо мерзких преступников.

– Вместе со скотом?!

– Нет… – я качнул головой. – Насколько я слышал, там на склоне есть небольшая отдельная пещерка, которую отвели под общий могильный склеп для казненных. Безымянные ниши, заложенные кусками скрепленного известью природного камня.

– Безымянные?

– Нам надо будет поговорить с Нимродом, – вздохнул я. – Он подскажет, кто где лежит, если захочет с нами поговорить.

– А кто он?

– Еще один одиночка – мрачный и нелюдимый. Он приглядывает за Скотными Ямами Буллерейла.

– А почему он может не захотеть с нами поговорить?

– Потому как затаил на меня давнюю обиду, – испустив еще один вздох, я почесал лоб и опять уронил руку на луку седла. – Будем надеяться, что обида уже не столь глубока…

К вечеру нам повезло остановиться у достаточно радушного селянина, что позволил нам разместиться в пустующем сарае. Приземистое крепкое строение с выложенной зеленым дерном крышей удивительно сильно напоминало возведшего его хозяина – невысокого, плечистого, с крупными мозолистыми руками нестарого еще мужчину, чьи предки некогда пришли в эти края с плодородной, но каменистой земли, могущей похвастаться не только богатыми урожаями, но и страшными снежными бурями.

Сменились поколения, появились и разрослись деревенские кладбища, а работы не убавилось – здешняя землица каждую весну выталкивает на поверхность все новые и новые камни, а порой и немалых размеров глыбы, которые приходится окапывать, раскалывать и вывозить кусками. Одно хорошо – хватало материала для искусно сложенных каменных стен, что тянулись вдоль дорог, отгораживая пастбища и поля. Здешний люд ценит каждую пядь с таким трудом возделываемой земли и бдительно следит как за исправностью стен, так и затем, чтобы по их полям не шлялся абы кто. Стоило нам задержаться у жердяных ворот, и хозяин крепким основательным грибом вдруг вырос по другую их сторону. Молча выслушал, коротко кивнул, ткнул рукой в сарай и ушел, пробурчав почти невнятно о том, что лошадей можно без боязни пустить пастись – в нынешнем году это огороженное поле отдыхает незасеянным.

Вскоре немного испуганный паренек, что был чуть менее бородатой и крупной копией своего отца, принес нам большой кувшин с молоком и стопку завернутых в чистое полотенце сладковатых тонких ржаных лепешек. Он же показал, как пробраться к бегущему меж двух межевых стен ручью с небольшой запрудой, после чего ушел, то и дело оглядываясь. И должен признаться, я не был удивлен, видя, что пугливый любопытный взгляд паренька был направлен только на сильгу, которая как раз стащила куртку и выхлопывала ее об угол сарая. Юношу можно понять – судя по отчаянно полыхающим ушам и щекам, по стыдливо метнувшимся к штанам ладоням и ускорившейся походке, он впервые в жизни увидел девку в мужской и местами облегающей одежде. А тут еще девушка молода, красива и качает гибким станом из стороны в сторону, колотя пыльной курткой по торцам бревен… как тут не смутиться… Усмехнувшись, я занялся тем же самым – выколачиванием мелкой дорожной пыли. Я не торопился, по опыту зная, что еще долго буду возиться с лошадьми и пожитками, в то время как над разведенным костерком начнет тихонько булькать вечерняя каша, первая ложкой которой отправится в рот, когда над головой развернется волшебное звездное покрывало…

***

Скотные Ямы лежали в туманных низинах к востоку от Буллерейла. Отходя от восточного тракта, к Ямам вела одноколейная каменистая тропа, что вполне подходила для повозок с высокими крепкими колесами, чьи обода были окованы железом. Дощатые борта скрывали содержимое, но не могли скрыть запаха разложения, поэтому перевозящие павший скот и отходы повозки отправлялись из города только с приходом ночной темноты, оставляя за собой незримый длинный шлейф вони. Покидая Буллерейл, держась обочины, освещаемые шестами с масляными фонарями, они добирались до идущей вниз пологой тропы и тут же тонули во влажном густом тумане, что, казалось, был здесь всегда.

Я был в Ямах лишь однажды – около трех лет назад. Дело было ясным днем, но стоило мне углубиться в больное редколесье, где невольно чудилось, что из-за каждого дерева с черной отслаивающейся лохмами корой за тобой кто-то наблюдает, меня окутал густой холодный туман. Я хорошо запомнил то место и посему сделал все, чтобы ускорить свой обычно размеренный палаческий путь, а кое-где даже срезал его по узким лесным тропам. Благодаря этому мы оказались на каменистой тропе задолго до заката, но даже это не спасло нас от потянувшихся навстречу языков удивительно холодного лесного тумана, что пугливо стелился над высокой травой. А я надеялся, что в эти еще теплые сухие деньки тумана здесь не будет…

Поежившаяся сильга Анутта невольно придержала лошадь и, приподнявшись в седле, попыталась что-то разглядеть в серо-черном мареве. Белесый туман облизывал лошадиные копыта, словно пробуя их на вкус, и заодно пытался дотянуться до стремян. И дернувшаяся нога Анутты на миг поджалась, пугливо уходя от тянущихся к ней дымных языков. Девушка сердито зашипела, упрямо выпрямилась и, бросив на меня быстрый взгляд, отвернулась, преувеличенно внимательно разглядывая удивительно ровные ряды умерших деревьев.

– Деревья были посажены? – ее голос едва заметно дрогнул.

– Еще есть время передумать, – спокойно произнес я, проигнорировав ее вопрос. – Так мы избежим несущего болезнь тумана и вони разложения.

– Почему я вдруг должна передумать?

На этот раз ей удалось сохранить голос ровным, но я не обманулся.

– Это место мало кому придется по душе, – ответил я, милосердно отворачиваясь и опуская взгляд на выпирающие из земли толстые змеящиеся корни. – Здесь скользко, мрачно и туманно…

– Туман пугает меня, – призналась Анутта и, испустив долгий выдох, уже куда спокойней спросила: – А чего боишься ты, палач Рург? Ты ведь тоже не хочешь спускаться туда… в туман.

– Уж точно не тумана, – улыбнулся я. – И я не боюсь. Просто… не хочу встречаться с Нимродом Вороном. Совсем не хочу.

– Почему?

– У него большая обида на меня. Справедливая обида, – вздохнул я и, по лицу сильги поняв, что она все равно не отступит от своего решения, принялся затягивать потуже горловую пряжку плаща. – Я пытался искупить свою вину, но у меня не получилось. Последний раз я был здесь три года назад и ушел ни с чем, стряхивая с одежды куски брошенных в меня чьих-то гнилых кишок. Год назад я намеревался попробовать еще раз. Но… проехал мимо, так и не решившись последовать этой тропой. И, честно говоря, узнав, что ты хочешь спуститься сюда, в Скотные Ямы Нимрода, понял, что от судьбы не убежать…

– Ты веришь в судьбу?

– Иногда, – усмехнулся я. – Выбирай же, сильга Анутта. Мы спускаемся к Ямам? Или же возвращаемся к тракту?

– Выбирать? Порой ты слушаешь невнимательно, палач Рург. Ведь я уже говорила – сильги лишены такой роскоши, как право выбора. Если есть даже зыбкое подозрение, что тот торговец-убийца был одержим кхтуном… то мой путь лежит в Скотные Ямы.

– Но подозрений пока нет, – возразил я, втягивая носом воздух и убеждаясь, что даже спустя годы здешние ароматы остались прежними. Влажный воздух напитан запахом прелых трав, мокрой коры и едва заметной вонью гниющей плоти. – Ты знаешь эти историю с моих слов.

– Не думаю, что ты солгал хотя бы в слове.

– Я не лгал. Но, в свою очередь, я услышал эту историю от других. А те от третьих… Истина искажена. И поверь, я как палач могу тебя уверить – мне часто приходится обрывать жизни обычных мирных людей, что выпили лишнего и сотворили страшное… кто знает – быть может, торговца обуяла похоть, а может он решил, что его обокрали… Знаю я и того, кто убил товарища, решив, что тот специально привязал его лошадь под яблоней.

– Ох… она объелась паданцами?

– Подмела все подчистую вместе с гнилью, – кивнул я. – И умерла в мучениях. А владелец взялся за нож…

– Понимаю твои доводы, палач Рург. Но тебе не удалось скрыть свое любопытство. Признайся – ведь тебе интересно?

Помедлив, я кивнул и широко улыбнулся:

– Кхтуны? Одержимость? Я был бы лжецом, сказав, что меня не гложет любопытство. Мне любопытно настолько, что я готов выдержать еще одну встречу с Нимродом. Но…

– Еще одно «но», палач Рург?

– Нимрод ненавидит меня, – вздохнул я. – И ему действительно есть в чем меня обвинить. Если ты явишься одна и попросишь – он не откажет в помощи. Но если ты придешь в компании со мной, его обидчиком…

– Обидчиком?

– Давняя история, что случилась чуть больше трех лет назад. Боюсь, что Нимрод Стальной Клюв не станет помогать той, кто путешествует с палачом.

– Так он не любит тебя или всех палачей?

– Кто любит палачей?

– Это не ответ.

– Нимрод Клюв не любит всех палачей. А меня он ненавидит.

– Сколько прозвищ – и ни одно не могу назвать лестным. За что его так?

– Внешность, – коротко ответил я и с очередным вздохом добавил: – У него много обидных прозвищ. Люди любят клеймить даже невиновных ни в чем кроме своей горестной участи.

– Какие глубокие слова для убийцы… хм…

Чуть подумав, сильга решительно кивнула, убрала волосы под капюшон и ткнула лошадь пятками:

– Я все же рискну.

– Что ж, – усмехнулся я. – Я предупреждал…

Осторожно продвигаясь, мы углубились в мрачное редколесье и начали спускаться по узкой каменистой тропе, что то и дело сворачивала, обегая вздымающиеся из земли поросшие травой валуны, от которых вверх тянулись почти заросшие уже глубокие борозды. Видя, что сильга то и дело вздрагивает, когда к ее ногам словно живые тянутся плети тумана, я медленно и спокойно заговорил так, как палаческая жизнь научила меня разговаривать с теми из приговоренных, кто хотел достойно встретить свою участь и взойти на эшафот своими ногами и лично положить голову на плаху. Разум хочет… а перепуганное тело подчиняться не желает. Ноги подгибаются, с губ срывается позорный визг, пальцы сами собой цепляются за решетку или ноги пришедшего за твоей жизнью палача…

С такими, видя их старания, я не спешу. Бывает, усаживаюсь, без нужды неспешно осматриваю или точу топор, давая жертве привыкнуть к виду инструмента, что отсечет остаток отпущенных ему дней. Но главное – я разговариваю. Мерно роняю слова, спрашиваю о рецептах его родины, как скоро там приходит осень и охотно ли отступает зима. Хотя чаще всего я просто рассказываю какую-нибудь историю или вспоминаю о прошлом того или иного городка. Сейчас вот для сильгиного успокоения я вспоминал все мне известное о Скотных Ямах Буллерейла.

Сам же я узнал о Ямах несколько лет назад – после своего последнего неудачного визита. Более чем впечатленный увиденным, я вернулся в город и, пока работница постоялого двора Медный Шиповник за немалые деньги отстирывала от моего плаща воняющие пятна, за кружкой пива успел выслушать немало о Ямах. Вот ведь удивительно – люди обычно боятся разговаривать с палачом и держатся подальше от грешников, что осквернили себя грехом смертоубийства. Но стоило мне спросить о Ямах, как я оказался в тесном кольце подвыпивших местных, что нарассказывали такого…

Еще триста лет назад здесь был здоровый прекрасный лес, что был частью обширных владений тнектора Тарадия Фонр, что первым из своего рода стал губернатором Буллерейла. Лес был полон живности, тщательно оберегался егерями, что никогда не лютовали над простым людом, позволяя грамотно прореживать деревья, забирать хворост, корчевать пни и собирать грибы, ягоды и травы. Охотиться – уже нет. Только для дворян. Всегда успешные охоты проводились здесь регулярно, имелись и охотничьи домики, где по слухам представители рода Фонр предавались похоти с молоденькими селянками. В общем – все как всегда и есть чему позавидовать. Но это лишь прелюдия. И единственное, что я узнал из нее важного – в ту пору лес находился пусть на небольшой, но все же возвышенности.

И что с того?

А ничего. Вот только потом лес вдруг оказался долинным, а еще через столетие все уже говорили о лесе низинном и куда более влажном и… не слишком уж и здоровом. Тут появилась гниль. Многие травы исчезли, зато поперли грибы. Люди приспособились, охот стало меньше – крупная живность предпочла уйти в более сухие места. Лес же продолжал… опускаться. И наконец еще через век он окончательно захирел, большая часть деревьев погибла и была вырублена, а на их место род Фонр принялся высаживать тополя и вязы в надежде, что они осушат почву. Тогда же начали было копать сеть отводных канав, но вскоре забросили это дело – вода вверх по склону не потечет. Высаженные деревья не принялись, местность давно уже никто не называл лесом, охоты исчезли вмести с егерями, а редкие грибники порой возвращались перепуганными. Все дело в том, что земля начала обрушиваться целыми длинными пластами, вместе с деревьями и вылезающими из толщи валунами медленно сдвигаясь вниз. И куда все девалось? Там давно должна была образоваться гора, но до самой середки вся сползшая почва так и не дошла, исчезнув где-то на полпути. Зато туда доходила пока еще целая каменистая тропа – видать, потому и уцелела, что камней здесь больше чем земли – и упиралась в то, что назвали Скотными Ямами. Ими они и являлись – несколько наполовину заполненных жидкой грязью провалов в земле. Туда и скидывали павший скот, сливали помои. Неподалеку был участок посуше, и его использовали под чудное место – кладбище для домашних любимцев, но никто не знает, почему появилась у окрестного люда вдруг такая причуда. Сами они сюда обычно не тащились, передавая сверток с помершим любимцем золотарям, и те добросовестно выполняли поручение.

Землями по-прежнему владел род Фонр, он же и платил тому, кто обитал здесь постоянно и приглядывал как за порядком, так и затем, чтобы повозки приходили каждую ночь и не отправляли в провалы вместе с помоями убиенные человеческие тела или нежеланных младенцев – было уже такое дело не раз. Род Фонр платил присматривающему не доброхотства ради – ему в свою очередь платила казна за такое вот использование их родовых земель. Был лес – приносил деньги и немалые. Превратился в Ямы с грязью – опять же приносит какую-никакую монету.

Почему все так произошло? Тут мнения сходятся – под бывшим лесом жадное подземное болото. Оно-то и проглатывает потихоньку то, что осталось от низины. Скоро и этого не останется – все будет пожрано болотом, что жаждет вырваться из-под давящей его землицы. Так если дело пойдет, может, однажды и сам Буллерейл скатится по склону в болото…

Почему меня так заинтересовало это место? Да потому что никогда прежде не приходилось мне бывать в месте столь неприветливом и угрюмом. И не каждый день услышишь о том, как гора превращается в яму, а светлый верховой лес в темную сырую низину. Есть над чем подумать во время долгих одиноких путешествий. Есть на что отвлечься.

Вот и сильга, глубоко погрузившись в историю, перестала пугливо вздрагивать и жадно ловила каждое мое слово, в то время как ее рука то и дело касалась кожаной промасленной сумки, где, похоже, хранились главные ее сокровища, включая книгу для записей. Мне бы стоило продолжить свою почти убаюкивающую речь, но я замолк и мягко взялся за рукоять меча, что свисал с седла, выставляя напоказ красные ножны палача. Это движение не укрылось от взора девушки, и она мгновенно последовала моему примеру, взявшись за оружие, но пока не став доставать его из ножен.

– Что?

Короткий правильный вопрос выдавал в ней опытную путешественницу, что не раз встречалась с дорожными опасностями, будь то оголодалые звери или разбойники.

Я отозвался не сразу, медленно скользя взором по то появляющимся, то снова скрывающимся в зыбком тумане мокрым деревьям. На их почернелой подгнившей коре мне чудились искаженные в ухмылках рожи с глазами-дырами. Но это лишь обман зрения, и я легко отмахнулся от иллюзий, порождаемых собственным страхом. Да. Я испугался. Испугался разом, так же разом взопрев под курткой и плащом. По моей спине скатывались тяжелые капли пота, а я, убирая руку от меча, уже тихо успокаивающе улыбался:

– Почудилось.

– Почудилось что? – напряжение из голоса сильги не исчезло, равно как и колкие льдинки страха, что поселились на дне ее зеленых глаз, сверливших мне переносицу.

Меня вдруг окатило еще одной горячей волной – смешением стыда и первых всплесков праведного негодования:

– Не подумала ли ты, что я взялся за меч…

Рассмеявшись, она тряхнула головой:

– Дабы вонзить его мне в спину? Жизнью больше, жизнью меньше – разве палач ведет счет? Нет, палач Рург. Я доверяю тебе достаточно, чтобы спать подле тебя ночью и не бояться за девичью честь или жизнь.

– Что ж… благодарю…

– Но ты не ответил. Что насторожило тебя?

– Испугало, – поправил я ее, тычком колена заставляя лошадь двинуться дальше по тропе.

– Не каждый муж признается в обуявшем его страхе, а лишь сильнейший.

– Глупая долинная поговорка, – рассмеялся я, чувствуя, что страх окончательно рассеялся, а спина медленно высыхает. – И я не знаю, чего испугался. Словно… укол… ледяной укол…

– Нехорошо, – лицо сильги помрачнело, а вот ее глаза напротив налились светом.

– Брось, – фыркнул я, хотя внутренняя сторожкость никуда не делась. – Туман, вечерняя пора, зябкость… вот и чудится всякое.

– Так что почудилось?

– А сам не знаю. Просто… я будто ощутил на себя ледяной взгляд, – медленно проговорил я, отодвигая рукой мокрую ветку с побуревшими листьями. – Тяжелый недобрый взгляд.

– Нехорошо, – повторила сильга. – Ничего больше не ощутил?

– Нет.

– Головная боль?

– Нет.

– Болезненная вялость на мгновение? Отяжелевшие руки? Неожиданная сонливость. Сонное безразличие?

– Ого… нет, ничего такого.

– Ощущение, будто тебя сейчас вывернет наизнанку?

– Да нет… это-то откуда? По голове меня не били, вина выпил немного.

– Ну… может и почудилось.

– А если бы я ощутил что-то из тобой перечисленного?

– Кхтун.

– О… – я невольно закатил глаза под лоб, но удержался от смешка. – Опять он.

Сильга не обиделась. Усмехнувшись, она убрала руки под плащ, втянув туда же поводья и, чуть сгорбившись, чтобы сохранить тепло, заговорила, покачиваясь в седле:

– Кхтун овладевает твоим телом двумя путями, палач. Либо медленно и неслышно втекает будто сладкая патока в кувшин с узким горлышком, напевая неслышимые никому кроме тебя убаюкивающие разум песни-заклинания….

– Песни-заклинания?

– Либо же кхтун врывается в твой разум как бандит в мирный дом, ударом ноги выбивая дверь и впрыгивая внутрь! Но там его ждет зубастый злой пес, что всегда готов защитить свой дом.

– Постой… где ждет злой зубастый пес?

Выпростав одну руку из-под плаща, девушка трижды стукнула себя указательным пальцем в лоб:

– Там. В твоей голове. Ее надежно охраняют, палач. И потому кхтунам не так уж и легко украсть чужое тело.

– Какой еще пес?

– Ты, – улыбнулась Анутта. – Ты сам, Рург. Твой характер, твоя душа, твои страхи, твоя ярость. Все то, что составляет тебя из таких разных разноцветных ледяных и раскаленных кусочков, дает вторгшемуся кхтуну яростный отпор! По нашим знаниям, детский разум еще не вырастил себе подобного защитника, а вот разум взрослого уже под надежной охраной. Переступив порог чертогов твоего разума и души, кхтун подвергает себя страшной опасности. Ведь коли он не справится с терзающим его охранником… ему конец!

– Погоди… верно ли я понял, что…

– Кхтун погибнет, – кивнула сильга, и с ее капюшона сорвались тягучие капли осевшего тумана. – А ты свалишься с тяжелой лихорадкой на день или два. Иногда дольше. Тут все зависит от силы твоего разума, палач.

– Никогда не слышал ничего подобного.

– Потому как не любопытствовал.

– Твоя правда. Всегда считал кхтунов просто страшилками для детей. Дабы маленькие озорники и непоседы не выходили одни из домов, не совались в лес, не убегали купаться.

– К великому горю, кхтуны не просто страшилки, Рург…

– Но зачем тогда им медленно заморачивать детей, раз у тех нет злого пса-защитника? – я даже обрадовался, отыскав слабое место в словах сильги. – Ведь они легко могут ворваться силой!

– Могут, – согласилась Анутта. – Может, даже завладеют детским тельцем ненадолго. Но вскоре ребенок погибнет.

– Почему?

– Тело и душа ребенка подобны утлой хрупкой лодчонке и неумелому рулевому. Представь, что ты – обитающее в бурной реке чудище, что желает захватить этот утлый хрупкий челн… но одно неверное движение и…

– Челн перевернется и потонет…

– Или же просто сломается. Моя наставница сравнивала детские чертоги разума с яичной скорлупой, лодчонкой из древесной коры… или же опасным путем к далекому острову по только что вставшему тонкому речному льду. Поэтому с детьми кхтуны не спешат. Зачем? Ведь все дети мечтают о тайном друге, что сначала живет в мутном льду дождевой бочки за домом, следом переселяется тихим соседом в твою голову, чтобы не расставаться с тобой даже ночью и тихо шептаться под одеялом…

Я передернул плечами от охватившего меня отвращения.

– А чуть попозже поселившийся в голове ребенка кхтун робко попросит разрешения разочек самому подвигать его рукой – ну, чтобы помочь нарисовать рисунок, который обрадует маму. И не обманет – рисунок получится красивый, но необычный и чем-то пугающий. Кхтуны не могут рисовать иначе – они видят мир совсем по-другому. И посему мы всегда приглядываемся к детским рисункам и не пропускаем мимо ушей слова радостной матери, что во всеуслышание объявляет о проснувшихся у ее сына или дочери удивительных умениях рисовальщика… Еще через неделю, а может и через две кхтун попросит себе и вторую руку. На время. Потом ногу. Или шею. Так он изучает тело… так он примеряет свой будущий костюм. Вживается в него. Делает тело ребенка своим… и под конец останется самое легкое – подчинить детскую душу своей воле и запереть ее где-нибудь в самом дальнем и темном мысленном чулане, где никто не услышит ее перепуганный вой…

– Проклятье… если все это правда…

– Никто не заставляет тебя верить, палач Рург. У тебя свое дело. У меня свое. Долго нам еще следовать этой тропой?

– Мы почти в самом низу, – ответил я и, втянув ноздрями воздух, поморщился. – Чувствуешь?

– Вонь…

– Вонь, – подтвердил я. – Нам осталось спуститься еще немного. Если есть чем замотать нос и рот, то самое время это сделать. Запах станет гораздо сильнее.

– Как же он здесь живет?

– Не знаю. Хотя… – пожав плечами, я замолчал.

– Ты так и не рассказал про Нимрода Ворона, – напомнила сильга.

– Тут все просто, – вздохнул я. – Чуть больше трех лет тому назад я жестоко избил Нимрода, связал ему руки, заткнул рот кляпом, после чего привязал к лошади и более двух лиг тащил его за собой по тракту, порой волоча по камням и лужам. Так я дотащил его до главной площади Буллерейла, рядом с коей располагается городская тюрьма. И… там же я освободил стонущего Нимрода Ворона.

– Ох… – зеленые глаза испытующе вгляделись мне в лицо. – Ты ведь не шутишь…

– Какие уж шутки, – горько вздохнул я. – Моя вина. Со мной сыграла злую шутку моя ненависть к тем, кто выглядит, как он.

– Как кто?

– Как я, – этот голос исходил от чуть ранее замеченной мной фигуры в сером рваном плаще, которая неподвижно сидела на упавшем в непогоду дереве и держала в руке взведенный арбалет, что лежал на запястье другой руки и был направлен точнехонько мне в грудь. – Смерти ищешь, палач?

Вскрикнув скорее удивленно, чем испуганно, сильга схватилась было за рукоять меча, но опомнилась и, держа руки на виду, вопросительно воззрилась сначала на меня, а затем на сидящего на нашем пути незнакомца.

– Нимрод, – проворчал я. – Надо же… на этот раз не станешь швырять в меня гнилыми кишками?

– Как же он выглядит? – не выдержала сильга Анутта, внутренним чутьем понявшая, что схватка не состоится, и пытающаяся заглянуть под серый рваный капюшон. – Как?

– Вот так, – отозвался Нимрод и откинул капюшон на спину. – Любуйся.

– О… – только и произнесла девушка, не сводя взгляда с перекошенного злой ухмылкой бледного лица с уродливой стальной нашлепкой над губами, которую Нимрод следом за капюшоном сердито стащил вместе с лопнувшей тесемкой.

Он был одноглаз и безнос. А еще у него не было большей части правого уха, хотя грязные спутанные волосы надежно скрывали этот недостаток. В довершении всех бед он не имел ни одного пальца на правой руке, равно как и части ладони.

– Он…

– Нет, – ответил я за угрюмо молчащего нелюдима, что не сводил с меня злого взгляда. – Он не приговоренный к смерти. И да – три года назад я принял его именно за такового, когда случайно заметил блеск металла под его капюшоном и решил приглядеться. Остановив Нимрода на тракте неподалеку отсюда, я сдернул капюшон, снял стальной клюв, убрал волосы с правой стороны, глянул на правую руку и… узрел прячущегося под плащом преступника-смертника, прошедшего варварский ритуал Четырех Ран.

– И потому….

– Да, – подтвердил я. – И потому я, невзирая на его крики о невиновности, привязал Нимрода к лошади и протащил по осенней дорожной грязи две лиги.

– Под насмешки… – хрипло добавил Нимрод, возвращая стальной клюв обратно и ловко придерживая тесемку искалеченной ладонью. Арбалет лежал на его коленях, но жало болта сместилось в сторону, указывая на умирающий дуб. – Я тащился по лужам, а в меня с проклятьями и смехом швыряли грязью и камнями!

– Да, – кивнул я. – И только в Буллерейле мне сказали, что он не преступник, а такой же ветеран, как и я. И ранен он был в той же битве, что и я. Но ему не повезло куда сильнее. Вражеский всадник ударил его мечом. Одним взмахом перерубил ему поднятую в защите правую ладонь и лишил уха. Вскинувшаяся лошадь ударила копытами в грудь и…

– И свет померк, – ухмыльнулся Нимрод. – Уходи, палач. Я не простил. И не прощу. И девку с собой забирай.

– Но глаз и нос? – девушка словно и не услышала его оскорбительных слов.

– Постарались те ублюдки, – мрачно процедил я. – Свора приговоренных. Они наткнулись на Нимрода. Но не убили.

– Лучше бы убили!

– Ох… они сделали его таким же, как и они сами, – поняла сильга и машинально коснулась своего носа. – Они…

– Они отрезали мне нос и вывернули острием кинжала глаз! И они глумились! – рявкнул вставший Нимрод. – Да! Глумились! Изуродовали меня! Ну что? Посмеялись? А теперь убирайтесь, пока я…

– Пока ты что, Нимрод Ворон? – звенящим голосом спросила сильга, откидывая капюшон.

Упали на плечи распущенные волосы с красными прядями, распахнувшийся плащ больше не скрывал обтянувшие женские бедра штаны, кожаную куртку и белую рубаху.

– Сильга! – потрясенно прохрипел Нимрод. – Чтоб мне сдохнуть… всамделишная сильга! Меч! Красные нити! Настоящая?! Настоящая шлюха восьми дорог и трех перекрестков?!

Сильга подавилась глотком воздуха, а я, поспешно отвернувшись, облегченно вздохнул – похоже, мне все же наконец-то удастся принести свои более чем запоздалые извинения…

Глава 5

Глава пятая

Обиталище Нимрода Ворона походило на птичье неряшливое гнездо. Сложенная из подгнивших бревен одинокая хижина, крытая дранкой и дерном, засыпанная умершей листвой и переплетениями отпавших веток, что падали со склонившихся над жилищем больных гигантов. Опасность грозила этому жалкому пристанищу сразу со многих сторон. Упади одно такое дерево на хижину – верная смерть. А вот огня можно не бояться – слишком уж здесь влажно. Казалось, что мы не вдыхали, а вливали в грудь тяжелый мокрый воздух, что оседал в глотке и медленно стекал куда-то дальше.

Спешившись, я удивленно моргнул, медленно огляделся, сверяясь с памятью. Да… ошибки быть не может…

– Что-то не так, палач? – в голосе сильги все еще слышались отголоски той вспышки ярости, кою она обрушила на косматую голову Нимрода после его опрометчивого восклицания о «шлюхе восьми дорог и трех перекрестков».

– Что-то не так, – подтвердил я и указал рукой на хижину. – Когда я был здесь в последний раз, то собственными глазами видел высокий жердяной забор и пару мелких хозяйственных построек. А сама хижина нижними венцами стояла на грубо отесанных валунах в мой рост, и к ней вела достаточно крутая лестница в семь ступеней.

– Какой приметливый, – брюзгливо проворчал прошедший мимо Нимрод, опять спрятавший голову и свое уродство под капюшоном старого серого плаща. – Земля… земля все забрала себе. Утянула подчистую за три года и забор, и сараи. Следом втянула в себя и валуны. А чего вы хотели от болота? Тут все увязнет и потопнет…

Я невольно бросил взгляд на свои сапоги, переступил, задумчиво взглянул на заполнившиеся водой глубокие отметины следов. Болото… а ведь когда-то здесь была поросшая прекрасным лесом вершина горы…

Скрючившаяся в седле сильга, что в сумраке пыталась разобраться в своих походных записях, выглядела такой несчастной, что вставший в дверях Нимрод не выдержал:

– К-хм… к-хм… госпожа может войти и обогреться. Я зажгу и масляный светильник.

– Благодарю тебя, Нимрод Стальной Клюв, если мне позволено тебя так называть, – с некой даже церемонностью произнесла Анутта, начиная спешиваться.

– Да чего уж… просто Нимрод. Но войти дозволяю только тебе. Не ему.

Уже спустившаяся с седла, но не убравшая ногу из левого стремени сильга на мгновение замерла и, пожав плечами, опять поднялась на спину недовольно всхрапнувшей лошади.

– Что ж… тогда я останусь здесь. Палач Рург… ты можешь сделать факел? Или зажечь костер?

– Сделаю, – кивнул я, стараясь отвечать немногословно и удержать рвущийся наружу не слишком веселый смешок.

Пройдя несколько шагов, я поднял с земли толстую ветвь с остатками листьев и удивленно хмыкнул, обнаружив, что она тяжела и легка одновременно. Не ветка, а сгнившая пустышка, вот только набрякшая водой и оттого тяжелая. Попробовав ветку на излом, я сложил хрупнувшие обломки и продолжил поиски.

– Чтоб вас! – не выдержал Нимрод и косматой птицей качнулся у входа в свое гнездо. – Он волок меня на привязи по грязи!

– Да, – согласилась сильга, не отрывая взгляда от едва различимых в сгущающейся темноте страниц раскрытой книги. – И прямо сейчас я вписываю ошибочные деяния палача Рурга в хроники сестринства Сильгаллы. Палач Рург был ослеплен старой ненавистью к отмеченным Четырьмя Ранами смертникам и потому не услышал твоих слов, Нимрод Ворон. Но разве Светлая Лосса не учит нас прощать?

– Такое не прощается! – рявкнул отшельник и ударил беспалой ладонью по влажной стене хижины. – И я не прощу!

– Я пытался искупить свою вину, – тихо произнес я.

– Ты…

– А ведь я мог убить тебя прямо там, – добавил я, прежде чем он снова разразился гневными словами. – Прямо на той поросшей красными турмосами дорожной обочине. А убив, погрузил бы твои останки на волокушу, притащил сюда – к булькающим грязевым провалам – и утопил бы в вонючей жиже. Но я сдержал топор, Нимрод.

– В яме?! Да туда только скот уходит! А ты меня бы туда швырнул?! Тьфу! Да и тебя самого осудили бы на смерть за убийство невиновного!

– Осудили бы? – еще тише переспросил я. – Ты сам веришь в это? Я палач.

– И ты над законом?

– Нет. Но таких, как я, в округе нет уже долгие годы, и кто знает, когда мне сыщется замена… Мой грех остался бы безнаказанным. Ведь зарубил я кого? Грязного бродягу с изуродованным как у смертника лицом. Кто бы меня осудил за такую ошибку?

– Будь ты проклят!

– Был бы – убей тебя ни за что, – усмехнулся я. – Я не из тех, кто легко отнимает жизнь безвинного, а затем спокойно цедит вино в ближайшем трактире, уже позабыв о еще не просохшей крови на сапогах. Я бы сожрал сам себя за такое и потому по сию пору благодарю Лоссу за то, что удержала мою руку от удара.

– Удержала? Ты бил меня как мешок с соломой!

– Ты первым пнул меня, Нимрод.

– Когда ты сдернул с меня капюшон и оторвал мне нос! Кто бы не пнул?!

– А затем ты прокусил мне руку и плюнул мне в лицо моей же собственной кровью…

– В то время как ты связывал мне ноги будто свинье! А перед этим ты ткнул меня кулаком в… – тут Нимрод вспомнил про внимательно слушающую нашу перепалку сильгу и, закашлявшись, прохрипел: – По особо уязвимому месту!

– После того как ты попытался огреть меня палкой, – кивнул я. – А до этого мне пришлось выбить у тебя из руки нож.

– Справился с калекой!

– Справился.

– Ублюдок!

– Такое в моем роду замечено не было…

– Я матушку твою оскорбил, а ты спокоен?! Баба!

– Я приношу свои извинения, Нимрод. Я был неправ. И стараюсь искупить свою вину.

– Да ты уже… – вдруг сдувшись, калека взмахнул изувеченной рукой и, ударом плеча открыв перекошенную дверь, ввалился в темноту и пробурчал уже оттуда: – Это ведь ты выбил мне денежное содержание у бургомистра Буллерейла?

– Это меньшее из того, что ты заслуживаешь, – отозвался я.

– Заходите… заходите оба…

Внутри хижины вспыхнуло зыбкий желтый свет, что быстро стал ровнее и ярче. В этом свете показались отсырелые бревенчатые стены, какие-то полки с глиняной посудой. Глухой голос шагающего внутри жилища Нимрода пробухтел:

– Но лучше я, пожалуй, вынесу светильник наружу. Я здесь больше не живу, и все пришло в запустение.

– С чего так? – тут же поинтересовалась вернувшаяся к беседе сильга, но, оглядев уже едва различимые деревья и прислушивавшись к звукам льющейся и хлюпающей воды, тут же сама и ответила: – В таком месте жить нельзя… сырость и болезни ходят рука об руку…

– Тут жить нельзя, – согласился отшельник. – Но не в сырости беда… не в сырости… идите вон к тем дубкам. Недавно я соорудил там высокий помост из камней и бревен, но и его скоро проглотит земляная утроба. Я принесу туда свет, а лавка и стол там найдутся.

Помедлив, я кивнул и, повернувшись к Нимроду и его арбалету спиной, повел лошадей к указанным деревьям. Спешившаяся сильга поравнялась со мной, повернула ко мне бледное пятно уже неразличимого лица. Не дожидаясь неизбежных вопросов, я заговорил:

– Когда прояснилась моя ошибка, я стал расспрашивать о Нимроде, стараясь найти лучшую возможность для извинений. Так я выяснил, что Нимрод Ворон, он же Стальной Клюв, Вонючка, Падальщик и обладатель еще десятка прозвищ обитает в Скотных Ямах Буллерейла. Там у него старая хижина, а питается он тем, что сумеет добыть в умирающем лесу, изредка выбираясь на ближайшие хутора и пасеки, принося для обмена на муку и бекон рваные шкурки, коренья, травы и грибы. Заодно он помогал золотарям с разгрузкой их повозок. Пару раз он спасал детские жизни – ребятня неугомонна, а у здешних есть еще и испытания храбрости: спуститься после полуночи в Скотные Ямы и оставить тайный знак у входа в Пещеры Мертвых…

– Так прозвали здешнюю усыпальницу для приговоренных?

– Да. Вот только Скотные Ямы опасны даже днем, а уж ночью… Так что Нимрода хоть и не любили особо, но терпели. Его не гнали отсюда и владельцы земель. Стража же и вовсе радовалась отшельнику – гонит прочь ребятню криками и рыками, а порой и жгучими ударами прутьев по озорным задницам. Никому не в радость, когда гибнут дети. Ну и еще Нимрод приглядывает за тем, что выгружается из повозок с мусором.

– И что же там может быть кроме мусора?

– Мертвые тела, – ответил я, останавливаясь у пахнущей сыростью и гнилью преграды, оказавшейся тем самым чуть перекошенным помостом. Оглянувшись, я увидел медленно приближающийся желтый огонек светильника, что высвечивал раскачивающуюся за ним фигуру Нимрода. – Убийства случаются, сильга Анутта. Но в городе тайно избавиться от мертвого тела куда хлопотней. Однако стоит заплатить пару серебряных монет золотарю, чтобы тот отвернулся, когда в его повозку забрасывают подозрительно большой и тяжелый мешок…

– Тешу себя надеждой, что ты не ждешь от меня большого удивления, палач Рург.

– Не жду, – улыбнулся я, но моя улыбка осталась незамеченной.

– И закатывать глаза в притворном ужасе я не стану.

– Надеюсь на это.

– И ты выбил для Нимрода Ворона денежное содержание?

– Ну… принимать мои извинения он отказался.

– И ты решил оглушить его праведную ярость ударом кошелька с деньгами…

– Для этого кошель оказался бы слишком легок, – усмехнулся я. – Город не станет платить много. Но все же платит. И платит исправно. Нимроду больше не приходится беспокоиться о пропитании зимой. А Буллерейл спокоен, зная, что в Скотных Ямах приглядят за провалами, пещерой с покойниками, повозками золотарей и непоседливой детворой, что вечно занята выяснением кто из них сильнейший и храбрейший.

– И ты успокоил свою совесть…

– Верно, – кивнул я.

– Нет у него совести! – буркнул проходящий мимо отшельник и, тяжело бухая ногами, начал подниматься по короткой лестнице. – Вот и свет…

– Но он все же уже не так яро пышет злостью, – заметила девушка. – Прошедшие годы успокоили его?

– Нет, – со смешком ответил я. – Его успокоило иное. Нечто куда более могущественное, чем несколько медяков и пролетевшие годы.

– И что же? – удивилась поднимающаяся передо мной Анутта. – Что я проглядела?

– О чем это вы? – подозрительно прищурился Нимрод, сметающий со стола листву и ветки. – А?

– Тут повсюду болотная вонь, – ответил я и, коротко осмотревшись, опустился на скрипнувшую подо мной лавку. Всхрапнули привязанные у края помоста лошади, выражая свое недовольство вечерним постоем. – Повсюду сырость. Но я уже дважды уловил исходящий от Нимрода запах теплого чистого дома. А еще от него пахнет свежевыпеченным хлебом и мясной похлебкой. Но главное, что от него больше не пахнет одиноким грязным мужчиной, что обитает в болоте – а ведь раньше пахло сильно.

– Ха! – фыркнувший Нимрод опустился на другую лавку, положил руки на столешницу. – Ну вымылся я разок. Чтоб не слишком свербело в… к-хм….

– Еще я заметил, что его одежда под распахнувшимся плащом чиста и аккуратно зашита. А на левом запястье у него браслет из алых и белых нитей.

– Женщина, – поняла сильга и взглянула на Нимрода уже без прежней затаенной жалости. – В его жизни появилась женщина. Любящая и заботливая женщина.

– Не так уж давно, – кивнул я. – Нимрод по-прежнему космат и бородат, хрипит и рычит… но он уже не тот звероватый нелюдим что прежде. Еще пара лун и…

– Эй! Эй, вы! – подскочивший отшельник бухнул ладонями по хрустнувшему столу и, смущенно кашлянув, повторил уже без прежней запальчивости: – Эй, вы… вы это…

– Не наше это дело, – согласился я. – Рад, что ты принял мои извинения, Нимрод Ворон. Я виноват перед тобой. Прости меня.

– В тьму Раффадулла твои извинения, палач! – опять было вскинувшийся Нимрод попытался рассердиться, но у него ничего не вышло, и он устало махнул рукой. – Проклятье… я все равно ненавижу тебя, Рург.

– Пусть так.

– И никогда не прощу!

– Пусть так, – с улыбкой кивнул я.

– Так с чем пожаловали? – этим вопросом отшельник – бывший отшельник, судя по всему – дал понять, что желает сменить направление беседы.

Я перевел взгляд на сильгу, и она без колебаний ответила:

– Проведи нас в пещеру с могилами казненных, Нимрод Ворон. И укажи нужную могилу.

– О как… – вздохнул Нимрод и поскреб бороду, что несла на себе не только гнилую труху, но и следы недавнего тщательного и долгого расчесывания, если меня не подводят сделанные зимними вечерами трактирные наблюдения. Помолчав еще чуток, он, понизив голос, спросил таким тоном, что не осталось и сомнения в терзающем его страхе: – А зачем?

– Ты не удивлен… но ты испуган… – голос сильги притих и стал похожим на тихий шелестящий ветер, что приносит тревожные думы и мертвые листья осени. – Редко что может испугать бывшего солдата, прошедшего через столько жизненных невзгод. Такого, как ты, не испугать смертью или болью… но ты боишься, Нимрод Ворон.

– Глупости! Чего мне бояться?

– Ты и скажи…

– Ха! Я уже свое отбоялся…

– Я палач, – мой голос стал другим, куда более жестким, даже неприятным и тоже немного похожим на стылый зимний ветер, что опасно прикасается к коже, грозя скорым морозным ожогом. – И не люблю, когда от меня таят ответы. Я не угрожаю, Нимрод. И я только что принес свои искренние извинения. Но пойми и ты меня… вечер уже поздний, мы рядом с почему-то пугающими тебя могилами казненных, а я то и дело ощущаю на себе чужой взгляд, что царапает мне шею… мое терпение на исходе, Нимрод. И я в своем праве злиться – ведь ты, похоже, утаиваешь что-то нехорошее и опасное от нас…

– Сны! – выпалил отшельник и опять пристукнул обкорнанной ладонью по столу. – Мне приходят плохие сны, палач! Приходили. Но с тех пор, как я ночую не здесь, мои ночи стали спокойными, и я больше не просыпаюсь с подобающим лишь женщинам испуганным криком.

– И это все?

Я не пытался скрыть своего разочарования, и это взъярило захрипевшего раненым вепрем Нимрода:

– Не все! Та пещера… в ней поселился особый тяжелый запах. И это не вонь мертвечины, палач! Уж с ней-то я знаком хорошо! Это и запахом не назвать! Просто… стоит заглянуть в скопившиеся на каменном полу лужи и мне чудится чужой неприятный взгляд. В углах порой мелькают смутные тени, а в ушах раздается чей-то шепоток или же ехидные смешки, что леденят кровь. И это не страх перед покойниками! Я прожил здесь долго! И лишь в последние два года стал… ощущать… стал бояться… Я… я скажу прямо, а вы уж понимайте как хотите! – поочередно глянув на нас, Нимрод дважды оглянулся, причем сделал это странно, ведь так оглядываются, когда кажется, что сзади кто-то прячется и ты пытаешься подловить этого пройдоху неожиданным взглядом, и продолжил: – В Ямах поселилось зло!

Я скривился так, будто отведал прокисшего эля:

– Тьфу…

– Погоди, Рург, – остановила меня сильга и, мягко положив ладонь на левое плечо Нимрода, столь же мягко попросила: – Загляни мне в глаза… если осмелишься…

– Худого за мной нет, – проворчал Нимрод, медленно поднимая лицо. – Чего мне бояться женских глаз? Я… – осекшись, он замолк, не сводя взгляда с лица девушки.

Я изумленно подался вперед и с шумом выдохнул. Мне ведь не чудится? Не только глаза, но и само лицо сильги Анутты мягко засветились изнутри перламутровым светом. Чуть мерцающий, но ровный свет ничего не освещал, но все же я видел его и видел, как темным узором под кожей девушки проступили переплетенья вен. Светлая Лосса… если это не чародейство и не колдовство, то как это назвать?

Свет потух так же внезапно, как и зажегся. Нимрод с хрипом сделал вдох, и я понял, что все это время он не дышал. Дрожащей рукой проведя по глазам, он тряхнул головой, неожиданно зевнул с протяжным стоном, отчего пораженно выпучился на меня, будто изумляясь собственному зевку.

– Я… что это было такое? Вся жизнь перед глазами… впервые за долгие годы я узрел лицо смеющейся матери… что ты сделала со мной?

– Я всего лишь взглянула, – улыбнулась девушка. – И чуть подмела чужой мысленный сор в твоей усталой голове, Нимрод Ворон. У тебя ведь больше не болит голова?

Прислушавшись к себе, Нимрод повторил свой медленный кивок, а на его едва видимых в бороде губах вдруг показалась улыбка:

– Не болит… совсем не болит! А ведь даже те отвары не смогли снять боль полностью. Что ты сделала, ведьм… к-хм… добрая сильга.

– Мое имя Анутта. С двумя «т».

– Я запомню это имя, – пообещал косматый. – Но что же ты сделала?

– Чужие мысли причиняют боль, когда приходят в голову потаенным темным путем, – произнесла девушка, встряхивая ладонями. – Тебя пытались заворожить, Нимрод Ворон. Шептали, уговаривали, напевали в твои уши древние и давно забытые колдовские песни, где каждое слово будто нанизанная на паутинку звенящая игла, пронзающая твой разум и делающая стежок. Чем больше стежков, тем крепче связывающие вас узы. Чем больше паутинок, тем легче втянуть себя в твой разум и поселиться в этом теплом сытном месте…

– Ох… но кто? Кто? – вздрогнув, Нимрод выставил перед собой ладони. – Постой! Я не хочу знать! Ведь это что-то темное и незримое, да?

– Да…

– Тогда оставьте эти знания при себе! Скажите лишь одно – оно вернется?

– Оно…

– Зло! – Нимрод почти выкрикнул это слово, и я почувствовал скорее легкую досаду, чем удивление.

Зло? Слишком уж многое вмещается в это маленькое слово, чтобы вот так вольно выкрикивать его без всяких пояснений. Разве кровопролитные войны не зло? А разгуливающие на свободе убийцы? А разве я сам не был злом, когда волок осыпаемого насмешками и камнями Нимрода по дорожной грязи?

– Тебе больше здесь не место, Нимрод Ворон, – тихо-тихо произнесла сильга Анутта, и ее слова звучали не приказом, не просьбой, а скорее… просто проговариванием того, что отшельник уже знал и сам. – Не держись за денежное место. Покажи нам могилы казненных и уходи из Скотных Ям сегодня же. Уходи навсегда, если не хочешь, чтобы однажды напевающее струнные песни зло прорвалось в твой разум. Уходи! Ты услышал меня?

– Да…

– И понял?

– Я уйду. И больше не вернусь сюда, – ухватив растущую на левом виске прядь своих косм, Нимрод полоснул по ней коротким ножом и бросил отрезанные волосы на пляшущий огонек масляной лампы, для чего ему пришлось приподнять мутноватое стекло. – Не вернусь никогда! Я… я мечтал о приходе одной из сестер-сильг, но они великая редкость в этих краях. Когда я был ребенком в небольшом селении у подножия Трорна, сильги приходили каждую весну. Я просил наших забытых богов ниспослать мне сильгу, дабы я мог рассказать ей обо всем творящемся здесь… ужасе… Но вот пришла ты и… я не вижу на твоем слишком уж молодом лице вопросов…

– Уходи, – мягко повторила девушка. – Теперь тебе есть ради кого жить. Я почувствовала. Ты счастлив. Так не губи же свое счастье. Забирай новую семью и уходите домой. На поклон к седому Трорну…

– Решено! – коротко кивнув, Нимрод решительно поднялся, и вот на этот раз я удивился – с его заросшего бородой лица будто сбежал десяток тяжких лет, вернув молодость чертам и сгладив угрюмые морщины одиночки. – Дом ждет! И если однажды дорога приведет вас к селению Хишаль – я буду рад зарезать в вашу честь самую жирную овцу!

– А они у тебя есть? – не удержался я. – Овцы…

– Будут! – отрубил отшельник – уже действительно бывший – и указал рукой во тьму. – Пещера там. Идите за мной след в след, если не хотите сгинуть в грязевой трясине. Скотные Ямы уже не те что прежде…

Схватив лампу за длинную железную ручку, он поднял ее над головой, спустился с помоста и, еще раз махнув рукой, повел нас за собой, что-то бормоча про припрятанные в дырявом бочонке отменно просмоленные факелы, что трещат, чадят, но свое дело делают.

– Струнные песни? – тихо спросил я, шагая за сильгой.

– Кхтуны поют. И поют красиво, – отозвалась Анутта. – Но что толку в красивой песне, если она не трогает струны твоей души?

– И что за струны такие?

– У каждого человека они разные, палач Рург. Тебе ли не знать. Почему люди совершают страшные преступления? Кто-то от вечной нужды, кто-то из похоти, а кто-то… втайне мечтает свершить страшную месть всем своим обидчикам.

Правильно поняв ее тон, я глянул в спину продолжающего бормотать Нимрода:

– Он…

– Приди ты сюда парой лун позже…

– Как я и собирался заставить себя на обратном пути…

– Он бы встретил тебя отточенной сталью, – глухо произнесла девушка. – Слов извинений порой недостаточно, чтобы унять горькую обиду. Разумом он понимал, что ты ошибся. А вот ярость в сердце изжить не мог. И то, что поселилось здесь в почернелой мокрой чаще… оно прекрасно поняло, какое обещание надо пропеть вечно что-то бормочущему отшельнику, чтобы струны его души с готовностью зазвенели в ответ…. Но не тревожься, Рург. Я очистила затопленные тьмой мысленные подвалы его разума.

– Он… здоров?

– Пока что – да. Но здесь ему оставаться нельзя. Мы, сильги, говорим, что лучше жить вечной бродягой, чем жить где попало и с кем попало. Вечная дорога прочищает разум, успокаивает мысли, дарит новые встречи и уводит от старых обидчиков и неприятных душе мест. Нимроду пора пуститься в долгий путь, что приведет его домой.

– Ты слишком молода для столь мудрых речей.

– Ты тоже не слишком стар, но слишком уж рассудителен для палача.

– Было время подумать, – пожал я плечами.

– Как и у меня, – эхом отозвалась девушка и затихла.

Ночной лес вокруг нас болезненно постанывал, покряхтывал, надламывался и жадно чавкал невидимыми ртами. Мертвые листья, убитые скорее гнилью, чем широко шагающей осенью, липли к лицу и одежде, а под ногами беззвучно сминались и лопались змеящиеся длинные корни.

– Без факелов туда никак нельзя, – прохрипел Нимрод Ворон, снимая крышку с зажатого в развилке дерева бочонка. – Вот ведь оно как… а раньше туда, было, и без света хаживал, чтоб прогнать очередного глупого мальчишку, решившего доказать, что он не трус… Берите факелы. Берите каждый по два. Так оно спокойней будет…

***

Пещера встретила нас не зияющим темным зевом, чего я подспудно ожидал, а каменной кладкой, что заложила неровности входа, обрамляя деревянную дверь. К двери вела каменистая дорожка, оказавшаяся удивительно сухой в этом влажном и чавкающем грязью под ногами месте. Хрустнув мелкими камнями, что застряли в покрывшей подошвы моих сапог корке грязи, я с большой задумчивостью обвел взглядом то, чего уж точно никак не ожидал – дверь была подперта двумя толстыми бревнами, а внизу укреплена булыжниками. При свете запаленных факелов и масляной лампы выхваченные из темноты укрепления вызывали странную тревожность.

Для чего все это?

Неужели стремящиеся доказать свою храбрость мальчишки могут навредить пещерным захоронениям? Или там внутри стало так опасно, что Нимрод Ворон приложил немалые усилия, дабы не допустить подобного?

Взглянув на напряженное лицо сильги, что повернулась боком к заложенному входу и держала ладонь на рукояти меча – я и не заметил, что она взяла его с собой, отвязав от седельной сумки – я вдруг осознал, что и бормочущий что-то Нимрод и Анутта боятся совсем иного. Если я глядел на могильную пещеру с недоумением и накопившейся за день усталостью, то они смотрели с великой настороженностью и… страхом.

И этот страх был мне очень хорошо знаком. С таким вот закаменелым выражением лица на меня смотрят забившиеся в угол смертники, когда я вхожу в их камеру, неся с собой свернутую красную веревку. И они смотрят так на меня по простой и веской причине – я несу с собой боль и смерть.

Оживший Нимрод, поставив звякнувшую лампу на мокрый каменный выступ, принялся откидывать камни и оттаскивать бревна, продолжая что-то сердито бормотать. Вроде как он ругал самого себя за страх и малодушие, костеря последними словами и называя глупой трусливой овцой. Мы с сильгой остались стоять на месте – работы тут немного, и мы предпочли поднять факелы повыше, что явно принесло Нимроду облегчение. Наконец последний камень был отброшен, и, чуть помедлив, отшельник взялся за вырезанную из дерева ручку, набрал полную грудь воздуха…

– Теперь я вижу, что тебе нельзя туда, Нимрод Ворон, – удивительно спокойный, звучный и чистый голос сильги заставил Нимрода застыть на месте.

– По… почему же?

– Окажи милость своему израненному разуму… не входи боле внутрь этой пещеры, – ответила ему девушка, отводя факел в сторону и с шелестящим звуком извлекая из ножен меч. – Покинь Скотные Ямы Буллерейла и не возвращайся даже за забытой вещью, какой бы важной для тебя она ни была. Уходи прямо сейчас.

– Но…

– Не волнуйся за нас, друг мой, – улыбнулась девушка, и вновь она показалась мне гораздо старше своих лет. – Но бойся за себя. Ты не чувствуешь, но охраняющий твой разум злой остервенелый пес слишком устал оборонять свои владения. Я поняла это лишь сейчас…

– Мне страшно, – вдруг признался калека, проводя по лицу изуродованной рукой. – Но я не настолько малодушен, чтобы оставить вас на пороге этого… проклятого места. А оно проклято! Поверьте!

– Я знаю, – кивнула сильга. – Знаю. И ты не малодушен, Нимрод. Ты изранен, но не видишь своих ран, что открылись зияющими дырами, как только ты взялся за ручку этой двери. Хватит же пререкаться. Ночь уже началась, а мы все устали. Скажи, как нам отыскать нужную могилу – и уходи.

Замерший Нимрод взглянул сначала на меня, стоящего позади всех и держащего над головой трескучий факел, затем перевел взгляд на сильгу, на ее меч с тонким и слишком уж легким обоюдоострым лезвием и, коротко кивнув, торопливо заговорил, от спешки глотая окончания слов. Не по-мужски спешно протараторив необходимое, он хрипло откашлялся, сцапал с выступа светильник, склонил непокрытую голову в коротком поклоне сильге и, зыркнув на меня, забухал облепленными грязью ногами по тропе, уходя прочь. Он скрылся за искривленными больными деревцами, и влажный воздух принес его каркающие слова:

– Будьте осторожны! Там зло! Защити вас Лосса!

Эти слова остались мной почти незамеченными – все мое внимание было сосредоточено на опущенном к земле клинке сильги. Такого меча мне видеть не приходилось. Узкое тонкое лезвие серебристого металла вышло из рук мастера. Не могу и представить, сколько стоит подобный меч, что хранился в столь невзрачных старых ножнах. Еще сильнее меня поразили сквозные отверстия в клинке со вставленными в них прозрачными продолговатыми пластинами. Цветными пластинами. Трепещущий свет факелов проходил сквозь эти пластины и бросал на камни и грязь причудливые цветные всполохи. По земле бежали яркие разноцветные зайчики, чей бег замедлялся и ускорялся в зависимости от покачивая клинка в руке сильги.

С моих губ сорвались, казалось, давно забытые слова:

– Чистосвет, Чистосвет подари ты нам конфет…

– Мальчишки с веселыми криками сбегаются к праздничным процессиям Чистосвета, – улыбнулась девушка, приподнимая меч выше и заставляя цветных зайчиков перебежать на отсырелую дверь.

– И добрые сестры Лоссы раздают им пригоршни разноцветных леденцов, – отозвался я, невольно погружаясь в воспоминания детства. – Я любил кислые зеленые и красные фруктовые. От зеленых немилосердно сводило скулы… А еще были желтые медовые.

– Вкусное лакомство – лучшая приманка, – кивнула сильга. – Приманка настолько сильная, что не полностью порабощенный волей кхтуна ребенок может кинуться к звенящей шумной процессии за своей толикой вкусности. Там на него упадет разноцветный свет глэвсов… и слабый кхтун погибнет на месте, а тот, что посильнее, покинет свою жертву и бросится бежать…

– Погоди… так веселая раздача леденцов, звон бубенцов, громкие песни, танцующие сестры Лоссы… весь этот праздник света и радости…

– У сестер Лоссы много уловок, – улыбка сильги потускнела, а затем вовсе исчезла, сменившись печальной усмешкой. – И они хорошо знают свое дело. А ты знал, что в этих леденцах не только безобидные патока и мед? Там еще и толика особого отвара…

– Отвара?

– Если кхтуну удастся удержать свою жертву от того, чтобы ринуться на звон колокольчиков, то избежать пострелят, что обязательно притащат полные карманы липких леденцов опоздавшему другу, он не сможет…

– Да, – подтвердил я, делая шаг к двери. – Мы грызли их с хрустом! Куда там белкам с их желудями! И щедро одаривали своей добычей опоздавших и приболевших друзей.

– Твой друг Киврил наслаждался леденцами, как и вы?

– Конечно! Он говорил… – запнувшись, я замолк, замерев у двери, как недавно замер Нимрод. – Если подумать… я всегда приносил ему хотя бы десяток желтых или синих леденцов… но он всегда отказывался, говоря, что съел их уже столько, что у него разболелись зубы и живот. Его родители смеялись и подтверждали… Проклятье… я будто в ином мире оказался… в темном мире странностей и лжи…

– Добро пожаловать в мой мир, палач Рург, – усмехнулась сильга.

– А ты не любишь леденцы?

– Люблю, – на ее губы вернулась улыбка. – Хотя не могу сказать, что они доставались мне частенько. Мы входим?

Вместо ответа я потянул дверь на себя, и она со скрипом поддалась. По лицу прошелся язык холодного затхлого воздуха, а в ноздри толкнулась тяжелая волна сладковатой трупной вони. Этот запах ни с чем не спутать…

– Хоронили недавно, – заметил я.

– Брось факел внутрь и отступи, – попросила сильга, продолжая стоять на месте.

– Зачем?

– Порой мертвые тела выделяют особый газ…. Горючий газ.

– Как в глубоких рудниках? – отодвинувшись от входа, я швырнул факел, и он, прочертив пологую дугу, упал между двумя лужами и зашипел. – Не думаю, что здесь можно наткнуться на подобное. Хотя я слышал об ужасных огненных потоках, что сжигали несчастных заживо.

– Не особо верю, что этой вони могло скопиться слишком много, но она ядовита. И если пламя изменит цвет…

– Нимрод оповестил бы о таком, – возразил я, не сводя глаз с рвущегося вверх шипящего пламени.

– Оповестил бы, – согласилась девушка и, шагнув вперед, приняла странную боевую стойку, выставив перед собой меч, а руку с факелом отведя чуть в сторону, но так, что его свет попадал на медленно покачивающийся и поворачивающийся клинок. – Но он мог забыть… или нечто темное в его истерзанном атаками кхтуна разуме могло намеренно промолчать… Подобным бедолагам нельзя верить, Рург.

– Да уж, – проворчал я, стоя на пороге и глядя на ползающих по мокрым каменным стенам разноцветных световых зайчиков. – Ну и поездочка у нас получилась… Признаюсь чистосердечно – подобного никак не ожидал. Думал, что мы преспокойно доберемся до Буллерейла, где и распрощаемся навеки, успев обогатить друг друга несколькими рассказанными по пути бывальщинами. А тут такое…

– Ты не рад? – поинтересовалась сильга, выпрямляясь и делая шаг ко мне.

Она протянула руку, я взял ее факел и удивленно моргнул, когда она провела освободившейся рукой по клинку от гарды к наконечнику, одновременно с этим нажимая большим пальцем другой руки на рукоять. Что-то тихо зашипело, скользящая по клинку ладонь сильги намокла, по металлу заскользили частые красноватые капли.

– Что это?

– Особое средство, – пожала плечами девушка и потянулась мокрой рукой к моему лицу.

Я невольно отступил на шаг, насторожено взглянул на ее мокрые пальцы.

– Для чего? И как эта жидкость вышла из рукояти?

– В рукояти меча скрывается механизм, придуманный нашими сестрами многие века назад, – спокойно пояснила Анутта. – Он разбрызгивает на клинок тинлросу.

– Яд?

– Яд. Но не для нас. И ты уже пробовал тинлросу и не раз, если ел в детстве красные фруктовые леденцы. Правда там ее совсем мало, тогда как на моих пальцах ее куда больше. Чуть присядь и запрокинь голову, палач. И позволь мне закапать тинлросу тебе в глаза. Я бы воспользовалась бутылочкой, но она осталась в седельной сумке.

Я медлил, и зеленые глаза сильги сверкнули злостью:

– Или уходи, палач! Я чувствую зло в этом склепе и не могу слишком долго медлить на пороге. Решай! Остаешься или уходишь?

Не знаю как, но я понял, что если сейчас развернусь и вернусь к лошадям, то это будет последний вечер, что мы проведем месте. К полуночи мы доберемся до Буллерейла и там расстанемся навсегда – как я и планировал с самого начала. К чему мне путешествовать с бродячей тощей зеленоглазой кошкой?

Тяжело вздохнув, я опустился на одно колено и запрокинул голову. Над моим лицом нависла рука, тонкие пальцы вздрогнули, с их кончиков сорвались тяжелые капли, и я заморгал, ощущая, как по глазам растекается что-то льдистое и не слишком приятное. Проморгавшись, я поднялся и изумленно вытаращился на ладони Анутты, которая умело закапывала себе в глаза. На каждом пальце ее рук и на запястьях появились отчетливо видимые даже в сумраке зеленоватые рисунки. Тонкие замысловато переплетенные нити, что смешивались в странные клубки и сливались на запястьях в два цветочных бутона, одновременно напоминающие искусно нарисованные солнца с толстыми угловатыми лучами. От солнц тянулись пучки нитей, что уходили куда-то к локтям, скрываясь под рукавами кожаной куртки.

– Что за…

– Тинлроса позволяет увидеть кое-что из запретного, – тихо молвила сильга, часто моргая. По ее щекам скатились красноватые слезинки. – По-настоящему страшного и сильного не увидеть, а вот всякую мелочь разглядеть можно. Возьми вот это… – она нащупала что-то за спиной и вложила мне в руку рукоять небольшого ножа.

– Я про твои руки…

– Плетения сильги… их накалывают, начиная с первого дня после прибытия послушницы в обитель… Рург… послушай…

Заглянув в ее потемневшие глаза, я медленно кивнул, видя ее убийственную серьезность.

– Я вижу, что и тебя проняло увиденное. Но вижу и легкомыслие… неверие…

– Трудно поверить в небывальщину.

– Понимаю… но коли ты не отнесешься со всей серьезностью…

– Поверь мне, сильга Анутта – я мало к чему отношусь с легкомыслием. Я палач.

– Хорошо… тинлроса не будет действовать долго, поэтому медлить нельзя. Я вхожу первой. Ты идешь за мной и держишь поднятый факел. Справишься?

– Звучит несложно.

– Факел должен оставаться поднятым и горящим, Рург.

– Звучит несложно, – повторил я, бросив взгляд на дымный источник света.

– Нет времени пояснять, но я отвечу на твои вопросы позже – если ты захочешь спрашивать.

– Я готов.

Вглядевшись мне в глаза, девушка кивнула и, выставив перед собой меч, произнесла:

– Открой же дверь, палач Рург. Мы входим…

Я толкнул успевшую прикрыться створку и чуть посторонился, придерживая ее. Мой меч оставался в ножнах, а взгляд уже успел обшарить видимую в зыбком свете факелов часть пещеры. Тут нет никого. Во всяком случае никого живого. Я вижу грубо стесанный камень, что тянется извилистой тропкой под низковатым пещерным сводом. В пяти шагах от двери, по обе стороны от выложенной мелкими округлыми камнями тропки, расположились первые могилы. С отрывистых слов Нимрода мы уже знали, что по большей части здешние захоронения представляли собой жалкие подобия настоящих добрых могил. Чаще всего одноглазый безносый отшельник загодя выбивал в мягком здешнем камне неглубокое ложе, куда и укладывался затем красный от крови нераскрытый рогожный мешок, перевязанный старыми веревками. Столь же жалкое подобие погребального савана, как и сама могила. Следом тело заливалось полужидкой грязью, кою Нимрод черпал прямо перед пещерой. И наконец сверху укладывались крупные и мелкие камни. Он обронил, что занимался этим понемногу, но почти каждый день. И сейчас, медленно шагая за почти крадущейся сильгой, разглядывая сие скорбное место, я понимал, что Нимрод Ворон сильно преуменьшил свои заслуги…

– И это все он?! – не скрывая изумления, пробормотала Анутта, замирая на мгновение и глядя на высокую каменную насыпь, где каждый камень был подогнан к другому так плотно, что и щели не найти. – Да он проводил здесь дни напролет!

– Да, – подтвердил я, медленно поводя головой. – Похоже, что он чуть ли не жил здесь…

Чем дальше мы продвигались от входа, тем отчетливее понимали, что Нимрод потратил немыслимые силы и уйму дней на то, чтобы навести здесь такую чистоту и… красоту, как, наверное, ему казалось. Подогнанные друг к другу камни, стесанная тропа, правильно расположенные могильные насыпи, выровненные кое-где стены, заложенные битым щебнем трещины в полу и стенах. Убрать отсюда разливы луж и потеки грязи… и получится почти храм. Вот только храм какому божеству? В таких местах не станут славить Светлую Лоссу… А для огненной бездны Раффадулла слишком уж тут холодно и мокро…

– А я еще удивлялась и сомневалась…

– Удивлялась чему?

– Как спрятавшийся в мертвом теле кхтун сумел докричаться до живущего поодаль в лесу отшельника? Обычный кхтун медлителен… он чем-то схож с гонимым ветром невидимым облачком и ему не поспеть за быстро шагающим взрослым.

– Правда?

– Правда что?

– Про медлительность кхтуна?

– Я бы не стала лгать, палач. О таком не лгут.

– Тогда мне стала ясна старая поговорка… – тихо усмехнулся я, подбирая шипящий в луже первый факел и продолжая держать другой высоко поднятым. – Силки кхтуна на ленивых поставлены, лапы кхтуна бездельников ловят…

– Поговорка истинна. Человек при деле головой и телом занят, ему некогда бесцельно мыслью блуждать, – столь же тихо проговорила сильга, медленно опуская меч к одной из насыпей и заставляя световые пятна пробежаться по мокрым камням. – Человека дельного не заворожить, не заставить утро или день напролет глядеть в тускло мерцающий кусочек льда. Некогда ему сиднем на одном месте сидеть. Женщинам готовить надо, за детьми приглядывать, скотину обихаживать. Мужчины на работе полевой или в мастерских спешат успеть побольше наработать. В потемках домой возвращаются, перекусят наспех – и спать до рассвета. А с утра все по новой…

– А дворяне? – эти слова сорвались с моих губ сами собой, и я, сделав еще пару небольших шагов, решил добавить: – Я ни о ком худо не думаю. Но им уж точно в полях от зари до заката горбатиться не приходится…

– Дворяне тоже без дела не сидят, – отозвалась Анутта. – За землями приглядывать надо, урожаи проверять нужно, ко двору королевскому поспешать нужно. Их дни в разговорах с нужными людьми проходят, ведь не все по щелчку пальцев делается. Я знаю – я видела. Потому дельные люди собственными делами защищены. Кхтуну немало времени требуется, чтобы даже слабенький детский разум поработить. А уж до взрослого, закоснелого, вечно усталого и всегда занятого, что сегодня уже про завтра думает… попробуй достучаться…

– Вот как…

– Есть большая опасность для тех, кто все время один.

Остановившись, Анутта прочертила мечом дугу, внимательно вглядываясь в стены пещеры. Не удовольствовавшись этим, она поднесла серебристое лезвие к глазам и посмотрела сквозь вставленные в него разноцветные прозрачные пластины. Что-то явно увидела, вздрогнув, опустив меч и посмотрев вглубь пещеры, невольно сделала крохотный шаг назад.

– Что ты ищешь? – я заговорил, чтобы нарушить тягостную тишину, что в подобном месте начинала давить сразу же, как только под сводом затихало последнее произнесенное слово.

– Уже будто бы сыскала… Дымные следы кхтуна… у них свои плетения, а у нас свои… – произнеся эти не слишком понятные мне слова, Анутта качнулась вперед и опять двинулась по узкой тропе, миновав еще четыре могильные насыпи.

– Ты говорила про одиночек.

– Они уязвимы сильней других. Особенно если в прошлом бывали часто обижены, если затаили злобу, если мечтают об отмщении обидчикам… Веселый и быстро прощающий обиды общительный семейный человек – сущее горе для кхтуна. К такому не подступиться, – вглядевшись в испещренную пятнами белесой плесени стену, сильга пробормотала что-то неразборчивое, но очень уж походящее на проклятье.

– Вот почему ты расспрашивала меня и вглядывалась в мои глаза…

– Да, – спокойно подтвердила девушка и вдруг сделала короткий режущий взмах, не разрезав ничего кроме воздуха у одной из стен. Развернувшись, она взмахнула мечом еще раз, опять разрезая пустоту. – И поэтому тоже, Рург.

– Потому что я одиночка?

– Ты одинок, ты палач, ты изгой. Неприкасаемый по собственной воле. Носитель неискупимых и приумножаемых грехов. Часто ли ты думаешь о веселье, палач Рург?

– Случается.

– Веселись чаще. Смейся громче. Найди настоящих друзей. И лапы кхтуна минуют тебя, Рург.

– Что ты разрезала? – подавшись вперед, я поочередно вгляделся в стены и… вроде бы что-то увидел…

Дважды моргнув, морщась от льдистых уколов в глазах, я вгляделся пристальней. Да… тут что-то есть, но…

– В тебе нет дара, Рург, – тихо сказала повернувшаяся сильга и, высоко подняв свой меч, направив его плоской стороной на стену, велела: – Взгляни сквозь клинок.

Не раздумывая, я повиновался и, чуть пригнувшись, взглянул. Отпрянув в удивлении, выругался и взглянул еще раз.

Да…

Я вижу это…

По каменной стене тянулась тонкая, с мой палец толщиной, и словно бы мохнатая черная дымная нить. В том месте, где ее пересек клинок сильги, нить была перерезана, и ее отрубленные концы бессильно извивались в тщетном старании восстановить связь.

– Я была слишком беспечно и задела одну из стелющихся над полом нитей. Другие нити тут же попытались сомкнуться и чуть коснулись нас… Теперь он знает, что мы здесь, – прошептала девушка, и ее мокрая рука опять потянулась к моему лицу. – Этот кхтун стар и силен… зря я сюда сунулась… зря тебя потянула за собой…

Мой ответ последовал тут же и нес в себе не страх, а лишь рассудительность:

– Уходим.

– Поздно…

Проведя по моим векам, сильга прошлась пальцами и по переносице, что-то начертила на лбу, бесцеремонно засунула палец в ухо, затем в другое, что-то при этом бормоча. И каждое ее прикосновение было ледяным.

– Почему поздно?

– Тебя одного он бы отпустил… но теперь он знает, что здесь сильга, и постарается меня убить, а тебя захватить. Без двуногого коня ему не покинуть этих мест, а после убийства сильги он не сможет здесь остаться – посмертный танец моих плетеней выжжет и убьет здесь все темное… – потеплевшая ладонь сильги прижалась к моей левой щеке. – Ты не убежишь, Рург? Не бросишь меня? Факел не должен упасть… факел не должен угаснуть…

– Я следую за тобой, добрая госпожа Анутта, – улыбнулся я, выпрямляясь. – Факел упадет только вместе со мной.

– Если я упаду…

– Я защищу.

– Ты не сможешь, – ее голос окреп, она выпрямилась, зло свела брови. – Моя вина. Недооценила… Если мне не удастся, если не успею – беги, Рург! Или ослепнешь!

– Что?!

– Танец плетений тебя не убьет, но ослепит! Навсегда! Ты услышал меня, Рург? Если я упаду, то…

Вместо ответа я сшиб ее с ног и упал рядом. Перекатившись, подскочил, отмахнулся факелом, в то время как другая рука уже тянула из ножен длинный поясной нож. Для моего меча здесь тесновато…

Вскочившая кошкой сильга зыркнула на меня, затем в сторону и с криком ударила. То, что мне, как оказалось, не померещилось, изогнулось едва-едва заметной дымной лапой и ушло от выпада. Но зато попало под цветные отблески полупрозрачного клинка и… тут же истаяло, а у меня в ушах льдисто закололо, будто зимний ветер зашвыривал туда ледяные иголки.

– Как ты увидел?!

– Даже не увидел, – ответил я, пытаясь как можно шире открыть глаза. – Просто… то, что метнулось к тебе из-за могилы… Это опасно?

– У такой сильной твари, как эта – да.

– Насколько? Я должен знать, – спросил я, медленно крутясь и пытаясь разглядеть хоть что-то.

Впору забрать у девчонки ее меч.

Будто услышав мои мысли, она ткнула меня чем-то твердым в руку. Взглянув вниз, я толчком вбил свое оружие обратно в ножны и выхватил из ее ладони нож с широким лезвием в мою ладонь. И лезвие точно не было выковано из железа – полностью прозрачное, дымчатое, с тончайшими серебряными узорами, оно скорее походило на стеклянное… или хрустальное.

– Прижми к глазам! Он идет! Быстрый!

Едва я успел прижать прохладное лезвие к глазам, мне в грудь врезалась тощая сильга, и я, послушно сделав шаг назад, обхватил рукой с факелом ее за плечи и дернул на себя. Так мы почти пробежали несколько шагов к выходу, прежде чем остановились.

– Не туда! – крикнула Анутта, пытаясь высвободиться.

Толкнув ее в сторону, я рубанул ножом почти наугад, держа в памяти то место, где только что увидел метнувшуюся к нам дымную когтистую лапу, выросшую из темноты. Уколы в ушах… боль в переносице… лезвие опять у глаз, и я вижу, как распадается клочками дыма одна лапа, но из тьмы пещеры уже тянется вторая. Ее встретил меч рванувшейся вперед девчонки. Два быстрых взмаха, по стенам пробежались световые цветные пятна… Дикая по силе колота в ушах, и я, схватив сильгу за ворот куртки, рванул на себя, поднял, прижал к боку и прыжками понесся к двери, куда только что швырнул пылающий факел.

– Стой! Рург!

Не обратив внимания, я пригнулся, продолжая глядеть сквозь прозрачное лезвие, и с ужасом увидел, как в дверь перед нами уперлись сразу две дымные черные лапы, что на глазах утолщались, сливались вместе, а дверь начала закрываться. Чуть повернувшись, дернув вперед продолжающую что-то кричать мне в ухо сильгу, я дал ей увидеть происходящее. Это мигом оборвало ее крик ярости. Поджав ноги, чтобы не мешать мне, она перехватила меч обеими руками и ударила, перерубая толстую мохнатую лапу. Закричав от вспыхнувшей в ушах боли, выплевывая ругательства, я ударом ноги заставил дверь открыться и вывалился в ночь. Оказавшись снаружи, я не остановился. Я продолжил бежать по каменистой тропе, что едва-едва различалась. И бежал до тех пор, пока не споткнулся и мы оба не рухнули в грязь. Перевернувшись, перевалив на себя придавленную Анутту, я выругался еще разок и почувствовал – полегчало…

– Что ты наделал, палач?! Струсил?! – крикнула лежащая на мне девчонка и ударила меня кулаком в грудь. – Мы почти…

– Твоя щека. Левая, – отозвался я, с хрипом поднимаясь.

– Щека? – она коснулась щеки и замерла.

Мне на плащ упало несколько тяжелых темных капель.

– Он ударил сверху, – пояснил я. – Ударил быстро. Очень быстро.

– Это когда ты…

– Когда я рванул тебя на себя. Но даже это не уберегло тебя… Проклятье! Что там такое?! Я ведь видел!

– Кхтун… старый матерый кхтун… и он ранил меня… нам надо быстрее к лошадям.

– Он погонится за нами?

– Нет… возможно… сразу ему не уйти – надо стянуть свои плетения, вобрать в себя. Они часть его. Но где-то в этой больной чаще найдутся его темные дымные тропинки…

Когда надо, я умел быстро принимать решения. Вскочив, подхватил сильгу, поставил на ноги и, с трудом разжав намертво стиснутый кулак с тем позабытым и едва тлеющим факелом, перехватил его поудобней и что есть сил начал раздувать едва заметные огоньки, в то время как мы шагали по тропе, спотыкаясь о змеящиеся корни.

– Мой нож?

– Я не потерял. Что это такое?

– Дымный хрусталь. Очень редко встречается в гнездах обычного горного хрусталя, – шагающая передо мной сильга пошатывалась, все время прижимая ладонь к щеке.

– Я пока оставлю у себя?

– Пригляди за ним. И за моим мечом… Какой же он сильный… какой злой…

– Погоди… а ты… – шагнув вперед, я успел подхватить упавшую сильгу, чуть не проткнув ей бок ее же ножом.

– Проклятье! – рявкнул я, вскидывая обмякшую девушку на руки и устремляясь вперед по поднимающейся тропе…

– К лошадям…

Ее голос показался мне не слабым, а скорее… пьяным… да и бессильно мотающаяся голова, глухое утробное икание… мне на миг почудилось, что нам все это пригрезилось и на самом-то деле мы только недавно покинули деревенский трактир, где вусмерть упились дешевым молодым вином.

Отогнав от себя безумную мысль, я необдуманно ускорил шаг и… опять упал, тяжело придавив собой девушку. Локти я подставить успел, но удар это смягчило мало. Встав – даже не чувствуя веса ноши – я продолжил идти, стараясь поднимать ноги выше.

Но где-то в этой больной чаще найдутся его темные дымные тропинки… Так ведь она сказала?

Оглядевшись, я не увидел ровным счетом ничего кроме замерших в темноте кривых и мокрых деревьев с отслаивающейся корой. Где могут висеть эти страшные дымные веревки, что быстро превращаются в когтистые лапы?

Погоди, Рург… а где бы проложил свои тропы ты, будь ты кхтуном, обитающим в сыром пещерном могильнике посреди умирающего леса?

Светлая Лосса… да мне-то откуда знать? Я ведь не по чащам темным брожу. Я хожу по дорогам и тропам…

Дорогам и тропам…

Подкинув обмякшее тело что-то невнятно бормочущей сильги, я, не сбавляя шага, взмахнул пылающим факелом и обрушил его удар на покрытую темной слизью удивительно большую паутину, обрывая ее и тут же устремляясь в открывшееся пространство. Под сапогами заскрежетали камни, зачавкала грязь, заскользили подошвы, но я удержался и продолжил уходить от каменистой старой тропы, одновременно поднимаясь по склону.

По тропам и дорогам ходят люди – а ведь на них и охотится кхтун. Как андорманская рысь держится звериных троп, устраивая засады на нависающих над ними ветвях, чтобы обрушиться на ни о чем не подозревающего оленя, пришедшего на водопой, так и кхтун должен держаться поблизости от дорог…

И раз так – то и свои невидимые нити-тропки он должен был проложить не посреди нехоженых дебрей, а рядом с единственной обихоженной тропой! Хищник крадется там, где бродит его добыча…

Протискиваясь между тонкими мертвыми стволами, ломая их, выворачивая и опрокидывая вместе с корнями, оскальзываясь на их отлетающей лохмами тонкой коре, роняя искры с факела, неся на плече продолжающую бормотать что-то сильгу, я с влажным треском прокладывал себе путь, двигаясь вдоль покинутой тропы. Шипящий от влаги факел тусклым желтым дымным шаром висел у меня перед глазами, толком уже не разгоняя тьму. Правильно ли я иду?

– ХЭЙ! – мой крик взлетел… и затих среди сплотившихся деревьев. – ХЭЙ!

Неожиданно близкое лошадиное ржание заставило меня вздрогнуть, чуть сменить направление и, что казалось невозможным, начать ступать быстрее. Я торопился изо всех сил, всей мокрой заледенелой спиной ощущая приближающуюся угрозу. Что-то страшное преследовало нас. Что-то безмолвное и чудовищное таилось в этом больном лесу, дожидаясь шанса ударить дымными когтями…

– Неспешная теплая поездка, – бормотал я, с остервенением ломая факелом преграждающие путь тонкие гнилые ветви. – Вкусная трактирная еда… заросшие последними цветами заливные луга… танцующие в полях деревенские девушки и долгие закатные песни… Да… вот чего я хотел… вот чего!

Ударив плечом, я повалил вставшее на пути дерево и оказался в нескольких шагах от помоста, где встревоженно ржали лошади. Эти животные куда чувствительней толстокожих людей. Лишь бы не понесли…

Опустив девушку в грязь, я бросился к лошадям. Путаясь в поводьях, отвязал их, отпустил на всю длину и зацепил за переднюю луку своего седла. Подхватив сильгу, закинул ее на лошадиный круп, взлетел следом и, едва утвердившись в седле, ударил сапогами.

– Ха! ХА! – мой крик заставил животных рвануться вперед, а я, держа над головой уже начинающий затухать факел, глядел только вперед и вверх – на узкую каменистую тропу, что вела к краю этой проклятой чаши, что почти сожрала нас. – ХА! ХА!

От неожиданного укола в ушах я подался вперед, поднял плечи, съежился, но не бросил поводья и факел.

– Ха! Ха!

Пролетая мимо накрененного дерева, я с ужасом заметил в свете факела, как несколько ветвей вдруг упали, словно срубленные невидимым мечом.

– ХА!

Ломота в ушах стала невыносимой. Запрокинув голову, я закричал, чувствуя, как в переполненной красным туманом боли голове что-то лопается. Мой крик, хриплый, надрывный, погнал лошадей вверх куда лучше понукания. Еще несколько мгновений… и мне в уши словно влили по кувшину ледяной ключевой воды, что немедленно принесла облегчение. Хрипло дыша, я опал в седле, скрючился, зарываясь мокрым лицом в густую лошадиную гриву.

Мы вырвались из темной ловушки.

Не знаю как, но я понял – мы вырвались.

Что ж… теперь я знаю, что чувствуют приговоренные, когда я подвергаю их мучительным пыткам…

***

За оставшиеся до Буллерейла две лиги я остановился лишь однажды – ненадолго пришедшая в себя сильга схватила меня за ногу, прошептала несколько слов и снова обвисла. Но сказанного хватило. Спешившись, огладив лошадей, немного успокоив их ворчливыми похвалами, я забрался в указанный наружный карман одной из сумок и достал из него деревянную шкатулку. Открыв, увидел заткнутые пробками горлышки нескольких флаконов и выбрал первый. Откупорив, принюхался и, уловив запах мяты – как и требовалось – влил четыре капли в приоткрытый рот Анутты. Убрав все обратно, вскочил в седло, и мы помчались по дороге, обгоняя испуганно вскрикивающих спросонья редких деревенских возчиков, что спешили доставить к утру свежие овощи и зелень на рынок.

В моей голове была пустота. Я не думал вообще ни о чем, сосредоточившись на бездумной скачке к разливающемуся впереди сначала зыбкому, а затем становящемуся все ярче световому мареву.

Буллерейл городок не слишком большой, но в ночную пору на его улицах и остатках защитной стены горят яркие масляные фонари. Их свет и стал для меня путеводной звездой, чье мерцание помогло прогнать все ненужные пока мысли. И лишь когда копыта лошадей загремели по брусчатке, я пришел в себя и натянул поводья, замедляя лошадиный бег.

Пошатываясь в седле, я осмотрелся и тут же углядел то, что видит большая часть въезжающих в город – три зеленых огонька у дороги. Я в нескольких шагах от самого подходящего для нас сейчас места. И если я сознательно вел сюда лошадей – я этого не помню. Морщась от пульсирующей в голове боли, я спешился, потянул лошадей за собой и… чуть не наткнулся на подступившего ко мне незнакомца, чей подозрительный взор не отрывался от свисающей с лошадиной спины девушки.

– А что это у нас… – тут он увидел мое лицо, затем красную отметину ладони на моем покрытом грязью плаще и… отпрыгнув спиной назад, согнулся в глубоком поклоне. – Прошу прощения, господин!

В следующий миг он уже несся прочь, на бегу придерживая болтающиеся на поясе ножны. Судя по его почти форменному серому плащу, он из добровольного ночного патруля. Один из тех, кто бродит ночью по городским улицам и приглядывает за порядком. А значит очень скоро о явившемся посреди ночи в город окровавленном палаче узнает городская стража и не замедлит явиться. Да и плевать… мне сейчас на все плевать.

Три зеленых фонаря высились над главными воротами постоялого двора Щедрая Лосса. За воротами обрамленный хозяйственными постройками большой двор, что упирается в каменную двухэтажную крепкую постройку, чей просторный трактирный зал никогда не пустует. Да… Но я двинулся вдоль стены, дважды свернул и вскоре оказался у куда меньших по размеру задних черных ворот. Как и положено, в такое время они были закрыты, но хватило двух ударов кулаком, чтобы за ними послышался недовольный старческий голос, после чего лязгнула запором калитка и передо мной появился старый Маквор, бессменный старший заднего трактирного двора.

– Кого тут… ох! – вздрогнув, он подался назад, приподнимая фонарь. – Рург?!

– Те комнаты свободны? – выдохнул я.

Свет фонаря осветил покрытых грязью лошадей, задержался на сильге, и старик скрылся за калиткой. Что-то снова лязгнуло, и одна из воротин плавно и бесшумно приоткрылась, позволяя нам войти.

– Входите! Что нужно?! Куда ранен? Она? Костоправа звать? – короткие и важные приказы и вопросы без ненужной шелухи.

Когда того требовалось, Маквор умел быть лаконичным.

– Только комнаты, – тихо произнес я, вводя лошадей и глядя, как за нами закрываются ворота.

Увидев, куда направлен мой взгляд, старик щелкнул запором и с деловитостью много чего повидавшего на своем веку человека поинтересовался:

– Следом идет кто?

Я мотнул головой:

– Нет…

– Давай за мной…

Дальнейшие хлопоты остались в моей голове смутным и почти бессвязным воспоминанием.

На заднем дворе трактира имелся крепкий старый каменный сарай, что был разделен дощатой перегородкой на две комнаты. Каждая с отдельным входом. Каждая с видом на наваленную и пока еще не сложенную гору доставленных дров – скоро зима, и самое время позаботиться о том, чтобы многочисленные очаги трактира не угасли в долгие снежные вечера. В этих комнатах мы и расположились. Я помню, как уложил девушку на постель, как затащил в другую комнату все сумки и седла, как передал лошадей подбежавшему пареньку, велев позаботиться о них хорошенько. Тот лишь испуганно кивал, не в силах отвести взгляда от красной отметины на моей груди. Получив затрещину от Маквора, паренек с благодарностью кивнул и ушел, уводя устало шагающих лошадей. Позже я загляну к ним в конюшню… позже…

Еще помню, как склонившись над сильгой, сумел разобрать ее слова, как влил ей в рот еще несколько капель из другого стеклянного флакона, после чего вложил его ей в руку и, плотно прикрыв дверь, устало опустился на стоящую у стены скамью, со стоном вытягивая ноги. Подошедший Маквор без особого удивления узнал от меня, что девушка просила к ней никого не впускать до самого рассвета. Он ничего не стал спрашивать – несомненно, успел увидеть красные нити в ее волосах, да и сама ее почти мужская одежда говорила о многом.

Но в его глазах читался безмолвный вопрос – палач и сильга?

Как так?

Что свело их на дороге?

И чем была омрачена эта дорога, раз они явились посреди ночи все в грязи и крови?

Но он сумел удержать себя от лишних вопросов. А я, сидя кулем на скамье, растирая ладонями зудящее от царапин лицо, попросил о главном – привести сюда старшую сестру Лоссы. Да, прямо сейчас. Да, посреди ночи. И без лишнего шума… А пока она не пришла – мне бы большую лохань горячей воды… нестерпимо горячей… И благодарю за терпение и гостеприимство…

***

Я мало что знал о храмах Светлой Лоссы и еще меньше о тех, кто ей служит. Все мы то и дело поминали Светлую Лоссу в трудные времена, прося защитить, пособить, подсказать. Все мы с детства помним посвященные Лоссе истовые слезливые и бормотливые молитвы бабушек и матерей, что сидят у постели мечущегося в простудной лихорадке ребенка. Спаси и защити чадо невинное, добрая Лосса…

Раньше и я поминал Светлую Лоссу чуть ли не через каждое слово. Но после того страшного дня на поле боя… и после той страшной ночи… я перестал произносить ее имя и просить ее защиты.

Нет… не так… порой с моих губ срывалось ее имя, но… это были остатки прежней въевшейся привычки. В моих словах больше не было веры. Почему я перестал верить? Не знаю. Однако считал, что такому, как я – палачу, платному расчленителю и убийце – вполне подходит неверие в небесные силы. Ведь даже если где-то там над облаками высится священная небесная гора, на чьих склонах раскинулись прохладные зеленые горные луга для праведников… мне туда точно никогда не попасть. Путь моей души после смерти бренного тела лежит вниз – под каменные корни великой горы. Прямиком в огненную тьму Раффадулла… И я давно свыкся с этой мыслью. И давно перестал проводить ночи напролет в раздумьях о судьбе своей души.

Я выбрал свой путь. И с него уже не свернуть. А раз так – к чему думать о неизбежном?

Когда я последний раз был в храме Светлой Лоссы?

Давно…

А когда последний раз встречался с кем-нибудь из сестринства Лоссы?

Пожалуй, пару лун назад… на главной улице Элибура. Молодая еще женщина в светлых одеяниях прошла мимо, наградив меня настолько укоризненным взглядом, что я на миг почувствовал себя не взрослым мужчиной, а нашкодившим ребенком, которого ждет заслуженная порка…

Смешно…

И вот я снова выдерживаю не менее укоризненный взгляд куда дольше прожившей женщины, что еще не вошла в ту пору, когда ее назовут старухой, но уже ступила на порог того проходного зала нашей жизни, что именуется Старость. Впрочем, блеск ее внимательных цепких глаз, прямой и живой, куда сильнее подошел бы полной жизни молодухе, что выискивает среди танцующих того, кто зацепил ее сердце. Здесь же почтенная женщина смотрела не на суженного, а на успевшего немного вздремнуть грязного палача с окровавленными руками.

Я невольно улыбнулся…

– Смешно тебе? – вопросила она, упирая ладони в бока.

– Смешно, – признался я, продолжая сидеть на лавке, что стояла у стены меж двух закрытых дверей.

За одной лежащая в постели сильга, а за другой – все наши вещи. Я же сторож при всем этом, причем сторож плохой, раз меня свалила столь крепкая дремота, что я проснулся лишь за пару мгновений до того, как она ткнула меня в плечо коротким деревянным жезлом, который сейчас висел в петле, обхватившей ее правое запястье.

Сестра Лоссы, прямая, худая, с туго стянутыми в длинный тощий хвост мышиными волосами, продолжала неспешно изучать меня своими удивительно блестящими глазами, что оживляли ее узкое лицо и помогали не заметить осуждающе сжатых тонких губ и слегка раздвоенного подбородка.

– Я Ксаллопа. Одна из трех старших сестер главного храма Буллерейла.

«Одна из старших, но уж точно не главная», – мелькнуло у меня в голове, но вслух я произнес совсем иное:

– Я Рург.

– Палач! – это слово она выплюнула с нескрываемым презрением. – Истязатель и убийца!

– Все верно, – столь же спокойно подтвердил я.

– Окровавленный палач и раненая сильга явились среди ночи в Буллерейл. Вижу, что по крайней мере половина из этого правда… как насчет второй половины?

– Тоже правда, – подтвердил я.

– Тебя я вижу. Где же сильга?

– Спит, – улыбнулся я.

– Где?

Спрашивая это, сестра Лоссы уже делала шаг, и шаг этот был безошибочен – она направлялась к двери Анутты.

Неужто старшая сестра Ксаллопа обладает даром видеть сквозь стены или хотя бы двери? Может, она и мысли сумеет прочесть? Что ж… в таком случае ей не стоит копаться в не слишком добрых мыслях усталого и, откровенно говоря, изрядно испуганного палача. Стоило подумать об этом и меня обуял приступ глупого смеха, что не помешало мне вытянуть руку и преградить по-хозяйски шагающей сестре дорогу.

– Ты смеешь мешать мне? – в голосе едва не налетевшей животом на выставленную руку старшей сестры Ксаллопы не было удивления, а вот нотки гнева я услышал отчетливо.

Выдержав не по-женски прямой и суровый взгляд ее глаз, я медленно и устало кивнул:

– Я получил четкие указания, госпожа Ксаллопа.

– Сестра Ксаллопа!

– С двумя «л», – улыбнулся я. – Я помню. Я получил ясные указания, сестра Ксаллопа. Одним из них была просьба известить ближайший храм Светлой Лоссы и призвать сюда любую из сестер. Была еще одна просьба… в ней сильга Анутта просила никого не допускать в ее комнату пока ей… нездоровится.

– Мне передали, что она ранена!

– Я этого не говорил, – возразил я. – Я лишь просил гонца сказать, что просьбу передала сильга и дело срочное… Вы выслушаете меня, старшая сестра Ксаллопа?

Моя рука продолжала преграждать ей путь. А с той стороны двора за нашим противостоянием, освещенным светом двух масляных ламп, наблюдало несколько слуг, что уселись перекусить за столом у задней стены постоялого двора. Там же сидел Маквор, ерзая на краю лавки и явно борясь с почти нестерпимым желанием подойти поближе и послушать… Но благоразумность победила, и старик сдался, засунув ноги в старых сапогах за столбики вкопанной скамьи, чтобы стреножить себя и удержать от глупого поступка.

Никто не ищет и не желает ссоры с сестрами Светлой Лоссы.

Никто кроме тех, кто уже настолько осквернил себя, что им нечего терять… и кому больше ни к чему слушать суровые наставления о благочестивой жизни.

И я как раз один из них…

Понявшая это сестра Ксаллопа плотнее сжала губы, что превратило их в тонкую ниточку, некрасиво прочертившую лицо и… сделала шаг назад, отступая от двери. Я с удивлением глянул на ее свободно повисшую вдоль бедра правую ладонь, с такой силой сжавшуюся в кулак, что ногти наверняка впились в кожу. Удивительно, что даже сестрам Светлой Лоссы приходится бороться со столь разрушительным чувством как гнев…

– Что за срочное дело заставило тебя, палач… нарушить и без того недолгий и зыбкий ночной покой сестер Лоссы? Я бы не спешила так, зная, что раненой не требуется моя помощь…

– Будь раны серьезны и касайся дело только их… я бы призвал костоправа Ремвара Тоджвуса, человека опытного и знающего.

– Штопальщик! – с презрением фыркнула сестра, медленно разжимая побелевший кулак. Вторая ее рука опустилась на сшитую из плотной белой материи сумку с зеленым листвяным узором.

– Штопальщик, – мирно согласился я, хотя во мне всколыхнулось подпитанное усталостью и недавними событиями раздражение.

Как смеет она вот так отзываться о Ремваре Тоджвусе, тихом неприметном человеке, на чьем счету сотни спасенных жизней… Сколько раз в ненастные ночи я встречал его на одной из близлежащих дорог, когда он, съежившись под своим старым зеленым плащом, понуро трясся в седле столь же понурой лошади, спеша на очередной призыв о помощи из какой-нибудь крохотной деревушки, где уплатой за помощь будут не деньги, а всего лишь туесок с медом, горшок топленого сала или связка копченых колбасок…

Штопальщик… он может и штопальщик, вот только никто не смеет говорить таким тоном о том, кто долгие годы спасает людские жизни! И сейчас я выскажу все что думаю этой удивительно заносчивой….

Нет… Нет, Рург. Оно того просто не стоит.

Оборвав злые мысли, я сделал вдох поглубже и опять улыбнулся, глядя в лицо сестре Ксаллопе. Это решило дело.

– Ты так и будешь молчать? – вопрос был задан куда более спокойным и почти мирным тоном.

– Я лишь жду разрешения доброй госпожи перейти к делу…

– И ты его получил…

Кивнув, я перевел взгляд на мерцающий в одном из светильников огонек и заговорил. Перед моим мысленным взором проходили недавние воспоминания, и я описывал их таким равнодушным голосом, словно это случилось не со мной. Я пересказал наш разговор с Нимродом Вороном, описал спуск по скользкой каменистой тропе и то, как мы отпустили беспричинно дрожащего проводника. Добравшись до главного, я подробнейшим образом рассказал о том, с чем нам пришлось столкнуться в пещерном могильнике, чувствуя, как в висках и ушах начинает пульсировать легкая боль. Закончив нашим побегом, я перевел взгляд на внимательно слушающую меня сестру Лоссы, давая понять, что рассказ закончен и… невольно зажмурился, когда мне в лицо ударил яркий луч.

– Смотри на свет, палач!

Суровый голос сестры не напугал меня, но я не видел причин воспротивиться и открыл глаза, силясь не щуриться от разноцветного мельтешения и странного хаотичного изменения замысловатого рисунка на торце небольшого продолговатого предмета в вытянутой ко мне руке сестры Лоссы.

– Что это?

– Колейдос, – сухо соизволила ответить сестра Ксаллопа и, чем-то звякнув, сильно дунула, и разноцветный свет угас.

Я почувствовал запах дыма и удивился его едкости и одновременно ароматности. Что-то травяное…

Убрав странную вещицу в белую сумку, сестра бросила последний взгляд на дверь комнаты сильги, зло фыркнув, круто развернулась и пошла прочь, удерживая спину идеально ровной. Ее путь лежал к запряженной двумя лошадьми легкой повозке, и, надо сказать, шаг у служительницы Лоссы был быстр. На миг мне показалось, что она силилась не перейти на тревожный бег.

– Так ведь колейдос просто игрушка! Нет? – с некоторым даже возмущением поинтересовался я ей в спину, но вряд ли она меня услышала.

Зато мои слова услыхал удивительно проворно для своих лет подбежавший Маквор, принесший с собой еще одну лампу и большую глиняную кружку.

– Изопьешь эля, дружище? – в подсвеченных светом лампы глазах Маквора светилось участие и едва заметный и уже привычный легкий страх.

– Когда ты прекратишь меня бояться? – вздохнул я, беря протянутый дар. – Мне бы большое корыто с горячей водой…

– Принесем, – кивнул старик. – И воды погорячее с кухни натаскаем. Эй! Полрос! Тулк! А ну живо за корытом! Да велите принести пару свежих полотенец! Да не серых, а окрашенных и помягче! – раздав указания неохотно поднявшимся из-за стола парням, Маквор пожал плечами: – Бояться есть чего… ты ведь ведаешь о моем грехе. Ответить за него придется…

– Там и ответишь, – буркнул я, ткнув пальцем в небо. – Но не передо мной.

– Это если не прознают, не осудят и к тебе на убой не пошлют как свинью осеннюю, что жирка нагуляла…

– Не узнают, – рассмеялся я и сделал большой глоток осеннего пенистого эля. – Ох хорош…

– Еще бы! Сам варил! Чего я только в него не добавил…

– Вереск и мед точно есть…

– И немало! – просиял Маквор и, подавшись вперед, доверительно прошептал мне в грязное ухо: – Есть там и толика полыни… и еще кой-чего – но в самую меру. Если и привидится что после пары кружечек – то только во сне. Может, чудеса какие привидятся незлобивые… ты уж мне верь…

– Да верю, – вздохнул я и опять опустил лицо в кружку. – И совсем не против чудес незлобивых… лишь бы другое во сне не явилось…

– А что? – тихо прошептал Маквор. – Кто с вами так? Что видели? Зверь какой? Да еще и в Скотных Ямах?

– А ты откуда знаешь про Ямы? – оторвавшись от почти пустой кружки, удивился я.

– Так ведь грязь эта серая только там встречается! – старик ткнул пальцем в подсохшее уже пятно у меня на штанах.

– Ну да, – кивнул я и ткнул ладонью дверь своей комнаты, чтобы тащившие корыто парни могли войти. – Осторожней – там сумки у входа свалены.

– Да мы проворные! – осклабился первый из них, входя в дверь.

Еще через миг оттуда послышался шум, затем грохот, удерживающий корыто сзади светловолосый коротышка выпучил глаза и ускорил бег, стремясь поспеть за ринувшейся вперед ношей, влетев в комнату и добавив там шума.

– Вот недотепы! – сердито рявкнул Маквор и, забрав у меня кружку, заревел в темнеющий проем: – Сказано же вам было, дурни – вещи у входа навалены! А вы чего?!

– Да козни это все темные… кхтун подножку поставил, – жалобно проскулили из комнатного сумрака.

Я вздрогнул, подхватился с лавки и… с шумным долгим выдохом опустился обратно, запоздало поняв, что это обычная здешняя присказка после мелких житейских неудач.

– Посветил бы ты нам, дядька Маквор на раны наши скорбные…

– Преумножу я сейчас раны ваши, – зарычал смеривший меня задумчивым взглядом старик и, подхватив лампу, шагнул к двери.

Парни мигом выскочили оттуда бочком и, прихрамывая, но в голос хохоча, помчались к задним дверям кухни, откуда ароматной волной попер запах только что испеченного хлеба. А ведь утро уже совсем скоро…

Заметив, как я внюхиваюсь и сглатываю набежавшую слюну, Маквор понимающе хмыкнул и обнадежил:

– Будет тебе сейчас гороховая каша с мясом, а к ней ломоть свежего хлеба и еще кружечка эля. Перекусим вместе. И успеешь еще урвать чутка сна до рассвета…

– Прекрасное завершение тяжелого дня, – признался я.

– А чего это сестра у тебя перед глазами игрушкой детской крутила? Видел я мозаику разноцветную, что по стене пробежала – точь-в-точь любимые ребячьи узоры. Детишки ведь постоянно в такие глядят и крутят там что-то… только в этой огонек откуда-то…

– Колейдос, – кивнул я и развел руками. – Вот и я удивился…

– А отчего при упоминании кхтуна дергаешься?

– А потому что повстречали его ночью этой, – просто ответил я. – И едва живы остались после встречи той. Насилу ноги унесли.

– Вот как…

– Так-так, все так, – ответил я на манер родных для Маквора мест, не забыв дважды кивнуть.

– Поведаешь?

– Тайны делать не стану, – пожал я плечами. – А если будет еще одно корыто для стирки…

– Все будет, – обрадованно кивнул старик. – Здесь и перекусим? Велю стол и еще одну лавку притащить.

Окинув взглядом небольшой навес, высящуюся поленницу, пару ламп на столбе и стену переделанного под комнаты сарая, я кивнул:

– Лучшего места для усталого палача не сыскать.

– Вот и славно.

– Не позабудь про корыто.

– Не позабуду.

Скрипнувшая дверь приоткрылась, в косяк вцепились тонкие пальцы, и наконец следом на пороге появилась Анутта. Раненая щека прикрыта мокрой тканью, волосы распущены, частично скрывая повязку и подчеркивая, насколько сильно исхудало лицо. Да, выглядит настолько изможденной, словно неделю в лихорадке тряслась…

– И мне каши… с горячим хлебом, – прошептала сильга, вытягивая перед собой руку.

Заглянув в ее расширенные и уставленные перед собой глаза, я вдруг понял, что она…

– Ты не видишь?!

– Временно слепа, – легко призналась сильга, и по ее лицу пробежала болезненная судорога. – Заслуженная кара для меня… тебя чуть не сгубила, и сама едва не погибла… ты спас нас, Рург.

Проворчав что-то невразумительное, я вытянул руку и осторожно сжал ее пальцы, потянул на себя:

– Насколько все плохо?

Послушно сделав пару мелких шагов, девушка нащупала ногой нагретую моим задом скамью и медленно опустилась на нее:

– К утру зрение вернется, а рана прекратит кровоточить.

– Чую, разговор будет шибко интересным, – сипло произнес позабытый мной старик. – К-хм… уже несу!

– Я бы не отказалась от ванны, – тихо заметила Анутта и зябко поежилась. – Горячей ванны… но мне нужна женская помощь…

– Призову Хризару! – кивнул Маквор – Она в таких делах сведуща. Привыкла помогать остановившимся на постой госпожам из не шибко родовитых и не имеющих при себе личных служанок. Она все сделает за невеликую награду.

– Призови, – выдохнула сильга. – Но сначала еда… от запаха хлеба я сейчас сойду с ума.

– Бегу!

– Колейдос? – не выдержал я, выходя из-под навеса и берясь за один из наваленных чурбанов. – Зачем? То же самое что и…

– Чистосвет… да… сестра проверяла, не поселился ли в тебе кхтун.

– А тебя не проверила… – заметил я, усаживаясь на чурбан.

– Я сильга. У меня дар. И потому даже самому сильному кхтуну никогда не овладеть моим разумом.

– А убить?

Выдержав крохотную паузу, сильга медленно кивнула:

– О да… старый кхтун силен и даже из своего туманного местобытия может дотянуться дымными лапами до живой плоти и не только… Если бы не ты – он бы меня убил. Я еще раз…

– Я не выпрашиваю у тебя благодарность, сильга Анутта, равно как и не желаю слушать сладкозвучные восхваления, – сердито мотнув головой, я уронил вскинутые в сердитом жесте руки обратно на колени. – Я… я ощущаю себя так, будто попал в… даже не знаю, как описать. Не хватает слов!

– Добро пожаловать в мир сестринства Сильгаллы, палач Рург. И видит Светлая Лосса – наш мир мрачен и страшен.

– Пожалуй… подобные места страшны даже для закаленных войнами мужей, а уж для юной девушки… – согласился я, невольно опять вспоминая ту едва освещенную факелами пещеру и дымные страшные веревки-тропинки на ее стенах… – О… твое оружие.

Вытащив из-за ремня кинжал, я, крутнув его на ладони, протянул рукоятью вперед и только затем спохватился, что она ничего не видит. Застыв как последний дуралей, я прикидывал, как бы указать ослепшей сильге на протянутое оружие, но она качнула головой:

– Пока я не приду в себя и не верну зрение… пусть все мои вещи побудут у тебя. Так сохранней.

– Откуда столько доверия?

– Ты не бросил меня там, – просто ответила она. – А ведь мог скинуть как лишнюю ношу и…

– Я не из таких.

– Вижу… Посему пусть мои вещи пока побудут под твоим присмотром… понимаю, что и так задолжала тебе немало…

– Ты ничего не должна мне, – ответил я, убирая оружие обратно под рубаху.

Снявшая еще в комнате куртку сильга подалась вперед, и я поспешно отвел глаза, когда в расстегнутом вороте ее потемневшей рубахи качнулись тяжелые белые груди. Она же, не замечая этого по причине незрячести, нагнулась еще ниже, тянясь к пряжкам сапог.

– Сиди уж, – поспешно произнес я, вставая с чурбана. – Я помогу снять обувь.

– Благодарю…

Пока я возился с туговатыми пряжками, она, к моему облегчению откинувшись обратно на стену сарая, тихо улыбнулась:

– Удивительно, какой ты… настоящий, а не тот, кто прячется под вечно суровой личиной безжалостного палача. А ведь я узнала лишь малую толику о тебе…

– Уж какой есть, – проворчал я, стягивая второй сапог и начиная осторожно разматывать мягкие портянки, отметив про себя, что намотаны они по западному обычаю.

Простой и хорошо сберегающий ноги способ, что особенно важно в долгих путешес…

Я невольно застыл, глядя на открывшиеся моему взгляду покрытые тонкими частыми шрамами ступни. Я знал, что оставляет подобные следы. И я как никто умел наносить подобные раны… Анутту секли и секли беспощадно, вспарывая кожу верхней части стопы. После такого еще долго не сумеешь надеть башмаки, а каждый шаг будет доставлять сильную боль…

– Рург?

Опомнившись, я выпустил маленькую стопу из ладоней и смущенно поднялся, успев подцепить голенища ее сапог:

– Прошу прощения, госпожа. Уберу обувь за порог. И я не хотел сделать ничего неподо…

– Ты увидел шрамы, – по губам сильги пробежала горькая усмешка, и она поджала босые ноги под скамью.

– Да…

– Дети с даром… в народе их не зря считают отмеченными проклятьем. То, что сидит в нас… заставляет нас порой вести себя подобно бешеным животным. Неугомонные, не слышащие, шумные, визгливые, корчащие рожи, чуть что заходящиеся в истерике, разбивающие и ломающие ценные вещи, рвущие книги, поступающие назло, не желающие подчиняться ни доброму слову, ни тяжелому удару… Мы приносим горе родителям своим непослушанием, глупыми поступками, непоседливостью… Меня в раннем детстве забрали в сестринство сильг. Но… Я не желала подчиняться и там. Не желала учиться. Но по малолетству я не могла понять главного – что теперь я среди таких же, как я сама, и что меня быстро заставят подчиниться раз и навсегда…

Кашлянув, я вернулся на чурбан и, помолчав, глядя на мерцающую лампу, тихо произнес:

– Раньше не приходилось слышать о таком.

– Ну да… ты, как и все, слышал про таких, как я, лишь грязные пересуды и наговоры. Как сказал про меня Нимрод Стальной Клюв? Шлюха семи дорог и трех перекрестков? Это что-то новенькое… надо записать. Но другие говорят слова похлеще… ты и сам не так давно перечислил мне самые расхожие прозвища сильг…

– Я мало верю досужим сплетням, сильга Анутта. Но увидев нечто необычное и страшное… не могу не расспросить. Позволишь? Я спрошу лишь о главном…

– Спрашивай, палач Рург. Думаю, настала пора мне отвечать на твои вопросы…

Глава 6

Глава шестая

Спрашивай…

Не так-то и легко порой что-то спросить, особенно если не желаешь при этом задеть за живое. Вот чем хороши болтуны – их и спрашивать не надо, сами все расскажут, а если их что тревожит, то они превращаются в изливающийся словами родник, хотя порой водица в том роднике мутновата и горька… Еще хороши те, кто не хочет принимать на себя груз даже заслуженной вины и начинает спешно тараторить, пространно поясняя, почему так случилось и что во всем виноваты злые духи, роковая судьба, скверное трактирное вино, а может и их родители – но только не они сами. Таких понукать не надо. Они будут говорить до тех пор, пока я не заткну им рты кляпом.

Сильга Анутта, несмотря на молодость, молчать умела. А порой может и любила хранить долгое молчание – уж не знаю, почему мне так подумалось.

Мысленно перебрав немало слов, я решил спросить напрямую:

– Как ты могла так скосить удар?

– Скосить удар?

– Знаю, что не видел и тысячной доли того, что происходило там на самом деле, но… моего разумения хватило дабы понять – ты совершила ошибку…

– Кхтун запутал меня, – сильга уронила голову, сжала пальцами край скамьи. – Запутал…

– Он там был…

– Был… да не тот!

– Поясни, – я подался вперед, утвердил локти на коленях, почти сложившись ножницами. – Пусть видел я мало, но кое-что для себя все же уяснил. Если говорить просто, то мы вошли в пещеру, следуя отпечаткам молодого кабана, но там в подземной тьме нарвались на… медведя? Как такое могло случиться?

– Кхтун запутал меня, – повторила девушка, медленно поднимая лицо и наводя слепые глаза на одну из ламп. – Запутал хитрейшей и простейшей уловкой – он просто ничего не делал все эти годы! Ничего! И потому нигде не оставил ни единого следа своего присутствия, ни единого клочка своей сущности…

– Не понимаю…

– Кхтуны разумны, палач.

– О… вот в этом я больше не сомневаюсь – как и в существовании самих кхтунов, – заверил я сильгу и оглянулся через плечо, с некоторой тревожностью осмотрев двор и заодно глянув, не несут ли нам ужин.

– Еще они очень хотят продолжить свое существование.

– Продолжить жить?

– Может и так, – кивнула сильга. – Но в сестринстве осуждают подобные мысли. Кхтуны лишь мрачная нечисть, что стремится к живому теплу. Вот это знание меня и подвело… подвело впервые…

– Я опять утрачиваю нить…

– Одна из наших мудрейших хронисток, что умерла несколько лет назад, в одной из своих путевых книг сравнила неприкаянных кхтунов с бессмертным человеком в проруби. Или же с бессмертным человеком, подвешенным над слабым огнем.

Я изумленно моргнул, потянулся вперед и почти в неосознанном порыве мягко коснулся плеча сильги, прерывая ее до того, как она продолжила говорить.

– Дай мгновение… – попросил я.

Помедлив, сильга кивнула и съежилась на краю лавки. Заметив легкую дрожь ее плеч, я встал, наведался в свою комнату и вернулся с одеялом, накинув его на плечи девушки. Эти несколько мгновений позволили мне обдумать ее слова и кое-что понять:

– Бессмертный человек не может умереть…

– Верно.

– Но все же он человек.

– И снова верно.

– Он, как и мы, должен чувствовать все то, что почувствует угодивший в прорубь или на огонь обычный мирянин.

– Но кхтун в проруби не на мгновения. И ощутит он куда… больше…

– Хм… Пусть прорубь… Сначала он ощутит краткий ожог, а затем стремительно проникающую под кожу, следом в мясо и наконец достающую до самых костей убийственную ледяную стылость. Чуть позже руки и ноги скрутит, в голове зашумит, за лбом поселится тупая боль… Тут самое время тихо уйти на дно и умереть, но…

– Ты бывал в проруби?

– Я топил в проруби, – спокойно ответил я. – Связанную по рукам и ногам девушку твоих лет. Таков был древний обычай ее племени. Прорубь вместо висельной веревки. Но перед тем как она умерла, я трижды доставал ее из проруби, когда она уже почти не дышала. В стоящем прямо на речном льду шатре ее отогревали нагие тела соплеменниц, горячее питье и медвежьи шкуры. Когда она приходила в себя… я опять погружал ее в прорубь. Она, погруженная по шею, а временами окунаемая мной с головой, все время говорила, описывая свою жизнь, свои ощущения от воды, рассказывала о любви к мужу и родителям…

– Светлая Лосса… за что ее так?

Я покачал головой:

– Это не было жестокостью. Она умерла счастливой, зная, что умирает прощенной родным племенем.

– Прощенной?!

– Она совершила ужасное деяние. Ревнивая женщина страшна в гневе… Но племя простило ее, доказав это тем, что отогревало ее озябшее тело своими телами, забрав часть убийственного холода. А ее душу согрели плачем и слезами прощающиеся с ней….

– Да уж… после каждой такой истории я понимаю, что многим пришлось в этой жизни куда хуже меня, – тихо обронила сильга. – Что ж. Тогда ты понимаешь, что чувствует кхтун. Без человеческого тела ему приходится все время испытывать боль. И чем древнее кхтун – тем мучительней эта боль.

– Откуда такие знания о том, что чувствуют кхтуны?

– Мы охотимся за ними века… – без малейшей гордости ответила девушка и пожала скрытыми под одеялом плечами. – Мы наблюдаем, мы записываем. Чем старее кхтун, тем поспешней и опрометчивей он действует, оказавшись без теплого живого убежища. Изгнанный из людского тела, но не пойманный и не изничтоженный кхтун долгое время может жить вполне привольно – он похож на вынутый из печи медленно остывающий камень. Но с каждым новым днем тепло улетучивается, просыпается боль и… Как ты думаешь, палач… насколько разумно может действовать пронзенный десятками игл пытаемый, чьи руки погружены в жаровню с пылающими углями? Он сможет неспешно придумать изощренный план по покорению очередной души и начать столь же неторопливо и осторожно приводить его в исполнение?

– Нет.

– Вот и я так думала… И так нас обучали, – сильга взглянула в мою сторону широко раскрытыми слепыми глазами. – И оказалось, что моя вера в знания сильг слишком уж слепа… Когда мы спустились к Ямам Буллерейла, я сразу ощутила присутствие кхтуна. Его зыбкие воздушные тропинки были повсюду. Тварь сновала по редколесью, принюхиваясь и приглядываясь, стараясь опутать призрачной паутиной очередную жертву. Все как всегда.

– Мы пошли по следу к пещере… и вошли под ее своды…

– И первые шаги от входа вглубь были столь же обычными – я уверенно шла по следу слабого кхтуна. Поверь мне, Рург – я не настолько безумна, чтобы пытаться в одиночку меряться силами со столь сильной и быстрой тварью, как древний кхтун! Я бы не подвергла нас такой угрозе! Но я осознала с кем мы столкнулись лишь в тот миг, когда обрубила одну из дымных троп и вдруг поняла, что она слишком уж прочна и толста… Муравей не может протоптать тропы для жука. Кабан не может оставить за собой след медведя… Но медведь не покидал пещеры! – она взмахнула рукой, ударила пальцами о мою ладонь, крепко ее сжала, встряхнула. – Понимаешь?! Медведь не покидал пещеры и потому остался незамеченным!

– Получается, медведь остался в… проруби?

– Или в пылающей печи! Пребывая в страшных муках, кхтун предпочел ничего не делать, чтобы никак не выдать своего присутствия…

– Но почему?

На меня снова взглянули начавшие проясняться глаза сильги:

– Не знаю, – покачала она головой, медленно выпуская мою руку. – Я не знаю, Рург… Но я испугана. И потому призвала сестер Лоссы, хотя мы стараемся держаться от них подальше. Но я так испугана, что…

– Ты потрясена схваткой, – понимающе кивнул я.

– Нет! Я испугана! И не минувшей схваткой, а тем, что пусть не так быстро, но эта тварь явится за нами, Рург! Мы раскрыли его логово, и он пустился в преследование. Ты ведь видел?

– Да… я видел… я ощущал погоню всей шкурой, – отозвался я и встал, увидев приближающихся трактирных служек. – Вот и воистину заслуженный нами ужин.

– Я голодна…

– А тот кхтун, кого ты почувствовала там, в Ямах… он куда делся?

– И кхтун голоден, – ответила Анутта, – Последнее, что я почувствовала, так это обрыв нити…

– Обрыв нити?

– След слабого кхтуна резко оборвался. И тут же ему на смену пришла вонь матерой старой твари… Помоги мне…

– Сиди, – остановил я ее. – Принесу стол сюда.

– Благодарю.

– Что сделают сестры Лоссы?

– Ритуал очищения, – сильга выплюнула эти слова с нескрываемой брезгливостью. – Я устала от разговоров, Рург…

– Значит, самое время молча предаться насыщению, – улыбнулся я, ставя перед сильгой пока еще пустой стол.

– Твой друг с грехами захочет узнать эту историю.

– Маквору я расскажу все сам. Лишь мной увиденное…

– Мало ведающим снятся хорошие добрые сны, палач. Помни об этом…

– И порой слишком уж безмятежно почивающих убивают прямо во сне, – ответил я. – Так не лучше ли терпеть бессонницу и кошмары, госпожа Анутта?

Смерив меня долгим усталым взглядом, показавшим, что зрение медленно возвращается к ней, сильга пообещала, опуская дрожащие ладони на стол и ведя пальцами по выступающим древесным узорам:

– Мы поговорим, палач… мы поговорим… но не сегодня…

***

После быстрого ужина я оставил сильгу заботам пришедшей Хризары, а сам, перед тем как позволить себе погрузиться в горячую ванну, сначала решил наведаться в конюшню, не забыв прихватить с собой три крупных ломтя круто посоленного хлеба и столько же желтых спелых яблок.

Убедившись, что мальчишка помощник конюха хорошо сделал свое дело, как положено обиходив лошадей, наградил его парой медяков и, добавив еще один, послал за кружкой эля. Обычно много хмельного я не употребляю, но сегодня… сегодня можно. Скормив лошадям угощение, я взялся за щетку и неспешно принялся за, пожалуй, лишнюю, но так нравящуюся лошадям чистку. Я знал, что на чурбане у поленницы меня дожидается старый Маквор, что уж точно не забыл прихватить туда еще один кувшин эля. Но это позже… сначала мне надо окончательно успокоиться и для этого нет ничего лучше, чем простая мерная работа. Начав с уже расчесанной гривы, я принялся работать щеткой, стараясь выгнать из себя взбудораженность и вернуть спокойствие. Но мысли будто сами собой все время возвращались к недавним словам сильги.

Слишком мало она рассказала. Я толком и не понял ничего. Но… вроде как и не об этом я собирался спросить. Что-то туманное и цепкое засело у меня в голове, терзая разум, но никак не желая обретать отчетливые формы.

Видимо, я забыл про щетку, и лошадь недовольно фыркнула, мягко ткнув меня в плечо. Мол, раз начал – продолжай. Я продолжил чистку, медленно продвигаясь сверху вниз.

Что тревожит меня?

Пережитое?

Нет… пусть я и испуган, но в жизни мне не раз приходилось сталкиваться с куда большей опасностью. Это не страх. Да и взбудораженность мне не в новинку. Все привычно. Еще немного эля, немного спокойной беседы, тихий чуткий сон до рассвета, и от волнения не останется и следа.

Тогда что тревожит меня?

Что?

Продолжая равномерно работать щеткой, я прикрыл глаза и позволил мыслям свободно течь, больше ни о чем себя не спрашивая и просто наблюдая со стороны.

Мы с сильгой распрощались с Нимродом. Он, скользя в грязи, спешно поднимается по тонущей во тьме тропе. Мы же неторопливо входим внутрь, освещая путь трескучими чадными факелами. Над нами скользит как живой влажный и бугристый свод погребальной пещеры. С тихим плеском где-то льется вода. Вот и первые могильные холмы. Обложены камнями – камешек к камешку поверх глины, что проглядывает в щелях. А вон та могила еще не обработана, но пара небольших совсем корзинок уже стоит рядом, и я мельком замечаю в них светлые камни. Глиняная основа уже нанесена и тщательно выглажена, хотя кое-где глины не хватило на то, чтобы закрыть глубокие щели между кусками породы, из коей сложены эти возвышения над мертвыми телами приговоренных. На вершине могилы еще более скорбный крохотный увядающий желто-синий букетик полевых цветов…

Вот оно!

Выронив щетку, я замер в ошеломлении, слепо уставившись на тускло горящую на столбе масляную лампу.

Вот оно!

Вот что терзало мои мысли и не давало покоя все это время!

С самого начала я удивился тому, насколько красиво это каменное обрамление могил! И за мгновение до первой атаки матерого кхтуна углядел ту могилу и следы отпечатавшихся в глине пальцев, когда чьи-то руки старательно уминали податливый материал. Десять четко отпечатанных в глине тонких длинных пальцев. И столь же мелкий и неглубокий след деревянного башмачка в грязи у той могилы…

Я помню брыкающиеся ноги хрипящего Нимрода, помню, какие следы он оставил своими сапогами на моем плаще и штанах – большие следы! Следы взрослого мужа! И я помню, что у него нет пальцев на одной ладони, а те, что остались – не слишком длинны и очень толсты.

– Женщина, – выдохнул я, делая крупный шаг и сдергивая со стены уздечку. – Там была женщина!

– Это не ваша, добрый господин, – торопливо произнес вернувшийся в конюшню мальчишка, едва не выронив кувшин с молоком. – А вашу упряжь я еще и не видал, но коли надо… господин?!

Накидывая уздечку на морду лошади, я мотнул головой, и все понявший по выражению моего искаженного застывшего лица служка прыгнул в стойло, уходя с прохода и все же роняя кувшин. Сердито мяукнула явно рассчитывавшая на угощения серая кошка, поспешно ринувшись к белой луже, пока та не впиталась в солому. Все это я видел мельком, заученными движениями затягивая ремни. Мальчишка что-то еще кричал, но я уже не слышал ни единого слова. Накинул седло, затянул пряжки, вскочил и послал коня в проход. Из-под копыт с воем покатилась сунувшаяся дурная дворовая собачонка.

– Что такое?! – с чурбана подхватился Маквор.

– Нимрод! – я почти выкрикнул это имя. – Где он обитает сейчас? Не в Ямах! С женщиной! Но не в Буллерейле… он не сунется в людное место.

– Так на хуторе он обретается теперича! – выпалил Маквор, понявший, что дело явно спешное. – Сошелся со вдовушкой одной.

– Что за хутор?!

– Так Звонкий Перекат… там еще мельницу поставили у запруды…

– Где он?!

– По той же дороге от Ям. Если от Буллерейла двинуться, то поворот налево. Там еще столб врыт с деревянным указателем… А что такое-то?!

На это я уже не ответил, спешившись и бросившись в комнату. Грохнув дверью, схватил меч, проверил кинжал с прозрачным лезвием и, снова взлетев в седло, ударил лошадь пятками. Прости, милая… прости…

Двор прыгнул назад, подбежавший к воротам слуга едва успел распахнуть одну из створок, и я вылетел в ночь, прижимаясь к лошадиной шее…

Как сказала Анутта? Обрыв нити? След молодого кхтуна резко оборвался, словно более сильная тварь пожрала его. Или же оборвался, как обрывается человечий след, когда его владелец вскакивает на стоящего рядом коня…

***

Еще не спешившись, я увидел настежь распахнутую дверь и сердце оборвалось…

Пригнувшись, чтобы не врезаться лбом в слишком низкую притолоку, я вошел в дверь и замер посреди единственной небольшой комнатушки крохотного бревенчатого домика. Каменный очаг, низкий потолок, опрокинутый набок стол, раздавленный хлеб, побитые глиняные миски и… тянущийся из-за стола красный ручеек, что в свете затухающей на потолочном крюке лампы кажется черным.

Нет…

Шагнув, я глянул за опрокинутый стол и поспешно присел, почти упал на колено, вцепившись в подрагивающее плечо лежащего на полу Нимрода с окровавленным лицом. Резко дернувшись, он приоткрыл глаз, фыркнул дырой на месте носа, выдувая кровяные сгустки…

– Палач…

– Куда? – спросил я, осторожно переваливая его на спину. – Куда тебя?

Голова вроде цела, разбитое лицо не в счет, но столько крови… и… Увидев торчащую в груди Нимрода костяную рукоять ножа, я замер, вслушиваясь в свистящее неглубокое дыхание. Слишком много крови… слишком в плохом месте засел нож. Прошел между ребер и наверняка… а тут что? Осторожно приподняв край рубахи, я увидел еще одну резанную глубокую рану на два пальца ниже пупка.

Проклятье…

– Д-думал, она любила меня… – красные от крови пальцы Нимрода Ворона вцепились мне в запястье.

– Тише… тише, Нимрод, – пробормотал я, дотягиваясь до широкой низкой кровати и сдирая с нее простыню. – Я зажму тебе раны и…

– Она ведь люб-била меня, палач… такого, как я – и любила! Пела мне вечерами… целовала меня в затылок и шептала на ухо… такое ласковое шептала… я…

– Тише… тише…

– Я вернулся… омылся… сел к ужину… она нарезала свежеиспеченный хлеб… на ужин печеная рыба… вкусно… так вкусно…

– Не дергайся, Нимрод. Не тянись к ножу! – велел я, но все же пришлось перехватить его руку. – Нет!

– И тут я ей сказал. Про тебя… она улыбнулась… потом я сказал ей про зеленоглазую сильгу… и то, что вы вошли в пещеру… А она… Рург… она…

– Она?

– Она вдруг побелела и кинулась к дверям… я подхватился за ней, схватил за плечо… а она ударила меня ножом… мы упали… покатились… опрокинули стол…

– Тише…

– И она ударила еще раз… я уже не чувствую ног, Рург…

– Ты выживешь. Потерял многовато крови, но ты и не через такое проходил, Нимрод. Ты справишься.

– Трорн…

– Что?

– Она что-то кричала… про Ямы… и про Трорн…

– Хребет Трорна?

– Да…

– Что она кричала, Нимрод?

– Я…

– Нимрод?

– Я думал, она любила меня… думал, меня хоть кто-то в этой проклятой жизни полюбил… но…

– Это была не она, Нимрод! – я наклонился к умирающему, крича ему в будто оседающее лицо. – Не она! Кхтун овладел ею!

– Никчемная жизнь… никому не сгодившегося…

– Нимрод! Она любила тебя!

– Рург… Рург… возьми меня за руку…

Схватив его мокрую руку, я крепче сжал пальцы:

– Она любила тебя, Нимрод! Любила! Очень любила!

– Любила… – слабо улыбнулся Ворон и медленно опустил голову на пол. – Любила меня…

Еще через мгновение он умер. А я остался сидеть рядом с ними на покрытом осколками полу, глядя на угасающую лампу. Вспышка… вздрагивающий огонек набирает силу и… окончательно тухнет, погружая комнату в кромешную тьму…

Конец первой части

Часть вторая, глава 1

Часть вторая

Глава первая

Тюрьма Буллерейла являлась живым и печальным доказательством старческих брюзжаний о том, что в прежние времена все было иначе. Люди были добрее, щедрее и куда менее склонны к совершению греховных деяний. И с ними было трудно спорить. Прежде и одного подвала было достаточно для размещения городских преступников всех мастей, а теперь же едва-едва хватало недавно выстроенной каменной длинной постройки с двадцатью тюремными камерами, двумя тесными пыточными комнатами и экзекуционного дворика, окруженного высокими каменными стенами. А ведь городок не то чтобы сильно разросся за последние годы – если опять же верить словам седых как лунь стариков с их высокими посохами.

Место казни скрывалось от посторонних глаз далеко не везде. Живы еще были порой крайне причудливые и порой никому кроме одного старого племени неизвестные традиции по наказанию совершивших преступление. Но традиции эти исчезали. Сестры Светлой Лоссы из года в год настойчиво повторяли одно и то же, говоря, что даже лицезрение чужих мук приравнивается к греху, требующему очищения. При этом не уточнялось, считается ли за грех случайно брошенный взгляд, и потому, дабы избежать даже малейшего шанса на подобное согрешение, места казни начали ограждаться высокими стенами, что не только скрывали от чужих глаз происходящее в них, но и надежно гасили перепуганные вопли не желающих умирать преступников. Понятно, что забором не приглушить крики пытаемых, но для этого имелись безоконные пыточные с толстыми стенами и плотно прикрывающимися дверьми. Ничто не смущает умы и души горожан. А палачу приходится исходить потом в душных казематах…

Хорошо, что меня толкнули в обычную камеру, где уже томилось двое и где над заполненным соломой углом имелось зарешеченное небольшое оконце. Ступив внутрь, я повернулся к молодому безусому стражу и поднял связанные руки:

– Развяжи.

– Пусть собратья твои по греху развязывают! – ответил страж, но внушительно не получилось по причине сорвавшегося в самый неподходящий миг голоса.

Побурев, страж хлопнул решеткой, лязгнул замком и поспешно удалился, стараясь держать спину как можно прямее. Второй стражник, постарше и смутно мне знакомый, смерил меня долгим задумчивым взглядом, но явно не преуспел в воспоминаниях и, опустив алебарду, тоже ушел.

– Давай развяжем, братишка, – хрипло позвал меня уже немолодой заключенный, неспешно поднимаясь из угла. – Убил? Других в эту камеру не бросят.

Окинув взглядом прекрасно знакомые мне стены, сложенные из лишь слегка отесанного серого камня, покрытого многочисленными надписями и знаками, я спокойно ответил:

– Верно… других в эту камеру не бросят.

В руке шагнувшего ко мне мужика с седой щетиной, что вот-вот грозила стать бородой, мелькнул небольшой нож с лезвием в палец длиной. Ловко двинув запястьем, он одним движением разрезал стягивающую мои руки веревку.

– А чего не в кандалах? – поинтересовался продолжающий полулежать второй.

– Так уж у них вышло, – пожал я плечами, осторожно разминая затекшие запястья и вглядываясь в двух обитателей камеры.

Все они выглядели спокойными. Но… я уже видел в них ту самую особую и так хорошо мне знакомую надломленность смертников. Они уже умерли несколько раз – мысленно. Сами себя отвели в разуме в пыточную, подвергли мучениям, а затем, подталкивая суровыми тычками, повели спотыкающихся себя на казнь и дождались, когда на их шеи опустится топор палача. И уже не раз они задались тем вопросом, коим мы все хоть раз да задавались – что же ждет нас после смерти? И если обычно мы быстро забываем об этом вопросе, ведь смерть еще так далека, то тем, кто сидит в камере приговоренных и ждет своего последнего часа, от этого вопроса отмахнуться куда тяжелей…

– Кого убил-то? – продолжал расспрашивать седой, столь же неспешно возвращаясь в устланный соломой угол. – Мы ведь слышали – ты собрат наш…

– Ты рубаху его не видишь, что ли? От крови колом стоит… весь улился… не иначе глотку перехватил кому-то. Тут его и взяли.

– Да вижу… Одного ли убил? – жадно спросил тот, что помоложе. – Мужика спровадил в могилу какого? Или на бабу нож поднял?

– Многих убил, – ответил я, оставаясь у двери. – Очень многих… и женщин, и мужчин.

Услышав мои слова, они насторожились. Замерли. Каким-то обостренным внутренним чутьем обреченных на смерть поняли, что я говорю чистую правду о многих убитых. И почти догадались… но отмели эту догадку как невозможную. Ведь что делать в камере смерти залитому кровью законному убийце?

– На дорогах промышлял? – седой подумал, что разгадал эту загадку, и на его сжавшихся было тревожно губах опять появилась расслабленная улыбка. – Богатых путников резал?

– А может, это он те смертоубийства у храма Лоссы учинил? – возразил молодой, глядя на меня с удивительной по силе надеждой. – Расскажи! Кого жизни лишал?

– Рассказывай, – поддержал сокамерника седой, подбрасывая на ладони ножичек, что тут же словно сам по себе исчез в рукаве его рубашки. Поймав мой взгляд, он подмигнул: – Все одно помирать… но палача порадовать успею! А если я первым пойду – то, может, мы еще одну передышку заработаем. Пока они найдут второго с красным топором…

– Ты не видал его?! – голос молодого напрягся, говорящий подался вперед, все еще пытаясь сохранить внешнюю невозмутимость, но рыскающие тревожно глаза выдавали его.

– Палача? – дождавшись кивков, я продолжил: – Видел. Палач прибыл в город вчера вечером.

– Ах ты ж! Чтоб ему шею свернуть! – тонко вскрикнул молодой и саданул кулаком о стену. – Проклятье!

– А точно он был? – седой еще на что-то надеялся. – Плащ с красной ладонью? Топор с красной рукоятью?

– Конечно, – кивнул я. – Без красных палаческих отметин мне путешествовать никак нельзя. Таков закон.

В камере воцарилась мертвая тишина. Молодой с отвисшей челюстью глядел на меня. Седой, наклонив голову, медленно поднимался, мелко встряхивая рукой со спрятанным в рукаве ножом.

– Ты шутки такие не шути, – хрипло посоветовал мне седой. – Думай, что говоришь…

– Никаких шуток, – я устало качнул головой. – Я палач. Палач Рург. И сегодня я предам пыткам, а затем убью каждого из вас.

Молодой истерично крикнул, вжимаясь в угол спиной:

– Врешь! Врешь, собака!

Седой заглянул мне в глаза и… понял. Застонав, он хлестнул себя по щеке и, набычившись, решительно прыгнул вперед, одновременно снизу вверх нанося удар ножом, другой рукой при этом показывая ложный удар. Шагнув в сторону, я перехватил жилистое запястье, вывернул и тут же пнул его в колено. Ахнув, седой упал на колени, подался лицом вниз, а я, продолжая выворачивать руку, забрал нож и резко отступил, вжавшись спиной в решетку.

– А-а-а-а… – выдохнул согбенный противник, медленно отползая назад. – А-а-а-а… шлюхин сын… грешник…

– Гореть тебе во тьме огненной! – взвизгнул молодой, продолжая вжиматься в угол.

– Гореть, – согласился я и повернулся на звук открывающейся двери.

Внутрь ворвалась знакомая кряжистая фигура, что некогда поражала шириной плеч, а теперь могла потрясти любого необхватностью пуза. Фигура хрипло рокотала:

– Сказал, что он палач?!

– Да мало ли, что он говорит…

– И ты его к приговоренным?!

– Так во второй такой места уж не было…

– Рург! – рявкнул кряжистый, увидев меня за решетчатой дверью. – Чтоб мне мяса больше не жрать! Рург!

– Утро доброе, страж Магарий, – вежливо склонил я голову.

Сплюнув, он рявкнул на молодого стражника:

– Открывай! Живо!

Тот зазвенел ключами, выронил связку, поспешно наклонился за ней…

– А-а-а-а… – простонал седой узник, колотя себя кулаками по голове.

Молодой глядел на меня как волк в капкане на охотника. Равнодушно отвернувшись, я шагнул из камеры и попросил:

– Вина.

– Налью, – пропыхтел Магарий. – Да только ответь сначала – Нимрода ты?

– Нет.

– На нет и приговора нет, – посветлел Магарий и повернул к выходу свою тушу. – Сам он зарезался небось?

Услышав невысказанный вопрос отнюдь не глупого и мало кому верящего на слово многоопытного стража, я усмехнулся:

– Нет. Его дважды ударила ножом женщина. Та, что приютила его.

– Вдова Ромма? – удивленно крякнул страж, показав похвальную осведомленность. – Да ну! У нее двое взрослых сыновей. Пятеро внуков! Родила она первый раз ох раненько… и муж у нее славный был… Хмельного в рот не брала. Подальше от всех держалась. И чтобы она да за нож взялась?

Шагая за стражем по коридору, на ходу сдирая ставшую жесткой от высохшей крови рубаху, я мрачно подтвердил:

– Взялась.

– Видел?

– Нимрода застал еще живым. Он и сказал.

– Все одно не верю.

– Кхтун ею завладел, – вздохнул я и поспешно остановился, чтобы не налететь на споткнувшегося гиганта Магария.

– Как ты сказал?!

– Мне бы вина, – напомнил я.

– Да будет тебе вино! – зло рявкнул страж. – Голова у меня от вас болит! Кхтун?!

– Кхтун…

– И ведь рассмеялся бы тебе прямо в окровавленное лицо… тебя мои не зашибли, часом?

– Нет, – улыбнулся я, шагая за стражем. – Видать, не хотели испачкать кулаки моей греховной рожей. Но лица их были красноречиво злы и брезгливы…

– Верующие они шибко, – Магарий зло сплюнул и покачал головой. – Пачкаться боятся. И чего тогда в стражи подались? А я тебе скажу, чего ради они тут – выслуга лет, пенсия, опять же платят нам неплохо, одевают и кормят даром. Каждый трактирщик задарма пиво поднесет, каждая торговка орешками калеными или рыбкой вяленой угостит… Ну и детишек наших забесплатно в школах обучают… чем не радость для верного служаки? Кто осудит?

– Трудно осуждать, – я на ходу пожал плечами, про себя уже в какой раз удивляясь быстроте шагов непомерно раздобревшего стража Магария, что год от года становился все толще, оставаясь при этом выносливым и сильным.

– Трудно осуждать, – уже куда мягче пробормотал Магарий. – Эх… новое семя не радует, Рург. Не радует. Мой старший еще с понятием, а вот младший… давно уж бороду бреет, а из книжек все носа не показывает. Запрется у себя в комнате – и днями его не видим! Я тебе так скажу – от книг добра не жди! Научат они ненужному! Ведь так?

– Я читать люблю…

– Любит он… ну ты-то понятно – за чтением забываешься, а тебе, грешному, как раз оно и надо, чтобы истерзанные мертвые тела не мерещились…

– Хм… Когда я упомянул кхтуна, ты не рассмеялся мне в лицо, страж Магарий. И ты не особо расспрашиваешь меня о смерти Нимрода Ворона.

Круто остановившись, Магарий толкнул ничем не примечательную крепкую дверь и, переступая порог, буркнул:

– Не рассмеялся. И не расспрашиваю. Слушай… ну ясно, что Нимрода не ты. Ты убивец. Кровь тебя не пугает, убивать тебе тоже не страшно. Убей ты Нимрода – мы б тебя у его тела ни за что б не застали. Не такой ты глупец. И ты уж точно догадался бы сбить масляную лампу на пол или головешки из очага выгрести и на кровать бросить, а перед этим нож из тела Нимрода достать. Сам не хуже моего знаешь, что пожар следы пеплом кроет.

– Того убийцу-поджигателя я распял позапрошлым летом, – кивнул я, бросая рубаху на пол, а сам опускаясь на высокий табурет напротив крепкого широкого стола, украшенного лишь закрытой армейской чернильницей. – А вы его поймали.

Табурет подо мной был слишком уж высок и слишком неудобен, но для того его и делали – преступников притащенных на него сажать пред суровым старшим стражем – а я помнил, как можно половчее примоститься на его краю. Не пачкать же грязью и кровью накрытое плащом кресло в углу.

– После шестого пожара поймали мы того поджигателя, – пропыхтел Магарий, доставая из небольшого шкафа в углу пару стаканов и уже открытую бутылку вина. – Убивец клятый… но ты его хорошо прижег. Помню, как печень его дымилась в твоих клещах и как он на нее смотрел, рот свой проклятый в крике разинув…

– Было дело…

– И следы свои от собак скрыть ты тоже умеешь.

– Умею, – согласился я. – Грешно, конечно, от преступников науку получать…

– Но тем лучше повадки их узнаем и тем легче их ловить! – припечатал страж и, с бульканьем налив вина в оба стакана, подал один мне, а сам взгромоздился на застонавший от такой тяжести стол и выжидательно на меня уставился.

Я его ожидания не оправдал, не став пока ничего рассказывать, но задал вопрос:

– Почему не рассмеялся, про кхтуна услышав? Детская страшилка…

– Чистосвет, Чистосвет, подари ты нам конфет, – рассмеялся Магарий и, сделав большой глоток, утирая намокшие усы, прикрыл глаза. – Помню ведь… сколько уж лет минуло… ты какие особо любил? Я зеленые. Обожал их…

– Зеленые и красные.

– Зеленые кислющие! Ух…

– Но вкусные, – кивнул я и ненадолго припал к стакану.

Страж же, поставив стакан на стол, достал из кармана куртки короткую трубку-носогрейку, выудил кисет и занялся привычным делом, тихо при этом говоря:

– Почему, по-твоему, на тот хутор двое молодых да зеленых стражей сунулись? Они ведь прямо так в дом и ввалились сходу, сапожищами грохоча?

– Да, – рассмеялся я. – Даже в окно не глянули. И с лошадей спешились прямо перед дверью.

– Ух я им задам сегодня… ведь учил их! А они будто сами под арбалетный болт подставляются… Сам я с пятеркой самых бывалых не в городе был этой ночью. Догадаешься, куда меня слова твои занесли?

Чуть помедлив обдумывая, я неспешно кивнул:

– Старшая сестра Ксаллопа…

– Она самая! Заявилась сюда с целым шествием факельным и потребовала их сопровождать к самым, значит, проклятым Ямам Нимрода, упокой Лосса его бедную душу… Легко ли он умер? Тела я еще не видал.

– Нелегко, – покачал я головой. – Мучился перед смертью. Но больше от предательства любимой.

– Может, он… ну… захотел ласки телесной, она отказала… а он под хмельком был и…

– Нет, – уверенно ответил я. – Нимрод был трезв и спокоен.

– Видал я его недавно в городе. Перебросились парой слов. И ты уж поверь моему опыту, Рург – спокойным Нимрод Ворон не был. Я потому его и подозвал – очень уж пугать он начал детишек. Заорет вдруг ни с того ни с сего посреди пустой улицы, на выходе из трактира мнется подолгу на пороге, если во дворе уже темно. На золотарей вдруг хрипло кричать принялся… прогонять их начал из Ям. Вот я и подозвал Нимрода в тот день. Что, говорю, не так с тобой, дружище? А он на меня… ну не волком затравленным, а скорее собакой побитой и злющей глядит, губу до крови кусает… Ничего он мне толком не ответил, крики свои на выпивку списал и ушел торопливо… Нет… – сползая со стола, Магарий покачал головой. – Не был он спокойным. Трезвым – может быть. Но спокойным…

– В последние часы перед смертью Нимрод успокоился, – тихо сказал я, вспоминая слова сильги про очищенные от тьмы мысленные подвалы Нимрода Ворона. – И он был радостен.

– Радостен-то с чего?

– Он не собирался более возвращаться в Ямы никогда, – ответил я столь же тихо. – И в ближайшие дни хотел пуститься в долгий путь к отчим краям. На север. К Трорну.

– О как… а деньги? Он ведь невеликое, но все же жалование получал из городской казны.

Я пожал плечами и протянул опустевший стакан стражнику.

– Еще пару глотков?

– Еще пару больших глотков, – бледно улыбнулся я. – У тебя найдется старая рубаха?

– Мою не жалко, но тебе она скорее ночной рубашкой придется, – хохотнул Магарий. – В одном сундуке у нас одежа казненных тобой. Так и хранится с прошлых разов. Люди боятся греха и не берут даже даром. А выкидывать тоже грех. Все ждем какого-нибудь пришлого нищего оборванца, что не побоится срам прикрыть одежей убивцев…

– Вот вы и дождались, – усмехнулся я. – Рубаху приму.

– Снабдим, – пообещал страж. – Кхтун ею овладел, говоришь? Вдовой Ромма…

– Расскажи, что там у вас стряслось ночью, – попросил я. – А потом я обскажу, как у меня все случилось. Так и сложим все воедино.

– Дело говоришь… вот только старшая сестра Ксаллопа мне столько раз повторила никому ничего не рассказывать, что я даже и не знаю. Ссориться с храмом Лоссы мне не с руки, Рург. И по службе с ними дело иметь приходится, и внуков скоро в храм нести…

– Ритуал Священного ПервоСвета?

– Он самый, – удивительно тепло улыбнулся старший страж. – Буду держать внучку под разноцветным светом главного храмового витража… свечи пахучие… сестры певучие… благодать!

– Красиво и благодатно, – согласился я.

Опять наклоняя бутылку над стаканами, Магарий цепко глянул на меня:

– Что ж… Можно и рассказать. Ты мне – я тебе. Но…

– Но?

– Сойдемся на кое-чем еще… для тебя мелочь, а мне прибыток и добрые отношения с одной важной семьей города. И тебе прибыток небольшой… рубаху ведь все равно новую покупать…

– Без лишних мук? – вздохнул я.

– Так и попросили слово в слово, – кивнул стражник, бухая сапогами по скрипучему полу. – Меня попросили. Чтобы я тебе за узников пару слов замолвил.

– Замолвил за кого?

– Ну с теми двумя ты уже повидался, Рург. Чуть там их и не кончил…

– Старый и молодой. За обоих просили?

– Только за молодого, – качнул головой Магарий, на этот раз усаживаясь на крепчайший из виденных мной деревянный стул с высокой спинкой и выдвигая один из ящиков старого стола. – Он той семье дальним родичем приходится. К ним на поклон и прибыл – не захотел прозябать в родной глуши и вот… накосорезил такого по пьяному молодому делу, что наш судья без раздумий смертный приговор объявил. У мальчишки ноги и подкосились… в голос зарыдал… куда только гонор делся…

– Он до последнего верил, что богатая семья вытащит его?

– Ну да… хотя бы на каменоломнях королевских – но жить! Не сложилось…

– Он насиловал? Дети? Их убивал? Касался?

– Ничего такого. И у старого тоже – за которого Лоссы ради попросить решили. Чтобы за милосердие, в жизни этой проявленное…

– Зачлось в жизни той, – усмехнулся я. – Старый чем отличился?

– Этот конченый… – поморщился страж. – Но тоже без насилия над женщинами. Грабил на окраинах. Свинцовую гирьку в чулок старый сунул – и по голове с размаху… Трое выжили, одному не повезло – проломил голову, да еще и в канаву с водой сточной сбросил. А там крысы…

– И такому – милосердие палача? Заслужил ли?

– Не заслужил, – согласился Магарий, доставая из ящика один за другим два коричневых кожаных денежных кисета. – А я твое понимание заслужил, раз всю ночь в мои-то годы промотался по Ямам зловонным, а по возвращению тебя из камеры тюремной вытащил и вином угостил… Да еще и наказ сестры Лоссы ради тебя нарушить собираюсь… еще и судье городскому немало пояснить придется по твоему делу. Как ни крути, а тебя среди ночи у тела мертвого зарезанного застали…

– Да понял, – поморщился я. – Судья знает о…

– О том, что одно богатое почтенное семейство взывает к твоему палаческому милосердию? Знает, – кивнул Магарий. – И тем проще мне будет с судьей, коли ты пойдешь навстречу… Учитывая, что судья давно породнился через свою младшую дочь с тем влиятельным и радеющем о городе семейством…

– Хорошо. Все будет быстро. И без мучений.

– Вот и славно, – широко улыбнулся Магарий, пододвигая денежные кисеты ко мне. – Тут за каждого. Из первых двух…

– Первых двух? – насторожился я. – Меня вызвали в Буллерейл не ради них… весточка пришла о…

– Люфене, – тяжко вздохнул страж, и улыбка исчезла с его лица. – Проклятье… я ведь с ним не раз за одним столом сиживал, один хлеб преломляли, перед тем как макнуть в общую тарелку с пряным мясным соусом…

– А так всегда и бывает, – пожал я плечами и встал, чтобы поставить на стол пустой стакан. – На днях такое уже слышал и тоже от стража. Человеку в душу не заглянешь. Видишь лишь лицо его улыбающееся… а что прячется за тем лицом?

– Так всегда и бывает, – согласился Магарий и небрежным движением руки поместил на стол тяжело звякнувший мешочек, а следом и еще один. – Не поверишь… но сначала семья его прислала немало… а затем примчался гонец с письмом от троюродного его кузена Люпона. Гонец мчался от самого Элибура. Почти загнал двух лошадей. И все ради мольбы о проявлении незаслуженного милосердия к приговоренному к пыткам и казни Люфену. Но… я тебя знаю, Рург. И потому даже и не прошу… как ни крути, а Люфен натворил дел страшных.

Подумав, я сгреб со стола два денежных кисета, а мешочки толкнул обратно к чуть помрачневшему стражу, что удивленно вскинул брови после моих следующих слов:

– Люфен получит мое милосердие. Не полное… я заставлю его помучиться… но все же умрет он быстро и умрет… целым. И родичи смогут забрать его мертвое тело сразу же. Без окунания в нечистоты. Деньги эти забери, добрый Магарий, и поступи с ними как пожелаешь. Мне они не нужны. А страже пригодятся…

– С чего вдруг такая доброта? – посветлевший Магарий охотно уронил мешочки в ящик, встал из-за стола и поднял даже руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но вовремя увидел засохшую кровь и остановился. – Пойдем, добрый палач… сыщем тебе рубаху. Так откуда такая доброта к Люфену? Или кузен его из Элибура успел тебя умолить?

– Он пытался. Но я не слушал, – равнодушно ответил я, пряча денежные кисеты поглубже в карман штанов. – У Люфена здесь больная мать. Она ведь еще жива?

– Страдает, но жива, несчастная. Сейчас слегла, как про дела сына любимого и про судьбу его грядущую прознала.

– Она всегда была добра ко всем несчастным. Всегда одаривала чем могла. Даже до Элибура дошла слава о доброй Лифаре из Буллерейла.

– Что ж…

– Пусть получит сыновнее тело единым куском, – вздохнул я и удивленно взглянул на передернувшего плечищами стража. – Магарий?

– Единым куском, – пробормотал он. – Вот скажешь же… одно слово – палач! Хотя есть в тебе доброта… вон как о матери Люфена печешься…

– Ну еще и потому, что понимаю – жалованье у стражи не слишком велико, а нужд семейных много.

– За то всегда тебе благодарны, Рург.

– Как и я вам, – улыбнулся я. – А еще так сильно хочется услышать рассказ о том, что творилось ночью в Ямах Нимрода…

– Мрак там творился! – бухнул страж и, остановившись у узкой двери в конце коридора, загремел ключами, подбирая нужный.

Я молчал, понимая, что старший страж Буллерейла – бывалый, повидавший ой как немало за долгую жизнь вояка и служака – молчит не для того, чтобы я поторапливал его вопросами. Нет. Нарочито медленно подбирающий ключ из жиденькой связки толстых ключей с помеченными разной краской головками страж Магарий собирался с мыслями, чтобы поточнее описать нечто, что… напугало его. Он умело скрывал это. Очень умело. Но скрыть такое от опытного палача невозможно. Уж кто-кто, а я давно навострился различать за напускной небрежностью, показным равнодушием и холодным выражением мужественных лиц дикий животный страх не хотящих боли и смерти людей…

– Шестеро сонных стражников, – заговорил наконец Магарий и со щелчком вставил длинный ключ в узкую замочную скважину. – Четыре сестры Лоссы, два храмовых прислужника и два кучера. И клятая повозка! Ох… прости меня Лосса за такие слова… Но… Рург… ты мог помыслить, что большеколесная праздничная повозка с ритуала Чистосвета, запряженная четверкой лошадей, спустится однажды по той проклятой тропе к самым Ямам Буллерейла? Прямо на дно!

– Со святым фонарем? – я и не пытался скрыть охватившего меня изумления. – Вы спустили Глэвдолл в Ямы?!

Немыслимо!

Далеко не в каждом даже крупном городе при храме Лоссы сыщется большая и богато изукрашенная повозка, больше похожая на пришедшую прямиком из сказок карету, над чьей крышей ярко переливается разноцветный стеклянный шар. Тончайшая работа! Эти шары делаются лишь в одном городе и стоят баснословно дорого – для оплаты их стоимости желающим такую повозку в храм сестрам Лоссы приходится порой годами бродить по городу и близлежащим селениям, собирая пожертвования. Днем установленный на повозке шар с хитрыми зеркальцами внутри посылает во все стороны цветные лучи, что ползут по стенам домов и радуют детишек. Вечерами же внутри шара зажигают особую ярчайшую лампу, а сам шар с механическим стрекотом начинает медленно крутиться… диковинка и только… Глэвдолл. Глэвсы на шестах-то в каждом храме сыщутся – бывает и дорогие, старинные, с дарственными надписями от родовитых семейств. Но витражный Глэвдолл – редкость великая. В Буллерейле повозка с драгоценным Глэвдоллом имелась.

Шар хрупкий. Повозка несуразная, узкая, короткая… хлипкая… ее колеса пусть и большие, но никак не предназначены для езды по бездорожью. Только для медленного торжественного продвижения по тесным городским улочкам с их порой неоправданно крутыми поворотами и внезапными сужениями. Во время дня Чистосвета повозка катается по городу от рассвета до рассвета, наполняя улицы разноцветным свечением и трогательными храмовыми песнопениями. В Буллерейле за время праздника сменяют друг друга шесть певчих хоров, чтобы пение не прерывалось ни на миг…

Тряхнув головой, я провел по волосам пятерней, роняя на пол комочки засохшей грязи:

– Спустить в Ямы… да как шар не разбился?

– Разбился! – уже из комнаты рявкнул стражник и сердито там чем-то грохнул.

– Полностью? – ахнул я, представляя величину горя, что вскоре охватит все население Буллерейла и расположенных поблизости селений, куда праздничная повозка Чистосвета обязательно наведывалась хотя бы раз в год.

– Слава Лоссе – нет, – пробурчал Магарий. – Пара стеклышек разбилась. И вроде как одно большое зеркальце. Соберем уж как-нибудь на починку… Так ты будешь слушать?

– О… конечно. Продолжай

– Нас сдернули, ничего не пояснив. Беда… Тьма… быстрее! В Ямы! Пока я своих собрал, пока мы лошадей оседлали и к храму прибыли – они уже повозку выкатили! Мы так и онемели разом. Мы ведь еще и не понимали ничего, я как раз собирался спросить, но тут принесли весточку от бургомистра… и его подняли с постели!

– А в записке?

– Коротко и ясно изложено следующее: «Беспрекословно следовать указаниям старшей сестры Ксаллопы и вопросами ненужными не досаждать!».

– О как, – крякнул я. – Беспрекословно… сурово…

– Мы тихо прошли город, почитай, насквозь. А как на тракт вышли, так лошадей и хлестнули. Повозка трещит, шар дребезжит, сестры причитают, служки шар этот стеклянный обняли, на крыше повозки стоят и молитвы воют… Светлая Лосса! Цирк бродячий, да и только! Но кое-как добрались до начала спуска… Рург… ты поверь – я думал, мы там все сгинем, – отвернувшись от уже раскрытого сундука, Магарий сжал мне руку повыше локтя и легонько встряхнул. – Тропа крутая… скользкая… золотари, паскуды такие, поналяпали там… и ведь темнота! Лошади упираются, мы их как можем понукаем, моя правая рука Тизор их тащит, так ему ногу копытом отдавило так, что сегодня будут ему ступню резать…

Я молча покачал головой, мысленно возвращаясь к той коварной тропе. Но мы спускались налегке, и было еще светло. Поднимался я уже в темноте, но вверх – не вниз. А что пришлось пережить стражам, я и представить себе не берусь. Священный стеклянный шар, он же городской Светоч Лоссы… разбей они его целиком и… со службы можно сразу уходить. А заодно лучше и город покинуть. Но ладно разноцветное стекло… в ту пору на тропе действительно можно было сгинуть…

– И тут вдруг внутри повозки зазвенело и… шар разом заполыхал! Да так ярко! – стиснув зубы, Магарий явно с огромным трудом удержался от свойственных ему ругательств, помня, что говорит о сестрах Лоссы. – Лошади обезумели! Мы висим на поводья, двоих скинуло, они покатились вниз по проклятым камням и помоям… Коллас руку сломал… кость наружу. Брат его, Коллус, лоб разодрал до кости… Так что твое денежное вспоможение нам как сама Лосса ниспослала, – выпустив мою руку, чуть успокоившийся страж вернулся к изучению содержимого сундука. – Сам понимаешь, каких трудов мне стоило не… не задеть резким словом старшую сестру Ксаллопу, что из благих побуждений решила осветить наш путь, позабыв нас об этом предупредить…

– Да-а-а… – протянул я. – Спустились? До самого дна?

– Куда там!

– Вот и я про тоже, – кивнул я. – После Ям тропа сужается. Повозке там никак не…

– Не пройти! – ткнув мне в грудь комом сероватой в сумраке одежды, Магарий хлопнул крышкой сундука и шагнул к выходу. – Добрались до сужения – и дальше никак! Разве что лошадей за хлипкие тамошние деревца веревками цеплять и выдирать их с корнями… Но ведь не посреди ночи! Посему повозку мы оставили там, а при ней двух младших сестер, одного служку и всех моих покалечившихся за эту дорогу. Тизор зубами скрипит, но, боевое прошлое памятуя, еще держится кое-как. А вот молодежь наша… Коллус шипит от боли, Коллас сомлел чуток… Эх! Мне сегодня к их матери идти – рассказывать, как я двух ее сыновей за одну ночь покалечил… и ладно бы дни осенних хмельных ярмарок, когда упившиеся селяне да возчики беснуются… так ведь до первой ярмарки еще далече!

– Да скоро уже, – возразил я.

– И то верно…

– Дальше пошли пешими?

– Хотели на лошадях, – буркнул Магарий, запирая дверь. – Но они воспротивились. Уперлись всеми копытами, головами машут, хрипят, зубы скалят… Сестра Ксаллопа из повозки три лампы особые достала, запалила их. Видел хоть раз лампы витражные?

– Витражные? – удивился я. – Такие, как в храмовых исповедальнях?

– Они самые. Стеклянные колпачки на них из стеклышек разноцветных. Помню еще мальчишкой на них глядел, потихоньку в дрему проваливался и все свои шалости суровой сестре Лоссы пересказывал…

– Тропа… – тихо напомнил я.

– Тропа клятая… – пробухтел Магарий. – Еще вина?

– Мне, пожалуй, хватит, – улыбнулся я.

– А мне вот еще глоток лишним не будет. Вон кувшин в углу, там же ведро. Умойся хотя бы. И плечи омой.

Кивнув, я направился в угол, а старший страж, усевшись за стол и бухнув о столешницу почти пустую бутылку, продолжил рассказ:

– С этими лампами мы далеко не ушли, Рург. Нас всех разом скрутило.

– Скрутило? – выпрямившись, я пристально уставился на Магария.

– Скрутило, – подтвердил он и горлышком бутылки коснулся лба. – Вот тут как лопнуло что-то. Боль дикая! Я в крик! Рург… когда на войне мне топор в бедро всадили и, в ране провернув, вырвали его вместе с куском мяса… я так не кричал, как этой ночью на темной тропе. Боль! Я в голос реву! Рядом выгибает старшую сестру Ксаллопу! Она катается в грязи, бьется головой о корни… Рядом со мной кричит страж Бунжий, тыча себе в лицо горящим факелом… запах горящей бороды…

– Светлая Лосса…

– Словами не передать, Рург. Наш рев многоголосый, быть может, и до тракта донесся, ночных путников перепугав.

– Темное дело, – невольно вырвалось у меня.

Медленно кивнув, Магарий почти прошептал:

– Темное дело… нечистое… Меня корчило от боли, Рург, но… я прямо чуял, как ко мне тянется что-то страшное из мокрой больной чащи… И я знал – если дотянется, то… и тут звякнуло! Звонко так! И до-олгий звон понесся над тропой. Боль разом прошла, то, что незримо ко мне тянулось, будто отпрянуло. Я приподнялся. Грязь с лица утер, отплевался, глянул… а старшая сестра Ксаллопа стоит посреди тропы прямо-прямо, как мачта на корабле. Руки воздеты. На одной ладони лампа витражная утверждена. А в другой сестра сжимала штуку одну странную…

– Какую?

– Да знать бы… Видел ее едва-едва, но, кажись, на мальчишескую рогатку похожа. А над чащей все звенит и звенит… Меня трясет, еле поднялся, воздел других на ноги, гляжу – сестра Ксаллопа падает. И…

– И?

– Подхватил я ее. На ногах не удержался, и мы в грязь упали. Кое-как поднялся, она что-то бормочет, а я даже и слушать не стал, Рург, – старший страж уставился на меня удивительно чистым или даже просветленным взглядом. – Я попросту взвалил почтенную Ксаллопу на плечо, подопнул стонущего Бунжия и погнал всех вверх – прочь оттуда! Прочь! И гнал я их до самой повозки! Там так орать начал, что повозку мигом распрягли, на руках приподняв, развернули, лошадей кругом обвели, впрягли и… погнали мы вверх по тропе! Шар звенит, дребезжит, служки его облапили, на нем висят, что-то кричат, раненые воют от боли, а я знай лошадей нахлестываю и сам ору что есть мочи, остальных подгоняя. Не помню, как на тракте очутились… Но там уже я лошадей придержал… там уже и страх отступил.

– Вы… убежали, – произнес я, мягко вынимая из руки стража бутылку вина. Запрокинув голову, я вылил последний глоток в рот, поморщился от винной гущи, но все же проглотил и повторил: – Вы убежали… малый отряд стражей, несколько сестер Лоссы, храмовые служки…

– Да, Рург. Мы убежали. Это и отступлением-то не назвать. Бегство позорное. Сестру Ксаллопу и остальных мы в храм доставили. Там нам всем помощь оказали. Там и продержали в главном зале почти до рассвета, со всех сторон нас витражными лампами окружив и спать никому не позволяя. Еще и выпить дали что-то – по сию пору сна ни в одном глазу и чувствую себя бодро. Велели хмельного не принимать, но…

– Вы убежали…

– Да что ты все заладил? – побурел Магарий. – Убежали! А ты чего ждал? Сам ведь там уже бывал? Рассказывай давай!

– Ты не сочти мои слова за грубость, – я примиряюще улыбнулся. – Просто в изумлении некоем пребываю…

– Стало быть, кхтун там?

– А сестра Ксаллопа?

– Она больше повторяла про то, что никому из нас никогда нельзя и слова проронить о том, что случилось той ночью и что мы пережили. Все утирала льющую из носа кровь – которая все не унималась – и все повторяла свой суровый наказ, комкая в руке пропитанный кровью платок и прижимая ко лбу стеклянную монету с золотой каймой.

– Стеклянную монету?

– Да нет… нет ведь таких. Но похожа на большую монету. Или на…

– Хрусталь… – обронил я глухо, нагибаясь над ведром и плеская в лицо теплую воду.

– Во-во. Мне тут что-то говорили о кинжале со странным лезвием…

– Это не мое.

– Ведьмино?

– Она не ведьма, – возразил я.

– Очаровала и заплела уже душу твою? – хохотнул начавший приходить в себя Магарий. – Палач и сильга путешествуют вместе… где ж такое видано?

Я пожал плечами и, вытерев лицо висящим в углу полотенцем, уселся на залитый утренним солнцем скрипнувший подоконник:

– И все?

– Куда там. Тогда же отослали сестры двух конных гонцов. А к ведущей в Ямы тропе отправили пятерых стражей, двух сестер и двух послушниц Лоссы, а с ними еще троих служек с факелами и витражными лампами. Покосившаяся повозка уже в храме, и починка ее дешево не обойдется. Мне же было велено разослать всем золотарям весточку, чтобы в Ямы никто не совался, потому как там бешеный медведь объявился, что уже троих прикончил. С рассветом меня домой отпустили. Только я успел штаны чистые натянуть, как пришла весть об убийстве Нимрода Ворона, и что убийцу рядом с телом застали, и убийца тот удивительно спокоен, себя кличет Рургом и требует позвать к нему старшего стража Магария… Вот теперь все, кажись, рассказал…

– Мой черед?

– Твой, – стражник повернулся ко мне всем грузным телом, хлопнул ладонью по столу. – Давай… рассказывай. Может, твоя история будет не столь позорная…

– Не будет, – вздохнул я и, не выдержав, тихо рассмеялся. – Вот ведь дела…

– Давай-давай, – поощрил меня Магарий. – Рассказывай без утайки. А я потом угощу тебя яичницей с жареными колбасками в трактире напротив.

– Поесть не помешает, – признался я, натягивая рубаху, что некогда принадлежала казненному мной преступнику. Лица уж и не упомнить. – Попрошу тебя кое о чем еще, добрый Магарий.

– Проси.

– Раз уж я в тюрьме вдруг оказался и приговоренные рядом… так чего ж попусту ноги бить? Сразу и кончу дело.

– Погоди… никак ты хочешь…

Я кивнул:

– Ну да. Расскажу, как было дело ночью, а затем прихвачу какой-нибудь топорик и…

– Не по традиции так, – качнул головой Магарий. – Уж прости, Рург. Но все должно быть как заведено. Ты уж будь добр, позавтракай со мной, следом переоденься во что положено, а я дам знать сестрам Лоссы, что приговоренные желают душу излить напоследок. А там уже можешь и приступать…

– Ладно, – вздохнул я. – Будет все как заведено…

– А пока рассказывай. Может, не только я труса спраздновал этой ночью…

***

Ведя в поводу лошадь, я неспешно шагал по главной улице Буллерейла, повторяя недавний свой путь – в обратную сторону. Рассказав все старшему стражу, я вернулся на постоялый двор, тихо вошел в свою комнату, переоделся, взял необходимое и вышел, направившись в конюшню. Там в пахнущей навозом и цветами сумрачной тени отдыхало несколько слуг, передавая по кругу кувшин с квасом, но стоило им увидеть меня – и они тут же исчезли, не пытаясь скрыть страх. Все как всегда…

И это подтвердилось, как только я вышел через задние ворота, переулком срезал до начала главной улице, вышел на середину и мерно зашагал. Привычная к этому нехитрому ритуалу лошадь шла степенно, не пыталась хватать зубами красную веревку на моем правом предплечье, хотя ей и хотелось. На лошадиной спине тихо колыхалась уже порядком выцветшая легкая попона некогда алого, а теперь скорее красно-бурого цвета с частыми белыми пятнами. Сколько уж лет прошло с того дня, когда мне ее сшил, окрасил и подарил позднее казненный мною умелец, что отомстил за поругание чести и смерть дочери, а затем сдался страже.

На мне наспех вычищенная куртка с кровавым отпечатком ладони. На рукаве красная веревка с болтающимися концами. За спиной топор. А к седлу привязан меч в красных ножнах, чья красная рукоять торчит вверх и видна издалека. За моей шеей свисает красный тканевый капюшон, и я рад, что пока нет такого закона, что обязует нас, палачей, натягивать на голову душный мешок. На руках тоже уже старые красные перчатки. Как все же сложно в больших городах вершить приговор. В деревнях куда проще. Прямо за околицей, без исполнения этих ненужных старинных обрядов, что лишь внушают лишний ужас.

Да… Шагающий по главной улице города палач внушает горожанам страх и отвращение. А это должно заставить их получше обдумывать свои будущие деяния – дабы однажды не оказаться тем, по чью душу явится грешный убийца.

– Гореть тебе во тьме, палач!

Прерывающийся от волнения писклявый мальчишеский голос вырвался из приоткрытого окна второго этажа древней каменной постройки. Неровные толстые стены в ту давнюю пору были единственной защитой от того, что порой приходило из ныне исчезнувших густых чащоб.

– Гореть во тьме! Ай!

Звонкий звук затрещины, грохнула рама захлопнутого окна, дробно зазвенело стекло, а я с огромным трудом удержался от смешка. Палач не вправе быть веселым, шагая убивать. Вообще негласные законы предписывали мне шагать тяжело и медленно, держать спину прямой, а голову гордо поднятой, при этом подбородок надлежало выдвигать вперед, а брови грозно сводить у переносицы. А перед этим обязательно надлежало привести себя в полный порядок, ибо палач выглядеть должен как карающая рука, а не как бродяга с большой дороги. Но уж увольте… сегодня я и пытаться не стану насупливать брови и тянуть вперед подбородок.

Что же до крика мальчишки – он сейчас бледен, испуган и счастлив. Да, он потирает затылок или щеку, что горят от сердитой материнской или отцовской затрещины, но все же он счастлив. С сегодняшнего дня он первый городской храбрец. Тот, кто дерзнул напомнить палачу его неизбежную судьбу. Будет ему почет от сверстников… А вот мать храброго озорника сегодня же вечером будет в храме и там, упав на колени пред священным глэвсом, будет молить за своего сына. Ведь не зря в старой примете указано, что тот, кто желает палачу такого, сам однажды станет палачом.

И я сам тому подтверждение…

Я невольно хмыкнул, опять вспомнив тот уже столь далекий весенний солнечный день, когда, цепляясь за край круглого чердачного окна, я набираю в грудь побольше воздуха и, дождавшись, когда мрачная фигура поравняется с нашим домом, во все горло кричу: «Палач! Гореть тебе во тьме-е-е-е!» … Как же меня тогда выпороли…

Моя улыбка гаснет, когда я вижу у дороги скорбную фигуру с опущенной к земле зеленой ветвью. Ветвь плакучей ивы. Знак нижайшей просьбы просящего… Такие обычно выходят на дорогу, когда по ней едут дворянские кортежи… Побелевшие листья уже в пыли, ветвь часто подрагивает в старой руке.

– Грешна твоя рука, но вершит правосудие! – выговорив ритуальные слова, стоящая у обочины маленькая фигурка в платке низко кланяется, по морщинистым запыленным щекам текут слезы, оставляя грязные дорожки.

Проклятье… потому и не люблю я этот старый ритуал с медленным шествием по главной улице…

– Тверда твоя рука, но милосердна, милый…

Бабушка склоняется еще ниже. Не удержав равновесие, падает лицом вперед. Шагнув к ней, я успеваю подхватить невесомое тело. Из ослабшей руки падает ветка, а из другой несколько жалких медяков, что тонут в дорожной пыли.

– Внучка моего… – шепчет бабушка сереющими губами, запрокинув лицо и глядя на меня сквозь пелену слез. – Хороший он… хороший… ты его не мучь, милый… ты уж…

– Хорошо, – тихо обещаю я, нарушая запрет. – Будет быстро и без боли…

– Милый… вот…

Тянущаяся ко мне рука опадает и… я, почти роняя на землю ее тело, нагибаюсь щекой к ее губам…

Неимоверно слабый выдох почти неощутим щекой…

Тьма!

Обернувшись, рявкаю на шедшего все это время за мной одинокого старого стражника.

– Лекаря! Ле…

Ощутив легкую дрожь, я опустил взгляд вниз и… медленно выпрямился. Подбежавший страж с кряхтеньем наклонился над телом и… тоже выпрямился.

– Как же так… она же только сегодня из деревни, кажись, примчалась, вести прознав про внука. И зачем ей только сказали?

Последний раз взглянув на умершую, я взялся за повод и зашагал дальше по улице, не сказав больше ни слова. А что тут скажешь…

Пусть в следующий раз страж Магарий потребует от меня соблюсти традицию и прошагать по главной улице до самой тюрьмы. Пусть потребует…

***

Когда дверь темницы отворилась, приговоренные, замерев в странных любому другому, но привычных для меня позах, стояли в углах. Мы все замираем вот так неподвижно, приподняв руки, сведя лопатки, когда ожидаем неизбежного удара, за которым последует сильная боль. И одновременно боимся шевельнуться – чтобы еще даже не случившаяся боль вдруг не стала сильнее…

На меня они не глядели, предпочитая буравить взглядами каменные стены.

– Связывать? – обронил я, стоя на пороге камеры. – Или сами пойдете?

Молодой вздрогнул как от удара, со свистом выпустил, буквально выдавил воздух из груди сквозь стиснутые зубы и… съежился:

– Я сам… сам пойду…

– И я сам… – глухо обронил старый.

Надтреснутый голос звучал глухо и покорно. Но я заметил мелькнувший в его глазах опасный огонек. Этот попытается найти любую лазейку для побега.

Кивнув, я продолжил, неспешно поправляя перчатки:

– Побега не будет. За любую глупость заплатите зряшными муками. Ты, – мой палец уперся в грудь молодого. – Идем.

– Я первый?! – выдохнул он, и на этот раз ему пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть. – Почему я первый?! Почему не он?!

Еще немного пожить… сделать еще хотя бы пять вдохов ставшего вдруг таким сладким воздуха… попытаться насладиться последними мигами отнимаемой жизни…

– Назвали тебя! – крикнул седой, вжимаясь спиной в угол. – Тебя назвали! Судьба! Твоя судьба! Не перечь!

– Я не хочу!

Говоря это, молодой, с трудом переставляя одеревеневшие ноги, уже шагал ко мне. Я одобрительно кивнул.

– Прояви достоинство, – положив ладонь на дрожащее напряженное плечо, я заглянул ему в глаза. – Хватит уже бояться. О том, как ты вел себя в последние мгновения, уже сегодня узнает весь Буллерейл. Шагай смело, парень. И успокойся… Идем мы пока не в пыточную и не на казнь. Тебя ждет светлая сестра Лоссы. Поговори с ней. Она облегчит твои душевные страдания. Поможет примириться с неизбежным.

– Да… да… – обмякнув, он кивнул и покорно шагнул за порог.

Вяло глянув в покинутую камеру, он махнул рукой опускающемуся на солому старому, что получил отсрочку неизбежного. Тот не заметил прощального жеста, хотя глядел прямо на нас.

Пройдя темным коридором мимо пыточных, мы миновали стоящего у загодя открытых дверей стража Магария и окунулись в яркий солнечный свет погожего летнего дня.

– Хорошо-то как… – вырвалось у обрекшего себя на смерть молодого дурня, поднявшего лицо к небу. – Хорошо-то…

Я ударил ножом с красною рукоятью, вбивая лезвие под левую лопатку, задирая острие чуть вверх. Резко дернув в сторону, провернул и подхватил обмякшее тело парня, мягко положив его на бок. Оставив нож в ране, повернулся и зашагал обратно, тихо обронив по пути:

– Единым куском? Его приговорили к усекновению головы…

– Без топора, Рург. Я улажу.

– Да… – кивнул я, бесшумно шагая по коридору. – Откройте пыточную.

– Может, все же без…

– Он заживо скормил умирающего крысам, – бросил я через плечо, снимая с пояса тонкую веревку. – Он не получит смерть столь же легкую, как молодой глупец… И я хочу, чтобы он кричал…

– Люфен, – понял меня Магарий.

– Люфен, – кивнул я. – Пусть он услышит чужие крики… и пусть подготовит глотку и душу к такому же…

– Этот шум, – с легкой досадой поморщился Магарий, явно успевший хлебнуть еще вина и окончательно пришедший в сонное благодушное настроение. – Горожане боятся и негодуют, Рург. Стены тюрьмы толсты, но крик пытаемого громок… Горожане ворчат – это варварство и злобство…

Остановившись, я обернулся и произнес, не сводя взгляда с лица стража:

– Да. Крик пытаемого громок. И этот крик – предупреждение остальным, кто подумывает начать убивать или насильничать! Когда они услышат звериное завывание пытаемого – это угасит их темный пыл! За легкие кровавые деньги и бесчинную потеху – неизбежна страшная кровавая плата! Заплатят вдвойне! Как те, кто будет кричать от боли сегодня!

– А если темный пыл услышавших не угаснет? Вера в собственную дурную силу и удачливость порой слишком велика…

– Тогда однажды мы встретимся с ними здесь, – я кивнул на дверь пыточной и, отвернувшись, зашагал дальше. – Я дал обещание и сдержу его, Магарий. Но не удивятся ли жители Буллерейла странно мирной тишине в тюрьме, куда вошел палач, что явился не разговаривать, а пытать и расчленять? Как думаешь? Не осудят ли разгневанные родичи убиенных жертв такую тишину?

– Да услышал я тебя… услышал…

– Расчленять, говоришь… – прохрипел вставший мне навстречу седой, и на этот раз в его взгляде не было покорности и смиренности.

Об этом же говорили сжатые кулаки и злобно оскаленные зубы.

– Сопротивляйся, – поощрительно улыбнулся я, делая широкий шаг в камеру. – Сражайся…

– Порешу! – взвизгнул старый и прыгнул вперед, стараясь зайти сбоку и по наивности своей полагая, что я этого не пойму.

Отступив, я коротко ударил, глубоко погружая кулак в дряблый живот. Охнув, он разинул рот и согнулся. Перехватив его правую руку, я резко вывернул ее, с влажным хрустом ломая в локте.

– А-А-А-А-А-А-А! Моя рука! Моя рука-а-а-а!

– Кричи, – поощрил я, со все той же застывшей улыбкой перекручивая искалеченный сустав. – Кричи громче….

– А-А-А-А-А-А-А! – дрожащий вой вылетел из камеры и понесся по коридору, торопясь вырваться в залитый солнцем мирный летний двор…

***

Вернувшись на задний трактирный двор, я потратил немало времени на лишнюю, но такую нужную для меня чистку лошадей. Мерные и скупые движения щеткой успокаивают, позволяют мыслям потерять багровый окрас и вернуться в привычное неспешное русло. Почувствовав полное успокоение, я прихватил тяжелую седельную сумку и понес ее к комнатам. На столпившихся у дальней стены трактирных слуг я не смотрел. И так знал, как они смотрят на меня – с особым испуганным уважением. Вглядываются с жадным любопытством, одновременно вспоминая трижды преувеличенные слухи о зверских пытках, кои я учинил приговоренным, прежде чем казнить их. Я не собирался никого переубеждать. Такие слухи я одобрял. Пусть сплетни расходятся и разбегаются, разлетаются и расползаются по дорогам и тропинкам, пусть проникнут в каждое отдаленное поселение и в каждое могущее слышать ухо. Порой сущей малости хватает, чтобы привести в себя задумавшего недоброе человека.

Зайдя в комнату, я с железным лязгом опустил сумку на пол, бросил взгляд на застланную постель и вышел, прихватив с собой загодя приготовленный сверток. Сделав шаг за дверь, я на мгновение замер, взглянул сверху вниз на оседлавшую давешний высокий чурбан фигурку. Только что тут никого не было. Как и той кружки на краю стола.

– Ты выглядишь куда лучше, сильга Анутта с двумя «т», – улыбнулся я, внимательней оглядывая девушку.

– Ты льстишь мне, палач Рург, – ответила она, легко выдержав мой взгляд и заодно показав, что зрение полностью вернулось к ее зеленым глазам. Лицо чуть осунулось, глубокие царапины на левой щеке покрыты зеленоватой мазью и почти скрыты свободно распущенными волосами с вплетенными в пряди красными нитями. – Свершил свое кровавое дело?

Молча кивнув, я уселся на лавку, уложил рядом сверток, неспешно развязал кожаные тесемки и вытащил нужную вещь – еще одну щетку с удобной колодкой и короткой жесткой щетиной. Глянув вниз, убедился, что памятное мне потемнелое треснутое деревянное ведерце уже стоит рядом со скамьей и наполнено чистой водой. Старик постарался… помнит ведь. А сам сегодня не сразу мне на глаза покажется – если вообще решится. В такие дни его страх обостряется особо сильно.

– Щетка? – не выдержала сильга.

– Обувная щетка, – кивнул я.

– Ты только что казнил трех человек, палач Рург. И собрался почистить сапоги?

Я недоуменно приподнял брови:

– А что я должен делать?

– Ну… потребовать бутылку вина!

– И?

– И выпить ее одним махом!

– Бутылку вина одним махом, – повторил я и улыбнулся. – А затем, обняв за плечи обмирающих от страха заезжих селян, начать им жаловаться на горькую палаческую участь, не забывая продолжать возлияния и порой вставляя страшные подробности о моем кровавом ремесле…

– Вот видишь, – девушка улыбнулась в ответ и поморщилась, когда глубокие царапины отозвались болью. – Ты и сам все знаешь…

– Глупости это, – отрезал я. – После такого пить нельзя. А вот после пережитого нами вчера – можно…

Моя попытка вернуться к интересующему меня делу успехом не увенчалось. Сердито тряхнув головой и снова поморщившись, сильга ткнула пальцем в щетку:

– Но не сапоги же начищать!

– Напротив, – возразил я. – Как раз это и надо сделать первым делом. Так, во всяком случае, поступаю я.

– Отчего же?

– Однажды, исполнив упомянутое тобой кровавое дело и казнив особо мерзкую парочку жестоких убийц, что калечили и лишали жизней забавы ради…

– Им не поздоровилось в твоих руках?

– Я выпотрошил их заживо, – спокойно ответил я и наклонил голову, наблюдая, как сильгу встряхнуло от моих слов словно кошку после вылитой на нее воды. – Зачем же ты спрашиваешь, если не готова слышать те самые страшные откровения о палачах и пытках?

– Да уж… – вздохнула Анутта и замолкла, глядя, как я аккуратно стаскиваю сапоги, разматываю портянки и медленно опускаю босые ноги на дощатый настил. – Ты что-то говорил про «однажды» …

– В тот день я испытал немалую тягу испить крепкого хмельного, – признался я. – Но удержался. Пошел по мокрой после дождя улице, ведя за собой лошадь и размышляя о том, что сегодня желаю на ужин. И тут моих ноздрей коснулся дивный аромат свежеиспеченной сдобы. Что-то с яблоками, корицей и медом…

Сильга понимающе закивала, одновременно тянясь к лежащей на столе книге в кожаном переплете.

– Звякнув дверным колокольчиком, я вошел и сразу увидел его – нарезанный большими и даже небрежными кусками исходящий паром яблочный пирог. Его только достали из печи и тут же нарезали, выпуская на улицу манящий запах… Там была молодая владелица. Улыбчивая, с русой толстой косой, краснощекая от здоровья и печного жара. Она улыбнулась мне, сразу поняв, зачем я пришел. Я улыбнулся в ответ, поднял руку с зажатыми монетами… и увидел, как женщина падает на поднос с нарезанным яблочным пирогом, – тяжело вздохнув, я покачал головой и, подняв правый сапог, зачерпнул пригоршней воды из ведерка и вылил ее на носок обувки. – Подхватить упавшую я не успел, грохот был изрядный, ушиблась она тоже здорово, а куски пирога разлетелись по полу. Из задней комнаты выскочил ее муж, по пути сдирая со стены старый топор – даже старинный, не иначе дедовский… нынче таких не выковывают уже…

– Погоди ты с топором дедовским… Упала? Но…

– Почему? Обморок, – я тихо рассмеялся и кивнул на зажатый в руке сапог. – Шагнув к упавшей, я случайно бросил взгляд вниз и понял, что оставляю за собой кровавые следы на навощенном паркетном полу.

– Ох…

– Как ты и сказала – дела я вершу кровавые, – я пожал плечами и, взявшись за щетку, принялся обхаживать сапоги жесткой щетиной. – В тот день я постарался особо. И был слишком устал и зол, чтобы пристально оглядывать себя. Знал, что подошвы в крови, но был уверен, что пока миную задний двор тюрьмы, пока пройду по мокрой улице, прошагав по лужам…

– Кровь не смылась?

– Не вся. Большая ее часть осталась на голенищах и медленно стекала вниз, подбадриваемая водой из луж… Что ж… я извлек из этой истории два урока. После каждого исполненного дела я чищу сапоги, – я кивнул на обувь, отставляя вычищенный сапог в сторону и берясь за второй.

– А второй урок?

– Я никогда не захожу в ближайшую к городской тюрьме пекарню, – абсолютно серьезно ответил я. – Даже если она лучшая в городе, а я умираю от голода.

– Что ж… – задумчиво произнесла сильга, закрывая крышку чернильницы. – Не каждый день услышишь такое…

Хмыкнув, я потратил еще некоторое время на молчаливую чистку сапога. Закончив, промыв щетку и отложив на край лавки, я покосился на пузырек с маслом, пошевелил пальцами ног и предложил:

– Поговорим? Я расскажу тебе о том, что происходило ночью в Ямах Буллерейла и что случилось со мной, а ты…

– Я уже все знаю, – вздохнула девушка, осторожно касаясь раненой щеки. – Незадолго до тебя приходила старшая сестра Ксаллопа… или вернее бледная тень ее… Она рассказал мне все, что случилось. Рассказала и о тебе… и о Нимроде… Как же я глупа…

– Ты не глупа, – возразил я и, вдавив спину в стену, поерзал лопатками, устраиваясь поудобней. – Ты… ты кажешься мне цыпленком, сильга Анутта. А старшая сестра Ксаллопа видится мне важно кудахтающей заботливой несушкой, но… никак не боевой соколицей…

– Что?

– Сравнения мне не особо удаются, – признался я. – Но зато я всегда могу оценить опытность даже незнакомого человека. Не будем пока о здешних сестрах Лоссы. И пусть я мало что понимаю – как оказалось – в пугающих делах сильг и сестер Лоссы, но… как давно ты путешествуешь одна, сильга Анутта?

– Ты… ты решил…

– Я решил, – кивнул я, спокойно глядя на тощую девчонку. – Ты обманула меня своей уверенностью, сильга. Ты действовала решительно, принимала решения быстро, мечом владела ловко. Но затем я понял – ты вела себя скорее как уже бывавший на поле боя воин, но не как привыкший командовать и умело оценивать события генерал…

– Это…

– Да?

– Это мое седьмое путешествие в одиночку, – сильга опустила голову. – Но первое настолько дальнее и долгое. И первое, когда я встретила действительно сильную тварь…

– А до этого?

– Я путешествовала со своей наставницей, – призналась Анутта. – Но мы прошли с ней через многое! И я никогда…

– Ты привыкла полагаться на чужие приказы и чужие решения, госпожа, – примиряюще улыбнулся я и взялся за пузырек с маслом. – И в этом нет ничего зазорного. Старшая же сестра Ксаллопа… я не видел ее в деле лично, но верю словам старшего стража Магария. Он тоже человек опытный и редко ошибается в своей оценке. Быть может, в прошлом сестра Ксаллопа прошла через многое… но это было давно, и с тех пор она многое растеряла.

– Да… то же самое сказала мне она сама незадолго до твоего возвращения. Меня спас ты. А ее и остальных спасли решительность старшего стража и витражный Глэвдолл. Ах, если бы им удалось подтащить его ближе к той проклятой пещере…

– Вот о ней и о той твари, что засела там, я и хочу поговорить, – кивнул я. – У меня много вопросов. И если ты ответишь мне на них честно и без утаек, то…

– То?

– То будь на то твое желание, госпожа Анутта, – подняв лицо, я взглянул в зеленые глаза сильги. – Мы продолжим путь на север вместе – к предгорьям Трорна…