Беседы о Дао
00. О улыбке и жизни (偈)
Всё, что осталось – улыбка, подобная лунному свету.
Я не утоляю печали, просто рассеиваю свет.
На воде проходит рябь – это ветер разносит моё дыхание.
В сердце моём лёгкость и пустота – я дарую ветру ночлег, чтобы он никогда не устал.
Когда взойдёт солнце, не будет ясно, ушёл я или пришёл обновлённым.
Кому-то покажется, что это не солнце, а чрезвычайно яркий лунный свет.
И он будет прав, ночью я снова улыбнусь и растворюсь с ветром, чтобы вернуться с дыханием.
Вдох и выдох – как день и ночь, как улыбка и её тень.
То же, что между ними, не ухватить, и это – моя жизнь.
Она не прекратится и не угаснет.
Капелька отдыха – и я оставляю себя, чтобы снова стать собою.
1. О скорлупе и пустоте
- Учитель, почему листья желтеют осенью?
- Их время приходит, они принимают цвет земли, чтобы упасть на неё и слиться с корнями, чтобы вернуться домой. Поэтому листья желтеют осенью, мой Ученик.
- Но если они так любят землю, почему тогда весной снова лезут вверх, к солнцу? Разве не лицемерие – тосковать по корням, но рваться к небу?
- Таков цикл жизни – мы начинаем ценить, утрачивая; обладая чем-то, мы стремимся к новому – такова жажда жизни. Тоскуя по корням, мы рвёмся в небо, потому что наш рост происходит в обе стороны. Корни – тоже вершины, мой Ученик.
- Тогда скажи, Учитель, если корни это вершины, то почему человек, достигнув высот, часто ощущает пустоту? Разве плоды на вершине дерева не должны быть слаще?
- Над небом есть небо, и над человеком есть человек. То, что называется высотой – лишь Подлинное Начало, подножие ног для Взошедшего. Пустота же – новые горизонты, Подлинный Мир. Посмотри, Ученик мой, когда цыплёнок находится в яйце, тогда небо его – разве не ложное небо, тогда земля его – разве не ложная земля? Истинные Высоты и Истинные Глубины ещё неведомы ему. Когда же он пробьёт скорлупу своего мира и вылезет из своих ограничений – что как не Пустоту он ощутит? Воистину, Великую Пустоту он почувствует. Ведь насколько Она будет больше пустоты, которую он знал раньше, которая позволила ему вырасти, которая заполнилась им и послужила силой для него – силой, чтобы выйти из яйца прошлой жизни. Так и человек, который достиг высот, как цыплёнок, который вышел из своего яйца. Что как не Пустоту чувствовать ему? Что как не страх? Что как не поразиться Необъятностью и Пустотой Мира? И плоды эти – они же и семена. Что же до вкуса их, то у каждого он свой. Но даже когда человек вкушает обычную мирскую пищу, она может быть как сладкой, так и горькой не из-за того, какова она на самом деле, а из-за настроения, чувств, обстоятельств, мыслей и окружения вкушающего её. Тому же, кто не боялся расти, Пустота покажется сладкой и восстановит его силы.
- Учитель, если Пустота это дверь, то как нам научиться не бояться её? Как цыплёнку собрать мужество пробить скорлупу, зная, что за ней – безграничный неизвестный мир?
- Там, где нет страха, там не будет и смелости. Там, где нет сомнений, там не будет и подтверждённого. Ищи себя и обретёшь Путь. Принимай приходящее, но не будь поглощён им, выражай себя и не заботься о чужих взглядах; приблизься к Пустоте Неба и Наполненности Земли, тогда твой рост наполнит тебя мужеством, а некогда страшное покажется тебе незначительным.
- Учитель, но что делать, когда скорлупа уже треснула, а выйти страшно? Когда одна нога в прошлом, другая в будущем, а между ними – только пустота падения?
- Когда придёт такое состояние, мой Ученик, замри в Недеянии, так ты приблизишься к Естественности. Она же подскажет тебе, когда бить клювом, а когда собираться с силами. Невозможно за один удар превзойти всё прежнее. Этот путь от себя к себе вмещает инь и ян Внутренней Работы. Вырвись за пределы, а затем возвратись. Повторяя этот путь, ты разрушишь пределы и местом твоего возвращения станет место, куда ты идёшь. И пусть сперва за пределами скорлупы будет лишь малая часть тебя – кончик клюва, который пробьёт скорлупу: с каждым ударом, с каждым уходом и возвращением ты будешь всё более и более преобразован. Это произойдёт естественно – так, как вдох сменяет выдох, а выдох сменяет вдох. Тогда Пустота Падения станет Пустотой Полёта.
2. О камне и реке
- Учитель, вот камень в реке – он лежит на дне, пока вода бежит мимо. Почему он не стремится в море, как она?
- Когда-то камень был частью Горы, частью Неба, частью Вершины. Теперь этот камень часть Реки, часть Земли, часть Корней. Нашёл ли он своё место? Нет. Его место нашло его. Когда-нибудь горы станут морями, а моря горами. Когда-нибудь равнины станут рощами, а рощи равнинами. Когда-нибудь этот камень попадёт в море, но будет ли он тогда всё тем же камнем? Я не знаю, но думаю, что его частицы могут оказаться повсюду. Он будет Всем.
- Но если камень обречён стать всем, зачем ему лежать неподвижно сейчас? Разве это не лень? Разве Дао не учит нас течь, как вода?
- Дао учит нас Естественности. Вода течёт, и Путь её подвижен. Камень лежит, и Путь его устойчив. Растения распространяют себя, и их Путь расширяется. Огонь поглощает все вещи, и Путь его преобразовывает всё. Человек же не знает своего Пути – ищет и теряет; не знает Пути камня – не понимает его устойчивости; не знает Пути воды – не разделяет её подвижности; не знает Пути растений – не укореняется и не плодоносит; но подобно огню – поглощает и преобразует. Человек может выбирать множество разных Путей и привносить в них своё. Когда он следует Естественности, достигает Дао? Когда он уклоняется за Искусством, теряет Дао? Но Подлинное Дао Искусно. Подлинное Дао имеет тысячи преобразований внутри себя и десятки тысяч вне себя. Так и Подлинное Искусство Естественно. Подлинное Искусство имеет десятки тысяч преобразований внутри себя и тысячи вне себя. Таково Высшее Дао. Так и Высший Даос – тот, кто объединил Естественность и Искусство. Его Дао – во всём, и во всём – его Дао. Где нужно быть устойчивым, он подобен камню, где надо быть подвижным, он подобен воде. Лень же – лишь порок, рождённый неестественностью. Когда приходит Дао, тогда лень становится жаждой действий.
- Учитель, но как узнать, когда быть камнем, а когда водой? Как отличить естественную неподвижность от лени, истинное действие от суеты?
- Среди гор текут ручьи, а на дне рек лежат камни. Неподвижность скрывает в себе движение, а движение таит в себе неподвижность. Миг – и одно становится другим. Когда постиг Дао: где нужно продвигаться – продвигаешься, а где нужно остановиться – останавливаешься. Тебе не нужно знать, чтобы действовать верно. Знание изменчиво – сегодня оно верно, а завтра ложно; меняется мир – и с ним одно становится другим. Действие же совершенно, но его совершенство не в нём самом, а в твоём сердце, из которого оно рождается. Когда Естественный Дух влечёт тебя – откликаешься и действие совершается спонтанно: там, где нужно добавить – добавляешь, а там, где нужно отнять – отнимаешь. Как постичь это? Оно непостижимо, но приходит с познанием себя. Выражайся согласно своей Воле и не будешь ошибочен. Во время камня будь камнем, во время воды будь водою. Время же это – время твоего сердца. Следуй внутреннему ощущению и каждое действие будет верным. Итог же вещей ты узришь в их плодах: когда это лень – ты бесплоден, когда неподвижность – ты плодоносишь; когда это суета – ты бесплоден, когда это истинное действие – ты плодоносишь.
- Учитель, но как услышать голос Естественного Духа, если вокруг столько других голосов: страхи, желания, мнения людей? Как найти ту тишину, где рождается верное действие?
- Когда человек рождён, он подобен кувшину, в который каждый стремится что-нибудь налить. Почти у каждого вокруг тебя будет мнение о том, чем ты должен быть полон. Кто-то будет давать тебе то, что нашёл хорошим в себе, кто-то будет давать тебе то, что, как ему кажется, было бы хорошим в тебе. Кто-то будет стремиться выплеснуть в тебя свою грязь. Кто-то будет стремиться забрать всё хорошее, что есть в тебе. Из-за ума ли, из-за чувств ли, из-за замыслов ли, из-за случайностей ли – множество вещей будут попадать в этот кувшин, который и есть ты. Что-то останется там надолго, что-то придёт, чтобы сразу же уйти, что-то будет посещать тебя раз за разом, а что-то останется далёким и скрытым. Какие-то вещи ты захочешь удержать, но это может быть как легко, так и сложно. От каких-то вещей ты захочешь избавиться, но и это может быть как очень легко, так и очень сложно. Вся жизнь может пройти в этом процессе наполнения и опорожнения, а вернее сказать, в процессе полном попыток наполниться и опорожниться. И как сложно обрести себя, когда тебя вынуждают быть кем-то ещё! И нет никакого способа остановить круговорот, в который вовлекли этот кувшин. Естественный Дух никогда не будет найден в таком беспорядке. Но его и не нужно искать – он всегда внутри тебя, не зависимо от содержания. Оно не касается его, но способно или сокрыть его, или раскрыть. Когда ты позволяешь другим наполнить тебя, это не хорошо и не плохо, но может быть как плохим, так и хорошим. Подлинное Дао же требует Искусства, чтобы Преобразовывать. Всё, что другие дадут тебе, всё, что рождается в тебе, всё, что возникает спонтанно или является следствием сложных реакций – всё должно быть преобразовано. Так ты раскроешь Естественный Дух. Так ты раскроешь Себя. Подлинная Суть в том, что Ты сделаешь Себя. Так будет найдено то, что невозможно потерять. Преобразовывай, а ежели нужно, преобразовывай и Преобразование. Нет того, что было бы тобою, но всё может стать им. Не потому, что во всём сокрыт ты, но потому что преобразованием возможно сделать себя из всего. Следуй Практикам Преобразования – тебе не придётся искать, ты не сможешь потерять. Преобразуй же так, как научишь себя сам, так, как найдёшь приятным для себя, так, как найдёшь подходящим для себя. И это Так – будет рождено действием. Всё, что не естественно и чуждо, не останется надолго, а в твоём действии или покинет тебя, или преобразуется. Это и будет той самой тишиной, в которой рождается верное – не нужно, чтобы Другие замолчали, необходимо лишь услышать Себя.
3. О бамбуке и тени
- Учитель, вот тень бамбука на стене: она прямая, когда солнце высоко, и кривая, когда солнце клонится. Какая из них истинная?
- Бамбук остаётся бамбуком, а тень бамбука остаётся тенью бамбука. Как у бамбука есть тень бамбука, так и у человека есть проявления человека. Как тень бамбука не является бамбуком, так и проявления человека не являются человеком. Солнце же порождает тень бамбука: под его влиянием эта тень то вытягивается, то сокращается, то распрямляется, то искривляется. Не будет солнца – и бамбук перестанет отбрасывать тень. Но даже когда бамбук не отбрасывает тень бамбука, он всё ещё бамбук. Когда человек соприкасается с чем-то внешним, возникают проявления человека, рождённые чем-то внешним. Когда человек видит пищу, он может испытать голод, а когда человек страдает, он может пролить слёзы. Но это – лишь проявления человека. Когда исчезает то, что вызывает их, исчезают и проявления, но и без этих проявлений, человек всё ещё человек. Может ли тень бамбука быть истинной? Могут ли проявления человека быть истинными? Всё это изменчиво и вызвано внешним. Бамбук остаётся бамбуком, а человек остаётся человеком. Наблюдая за проявлением человека – не узнать подлинного человека, наблюдая за тенью бамбука – не узнать подлинного бамбука. Влияя на тень бамбука – не повлиять на бамбук, влияя на проявления человека – не повлиять на человека. Суть же не в том, что исходит, а в том, что остаётся. Пока бамбук отбрасывает тень бамбука, мы можем узнать, что он всё ещё бамбук; когда человек проявляется как человек, мы можем узнать, что он всё ещё человек. Когда же проявления станут совершенно другими, тогда и то, что мы наблюдаем, будет не тем, что мы наблюдали когда-то. Но будет это из-за того ли, что внешнее изменило способ своего воздействия на него, или из-за того ли, что его собственная суть изменилась во что-то иное, всё ещё тем же самым чем-то или уже чем-то совершенно другим – с помощью наблюдений никак не понять.
- Учитель, но если мы не можем познать суть через проявления, как тогда понять себя? Ведь я вижу только свои мысли, чувства, поступки – те самые "тени бамбука". Где искать подлинное "Я"?
- Подлинная Сущность сокрыта глубоко внутри. Когда из земли добывается руда, то сущность металла заключена внутри камней – чтобы извлечь её необходимо множество усилий и процессов. Чтобы познать себя нужно проделать большой труд. Многое должно быть разрушено, многое должно быть очищено, многое должно быть преобразовано. Тогда откроется Подлинное Я. Но и не познавая его, мы можем прикоснуться к нему. Если взять бамбук и бросить в огонь, то его сущность сгорит – пепел больше не будет бамбуком. Если же оставить бамбук там, где он находится, то его сущность послужит ему для роста. Так и мы, когда полны собою, растём день ото дня. Наши мысли, чувства и поступки – не мы, но выражения нашей сути. Растущая суть выражается расширением нашего мира и улучшением наших проявлений – в великом множестве. И её итог – выход из яйца, в котором мы формируемся, в Пустоту, где мы имеем больше свободы формировать себя. Если же суть повреждена и подавляется, то она словно бы загнивающая, приносящая мучения, коверкающая наши проявления и сужающая наш мир. Познание и Делание Себя совершается в Свободе и приносит Плоды Дао. Даже если мы не вольны выбирать всё, приходящее в нас, даже если мы не вольны выбирать всё, покидающее нас – Свобода в том, что мы вольны преобразовывать всё, что попадёт внутрь нас, и всё, что выйдет из нас наружу. И через эту Свободу познаётся и развивается Сущность Я.
4. О пламени и пепле
- Учитель, когда пламя сжигает дерево – остаётся пепел. Когда гаснет огонь в очаге – остаётся холод. Что остаётся, когда сгорают все наши мысли и все наши желания?
- Как вход и выход различны, хотя дверь одна и та же, так и преобразование внутреннее и внешнее – совершенно не схожи. Когда изменяют тебя – это насилие, когда изменяешься сам – это свобода; когда изменяют тебя – это боль, когда изменяешься сам – это удовольствие; когда изменяют тебя – это тревога, когда изменяешься сам – это покой. Если твои мысли и желания сожгли другие – то твоя воля разрушена, и ты повреждён; если ты сам сжёг свои мысли и желания – то твоя воля очищена, и ты завершён. Если твои мысли и желания сожгли другие – то сущность твоя иссякла, и ты потерян; если ты сам сжёг свои мысли и желания – то сущность твоя изобильна, и ты обретён. Если твои мысли и желания сожгли другие, то как в тебе не родиться чему-то чуждому или совершенно не исчезнуть с тобою? Если ты сам сжёг свои мысли и желания, то разве в тебе не родится что-нибудь твоё или не возвратится к тебе совершенным? Поэтому будь внимателен и пойми, что есть преобразование. Преобразованный собою – взойдёшь на новые высоты себя. Преобразованный кем-то – падёшь и потеряешь самого себя.
- Учитель, но как отличить внутренний огонь преображения от того огня, что сжигает нас извне? Когда я отказываюсь от желания – мой ли это выбор или же влияние других? Когда я мыслю – моя ли это мысль или же эхо чужого голоса?
- Свой огонь согревает, чужой огонь – обжигает; свой огонь освещает, чужой огонь – ослепляет; свой огонь оживляет, чужой огонь – убивает. Дело не в том, откуда к нам пришли желания или мысли, а в том, куда они поведут нас. Дело не в том, как возникли в нас желания или мысли, а в том, что они сделают с нами. Дело не в том, что из мыслей и желаний мы примем, а что отвергнем, а в том, как растёт наше "Я". Преобразуй же всё так, чтобы оно соответствовало тебе: тогда и чужое будет своим. Если же преобразование не верно: тогда и своё станет тебе, как чужое. Будь Естественным и Искусным, тогда твоё Дао станет Тобою.
5. О следах и плодах
- Учитель, когда я бросаю камень в пруд – рябь на воде появляется и исчезает. Когда я говорю слово – звук в пространстве приходит и уходит. Значит ли это, что все наши действия тщетны?
- Если ты делаешь действие не для себя, а для других, то оно может быть как тщетным, так и не тщетным. Это не зависит от тебя – лишь время покажет, принесёт что-то плод или же нет. Возможно, твой камень спустя годы поможет пруду выплеснуться и стать рекою. Возможно, твоё слово спустя годы поможет человеку обрести себя и стать даосом. Возможно же, что больших изменений и не произойдёт. Но здесь следует расценивать свои действия для кого-то как благодеяния: мы не сожалеем о милости, которую отдаём. Если же ты делаешь действие для себя, а не для других, то оно никогда не будет и не может быть тщетным. Любое твоё чувство, твоя мысль или твоё выражение этих чувств и мыслей, любое твоё действие – даёт тебе себя. Таким образом ты получаешь возможность выразить себя, оценить себя и преобразовать себя. И это весьма хорошо и стоит того.
- Но, если я действую только для себя, не становлюсь ли я подобен пруду, который лишь поглощает дождь, но не даёт начала рекам, не становлюсь ли я подобен звукам, которые лишь шумят, но не приносят смысл? Как найти равновесие между "для себя" и "для других", чтобы не впасть ни в эгоизм, ни в самоотречение?
- У Неба и Земли есть Порядок, благодаря которому их существование не прерывается и не иссякает. Тот, кто не имеет хлеба, чтобы утолить свой голод – не должен желать накормить другого. Когда ты следуешь естественности, то начинаешь с себя и укореняешься подобно дереву. Должен ли ты покинуть место своё, чтобы другие укоренились там, где мог бы ты? Это было бы не милосердием, а глупостью. Должен ли ты отдать свои листья, питающие тебя светом, или свои корни, питающие тебя водою, чтобы они напитали других и утолили их голод и их жажду? Это было бы не милосердием, а глупостью. Должен ли ты отдать кору свою, оберегающую и защищающую тебя, и сок свой, делающий тебя живым и цельным, чтобы они послужили для чьих-то нужд? Не милосердием это было бы, а глупостью. Когда же плоды твои созреют и отягчат ветви твои, падут под ноги твои и удобрят тебя – то пусть другие придут и вкусят их: чтобы от преизбытка твоего получить благодеяние, чтобы ты мог расшириться и проявиться в них. Тогда это будет милосердием и мудростью.
- Учитель, но как узнать, что мои плоды действительно созрели? Как не отдать незрелое, как не передержать спелое? Где грань между мудрой бережливостью и глупой жадностью?
- Если, желая отдать что-то, ты испытываешь боль, то время отдавать ещё не пришло. Если ты хочешь отдать что-то, а потом не хочешь его отдавать, то время отдавать ещё не пришло. Испытывай своё сердце и следуй естественности. Зрелый плод падает от одного касания руки – или же срывается без усилий. Бережливость же и жадность – суть одно, но с разных сторон. Кто-то может назвать твою бережливость жадностью лишь для того, чтобы задеть тебя. Кто-то может назвать свою жадность бережливостью лишь для того, чтобы выглядеть лучше. Но это лишь способ оценки, а не способ действий. Желаешь сохранить что-то – храни, желаешь поделиться чем-то – делись. Испытывай своё сердце и следуй естественности. В этом вся суть.
6. О различиях и самости
- Учитель, вот две птицы: одна поёт, другая молчит; одна клюёт ягоды, другая смотрится в воду. Которая из них следует Дао?
- Я помню про одну из них, а про другую я забываю. Исчезла ли одна из них из-за этого, растворилось ли её Дао – подобно соли в воде? Её тишина стала ли моим молчанием? Показалась ли другая из них из-за моей памяти реальней, проявилось ли её Дао – подобно соли на пропитанной потом одежде? Её пение стало ли моими словами? Тонко Дао и удивительно – подобно соли: то растворится, то появится – обманывает глаза, обманывает разум! Но попробуй что-то – и почувствуешь. А не попробовав – можешь ли судить?
- Но если я не могу доверять ни памяти, ни глазам, как тогда познаётся Дао? Может быть, та птица, что молчит – вовсе не птица? Может быть, и я – вовсе не я?
- Доверие возможно лишь между двумя – там, где нет разделения, нет и определения того, что истинно или ложно. Познание происходит в участии. Но как участвовать там, где нет участников? Как участвовать в том, что по самой своей природе неотделимо? Что за шутка! Как вообще возможно не участвовать в нём? Как избежать Дао, как избежать Себя? Подлинное – непосредственно. Подлинное существует нераздельно от воспринимающего. Если ты его не воспринимаешь, то его нет. Если ты его воспринимаешь, то оно есть. Но так ли это, что оно то исчезает, то появляется? Хорошо посмейся об этом! Закрытие глаз и открытие глаз – не то же ли самое, что уничтожение и сотворение мира? Конечно, нет! Это всего лишь управление восприятием. Точно так же, управляя собой по-одному, ты истинен и зришь Дао, а управляя собой по-другому, ты ложен и ничего не способен разглядеть. Истинное – и есть истина, ложное – и есть ложь. Разделяющее же – и есть разделение, а объединяющее – и есть объединение. О, Бесформенное! Так зовём Дао, потому что формируется нами. О, Мать Порядка! Так обращаемся к Дао, потому что сформированы Им. Так что же? Нужно ли что-то ещё, чего бы не было у тебя? Так что же? Даже не желая, можешь ли лишить себя этого? Разве что Волей сделаешь Волю разделённой. Но и она подобна воде – прекратишь и не найдёшь, где была часть, а где целое. Потому что и целое, и часть – вода. Потому что и ложное, и истинное – лишь допущение себя же. Таков Путь Заблуждения. Таков Путь Прекращения Заблуждения. Таково Дао.
- Учитель, ты говоришь: "…прекратишь и не найдёшь, где была часть, а где целое". Но как прекратить, не совершая нового действия? Как не искать, когда ум привычен и приучен искать?
- Ум – ты сам, поиск – ты сам, действие – ты сам, прекращение – ты сам, часть – ты сам, целое – ты сам. Нужно ли тебе что-то, что не есть ты? Обретёшь ли другое слово, кроме слова "Сам"? Будучи собою, понуждаешься ли и в этом слове? Не нуждаясь, отвлечёшься ли на что-то? Не отвлекаясь, будешь ли действовать? Не действуя, совершишь ли что-то? Не совершая, прекратишь ли единение? Не прекращая единения, породишь ли что-то? Не порождая что-то, не останешься ли пуст? Будучи пустым, пустым и пребудешь – столько, сколько выдержит дух твой, душа твоя и плоть твоя. И это благо, потому что пока не потеряно хоть одно из них – ты не потерян. Пока ты не потерян, ты можешь быть пустым, а можешь быть полным. Это суть Инь и Ян. Если же потеряешь себя, то разве удержишь пустоту, разве сохранишь Дао? Разрушь сосуд – и пустота в нём разрушится, сливаясь с пустотой вне него. Разрушь сосуд – и Дао в нём прекратится, возникая как Дао вне него. Но что тогда ему? Такова участь Глупцов, считающих, что они постигли Дао, тогда как едва, набрав Его, они стремятся разрушить Его вместилище. Глупо! Трижды Глупо! Но такова участь тех, кто обманут собственной простотой, считая её простотой Дао. Но разве просто то, что даёт рождение Ничему и Всему? Но разве просто то, что даёт отдых Глупцам и труд Мудрецам? Но разве просто то, что порождает мириады вещей и мириады вещей уничтожает?
01. О нашедших и ищущих
Учение было выражено. Суть была передана. Слова были услышаны.
Подлинный Ученик сидел неподвижно и спокойно, в его глазах были ясность и чистота, а на губах – улыбка, подобная лунному свету.
– Иди же, – сказал учитель, не открывая глаз, но открывая сердце, – и обрети себя там, где другие потеряли всё. Фундамент заложен, и он – это ты. Утверди Путь Практикой.
Ученик поклонился и ушел – не колеблясь, не выжидая, не задав больше ни единого вопроса и не сказав больше ни единого слова: не потому, что ему больше не о чем было спросить своего учителя, и не потому, что ему нечего было сказать своему Мастеру; а потому, что он действительно принял и понял то, что ему было даровано, и уходил, чтобы применять это всё и когда-нибудь вернуться, подобно листьям, укрывающим корни.
Дверь за ним закрылась совсем негромко, словно бы книга, которую перелистывают на новую главу.
Учитель остался один.
Один на один с собою, один на один с тишиной, один на один с Дао.
Но его одиночество было недолгим, подобным открытию и закрытию глаз.
Кто стал говорить о нём снова – не так уж и важно.
Первые слухи возникли и потянулись к ушам и сердцам людей, словно тонкие струйки дыма, предваряющие пламень: неуловимые, скорее мысль, чем утверждение; неясные, скорее сон, чем зрелище.
Но и этого было довольно для ищущих.
От шёпота посреди толпы, от нескольких слов друг ко другу, до неумелых поисков и первых теней на его пороге.
Кто-то не решался подойти ближе и уходил, ведомый собственной неясностью; кто-то вступал на порог и стучал в дверь, ведомый собственными вопросами.
Учитель не звал и не ждал их – ему не было дела до того, до чего ему не было дела.
Он не собирался больше никого учить и не хотел больше никому помогать.
Но мысли о его Преемнике смягчали ему сердце и открывали ему уста.
Учитель вздохнул и покивал головой сам себе: "Я открыл Врата и, вот, их нельзя более закрыть. Место моё привычно мне, практика моя устоялась – этот старый даос не против посмотреть: имеется ли у приходящих ум, чтобы уйти от себя, и глупость, чтобы прийти к себе… и не путают ли они ум с глупостью, а глупость с умом".
7. О зерне и пыли
Мужчина в рабочей одежде, загорелый, уставший, но крепкий, неловко переминающийся с ноги на ногу, не решающийся переступить порог.
- Учитель... меня прислали к тебе. Говорят, ты знаешь Путь. Но я – простой человек: работаю в поле, кормлю семью. Зачем… мне Дао?
- То, что говорят про меня – мне не слышно. Мой Путь – Путь для Меня. Если тебя прислали сюда, то разве здесь твоё место? Но если твоё место не там, куда тебя прислали – то можно ли сказать, что в этом мире вообще есть место для тебя, как для кого-то, рождённого кем-то? Ведь где бы ты ни был – не по своей воле ты там оказался. Скажешь ли мне, что внутри этой чужой воли всё-таки есть твоя? Но правы ли такие слова, когда ты сам словно утопающий – едва способный на спасение или на смерть? Сейчас ты борешься для своих детей, но время пройдёт – и каждый из них будет бороться сам для себя. Разве не бессмысленно было приходить ко мне, когда ты не властен ни над собой, ни над другими? Разве достичь тебе Пути, когда тебя полуживого волокут по дороге? Воистину, идти и не нужно – это не влияет на Путь, но влияет на тебя. И раз ты не хочешь идти, позволяя другим волочить тебя по жизни и даже притащить тебя к Дао – то пусть уведут тебя отсюда. Поднимай пыль, работая в поле, а не здесь, беспокоя своё сердце тем, что поднимают в нём другие.
Мужчина долго молчит, не зная, что сказать – его челюсти сжаты, а желваки то напрягутся, то расслабятся, лоб нахмурен, а глаза опущены. Кажется ещё немного – и он просто уйдёт. Но минуты идут, чтобы после тяжёлого вдоха дать его словам оформиться и выразиться.
- Учитель... ты прав. Меня тащат. Но если бы я мог выбрать – я бы остался в поле. Только вот... иногда, когда сеешь пшеницу, вдруг видишь – каждое зерно падает по-своему, у каждого своё место, свой путь. И думаешь тогда: а у меня есть место, а у моего падения есть свой путь? Или я просто как падающий колос, который срезали во время жатвы – зерно возьмут, а меня отбросят?
- Ты видишь, как каждое зерно падает в землю по-своему, но видишь ли ты, что каждое зерно падает на одно и то же поле? Может, ты как колос, который срезали, но видишь ли ты серп, который жнёт и не останавливается – не гнушаясь ни сорной травой, ни добрым зерном; ни зрелым растением, ни молодым побегом? Путь начинается там же, где и заканчивается. Но направление? Но способ? Разве есть на Пути то, что не станет Путём? Ему нет разницы – падёшь ли ты, чтобы лечь мёртвой пылью, падёшь ли, чтобы взойти цветком на обочине или же деревом возле воды. И дело не в Пути, а в тебе самом – растоптанном, чувственном или великом. Таково Дао Выбора.
Мужчина насуплен, его лицо искажено сильными чувствами, которые практически невозможно подавить, голос же глух и полон как боли, так и надежды.
- Учитель... если поле одно, а падение у каждого своё... Значит ли это, что, даже будучи срезанным, я могу выбрать – как мне упасть?
- Выбирает ли зерно, которое ты сеешь, способ своего падения? Быть может, оно советуется с тобою об этом? Или всё-таки ему нет ни дела, ни способа до этого? Зерно не выбирает, как упасть, но выбирает – взойти ему или нет. Здесь нет судьбы, здесь нет наследственности – только выбор, который превращает пищу в пыль или в жизнь.
Мужчина разжимает кулак и смотрит на свою мозолистую, но слегка дрожащую руку – так, словно бы на ней лежит ещё не проросшее будущее, словно бы на ней лежит он сам.
- А если... я уже срезан? А если я уже… падаю? Разве можно выбрать… разве можно взойти, когда тебя ещё нет в почве?
- Выбор начинается внутри, а проявляется вовне. Если нет решения до того, как что-то произойдёт, тогда решать будет происходящее, а не ждущее. Даже Глупец, выходя из дома и увидев покрытое чёрными облаками небо, может вернуться, чтобы взять зонт – когда же он пошёл так, будто отдал свою жизнь небесам, то разве будет ему чем прикрыть голову, когда произойдёт предначертанное? Если ты понимаешь, что падаешь – готовься выбирать. Разве будет у тебя возможность сделать это потом, когда твоя воля будет похоронена вместе с тобой? Если тебя привели сюда, чтобы ты пал, как что-то мёртвое – то не изображай из себя зерно и растворись посреди красной пыли мира. Если же ты пришёл сюда сам, чтобы пасть в питательную почву, как что-то живое – то не притворяйся пылью и погрузись в Дао. На этом Пути каждый работает на общем поле, но сеет по-своему – и только себя. Срезали тебя или нет, падёшь ты или нет, пыль ты или росток – это неважно для Дао, но важно – для тебя. Не трать моё время: я не знаю о твоём Пути, а ты не способен познать мой.
Мужчина переводит свой взгляд на спокойного даоса – в нём не упрёк, а что-то похожее на признательность, его глаза сухи и внимательны, но голос неустойчив.
- Учитель... ты первый, кто не обещал мне урожая. Первый, кто не говорил о "Высоком Пути". Первый… кто назвал пыль – пылью. Скажи… скажи мне прямо: если я уже срезан – как мне стать семенем, которое взойдёт? Не для Дао... для… себя.
- Хорошо. Такую малость я могу тебе объяснить. Сделай то, что хочешь сделать. Хочешь расти – расти и не спрашивай у других. Рост одного – грабёж другого. Хочешь стать пылью – продолжай бездействовать. Слабость одного – насилие другого. Если это не ясно тебе, то есть и другая малость. Не делай того, чего не хочешь делать. Не хочешь чего-то – не позволяй себя убеждать. Не хочешь падать – восстань. Сопротивление одного – его же свобода. Не хочешь стать чем-то – перестань. Бездействие одного – его же конец. Это Дао Выбора.
Мужчина замирает и долго ещё стоит неподвижный, погрузившийся сам в себя, наконец, его руки опускаются, он склоняет голову, а затем и тело, чтобы выразить своё уважение и поклониться – не до самой земли и не чересчур низко, а подобно колосу, отягчённому зерном, ровно настолько, насколько позволяет его суть.
- Спасибо, Учитель. Теперь я понял.
Он выпрямляется, разворачивается и уходит – уже не в поле, а в сторону виднеющихся невдалеке гор.
8. О доме и дыме
Женщина в неброской одежде с обгоревшими рукавами и шрамами от ожогов на поверхности рук, пахнущая дымом, подходит откуда-то сбоку и останавливается на пороге у открытой двери, не решаясь войти и не поднимая глаз после первого извиняющегося взгляда.
- Учитель, я… стояла рядом и подслушала ваш разговор. Меня никто не присылал сюда, я… пришла сама. Но теперь я не знаю, что мне спросить. Просто... у меня… у меня больше нет дома.
- Вот как. Скажи мне, если тебе не прислали сюда, то значит ли это, что ты не понимаешь, где оказалась, и заблудилась? Здесь достаточно места лишь для одного заблудшего, и этот человек – я. Если же тебе нечего спрашивать, то зачем ты открываешь рот таким способом? Дыхание не требует причин и не нуждается в словах. Или, может быть, что ты пришла сюда, чтобы найти дом или чтобы получить милостыню? Если за последним, то тебе были бы нужны мои ученики, а не я, впрочем, таковых сейчас и нет здесь; если же за первым, то тебе следует уйти отсюда. Солдат идёт в армию, чтобы иметь кров над головой, чиновник – ко Двору, монах – в храм, жена – к мужу, дети – к родителям, незамужняя девушка – к неженатому юноше, старики – к молодому поколению, распутные – в место утех, чистые – в уединённые укрытия, бандиты – в своё логово, даже звери имеют свои норы под небом, но некоторые из них занимают чужие, чтобы съесть незадачливого хозяина, как делают это змеи или пауки. Так кто же ты в этом случае и что тебе нужно от этого невежественного даоса, который преклоняет свою голову только на своём Пути?
Женщина вздрагивает, но не отступает, её взгляд поднимается, чтобы задержаться на чужих глазах, в которых нет ни осуждения, ни одобрения, её же собственные глаза опустошены то ли от долгого плача, то ли от осознания себя самой.
- Учитель, я… не ищу дома. Я ищу, как жить… без дома. Ты говоришь, что преклоняешь голову только на своём Пути. А что, если… твой Путь – единственный… дом, который нельзя потерять?
- Зачем же тебе искать того, что ты не знаешь, как найти, вместо того, чтобы найти то, что ты уже знаешь, как потерять? Безумцы спят на пепелищах своих домов и смеются под солнцем, чтобы рыдать под дождём. Ты можешь учиться у них, а не искать ответов у того, кто задаёт вопросы.
Женщина поворачивает голову на бок, уголки её губ вздрагивают, являя призрак былых эмоций – подобие и тень улыбки, в её глазах появляется вызов, необходимость проверить говорящего с ней.
- Учитель, а ты сам… когда-нибудь… терял дом? Твои слова… как листы бумаги, что не видели огня, а потому… так чисты… или пепел, оставшийся… после всего, что… когда-то было?
Голова её собеседника одобрительно наклоняется, он кивает несколько раз подряд, в его глазах появляется теплота, а на лице – нежная улыбка, подобная ночному цветку, раскрывшемуся навстречу луне.
- Дом человека – мебель ли это или стены, крыша ли над головой или пол под ногами? Дом человека – друзья ли это его или знакомые, малые дети ли или старые родители? Дом человека – возможности ли это его или желания, умения ли или неуклюжесть? Разве может быть так много домов у того, кто не имеет своего места? Ведь теряют лишь то, чем не владеют. Ты можешь выронить монетку, но не еду, которую съела. Ты можешь лишиться одежды, но не того, что нужно покрыть ею. Ты не можешь удержать чужое и отпустить своё. Истинная принадлежность не будет утрачена. Истинной потери невозможно избежать. Но есть ли в этом что-то, кроме того, как быть собою, или что-то, кроме того, как думать, что ты являешься чем-то ещё? Терял ли я что-то в красной пыли этого мира? Этот даос не наклоняется за тем, что ему не принадлежит, и не держит то, что должно быть отпущено. Это Дао Бытия.
Дыхание женщины перехватывает, она застывает и стоит какое-то время неподвижно, а после с облегчением выдыхает, разворачивается, чтобы уйти и делает несколько медленных шагов с крыльца, чтобы уже внизу остановиться, повернуть голову и ярко улыбнуться.
- Учитель... а что, если "отпускать" это и есть дом?
Она прикрывает глаза, отворачивает голову и уходит, оставляя вопрос висеть в воздухе, подобно дыму от погасшего костра, но от него не сжимается грудь и веет не пеплом, а теплом.
9. О голоде и вкусе
Прошло несколько дней и вот, опираясь на потёртый посох из кривого дерева, в дверях стоит всё ещё крепкий старик в одеждах странника, его глаза мутноваты, но в них есть стойкость и упрямство, его лицо изборождено временем и покрыто морщинами, брови нависают низко, они густы, топорщатся в разные стороны, но объединены над его переносицей – он прочищает горло и говорит глухим, но сильным голосом.
- Учитель... я прожил… восемьдесят зим. Вырастил сыновей и дочерей, похоронил трёх жён, построил дом и покинул его, я видел, как привычные места изменяются: леса становятся деревнями, деревни становятся городами, а реки мельчают и изменяются. Я услышал о тебе, что ты мудр, и… теперь я здесь, чтобы спросить: зачем? Зачем… всё это… было?
- Когда существо голодно, оно ищет еду, чтобы утолить голод. Когда оно сыто, то забывает о поисках. Голод можно утолить, себя можно насытить. И всё это – снова и снова. Голодный не спрашивает, зачем ему есть, а сытый не задумывается, когда он проголодается. Ты пришёл сюда, Старик, словно голодный, но разве ты не сыт этим по горло? Тебе нужно время, а не вопросы, Старик.
Мужчина не шевелится, лишь горбится и с силой сжимает свой посох до скрипа, костяшки его рук белеют, он тяжело вздыхает и опускает взгляд.
- Время? Да, время… Время… Но, что, если мой голод не по еде? Что, если моя сытость не утоляет? Что, если так? Учитель, я прожил восемьдесят зим – и всё равно… голоден. Я бесконечно голоден, Учитель. Скажи же мне, что есть тому, кто уже всё перепробовал и не насытился?
Палец собеседника поднимается и указывает на свой собственный нос, его глаза расслабленно прикрываются, а голос смягчается.
- Голод не имеет лица, но получает своё лицо от всех. Сытостью не обладает никто, но все ею пользуются. 80 зим как 80 укусов. Твой ум и твои зубы ослабли, Старик. Разве можно почувствовать себя сытым, если просто кусать и глотать? Ты голоден не потому, что не ел, а потому что не хочешь жевать дальше.
Старик вздыхает, переступает порог, оставляет свой посох стоять возле входа, а сам опускается и бесстрашно садится на пол у двери лицом к учителю – так, как путник располагается возле костра, в его голосе любопытство, а в глазах воспоминания.
- Учитель... значит, я должен жевать, даже когда зубы ослабли и выпали? Даже когда пища безвкусна и не приносит радости?
Глаза даоса широко раскрываются, в них плещется восторг, как у того, кто увидел восход солнца после бесконечной ночи, он с большой мягкостью и одобрением смотрит на не желающего сдаваться человека.
- Разве есть вкус у еды, кроме нас самих, Старик? Когда кто-то болен, еда для него неприятна и противна. Когда кто-то весел, даже чёрствый хлеб приносит ему счастье и удовольствие. Важно не то, чтобы зубы были там, где выросли, важно то, чтобы ты был на своём собственном месте, Старик. Это Дао Соответствия.
Старик сидит неподвижно, словно забыв кто он и где он, потом от него раздаётся и несколько раз повторяется тихий смешок – сухой, шелестящий, подобно снегу или осенним листам.
- Место? Да, место… Место… Учитель... а что, если моё место – вот здесь, рядом с тобой, у твоего порога? Не как ученика, не как гостя, не как странника, а просто как старого камня, рядом с которым можно отдохнуть и встретить рассвет и закат в тишине?
Учитель кивает, а мужчина, словно помолодевший и сбросивший груз множества лет, двигается и поворачивается боком, чтобы заметить, как горизонт окрашивается в многоцветье, а небо встречается с землёй, не делая разницы между началом и между концом.
10. О драконе и бабочке
Спустя неделю перед входом в дом возникает человек, который, после короткого поклона, без малейших колебаний и раздумий заходит в открытую дверь, он одет как странствующий философ, аккуратен и ухожен. Его холодный и внимательный взгляд, проходит по всему помещению, спотыкаясь и задерживаясь на несколько мгновений на спящем возле стены старике, а затем со скрытой энергией и яростью, подобно оружию, вонзается в расслабленно сидящего и читающего книгу даоса, которую тот плавно откладывает в сторону, чтобы получше осмотреть гостя, чьи манеры строги, речь вежлива, но каждое слово походит на острое лезвие.
- Учитель, я услышал от людей, ты есть тот, который учит Дао, и он – это ты. Но разве твоё Дао – не одно из множества слов для того, что нам не понятно? Должно быть, ты говоришь о естественности, но, позволь, разве твои ритуалы и твои пути – не искусственны? Должно быть, ты говоришь о простоте, но, позволь, разве твоё учение и твои рассуждения – не усложнение всего того, что есть и так: еды, питья, дыхания?
- Ты называешь меня учителем, но пришёл не для учения – и это хорошо, потому что Подлинное Учение не в словах "за", а в словах "против". То, что мы понимаем – это слово "за" или слово "против"? За знание, против невежества – ты бы мог сказать это так, потому что сказал бы про своё учение. Меня же ты делаешь тем человеком, который против знания и за невежество. Но разве это выражение сути? Ты сомневаешься в самой возможности её выразить. Но разве так ты уже не выразил свою собственную суть? Ты сделал своё непонимание своим Дао – и глубина этого в самоотрицании этого. Так понимаешь ли ты то, что не понимаешь этого? Или ты не понимаешь этого, понимая то, что ты не понимаешь? Вот где враг всякой естественности – в отрицании естества. Если кто-то понимает Дао – это его естество. Если кто-то не понимает Дао – это его естество. Но ты приходишь сюда говорить о чужом естестве, заявляя этим, что твоё естество и есть непонимание. Но разве не понимая, можешь ты быть уверен в том, что называешь пониманием о непонимании? Какая шутка! Подлинное Дао Естественно. Подлинное Дао Искусно. Своим Искусством Дао возвышает своё Естество. Своим Естеством Дао оживляет своё Искусство. Так Естество становится Искусством. Так Искусство становится Естеством. Есть ли в этом Дао Превращений что-то, что не было бы сложным, и что-то, что не было бы простым? Оно всё сложно и просто. Древние люди ели сырое мясо и жили до 30 лет, современные готовят свою пищу и живут в два или три раза дольше. И что с того? Видишь ли ты в этом нарушение Небесного Порядка? Видишь ли ты в этом подтверждение Небесного Порядка? Мудрецу естественно быть мудрым, а глупцу естественно быть глупым – но это не подлинный Путь Всех Вещей. Я называю его Дао, потому что знаю, как Оно превращает Глупца в Мудреца, как превращает Мудреца в Безумца, как взаимно превращает все вещи. Этот даос никого не учит, он просто выражает себя – ест, пьёт и дышит. Ты же пришёл учить этого даоса – и, вот, не усложняешь ли ты всё, не зная о Подлинной Сложности? Одна беда лишь – твоя Простота не задерживается в тебе, а ты не придерживаешься её для себя, словно монеты из дырявого кошелька она сыплется всюду; словно рис, которым не смогли приманить курицу, она теряется, не принося тебе пропитания. Мне вполне по вкусу эта пища, который ты не сыт, а голоден.
Выражение лица философа не изменяется, его дыхание всё также ровно, но палец одной из рук начинает легонько постукивать по сжавшемуся кулаку другой.
- Учитель, ты говоришь о превращениях, и я понимаю это. Но раз так, раз всё так превращается во всё, то чем тогда твоё Дао отлично от всеобщего Хаоса? Если глупец становится мудрецом, а мудрец – безумцем, то что здесь за Путь, то где здесь Путь? Быть может так, что его… и нет? Быть может так, что это лишь поток естественных изменений и беспорядка превращений, а твоё "Дао", словно ярлык, который ты наклеиваешь, чтобы не бояться неясных для тебя течений, ярлык подходящий, чтобы не называть вещи их именами?
Даос с интересом наклоняется вперёд, на его губах возникает удовольствие, которое вырастает в полумесяц улыбки – он счастлив, как тот, кто увидел кончик клюва, пробивший скорлупу яйца.
- Ты находишь черты Матери в Дочери, но всё ещё не понимаешь, как ребёнок вырастает в женщину. Когда одно становится другим – оно получает новый Путь или это изменения его старого Пути? Когда что-то перестаёт быть чем-то – оно получает новую Суть или это изменения её старой Сути? Считаешь ли ты курицу яйцом, а яйцо – курицей? Считаешь ли ты человека пылью, а пыль – человеком? Считаешь ли ты себя кем-то, а кого-то – собою? Благодаря чему ты отличаешь одно от другого? Благодаря чему ты считаешь что-то одним и тем же? Дао Превращений превращается ли тобою в ничто не потому ли, что таково Дао Превращений? Дао Превращений не превращается ли мною во всё именно потому, что таково Дао Превращений? Моё личное Дао терпит крах, когда моё личное Дао достигает торжества! Моё личное Дао достигает торжества, когда моё личное Дао терпит крах! Понимаешь ли ты хоть что-то из этого? Ты говоришь о течении, потому что превратил свою воду в бурные реки. Ты говоришь об отсутствии лишь потому, что согласился не замечать наличия. Ты боишься лишь из-за того, что эта личная форма твоего Дао Превращений, которой ты пытаешься удержать его на месте – и не способен на это. Ведь удержан только ты сам – и потому тебя здесь нет. Есть лишь слова о словах и отрицания для отрицаний. Где же ты, Философ? Ты застрял как гусеница в куколке, которая боится стать бабочкой лишь из-за того, что страшится перестать быть сама собою. Не странно ли? Не смешно ли? Не грустно ли? Где же здесь радость? Наша Суть Превращается! Мы не получаем каждый раз новую суть – иначе бы и не были сами собою. Отрицая это – ты отрицаешь себя.
Философ долго молчит, потом тяжело вздыхает, его лицо подрагивает, он с нескольких попыток расслабляет руки, которые успели незаметно для него и почти намертво сжаться в кулаки, а затем отряхивает свои рукава – в его глазах блеск и подавленность, а голова слегка склоняется, как в начале поклона, завершить который он не решается.
- Учитель... быть может, я и правда… впал в крайность и чуть не расправился сам с собою… быть может, я основательно и уже давно застрял. Тогда скажи мне, объясни мне: если гусеница боится стать бабочкой – как ей перестать бояться? Но, прошу, не словами, не философией – я не выдержу ещё одного разговора. Прошу… смилуйся.
Он дрожит, его правый кулак прижимается к груди, а левая ладонь обхватывает его сверху, словно защищая или успокаивая, губы человека сжаты, а глаза сужены и с опаской подняты на собеседника.
Даос кивает и встаёт со своего сидения, на его лице мягкая и едва уловимая, но постоянная улыбка, похожая на взмах крыльев ночной бабочки, он плавно раздевается и скидывает с себя свои немногочисленные одеяния, обнажая голую кожу и естественность, а затем направляется в другую комнату, чтобы оттуда вернуться одетым в подобие императорского халата, фиолетовое, украшенное драконами с пятью когтями на лапах.
Даос возвращается и садится на своё старое место, его вид совершенно иной, от него веет величием и мощью – лишь улыбка всё такая же легкая и искренняя, точно такая же, как раньше.
Философ смотрит, открыв рот и замерев в растерянности. Сначала в его глазах плещется шок, который медленно сменяется на понимание и расслабление. Поза этого человека смягчается, а на лице появляется умиротворение, края глаз увлажняются слезами. Его голова склоняется вместе с его телом, он опускается на колени и прижимает лоб к полу, выражая признательность и почтение, причитающиеся не оппоненту, не наставнику и даже не отцу – а небесам и земле, всему сущему.
- Спасибо… Учитель.
Философ встаёт, ещё раз совершает лёгкий поклон, но уже не в сторону склонившего в ответ свою голову даоса, а в направлении до сих пор спящего старика, разворачивается и уходит – не спеша, очень тихо, очень осторожно, словно бы неся в себе что-то хрупкое и бесценное, что-то, что вот-вот станет бабочкой.
11. О мече и ножнах
Спустя несколько часов внутрь заходит воин в потёртых доспехах, к его поясу прикреплены простые ножны без украшений, из которых выглядывает такая же неброская рукоять с привязанной к ней детской ленточкой – его спина прямая, а взгляд и движения ровны. Он бегло оглядывается и вскрикивает, заметив даоса, одетого в императорские облачения, сидящего на своём месте и мирно читающего книгу.
- Император! Почему… Нет… ты не император! Самозванец?! Но эта аура… Ты… Кто ты такой?! Что здесь происходит?
Ответа не следует – лишь взгляд глаз, поднятых от книги, и безмолвное указание ими же на спящего возле стены старика. Воин хмурится, его прямые, словно росчерк кисти, брови сходятся над переносицей, а затем расслабляются, он бросает взгляд на продолжающего спать, не смотря на шум, пожилого мужчину и печально кивает головой, его голос становится тише, а рука задвигает в ножны меч, который ранее был обнажён им наполовину.
- Вот как. Теперь я понимаю. Должно быть, ты тот самый человек, про которого мне рассказывали. Ты тот самый даос! Ты очень дерзкий, раз позволил себе одеться таким образом. Но я здесь не затем, чтобы судить тебя. Я искал именно тебя и рад нашей встрече. Учитель, мне нужны ответы. Такие, чтобы я понял их, ведь я не учёный человек, я не философ и не книжник – я воин, солдат, часть армии и её оружие. Я защищал границы, видел смерть, принимал решения о жизнях других и о своей. Говорят, ты учишь великому покою. Но покой – он для мёртвых. Расскажи мне, как быть в мире, где каждый день нужно выбирать: убить или быть убитым?
Даос откладывает книгу в сторону и складывает руки в воинском приветствии, после чего кладёт их на свои колени и на краткий миг появляется его улыбка, что показалась подобно отблеску лезвия – блеснуло, ударило, скрылось.
- Я очень рад видеть тебя, Воин, потому что суть нашего Учения – она же и твоя суть. Те, кто говорят, что я учу покою, ничему толком так и не научились. Я объясню тебе. Этот даос не защищает границ, но его Дао отделяет одно от другого, объединяя их через различия. Этот даос не видит смерть, но его Дао лишает жизни всякого, притворяющегося самим собою. Этот даос не принимает решений, но его Дао не перестаёт действовать, бездействуя у всех на виду. Беспокоюсь ли я о том, что ты не поймёшь меня? Нет, потому что я готов убивать, не различая ни возраст, ни статус, ни обстоятельства – каждый день начинается с убийства другого и заканчивается убийством себя. Если бы я был обеспокоен, то начинал бы с самоубийства – без всякой надежды поразить кого-то ещё. Но Подлинное Дао не делает различий между твоей и чужой кровью, между твоим и чужим покоем, между твоим и чужим действием. Ты ищешь умиротворения и покоя, но считаешь их насилием и смертью. Дао Убийства не нуждается в ином подтверждении, кроме войны против Него. Торжествуя, мы проигрываем. Проигрывая, мы торжествуем. Но что всё это? Это всего лишь выбор для нашего отношения, а не для нашей сущности. Сущность же каждого дня – в смерти каждого дня. Покой не для мёртвых – он для тех, кто живёт дальше. Вчерашний закат - это сегодняшний рассвет. Таково Дао Убийства.
Мужчина замирает и не двигается, но его глаза сужаются так, словно он пытается разглядеть опасность в тумане или отличить союзника от врага, его голос становится тяжёлым, словно груз, который бесконечно долго несли, без всякого права на отдых.
- Учитель... ты говоришь об убийстве как о чём-то естественном. Но разве это так? Я видел, как умирают невинные, видел, как убивают женщин, видел детские смерти. Это всё – часть твоего Дао?
- Ты прав и не прав, Воин. Дао Убийства не в том, чтобы лишать жизни невинных, не в том, чтобы совершать произвол над слабыми. Сильный пожирает слабого, чтобы его пожрал ещё более сильный. Убей убийцу, а затем и саму необходимость убивать. Вот Высшее Дао Убийства! Возврати покой тем, кто лишён его, лиши покоя тех, кто покушается на него! Слабый пусть становится сильнее, а сильный пусть заботится о слабом – и пусть они сразятся, когда придёт время, если таков их Путь! Тот, кто не убил в себе убийцу, не познал Первопричину! Тот, кто не научил убивать другого, не познал Первоследствие! Тонко, как тонко Это! Неуловимо, как неуловимо Это! Одиноко, как одиноко Это! Покой всегда был там, где мы беспокоили Его.
Воин выхватывает из ножен меч и вонзает его в пол между собой и собеседником – лезвие раскачивается, рукоять вздрагивает, а ленточка плавно колышется, словно дыхание спящего ребёнка.
- Учитель... тогда скажи мне: если я оставлю это здесь и уйду – что произойдёт: убью ли я в себе воина или просто позволю другим убивать тех, кого я мог бы защитить?
Он смотрит на вибрацию и игру света на клинке, на нежные колебания взволнованной ткани, на спокойного даоса, на свои мозолистые руки, которые так долго держали оружие, что кажутся без него бессмысленными.
- Ты можешь оставить меч, но не можешь прекратить Путь. Ты можешь уйти отсюда, но не можешь вернуться к прежнему. Ты можешь защищать других, но не можешь защитить себя. Поэтому не оставляй свой меч без дела, потому что дело твоего меча – твоё дело. И оставить ты хочешь не свой меч, а себя самого. Ты видел покой в мёртвых, ты искал покой в себе, ты пробовал мой покой – для чего? Чтобы стать кем-то другим или остаться собою? Дао близко к тебе, Воин. Подлинный Покой – это Свобода Выбора. Ты можешь обнажить меч, чтобы сразить врага, а можешь обнажить меч, чтобы ударить друга. Но меч этот – ты сам. Покой же меча не в ножнах, а преодолении препятствий. Тебе не нужен покой, Воин, потому что он всегда у тебя был. Тебе нужно преодолеть себя – убить в себе убийцу и стать тем, кто взмахивает оружием не для того, чтобы лишать жизни, а для того, чтобы защищать чью-то жизнь. И ничего страшного, если эта жизнь твоя собственная – не просто как физическое существование, а как твой опыт, взгляд и выражение.
Мужчина словно бы каменеет, одна минута проходит за другой, пять минут превращаются в десять, а десять в полчаса, после чего его рука медленно тянется к мечу и плавно освобождает его из пола, чтобы поднять перед своими глазами и всмотреться в него, как в зеркало, а затем спустя дюжину секунд возвратить его в ножны.
- Спасибо, Учитель. Мои сомнения разрешены. Теперь я понимаю суть.
Голова человека склоняется, он делает воинский салют в сторону даоса, вставшего и ответившего ему тем же, а после уходит, переступает порог и не оборачиваясь машет рукой над своим плечом – направление его движения не к границам, а вглубь страны: в деревни и города, в леса, поля и сады.
12. О речи и молчании
Проходит несколько недель, которые не были нарушаемы ничем, кроме редких бесед даоса и старика, и ухода первого за вторым, который лишь несколько дней назад смог полностью оправиться от болезни, что на долгое время приковала его к постели в доме, в котором он собирался быть простым камнем, но никак не бременем ни себе, ни другому – но такова жизнь, таковы обстоятельства и таков неизбежный итог некоторых встреч.
Солнце ещё не поднялось, но даос в простых и свободных одеждах уже занят своей практикой на открытой площадке перед домом – иногда он движется, иногда стоит, форма сменяет форму, а позиция перетекает в позицию, чтобы метод преобразил метод.
На небольшом удалении от него стоят два человека в скромных, но опрятных одеждах даосских учеников, они ждут уже несколько часов и удивлены тем, что чья-то практика может быть такой долгой. Молодые люди стоят поодаль друг от друга, между ними есть напряжение или отчуждение, они похожи на соперников, а не братьев.
Когда они видят, что солнце встало и практика завершена, то берут на себя смелость подойти к тому, кого ждали так долго и поприветствовать его небрежными кивками. Из них у первого любопытный и несколько огненный взгляд, а от второго веет холодом и отстранённостью, его глаза безмятежны и почти что мертвы – он смотрит на всё так, словно не желает видеть хоть что-то.
Первый ученик решительно выступает вперёд и подходит почти вплотную, но потом, словно опомнившись, возвращается на шаг назад.
- Учитель, наш наставник учит: "Дао не говорит". Но мы слышали, что ты говоришь и говоришь много. Как так? Разве это допустимо? Разве это не противоречит Учению? Разве истинный даос не должен хранить молчание?
Второй ученик стоит в нескольких метрах и не изменяет выражения лица, словно замёрзший пруд, нечувствительный к ветру, его слова размеренны и чётки.
- Наш наставник также говорит: "Дао не действует". Но вот, ты тут столько двигаешься, учишь кого-то, общаешься с людьми. Зачем? Что в этом хорошего? Разве это не нарушение недеяния? Кем ты вообще являешься?
Нос даоса выдыхает несколько раз подряд, рождая невесомые как облачка пара смешки, его губы несколько раз изгибаются, сдерживая смех, а в глубине глаз начинают играть друг с другом отблески молний.
- Какие ревностные молодые люди! Хорошо! Хорошо! Хорошо! Вы обращаетесь ко мне так, словно бы я и есть Дао, но разве что какое-то Неправильное Дао! Какие хорошие Истинные Даосы, что пришли поговорить с этим невежей о том, что Истинные Даосы не должны приходить поговорить! Очень хорошо! По крайней мере, вы смогли воспользоваться той своей частью, которую иначе стали бы совершенно игнорировать, чтобы в итоге совсем потерять. Чудесно, Мальчики, возмущайтесь: возмущайтесь больше – это даст вашему духу огонь вместо пепла; размышляйте: размышляйте больше – это даст вашему уму пищу вместо голода; переживайте: переживайте больше – это даст вашему сердцу свободу вместо заточения; действуйте: действуйте больше – это даст вашему телу подвижность вместо косности. Как же так? Неужели этот невежа совершенно восстал против Учения? Нет, Добрые Дети Пути, я всего лишь говорю о Предельном Дао. О, как жестоко Оно с теми, кто добр с собою! О, как благо Оно тем, кто суров с собой! Прекрасное, прекрасное Дао! Чистое, чистое Дао! Невыносимое, невыносимое Дао! Когда дух высок – его свет спрячешь ли? Когда ум подкреплён – его действия истощишь ли? Когда сердце раскрыто – его движения обуздаешь ли? Когда тело живо – его рост пресечёшь ли? Подлинное Предельное сокрушает подделки. Подлинное Предельное благословляет природу. Воздержанием ли Дао открывает свою природу? Несдержанностью ли Дао всё обусловлено? Если вы пришли положить предел Предельному Дао, то скройтесь, пока Оно не переделало вас! Но удерживается ли речь молчанием, а действие бездействием – или они рождаются друг из друга? Ответ – вы сами, которые здесь!
Первый ученик смущённо отступает на шаг, его глаза загораются изумлением без всякого следа былого обвинения.
- Но... но если речь рождается из молчания, а действие – из бездействия... то где тогда грань? Где она? Как не напутать? Как не перейти через эту грань?
Второй ученик делает плавный шаг вперёд, в его глазах мелькает тень живости, а губы теряют жёсткую линию сжатости, расслабляются и приоткрываются.
- У-учитель... быть может, сама попытка "не перейти грань"… уже есть переход через неё? Быть может, сама забота о "правильности"… уже ошибка?
Даос мягко кивает и с заботой смотрит на двух таких разных и таких похожих молодых людей.
- Когда мать заботится о детях, считаем ли мы это чем-то не тем? Когда дети заботятся о матери, считаем ли мы это чем-то не тем? Вся сущность этого не в заботе, а в соответствии! Молодая мать заботится о молодых детях, а старые дети заботятся о старой матери! Молодые слова рождают молодое молчание, а старое молчание рождает старые слова! И что, если я буду молчать? И что, если я буду говорить? Что если я буду действовать? Что, если я буду бездействовать? Суть не в переходе от одного к другому и не в ограничении одного другим – а в их взаимной заботе друг о друге! Пока есть границы, ты всегда за ними – не важно внутри или снаружи твоё положение! Ты всегда и внутри, и снаружи! Пока есть правильное или неправильное, ты всегда ошибаешься и всегда прав – потому что таково Предельное Дао! Но что с того ошибаешься ли ты? Что с того прав ли ты? Время должно течь, пространство должно изменяться, а одно должно заботиться о другом! Когда ты постиг суть соответствий, тогда круг превращений из мельничного жёрнова становится колесом телеги! Где тогда Дао? Тогда Оно воплощается тобою! Этот невежа – ось колеса! Действия совершаются, а речь изливается, но бездействие хранит молчание не вне их, а ими! Как так? Вне – всё превращается: одно в другое, другое в одно! Внутри – всё пребывает: всё есть одно, одно есть всё! Но Отделены ли они друг от друга: внешнее от внутреннего, колесо от оси, движение от пути, Предел от Предела, Дао от Дао? Нет, разделения нет – Предельное Дао Беспредельно!
Первый ученик после краткой паузы громко смеётся – в каждом звуке сквозит облегчение, как у того, кто только что не просто сбросил тяжёлый груз, а вдруг осознал, что ему достаточно нести лишь самого себя, а не что-то ещё и это бремя – самое лёгкое среди всех нош.
- Учитель! Вот как! Значит, мы пришли не исправлять тебя, а чтобы ты исправил нас! Что думаешь, брат?
Второй ученик становится неожиданно мягким, его черты лица скругляются, он кивает, а затем церемонно, но искренне кланяется в пояс тому, кого пришёл осудить.
- Мой брат прав. Примите мою недостойную благодарность и запоздалую вежливость, Учитель. Мы пришли за ответами, но обрели понимание. Мы уйдём не с вопросами, а сами с собою.
Он распрямляется, на его губах неуверенная улыбка, его рука робко касается плеча брата, и они уходят вместе – бок о бок, периодически оглядываясь на учителя, махая руками и останавливаясь, чтобы сказать друг другу ещё несколько слов о том, что они пережили только что; лишь много минут спустя дорога поглощает их силуэты, словно бы они становятся едины с ней и друг с другом, подобны ручьям, что слились в одну реку, чтобы достичь океана.
02. О зайчике и кролике (偈)
Она смеялась, но без голоса, она улыбалась, но без губ, она радовалась, но без чувств – и в этом была моя любовь к ней.
Я думал, но без мыслей, я притворялся, но без лжи, я увлекался, но без потери – и в этом была её любовь ко мне.
Мы были, но вне бытия, мы верили, но вне религии, мы получали, но вне даров – и в этом любовь не прерывалась.
Луна отражает солнечный свет или лунный?
Я беседую с другим или сам с собою?
Мне нравится кто-то или никто?
Ветер забывает себя, но не в силах забыть меня.
Время заканчивается, но не в силах завершить меня.
Всё исчезает, но не в силах увлечь меня.
Я всегда здесь.
Мои солнечный зайчик и лунный кролик всегда со мною.
Я люблю так, как никто не любил.
Я – разрешаю быть.
Я существую во всех существах.
Мои мысли – мириады существ.
Мириады существ – мои улыбки.
Луна благодарна за то, что я не стал солнцем.
Солнце благодарно за то, что я не стал луною.
Они любят меня, потому что я - свет.
Я же тьма, которая переполнена от себя самой.
Миг – и всё озаряется моим сокрытием.
Миг – и всё скрывается моим откровением.
Миг – и я снова я.
Я снова я.
13. О плотине и течении
Через две недели дел и отдыха, покоя и труда в дверном проёме, словно бы сам по себе, возникает человек в белых одеждах, его лицо безмятежно, движения плавны, он проникает внутрь подобно воде или упавшему листку – его слова звучат тихо, но стучат друг о друга, подобно монетам, принесённым для торгов.
- Старый даос, ты ли смутил моих неразумных учеников сложными речами? Зачем ты отклонил их от Пути? Я – их наставник, прежде чем начать учить: годами соблюдал молчание в горах, чтобы передать им недеяние; видел рождение и смерть мыслей, чтобы передать им молчание; наблюдал растворение и возникновение самости в потоках бытия, чтобы передать им пустоту. Но что же ты сделал? Зачем они послушали тебя и уклонились? У меня нет вопросов и нет сомнений, но ради учеников я пришёл, чтобы попробовать то же, что и они. Говори, а я буду слушать.
Его собеседник в это время сидит, размеренно кивает и внимает – спокойно, расслабленно, с некоторым сочувствием, из которого рождается мягкая улыбка, подобная отблеску луны сквозь мрачные тучи, его взгляд задумчиво проходится по заправленной кровати старика возле стены – того сегодня нет здесь в этот час, он ушёл в город, чтобы купить еды и встретиться с родственниками, которые живут где-то там же.
- Полнота Молчания чудесна! Но как именно? Чудесно ли Молчание? Чудесно! Чудесна ли Полнота? Чудесна! Исчезновение Мыслей также чудесно! Но чем именно? Чудесны ли Мысли? Чудесны! Чудесно ли Исчезновение? Чудесно! Зрелище Пустоты воистину ещё чудеснее! Но в чём именно? Чудесна ли Пустота? Чудесна! Чудесно ли Зрелище? Чудесно! Трое, Шестеро – всё весьма чудесно! Но подумай вот про что. Отдельная ли эта чудесность или общая для всех них? Если отдельная, то разве достижима? Если общая, то разве удержишь её, хватаясь лишь за одну из пар? Когда мысли рождаются, достигают ли они Дао? Когда мысли умирают, утрачивают ли они Дао? Или Дао и есть то, что рождается и умирает вместе с ними? Ведь, если без Дао они, то как проявляются и как исчезают? А если они с Дао, то разве по отдельности, а не все вместе – и в исчезновении, и в появлении? Так и со всем из этого. Ты говоришь мне: нет вопросов, нет сомнений. Я скажу тебе: нет Дао, нет Дао. Растворённое в потоке разве не вода? Но снег на вершинах гор или лёд в холодных местах разве не то же? Глупый подобен ли льду, а Мудрый подобен ли воде? Разве нет разницы между ними? А что тогда Дао? Вода, лёд или пар? Не то, не то и не то – и даже не всё вместе! Если было бы одним, разве это Изменчивое Дао? Если бы было всеми, разве это Постоянное Дао? Постоянное или Изменчивое – разве Истинное Дао? Истинное Дао Спонтанно! Падает снегом, течёт водою, застывает льдом – чтобы взойти паром, чтобы снова и снова изменяться и быть неизменным. Таково Спонтанное Дао! Сузив Его до одного лишь, что хотел ты показать этому старому даосу? Лишив Его свободы, что хотел ты сделать для себя? Достижениями своими достиг ты вершины или дна? Достиг ли ты себя или потерял? Обрёл ты Дао или утратил? Взойдя на горы, ты стал от Дао дальше, чем не восходя на них! Что с того, что теперь у тебя нет вопросов? Что с того, что теперь у тебя нет сомнений? Что с того, что у тебя теперь нет Дао? Действительно! Ты построил плотину из себя самого, чтобы раствориться в себе же! Это было непросто! Мало кто настолько упорен, верен и последователен, как ты! Этот старый даос восхищается тобою! Но, друг мой, при чём здесь Дао?
Практик в белых одеждах не отвечает, он стоит неподвижно, его глаза закрыты, учитель также закрывает глаза и молчит, час тянется за часом, солнце переваливает за горизонт и медленно движется к закату, чтобы вскоре окончательно скрыться – лишь тогда, когда начинаются сумерки, глаза двух мужчин распахиваются почти что одновременно: у учителя они ясны и свежи, словно цветы под росою, у просветлённого же они слегка туманны, подобны облакам, затерявшимся в небе, его взгляд как у того, кто только что проснулся, он смотрит на всё так, словно видит это впервые, его голос полон трепета и неуверенности.
- Мастер... ты говоришь такие слова… Объясни мне, если даже растворение в потоке – плотина, то… где же тогда свобода, где же тогда Дао, где же тогда все мы, где же тогда я сам?
- Свобода не где-то и не как-то – она нигде и никак, она всегде и всекак. Есть ли путь к ней, когда она сама – путь? Нет ли пути к ней, когда она сама – непуть? Найдёшь ли её, когда она сама – нахождение? Потеряешь ли её, когда она сама – потеря? Недостижимо, такое Дао недостижимо! Неуловимо, такое Дао неуловимо! Неприкосновенно, такое Дао неприкосновенно! Но, вот, Оно здесь! Всегда и Никогда Оно Здесь! Но примешь ли Его, когда некуда принять? Но вместишь ли Его, когда незачем вмещать? Но будешь ли Им, когда некем быть? Ты – и есть Дао! Очищенный, подошёл близко, но едва не прошёл! Освобождённый, возвратился началом, но едва не стал концом! Открытый, принял, как есть, но едва не отверг! Отбросив все формы из первоформы способен вместить – но отбрасываешь и вместилище? Какая глупость! Тебя Достаточно для Всего, но без Всего Ты Недостаточен! Обрети Себя – обретёшь Дао! Прояви Себя – проявишь Дао! Пребудь Собой – пребудешь Дао! Таково Истинное Спонтанное Дао! Свобода и Плен – Ты Сам! Без Себя, что Тебе и Дао?
Практик в белых одеждах снова начинает двигаться – и это даётся ему с трудом, его белые одежды кажутся теперь не символом чистоты, а простой тканью, не помощью, а помехой. Его руки прикасаются к шее, достают из-под одежды и снимают через голову тонкий белый шнур, который он небрежно бросает к ногам учителя.
- Ты великий мастер, брат даос. Я и правда сбился с Пути и прошёл мимо, почти что упав. Если мои ученики придут, позаботься о них. Мне нужно время. Пора возвращаться.
Он разворачивается и уходит, его шаги неуверенны и направлены не в горы, с которых он спустился, а в ближайшую деревню или город – к людям, к мужчинам и женщинам, к смеху детей и шумным улицам, к приобретениям и потерям, к самому себе и ко всем другим.
14. О жертве и даре
Проходит пара дней, не омрачённых ничем, когда посреди ночного покоя в закрытый дом даоса кто-то настойчиво стучит, тот зажигает светильник, распахивает дверь и не оглядываясь возвращается на своё место, чтобы лишь тогда посмотреть на зашедшего вслед за ним вместе с вечерней прохладой нежданного гостя – это женщина средних лет, в богатой одежде и дорогих украшениях, мерцающих в неярком свете, но взгляд её наполнен печалью и угасанием, подобен последним углям, едва различимым под пеплом постоянных потерь, она кланяется, прижимая руки к груди и говорит тихо, но разборчиво, почти что шёпотом.
- Учитель, я беспокою тебя, но не могу иначе! Я так спешила встретиться с тобой, но добралась лишь к ночи. Прости мою несдержанность! Выслушай меня: мне так горько, что я не могу есть, мне так больно, что тяжело дышать, мне так одиноко, что моё сердце вот-вот разорвётся. В этой жизни я отдала всё: любовь – мужу, заботу – детям, молодость – дому. Но прошло время, и теперь они холодны со мною – каждый идёт своей дорогой: мой муж проводит время с молодой девушкой, мои дети потеряли себя в роскоши и разврате, даже слуги в моём доме пренебрегают мной. После всего… мне досталась лишь одна пустота. Учитель, как… мне жить дальше? Как мне выдержать… эту пустоту? Я больше не способна – привлекательной… мне кажется… лишь смерть.
Её собеседник не двигается, а потом медленно мотает головой из стороны в сторону, его глаза, как два ночных озера, в которых утонула луна, оставив лишь лёгкую рябь и несколько искр света.
- Бедное Дитя, ты говоришь мне "пустота"? Хорошо, если бы это было так! Но этому невеже кажется, что стоит сказать "опустошённость"! Этому невеже думается, что нужно кричать "потеря"! Этот невежа чувствует, что твои слова не о жизни, а о выживании, не о смерти, а об убийстве! Но как так? Стала ли ты пуста от того, что давала, или от того, что получала взамен? Было ли это для тебя всем или лишь частью? Не похоже ли это на то, как азартный игрок делает ставку, а остаётся ни с чем? Бедное Дитя, разве хотела ты давать, а не брать? Ежели давать, то почему спрашиваешь об итоге, почему скорбишь о нём, почему разрушаешься? Ежели брать, то почему не спросила о причинах, почему не узнала о сути вещей, почему не постигла природу отношений? Где же здесь Пустота? Ты полна боли от других и разочарования от себя! Ты полна собственных ответов и чужих вопросов! Что этот невежа может дать тебе, Бедное Дитя?
После этих слов женщина задыхается, её тело становится неустойчивым, дрожат руки и подбородок, на глаза наворачиваются слёзы, она порывисто отворачивается и молчит – несколько минут слышно лишь, как она борется сама с собой, со своими всхлипами и слезами. Проходит время, женщина достаёт платок и вытирает им своё лицо, а после поворачивается – на её припухшем покрасневшем лице видны облегчение и лёгкая тоска, она выпрямляется, а в глубине её глаз появляется острота и что-то, похожее на разгорающуюся ярость, на нежелание сдаваться без борьбы; после нескольких вздохов она делает шаг вперёд, ближе к сидящему даосу и ближе к свету, который теперь освещает её тело почти полностью, её слова становятся твёрдыми и прямыми, как металлические иглы.
- Учитель… Милосердный Учитель, значит… я не пуста, совсем не пуста. Я полна тем, чем… не хочу быть полна? Тем, что не хочу видеть?
- Точно! Ты давала то, чего не хотела лишиться, а взамен получала то, чем не можешь владеть! Ты давала то, что хотела принять, а взамен получала то, что не можешь нести! Ты давала так, чтобы заслужить награду, а получала так, что была наказана! Ты давала тем, кто был рядом с тобой, а получала уже от тех, кто отдалился от тебя! И что же всё это? Ты сожгла себя, чтобы согреть других, но едва не истлела без остатка, едва не задохнулась от дыма! Но нельзя сказать, что здесь нет никакого блага тебе! Разве место, занятое другими, не освобождено? Разве место, занятое тобой, не расчищено? Разве земля, удобренная пеплом, бесплодна? Ты многого лишилась, но ещё большее ждёт тебя впереди! Стоит ли снова давать его другим? Стоит ли снова, разворачивать своё сердце наружу? Стоит ли бить тех, кого ты жалела? Стоит ли умертвить тех, кого ты оживила? Замена ложки на нож лишь повторит этот цикл! Замена добра на зло не даст отдохнуть! Люби же себя, заботься же о себе, сделай годы своими! Обрети себя! Разве тогда не научишься жить? Разве тогда не полюбишь жизнь? Пустоту же оставь этому старому даосу – он не смутит Её неверным обращением!
Женщина вздыхает и кивает сама себе, она подходит ближе и тщательно осматривает сперва своего собеседника, а затем и помещение, останавливаясь на пустой кровати у стены, где не так давно спал всё ещё не вернувшийся от родных старик; её губы складываются в слабую усталую улыбку, а палец робко поднимается и указывает на это место отдыха.
- Милосердный Учитель, можно ли я… какое-то время… поживу здесь? Я не побеспокою и не смущу тебя. Мне… мне нужно немного времени, света и тепла, чтобы… чтобы стать хоть кем-то. Не прогоняй меня. Я… уйду позже, чтобы решить свои дела… и снова вернусь, чтобы… служить тебе. Прошу.
Даос смотрит на женщину, которая изо всех сил подавляет свою дрожь, на её глаза, полные глубоко скрытого отчаяния – она словно хрупкая, покрытая трещинами статуэтка, которая прямо сейчас не способна выдержать ни малейшего удара. Мужчина прикрывает глаза на несколько мгновений, а затем открывает их и мягко кивает, после чего встаёт, чтобы закрыть входную дверь и уйти в другую комнату, оставляя своей гостье горящий светильник, свободное место и ожидание луны, которая всегда приходит из самой глубокой тьмы не за чем-то особенным, а чтобы просто быть – и по этой причине, её свет рассеивается повсюду, не утоляя печали, а освещая путь.
15. О месте и шаге
Это было утром следующего дня: час, в который солнце неудержимо поднимается и украшает своим светом всё, до чего дотягиваются его лучи; час, в который воздух, чистый и прохладный, течёт подвластный лишь велениям неба и земли; час, в который ранняя осень, подобная девушке, впервые за долгое время допущенной на улицу, наслаждается первыми жёлтыми листами наравне с зелёными, играет с многообразием природных красок и украшает себя, словно вечную невесту; час, в который учитель, завершив свою практику, подставляет закрытые глаза бесконечному огненному сиянию.
Минута исчезает за минутой, мир растворяется в тишине и покое, но, вот, даос чувствует чьё-то приближение и взгляд на свою спину, он оборачивается посмотреть и видит приближающегося к нему молодого человека: юношу с первым пухом на верхней губе, чуть сгорбленного, немного непропорционального с его длинными руками и большими ушами, неряшливого в растрёпанной от ветра одежде и глубоко угнетённого кем-то или чем-то; парня с глазами, которые наполнены совершенно недетской серьёзностью и тяжестью, быть может, вины, быть может, заботы – он останавливается, не доходя нескольких шагов, всматривается в мужчину перед собой и неуверенно, словно бы впервые, кланяется, а после говорит голосом чистым, но надорванным.
- Господин... я слышал о вас, что вы необыкновенный человек, поэтому набрался смелости и пришёл лично посмотреть каковы вы, надеясь, что такой, достойный, как вы, поймёт такого недостойного, как я. Господин, меня не слышат и не хотят слышать – и я измучен от этого. Взрослые постоянно твердят мне: "Учись", "Работай", "Борись за будущее". Но я не хочу быть таким, как они: бессмысленным, повторяющим одни и те же слова, одни и те же действия, проживающим одни и те же жизни. Я и не пожил ещё толком, но как же сильно я устал от всего и от всех – уже устал. Мои глаза больше не хотят смотреть на это, мои уши больше не хотят слышать это, мой рот больше не желает отвечать на это, но мой ум продолжает думать. И вот о чём! Они бегут, но куда? Они делают, но зачем? Они говорят, но не напрасно ли? Они мыслят, но не впустую ли? Я же не хочу становиться таким, я не хочу – мне нужен свой собственный путь… но и его мне… не позволяют найти. Но возможно ли вообще… обрести его, когда все дороги исхожены другими, Господин?
Учитель слушает каждое слово и ни на миг не отводит в сторону от собеседника своих глаз: то ли горящих огнём солнечных бездн, то ли искрящихся отражениями лунных прудов – его губы приподнимаются уголками кверху, он кивает и начинает свой ответ.
- Ты весьма интересный, Мальчишка! Редко ныне встретишь того, кто заблудился бы, увидев, как другие находят свой путь! Это большое чудо. Этот старый даос жил и умирал, но так и не смог приобрести усталость! Закроешь глаза – откроешь глаза, проголодаешься – поешь, поспишь – проснёшься, закончишь – начнёшь, устанешь – отдохнёшь! Разве так бывает, что день не сменяет ночь? Разве так бывает, что интерес не сменяет безразличие? Разве так бывает, что одно не сменяет другое? Что думаешь об этом? Путь чей-то или ничей? Причина в ком-то или в тебе? Действие ради чего-то или для себя? Отрок, тебе не нужно никуда идти, но следует идти хоть куда-то! Зачем же? Чтобы найти того себя, который может не только устать, но и отдохнуть! Чтобы найти не того себя, который ещё не жил, а того себя, который уже живёт! Чтобы обрести путь не для ног, а Дао для сердца!
Лоб юноши нахмуривается, но постепенно разглаживается, чтобы опять нахмуриться, а его голова то кивнет несколько раз подряд, словно подтвердив что-то, то отчаянно и безостановочно мотнётся из стороны в сторону, словно опровергнув что-то – это продолжается некоторое время, после которого юноша с силой хлопает себя по щекам и подпрыгивает, его голос оживляется и становится легче.
- Но, Господин! Разве "идти хоть куда-то" не бессмысленно? Если все дороги уже протоптаны, то куда бы я ни шёл – всё равно приду туда, где уже кто-то был. И что тогда? Всё впустую!
Улыбка даоса становится шире, он подходит к юноше и хлопает того по плечу, не спеша убрать свою руку, а потом весело смеётся под недоумённым взглядом молодого человека, растерянного неожиданной близостью, которой не ограничивают его, а приободряют.
- Хаха! Какая шутка, Парень! Что тебе до того, был ли кто-то там, где ты ещё не был? Ты не можешь съесть ту еду, которую съел кто-то другой, но еда, которую ты ешь точно та же, что и еда всех остальных! Если кто-то сыт, а ты голоден – разве знание о его сытости накормит тебя? Если кто-то достиг, а ты делаешь первый шаг – разве понимание о конце завершит твой путь? Еда может быть общей для всех, но вкус её – только твой. Путь может быть покрыт следами, но шаг на нём – твой. Ты говоришь о бессмысленном, потому что оно чужое, а не твоё! Но как оно станет твоим, когда ты не видишь себя за другими? Твои годы только начались, а ты заканчиваешь их, когда тебе следовало бы начать самого себя и закончить озираться на кого бы то ни было!
Юноша наклоняет голову вниз и криво, неумело улыбается, он смотрит сперва на руку, всё ещё лежащую на его плече, потом на свои длинные руки и большие ладони, затем он смотрит на редкую траву и обильный песок открытого пространства перед деревянным домом, на множество отпечатавшихся повсюду вокруг следов даоса, оставшихся после занятий, часть которых он невольно наблюдал, когда стоял вдалеке и долгое время не решался подойти.
- Господин... что если… если я просто сяду здесь… среди ваших следов… и никуда не пойду? Не потому, что я вообще никуда не пойду… не потому, что я устал… не потому, что я не уважаю вас, просто… просто мне хочется понять: куда же мне идти… куда же я шёл… и, может быть, куда же я иду – иду, даже когда сижу и думаю?
- Хорошо, Мальчишка! Молодец! Садись – и понимай. Потому что движение начинается не вне нас, а внутри нас! Разве понимание достигается внешним, когда внутреннее в пренебрежении? Разберись в себе, а затем иди и действуй, чтобы увидеть не то, что уже сделано кем-то другим, а то, что ещё не сделано тобою самим!
Юноша кивает и идёт туда, где следов больше всего, а после садится спиной к солнцу и закрывает глаза, его тело застывает и становится неподвижным, но ненадолго, пару десятков минут спустя он встаёт и прищуренным взглядом смотрит на фигуру мужчины, который без движения стоит с опущенными веками и подставляет своё умиротворённое лицо солнцу – какое-то время молодой человек продолжает наблюдать и привыкать к свету, а затем подходит, молча падает на колени и дважды кланяется, ударяясь лбом о почву возле ног неподвижного даоса.
После он поднимается и уходит, а учитель смотрит ему в спину – юноша всё такой же неказистый и неуклюжий, но он больше не сгорблен, а его шаги уверенны и каждый из них без всяких сомнений наступает поверх чужих следов, поверх пыли, поверх прошлого, настоящего и будущего – на то место, которое принадлежит только им одним… не по праву первенства, а по праву действия.
16. О сбережённом и переданном
На следующий день во время сумерек раздаётся стук в дверь – два удара, ещё два удара, ещё два удара и звук прочищаемого горло того, кто стоит снаружи; учитель, отдыхающий на своём месте с закрытыми глазами, открывает их и мягким голосом обращается к одетой в неброскую домашнюю одежду женщине, сидящей возле горящего очага и наблюдающей за игрой света и теней, которая вздрагивает после первых ударов и неуверенно сжимается, а затем распрямляется и встаёт, чтобы с опаской посмотреть сперва на выход, а потом на даоса.
- Маленькая Нефрит, не бойся, открой дверь и впусти нуждающегося – кто бы там ни был, он не навредит тебе, пока я здесь.
Женщина средних лет немного расслабляется и покорно склоняет голову, а после движется быстрым шагом и распахивает дверь, ожидая пока гость, на которого она смотрит лишь один раз украдкой, пройдёт внутрь, чтобы она могла закрыть за ним дверь и вернуться обратно.
Пришедший, мужчина лет тридцати, одет чисто и опрятно, а в левой руке его, возле груди, находится потрёпанная тонкая книга, возможно, тетрадь с заметками или с учением, он держится свободно, лишь несколько удивляясь тому, кто открыл, а теперь закрывает за ним вход и, словно тень проскальзывает рядом с ним, чтобы устроиться возле стены, немного поодаль по той же линии, что и сидящий даос – через несколько шагов голова гостя склоняется в медленном поклоне, а он, не поднимая головы, начинает говорить низким и устойчивым голосом.
- Учитель, прости, что я пришёл в столь поздний час. Я слышал о тебе от двух практикующих юношей-братьев, встреченных мною при переходе через горы, на перевале: что ты совершенно необыкновенный мастер, сведущий в слове и в деле; теперь же у меня выдалось личное время – пока остальные мои спутники остановились в городе по нашим делам, я взял на себя смелость прийти и побеседовать с тобою. Я уже много лет занимаюсь по проверенным трактатам о практике, записи из которых я собрал воедино в книге: о циркуляции ци, о преобразовании цзин в ци, а ци – в шэнь. Я практикую сидячие медитации, слежу за питанием, стараюсь сохранять покой ума и быть добродетельным. Но я не чувствую "восходящего потока огня" вдоль позвоночника. Моё "киноварное поле" остаётся холодным. Что я делаю не так? Как именно наполнить нижний даньтянь? Сколько времени нужно, чтобы ци действительно пошла по Малому Небесному Кругу? Учитель, я готов упорно трудиться – прошу, наставь меня, если это не в тягость тебе, а такой человек, как я, живущий в миру, не презрен в твоих глазах.
- Подними голову и очисти сердце, не смущай себя ни действиями, ни мыслями, Практик – я такой же человек мира, как и ты, как и всякий, рождённый в мире. Ободрись и слушай, если мои слова не презренны твоим ушам. Хаха! Ты добрый труженик – и это особенно похвально. Это так прекрасно! Прекрасно, когда труженик говорит о практике и совершает эту практику! Действительно прекрасно! Этот старый даос никем не был научен, но научит тебя всему. Что есть цзин? Что есть ци? Что есть шэнь? Являются ли они чем-то иным, а не тобою? Изменяются ли они во что-то, а не в тебя? Отделены ли они друг от друга, словно простолюдины от знати? Или вся разница между ними в форме, а не в сути? Или вся разница между ними в месте, а не в способе? Или вся разница между ними в состоянии, а не в веществе? Подобно ли цзин леднику в горах? Подобна ли ци потокам с горных вершин? Подобен ли шэнь облакам над горными хребтами? У воды много состояний, но одно вещество! У воды много мест, но один способ! У воды много форм, но одна суть! Начинают ли практику с тела или из духа? Поднимаются ли по ступеням вверх? Спускаются ли по ступеням вниз? Лестница не знает направления, но обладает способностью! Превращается ли цзин в ци, а ци – в шэнь? Воистину так! Превращается ли шэнь в ци, а ци – в цзин? Воистину так! Все превращения суть одна лестница, вся практика суть одно направление! Как так? Почему не два – направление вверх и направление вниз? Какая глупость! Направление лишь одно – круг! Движение по нему лишь одно – спираль! Как семечко вырастает из земли, чтобы стать деревом и принести плод, так и путь практики начинается с цзин, продолжается ци и приводит к шэнь! Как плод падает на землю и питает её, чтобы снова стать семенем и вырасти в дерево, так и путь практики венчается шэнь, продолжается ци и возрождается в цзин! Есть ли у этого Дао вершина? Корень Этого Дао и есть Его Вершина! Вершина Этого Дао и есть Его Корень! Совершается оборот, совершается оборот! Два оборота или один? Столько, сколько возможно, столько и совершается! В чём же суть? Многие смотрят на цзин, ци и шэнь, как на путь вверх. Мало кто смотрит на шэнь, ци и цзин, как на путь вниз. Вверх, значит, к Вершине! Вниз, значит, к Корню! Почти нет тех, кто смотрит на это, как на круг, и обращается с этим, как со спиралью. Есть ли те, кто смотрят в самую суть? Этот старый даос видит лишь землю! Суть этого Спирального Дао – земля. Всё это в ней! А что же земля? Земля же – ты сам! Как наполнить нижний даньтянь? Не опустошай его! Сосредоточься на основе и питай лишь её, тогда ци в избытке само побежит по Кругам. Возвысь дух без изъяна, тогда огонь осветит тебя светом повсюду! Очисти сердце без сожалений, тогда все преграды растворятся! Не ищи далёкого, не достигнув близкого! Объедини ум и представление, ум и дыхание, ум и действие – тогда успех проявится сразу!
Мужчина бережно отдаляет от груди свои записи и смотрит на их изношенный переплёт, затем его глаза перемещаются на даоса, который сел полубоком и всматривается о горящий огонь, затем он замечает женщину, о которой почти забыл – та едва виднеется из-за спины его собеседника, но его поражает внимательность её глаз, которые также устремлены на очаг; практик кивает сам себе и прикладывает правую руку к низу живота.
- Учитель... значит, я искал "огонь" в позвоночнике и напрасно раздувал его, пытаясь направить по Кругу, когда мне всего лишь следовало бы позаботиться о сохранении "тепла" в животе? А в словах "земля же – ты сам" имеется в виду в виду физическое тело или... нечто большее?
- Верно! Всё это верно! Цветёт ли дерево и плодоносит ли, когда оно едва ли взошло? Не думай о результатах – заботься о процессе! Земля же – и Тело, и Дао! Без Этого – чему расти? Без Этого – чему проявляться? Позаботься о теле, чтобы Дао позаботилось о тебе! В практике же больше стой, а не сиди, больше двигайся, а не замирай! Когда будешь полон, тогда покой и прорыв нераздельны и произойдут спонтанно.
Практик размышляет, но лишь несколько десятков секунд, после которых склоняется в поклоне по пояс – его руки с уважением протягивают к сидящему даосу тонкую книгу.
- Учитель, я принимаю и понимаю это. Примите мою благодарность и эти записи. Ваши слова – в моём уме, ваши наставления – в моём сердце. Я ухожу, но обязательно вернусь навестить вас и в следующий раз, когда буду в этих местах. Прошу.
Даос молча, двумя руками принимает дар, а мужчина распрямляется и делает два поклона одной головой: учителю, который сразу же погружается в чтение полученного, и женщине, которая встаёт, чтобы проводить его до двери и закрыть её за ним – он уходит в ночь, которая необычайно светла: на небе больше нет облаков, путь освещён самим небом, а большая бело-жёлтая луна кажется жемчужиной посреди россыпи блестящей звёздной пыли.
17. О падении и взлёте
Через десять дней, в полдень, на небе происходят явления: облака изменчивы, природа смущена, ветер встревожен – редкие прохожие торопятся завершить свои дела и скрыться с дороги под крышу, повсюду ощущается приближение бедствия, мелкие частицы песка и ослабевшие от любви осени листья срываются, кружатся и уносятся с одного места на другое; учитель же стоит перед своим домом и подняв голову вверх наслаждается переменами: его одежды трепещут, но его сердце непоколебимо, в нём – око бури, в нём – подземное море, в нём – пустота принятия.
Буйство стихий замирает, а затем взрывается с новой силой, когда из облака пыли возникает человек неясного возраста – его виски и часть волос поседела и выпала, но его шаг проворен, поступь устойчива, тело же гибко, а в глубине его глаз мелкие льдинки, разбивающиеся от собственной запредельной остроты; мужчина подходит и останавливается перед домом, врастая в землю, подобно вековому дереву, его сдержанный голос легко пробивается сквозь шум, порождённый борьбою неба и земли, а может, и его борьбой.
- Брат даос, какая встреча. Это твоё спокойствие привлекло меня сквозь бурю? Хорошо! Остановимся же и поговорим о Пути. Моё имя – Упавшее Облако. Кто ты такой, брат даос?
- Добро пожаловать, брат Облако. Моё имя потерялось среди слов и не стоит упоминания, но меня знают под несколькими именами: Ясность Ночи, Разбитая Луна, Четвёртый Кит – ты можешь звать меня любым из них или же можешь дать мне ещё одно, удобное твоему уму, сердцу и языку.
- Хаха! Брат Ночь, ты действительно, как скрытый дракон, как ускользающая тень, как отблеск, увиденный сквозь бурю. Но что нам имена, когда они не для себя, а для других? Множество людей зовутся похоже, но найдётся ли среди них тот, который был бы не собою, а кем-то ещё? Мы выражаем суть нашего Дао, а не чьё-то отношение к нам – являемся и скрываемся, приходим и уходим, узнаём и забываем, но остаёмся на Пути к себе, от себя и с собою. Я уже стар, брат Ночь, очень стар. Я практикую столько, сколько не живут мирские люди, но теперь моё тело подводит меня: зрение слабеет, суставы ноют, а кости тяжелеют. Я прошёл ступени цзин, ци и шэнь, направил дух в пустоту, а пустоту устремил в Дао – но всё ещё жив, отягчён формой, которая загрязняет суть. Моя сущность медленно истощается, моя энергия теряет обильность, а мой дух угнетён ветшающим телом. Что мне делать посреди этого запустения? Как мне достичь посреди этого упадка Истинного Бессмертия?
Природа на миг стихает, чтобы разразиться снова, но не дождём – кажется, мелкие почти незримые капли повисают в воздухе, а затем обращаются туманом, который прядями и островами приходит со всех сторон: от леса, от дороги, от гор и от неба.
- Как жалко! Как жалко! Как жалко! Если бы твой шэнь возвратился в пустоту, то с кем бы я поговорил? Если бы твоя пустота вошла в Дао, то кто вопросил бы меня здесь? Самообман, какой самообман, брат Облако! Как много времени упущено! Как глубоко расшатан путь! Ты пришёл спросить меня о Истинном Бессмертии, но не знаешь иного слова, кроме упадка! Цзин истощён, ци угасает, шэнь рассеивается, тело ветшает! Отвергнув Естественное Дао, не погрузив плод практики обратно в землю для сгущения, а устремив его в ничто для растворения – как можешь называть это следованием Пути? Ты не достиг и половины! Если бы вся сущность превратилась в дыхание, а дыхание отдалось духу без остатка, то ты хотя бы взошёл – откинув земные одежды, завершил бы пол дела. Но вот ты здесь, как живой мертвец, как кто-то измеряющий Путь шагами! Это даос глубоко скорбит о тебе, брат Облако!
Старый практик бледнеет и шатается словно от удара, туман ластится к нему, но отступает, когда его глаза расширяются, а в них вспыхивает удивление, подобное всеуничтожающей буре, раскалывающей небеса и землю, в чьих отблесках он видит самого себя, как человека, только что проснувшегося прямо перед пропастью.
- Брат, Ночь! Что значит "устремил плод в ничто для растворения" не следование Пути? Ты уверен в этом? Не шути с этим стариком! Разве дух, возвращающийся в Пустоту – не есть высшая цель, не есть Подлинный Плод?
- Кто посмеет шутить о подобном, брат Облако? Этот даос говорит из своей практики, а не из предположений – и твоя практика говорит о том же самом, но она, как вопрос, ещё не услышавший ответа. Единственное благо здесь в том, что шэнь не подвержен тлению и растратам! Ты перестал идти, удержанный собственным же духом, потому что он остановил тебя перед провалом! От ветшающего ли тела угнетается дух или же от едкой пустоты за его пределами? Отбросив всё и сразу, смог бы ты её пересечь, но так совершил бы не Путь, а лишь половину Пути! Тебе стоит понять, Брат Облако, что Истинное Дао циклично – Оно существует, как круг, и воплощается, как спираль! Твоё бездействие невозвращения лишь заморозило твою землю! Потому плоды-шэнь не превращаются в землю-ци, а земля-ци не питает семена-цзин! Обрети Подлинную Практику! Тогда ещё увидишь возможность! Тогда ещё достигнешь Бессмертия! Даже, если тело твоё не успеет опять расцвести, дух твой никогда не угаснет, а ци всегда будет полным, покуда сосуд твоего тела не рухнет. Нет Цели – есть Достижение. Пустоту нужно пересечь, но не для того, чтобы слиться с Дао – а для того, чтобы обрести Себя! Разве можно говорить о Бессмертии и не говорить о Себе? Если же смотреть на Дао, то где не увидишь Бессмертия, но где увидишь Себя? Дао существует, как Родитель и как Разрушитель! Зачем искать Разрушения, когда всё ещё не можешь Породить Себя? Зачем оставлять Порождение Себя, когда всё ещё не ищешь Разрушения? Этот невежа не понимает, почему те, кто заблуждаются, стремятся слиться с Путём – когда по Нему нужно просто идти! Куда же идти? Как долго идти? Раз за разом, раз за разом идти, чтобы слиться с Собой! Нужно наполнить Себя Дао, а не Дао Собою! Разве Дао уже не полно? Разве Мы ещё не пусты? В этом вся суть Практики!
Упавшее Облако закрывает глаза, повсюду вокруг играет туман, которого так много, что кажется, что большая часть его вышла из сердца старого практика – не чтобы смешать всё в одно и не чтобы убрать различение, а чтобы напитать землю небом, а небо землёю, чтобы залечить раны самого бытия, сжигаемого существованием; руки мужчины быстро движутся и в них оказывается, снятая с шеи тонкая нить с висящим на ней кусочком нефрита, похожим на прозрачную капельку воды, вобравшую в себя туман, это украшение и символ старый практик надевает через голову на задумчивого даоса, а после разворачивается и уходит, словно бы растворяясь в облаках, которые теперь повсюду, которые падают, словно приговор, и взлетают, подобно прощению.
18. О рукаве и лепёшке
Через четыре дня, ранним утром, после своей практики учитель в одиночестве прогуливается по городу, совершая необходимые покупки и обмениваясь словами с некоторыми из торговцев и приветствующих его прохожих; его внимание привлекает изнемождённая девушка лет пятнадцати, которая спешит, почти что бежит по пока что малолюдной улице, словно бы преследуемая кем-то – она постоянно оглядывается, на её лице обречённость, а в глазах тревога, она задыхается, измученная долгим движением, и падает, издав лёгкий вскрик, не в силах двигаться дальше – люди же, в особенности местные жители, как ни в чём не бывало, несколько брезгливо обходят её стороною, стараясь лишний раз к ней не приближаться.
- Зеленщик, почему никто не остановится и не поможет этому ребёнку? Неужели люди в этих местах настолько бесчувственны? Неужели здесь нет стражей порядка?
- Тише, Господин Даос! Люди добры, а порядок крепок, просто вы не так давно в этих краях, поэтому ещё не слыхали про эту кроху – она безумна! В нашем городке про неё знают почти что все, обычно она предсказывает будущее и тем продолжает влачить своё существование – и довольно неплохо предсказывает, но иногда бывает вот так, как сейчас: преследуемая без преследователей, пострадавшая без беды, напуганная без страха. Она безнадёжна, Господин Даос, не приближайтесь к этой бешеной собаке, чтобы она ненароком не укусила ваши руки!
Учитель мягко кивает, расплачивается за пакет овощей и направляется к всё ещё лежащей посреди дороги девушке; вдалеке он замечает двух патрулирующих солдат, которые размеренно движутся вдоль прилавков, останавливаются, чтобы переговорить с их хозяевами, иногда получая незначительные подарки – в большинстве своём еду, которую стражи или спешат съесть поскорее, или с благодарностью просят отложить до вечера.
Через десяток шагов учитель оказывается рядом с дрожащей на земле девочкой и тихим голосом заговаривает с ней.
- Дитя, поскорее вставай, пока беда не застала тебя лежащей здесь.
- Не бей… меня! Не бей! Не бей! Не бей! Кто?! Кто здесь?!
Она сворачивается в клубок и начинает дрожать ещё сильнее, из-под её закрытых век просачиваются слёзы, а она сама с силой жмурится и всхлипывает.
От её крика прохожие отшатываются и увеличивают расстояние, на котором позволяют себе обойти её, а на даоса обрушиваются взгляды: настороженные стражников, сочувствующие зеленщика, раздражённые прохожих и испуганные детей – кто-то же останавливается неподалёку, решив посмотреть, что из этого выйдет, раздаются шепотки, медленно образуется толпа.
- Дитя, я видел, как ты упала. Не бойся, тех, кто преследовал тебя, здесь нет: я рядом с тобой, вокруг стоят люди, а недалеко от нас могучие стражи – не бойся, никто не причинит тебе вреда.
Ответа не следует, но глаза девушки, полные слёз и ужаса распахиваются, она садится и настороженно осматривается, но видит лишь то, о чём ей сказали: опасности нет, а порывистый ветер размазывает её слёзы по лицу; через короткое время её взгляд пугается толпы и устремляется на сидящего на корточках рядом с ней мужчину, а после на большой свёрток с едой в его руках.
- Дитя, я вижу твой взгляд. Ты хочешь есть? Встань и следуй за мной – этот старый даос разделит с тобой пищу и дорогу. Не бойся, я позабочусь о том, чтобы никто из присутствующих не причинил тебя вреда. Добрые жители, освободите путь и не мешайте мне.
Кто-то недовольно морщится, кто-то фыркает, кто-то даже хочет сказать что-то, но посмотрев на жалкую, оборванную и измазанную в грязи девочку, на её всё ещё текущие, словно бы сами собой, слёзы – толпа расступается, а затем и расходится: много тех, что пришли сюда за покупками, а не за зрелищем, хватает и тех, кому нужно спешить по другим делам, а не тратить время на малознакомого даоса и оборванку.
Девушка хватается за рукав одежды учителя и неуверенно встаёт, её голова опущена, свободной рукой она утирает слёзы и текущую из носа жидкость, впервые раздаётся её голос – тихий, бесконечно мелодичный, но несколько сломанный текущим состоянием.
- Уведи… меня. Уведи меня отсюда. Уведи меня, Старший Брат.
Учитель кивает и под недоумённые, шокированные и пренебрежительные взгляды толпы движется в сторону выхода из города, а за ним, иногда замирая и останавливаясь, но ни разу не отпустив его рукав, движется несколько пришедшая в себя девочка.
Через двадцать минут они покидают невысокие городские стены и оказываются на пути в дом даоса – подросток молчит, а учитель не намерен заговаривать первым.
Ветер немного стихает, но не оставляет игр с длинными, но плохо ухоженными волосами девочки: иногда он, словно бы пытается сдуть её, оторвать от сжатого пальцами рукава одежды – тогда она пугается, усиливает свою хватку и ускоряет свои шаги; иногда он кидает ей на голову пожелтевшие листы, чтобы украсить её неброский вид – но она не обращает на это внимания, лишь чаще озирается по сторонам, чтобы запомнить местность, мимо которой они проходят; иногда он веет неожиданным холодом и проникает под её одежду – тогда она дрожит и стискивает челюсть покрепче, а пальцы на её босых ногах сжимаются и разжимаются при шагах, стараясь забрать для себя хоть какое-то тепло от уже не имеющей почти никакого тепла земли.
- Вот, поешь.
Подросток вздрагивает от неожиданных слов и врезается головой в спину даоса, который остановился, чтобы протянуть ей лепёшку: ещё свежую, ароматную и мягкую; девочка хватает рукав учителя свободной до этого рукой, а той, которой всё это время держалась за него, берёт еду – на её лице сложное выражение, а губы начинают дрожать, но прекращают, когда она открывает их, но не чтобы укусить, подобно бешеной собаке, а чтобы заговорить так, как и свойственно говорить любому, кто является человеком.
- Да, Старший Брат. Скрытая Жемчужина… благодарит тебя.
Мужчина кивает, а затем мягко освобождается от вцепившегося в него подростка, глаза которой удивлённо раскрываются, чтобы медленно начать наполняться страхом, исчезающим, словно вода на песке, когда даос снимает с себя тёплую накидку и накидывает её на тощее тело своей спутницы; она снова хватает его за рукав, но на её лице сложное и прочти нечитаемое выражение; их путь продолжается, вокруг всё та же ранняя осень, скупая на тепло, но где-то глубоко в девичьем сердце – согревает саму себя уютная и юная весна.
03. О дожде и искрах (偈)
Когда осенние листы собираются в кучи – им не согреться.
Когда люди собираются в толпы – им не понять.
Я бросаю свои искры, но они не огонь, а капли дождя – и им не зажечь.
Слёзы нужны не для глаз, а для того, чтобы ветер пах морем.
Свет нужен не для глаз, а для того, чтобы луна отражалась в воде.
Я прохожу по знакомой дороге с незнакомым намерением – и не попадаю домой.
Я говорю знакомые слова с незнакомым смыслом – и не могу объяснить.
Я не узнаю себя – и не могу притворяться другими.
Кто-то окликает меня – и это птица.
Она прощается со мной, чтобы взлететь ещё выше.
Кто-то догоняет меня – и это ночь.
Она прощается со мной, чтобы стать ещё темнее.
Кто-то становится мною – и это память.
Она прощается со мною, чтобы никогда не расстаться.
Я поднимаю голову – и звёздная пыль кажется мне небесными слезами.
Я опускаю голову – и красная пыль кажется мне земным смехом.
Я плачу и смеюсь – но это лишь игра звука с тишиной, лишь игра сердца с умом, лишь игра себя с другими.
Я не плачу, и я не смеюсь – в этих играх слишком много солёного ветра, чтобы я мог, как следует, надышаться.
Капли дождя становятся искрами, а вода становится луною – весь мир светел и свеж.
Весь мир светел и свеж – поэтому я не прекращаю идти.
Мои шаги не знают конца.
19. О кресте и бусинах
На следующий день, когда на улице начинает моросить лёгкий дождь, а большинство людей возвращаются к своим делам после обеденного перерыва, раздаётся яростный стук и, кажется, он не в дверь даже, а в стену рядом с ней – следом же звучит нетерпеливый и раздражённый голос.
- Что за негостеприимный дом?! А ну открывай! Не заставляй святого отца мокнуть и мёрзнуть! Поторопись!
В помещении, наполненном теплом и светом от очага и двух зажжённых ламп, находится трое людей: мужчина-даос, женщина-служанка и девочка-нищенка; глаза последней распахиваются и наполняются сперва удивлением, а потом и ужасом, она прижимается к женщине, которая успокаивает её добрыми словами и поглаживанием по голове – но вместе с тем, сама она также чувствует тревогу то ли от бесцеремонности человека за порогом, то ли от дрожи подростка рядом с собой; учитель же не спешит вставать или говорить хоть что-то, он лишь улыбается и с долей интереса следит за входом: похоже грубиян снаружи совершенно не понимает, в чей дом он ломится.
- Эй, человек внутри! Открывай! Так сложно открыть, да? Ты что-то скрываешь?! Ты чего-то боишься?! Что там у вас происходит?! А ну открывай, пропащий грешник!
С уст учителя слетает лёгкий смешок, неуловимый, призрачный, подобный лунному мотыльку, а сам он смотрит на Маленькую Нефрит, которая напряглась и встала, чтобы направиться к двери, и отрицательно качает ей головой, и та снова садится, полная недоумения и тревоги, которая лишь усиливается тем, что она не понимает, как ей вообще воспринимать происходящее – но вот, когда человек за дверью начинает задыхаться от переполняющего его содержимого и просто рычит от полноты чувств, раздаётся голос даоса, достаточно громкий и чёткий, чтобы его было слышно стоящему снаружи человеку.
- Дверь не заперта, любой пришедший может войти – даже тот, кто предпочитает ломать стены, прокладывая путь там, где в нём нет ни желания, ни нужды.
- Тогда я вхожу!
После этих слов распахивается дверь, а внутрь проникает тяжеловесный мужчина с раскрасневшимся лицом, который полон негодования и, может быть, гнева, он закрывает за собою вход с яростным хлопком, а затем, словно хищный зверь оглядывается по сторонам, презрительно фыркая при виде женщины и недовольно сминая губы при виде девочки, на даоса он не смотрит даже вскользь, словно бы не в силах его заметить.
- И что здесь происходит?! Добрый пастырь пришёл, овечки! Где ваша благодарность? Со мной – благословение этому дому! Покайтесь по слову Господа Нашего и простятся вам мерзкие грехи ваши и отвратительные преступления ваши – уверуйте и обретёте спасение, мир и радость сердцам вашим!
Говорящий мужчина строг лицом, черты которого, не будь они так искажены эмоциями, походили бы на лик статуи, и облачён, как христианский священник: под дорожным плащом – тёмное одеяние с белым воротничком; на груди массивный металлический крест с заострённым нижним концом, походящий скорее на кинжал, чем на религиозный символ, на нём можно увидеть частички прилипшей древесины; в левой руке он зажал массивную книгу в потрёпанном кожаном переплёте; в его правой руке – коричневые чётки, которые он почти автоматически перебирает.
На глазах девочки возникают слёзы, а женщина начинает дрожать вместе с ней, но её кулаки с силой сжимаются, рот же раскрывается, чтобы выпустить наружу поднявшиеся в негодовании и защите слова, которые она не успевает высказать – по-прежнему улыбающийся учитель начинает говорить первым.
- Я не препятствую приходящим и уходящим ни выражаться, ни быть, но если ты, Священник, прямо сейчас не начнёшь вести себя прилично и не сдержишь своего нападения на беззащитных, то этот старый даос вывихнет тебе челюсть и лишит всякой возможности стоять прямо. Смотри в мои глаза и говори со мною – ты гость, а я хозяин, поэтому или веди себя соответственно гостю, или готовься узнать, что случается с подобными тебе несдержанными разбойниками.
- Хаха! И чей это голос? Ты кто такой? Какие громкие слова от того, на кого я даже не обратил внимания! Ты вообще где? В моих глазах ты…
Мужчина наконец-таки поворачивает голову к сидящему и улыбающемуся собеседнику, замечает его, с самодовольным удивлением присматривается, а затем и ловит его взгляд, от которого весь мир вокруг словно теряет краски и рушится, а сам он поражается как от удара молота, пошатывается и на время лишается способности говорить и дышать – он замирает на вдохе и не может ни продолжить его, ни выдохнуть, это длится несколько секунд, после которых он разражается кашлем и инстинктивно отступает назад, с силой ударяясь о закрытую дверь, его ноги дрожат, а правая рука хватается за нательный крест, неловко зацепившись за него натянувшимися в напряжении чётками.
- Т-ты…
Рот мужчины дрожит, а пальцы тянутся вверх и сжимаются в попытке обхватить навершие креста, делая это с такой стремительностью и силой, что запутавшиеся чётки не выдерживают – один миг, и их бусины валятся на пол и скачут по всей комнате, то ли убегая друг от друга, то ли преследуя друг друга, одновременно с этим раздаётся короткий вздох, а затем мелодичный смешок от девочки, которая подаётся вперёд, зачарованная происходящим перед нею.
- Этот старый даос многое видел, но такие сильные руки – большая редкость. Оказалось, что у тебя есть хотя бы одно достоинство.
От этих слов и от собственной растерянности хватка священника слабеет, и из его пальцев выпадает и глухо приземляется массивный том, на котором лёгким блеском вспыхивают влажные следы от пальцев, но тот не обращает на это внимания – он вскрикивает, разворачивается, распахивает дверь и выпрыгивает наружу, замирая там в тяжёлой борьбе с дыханием и с самим собою, согнувшись и оперевшись руками на собственные колени, но не находя в самом себе подходящей опоры: налетает порыв ветра, смешанного с дождём и песком, и бьёт его по раскрасневшемуся, потеющему лицу; рот мужчины открывается и закрывается, не находя слов, не в силах надышаться, не в силах родить речь.
Проходит несколько полных свежей прохлады минут, после которых мужчина выпрямляется и нерешительно, почти крадучись, заходит обратно, закрывая за собой дверь и склоняя голову; чуть позже он замечает свою книгу, массивную и нелепую на деревянном полу, лежащую неподалёку от отметины меча, при виде которой он вздрагивает и спешит поднять, а затем и прижать к телу эту потерянную во многих смыслах вещь – тишина продолжается, а его глаза почти не отрываются от собственных ног, лишь изредка осмеливаясь посмотреть на тело сидящего даоса, но избегая его лица и особенно его глаз, которые всё также смотрят на гостя, промораживая того до костей: не собственным холодом, а тем, который всегда был скрыт где-то в покрытых тьмой глубинах самого этого человеческого существа.
- Я вижу, что ты возвратился, Священник, и хорошо, если куда следует: в помещение, а не в поведение; в человечность, а не в звериность; в гостя, а не в разбойника. Помимо сильных рук, твои ноги также довольно сильны – это похвально, но не исключительно, ведь многие ныне привыкли стоять на своём, что бы вокруг них не происходило.
- Мои… мои извинения…
Голова мужчины склоняется ещё ниже, он горбится, а его подбородок упирается в грудь; выражение его лица становится мягче, но кажется, что оно просто-напросто покрылось трещинами и вот-вот окончательно распадётся, обнажая под собою кровоточащую плоть – голос мужчины становится сильнее, он выдавливает его из себя, словно рык, а потом падает на колени и с силой вместе с каждым словом бьёт кулаком правой руки сперва по доскам пола, а после по своей ноге, чтобы в итоге застыть с закрытыми глазами.
- Мои… извинения! Прости! Простите! Простите меня!
Учитель молчит, он перестаёт смотреть на мужчину и поворачивается к женщине и девушке – те больше не дрожат, но находятся в ошеломлении и, кажется даже, в стыде за происходящее: старшая из них робко улыбается, словно бы вспоминая о чём-то своём, а младшая моргает своими большими глазами и оживляется, когда ловит взгляд даоса, её рот радуется и открывается, чтобы выпустить из себя краткую мелодию слов.
- Старший Брат… прости его. Он не плохой… он – потерянный. Скрытая Жемчужина… знает его. Иногда… кроме слов, он давал хлеб.
- Ты слышал это, Священник? Дитя благодарна тебе, а это значит, что помимо рук и ног… у тебя есть сердце. Ты прощён в этом доме, но тебе следует уйти отсюда прямо сейчас – я не выгоняю тебя, но ради трёх добродетелей в тебе позволяю сохранить лицо перед всеми нами. Иди и возвращайся, когда действительно будешь готов говорить и слушать.
Мужчина открывает глаза – и в них стоят слёзы, он несколько раз моргает и утирает рукавом текущий по лбу пот, а после встаёт, чтобы молча с трудом поклониться в пояс каждому из присутствующих по очереди: сперва девочке, потом женщине, а после уже смотрящему на него с одобрением даосу.
- Я… вернусь… завтра.
Он разворачивается и чуть не падает, наступив на одну из множества лежащих на полу бусин, но восстанавливает равновесие, открывает дверь, медлит на пороге, а после уходит, так и оставив её открытой – подобно этому разговору, который едва начался, но уже закончил в нём нечто, что сам он, возможно, никогда не смог бы найти и никогда не решился бы закончить в себе самостоятельно.
Учитель встаёт и движется следом, чтобы остановиться перед выходом и посмотреть на крошечную фигурку человека, которая потерянно движется по дороге: спотыкаясь, влезая в лужи и грязь, шатаясь из стороны в сторону – несколько минут спустя даос закрывает дверь и возвращается на своё место, чтобы улыбнуться девушке и женщине, чтобы убедиться в их безопасности и чувствах и чтобы оставить для них несколько слов перед погружением в собственные молчаливые размышления.
- Не подобна ли жизнь бусинам, упавшим с нитки и танцующим под нашими ногами?
- Старший Брат… они словно жемчужинки!
20. О страхе и радости
Через день, когда солнце уже за горизонтом, а лёгкие сумерки удобно располагаются повсюду на земле, освобождая сцену для луны и звёзд, в доме, наполненном уютом, беседуют даос и девочка: первый весел и расслаблен, вторая игрива и собрана, её тело благоухает цветочным ароматом, а одежда чиста – она не так давно живёт здесь, но ей уже не хочется и не нужно уходить, потому что впервые за все свои годы она нашла людей, которые не отвергают её: тех, кто готов не только на короткое время заметить её, а затем игнорировать; тех, а вернее сказать, того единственного человека – единственного, потому что другая женщина, которой тут сегодня нет, не особо-то и отличается от неё самой, но он, он совершенно другой – тот единственный, кто не против смотреть на неё; тот, кто не побоялся разглядеть настоящую её, не взирая на окружающих, говорящих о ней, как она знала, всякое; кто увидел и нашёл её под всем ужасом, болью и грязью, нашёл и извлёк.
Девушка неопределённо машет головой и путается в своих мыслях, которые могут показаться для кого-то постороннего необычайно сложными и неподходящими для столь юного создания, но она счастлива запутаться и потеряться в них, поскольку теперь рядом с ней находится тот, кто распутает и найдёт – и это отражается во всём её существе: в уголках губ, в блеске глаз, в поворотах головы и в движениях рук, даже в переплетении волос и трепетании ресниц; девочка счастлива, потому что подобная запутанность для неё необыкновенная и желанная, она сродни потере в одеялах, которых у неё никогда раньше не было, а теперь неожиданно есть и целых три – такое запутывание греет ей душу и сердце и совершенно не походит на хорошо известное ей запутывание в холодном и пустом пространстве города, в котором, как ей кажется, есть лишь стены и улицы, но совершенно нет людей, совершенно нет тепла, совершенно нет дверей… и не тех, что всегда оставались бы открытыми, поскольку подобное она увидела для себя лишь недавно и лишь здесь и всё ещё не способна в полной мере принять и осознать, а таких, которые открывались хотя бы изредка, хотя бы на миг – для неё.
- Старший Брат… почему он не приходит?
- Я не знаю, Дитя, но тебе не следует его ждать – уже стемнело, а ты дважды почти засыпала. Не хочешь отдохнуть в другой комнате?
- Скрытая Жемчужина… не устала! Ей хочется… быть с тобой, Старший Брат. Тёти Нефрит… сегодня нет. Тебе не грустно… Старший Брат? Я побуду… с тобой.
Девушка медленно моргает и теряет концентрацию, но затем её глаза широко распахиваются, а рот приоткрывается, она снова становится собранной и весёлой – в дверь кто-то стучит, сперва так тихо, что кажется, что это лишь послышалось, что желаемое выдаёт себя за действительное, но спустя несколько секунд удары и звук от них снова возникают, но немножко сильнее.
- Он пришёл? Действительно пришёл к нам?
- Я всё ещё не знаю, Скрытая Жемчужина. Но там точно, кто-то есть. Давай подождём и посмотрим.
Даос улыбается девочке и ободряюще кивает, та же встаёт и прячется за его спиной, робко ухватившись и оттянув его рукав в районе локтя; стук раздаётся ещё сильнее, но, на деле, он всё ещё слаб, а затем дверь медленно и робко приоткрывается, являя извиняющееся лицо вчерашнего гостя.
- Я… я сильно задержался… и… пришёл не один. Мой наставник… очень занят… проездом здесь. Можем ли… можем ли мы войти?
- Дверь открыта, если ты можешь зайти – заходи, а если не можешь – то мне тебе не помочь.
Пока священник нерешительно медлит, над ним возникает ещё одна рука, сухая и сморщенная, она толкает дверь в сторону, и грузный мужчина почти падает внутрь, он теряет равновесие и накреняется, но другая рука того, кто стоит за ним, быстро протягивается, хватает его за одежду и с силой тянет, удерживая и восстанавливая его положение в пространстве, после чего они заходят вдвоём – вперёд выходит незнакомый седой человек в пурпурных одеждах, чьё тело ссохлось со временем, но, судя по всему, не утратило ещё крепости и силы, его рост велик, он почти касается головой потолка, но при этом совершенно не собирается сжиматься; умные глаза старика на пару мгновений задерживаются на своём спутнике, словно бы убеждаясь, что тот способен стоять без его помощи, а потом, игнорируя неинтересную им обстановку и окружение, смотрят на двух хозяев: на сидящего даоса мужского пола и неопределённого возраста и на спрятавшегося за ним ребёнка женского пола, которая выглядит болезненно худой и плохо развитой, что затрудняет точное понимание её лет: то ли девочки, то ли девушки.
- Мои извинения за столь поздний визит и за моего грубого преемника, который побеспокоил вас вчера и собирался сделать это ещё и сегодня. Как я могу обращаться к присутствующим?
На лице учителя возникает тень улыбки, когда он видит, как вчерашний грубиян после некоторого замешательства спохватывается и почти с нежностью закрывает дверь, о которой его более взрослый спутник, по всей видимости, сразу же перестал думать, как только ему удалось её распахнуть и зайти; стоящая за ним девочка от манер гостя становится более напряжённой и намного менее сонной, она молчит и не собирается говорить даже по прошествии десяти секунд – между двумя группами людей повисает напряжённая тишина, которая поглощается тихим голосом даоса, решившим нарушить её на правах хозяина дома.
- Похоже этот кардинал желает обращаться с присутствующими, а не к ним, поэтому этот даос не нуждается в представлении, а с этим дитём, за моей спиной, ты не вправе делать что бы то ни было. Если тебе есть, что сказать мне – говори, если же ты пришёл поиграть здесь в вежливость – уходи, пока её видимость всё ещё позволяет тебя казаться лучше, чем ты на самом деле есть.
- Какая прямота! Хаха! Так вот ты каков? Ты не даёшь лица этому старику, Даос. Пусть так! Я – раб Божий, мой статус не важен. Я здесь, чтобы поговорить с тобой про Учение – твоё и моё. Потому что, кажется мне, что не сделай я этого, у моего преемника никогда больше не откроется рот для проповеди о Господе Нашем. Удивительно, как какой-то почти безвестный еретический учитель довёл его до такого состояния! Ты осмеливаешься обсудить со мной Учение, Даос?
- Хаха! Так вот каков ты? Оказывается, ты можешь быть настоящим, Кардинал. Этот даос удивлён, как с таким огромным недостатком ты смог столь высоко подняться в вашей системе, которую по ошибке называют церковью – но это не столь важно, ведь быть настоящим не означает быть собою. Я более чем готов и смел обсуждать, что бы то ни было с кем бы то ни было. Рядом с тобою, как ты не можешь не думать – твой преемник, рядом со мною, как могу я подумать – моя преемница, между нами – Перемены. На деле же повсюду здесь – Неизвестность. Она приятна мне и человеку рядом со мною. Но не боишься ли ты её? Не желаешь ли ты отступиться?
- Совершенная Любовь побеждает Страх. Я не отступлюсь – иначе и не пришёл бы сюда, но, вот, я здесь и подготовлен, я здесь и с Именем Господа Нашего меня не одолеть. Что ещё следует мне добавить, чтобы мы начали обсуждение? Уж не боишься ли ты, Даос?
Учитель улыбается и мягко кивает, его глаза не смотрят на старика, а смотрят на вчерашнего священника, а после, когда он на несколько секунд поворачивает голову назад – на девочку, мнущую его одежду в своей руке.
- Я предлагаю, прежде чем мы начнём, дать слово тем, кто рядом с нами. Ты не против? Тогда хорошо. Сперва слово тебе, Священник – не бойся и говори, что у тебя на сердце. Затем слово тебе, Скрытая Жемчужина – не бойся и говори, что у тебя на сердце.
После короткой тишины и нескольких ударов сердца нескольких человек возникают слова – у одного они зажатые и тяжёлые, а у другой они мелодичные и лёгкие.
- Наставник… прости, что привёл тебя сюда! Одному мне… не справиться с этим. Боюсь… и тебе тоже, Наставник. Я был неправ! Да поможет нам Бог!
- Скрытая Жемчужина… очень рада… что все пришли. Старший Брат… так добр. Скрытая Жемчужина… так рада.
Речь сменяется молчанием, а настроение двух мужчин, собравшихся говорить об Учении, также преобразуется: для одного – в расстройство, которое он незамедлительно подавляет, позволив себе лишь недовольный вздох, а для другого – в устройство, которое делает его мысли ещё более ясными и яркими, а его улыбку ещё более мягкой, но вместе с тем и более пронзительной, походящей на луну, скрытую, но видимую и сквозь ночь, и сквозь тучи, и сквозь занавески окна, быть может, что и сквозь чьи-то так долго закрытые веками глаза.
21. О ране и стреле
Проходит всего несколько минут, которые не тянутся, а словно бы скачут и стремятся взойти, как можно выше за как можно более короткое время – священник не выдерживает: возможно, бессловесного напряжения, возможно собственных мыслей, возможно, ощущения того, как его собственное сердце почти что поднимается к самому горлу; и кашляет, согнувшись пополам и прижимая к груди толстую книгу в потрёпанном кожаном переплёте; бросив на него расстроенный взгляд его намного более устойчивый спутник начинает говорить своим вкрадчивым и несколько бархатным, не смотря на старость, голосом.
- Раз наши дети сказали то… что они сказали… самое время и нам сказать то, что мы скажем. Раз я начал, то и продолжу, не сочти за дерзость, Даос. Как известно мне, ваше Учение говорит о Дао, как о Естественном Пути, как о Чём-то Самобытном. В нашем же Учении в Книге Бытия записано: "В начале сотворил Бог небо и землю", что говорит нам о том, что Всё имеет Творца, а не самозарождается. Это первое. Далее. Как ваше Учение совмещает своё Безначальное Дао с тем, что у Мира есть Начало – Сотворение и есть Конец – Судный день? В Послании Апостола Петра записано: "А нынешние небеса и земля, содержимые тем же Словом, сберегаются огню на День Суда и Погибели нечестивых людей", а также: "Впрочем мы, по обетованию Его, ожидаем Нового Неба и Новой Земли, на которых обитает Правда". Это второе. Далее. Разве в вашем Учении нет принципа неделания, того самого "у-вэй", который есть не что иное, как безразличие и к добру, и к злу? Разве это не нечестивость? И это и есть третье.
- Смело! Очень смело, Кардинал! Наконец-таки ты взялся за то, ради чего и пришёл сюда! И что же это? Ты здесь затем, чтобы сказать этому старому даосу о том, о чём говорит Учение? Хаха! Прекрасно. Прекрасно. Действительно прекрасно. Но разве не люди говорят о том или о другом? Разве не ты, как человек, говоришь о всяком: о нашем учении, о своём учении, о разных учениях? Разве это не слова человека, которые ты когда-то услышал от человека, а теперь повторяешь, но вроде бы не как человек? Хотя ты именно что человек, Кардинал? Может тебя смущает, что я говорю "услышал", когда стоило бы сказать "прочитал"? Не смущайся, я объяснюсь. Слова, которые были записаны в человеческую книгу, разве это не те же самые слова, которые были до этого сказаны человеческим языком? Владеющие речью обращаются к понимающим речь, чтобы владеющие письмом записали это для владеющих чтением. Но не все ли они люди? Не все ли они такие же, как ты и я, как мальчик возле тебя и девочка возле меня – не все ли мы люди? Не все ли люди делают что-то крайне человеческое? Владеющие речью говорят к понимающим речь – для себя же самих! Владеющие письмом сохраняют для владеющих чтением – для себя же самих! Кто из них делает это вне собственного круга – и круг этот не они ли сами? Не всё ли это для себя же самих? А для кого же ещё, как не для себя самих? Человеческое – для людей. Естественно это всё или нет? Естественно ли отвергать людскую человечность, чтобы заменить её на божественную человечность – действуя по словам человеческим? Естественно или нет всё то, что ты рассказываешь мне не о том, что видел своими собственными человеческими глазами и касался своим собственным человеческим умом, а пересказываешь слова, сказанные тем человеческим языком, который пытался выглядеть божественным языком, но давным-давно превратился в пыль и смешался с землёй – из-за своей человечности? Это ли твоё Учение, Кардинал? Твоё – не моё. Ты должен хорошо понимать это всё. Заметь, при всей его человечности оно искусственно от корки до корки – для него даже понадобилась особая человеческая книга. Но без этой книги, где ты найдёшь это человеческое учение? Оно не общечеловеческое и не естественночеловеческое – его нет внутри нас без приходящего извне, оно не вырастает из нашей природы, оно не скрыто в нашем естестве. Потеряешь его – и не захочешь снова найти. Забудешь его – и не захочешь снова вспомнить. Отвергнешь его – и не захочешь снова принять. Всё оно – лишь человеческая искусственность. А что же Дао? Что же Природа? Природе не нужны слова, чтобы рассказать про Себя! Дао не нужны действия, чтобы не прекращать Действовать! Естественному не нужно Учение, чтобы показаться Естественным! Оно существует и так. В него не нужно верить, в нём невозможно усомниться, ведь оно это ты сам – существующий без всякого внешнего подтверждения! Ведь зачем подтверждать то, что и есть подтверждение? Что же делаешь ты с этой человеческой книгой? С одной стороны, разве не ищешь способ объяснить то, что необъяснимо – что необъяснимо и с этим искусственным человеческим способом? Разве не рассказываешь о том, что не существует – что не существует и без рассказа о нём? С другой стороны, разве не атакуешь ты то, Кардинал, что не может быть ранено? Разве не защищаешь ты то, Кардинал, что не способно оставаться целым? Как жалко, когда ум пропадает, обманутый словами об уме! Ты о многом жаждал положить основания, но суть всего этого очень проста и печальна. Творец для твоего искусственного творца – человеческий ты сам. Творец для твоей искусственной веры в это – человеческая книга за авторством других людей. Творцы этих других людей – их человеческие родители. Ты можешь попытаться возразить мне, сказав, но откуда тогда взялись самые первые родители? Не стоит быть слишком глупым здесь: дерево вырастает из семечка, курица вырастает из яйца, взрослый вырастает из ребёнка. Начальное же рождается из Смешения. Смешение же рождается из Безначального. Но вряд ли тебе по зубам подобное Дао! Впрочем, понять его не так уж и сложно. Многое происходит само по себе и не так, как желаешь того ты. Кто, сажая добрые культуры, будет ожидать, что помимо них вырастут ещё и сорняки? Но у кого они не вырастали? Кто, воспитывая добрых детей, будет ожидать что вырастут негодяи? Но у кого они не вырастали? Природа создаёт бесконечные вещи в великом множестве, которое обычному уму сложно даже и вообразить – и делает это своевольно, спонтанно и творчески. Всё находится в Великом Смещении и следует Великим Путём. Разве не так? Любое же твоё доказательство и ссылки здесь происходили из человеческой искусственной книги – игра словами о всём том, с чем только и можно играть словами. Если же мы чего-то не знаем – пусть так! Это не повод подменять Естество Искусственностью. Будь это Искусство, возвышенное до Естества, будь это Естество, улучшенное Искусством – как прекрасно это было бы! Этот даос был бы рад – многие люди были бы рады. Но где радость в том искусственном, которое низводит естественное до глупого – объясняя там, где честнее было бы молчать? Истине не нужны ни проповедники, ни доказательства.Но кто сомневается в Ней? Природа несомненна. Дао несомненно. Естественное несомненно. Если нет указующего – это Простое Дао. Простое лишь потому, что одному многого не заметить. Если есть указующий – это Сложное Дао. Сложное лишь потому, что для двоих больше заметно. Твоё же человеческое искусственное учение? Твоя же человеческая искусственная книга? Твоя же человеческая искусственная вера? Что для всех них? Если есть указующий – это что-то, что нуждается в доказательстве от кого-то. И ты здесь за этим. Если нет указующего – это то, что не способно существовать само по себе. Ты здесь и за этим. Возможно ли, что ты видел Начало Мира? Ты не видел и своего! Возможно ли, что ты видел Конец Мира? Ты и свой не увидишь! Что до добра или зла, то разве они не две ноги, на обе из которых хромают все не познавшие себя люди?
После этих слов священник, который стоял рядом с кардиналом и внимательно слушал, шатается, его ноги слабеют, а мужчина всхлипывает и падает на колени, его руки опускают массивный том на пол и остаются сверху него – то ли в поисках опоры, то ли в безмолвном осуждении, его пальцы дрожат, как и его губы; прямой старик рядом с ним не меняет ни своей позы, ни выражения своего лица, кажется, что он заледенел и лишился дара речи, и лишь его изредка моргающие глаза свидетельствуют о том, что он всё ещё жив; спустя полминуты сквозь всхлипы раздаётся надтреснутый и грубый, полный прорывающейся боли голос грузного коленопреклонённого человека, более не способного молчать – и это не молитва, а мольба.
- Как… так? Почему? Почему же… так? Где? Где же… где же Бог? Настоящий Бог? Он… не в книге? Может… Бог… в сердце? Как же тогда… Учение? Церковь? Обряды? Священники? Зачем... зачем тогда… я?
- У тебя нашлись слова после того, как твой старик почти умер, Мальчик? Это хорошо. Соберись и внимательно слушай – я укажу тебе на суть. Ты столько всего спрашиваешь – но на деле вопрос лишь один. Вопрос про тебя – и этот вопрос сам же ты. С одной стороны, если Бог не в человеческой книге, но в человеческом сердце, то разве есть какая-то разница между этими двумя человечностями? С другой стороны, разве тогда твоё сердце не становится подобием книги? Книга мертва, сердце живо. Разве не понимаешь ты этого, не видишь его, не чувствуешь, не различаешь – биение живого внутри тебя и молчание мёртвого вне тебя? Живой различает. Но что же эта книга? В книге так много места – даже для того, чего на самом деле нет. Оно даже не умершее – мёртворождённое, нежившее. Но что же твоё сердце? В сердце так мало места – даже для того, что на самом деле важно. Оно всегда растущее – рождающееся, живущее. Если ты не имеешь своего сердца для себя, то чем можешь ты быть, то где же ты будешь тогда? Разве делая своё сердце книгой, не стал бы ты повторением мёртвых слов, записанных теми, кто умер, для тех, кто умирает и мёртв? В сердце так мало места и без всего этого – мало кто вместит и себя, и другого! Ты говоришь: церковь, священники, обряды, учение? Что ж – открой свои глаза и уши, думай своим умом! Разве у вас невинные не зовутся грешными, а виновные не зовутся святыми? Разве самые ловкие из вас не наживаются на самых медлительных среди вас? Разве ваши обряды не нужны вам для того, чтобы принести какой угодно смысл туда, где его изначально и не было в желаемом вами виде? Разве ваше учение не делает всё это возможным для вас, угнетая одних и возвышая других, представляя всё так, как удобно быть представленным для имеющих определённую книгу всегда под рукой? Ты сам знаешь! Вы оба это знаете! Человеческое, грязночеловеческое – всё это! Кардинал ранее сказал, что наше учение говорит о естественном пути, что хорошо, но так ли это в точности, как было выражено? Слушай внимательно, потому что в этом – вся суть. Подлинный Естественный Путь открывает каждый лично сам для себя – без нужды в посредниках, но с благодарностью за помощников! Этому старому даосу неведом твой истинный путь, то совершенно понятно, что то, что ты считал путём к истине уводит тебя от себя же. Да и может ли оно не уводить, когда его первопричина быть не Путём, а Пастырем? Что за человеческая глупость и жадность здесь? Нужен ли пастырь тем, кого не используют и не собираются использовать? Путь Природы свободен от блужданий, потому что заблудиться – это найти Свой Собственный Путь.
С треском разрушающегося льда, а может быть, лишь старых костей и суставов, возвращающихся на свои места, начинает двигаться кардинал – он делает шаг вперёд, а после с усилием ещё несколько, пока не оказывается перед даосом на расстоянии вытянутой руки; девочка с любопытством и лёгким страхом смотрящая на него также замирает и внутренне останавливается между желанием и нежеланием – отойти на безопасное расстояние от приблизившегося так близко чужака, который теперь сам не свой, или же продолжить быть рядом с мужчиной, чью одежду она уже и так изрядно измяла за весь этот долгий разговор.
- Твои слова сильны, Еретик! Очень сильны! По твоей вине этот старик чуть не умер, там, где стоял! Скажи мне… откуда, откуда ты берёшь эту речь? Почему… почему твои слова так сильны? Почему я не могу возразить?! Я… не понимаю. Почему? Хочу я возражать… или не хочу?! Могу… или не могу?! Ты… Кто ты такой? Что… что ты сделал… с нами? Мне кажется… мне кажется… Бог… или Что-то?.. может, что-то?.. что-то важное… или неважное?.. моё ли это что-то?.. я не понимаю, но … кажется, что-то покидает меня… Я чувствую себя недостойным… носить эту одежду и кого-либо учить! О чём вообще я в праве говорить?! Знал ли я… Бога? Что вообще… я знаю? Когда я сниму свои одеяния, когда останусь наедине с самим собою… Останусь ли я самим собой? Кто я теперь? Существую ли я… вообще…
- Старик… ты столько всего спросил, но всё это – о тебе же самом. Послушай меня и успокойся – возьми себя в руки и соберись. Прекращаешь ли ты быть собою, когда твоя одежда в стирке? Исчезаешь ли ты, когда погружаешься в сон? Становишься ли ты кем-то другим проснувшись и переодевшись? Какая шутка, Старик! Человек совершенно не в этом! Но благо одежды как раз в том, что её можно одеть, а можно и снять. Её можно передать кому-то другому, а можно оставить себя. И всё потому, что она хоть и искусственна, но всё-таки реальна! А каково же всё то, о чём ты вопрошал – не всё подряд, а лишь то, что не сам ты? Что насчёт самого главного среди всего этого – того, что ты посчитал Богом? Хорошо, если бы ты мог обращаться с этим, как с одеждой! Но оно скорее как стрела, поразившая уязвимость твоего ума или уязвимость твоего сердца – подобие стрелы, а не что-то реальное! Не стрела даже – лишь подобие её. Оно скорее удар, а не кулак! Оно скорее ты сам, а не кто-то другой! Но и в этом оно – не что-то, а подобие чего-то. Подобие же здесь лишь одно – ты сам. Ты сам из себя делаешь стрелу, чтобы ранить себя самого. Ты сам из себя делаешь кулак, чтобы ударить себя самого. Ты сам из себя делаешь другого, чтобы легче бить и легче принимать удар – самому себе от себя самого, самого себя к себе самому. Ты знаешь всё это. Вы оба, не плачьте – не стоит бояться! Не дрожи и не плачь – отбрось этот страх, Старик! Не плачь и не дрожи – отбрось этот страх, Мальчик! Здесь нет никого кроме вас – внутри себя только вы. Оно же нереально, не бойтесь! Оно – разделение вас: на стрелу и кулак, на рану и удар, на другого и себя. Здесь нет никого кроме вас – внутри себя только вы. Как же так? Что сказало бы учение? Но важно ли это? В чём настоящая реальность? Посмотри сейчас на себя и на своё сердце, на свой ум – присмотрись, хорошенько присмотрись к своим глубинам! Всё разделение внутри тебя – от тебя одного. В тебе никогда не было ни этой стрелы, ни её подобия – только твоя рана и боль от самого себя, жестокого к себе самому! Причинил её себе – только ты сам! Не даёшь затянуться ей – только ты сам! Но здесь нет большой беды, нет необратимого зла. Рана пыталась и всегда будет пытаться затянуться, покуда ты жив. Разделение нуждается в усилии и поддержке – без него, как вода, всё сливается в цельность. Поэтому прекрати ранить себя и тогда поймёшь, что такое действие Природы – ты ощутишь его на себе. Прекрати ранить себя и тогда поймёшь, что такое Естественность, которой не нужны учения, чтобы существовать. Теперь ещё раз о тебе, но с другой стороны. Останешься ли ты собою? Прекратишь ли ты существовать? Не в этом суть. Прежде всего, чтобы остаться собой, нужно этим собою хотя бы быть! Но и в этом не вся суть. Даже не будучи собою, ты не исчезнешь! Ты никак не исчезнешь! Как так? Не исчез же ты за эти годы безумия, которое почитал умом? Не исчез. Почему так? Потому что ты – не рана! Подлинный ты – твоя собственная неопределённая реальность. И это Простое Дао. Когда же ты познаешь себя, обретёшь себя или сделаешь себя самим собою – ты, не другой за тебя, тогда уже ты будешь своей собственной определённой реальностью! И это Сложное Дао. Оба Дао естественны! Оба Дао – Ты! Так подумай же. Разве можно потерять то, что не обратится потерей? Разве можно сохранить то, что исчезает само по себе, что затягивается подобно ране? В этом вся суть для тебя!
Старик отшатывается, делает пару шагов назад и чуть не падает навзничь, убережённый и подхваченный своим преемником, который пришёл в себя чуть ранее и пригодился для него теперь, ведь ещё во время речи тот понял, что его ноги больше не дрожат и поднялся с колен, чтобы внимательно слушать и задумчиво смотреть то на огонь, то на своего старшего товарища,то на уже не так сильно пугающего его даоса и девочку за ним – пара замирает, обретает равновесие и переглядывается меж собою, а после кланяется ниже пояса, настолько насколько позволяют им собственные тела, чтобы после с трудом и поддержкой друг друга суметь распрямиться; пожилой мужчина прочищает горло, вздыхает и начинает говорить уставшим голосом.
- Никому я не пожелаю таких ран, что мы нанесли себе сами… и ладно бы по собственной глупости… или ради дорогих нам людей… или для себя самих же… Но вот так… из-за какой-то глупой старой человеческой книги, давным-давно превратившейся в пыль… Ха, по сути, из-за старой копии этой старой искусственной книги… Я… грешен. Не перед Богом, которого никогда не видел, а перед тобой, Мальчишка. Прости старика.
- Наставник…
- Мы уходим… Даос. Я хотел бы тебя поблагодарить… но не могу… Мне слишком горько для того, чтобы сделать это. А лицемерить я больше не хочу. Знаешь что? Тут… есть кое-что, что следует сжечь. И вряд ли в ближайшее время я решусь… сделать это самостоятельно. Жаль лишь, что книге никогда не будет так больно, как тем… кому она причиняла, причиняет и причинит боль. Мы уходим. Береги себя и малышку.
Мужчины разворачиваются и направляются к двери, нежно открывают её, выходят и столь же нежно закрывают за собою; всё, что остаётся после них: следы от грязных ног на полу и такая же грязная книга, лежащая там же и всё более и более походящая на могильную плиту, на памятник счастливой себе самой и несчастным всем остальным, оказавшимся не в том месте и не в то время, поскольку изображённый на ней крест во все века хорош лишь как инструмент для казни или же как подпись для мифического существа, хотя может быть и проще, что он хорош как зачёркивающий автограф самому себе на себе же самом, как Гибельный Знак, вера в который вполне способна на перечеркивание не только одной, но и парочки-другой некстати оказавшихся неподалёку жизней, впрочем, здесь есть нечто, едва ли утешительное, и суть его в том, что эта чудовищная способность достижима исключительно с помощью рук того самого безумца, обречённого страдать, который волен сам по себе подписаться на всё в ней и из неё, а, следовательно, горазд погубить и себя, и своих близких – но, как ни странно бы это было для кого-то не особо понимающего суть вопроса, подписываться на всё это он будет лишь сам по себе и в искажённой версии себя же самого.
22. О снах и пробуждении
Время замирает на секунды, часы, дни, а после, словно бы сбросив с себя оковы недавнего прошлого, движется свободно и легко, плавно и непредсказуемо, подобно падающим листам и людским судьбам, чтобы в одну из дождливых ночей, замедлиться и сжаться, собрав всю свою недельную страсть и умерив её – для наблюдения за тем, что вот-вот должно случиться.
Тьма в доме и за домом равноценна глубока, но всё-таки различна: первая теряет себя в других, а во второй теряются другие; первая превращается в загадки внутри сердца, а во второй мир превращается в неочевидный, но по-своему ясный ответ; первая находит тихие слова, чтобы поддержать говорящих в самовыражении, а во второй слова теряются, чтобы оставить тишину в невыразимом одиночестве.
Чуткий сон учителя нарушается звуком открытия и закрытия двери его комнаты, он садится на кровати и вглядывается в движение, которое скорее слышится, чем видится – лёгкой походкой и маленькими шагами, тихим дыханием и шорохом ткани, цветочным ароматом и чувством лёгкой тревоги к нему приближается кто-то, останавливающийся в нескольких шагах от его ложа, а затем раздаётся знакомый, чистый и певучий голос – но он звучит тихо, неуверенно и с нотками вины.
- Старший Брат… Скрытая Жемчужина… разбудила тебя? Ей… очень жаль… Она… я… она вернётся к себе…
Девочка разворачивается и вздыхает, разочарованная собственными действиями, но застывает, когда чувствует сперва прикосновение ко своей спине, а затем мягкое притяжение пальцев, взявшихся за её одежду.
- Постой, не спеши расстраиваться и уходить, Дитя. Я легко проснулся и легко засну – это не стоит лишних мыслей. В моей комнате мало тепла, очаг погас, а ты стоишь босиком на холодном полу. Иди ко мне: можешь сесть, можешь лечь, я подвинусь и дам тебе одеяло – его хватит нам двоим.
Девочка кивает, оборачивается и издаёт тихий радостный звук, видя, как почти неразличимый во тьме мужчина подвинулся, откинул часть одеяла и похлопывает рукой по месту рядом с собою – она несколько секунд вглядывается в его слитые с мраком черты, а затем забирается на кровать, отряхивает свои ступни, подтягивает ноги и устраивается рядом с ним, прикрывшись одеялом, которое всё ещё полно телесным теплом.
Воцаряется продолжительная тишина, в которой слышится только она: её лёгкое дыхание с незаметными вдохами и с падающими сжатыми выдохами: перестук её сбивчивых и несколько беспорядочных мыслей, сталкивающихся одна с другой, желающих вырваться на волю, одна первее другой, но поглощённых её молчанием, её неуверенностью и сжатыми губами; девушка ёрзает и постепенно подвигается ближе к даосу, желая почувствовать его своей кожей, ведь без этого она не способна обрести уверенность прямо здесь и сейчас – слишком далёким кажется он, слишком призрачным, словно бы растворённым в пустоте, перешедшим за грань реальности и простых слов, которые ей так сильно необходимо, сильнее, чем когда-либо ранее, чтобы наконец-таки полноценно выразиться, раскрыться и показать свои настоящие цвета, ведь одним молчанием у неё вряд ли что-то получится; ребёнок улицы и ветра, Скрытая Жемчужина хочет дать всю себя, но не способна, та как не может найти даже малой частички, которая не проскальзывала бы сквозь её понимание, как песок сквозь слабые не до конца сомкнутые пальцы; наконец, она оказывает достаточно близко, чтобы неловко прижаться к своей цели и замереть, чувствуя смущение, смутную решимость и тепло, от которого её дыхание становится облачками, вместо дождя роняющими слова.
- Старший Брат... сны… сны не прекращаются… что-то… что-то продолжает происходить… оно изматывает её… изматывает… меня… мне… очень, очень плохо от этого… я… я боюсь, Старший Брат, я очень боюсь, когда это происходит… Скрытая Жемчужина… больше не хочет видеть… я… я больше не хочу видеть того, что не видят другие… не хочу слышать голос… голоса… звуки… там, где их нет… не должно быть… Старший Брат… спаси… спаси меня… уведи меня от этого, Старший Брат… прошу…
Девочка сжимается ещё сильнее, словно пытаясь стать как можно меньше и неприметней, словно пытаясь спрятаться даже от себя самой, она дрожит и прижимается к учителю, её дыхание сбито, она всхлипывает, её лицо мокро от слёз, а спина покрыта капельками холодного пота.
- Тише, Дитя, тише, не думай ни о чём, слушай мой голос, слушай моё дыхание – этот даос расскажет для тебя Истины о тебе самой, покажет тебе незримое как очевидное, научит тебя недоступному как простому. Дыши, Дитя, дыши и не думай ни о чём, слушай мой голос, слушай моё сердце: стук за стуком, но не чтобы открыть дверь, а чтобы отворить себя; удар за ударом, но не чтобы сражаться, а чтобы обрести устойчивость; слово за словом, но не чтобы звучать, а чтобы оживить тишину. Вместе, Дитя, вместе со мной не думай ни о чём, просто будь: существуй, как волны; как бесконечное движение колеса; как взмахи крыльев далёкой птицы; как закат и восход; как вдох и выдох, как выдох и вдох – тише, Дитя, тише, дыши вместе со мной, расслабься и не спеши, растворись в ночной темноте и не страшись раствориться, ведь рассвет соберёт нас подобно росе на цветах; мы забудем про всё, чтобы вспомнить опять, по-другому; мы потеряем всё, чтобы найти снова, иначе; мы никогда не утратим себя, ведь каждый из нас вечен, как вечны сами Перемены, как Путь, как Оно. Расслабься, Дитя, расслабься и улыбнись, мы поговорим о том, что не имеет ещё имени – и оно будет принадлежать нам, как мы сами принадлежим себе. Милое Дитя, стало ли тебе легче и спокойней?
Дыхание девочки несколько выравнивается, она перестаёт спонтанно всхлипывать, но всё ещё ощущается расстроенной, её тело расслабляется и словно бы обмякает, а пальцы, судорожно сжавшиеся на руке учителя во время его речи, теряют большую часть своего давления и становятся почти невесомыми, похожими на влажную вату – проходит несколько десятков минут, во время которых она становится всё тише и спокойнее, но вместе с тем слабее и легче: настолько, что кажется, всё позади; настолько, что кажется, ничего вовсе и не было; настолько, что кажется, она погрузилась в сон; настолько, что кажется, ей… неожиданно её дыхание останавливается на несколько секунд, чтобы после начаться с новой силой и уверенностью, а быть может, обречённостью, рождая голос, спокойный, но полный усталости, подобный падающим на поверхность воды лепесткам.
- Старший… Брат… почему?.. почему, Старший Брат?.. почему?.. почему это продолжает происходить… со мной?.. что я делаю… не так?.. в чём я… провинилась?.. в чём я… была неправа?.. почему?.. почему я?.. Старший Брат, почему я?..
- Милое Дитя, послушай, этот даос восхищается тобой так, как не восхищался ещё никем из числа смертных людей: ты особенная, ты совершенно особенная и такая неповторимая; ты непосредственная, ты совершенно непосредственная и такая естественная; ты искренняя, ты совершенно искренняя и такая чистая. Путь так близок к тебе, Милое Дитя, так близко к тебе Благо, так освобождающа Их близость ради тебя, ради тебя, Милое Дитя, ради тебя одной. Послушай, ты наверняка поймёшь самую суть, потому что ты уже проделала великую работу со всем этим – твой внутренний взор ушёл от чего-то и почти пришёл к тебе; твои мысли разбились о будущее и почти обратились к настоящему; твои слова не прекратили вопрошать и почти сделались ответами. Милое Дитя, не бойся, прекрати страшиться и пугаться – постигни сущность всего этого… Ты – сущность всего этого. Да, Милое Дитя, эти слова не ошибочны, мои уста не подводят меня, а твой слух верен с тобою – Ты Сама и есть сущность всего этого, поэтому и именно поэтому тебе не стоит полагать свои действия неверными, не стоит винить себя, не стоит становиться неправой. Не спеши отрицать это, но послушай, что ещё есть у меня сказать тебе, но прежде всего не пугайся и не страшись, не бойся, Милое Дитя, знание даст тебе свет, чтобы верно различить то, что ни хорошо, ни плохо само по себе, но становится неудобством лишь из-за собственной скрытости и величины. В этом мире всегда кто-то видит лучше других, кто-то хуже. В этом мире всегда кто-то слышит лучше других, кто-то хуже. В этом мире всегда полно различий в способностях и качествах. И так для любого из нас, так для любого из чувств, так с любым проявлением – так происходит всегда и повсюду. Это лишь данность, которой покрыт Путь. В этом мире, когда кто-то думает сообразно миру – он становится учёным. В этом мире, когда кто-то мыслит сообразно себе – он становится художником. И тот и другой различны, и тот и другой похожи, и тот и другой могут в многом поспорить, а в многом найти соответствие – и что прекраснее, и тот и другой могут быть друг другом или не быть вообще кем угодно из них. Но так ли важно это всё? В этом мире, Милое Дитя, всегда есть учёные, которые среди учёных, словно художники. В этом мире, Милое Дитя, всегда есть художники, которые среди художников, словно учёные. Но так ли важно это всё? А что же здесь важно, Милое Дитя? Хорошенько послушай это и постигни суть. Важно то, что не мир когда-то сам по себе становится для одного из них таким, а для другого иным – важно то, что они сами всегда воспринимают мир каждый для себя сам по-своему! Все так и всё так, Милое Дитя, все и всё именно так! Точно так же и ты. Точно так же и я. Послушай и подумай, Милое Дитя… Нечто пугает тебя или же делает тебя художником или учёным? Или же ты сама страшишься себя и никем себя не делаешь? Нечто приходит к тебе и превращается то в одно, то в другое? Или же ты сама приходишь к нему и превращаешь себя то в одно, то в другое? Тонко это, Милое Дитя, тонко, чрезвычайно тонко, но обдумай его и несомненно поймёшь – когда нет других, а есть лишь мы, есть лишь ты, есть лишь я, есть лишь человек сам по себе, то нечто: голоса ли, звуки ли, образы ли, ощущения ли, что-то иное ли – не что-то иное, вовсе не нечто, а мы сами, сам человек. Участвует ли "я" без участия "я"? Но что такое "я", как не участвующее? Милое Дитя, ты гоняешься за собственным хвостом: сокрушаясь о том, что этот хвост вызывает у тебя головокружение; в растерянности от того, что этот хвост не прекращает убегать; напуганная тем, что, быть может, и не ты, а этот хвост преследует тебя; в ужасе от того, что у тебя вообще есть этот хвост! Но не пугайся, не бойся и не ужасайся об этом, Милое Дитя! Это всё не больше, чем шутка! У кого же нет подобного хвоста, кто хоть раз не видел его и не пробовал догнать, кто хоть раз не убегал от него и не мог понять самого себя и происходящее? У всех и всегда есть подобный хвост, Милое Дитя. Он часть каждого, никто его не лишён и никогда не будет лишён. Но мало у кого он настолько хорош и развит, как у тебя. Послушай, твой хвостик среди остальных прекрасен и велик, пушист и мягок, быстр и заметен – он настолько же особенный, насколько особенна и ты посреди всех прочих. Но разве этот милый хвостик не ты сама, Милое Дитя? Разве ты сама не ты сама, Милое Дитя? Этот Даос чувствует здесь лишь одну девочку, и она – это ты, Скрытая Жемчужина, ты – это полностью ты, моя Маленькая Сестра.
- Старший Брат… Старший Брат…
Девочка хочет что-то сказать, но замолкает, не находя слов: слишком ошарашенная привычным, что представилось таким новым; слишком задумчивая о том, что видела неоднократно, но всегда не так и не настолько; слишком сбитая в том, что всегда казалось преследующим её, а на деле, лишь провожало в путь – её губы сжимаются, а тело колеблется между желанием уйти или остаться здесь, под этим одеялом, с этим теплом и с этим пониманием, с мужчиной, чувства к которому внутри её много сложнее того, что представляло ей сложность долгие годы, бесконечные дни и скоротечные ночи.
- Милое Дитя, ты можешь остаться здесь, чтобы обдумать всё это рядом со мною, а можешь вернуться к себе, если хочешь побыть одна – скоро уже время практики этого даоса, он ещё немножко отдохнёт, а после выйдет из дома. О том, что же было сказано тебе, мы можем всегда поговорить снова, всякий раз, когда ты сама захочешь этого – есть слова, которые должны быть сказаны снова и снова и смыслы, которые нужно поймать не один раз. Пока же новое понимание не привычно тебе, попробуй вот какую игру со своим хвостом: отдели восприятие от реакции, отдели понимание от выводов, отдели активность от действия. Побудь зрителем в храме своего естества, тогда всё сказанное, ты сможешь засвидетельствовать сама по себе, что будет весьма и весьма хорошо. А сейчас расслабься и просто будь собой, Милое Дитя, ты всё делаешь совершенно правильно, этот даос очень восхищается тобою, помни об этом и поступай так, как велит тебе твоё чистое сердце.
- Да… да, Старший Брат… я… я понимаю… я побуду… с тобою… спасибо тебе… Старший Брат… спасибо…
Учитель кивает, мягко гладит лежащие на его предплечье ладони, а после, когда они отпускают его, поворачивается на бок и в сторону, принимая положение, подходящее для сна – Скрытая Жемчужина медлит, а затем следует его примеру и устраивается поудобнее, но она не может заснуть и лишь глубже и глубже погружается в воспоминания и в свои собственные мысли и чувства, в осознание себя самой по-другому, более собой, чем когда либо ранее, и менее самой, чем когда-либо вообще в её одинокой полной трудностей жизни.
Девочка окончательно проваливается в сон лишь тогда, когда даос поднимается, чтобы приготовиться к своим занятиям и почти бесшумно выходит из комнаты, оставляя после себя тёплое место, на которое она инстинктивно и неловко перебирается, и ощущение того, что всё будет лишь лучше и лучше – с каждым днём, с каждым вздохом, с каждым ударом сердца и с каждым восходом безмятежной луны.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге