Бес сознания 2

Глава 1

Москвич едет по пустынной трассе. Вовчик ведет авто молча, лишь изредка закуривает и дымит в окно. Остальные подопечные клюют носом или откровенно, как Семен, дают храпака. Обстановка мирная, убаюкивающая, сейчас нам ничего не угрожает. Пусть и временно.

Я оставляю подопечных, пора выбрать тело.

Оказываюсь в своем темном личном мирке, не спешу залазить в меню и выбирать тело, я смакую этот торжественный момент.

Вторая жизнь, да еще и с демоническими способностями, которые в этом мире будут принимать за сверхспобности. Ух и натворим же мы делов!

Нахожу награду и активирую. Перед глазами появляется что-то наподобие голографического экрана с двадцатью именами.

Трое из них женщины, их я даже не рассматриваю. Я далеко не сексист, но куда привычнее мне будет, конечно же, в мужском теле, а в женском — это уже попахивает каким-то извращением. Мне опыта с Саней хватило с головой.

Как только я об этом думаю, женские имена из списка тут же исчезают.

Получается, что выходит, семнадцать тел, а не двадцать. Кликаю по первому из списка. Смотрю.

Здесь что-то вроде личного дела претендента: имя, дата рождения, рейтинг, состояние здоровья, рост-вес, и даже его фото прилагается.

Первый претендент мне попался, откровенно староват. Начинать новую жизнь с пятидесяти лет такое себе.

Быстро просматриваю остальных претендентов и отметаю всех, кто старше тридцати пяти. Они тоже исчезают из списка, стоит мне только подумать. Вот же Император. А если я передумаю?

Теперь остается половина. Обращаю внимание, что все претенденты имеют статус сервус или лутум. Лутумов здесь куда больше чем сервов. Но это, как по мне, не такая уж проблема, статусы и рейтинги меня не слишком беспокоят.

Я внимательно изучаю состояние здоровья тел, отметаю еще троих: первый — с раком легких, второй с циррозом печени, а у третьего ампутирована нога из-за гангрены.

Может, конечно, у меня и имеется исцеление, но оно, по всей видимости, не настолько могучее, чтобы исцелять смертельные болезни. Да и даже если я прокачаю эту способность, ногу уж точно отрастить не получится. Да и что уж там — мне просто не хочется рисковать. Какой смысл?

Остается семь претендентов. Чем их меньше, тем больше создается впечатление, что где-то меня опять обманывают. Выбор — он по сути и не выбор вовсе. Ну кто в здравом уме захочет начинать новую жизнь калекой или стариком?

К остальным восьмерым претендентам приглядываюсь особенно тщательно. Двое из них мне просто не нравятся. Мордой не вышли, так сказать.

Пятеро более-менее. Двое тринадцати и шестнадцати лет. Ребенком тоже быть не очень хочется. Хотя шестнадцатилетний лутум вполне себе и по здоровью, и по внешности. Но ждать два года, когда парень станет совершеннолетним — неохота. Моя душенька жаждет действий и приключений, а вот эти юношеские проблемы, которые, как пить дать, сразу же навалятся, мне неинтересны.

Один из последних трех, которого я едва не выбрал, оказывается коротышкой чуть выше метра пятидесяти. Вовремя, к своему счастью, посмотрел.

Остаются двое. Долго думаю, просматриваю информацию трижды, взвешиваю все за и против. У каждого из ребят есть, как плюсы, так и минусы.

В итоге останавливаю выбор на двадцатилетнем голубоглазом блондине с впалыми щеками и редкой порослью на лице. Не то чтобы красавец, но он однозначно обаятелен.

Парень довольно высокий: метр восемьдесят семь, правда, слишком худоват для своего роста. Всего шестьдесят килограмм. Видимо, отсюда и впалые щеки. Ладно, это не проблема — откормим.

Зовут парня Лев Горбушкин, мне импонирует имя Лева — Леня звучит схоже. Родственников парень не имеет, как, впрочем, и все остальные тела из списка. Единственная проблема: в информации о здоровье значится что у него наркотическая зависимость. Хреново конечно, но организм молодой, да и я не дурак — справлюсь.

Второго, кстати, не выбираю, потому что у него там в детстве была какая-то травма малого таза и вследствие чего возникла частичная импотенция. Что за травма — неясно, может там вообще все очень печально. А я так-то собираюсь жить полноценной жизнью.

Короче, решаю, что лучше наркоман чем импотент

Когда остается последний уже выбранный мною Лева Горбушкин, вспыхивает огненная надпись:

«Иммун, готов ли ты сейчас принять свое новое тело?»

Да Нет

Я колеблюсь.

Черт! Ну конечно мне очень хочется уже скорее вскочить в собственное тело, посмотреть, что да как и начать уже действовать во плоти, а не бестелесной сущностью.

Но, во-первых, бросить сейчас подопечных я не могу, нужно убедиться, что они приедут на место и будут в безопасности. А во-вторых, еще неизвестно где находится мое тело. Вдруг сейчас очнусь где-нибудь во Владивостоке и буду добираться до своих неделю.

Скрепя сердце выбираю: «Нет».

Ну и да ладно, подожду еще. Прежде всего подопечные.

Как только отменяю, выскакивает сообщение о том, что я могу занять тело в любой момент, но не позднее трех суток. Это, конечно, меня радует. За три дня уж точно заселюсь.

Разобравшись с телом, возвращаюсь к подопечным. Для этих целей вбираю Саню.

Мы уже куда-то приехали. Проясняется зрение, вижу, что москвич стоит у каких-то гаражей. Вдали виднеются панельные трехэтажки, в редких окнах горит свет. Семен до сих пор храпит, тут даже оборачиваться не нужно, его ни с кем не перепутаешь. Мишка, наверное, тоже спит, а Вовчика рядом нет.

«Где он делся?» — спрашиваю Саню.

— Пошел за глушителем, — шепотом отвечает она.

Ясно, черный ящик в котором можно спрятать пэку.

«А мы где?», — снова спрашиваю я.

— В какой-то станице, — отвечает она, — я сама не поняла. Проснулась, когда машина остановилась.

Спросить ничего больше не успеваю, возвращается Вовчик с черным ящиком и без единого слова быстро садится и заводит двигатель.

— Отъедем подальше, чтобы запутать следы, — наконец сообщает он, разворачивая москвич, — заправимся где-нибудь и заедем в аптеку, а после уже снимем пэку и поедем в Краснодар.

Саня медленно кивает, потом говорит:

— А если не успеем? Если за нами уже следят и вот-вот поймают? Может лучше поторопиться и сейчас снять пэку?

— Нет, так не пойдет, категорично качает Вовчик головой. — Тогда я засвечу гараж, а сейчас все будет выглядеть так, словно мы просто сделали остановку. Может, в туалет кому приспичило. Но я, честно говоря, сомневаюсь, что за нами следят. Было бы так, уже давно бы тормознули где-нибудь.

— Тогда может их и вовсе не снимать? — в недоумении тянет Санек.

Вова качает головой, мол, нет.

— Так, — деловито говорит Вова, — сейчас мы здесь заправимся, купим какой-нибудь еды и лекарств. Семен свой пэку скинул — хорошо. У Мишки его тоже нет. Нас, скорее всего, будут по машине вычислять — но и здесь им фиг. Кто я такой по ней им не узнать. Машина не на меня зарегистрирована, а на друга покойного. Так что...

Вовчик не договаривает и выезжает на трассу.

«Полагаю, что он прав, — говорю я Сане, -у него в подобных делах котелок получше нашего варит, так что давай будем ему доверять. Делаем, как он говорит».

— Леня передал, что будем делать, как ты говоришь, — вздыхает Саня, ей явно эта идея не очень нравится.

— Вернулся? — коротко кивает Вова и едва заметно улыбается, а после подъезжает к круглосуточной автозаправке.

Мы заправляемся, набираем немного еды: какое-то печенье, заварная лапша, банка кофе и пару шоколадных батончиков. Затем Вовчик заезжает в аптеку, долго советуется со мной и Саней, что купить Семену. Без рентгена, конечно, опасно исцелять и даже гипс самостоятельно накладывать, но и так его оставлять тоже нельзя.

Дальше Вова покупает все нужно в аптеке, мы довольно далеко отъезжаем от станицы и останавливаемся посреди поля.

— Здесь снимем пэку, — говорит Вова Сане, решительно выходит из машины и идет к багажнику за черным ящиком.

Саня кладет руку на ремешок пэку, но прежде чем расстегнуть спрашивает:

— А можно я хоть маме позвоню, предупрежу, что со мной все в порядке?

Вопрос явно адресовался мне.

«Наверное, лучше не стоит», — после недолгого раздумья отвечаю я.

Позади перестает храпеть Семен, вздрагивает, словно бы пугается издаваемых собственной носоглоткой звуков. Саня поворачивается к нему и смотрит, как Семен в непонимании таращится в окно.

— Где мы? — спрашивает он сипло.

— Уже в Кубанской республике, проехали очередную станицу. Но на место еще не приехали, — поджимает губы Санек. — Ты как себя чувствуешь? Мы тебе таблеток купили, — Саня наклоняется и протягивает ему пакет с обезболивающим.

Семен растерянно таращится на пакет, но все же принимает, потом говорит:

— Нога побаливает. А вообще — я в порядке, есть только очень хочется.

Саня протягивает ему пакет с печеньем, Семен тут же с радостью забирает и вскрывает бумажную пачку. Я не препятствую, сейчас не до диеты.

Вова садится обратно в машину, Саня в этот миг возмущенно говорит:

— Все равно не пойму, почему не могу позвонить маме!

И вскрик этот — такой показательно-наигранный, явно же эта хитрая лиса ждет, что остальные ее поддержат и она все-таки позвонит.

— Нельзя ни в коем случае, — категорично говорит Вован и заводит двигатель. — Я тоже волнуюсь, у меня тоже мать, да и еще в больнице после операции. Но если нас подозревают в причастности к ним, — он бросает через плечо взгляд на Мишку и Семена, — то по звонку быстро отследят.

— А я думала, власти вообще следят за нами постоянно и знают о любых перемещениях, — в смятении говорит Санька и все же снимает пэку и кладет в ящик. — Думала, что раз нас сразу не схватили, то значит, уже и не станут.

Вован тут же закрывает ящик и относит обратно в багажник, долго возится, видимо, прячет.

— Никто за нами постоянно не следит, — сонно зевает Семен и с хрустом надкусывает печенье. — Слишком много ресурсов нужно задействовать, чтобы следить за каждым гражданином. Да и запрещено это статьей о правах человека. В коде Умко даже защитный протокол имеется, который препятствует слежке за гражданами. Если бы было все так просто, уже бы всех преступников переловили и пересажали.

— Но ведь все равно как-то отслеживают, — удивляется Саня.

— Верно, — деловито жуя, говорит Семен, — но, чтобы нас отследить исключительно по пэку, необходимы веские основания. Например: мотив, улики, свидетели. Все, что явно указывает на то, что конкретно этот человек совершил данное преступление. Тогда необходимо подключать милицию, получать официальное разрешение и только после этого можно подключиться к пэку и отыскать по нему человека.

— Да, — присоединяется к разговору Вова, — вот только ни один человек с мозгами, если идет на преступление, пэку с собой не берет. Знаешь, сколько существует способов обмануть систему? Глушилка это самый простой, кустарный, так сказать.

Так как счетчик контроля разума Семена уже обнулился, переключаюсь на него, чтобы тоже участвовать в разговоре. Надоело быть безмолвным слушателем.

— Погоди, — вклиниваюсь я, обращаясь к Семе, — но ведь твой отец за тобой как-то следил. Как он получил доступ?

— О, ну это просто, — отвечает он. — Я ведь его сын, а он суперариус. Наверняка обратился в милицию, дал денег и наплел, например, что я пропал, не выхожу на связь и все дела. Вот ему и дали доступ к моим геолокациям. И то, как я уже понял не ко всем, только распечатали перемещения за последние три дня. А Мишин пэку отслеживали на вполне законных основаниях, у службы безопасности партии Света есть доступ к поисковой базе преступников, как и у служб безопасности других партий.

— Тогда мне непонятно зачем мы спрятали ваши пэку, если вас не отследить? — спрашиваю я.

— Чтобы перестраховаться, — таким назидательным тоном отвечает Вова, словно бы с умственно отсталым объясняется, а потом добавляет: — Если кто-то из службы безопасности Света там у дома Семена нас засек, а что-то мне подсказывает, что когда мы у подъезда дали по газам, мы по-любому вызвали подозрение, нас могли засечь. Отсканировать пэку и отправить в милицию, например, как похитителей или пособников опасного преступника пироманта, — Вован усмехается и оглядывается на сопящего Мишку. — Пришьют нам вполне обоснованное преступление и заставят милицию нас искать. А уже потом из их базы вытянут сведения и первыми нас найдут.

— Да, это вполне возможно, — соглашается Семён.

— Вован, — забираю я у Семена контроль, — ты там говорил что-то про способы обмана системы. А ну-ка, давай подробнее.

— Ну да, есть обманки всякие и поддельные пэку, перебитые с ворованных. Но лучшие — это снятые со жмуриков, их данные со временем вообще из системы удаляют. А если у тебя есть деньги, можешь вообще купить себе новую личность. Некоторые и вовсе умудряются обнуляться до статуса лутумов, а потом удаляться из базы. Спустя время, если ты нигде до этого не засветился, можешь получить новую личность на вполне официальных основаниях.

— Так, про поддельную личность подробнее, — говорю я. — Нам такая нужна, и возможно, даже не одна. И про лутумов подробнее давай тоже.

— Ну-у-у, -тянет Вова, — если брать поддельные пэку, то выше оперов лучше не соваться, потому что проксима и суперисуы уже проверяются более тщательно вплоть до внесения в базу ДНК. Да и стоит это далеко не малых денег, где-то около полумиллиона эмдешек.

— Охренеть, — говорит Семен, а Саня округляет глаза.

— Вот именно, — говорит Вован, — очень дорого, да и к тому же никто никаких гарантий не дает, что завтра Умко не выявит подмену. Взломщики разные бывают, кто-то криворукий, а кто-то работает спустя рукава. Да и существуют другие базы, если ты в такую попался, это вообще бесполезно. Те же старые добрые отпечатки пальцев — по ним очень легко проверяется подмена. Есть способы куда надежнее, но геморроя больше. На-а-амного больше.

Вовчик делает паузу, достает сигарету, подкуривает, Санек морщится и возмущенно машет перед носом рукой, отгоняя дым, но ничего не говорит.

— Значит так, — продолжает Вован. — Нужно найти края в органах, причем желательно занести денег куда повыше, чтобы тебя удалили, как покойника. Ну или инсценировать смерть и ждать, когда тебя признаю мертвым. А после снова ждать три года, когда тебя, как покойничка удалят из базы. Дальше нужно шуровать в коррекционные лагеря и зарабатывать рейтинг.

— Подожди, что? — перебиваю его я. — Коррекционные лагеря? Что за лагеря такие? Вы что? Гребанные фашисты?

— Какие еще такие фашисты? — удивляется Санек, оборачиваясь и устремляя на Семена изумленные глаза.

— Неважно, — бормочу я и снова обращаюсь к Вове: — давай дальше.

— По правильному — коррекционные либо исправительные лагеря, — объясняет Вован, — а если по-простому: рейтинговые лагеря. Он исключительно для лутумов. Там лутум живет, работает и повышает рейтинг, если желает вернуться в общество. Но такое редко бывает, там мало кто выдерживает — тяжелая работа, плохая еда, да и отпахать нужно не меньше года.

— Да уж, засада, — вздыхаю я. — А если, к примеру, лутум сверх? Ему тоже нужно пахать год в этом лагере? Насколько я понимаю, у сверхов в принципе рейтинг выше, чем у простого человека.

— Про лутумов сверхов я ни разу не слышал, — озадаченно тянет Вова.

— Я как бы тоже, — поддакивает Саня.

— Но разве такое возможно? — задаю вопрос и сам отвечаю: — Нет, невозможно, потому что сверхом может стать любой. Эфирная мутация никак не может быть избирательной. Значит, и среди лутумов должны быть сверхи.

Решаю давать периодически слово и Семену, так как он здесь самый мозговитый. Вдруг что-то годное посоветует. И Семен тут же говорит:

— Боюсь, что лутумы сверхи попадают вот в такие вот лаборатории, из которой мы сами вчера еле ноги унесли, — мрачно говорит он, потом спрашивает: — Ты это для Миши интересуешься? Не думаю, что такой вариант ему подойдет. Его отпечатки наверняка уже в базе, и стоит ему только появиться на пороге рейтингового лагеря...

Сема не заканчивает фразу, тут и так все понятно.

Молчу, понимаю, что скорее всего, он прав, обдумываю, не выдерживаю и восклицаю в сердцах:

— Че ж так сложно то все, вашу мать!

Возвращаю Семену контроль, пусть сами общаются, мне нужно это как-то переварить.

А я ведь уже губу раскатал на то, что смогу официально и законно вернуться к жизни в новом теле. А тут такие препятствия: год пахать в лагере, да еще и силу придется скрывать. Нет, столько времени у меня нет. И как же мне вытаскивать самого себя из этого никчемного статуса?

Нет, все-таки поторопился я с выбором тела.

— Погоди? Я правильно понимаю? — настороженно говорит Сема, кажется, обращаясь ко мне: — Получается, когда я открыл сверхспособность, ты ведь должен был получить тело. И, по всей видимости, ты его уже получил. — Сема понижает голос и осторожно спрашивает: — Лень, твое тело имеет статус лутум?

— Да, — раздраженно отвечаю я.

— О-о-о-о черт! — восклицает Саня и всем туловищем поворачивается к нам с переднего сиденья.

— Ну и влип ты мужик! — усмехается Вован, потом добавляет: — И где твое тело? Может, уже перепрыгнешь в себя и предстанешь торчать в наших головах?

— Угу, — поддакивает Саня, — а то никакой личной жизни! Никакого личного пространства!

— В какой плоти?! — возмущается Семен. — Лутумам в город нельзя. Его поймает первый же патрульный пост или какой-нибудь бдительный товарищ сдаст. И тогда Леню тут же отправят в рейтинговый лагерь или вышвырнут в мусорный город. А как мы уже поняли сейчас ему в лагерь никак нельзя. Да и в мусорник тоже как бы нежелательно.

— Ну, мы едем не в город, — беззаботно говорит Вова. — Наше убежище далек-о-о за городом. Так что там его никто не найдет. — Вова кивает и указывает взглядом куда-то в окно.

Мы все озадаченно смотрим туда, а там: бескрайние ещё не скошенные пшеничные поля и где-то в самом вдалеке стоят три металлических ангара.

— И что это за убежище? — спрашивает Саня.

— Небольшой ангар, — говорит Вова. — Отсюда его не видно, он спрятан чуть дальше за теми тремя. Дементич выкупил его у местного главы колхоза под личные нужды. О нем знали только он, Грач и я. В живых остался только я. Значит, теперь о нем знаю только я.

— А как же по документам? — настороженно спрашивает Сема.

— Какие к черту документы? — возмущенно усмехается Вован. — Этот ангар принадлежал колхозу партии Жизни. Просто глава колхоза подтасовал все так, будто ангар износился и его снесли. По документам его вообще не существует.

— Везде сплошная коррупция, — вздыхает Саня, — не удивительно, что партия Жизни пришла в упадок с таким-то управленцами.

— Как только вступим в партию, займемся тем, чтобы этот глава был уволен и наказан, — поддакивает ей Семен со всем рвением.

Я отбираю контроль:

— Нет, ребят, я конечно, рад, что вы с таким воодушевлением уже обсуждаете дела и проблемы партии, но давайте будем честны — этот продажный глава нам сегодня считай, жизнь спас. Куда бы мы подались без этого ангара?

Ребята замолкают, и так мы молчим всю дорогу, пока не приезжаем к небольшому ржавому ангару.

— Ну вот и приехали, — говорит Вован. — Добро пожаловать в наше тайное убежище.

Глава 2

Вовчик быстро отыскивает ключ, спрятанный под большим камнем неподалёку, открывает ворота, а после загоняет москвич прямо внутрь темно ангара.

— Сейчас, подождите, — говорит он, выскакивает из машины, а мы остаемся сидеть.

Несколько минут он там что-то возится, а затем под крышей ангара одна за другой загораются лампы дневного света.

Половина помещения отгорожена стеной из профлиста, что за ней — не видно, а вот вторая половина оказывается гаражом. Здесь есть смотровая яма, а еще стоит авто — черный внедорожник, такой же какой взорвался вместе с головой Дипломата, но он почему-то без колес и номеров.

Еще здесь вдоль правой стены стоит несколько старых крашенных обычной краской сейфов, которые открываются ключом. В подобном сейфе мой дед хранил свое охотничье ружье. Не удивлюсь, если и в этих сейфах оружие. И если так, это может оказаться очень полезным.

— Выходите, — кричит Вован и подает знак рукой, а сам скрывается в проходе за разделительной стеной.

Санька тут же выскакивает, а Семен продолжает сидеть, только дверь открывает и голову из машины высовывает.

— И как я выйду? — растерянно и обиженно спрашивает Сема.

— Я могу твой перелом подлечить, но может неправильно срастись, — говорю я.

— Лучше не надо, — бурчит Сема.

В эту секунду возвращается Вова с лопатой, у которой треугольная рукоять сверху, вместо держака, и протягивает Семе.

— Пока что вместо костыля, — говорит он.

— Спасибо, — вздыхает Семен и забирает лопату.

Просыпается Мишка. Без единого слова выползает из машины и завороженно осматривается.

Тем временем Вова помогает Семену встать и приладить лопату на манер костыля. Приходится снять полотно, чтобы остался один черенок с рукоятью. Сема примеряет костыль, засовывает подмышку, делает несколько шагов. Не то чтобы удобно, да и нога болит во время движения, но передвигаться с горем пополам все же можно.

Возвращается из-за стены возбужденная Саня:

— Прикиньте, там даже душ и туалет есть, — говорит она.

— Ага, — подтверждает Вова, — Дементич это место сделал на случай, если от ментов придется прятаться или от врагов. Тут можно полноценно жить. Есть даже небольшой запас еды и денег. Правда, я не знаю где.

— Повезло нам, однако, — невесело тянет Сема, поправляя выскальзывающую рукоять лопаты.

Я забираю у него контроль и говорю громко, чтобы все услышали:

— Раз вы теперь в безопасности, я пойду и проверю своё тело. Разузнаю в каком я месте и насколько далеко от вас.

— А мы что будем делать? Просто сидеть здесь и бездействовать? — хмурится Саня.

— Нет, я тоже остаться тут не могу, — резко отвечает Вован. — Завтра пятница и я должен вернуться в Краснодар.

— Так, — говорю я, тыча в Вову угрожающе пальцем Семы. — Раз это уже завтра, значит, будем в первую очередь разбираться с тобой.

— А как же моя мама? Учеба? У меня, вообще-то, тоже есть дела и жизнь! — возмущается Саня. — Может, как-то побыстрее решим эту проблему. Если нужно вступить в партию Жизни, чтобы нас не трогали, так давайте сделаем это! Я готова хоть сегодня! — с энтузиазмом восклицает она, а потом резко кривит кислую мину и тянет: — А! У вас же пэку нет. Черт!

— А у меня даже тело есть лишь формально, — добавляю я. — Пока мы не решим эти проблемы, уходить из убежища опасно.

— Но Вова же собирается выйти! — снова начинает бунтовать она.

— Он выйдет без пэку и только потому, что у него реальная проблема. Мне будет легче, если я буду знать, что остальные в безопасности. И мне будет намного проще помогать ему и использовать мои способности исключительно на него. Так что вы остаетесь здесь, и это не обсуждается.

Саня раздраженно фыркает, сердито скрещивает руки на груди и бурчит:

— Идем, Семен, сделаем что-то с твоей ногой.

— А ты медик? — спрашивает восхищенно Мишаня.

— Нет, но я проходила в универе курсы оказания первой медицинской помощи. На отлично, кстати, сдала. Так что давай, Сема, осмотрим твой перелом.

Я отдаю Семе контроль, и он не без помощи Вовы заходит в жилую часть ангара.

Здесь действительно можно жить. У дальней стены имеется кухня с холодильником и электрической печью, отгорожен гипсокартонной стеной туалет и душ. В углу за ширмой виднеется двуспальная кровать, а еще есть диван, два кресла, журнальный стол и небольшой жидкокристаллический телевизор на тумбочке.

Семен садится на диван, Саня с Вовой осторожно укладывают ногу Семы на журнальный стол, а после разрезают штанину.

Нога посинела и очень опухла, но, к счастью, перелом закрытый.

Пока Санька производит всяческие манипуляции: фиксирует и бинтует ногу, я забираю у Семена контроль и говорю:

— Итак, товарищи, раз не все и не все понимают, давайте обсуждать. У нас есть несколько проблем, которые необходимо решить. И будем мы делать это постепенно и осторожно. Во-первых, Вова, — я многозначительно киваю ему, — у меня есть кое-какой план, как нам выкрутиться из твоей ситуации.

— И какой же? — недоверчиво усмехается он.

— Есть у меня один знакомый в органах, он как раз занимается расследованием преступлений вашей группировки.

— Точно! — восклицает Саня. — Аркадий Бессонов! Он же занимается Чащовскими.

— О, нет, к ментам не пойду, — нехорошо смотрит на нас Вова, — даже не просите. Я не стукач. Не, не, не.

Я подаюсь слегка вперед и с напором спрашиваю:

— А кто ты тогда, Вова? Убийца? Всерьез собираешься поехать и убить тех людей, включая детей? Серьезно?

Вова молчит, сердито раздувает ноздрями и сверлит меня тяжелым взглядом, а я спокойно продолжаю:

— Я предлагаю тебе законный, а главное, разумный выход из ситуации. Сдашь и Чащовских и Казачинских. Расскажешь Бессонову о том, что собирается сделать твой босс и что он уже сделал. Пойдешь на сделку с милицией. Их посадят, а ты выйдешь сухим из воды. Мы договоримся так, что никто не узнает, что именно ты их слил.

— Ну ты и наивняк, Леня! — зло восклицает Вова. — Думаешь, в органах у Чащовских нет своих людей? Да как только там пойдет слушок про это, меня тут же сольют и пристрелят в этот же день!

— Не обязательно, — возражаю я. — И, думаю, что Бессонов в курсе, что у них в отделении есть крысы.

Вова кривится и качает головой:

— Нет. Я лучше колено себе прострелю и не пойду на дело. Даже если все выгорит, всех не пересажают. А потом все равно узнают, кто их слил, и мне получается все равно конец. Я лучше поеду, заберу мать из больницы и затаюсь на время.

— Трус! — сердито восклицает Саня. — Если ты так сделаешь, этих людей все равно убьют! Может глава Казачинских и преступник, но пострадают и другие! Леня, — она резко поворачивается ко мне. — Я видела твои способности, ты ведь можешь просто пойти с Вовой и спасти всех. А этих Казачинских, Чащовских — сожги их просто к чертовой матери и все!

Я несколько секунд на нее озадаченно таращусь.

— Я начинаю бояться тебя, Санек, — говорю я.

— Ну а чего? — жмет она плечами. — Зачем с этими бандитами церемониться?

— Затем, — поясняю я, — что Вовчику необходимо начать жизнь с чистого листа как законопослушный гражданин, сверхчеловек и значимый член партии Жизни. Ему нужна незапятнанная репутация. А если мы с ним пойдем и начнем жечь всех налево и направо, это кто-нибудь да заметит. И у нас опять буду проблемы. Засветим еще и Вову перед партией Света. Также у нас нет столько времени, чтобы как чертов Мститель, отлавливать и убивать каждого преступника. А если мы сделаем все правильно, обратимся в милицию, сдадим их всех, то Вова будет свободен от бандитской жизни, а руки его будут чисты.

— Слишком рискованно, не доверяю я ментам, — качает головой Вова. — Все они продажные.

— Не все, поверь, — говорю я. — Ну а если что-то пойдет не так, мы всегда можем всех сжечь к чертовой матери!

Саня смеется, Вова неуверенно, но тоже начинает улыбаться. Миша плюхается на диван рядом с Семой и грустно вздыхает. Явно пытается обратить на себя внимание.

— Не грусти, твою проблему тоже решим, дружок, — подбадриваю я и ерошу его волосы. — Пока мы не придумали как, но обязательно выкрутимся.

Мишка поджимает губы и кивает.

— Теперь ты, Сема, — говорю я. — Тебе тоже надо как-то вернуться в общество и желательно как можно скорее попасть в больницу.

Я возвращаю контроль, чтобы дать ему возможность высказаться.

— А что я? У меня все просто, — отвечает он. — Мне нужно попасть в мою партию и рассказать, что произошло. Партия Света меня похитила и хотела запереть в своей секретной лаборатории. Покажу нашим суперариусам свои сверхспособности, все будет выглядеть очень даже правдоподобно и логично. После я зарегистрируюсь, получу статус сверха, и моя партия будет защищать меня с еще больше рьяностью. В общем, я буду под защитой службы безопасности, а юристы партии поднимут переполох. Партия Прогресса ведь нам не враг?

— Не враг, — задумчиво отвечаю я. — И, возможно, это может сработать. Но ты ведь понимаешь, что тебе нужно вступить в партию Жизни как можно скорее. А если ты начнёшь судебную тяжбу с партией Света от партии Прогресса, это может затянуться надолго. И все это время остальные не будут в безопасности. Да и не уверен я, что у партии Света нет своих подкупленных людей в Прогрессе.

— Мы все равно пока не придумали, что делать с Мишей, — отвечает Семен. — А если решимся делать ему пэку с другой личностью, на это понадобятся деньги. А деньги, насколько я понял, имеются только у меня. А еще у меня есть обнулитель, и есть у меня идея, как улучшить программу, чтобы можно было влезть в базу Умко и создать тебе и Михаилу новые личности. Вот только мне всем этим не воспользоваться, пока я отсиживаюсь здесь. Поэтому самое разумное -воспользоваться сейчас своим положением в партии Прогресса.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Давай поступим так. Теперь у тебя есть сверхспособность и в случае чего сможешь за себя постоять. Значит так, Вова и Сема сейчас едут в Краснодар. Вова, ты отвезешь Семена в штаб партии Прогресса, а после мы с тобой договоримся о встрече с Бессоновым, — перевожу взгляд на Саню, которая уже было открывает рот, чтобы начать возмущаться, и говорю: — Ты остаешься за главную.

Она хмурится, а я добавляю:

— Ну, Сань, не можем же мы Мишку одного здесь оставить?

— Я могу и сам, если что, я уже взрослый, — с готовностью заявляет Мишаня.

Саня снисходительно усмехается и говорит:

— Ладно, я останусь, но постарайтесь как-то побыстрее.

— А ты уже пошел в свое тело? — спрашивает меня Вова.

— Да, — отвечаю я. — Пора узнать, где оно находится и, если будет возможность, притащить его сюда.

— Если не сильно далеко, я могу съездить за тобой, — Вова смотрит на часы и добавляет, — время еще есть, да и мне нужно поспать хоть пару часов, я всю ночь ехал.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Значит, я за телом, а вы ждите. Постараюсь вернуться как можно скорее.

Я выхожу из Семена, вижу, что в меню выбора одержимых есть теперь и кнопка: «Личное тело».

Выбираю его.

Первое, что я ощущаю — жуткая вонь. Запах гнилья, мочи, грязных немытых тел ударяет в нос и тут же подкатывается тошнота. Я не сдерживаюсь, поддаюсь позыву, но желудок больно сводит спазмами, а меня тошнит только желудочным соком.

— Я думал, ты сдох, — рядом раздается скрипучий, словно сильно прокуренный голос, и кто-то толкает меня в бок. — Ты сутки дрых, не шевелился даже. Думал выносить тебя.

Все тело сводит от боли в мышцах, каждая клеточка ноет и пульсирует, кажется, у меня даже кости и те болят. А еще меня жутко знобит, хотя по идее на дворе лето, мне не должно быть так холодно.

Да что ж так-хреново-то?

— Воды, — прошу я, собственные звуки больно царапают горло. Я захожусь кашлем.

— Сам подними задницу и иди попей, я тебе че, мля, служанка? — отвечает голос и теперь проясняется зрение, а я вижу того, кому он принадлежит.

Передо мной сидит жилистый худой мужик бомжеватого вида со спутанной грязной бородой, к слову, грязная у него не только борода, а все, за что можно зацепиться взглядом.

Я осматриваюсь по сторонам. Мы в какой-то импровизированной палатке из палок и грязных тряпок, сам я, видимо, спал на картонной подстилке. Сквозь дырку в тряпке виднеется небо, а снаружи слышатся голоса. И снаружи там очень шумно, галдёж стоит как на базаре.

Я поднимаюсь на локтях, пытаясь привстать. Чувствую, как кружится голова, как меня начинает колотить мелкой дрожью и как снова подкатывает рвота. Нужно попить. А еще поесть. Кажется, мой предшественник очень давно ничего не ел.

Кое-как на карачках я выползаю из палатки в надежде глотнуть хоть каплю свежего воздуха, но там меня ожидает разочарование. В нос тут же ударяет смрад мусорных куч — они здесь высятся повсюду насколько только хватает обзора.

— Где вода? — спрашиваю я, оборачиваясь на соседа.

— Ты че, совсем мозгами поехал? — зло зыркает он на меня затуманенным взглядом. — Где найдешь, там и твоя вода! Сам все выхлестал, а теперь с меня спрашиваешь.

Меня то и дело подмывает использовать исцеление, но я не знаю, что именно исцелять при наркоманских ломках. А то, что у меня именно они я даже не сомневаюсь. Состояние напоминает похмелье, помноженное на острый грипп. И единственное желание в таком состоянии — просто лечь и спокойно сдохнуть.

Но я нет, я поднимаюсь на ноги и иду, сам не зная куда. Мне нужна еда и вода, а еще информация.

Здесь людно. Грязные женщины и мужчины в лохмотьях копошатся в мусоре, что-то выискивая. Прямо у куч стоят хижины, сделанные из всего, что, по всей видимости, попадалось под руку. Какие-то две бабы лениво и медленно мутузят друг друга за старую замусоленную подушку, вырывая ее друг у друга. Но больше всего пугает то, что в этом городе бомжей есть дети. На глаза попадается чумазый мальчонка лет трех без штанов в одной растянутой футболке, он держит в грязных пальчиках корку черствого хлеба и с аппетитом ее грызет, с любопытством наблюдая за дракой.

Вот тебе и цивилизация, вот тебе и социализм, вашу мать. Нет, я предполагал, что мусорные города — это что-то плохое, но действительность оказывается куда суровее.

— Где вода? Есть пить? — спрашиваю я сидящего на ржавой бочке деда.

Он глядит на меня исподлобья, качает неодобрительно головой, взгляд у него вполне вменяемый в отличие от взгляда соседа и большинства обитателей свалки.

— Совсем обленились, молодежь, — ворчит дед, достает из-за пазухи грязную флягу и протягивает мне, но отдавать не спешит, а строго говорит: — Только потом пойдешь и из бочки полную наберешь, понял?

Я киваю. Фляга оказывается у меня в руках, обращаю внимание на свои грязные длинные тощие пальцы в занозах. Прикладываюсь к фляге и жадно пью. Только когда осушаю флягу до конца, понимаю, какой неприятный привкус болота был у этой воды. Но благо я ее уже допил.

— Где мы? — спрашиваю я старика.

Тот окидывает меня недовольным подозрительным взглядом.

— Совсем мозги поехали от дряни вашей? — спрашивает он.

Я киваю, и снова спрашиваю.

— В какой мы республике? Какой город поблизости?

— Левка, ты меня пугаешь, — настороженно говорит старик, — такой молодой, а уже того... Не жри больше эту заразу из вертолета.

— Не буду, — обещаю я. — Но ты просто скажи, где мы. Уйти я хочу.

Дед удивленно округляет глаза, долго молчит, словно бы размышляет, всерьез я или просто и впрямь кукухой поехал.

Но ответить он мне так и не успевает, вдалеке слышится рокот вертолета, и все вокруг заметно оживляются: кто сидел, вскакивают, кто прятался в хижинах и палатках, торопливо выползают оттуда, и даже бабы перестают драться за подушку и, спешно подбирая грязные юбки, начинают взбираться на самую высокую мусорную кучу.

Вертолет подлетает, зависает в метрах десяти над нами и оттуда начинают выкидывать какие-то круглые мешочки.

Все, словно безумцы, просто чертова толпа зомби, начинают остервенело собирать эти мешочки, рассовывать по карманам, а кто-то и вовсе начинает их развязывать, доставать оттуда сероватый порошок, нюхать его и лизать.

По всей видимости, этот волшебник из голубого вертолета бесплатно показывает совсем не кино. Он какую-то наркоту сюда привез и раскидывает.

Мы с дедом к этому безумию не присоединяемся, а просто наблюдаем со стороны.

— Ты че, Левка? Серьезно решил завязать? — спрашивает меня удивленно дед.

Я киваю, присаживаюсь с ним рядом на старую покрышку и спрашиваю:

— А кто это привозит наркотики?

— А черт его знает? — кривится дед. — Наверное, те, кто придумал сраные рейтинги и статусы, а теперь хочет, чтобы мы тут передохли все поскорее.

— А если подробнее? — заинтересованно спрашиваю я, пытаясь смотреть на деда, но приходится щуриться, потому что солнечный свет причиняет боль.

— А что тебе подробнее? Не нужны мы никому, пользу обществу не приносим, вот и травят потихоньку. У кого мозги есть, употреблять не станет, а остальные... Знаешь, Левка, сколько в мире сейчас людей?

— Нет, — качаю я головой и тут же жалею, потому что от движения он начинает раскалываться. Но я терплю, мне почему-то всерьез интересно, что скажет дед.

— Три миллиарда, — отвечает он, задумчиво жует губами и снова говорит: — и десять лет назад было три миллиарда, и двадцать лет назад столько же. Те гады, что у власти, очень заботятся, чтобы население в мире не росло. Им хватает рабов и без того, а излишки можно и утилизировать.

Вот тебе и обратная сторона прекрасного мира. Хотя я и так уже знал, что он далеко не сказочный и чудесный.

Дед усмехается, кряхтит, встает с бочки и забирает у меня флягу.

— Ладно, давай сам наберу, — говорит он, — вижу, что тебе совсем хреново.

И, шаркая подошвой, примотанной к ногам шнурками, сильно хромая, он уходит. Я провожаю его взглядом и тем временем обдумываю свое положение.

В таком состоянии, как у меня сейчас, черта с два я дойду до города, даже если он близко. Тело обессиленно, изнеможённо, а еще эти ломки. Сколько они продлятся, сложно представить, но что-то мне подсказывает, что легко я не отделаюсь.

Так, сейчас главное — узнать где я. А после вернусь ребятам и придумаем, как Вовану меня отсюда забрать.

Сижу покорно и жду деда, наблюдаю, как большая часть населения мусорного города лижет порошок, а потом, медленно пошатываясь, расползается по своим жилищам. Употребляют даже подростки возраста Мишки и от этого становится совсем паршиво. Ладно взрослые, но детей власти могли бы и забирать отсюда. Как бы там хреново ни было в домах сирот, здесь явно не лучше.

— Дед, — говорю я, когда он возвращается.

Он удивлённо вскидывает брови:

— И с каких пор это я дед? Не, ну теперь точно вижу, что память тебе в край отшибло. Всегда был дядь Валерой, а теперь вдруг дед.

Честно говоря, мне совсем неинтересно, как его зовут и заводить отношения я тут ни с кем не собираюсь, поэтому говорю:

— Мне нужно уйти отсюда. Просто скажи мне, где ближайший населенный пункт.

— Да куда пойдешь, дурак? Ты видел себя? Тебя ж в рейтинговом лагере запрут, а там, уж поверь, и подохнешь.

— Не все там дохнут, — возражаю я. — Лагерь нужен, чтобы вернуться в общество.

Дед возмущённо усмехается:

— Поверь мне, Лёвка, бывал я там. Коль не сбежал бы, давно ноги протянул. Изверги эти все соки из тебя выпьют, душу вытащат и вытрясут. Дохнут там такие, как мы. Не выдерживают. Крепким и здоровым надо быть, чтобы все это вынести. А ты какой? Тебя вон, соплёй перешибить можно.

— Так, давай по делу, просто скажи мне где город.

Дед цыкает недовольно, качает головой и тычет пальцем влево:

— Вон там, если идти часа три, выйдешь к станице Стараполевской. Там народа нет почти, три улицы на сотню жителей, молодежь вся разъехалась, старики одни остались.

— Станица? Значит, республика Кубань? — возбужденно спрашиваю я.

— А что еще? Конечно, она родимая, — соглашается дед.

— А город какой поблизости?

— Ну-у-у, — задумчиво тянет старик. — Армавир, наверное, ближе всего.

— Отлично! — говорю я, и уже было собираюсь вернуться к команде, чтобы сообщить где я, как вдруг подвисаю.

Так, стоп! А что будет с моим телом, когда я уйду? Предыдущего владельца тут явно уже нет, и он не продолжит, как подопечные, жить как ни в чем не бывало. Так что же тогда?

— Дед, могу я тебя попросить кое о чем? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня с подозрительностью:

— Я тебя не узнаю, Левка. То двух слов без мата связать не мог и еле языком ворочал, а тут вдруг — могу попросить?

— Ну так могу или нет?

— Могешь, могешь, — кивает он и усмехается.

— Посмотри, что со мной будет. Хорошо?

Дед не отвечает, а медленно и настороженно кивает.

Я выхожу из тела, возвращаюсь в Саню.

«Я недалеко от станицы Стараполевской, где-то под Армавиром», — говорю я ей.

Она вздрагивает, видимо, дремала, и тихо спрашивает:

— Разбудить Вову и сказать, чтобы ехал за тобой?

«Нет, пусть выспится, а я пока дойду до станицы. Через пару часов вернусь вас проведать».

— И как ты там? Как вообще? — осторожно интересуется Саня.

«Лучше не спрашивай, — отвечаю я. — Могу сказать только одно, что вашу чертову систему нужно менять как можно скорее».

— Что? Все настолько плохо?

Я отвечаю на вопрос вопросом:

«Ты знала, что лутумов кто-то целенаправленно снабжает наркотой, чтобы они скорее сдохли?»

— Да ну, — недоверчиво тянет Саня, — кому бы это могло понадобиться?

«Не знаю, — задумчиво отвечаю я, — но мы это обязательно выясним».

— Мы теперь будем спасать лутумов? — удивленно и брезгливо спрашивает она. — Я думала, мы будем заниматься политикой.

«Нет, в задницу политику, мы будем делегировать, пусть ею занимаются специалисты, — резко отвечаю я. — Вы, точнее, мы, должны спасать людей, иначе в ваших сверхспособностях нет никакого смысла».

Говорю я это пусть и в сердцах, но от всей души. Да, именно этого жаждет моя душа. Я и мои подопечные супергерои, именно спасением мы и должны заниматься. Пусть Легат и поставил мне совсем другую задачу, но я не политик, никогда вообще этой темой не интересовался, и я уверен, что больше пользы мы с подопечными принесем партии, действиями, а не политическими интригами и борьбой за власть.

А еще у нас есть оружие — обнулитель Семы. Не зря же Император помог нам его создать. Но время обнулителя еще не настало. Сначала нам нужно определиться с вектором изменений.

Я какое-то время жду. Жду, что Император выкатит какое-нибудь предупреждение, мол: «Отклонение от миссии, штраф и все дела», но Император молчит.

Значит, именно таков наш путь, значит, мой выбор правильный. Хорошо, что Иммуну положена полная свобода действий.

— Знаешь, — улыбается Саня и загадочно тянет: — а мне это где-то даже начинает нравится. Будем героями, будем бороться за справедливость и мир во всем мире.

Я, конечно, не думаю, что все будет настолько романтично, как нафантазировала Санек, но развеивать эти иллюзии не решаюсь.

«Я пошел», — коротко говорю я Саньку и выхожу из ее сознания.

Глава 3

Звенит в ушах, боль пронзает висок острой раскаленной иглой. Сквозь этот звон приглушенно, словно у меня в ушах вата, слышу:

— Ты бы хоть сказал, что в обморок собираешься грохнуться, — дед говорит взволнованно, и я чувствую, как он пытается меня поднять.

Вроде дед представлялся, но голова такая тяжелая, а любое мысленное усилие причиняет такую боль, что я попросту не в силах вспомнить его имя.

— Что было со мной? — скрипуче спрашиваю я и открываю глаза.

Рядом не только дед, а еще и тот голопопый мальчонка с куском хлеба. Он стоит и таращит на меня большие карие глазенки.

— Упал ты, и башкой об бочку долбанулся, — отвечает дед.

Я сажусь на землю, трогаю висок, чувствую под пальцами тёплую и липкую кровь.

— Зараза, — тяну я сквозь зубы.

Так, нужно в следующий раз лечь, прежде чем тело оставлять. А то так и без зубов можно остаться.

— Я думал, помер ты, — продолжает дед. — Наверное, тебе с дурью так резко нельзя завязывать. Ломка — это тебе не шутки. Постепенно надо слезать. Я твой пульс пощупал, а он едва слышится. Стеклышко к носу приложил, а ты дышишь через раз.

Нет, это действительно хреново. Получается, когда меня нет дома, тело валяется без сознания — просто как кусок бесполезного мяса. А ведь пока меня нет, может всякое произойти.

— Так это, — говорит дед, — принести тебе дегры? Я знаю, где Косой свою прячет. Нюхнешь чуток и попустит.

Сижу, думаю. В таком состоянии мне не то что до станицы не дойти, мне и на ноги встать тяжко. Но и совать в свое новое тело эту дрянь совсем как-то неохота. Нужно попробовать исцеление. Вот только что лечить? Голова болит, но ее исцеление не шибко поможет от ломок. По-хорошему мне нужно очистить кровь. Правда, кровь не орган, из нее вывести токсины не получится. Но можно исцелить печень, насколько помню, она у наркоманов страдает в первую очередь. Так-то мне все не мешало бы подлечить, но для начала полечу печенку.

Активирую исцеление и попутно отвечаю:

— Нет, наркотиков не надо, я бы поел лучше чего-нибудь.

— Хех, — возмущенно усмехается дед, — по-твоему, ты где? В ресторане? Я тебе не официант! — и уже мягче добавляет: — Вон вчера на окраине новую кучу вывалили. Кажись, из районов проксима привезли. Любка вчера там овощи почти свежие отыскала. Зажрался народ, чуть подгниет и сразу выбрасывают. Так что, Левка, давай, приводи себя в чувства, твой кореш Мотыга, небось еще не всю дегру сожрал. А потом иди ройся, может, чего и отыщешь, пока эти в угаре.

От одной только мысли, что придется копаться в мусорных кучах в поисках еды, подкатывает тошнота. Короче, нужно сваливать скорее.

Встаю — ноги подкашиваются и трусятся. Кажется, мне стало еще хуже, чем после пробуждения. Исцеление печени не очень-то и помогло, ну или просто я слишком тороплю события. Даже здоровый орган неспособен так быстро очистить организм.

Делаю шаг, два — тяжко, но мое желание оказаться подальше от этого смердящего ада куда сильнее.

Останавливаюсь, поворачиваюсь к деду:

— Идти-то хоть в какую сторону? В станицу в смысле.

— Левка, ты серьезно, чтоль? — удивленно моргает дед, зачем-то оглядывается по сторонам.

— Более чем. Так куда идти?

— Слышь, — вдруг спохватывается он, — ну коль ты не шутишь, я с тобой пойду. Ваське надо к людям, — он указывает взглядом на ребенка. — Он еще маленький, авось и в семью приемную заберут. А тут ему смерть голодная. Я уже сильно старый, не смогу его кормить. А эти... — он указывает взглядом на медленно двигающуюся, копошащуюся, точно зомби толпу, с укором качает головой, и так и не договаривает.

— Да мне все равно, — отвечаю я. — Главное, чтобы ты показал, куда идти.

Дед кивает и начинает торопливо собираться. Точнее, он просто встает, достает из бочки какой-то бумажный сверток, поправляет флягу в кармане, и суетливо хватает мальчишку за руку:

— Пошли, Васька, пора нам, — говорит он ему.

Мальчик не сопротивляется, а покорно идет за дедом. Ну и я двигаюсь следом за ними.

Дед сильно хромает, кажется, еще сильнее, чем в прошлый раз. Мальчишка в своих не по размеру больших ботинках тоже медленно тащиться. Но мне это только на руку, потому что так паршиво, что я и сам еле ползу.

— А родители мальчика не против, что ты его забрал? — спрашиваю я, когда мы отходим от толпы лутумов и сворачиваем за огромную кучу.

— Да нет же у него больше родителей. Машка еще зимой померла, замерзла, дура. И только я за ним и приглядывал, — отвечает дед. — От вас-то всех толку никакого. Я думал, может, как пару лет назад, хоть служба опеки приедет из Света и заберет мальца, а они видимо вообще про нас забыли. Совсем свихнулся наш мир, Левка. Помешались на своих рейтингах. Ничего святого у людей не осталось.

Я молчу. Может, мне и хочется поддержать беседу, но сил хватает только на то, чтобы идти и не падать.

Дед резко останавливается, охает и садится прямо на землю, хватаясь за колено.

— Ой, не дойду я со своей ногой, — тянет он и кривится от боли.

Я растерянно оглядываюсь. Мы прошли всего-то полкилометра и даже еще мусорный полигон не покинули.

Дед, кряхтя, поднимается, вздыхает:

— Ладно, пойдем, выведу вас к дороге как-нибудь, а дальше сами.

— Та-а-ак, а тут я не понял, — я останавливаюсь, — ты это нарочно, да? Ты же не собирался никуда идти? Просто малого на меня скинуть хотел?

Дед округляет глаза и растерянно таращиться на меня, а потом ворчливо возмущается:

— А тебе что? Не все ли равно? Выведешь его к станице, там люди нормальные, сами разберутся, что с ним делать. Я ж тебя не прошу его на воспитание брать!

— Дед, ну ты разве не видишь, как мне хреново? Я в любой момент могу снова сознание потерять. Может, вообще сдохну. А малой с кем останется?

Он окидывает меня недовольным взглядом и ворчливо добавляет:

— Да какого черта ты меня дедом зовешь? Всю жизнь дядь Валерой кликал, а теперь задедкал? Прав ты, нельзя тебя ребенка доверять. Мозги совсем потекли...

Договорить он не успевает, со стороны забора, отгораживающего свалку от внешнего мира, слышится рокот мотора.

Дядь Валера, — теперь уж точно запомнил, — как-то заметно напрягается, смотрит на то, как открываются ворота, в них входят три здоровенных бородатых мужика в строгих деловых костюмах. Два из них несут по канистре из-под бензина. Один — самый здоровый идет впереди налегке, держит палец у уха и что-то бормочет. Очень странная компания.

— Куда это они? — спрашиваю я.

Дядь Валера озадаченно молчит, провожая их взглядом, жмет плечами.

— Может комиссия какая-нибудь, — говорит он.

Вдруг Васька задирает голову, округляет глаза и тычет грязным пальчиком в небо:

— Те-тя, — радостно произносит он по слогам.

Мы с дядь Валерой задираем головы тоже. Там в небе в метрах пятидесяти над нами действительно висит женщина: в черном облегающем костюме, волосы белые как снег развеваются на ветру. Она висит так несколько секунд, словно что-то высматривает, а затем, резко срывается с места, и пулей уносится прочь.

— Лучше, наверное, нам поторопиться и скорее свалить отсюда, — говорит дядь Валера, — там, где появляются сверхи — жди беды.

— Почему? — удивляюсь я.

— А потому что просто так они сюда никогда не суются.

Ветром приносит резкий запах бензина, с той самой стороны, куда ушли здоровяки.

— Так, давай, бери Ваську и уходи, — он резко поднимает мальчика на руки и тычет мне.

По инерции забираю, малой удивленно и изучающе таращиться на меня.

— Ле? — спрашивает он.

В ответ я киваю.

— Они пожар, что ли, собрались устроить? — ни сколько спрашиваю, сколько констатирую я.

Дядь Валера сердито матерится, а после прикрикивает:

— Уходи, говорю, без тебя тут разберутся!

Я начинаю идти к выходу. Я сейчас далеко не в том состоянии и настроении, чтобы ввязываться в очередную заварушку. Несмотря на то, что я несу ребенка, у меня даже силы откуда-то появляются и теперь я иду быстрее.

Со стороны мусорных куч уже доносится запах гари. Один черт, способностей потушить пожар у меня нет. Да и та летающая сверхженщина там зачем-то была. Выглядела как супергероиня, может она здесь затем, чтобы спасти лутумов. Вот, значит, пусть и разбирается.

Хотя что-то мне подсказывает, что тут все далеко не так просто.

До выхода остается буквально несколько метров, но в этот самый момент калитка распахивается настежь, и на свалку вваливаются несколько человек: двое мужчин с камерами, и женщина с микрофоном. Ух ты, как оперативно пожаловали сюда журналюги. Но судя по всему, они знали, что надо явиться прямо сейчас.

Мусорные кучи позади нас горят уже так, что дым столбом уходит в самое небо, огонь захватывает все больше и больше пространства.

Оборачиваюсь на дядь Валеру, он кривится от досады и качает головой.

— Вы целы? Расскажите, что произошло? — налетает на нас молоденькая журналистка и тычет мне микрофон под нос, рядом материализуется и парень с камерой и тут же нацеливает на нас.

Я было открываю рот, желая рассказать про здоровяков, и про поджог, как в воротах появляется высокий длинноволосый парень в идиотском ярко-голубом костюме.

И появляется он с такой торжественной помпой, упирая руки в боки и выпячивая грудь, как гребанный супермен, словно его все тут только и ждали.

Репортеры тут же переключаются на него. Журналистка, сломя голову, смешно спотыкаясь на высоких каблуках, несется к нему вместе с оператором.

— Волна, расскажите, как вы узнали о пожаре? — громко спрашивает она, едва добегая до него.

— Мы с моей напарницей Эллой Стриж патрулировала эту местность, и она заметила дым вдалеке, — с напускной бравадой произносит он.

Тут же рядом с ним, словно по щелчку пальцев, приземляется та самая женщина, которую мы видели несколько минут назад. Она откидывает белые волосы эффектным жестом, словно шампунь рекламирует, и говорит:

— Не время для вопросов! Сейчас мы должны спасти этих несчастных лутумов! — И произносит она это так наигранно, словно все не взаправду происходит, а здесь какой-то паршивый фильм снимают.

Я, откровенно охреневая от происходящего, просто таращусь. Мне теперь просто интересно, что же будет дальше.

Эти двое несутся к кучам, которые уже пылают так, что полнеба застелило чернотой.

Тот, который Волна, вздымает руки к небу, а Элла, которая Стриж, зависает у него над головой и эффектно выгибается: одну ножку сгибает в колене, на второй тянет носок, как балерина, и разводит руки в стороны.

Репортеры быстро следуют за сверхами, нацеливают на них камеры, замирают напряженно.

Вдруг резко начинает темнеть. Небо со стремительной скоростью начинает сгущаться над свалкой. Лицо Волны морщится от напряжения, его руки сильно трясутся, и тут начинает накрапывать дождь.

Тут же Элла Стриж взмахивает руками, дует сильный порывистый ветер, и с каждой секундой он становится все сильнее и сильнее.

Капли начинают срываться с неба все крупнее, их тут же подхватывает ветер и уносит в сторону пожара.

От ветра огонь разгорается сильнее, а дождь едва ли помогает быстро все потушить. Но, видимо, это только начало представления.

Я не сразу понимаю, как так вышло, что вот секунду назад капал дождь и дул ветер, и вдруг перед Стрижом и Волной вырастает тонкий, но при этом высокий до самого неба смерч из воды.

— Отойдите, это может быть небезопасно! — перекрикивая рев ветра, кричит Волна.

Никто из репортеров даже не подумал отойти, даже не дернулся. Я на всякий случай сделал несколько шагов назад.

Водяной смерч все больше набирает обороты, захватывает в свое завихрение мусор, поднимает его и уносит куда-то в небо.

— Приготовились! — орет Элла Стриж и резко опускает руки.

Вся эта махина из мусора и воды обрушивается огромной волной на горящие кучи. Пакеты, куски пластика, тряпки, бумага: все это разлетается в стороны, бьет по репортёрам, летит в нашу сторону.

Я только и успеваю что отвернуться и прикрыть Ваську от удара.

В спину прилетает что-то твердое, но бьет не сильно. И в эту же секунду с неба срывается ливень, и начинает неистово хлестать меня по спине. Васька вжимается в меня, утыкается лицом, парню, видимо, страшно. Я же радуюсь дождю, считай, почти помылся.

Правда, дождь заканчивается так же быстро, как и начался, а потом и вовсе перестает идти.

Черные тучи стремительно таят, превращаются в маленькие белые облака. И вот уже ясное небо красуется своей синевой над нашими головами.

Позади кто-то начинает аплодировать. Сначала это робкие, нерешительные хлопки, а после все трое репортеров начинают хлопать и выкрикивать:

— Браво! Слава Стрижу и Волне!

Да вашу ж мать, ни черта себе они тут концерт устроили!

Элла Стриж ведь прилетела куда раньше, чем тут все загорелось, и видела, что там внизу происходило. Устроили, понимаешь ли, супергеройское представление. Нет бы делом хорошим заниматься, а эти сверхи фигней какой-то показушной страдают.

— Элла, Волна, вы как всегда великолепны! — восклицает репортерша. — Это было потрясающе! Теперь ответьте, пожалуйста, на вопросы. Как вам удалось предотвратить эту ужасающую трагедию? Вы знаете, что здесь произошло?

Слушать этот бред у меня желания нет, поэтому решаю, что вот сейчас самое то делать ноги. Но тут мне приходит мысль, что лучше отдать Ваську кому-нибудь из этих приехавших, чем тащить неизвестно куда, они-то его наверняка заберут. Они ж герои, чтоб их.

Поэтому я начинаю идти к репортерам.

— Полагаю, это несчастный случай, вероятно, пожар произошел из-за небрежности лутумов, — отвечает с видом знатока Волна.

Ага, из-за лутумов, конечно. Явно же все чистой воды подстава. Но чем они занимаются — мне честно говоря, плевать. Может, рейтинг себе так повышают.

— Эти места не предназначены для проживания людей, — тут же поддакивает ему Стриж. — Давно пора властям обратить внимание на проблемы лутумов и на то, в каких условиях они живут. Взгляните же! — восклицает она и тычет пальцем прямо на меня с Васькой.

Журналюги тут же поворачиваются в нашу сторону.

Элла Стриж срывается с места и решительно шагает к нам, останавливается и продолжает вещать:

— Посмотрите же на этих несчастных! — она выхватывает у меня ошалевшего Ваську, он тут же начинает хныкать, и Элле приходится повышать голос: — Посмотрите, в таких местах живут маленькие дети. Социальная политика партии Света не справляется, она не может гарантировать этим детям будущее, и получается, что он попросту выброшены на обочину жизни. Разве мы нелюди? Разве наше общество может такое допустить?!

Я кривлюсь в непонимании, Васька немного успокаивается и тычет пальчиком прямо в глубокое декольте обтягивающего костюма Эллы.

— Сися, — улыбается и говорит он.

Элла едва заметно морщиться.

Рядом оказывается Волна и тоже начинает говорить явно заученную и отрепетированную речь:

— Сегодня мы предотвратили катастрофу, которая могла стоить жизни не только лутумам, но и жителям соседних городов. Из-за пожара на мусорном полигоне могла произойти экологическая катастрофа. Если бы пожар не был вовремя и оперативно потушен весь этот, несомненно, токсичный смог принесло бы в наши города. Давно пора прекратить мучения лутумов! Человек не должен жить на помойках, пусть даже он социально безответственный и оказался здесь по своей воле!

— И что же вы предлагаете? — спрашивает репортерша. — У партии Прогресса имеются идеи, как можно решить эту проблему?

— Разумеется, — усмехается Стриж, словно это само собой разумеется, — у партии Прогресса есть решение! Мы построили город для лутумов — первый в своем роде. Это не рейтинговый лагерь, это воистину новый подход. Это город Возрождения!

— И чем же этот город отличается от лагерей? — спрашивает журналистка.

— Наша партия считает, что жёсткие меры исправления не подходят этим людям. Им нужна помощь специалистов и наш город основан прежде всего на помощи. В нашем городе людям будут помогать психологи и социальные работники. Мы поможем и восстановиться, отказаться от вредных привычек, научим вести правильный здоровый образ жизни. Мы не собираемся принуждать этих людей к тяжёлому труду. Лутумов нужно мотивировать на работу, а не заставлять. Наша цель помочь им заново интегрироваться в общество и сделать из них полноценных людей.

Я прямо заслушиваюсь, как сладко, однако стелет. Даже любопытно становится, что они там за город построили. А теперь мне еще и становится ясно откуда у этого спектакля с поджогом растут ноги. Это была политическая пиар компания партии Прогресса и их города для лутумов.

Если еще несколько минут назад меня подмывало от желания испортить им всю малину и рассказать про здоровяков и про то, что все это цирк чистой воды, то сейчас решаю не лезть. Пусть они и используют грязные инструменты, но ребята из Прогресса явно же борются за правое дело.

— И сегодня знаменательный день! — торжественно заявляет Волна. — Все эти спасенные от пожара люди станут первыми жителями города Возрождения. Через несколько минут сюда приедут автобусы партии, и мы готовы всех их забрать.

Журналистка начинает заваливать их вопросами про город, а сверхи с радостью отвечать. Я же решаю, что вот теперь самое время валить. Все решилось, так сказать, само собой.

Ваську вон заберут в город, да и дядь Валеру заберут. Может, там хоть поживут в человеческих условиях.

Я делаю шаг назад, но тут же мне в спину упирается рука Волны.

Поворачиваю на него недовольный взгляд:

— Руки убрал, — говорю я, а в ответ это придурок мне широко улыбается.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, делает он это громко и явно на камеру.

— Лев, — раздраженно отвечаю я.

— Скажи, Лев, ты рад, что тебе наконец-то предоставляется шанс начать жизнь сначала в городе Возрождения?

— Да я не собираюсь в ваш город, у меня, вообще-то, дела.

— Какие же у тебя здесь могут быть дела? — снисходительно хохочет Волна, окидывая взглядом мусорные кучи.

— Такие, не твое дело, — начинаю я злиться, отталкиваю его руку. — О мальчике позаботьтесь, а мне пора.

Волна дает жестом знак журналистам, чтобы те не снимали. Те покорно отходят и начинают снимать кучи.

— Оставишь своего ребенка? — с укором спрашивает Волна и сводит брови к переносице. — Это безответственное, неподобающее поведение. Но ничего, в городе Возрождения с вами будут работать специалисты и они помогут понять, что такое ответственность перед семьей и обществом.

— Да не мой это ребенок, я вообще в первый раз его вижу, вон у дядь Валеры спросите. Я уходить собирался, а он мне его всучил, чтобы я его к людям отвел. Вот, отвел уже, получается.

Так, происходящее мне начинает нравиться все меньше. Васька словно чувствует напряжение, смотрит на меня жалобно и протягивает ручонки:

— Ле, — говорит он и начинает хныкать.

— Забери своего вонючку, — даже не поднимая глаз, пихает мне Элла мелкого, и вся такая деловая погруженная в экран пэку, начинает кому-то звонить.

Я оборачиваюсь, чтобы подозвать дядь Валеру, и он все объяснил этим идиотам, но его нигде не видно. Но тут я вдруг его замечаю.

Он лежит на земле, распластав руки в стороны. Дядь Валера не шевелится, и ничего удивительного, потому что во лбу у него торчит стеклянный осколок.

Я срываюсь с места и спешу на помощь. Нет, я знаю, что вряд ли смогу ему уже чем-то помочь, и скорее больше делаю это, потому что хочу убедиться, что зрение меня не подводит.

Застываю в метре от него. Слишком глубоко вошел осколок. На лице дядь Валеры застыла усмешка, изумленный взгляд смотрит в небо, словно в последние секунды жизни его кто-то очень сильно удивил.

— Дя, — зовет его Васька, я спешно отворачиваю мальчика от этого зрелища, отхожу подальше, но чем дальше иду, тем сложнее совладать с эмоциями.

Из-за забора возвращается Стриж, приземляется рядом с Волной, говорит ему что-то, и они дружно смеются.

— Ах вы собаки! — в ярости кричу я им. — Посмотрите, что вы натворили! Вы своими идиотскими вихрями человека убили!

Сверхи и журналисты поворачивают в мою сторону удивленные взгляды.

— Это снимать не надо, — сердито кричит Элла на оператора, который едва повернул камеру, а после Стриж на всей скорости несется ко мне.

— Что ты только что там верещал? — недовольно интересуется она.

— Вы человека убили, когда тушили свой театральный пожар!

Элла сводит сердито брови к переносице, бросает короткий взгляд на дядь Валеру:

— Это исключено, мы не убиваем, а спасаем. Скорее всего, этот лутум уже был мертв.

— Да вы охренели?! Я с ним разговаривал до вашего прихода! Он был жив живехонек, а после того, как ты тут устроила ураган, ему в голову осколок прилетел.

Она наклоняется ко мне и тихо, но злобно произносит:

— Слушай сюда, мальчик. Или ты сейчас же прикусишь язык, или я тебя подниму за шкирку повыше и сброшу на землю. Поверь, от тебя мокрого места не останется.

Я вздыхаю, ставлю Ваську на землю:

— Подожди меня, дружок, — говорю я, а после снова поворачиваюсь к Элле.

— Слушай сюда, девочка! Не знаю, что за мутные дела вы здесь творите и зачем устроили этот цирк с пожаром, но то, что ты убила человека по неосторожности и, по всей видимости, тебе на это абсолютно плевать, мне очень не нравится. И не советую меня злить.

Элла начинает хохотать.

— И что же ты мне сделаешь, грязный лутум? Заразишь дизентерией? — она резко перестает смеяться и окидывает меня подозрительным взглядом: — А почему ты такой вменяемый? Ты должен улыбаться и слюни пускать, как остальные. По глазам вижу, что ты тоже деградоцит принимал.

— А! Так это вы тут дрянь с вертолёта раскидываете? — зло усмехаюсь я. — Вы еще большие ублюдки, чем мне показалось вначале!

Вместо ответа она натягивает стервозную улыбку:

— Ну ничего, в нашем центре Возрождения тебе вмиг мозги вправят. Наши специалисты умеют работать и с такими дефектными, как ты. Будешь служить во благо науки и прогресса.

— Вы там что, эксперименты собираетесь проводить над людьми?

— Что ты! — карикатурно ужасается она. — Ни в коем случае! Мы будем лечить лутумов от наркотической зависимости. И тебя тоже вылечим, — злорадно улыбается она.

— То есть, вы сначала людей подсаживаете на эту дрянь, чтобы что? Чтобы потом лечить? — офигеваю я от своей догадки. — Вы, наверное, и конечности людям отрезаете, чтобы потом испытать передовые методики хирургии и пришить обратно?

Она не отвечает, многозначительно улыбается:

— Лутумы не люди, — почти нараспев произносит она, резко разворачивается и уходит.

— Все, съемка здесь окончена, — недовольно кричит она журналистам, — этого кретина вставлять в эфир не нужно, возьмите интервью лучше у кого-нибудь там в мусорном городе, они все равно все обдолбанные и не поймут, что происходит.

Она вскидывает руку с пэку, смотрит там у себя что-то, и говорит Волне:

— Автобусы уже здесь.

Журналисты тут же спешно уходят в ту сторону откуда мы пришли.

Я хватаю Ваську на руки, решая, что больше здесь оставаться нельзя. Малого этим извергам уж точно теперь я не отдам. Я думал, партия Света — злобные уроды, а партия Прогресса вообще оказалась сумасшедшими извергами. Может и наша партия ничуть не лучше. Не нравится мне все это.

Но только я прохожу несколько метров, как в ворота начинают заходить люди в шлемах, в форме, как у спецназа с какими-то наворотами, у каждого на изготовке резиновая дубинка. Они быстро заполоняют все пространство и начинают слаженным строем двигаться вперед.

Нет, не хотел я использовать способности, не хотел вызывать подозрения и обращать на себя внимания. Но выбора мне не оставили.

Глава 4

Толпа с дубинками приближается к нам. Один из них обращает на нас внимание и строго произносит:

— Не оказывайте сопротивление, спокойно проследуйте в автобус.

Я киваю и делаю вид, что иду в автобус, этот товарищ меня сопровождает, остальная толпа двигается дальше.

Очень уж меня подмывает подпортить планы этим прогрессивным козлам, поэтому активирую трезубец и пока идем, подпаливаю все мусорные кучи, которые только попадаются на пути. Не сильно так поджигаю: то там немного, то здесь, чтобы они разгорались не сразу, а тогда, когда нас тут уже не будет.

Пусть Стриж и Волна еще поработают, только теперь по-настоящему.

Выходим за ворота, здесь в ряд стоят голубые автобусы с эмблемой: черный треугольник, а внутри глаз. Всевидящее око, чтобы его. Очень нехорошая эмблема у этой партии, сразу вызывает неприятные ассоциации. Если бы увидел ее раньше, сразу бы понял, что от этих ребят лучше держаться подальше.

Нас заводят с Васькой в автобус, за рулем водитель — обычный пузатый дядька с усами, никакого оружия при нем не вижу. Человек с дубинкой наклоняется к ящику, который стоит прямо здесь в проходе, открывает, достает оттуда какой-то ремень с красными диодами, напоминающий собачий ошейник:

— Надевайте, — велит он.

— А что это? — спрашиваю я.

— Надевай, — уже грубее отвечает он, явно не собираясь мне ничего объяснять.

Так, ладно, пора с этим заканчивать. Этот момент самый что ни на есть подходящий, чтобы свалить.

«Остолбенение — радиус действия 15 метров, время действия 40 сек., возможность использования 2 раз в сутки — Активировано».

Все в автобусе вмиг замирают — в том числе и Васька на моих руках. Осторожно кладу его на пассажирское сидение.

Отбираю дубинку у парня в шлеме, затем отбираю и сам шлем, под ним оказывается молодой крепкий парень с мужественным лицом. С ноги я выпихиваю его из автобуса, тот вылетает и плашмя валится на пыльную дорогу.

Рискую, конечно, сейчас остальные водители это заметят.

Быстро отстёгиваю водителя автобуса и тоже выталкиваю, тот падает неудачно, лицом вниз, задницей кверху.

— Понимаю, друг, работа у тебя дрянь, — вздыхаю я, — но ничего личного.

Остаток времени до завершения активации я трачу на то, чтобы забрать Ваську, надеть на него шлем и сесть на водительское место вместе с ним. Пристегиваю нас.

— Эй, чего тут у вас?! — кричит мужской голос с улицы. Смотри в боковое зеркало — еще один водитель спешит к нам, видимо, из автобуса позади.

Завожу двигатель и жму на газ. Поехали!

Водить я, к счастью, умею, но вот автобус не водил никогда. Правда, сейчас меня это едва ли волнует, главное — свалить подальше от этих уродов.

Я мчусь по дороге, смотрю, что никто и не подумал нас догонять. Не без удовольствия замечаю, как красиво клубится дым над мусорным полигоном.

Заканчивается время активации остолбенения. Васька начинает шевелиться, от неожиданности, что все поменялось, пугается, начинает хныкать, пытается стащить шлем, у него не получается и он начинает рыдать во все горло.

— Эй, парень, а ну, прекращай вопить! — пытаюсь я его успокоить, но это едва ли помогает.

Он начинает орать еще больше, хотя казалось, куда уж больше.

Рев мелкого буквально сводит меня с ума. Мне и так хреново: знобит, колотит, а все чувства обострены до предела. И Васькин плач в буквальном смысле превращается в пытку, а я всерьез начинаю жалеть, что вообще взял его с собой.

— Высажу сейчас! — гаркаю я на него.

Васька резко замолкает, и тут же я чувствую, как под мелким становится тепло и мокро.

— Ну спасибо, Василий! — возмущенно сокрушаюсь я.

Выдыхаю. Сам виноват, наорал на ребенка. Вот и прилетела мне мгновенная карма. Спасибо, что только обмочился, мог ведь и по-большому наделать.

Только сейчас замечаю на приборной панели автобуса экран с навигатором. Отлично, хотя бы приблизительно буду знать, куда ехать. Сразу выбираю первый населенный пункт: та самая станица Стараполевская, о которой говорил дядь Валера.

Выбираю пункт назначения, маршрут моментально перестраивается.

Жаль, что долго ехать не выйдет. Автобус все-таки придется бросить. Сейчас эти прогрессы спохватятся и начнут меня ловить.

Но, с другой стороны, даже хорошо быть лутумом, можно нарушать законы, угонять автобусы, бить морды правоохранителям, творить что угодно и никто тебе ни рейтинг не понизит, ни штраф не влепит.

Правда, можно и за решётку угодить, но меня им все равно так просто не взять.

Я выворачиваю автобус на трассу, которая ведет к станице, и только я заканчиваю маневр, как резко что-то грюкает по лобовому стеклу. Васька от неожиданности вздрагивает. В эту же секунду лобовое стекло покрывается трещинами, и только потом я замечаю зависшую в воздухе Эллу Стриж с грудой камней в руках.

Вот же приставучая баба! И что ж мне так везет в последнее время на сумасшедших женщин.

Еще один камень прилетает в стекло, на этот раз оно не выдерживает и сыплется. Осколки летят на нас, Васька снова начинает рыдать. Хорошо, что я хоть шлем на него надел.

Я сбавляю скорость, дальше двигаться небезопасно, на автобусе как не маневрируй, от каменного обстрела вряд ли получится увернуться.

— Выходи, — кричит мне и победоносно улыбается Элла, — прокачу тебя с ветерком.

— Я, пожалуй, откажусь, — кричу я ей, перекрикивая вопли Васьки.

Спешно отстегиваюсь, уношу малого в другой конец автобуса и только когда собираюсь вернуться и надавать этой заносчивой бабе по ее сверхзаднице, она уже оказывается внутри салона.

— А ты у нас, как выяснилось, не так прост? — улыбается она.

Я пожимаю плечами, делая вид, что не понимаю, о чем это она. Сам же думаю, какую бы способность против нее применить. Можно сделать из нее неподвижную статую, а можно заставить верещать от страха. Чего может бояться такая, как она?

— Что у тебя за способность, лутум? Гипноз? Паралич? Или что-то ментальное?

— Ничего из этого, я не сверх, ты ошиблась, — отвечаю я.

— Ты же не хочешь, чтобы я вынудила тебя продемонстрировать силу? — стервозно усмехается она.

Молчу и в ответ тяну лыбу во весь рот. Так, я сейчас ее сначала как следует напугаю, затем заставлю остолбенеть, а после свяжу чем-нибудь и вышвырну в поле, пусть позагорает, а то вон, совсем бледная.

— Мог бы сразу сказать, что ты сверх, — внезапно дружелюбно говорит Элла, улыбаясь мне в ответ. — Почему промолчал? Зачем сидел среди этой грязи с таким потенциалом? Такие люди нужны партии Прогресса.

— Ну уж нет — спасибо, нет никакого желание связываться с вашей вшивой партией. Я уж, пожалуй, обойдусь. Знаем мы, что вы с людьми делаете, наверное, и сверхов не щадите.

Элла корчит обиженную гримасу:

— Нет, мы таким не занимаемся, эта партия Света проводит испытания над сверхлюдьми. А мы своих сверхов холим и лелеем. Давай не глупи, это отличная возможность. Что у тебя за сверхспособность? Если это действительно что-то стоящее, наша партия тебе вмиг сделает пэку, и сразу же получишь статус проксима. Мы поможем тебе избавиться от зависимости, выделим тебе партийное жилье в нашем штабе и полное обеспечение. Будешь кататься как сыр в масле. А взамен будешь служить на благо общества, науки и прогресса.

Нет, может, она конечно и не врет, может их партия и впрямь так почитает сверхов и все, что она обещает, я бы мог получить. Но это не отменяет того, что они гребаные нелюди.

«Кошмарные видения, время действия 30 сек., возможность использования 2 раз в сутки — Активировано».

А ну-ка, ну-ка. Заценим твои кошмарики.

Между нами вырастает женская фигура. Она повернута ко мне спиной, поэтому разглядеть ее не особо получается. Все, что я вижу — русые волосы в густой, длинной косе, короткое фиолетовое платье из лайкры, такие же фиолетовые сапоги до колен, подчеркивающие в меру мускулистые стройные ноги.

Ясно, Стриж боится какую-то тетку. Судя по костюму, тоже сверхчеловека.

— Здравствуй, моя радость, — ласково говорит ей кошмар, красивым высоким певучим голосом.

Элла начинает пятиться:

— Нет, это не можешь быть ты. Тебя нет, ты мертва, — качает она головой.

— Ну как же мертва, вот я — перед тобой. Неужели ты не скучала, моя хорошая?

Элла судорожно качает головой и обступает еще на шаг.

— Нет, это не правда, они сказали, что тебя нет, тебя нет, нет. Нет!

— Ты предала меня, моя радость, — продолжает наступать на нее кошмар, — ты им сдала меня. Продала этой мерзкой партии Света. Ты предала меня, предала партию, моя радость. А ведь ты была моей любимицей, я ведь воспитала тебя как родную, и вот так ты мне отплатила? — в последних словах скользит холодная злоба.

— Ты была сумасшедшей, Даша! Ты свихнулась, ты была опасна! Ты чудовище! Я не могла поступить иначе! — почти плача, кричит Элла, падает на пол и продолжает отползать.

Ух, и страсти ж здесь разворачиваются. Мексиканские сериалы отдыхают.

Кошусь на Ваську, он тоже с насторожённостью глазеет на происходящее. Он, конечно, кошмар не видит, для него все выглядит так: злая тетя в смешном костюме, ползает по автобусу и плачет.

— Ты сделала свой выбор, Элла. Ты предала меня. И значит, я должна тебя наказать, — ласково говорит кошмар Даша, а потом зло добавляет: — И теперь я заставлю тебя страдать.

Я ожидал, что эта Даша сейчас начнет использовать сверхсилу и кошамарить Эллу, но произошло другое. Рядом с ней вдруг появилась девочка лет шести с голубыми бантиками и пышном голубом платьице.

— Нет, не тронь ее! — орет Элла, резко вскакивая с места. — Она просто ребенок! Она ни в чем не виновата!

Васька снова начинает плакать. Мне и самому становится не по себе. Быстрей бы уже закончилось время активации.

Даша резко хватает ребенка на руки, вытягивает малышку на руках перед собой и вдруг разражается оглушительным криком, переходящим в ужасающий свист.

Я странно воспринимаю этот крик, я его слышу, но он не причиняет мне вреда. А вот Элла реагирует по-другому. Ей он явно причиняет невыносимую боль. Она падает на колени, зажимая уши, но продолжает с мольбой смотреть на мучительницу, которая, по всей видимости, держит ее дочь.

Ребенок неистово верещит, и в один миг у девочки взрывается голова. Самым натуральным образом взрывается: раскидывая ошметки плоти по всему салону автобуса, забрызгивая всю округу кровью и мозгами.

Элла издаёт такой отчаянный крик, что у меня кровь в жилах стынет. Вся гамма боли и ужаса проносится по ее лицу.

Ну вот, теперь я чувствую себя негодяем. Я теперь всерьез начинаю жалеть, что использовал кошмарные видения. Мог бы просто обездвижить, связать и выкинуть из автобуса. А вот это все — кажется, я до нервного срыва сверхбабу довел. Но откуда я мог знать, что у неё вот такие страхи?

А еще я понял, кого именно она видела. Похоже, это та самая Дарья Банши из секретной лаборатории партии Света. И она ни черта не мертва, как думает Элла. А еще, быть может, она уже на воле благодаря нашим стараниям.

Даже подумываю, что, наверное, стоит предупредить Эллу, что она жива, если она всерьез настолько опасна. Пусть Стриж и заноза, но как-то жалко ее становится. Вон, как рыдает, несчастная. А еще ей вон: так же, как и мне, с матерью не повезло, пусть Дарья и не ее родная мать. Но как я понял, именно она ее воспитала.

Резко исчезают видения. Кровь и мозги со стекол и потолка исчезают. И только я собираюсь поговорить с Эллой, успокоить, как она поднимает голову и резко перестает рыдать. Несколько секунд в замешательстве она осматривает салон автобуса, а потом как закричит:

— Это ты сделал?! — в ярости кричит она и вскакивает на ноги. — Ублюдок! Это ты залез в мою голову? Я убью тебя, тварь!

Она срывается с места. Я быстро активирую остолбенение.

Элла застывает с перекошенным от злобы лицом в нескольких сантиметрах от меня. Ух и страшная она в гневе: тушь размазана по щекам, а взгляд такой дикий, что бешеный бульдог бы позавидовал.

Ну вот. А я еще хотел ей помогать, жалел ее. Она от своей воспитательницы явно же недалеко ушла — такая же бешеная.

Чтобы зря не тратить время, срываю с себя свои верхние лохмотья, которые рубашкой назвать язык не поворачивается. Рву тряпки на части, скручиваю Эллу и связываю ее руки и ноги.

Пока это делаю, время активации остолбенения подходит к концу. Стриж тут же неистово начинает дергаться, орать матом, пугать Ваську, который уже и рыдать устал, а теперь только тихо поскуливает.

— Я найду тебя тварь! Я убью тебя! Скормлю тебе твои кишки, ублюдок! — остервенело дергаясь, кричит Элла.

— Тебе повезло, что я женщин не бью, — вздыхаю я и начинаю тащить ее волоком из автобуса.

Затем оставшиеся куски тряпок запихиваю ей в рот и выкидываю из автобуса на обочину. Кто-нибудь ее здесь да найдет.

Мести или преследования от этой недогероини я не боюсь от слова совсем. Во-первых, она не знает, кто я вообще такой, во-вторых, стоит мне побриться и помыться, и я стану абсолютно другим человеком. Да и я очень надеюсь, что мы больше никогда не увидимся.

Затем мы с Васькой продолжаем наш путь. Теперь нас вряд ли кто-то догонит. Но у автобуса может быть какой-нибудь противоугонный отслеживающий маячок, поэтому решаю бросить автобус на повороте в станицу.

После всех этих приключений мне становится еще хуже. Ломота в мышцах и суставах ощущается сильнее, а еще, несмотря на палящее обеденное солнце, меня жутко знобит. А теперь я остался без верхних лохмотьев и каждый раз, как мой костлявый бледный торс обдувает ветром, я вздрагиваю, ежусь и начинаю выстукивать зубами дробь.

Идти тяжело. И идем мы довольно долго. Хочется просто лечь и умереть. Хотя первые дома окраины станицу уже вот, совсем рядом, осталось пройти пару километров, и мы на месте.

Ваську я уж не несу, сил на это у меня попросту нет. Но он молодец, послушно молча бредет за мной.

Раздумываю, как лучше поступить. Показываться людям на глаза не самая лучшая идея — могут милицию вызвать. Подкинуть им Ваську и сбежать? Как-то слишком безответственно. А вдруг мелкий попадет к этим извергам из Прогресса. Знать бы, что он точно попадет в приют... Но как я узнаю?

— Давай-ка, дружок, передохнем, — говорю я Васе.

Он округляет глаза, вскидывает брови, будто не понимает, что я от него хочу.

Оглядываюсь — автобус давно позади и его не видать. Я схожу с дороги. Здесь луговой травы мне по пояс, а зашедшего в нее Ваську она скрывает полностью. Трава такая зеленая, манящая что я без раздумий проваливаюсь в эту колючую и одновременно мягкую поросль. Васька, следуя моему примеру, ложится рядом, и так же, как и я, по-взрослому закидывает руки под голову.

Тут нас не видно с дороги. Лежим, любуемся небом и облаками. Лежа мне становится немного легче.

— Никуда не уходи, подожди немного, — говорю я Васе и покидаю тело.

Сразу такое облегчение накатывает. Как же хорошо больше не чувствовать приступы ломки. Невольно начинаю жалеть о том, что выбрал тело наркомана. Лучше б уж коротышку сервуса взял, куда меньше было бы возни и проблем. Но, так-то, если по-честному, кого бы я там ни выбрал, все равно нет-нет, да задумывался о том, что ошибся и лучше б взял другое тело. Такая уж человеческая натура.

Выбираю Семена, жду, когда обрету все чувства. Слышу, как тихо и гундосо говорит диктор: работает то ли радио, то ли телевизор. Когда проясняется зрение, понимаю, что все-таки радио.

— Как вы тут? — спрашиваю Сему.

Остальных поблизости невидно.

— Т-с-с, сейчас снова будет, — говорит он и тычет пальцем в радио.

Слышится щелкающий монотонный звук из динамиков, затем играет незаурядная короткая мелодия и мужской, хорошо поставленный голос, начинает быстро тараторить:

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. В Южных республиках Эрэснер полдень, с вами программа республиканских новостей. Итак, главные новости к этому часу, — после вступления он начинает тараторить еще быстрее: — На ежемесячном съезде партий был подписан новый закон об утилизации мусора. Теперь пластик и полиэтиленовые пакеты необходимо помещать в отдельные специальные мусорные секции. В течение недели правительство планирует оборудовать все мусорные площадки республик отдельными контейнерами, а сам закон заработает с первого сентября. Стоит напомнить, что такой же закон месяцем ранее уже был принят в центральных республиках Эрэснер и успешно работает. Граждане, нарушившие закон, впоследствии будут оштрафованы на один пункт социально рейтинга, а при систематических нарушениях на десять пунктов.

Забираю я у Семена контроль:

— Слушай, это все, конечно, очень любопытно, и я весьма рад, что ваше общество так рьяно борется с экологическими проблемами. Но я вообще ни хрена не понял. Зачем мне это было слушать? Вообще-то, есть дела и поважнее.

Тут в поле зрения появляется Саня с полотенцем на голове, видимо, она только из душа.

— Леня вернулся, хочу, чтобы и он услышал, — загадочно говорит ей Семен.

Саня с пониманием кивает и садится с ним рядом на диван.

— Вот оно! Сейчас! — возбужденно восклицает Семен

— Большая трагедия приключилась сегодня ночью с суперариусом партии Света, Верой Марковной Гофман. Вера Гофман погибла в собственном доме во время пожара. Причины пожара пока неизвестны и устанавливаются специалистами. Это большая утрата не только для семьи Веры Марковны, но и для всей Ростовской республики, а также для всего союза социалистических республик. Вера Гофман была доктором наук, заслуженным почетным ученым Эрэснер, а также директором научного института партии Света. Наш корреспондент поговорил с ее однопартийцем Веры Гофман суперариусом Семеном Семеновичем Вернадским и попросил дать пару слов о Вере Марковне.

— Мой папа жив, с ним все в порядке! Слышишь?! — перекрикивая радио, радостно сообщает Семен, хотя это уже и так ясно. Вряд ли бы его отец смог толкать слезливые восхваляющие речи о Гофман, будучи трупом.

Саму речь я не особо слушаю, забираю контроль:

— Значит, он все-таки сгорела там. Что ж, сама виновата, нечего было нас трогать, — подумав, добавляю: — Хотя, что-то здесь все равно не сходится, товарищи. Не успела бы она сгореть, да и огнетушитель мы им позволили взять. Почему по новостям сказали, что она сгорела в собственном доме, а не в секретной лаборатории — это понятно. Но вот вопрос: как именно умерла? Что-то мне подсказывает, очень уж допекла она тех сверхов, которых они там держали, вот ей и отомстили так, что пришлось заметать следы.

Мои мысли вслух прерывает Санек:

— Если эта Гофман мертва, может, нам теперь ничего не угрожает? Ну хотя бы мне и Вове?

— Нет, не уверен, — отвечаю я, осматриваюсь по сторонам, нахожу Мишаню в другом конце помещения с карандашом и тетрадью, он разместился под одной из ламп прямо на полу и что-то увлеченно рисует. А Вовчик, по всей видимости, еще спит.

— Ладно, — говорю я, — будите Вову, пусть едет в Стараполевскую и забирает меня скорее. А то у меня там слишком весело, боюсь, еще какие-нибудь пару лишних часов я просто не выдержу.

— Что? Настолько все плохо? — округляет глаза Санек.

— Ну не прямо настолько, — пародируя ее, тоже округляю глаза, — но самому мне не справится. У меня ломки жуткие, а еще Васька.

— Васька? Кот или собака? — громко спрашивает Мишаня, его вопрос эхом проносится по всему ангару, он вскакивает с места и с заинтересованным видом теперь шагает к нам.

— Если бы собака, — вздыхаю я и отрицательно качаю головой.

Мишаня тут же корчит печальную гримасу:

— А кто тогда?

— Мальчик лутум, совсем мелкий, так вышло, что я не мог его бросить.

— Ребенок? — кривится Саня. — Я надеюсь, ты не собираешься его сюда тащить? У нас тут как бы не детский сад.

— Нет, не собираюсь, но мне все равно нужно пристроить его куда-то, где безопасно.

— Сема, а Сем, — резко меняю я тему, — а ты знал, что твоя партия Прогресса — редкостные твари?

— Это еще чего вдруг? — удивленно спрашивает он.

— А того, что они сначала подсаживают на какую-то дрянь лутумов, а потом торжественно забирают их в какие-то города, где якобы лечат. Вот только что-то мне подсказывает, что не лечат, а какие-то эксперименты проводят над людьми. И эти еще — Волна и Стриж, уроды долбанутые! Особенно Стриж. Ох и противная баба!

— Что ты такое говоришь? — с явным недоверием возмущается Сема. — Не может партия Прогресса такое делать. Мы таким не занимаемся, в этом я уверен. А про города Возрождения — это я слышал. Даже видел некоторые наработки и планы завершающей стадии. Это прекрасные города, Леня. Там и центры реабилитации, и психологические корпуса, и оздоровительные процедуры, и специалисты-кураторы по возвращению этих людей в социум.

— Ага, конечно, еще джакузи, массажистки с пятым размером и пятиразовое питание! — саркастично добавляю я. — Неужели сам в это веришь? На кой черт партии Прогресса тратить столько денег на бомжей-наркоманов. Явно же здесь что-то нечистое. И еще раз повторю, Семен, они сами привозили наркотики лутумам и скидывали их из вертолета. Регулярно. Один такой эпизод я видел собственными глазами.

— Да мало ли что ты там видел? — обижается Сема. — Уверен, что ты просто все неправильно понял.

— Так, ладно, заболтался я, — резко прерываю я спор, отбирая контроль. — Разбудите Вову и пусть едет.

Никто из подопечных даже с места не сдвинулся. Семен понятно — у него нога, а вот Мишка с Саней начинают играть в гляделки. Мол ты иди, нет, ты иди.

— Чего это вы? — удивляюсь я.

— Бесит он меня! Козел он просто, — возмущенно отвечает Санек.

— А меня он бросил тогда, — набычено говорит Мишаня, — не по-мужски поступил, а как предатель. И это, — Мишка резко меняется, теперь словно смущается чего-то и протягивает ту тетрадь, в которой рисовал. — Я тут немного набросал для Семена. Сверховский героический образ, так сказать. И еще подумал над псевдонимом. Как вам: Разрушитель?

Я смотрю в тетрадь, там неумело нарисован толстый человечек с плащом и в обтягивающем костюме, позади развевается плащ, на руках толстые браслеты, а на лице маска а-ля Зорро.

— Ну, неплохо, — тяну я и добавляю: — наверное.

Санек начинает хихикать, потом подражая какому-то грубому голосу, известному только ей, нарочито и торжественно говорит:

— Встречайте! Герой партии Жизни Семен Разрушитель!

Мишка усмехается, чешет карандашом в затылке.

— Ну да, может перебор немного, — смущается он. — Но подходит же. Я ведь видел, как он ногой вот так — бух, и все в стороны разлетаются. Вот бы мне такую сверхспособность.

Решаю Семену дать слово, а то обсуждаем тут его, а слово не даем.

— Мне конечно очень приятно, — осторожно начинает Сема, — но Разрушитель, как по мне, слишком претенциозно. Я бы предпочел что-то поскромнее. Давай еще подумаем.

Мишка не обижается, с энтузиазмом кивает.

— Так, ладненько, с вами тут весело, конечно, но Вову кто-нибудь уже разбудит, наконец? Я, вообще-то, там подыхаю в чистом поле с маленьким ребенком, и мне уже пора, — и не дожидаясь, когда кто-нибудь из них соизволит сделать то, что я прошу, набираю в грудь побольше воздуха и что есть мочи ору: — ВОВА, ВСТАВАЙ! ХАРЕ ВАЛЯТЬСЯ!

Не проходит и десяти секунд, как заспанный Вован, потирая кулаком глаз в один трусах и носках предстает перед нами.

Санек тут же возмущенно фыркает.

— Чего вы разорались? — вопрошает он.

— Давай одевайся. Нужно забрать меня в Стараполевской недалеко от Армавира. Буду тебя проверять по возможности, но постарайся быть осторожен и ни во что не вляпаться. Все, поторопись, жду.

Реакции Вовчика не дожидаюсь, и так здесь засиделся, а там Васька один. Возвращаюсь обратно.

Глава 5

Открываю глаза, чувствую, как маленькие пальцы требовательно дергают меня за бороду, тычут в нос, пытаются засунуть что-то в ноздрю.

— Ле, тавай, — требовательно говорит Василий.

— Я уже здесь, — отвечаю я и приподнимаюсь на локтях.

Зрение проясняется, любопытные глаза Васи таращатся на меня, он перестает совать пальцы мне в нос и спрашивает:

— Ле, не пишь?

— Нет, нет, уже не сплю. Отдохнул. Пойдем дальше, найдем людей и пристроим тебя, — говорю я и начинаю вставать. — Может, хоть там добрые люди отмоют да накормят тебя. Ты есть хочешь?

— Ам-ам, — соглашается мелкий и тычет пальчиком себе на открытый рот.

Конечно, хочет, что он там ел? Куском черствого хлеба слишком-то не наешься.

Я встаю, замечаю корову на дороге. Но это только потому, что корова большая и она сразу бросается в глаза. И только затем натыкаюсь взглядом на тучную женщину за пятьдесят в цветастом халате. Смотрит она нехорошо, я бы даже сказал — враждебно.

— Чего здесь делаешь, ирод проклятый?! — сварливо кричит она мне. — Воровать пришел нашу скотину, тварь ты смердящая?!

Надо же, какая милая приветливая женщина. Хорошо же встречают тут местные лутумов. С помпой, с огоньком.

— Мне ничего не надо, женщина, — кричу я в ответ и беру Васю на руки. — Я ребенка привел, сирота он, с голоду там в мусорном городе помрет. Жалко мальчишку, совсем ведь маленький.

Женщина сводит брови к переносице, упирает руки сердито в бока и с подозрительностью произносит:

— А не врешь ли? Откуда мне знать, что он сирота, может, ты его у матери лутумки украл, чтобы к нам в станицу зайти. А потом ни курей, ни гусей недосчитаемся.

— Да не вру я! И в станицу к вам не хочу. Просто вот — возьмите ребенка и позвоните куда надо.

— Да делать мне, что ли, нечего с твоим заморышем возиться. Тебе надо, вон сам и иди! — восклицает она и резко теряет ко мне интерес, только добавляет перед уходом: — В сельсовет зайди или в церковь к батюшке Прокофию. Они там разберутся.

Черт. Все-таки придется самому топать. А мне вот очень не хочется терять время. Потому что оно идет, и вот-вот кто-нибудь найдет и освободить Эллу Стриж. А она, как пить дать, будет искать меня в первую очередь здесь. А я сегодня сверхов сжигать не планировал.

Сетуя на свою участь, я несу Васю к станице. Крыша с крестом деревянной церквушки виднеется даже отсюда и кажется, что идти туда не так уж и далеко. Решаю идти в церковь. Все-таки батюшка, человек набожный, а значит, ребенка в обиде не должен оставить.

Пока иду, в голову приходят забавные размышления. Вот, интересно, а не начнет ли меня коробить в церкви? Я ведь бес, как-никак, а он в православном христианстве самая что ни на есть нечисть. И не только в христианстве.

Вдруг я сейчас войду в храм, и у меня кожа запузырится, наизнанку начнет выворачивать и станет мне так плохо, что ломки покажутся легким насморком.

Нормальный человек, подумав о таком, наверное, передумал бы туда идти. Но разве я нормальный человек? Нет. И никогда себя таким не считал.

Да и вообще, очень уж любопытно проверить свою реакцию на всякие религиозные атрибуты. Узнать, так сказать, каноничная я нечисть или нет. Знания — сила.

С горем пополам и тремя остановками мы с Васькой доходим до церкви. К счастью, улица, ведущая к ней, оказывается пустынной, да и, кажется, местные жители в обеденное время не слишком любят гулять под палящим солнцем.

Церковь оказывается очень старой и давно не видавшей ремонта. Крыльцо покосилось, доски в некоторых местах практически сгнили. Да и место это церковью назвать сложно: три этажа из сруба, небольшая колокольня, скорее так — церквушка.

Первым вперед пускаю Васю. Затем осторожно иду сам. Под ногами поскрипывают доски, но еще сильнее скрипят несмазанные петли на двери, когда мы ее открываем.

Там за дверью полумрак, стоит только сунуть нос, сразу же ощущается запах ладана.

Мы заходим.

Прислушиваюсь к своим ощущениям. Вроде корчиться и биться в агонии желания нет. Отлично.

Внутри церквушка выглядит архаично. Посреди комнаты купель для крещения, множество икон на стенах, под ними медные подсвечники, на дощатом полу старые выцветшие половики — вот и все внутреннее убранство.

— Отец Прокофий! — кричу я, чтобы уведомить обитателей церкви о своем появление.

Здесь, кстати, такая тишина, что я начинаю сомневаться, что тут вообще кто-то есть.

Вдруг откуда-то сверху, где лестница, слышится шорох, затем шуршат шаги и зычный настороженный голос вопрошает:

— Кто здесь? Что-то случилось?

— Да дело к тебе есть, спустись к нам, будь добр, — отвечаю я.

Ну не перекрикиваться же с ним через лестницу.

— Обождите тогда, — отвечает отец Прокофий.

Ждать приходиться недолго. Через несколько минут, громко топая, к нам спускается крупный и высокий священнослужитель. Борода у него белая как снег и пушистая, небольшой золотой крестик на груди поблескивает, весит прямо поверх бороды, словно батюшка его только что надел. Единственное, что выбивается из привычного образа священника — это пэку.

Отец Прокофий окидывает нас придирчивым, изучающим взглядом, долго смотрит на меня, настолько долго, что я не выдерживаю и говорю:

— Мальчика привел, Василием зовут. Нужно его пристроить. И накормить бы было неплохо.

Батюшка переводит взгляд на мелкого и теперь придирчиво изучает его.

— Твой сын? — вдруг осуждающе спрашивает он, при этом продолжая следить за Васькой.

— Нет, сирота.

— Крещеный? — он вскидывает брови и сурово смотрит на меня.

— Сомневаюсь, что в мусорном городе кто-то его бы крестил.

— Значит, надо крестить, — авторитетно заявляет он, резко разворачивается и уходит наверх, оставив меня в полнейшем замешательстве.

Я перевожу взгляд на Васю.

— Ам-ам? — с надеждой спрашивает он.

И тут же сверху кричит отец Прокофий:

— Пройди через дверь за лестницей, там трапезная, найди что-нибудь и накорми ребенка.

Беру Васю и иду с ним туда, куда сказал батюшка. Кухня выглядит неожиданно современно, пусть и скромно. Про себя отмечаю, что отец Прокофий, по всей видимости, живет в церкви совсем один.

Открываю холодильник. Внутри довольно много еды. Первое, что попадается на глаза — кастрюля с ярко-красным борщом. И так мне захотелось этого борща, что чуть слюни не потекли. Нам с Васькой полезно будет горячего и жидкого поесть. Малой такого, наверное, вообще никогда не ел.

И хоть меня отец Прокофий есть не приглашал, я даже и мысли не допускаю, что не попробую этот чудесный ароматный борщ. К черту приличия, я зверски голоден и изможден, и вообще Господь завещал делиться.

Мою руки и себе и Василию, кое-как умываю нас. Затем ставлю борщ на плиту, нарезаю свежий мягкий и хрустящий хлеб. Хлеб такой душистый, что не выдерживаю и начинаю грызть горбушку, а мякушку даю Васе.

Хлеб такой вкусный, что мне начинает казаться, будто я вообще хлеба нормального никогда не пробовал. А еще у меня просыпается такой зверский аппетит, что полкастрюли борща выглядят мало для того, чтобы наесться.

У меня не хватает терпения ждать, когда борщ как следует нагреется, разливаю по тарелкам чуть теплый. Ставлю перед Васей, вручаю ему ложку и сам скорее сажусь есть. Наверное, и минуты не проходит, как моя тарелка оказывается пустой.

Затем замечаю, что Вася все это время растерянно крутит ложку, ковыряется в тарелке, пальцем вылавливает капусту и ест.

Черт, не подумал. Малой ложкой не то что пользоваться не умеет, а скорее всего впервые ее видит. Забираю ложку и теперь кормлю его. Василий покорно открывает рот и глотает почти не жуя.

На пороге кухни появляется отец Прокофий и снова окидывает нас суровым, придирчивым взглядом.

— Звать-то хоть самого как? — спрашивает он.

— Леня.

— Леонид, значит, — кивает батюшка, затем добавляет: — Пирожки у меня еще есть с вишней, — он лезет в шкаф и достаёт миску с духовыми пирожками, ставя перед нами.

— Спасибо, — киваю я, и тут же спрашиваю: — Что будете делать с ним? В милицию позвоните или в приют сразу?

— В приют? В ту скверну? В тот оплот злобы и человеконенавистничества? — грозно вопрошает он. — Тебе совсем не жаль мальца?!

От такого напора и гнева я даже как-то теряюсь:

— А что тогда?

— Подумать надо, — тяжелым тоном отвечает он, сводит брови к переносице и садится за стол, берет пирожок и задумчиво начинает жевать.

— Себе оставлю, — внезапно отвечает батюшка со всей решительностью. — Воспитаю его в праведности и любви к богу. Люд нынче совсем веру потерял. Я восьмой год жду послушника, да никто, видимо, в эту глушь не желает ехать. Аль их нет нынче совсем. Слышал, духовные семинарии практически пустуют. Как быстро все изменилось. А ведь еще лет десять назад все иначе было. А теперь, люди отвернулись от бога, нет больше чистых душ, готовых посвятить жизнь службе Господу.

— Себе, значит, оставите, — задумчиво тяну я. — А так разве можно?

— Нельзя! — сердито отвечает он и хмуриться. — Но я все равно оставлю. Сделаю все как надо этим иродам, и усыновлю мальчонку, раз такой закон человеческий.

— Вот так просто? Возьмете и усыновите первого попавшегося мальчонку лутума? — удивляюсь я и тоже беру пирожок. Уж больно аппетитно он смотрится.

— Лутум не лутум — чушь это все! — возмущается отец Прокофий и вдруг начинает хорошо поставленным басистым голосом батюшки говорить: — Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы.

Я таращу глаза на него, молча жую пирожок и киваю, мол, ясно-понятно.

— Сон мне сегодня приснился, — отец Прокофий многозначительно вскидывает палец: — Вещий! Словно иду я по полю и вижу рассвет. Но солнце над полем встаёт не одно, а два. Одно из них темное, прямо черное — зловещее, а второе огненное, прямо-таки пылает, аки кострище. И тут вдруг пролетает голубь в небе, и устремляется прямиком к этим солнцам. И вдруг они начинают сближаться и сливаются в одно единственное солнце. В обычное. — Батюшка бросает в мою сторону взгляд, как бы проверяя, внимательно ли я слушаю, а затем продолжает: — А после, вижу — конь белый скачет прямо на меня, и несет он в зубах сверток какой-то. Подходит, кладет мне под ноги, смотрю — а в свертке младенчик. И видишь, сбылось все!

Я растерянно усмехаюсь и киваю, решаю это не комментировать.

— Ну, ты не понял? — разочарованно говорит Прокофий. — Голубь — божий вестник, младенчик — это Василий.

— А конь — это значит я?

— Ага, — соглашается отец Прокофий, — белый — значит тебе доверять можно.

— А солнца тогда что значат? — усмехаюсь я.

— А это я пока еще не понял, — отвечает деловито Прокофий и отсербывает шумно чай.

— Ну хорошо, раз проблемы нет, — говорю я. — Значит, я могу не переживать за Васю?

— Более чем, — уверенно кивает он. — Он здесь под надежной защитой, можешь не бояться. Я уберегу его от всей той бесовщины, что в мире творится.

— От бесовщины, значит, — киваю я, сам же начинаю сомневаться, правильно ли поступаю, оставляя мальчика здесь.

Батюшка-то явно с придурью. Вон, собрался из Василия послушника делать. Это, конечно, лучше, чем жить на помойке с наркоманами или в городе прогрессовцев, но и не уверен я, что хорошо ему будет вот в такой изоляции от общества.

— А если Вася вырастет, и не захочет становиться твоей заменой? — спрашиваю я.

— Значит, такова воля божья, неволить я его не стану, — отвечает добродушно отец Прокофий, подвигает ко мне миску с пирожками: — Ты ешь, ешь, вон худой какой. Вон, до чего довело тебя общество с их погаными рейтингами.

Я не отказываюсь, беру еще один пирожок, отец Прокофий наливает мне чай, вручает еще один пирожок Васе.

— Значит, церковь не признает рейтинговую систему? — интересуюсь я, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

— Не стану говорить за всех, но я не признаю, — грозно говорит Прокофий, многозначительно вскидывает указательный палец кверху и уже спокойно добавляет: — Нечистый придумал все эти рейтинги-шмейтинги. Разделение людей на касты, на высших — низших. Потому что в его желании людей поработить и к греху склонить. Сверхспособности эти — тоже от нечистого. Негоже, чтобы человек — вот так, подобно Господу, возвышался над другими людьми. Потому что человеческая природа склонна к греху, и сии способности он зачастую использует не на благо, а чтобы зло творить. И хочешь верь, хочешь нет, бесы ходят среди нас, — и понижая голос, он добавляет: — Сам, своими собственными глазами видел. Людьми прикидываются, живут как люди — а внутри черт! — он стучит кулаком по столешнице.

Я слегка отшатываюсь от стола и удивленно таращусь на батюшку. Если бы я не знал, того что знаю, счел бы, что он свихнулся. Но он явно в трезвом уме.

— А как эти бесы выглядят? — всем своим видом выражая заинтересованность, спрашиваю я.

— Да вот так же, как ты, и как я. Бывает и в детях такой бес сидит, — он косится на Ваську. Под его взглядом мелкий даже жевать перестает. — И, если такого беса разозлить — он вмиг свою сущность покажет и может даже покалечить или убить.

— Значит, и рога у него и хвост? — спрашиваю я.

— А они разные, — машет рукой отец Прокофий. — Есть, да, такие как ты сказал. А есть сияющие — прикидываются ангелами божьими, а сами такие же бесы.

Вот те на! Да отец Прокофий явно шарит. Решаю, что я просто обязан дальше его порасспрашивать:

— И где вы видели этих бесов?

Отец Прокофий хмурится и отвечать, по всей видимости, не очень хочет, потом говорит, резко меняю тему:

— А ты куда собираешься? Вижу, что ты не из этих падших лутумов. Мыслишь ясно, хоть и выглядишь плохо.

— Я? Да так, — неопределенно машу рукой, — друг меня забрать должен, а после попробую вернуться в общество. Так ты про бесов расскажи, очень интересно. Мне кажется, я тоже что-то такое видел.

— В общество, — поджимает губы и кивает он, явно игнорируя мой вопрос, — ну так-то лучше, конечно, чем на свалке.

— Верно, — соглашаюсь я. — А про бесов?

Отец Прокофий качает головой:

— Да нечего тут рассказывать. Есть они — и все. Да и ты поди совсем другое видел. Под тем дурманом, что вы там принимали, и не такое поди привидится.

Ясно, значит, вопросами от него чего-то добиться не получиться. Значит, зайдем с другой стороны. Решаю активировать чтение мыслей. Во-первых, узнаю, откуда он в курсе про бесов и светляков, а во-вторых, хочу убедиться, что Васе с ним действительно безопасно оставаться.

Но не тут-то было. Запрос на активацию способности не сработал. Вообще ничего не произошло, даже огненной таблички с пояснением, почему способность не активировалась, не появилось. Это еще что за дела?

Пытаюсь активировать базовые способности, но и они не работают. После пытаюсь вызвать характеристики и даже выйти в темное пространство-меню. И снова никакой реакции. Словно выключилась система к чертовой матери. Но ведь еще час назад все работало. О-о-очень интересно.

— Ты в порядке? — озадаченно спрашивает батюшка, внимательно глядя на меня. — Что-то побледнел ты. Тебе плохо?

— Да нет, все нормально, — отвечаю я.

Хотя куда уж там нормально? От одной только мысли, что я потерял все способности и связь с подопечными, становиться не по себе. Но преждевременная паника ни к чему. Нужно разобраться.

— Ну, раз нормально, — говорит Прокофий, — значит, пойдем Василия искупаем, а после крестить будем.

— Прямо сейчас? — спрашиваю я.

— А чего тянуть? Раз ты здесь, значится, крестным отцом ему будешь. Сам-то хоть крещенный?

Я растерянно смотрю на него, не зная, что ответить. Вообще-то, я — Леонид Бессонов как бы крещенный. А вот Левка наверняка таковым не был. Но вроде как самого Левки тут и нет больше.

— Да, крещенный, — говорю я уверенно, — только крестик свой где-то давно посеял.

— А ничего, я тебе дам и освещу. Это хорошо, что крещенный. Раньше чаще детей крестили. И лутумы еще лет пять назад ко мне приходили с детками — никому никогда не отказывал. А сейчас вообще никого. Только что по воскресеньям несколько бабушек захаживают на утреннюю службу. Так, а сейчас мойтесь идите, а я вам какую-нибудь одежду подыщу.

— Слушай, отец Пркофий, — говорю я, — очень польщен твоим гостеприимством и щедростью, но вот не пойму. Неужели ты не боишься вот так пускать в свой дом меня, чтобы я тут ходил. Так-то у лутумов слава плохая. А вдруг мы ограбим тебя и сбежим?

В ответ он нехорошо усмехается:

— Ограбите? Да на здоровье! Брать-то у меня нечего кроме еды. Пирожки вот эти, что ли, сопрете? Да берите себе на здоровье, сам отдам. Мне Серафима с шестого дома каждые три дня их приносит, есть не успеваю. Да и знаешь, что, Леонид, есть у меня талант особый, — загадочно улыбается он, — вижу я людей, умею считывать их помыслы. Понимаю, чем человек наполнен, добрыми намерениями, аль злыми. Вот ты, Леонид, не злобный. Резкий быть может, со своей правдой, но живешь по уму, и по совести.

— Ну спасибо на добром слове, — усмехаюсь я.

Про себя же думаю, что если бы знал батюшка кто я на самом деле, такого бы не говорил. Но мне действительно сейчас нужна помощь и отказываться от гостеприимства я не собираюсь.

— Я, знаешь ли, захаживал время от времени на вашу свалку, — продолжает говорить отец Прокофий. — Видел, какой там люд: одурманенный, жадный и злобный как зверь. Да и вообще, жизнь лутума больше похожа на жизнь животного, а не на человека. Вся молодежь там такая, смотреть больно. А ты другой. Василия вон привел, другим бы до него не было никакого дела. А ты привел.

— Угу, — киваю я.

— Что ж, ладно, — хлопает он себя по колену, — идите уже мыться. А то смердит от вас, честно говоря, похлеще чем от деревенского сортира.

Мне отец Прокофий начинает нравиться все больше. Он, конечно, немного с придурью, но кто вообще без нее? И мужик он явно неплохой, и Ваську с ним оставлять ничуть не страшно. Уж лучше пусть растет при церкви, чем в приюте, или не дай бог в каком-нибудь городе Возрождения.

Мы отправляемся с Васей наверх, там уже набранная горячая ванна. Сначала мою мелкого. Он поначалу противиться и капризничает. Непривыкший купаться Вася откровенно боится воды. Но потом ничего — привыкает, удивляется мыльной пене на мочалке, играет с ней. Когда заканчиваем с купанием, выясняю, что волосенки у Васьки на три тона светлее, а вот от взгляда на его тельце становится не по себе. Понятно, что с питанием на свалке плохо, но чтобы настолько... Одни ребрышки и косточки. К счастью, живот еще не раздулся, как у африканских детей, но недостаток витамин и полноценного питания уже явно отразился на мальчишке.

— Ну ничего, — говорю я, — Прокофий тебя откормит, подлечит, вырастишь крепким, красивым и умным.

В ответ Василий только улыбается, словно бы действительно понимает, о чем я говорю.

После передаю Васю Прокофию, и отправляюсь сам на гигиенические процедуры. Пока набирается ванна, раздеваюсь и рассматриваю себя в зеркало. Честно говоря, без слез на это смотреть невозможно. Живот настолько впалый, что кажется, надави пальцем на пупок, и можно коснуться позвоночника. Что ж, ладно, откормим.

Рассматриваю лицо в поросли, решаю, что неплохо бы побриться. Очень интересно взглянуть на то, что кроется под этими зарослями. Долго ищу на полках в ванной бритву, но отец Прокофий с его пушистой бородой, наверное, и вовсе не бреется, а только подстригает ее.

Наконец под раковиной нахожу опасную бритву, каких не видал уже лет двадцать. Бритва оказывается довольно острой. Мылю лицо и приступаю к делу.

Через десять минут изучаю свое гладко выбритое лицо в зеркале. Черты довольно привлекательные, если не брать во внимание болезненный взгляд и излишнюю худобу. В общем, мне даже нравится. Вполне себе ничего у меня морда.

Когда вода набирается, прежде чем лезть мыться, решаю снова проверить способности. Очень уж мне не нравится, что они вот так ни с того ни с сего пропали. Да и Вову мне нужно проверить, убедиться, что он едет за мной.

Ложусь на пол, закрываю глаза и вдруг все получается. Я оказываюсь в темном пространстве, перед глазами привычное меню. Что же это тогда получается? В голову приходит самое очевидное — на батюшку мои способности не действуют. Значит, все же работает религиозная защита от бесов, только не так, как я предполагал.

Не теряю время, переключаюсь на Вову.

Он оказывается далеко не в машине, как я рассчитывал. Вова стоит у каких-то гаражей, рядом несколько мужиков в грязной робе, от них несет соляркой и алкоголем. Что это он еще задумал?

Я уже было собрался заставить подбить ему и второй глаз, решив, что он снова решил нас кинуть и действовать по-своему, но тут один из мужиков подходит к нему и протягивает ключи от авто. Москвиченок что ли сломался?

— Спасибо, — говорит Вован, — ты меня очень выручил, Петрович.

— Ай, да мне для людей Кузьмича ничего не жалко, — отмахивается Петрович, — но жду разницу через неделю, Черныш. Не вернешь, придется доложить Кузьмичу. А ты сам знаешь, что он не любит, когда его беспокоят по таким пустякам.

— Через пару дней железно верну, — говорит Вовчик, жмет Петровичу руку, разворачивается и уходит. И идет он прямиком к старенькой красной Ниве. Ясно, машину сменил. Это он, конечно, правильно, это он молодец.

Возвращаюсь в себя обратно. Снова наваливаются все симптомы ломки, отмечаю про себя, что потихоньку начинаю к ней привыкать или это просто исцеленная печень заработала. А может, и волшебный борщ так подействовал.

Надеваю принесённые отцом Прокофием вещи: рубашка в голубую полоску и брюки. Одежда по длине мне подошла, а вот по размеру явно велика. Брюки пришлось подвязывать шнурком, который батюшка предусмотрительно подсунул мне с остальной одеждой. Но вообще, дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Не в лохмотьях — и на том спасибо.

Напоследок окидываю свое отражение в зеркале — ну вот, немного даже стал на человека похож. На больного, плохо одетого и с паршивой прической человека, но все же уже не на лутума.

После купаний отец надевает на меня крестик, я снова слегка напрягаюсь, опасаясь, что кожа под ним начнет дымиться, и снова убеждаюсь, что на меня такое не действует.

А затем мы приступаем к крещению Васи. Не то чтобы я прямо горю желанием быть крестным, но и отказать батюшке не могу, после всего, что он сделал. Для него это явно очень важно.

Я долго и покорно слушаю, как отец читает молитвы, как проводит все необходимые ритуалы с Васей. Сам малой таращит перепуганный взгляд то на батюшку, то на меня, даже порывается плакать, когда отец Прокофий льет ему на голову воду, но все же сдерживается.

После омовения батюшка заворачивает Васю в белое льняное полотенце и вручает мне. Дальше велит мне повторять молитву за ним, и я повторяю.

В тот самый миг, когда с крещением мы заканчиваем, с улицы слышится рокот мотора подъезжающего автомобиля. Неужели Вовчик так быстро? Хотя, откуда ему знать, что я его в церкви жду?

Я осторожно подхожу к окну и смотрю через кружевной тюль. Нет, ни хрена там не Вова. За окном золотистая лаковая спортивная машина, марку которой я на глаз определить не могу. Но выглядит авто шикарно. Двери открываются вверх и из авто выходит Волна, и тут же рядом с ним приземляется взъерошенная, чумазая и дико разъярённая Элла Стриж.

Глава 6

— Твою ж мать! — вырывается у меня, хотя в голове куда более нецензурные фразы, но в церкви неповадно ругаться.

— Кто там еще пожаловал? — хмурится отец Прокофий и подходит к окну, смотрит, переводит взгляд на меня: — Что-то ты сильно напрягся, Леонид. Не по твою ли это душу?

— Боюсь, что по мою, — вздыхаю я.

Сам же уже продумываю, как вывести их из церкви и поджечь ко всем чертям.

— Не боись, — покровительственно заявляет вдруг отец Прокофий. — Стой здесь, молчи, не шевелись и ничего не трогай.

— Где здесь? — не понимаю я, снова гляжу в окно, Волна и Элла уже поднимаются на крыльцо.

— Да здесь, не шевелись, — хмуро говорит отец Прокофий и, сказав это, словно какой-то маг и волшебник плавным жестом проводит рукой от моей головы до ступней.

Я, конечно же, сначала ни черта не понимаю, пока взгляд не натыкается на собственные руки. Точнее — на их отсутствие. Ног у меня, кстати, тоже нет. Точнее — я их чувствую, но не вижу. Обалдев, осматриваю себя и выясняю, что теперь я невидимка.

Вот это дела! А отец Прокофий оказывается далеко не так прост.

Элла влетает в церковь, следом за ней входит Волна. Стриж разъярённо окидывает взглядом помещение и останавливает его на Васе.

— Это тот мальчик, что с ним был? — в сомнении поднимает брови Волна.

— Да, точно он, только чистый, — злобно тянет Элла, а затем поворачивается к отцу Прокофию. — Где он? Где это чертов лутум, который его привел?

Прокофий хмурит брови, окидывает Эллу неодобрительным взглядом и грозно говорит:

— Входя в храм Божий, принято креститься трижды. А женщине неугодно в таком неподобающем виде вообще заходить в церковь.

— Слушай, дед, вот вообще не до твоих приколов сейчас, — отвечает Волна. — Это лутум, что тебе мальчишку привел — он опасен. Он сверхчеловек и преступник! Автобус у нас угнал, мою напарницу очень обидел, охранника и водителя избил.

«Когда это я их охранника и водителя избивал?!» — возмущаюсь я про себя.

— Он пришел, и сразу ушел, — отвечает Прокофий. — Мальчишку мне оставил — и был таков.

— А куда пошел, в какую сторону? — спрашивает Элла.

— Да не знаю я! — возмущенно восклицает отец Прокофий.

— А с мальчиком что? Почему он голый? — С подозрительностью спрашивает Волна, косясь на Васю.

— Крестил я его? Что такого? — отец Прокофий спешит натянуть на Василия рубаху, в которой он буквально тонет, затем с негодованием спрашивает сверхов: — Или партия уже и крещение запретила?

— Да нет вроде, — растерянно говорит Волна.

— Мы мальчика забираем, — тут же грубо вклинивается в разговор Элла.

— Это еще с чего вдруг?! — с угрозой в голосе вопрошает отец Прокофий. — Я в ваш рассадник греха и блуда его не отдам! Мой сын это, понятно вам?

Элла и Волна, опешив от гнева батюшки, даже не находят что говорить. Наконец, Элла берет себя в руки и спрашивает снисходительно:

— Да зачем тебе ребенок, отец? С ним мороки много, а этого еще и лечить нужно.

— Ничего, вылечу, выхожу, воспитаю, — недовольно поджав губы, отвечает он ей.

Элла, сузив глаза в насмешке, несколько секунд смотрит на Прокофия, затем спрашивает:

— Не против, если я тут осмотрюсь быстренько? Хочу убедиться, что его тут точно нет?

— Да смотри, — безразлично машет рукой он, только быстро, а то у меня вечерняя служба скоро.

Элла слегка поднимается над полом и по воздуху быстро уносится наверх. Пока она там ищет, отец Прокофий обращается к Волне.

— А что за сверхспособности были у этого вашего лутума преступника? — хмурясь, спрашивает он и на доли секунды бросает в мою сторону неодобрительный взгляд. Кажется, он меня видит в отличие от остальных.

— Странно, но у этого лутума кажется не одна способность, а две или три, — кривится Волна с какой-то досадой во взгляде.

Завидно, что ли?

— И какие же именно? — голос отца Прокофия становится жестким и настойчивым.

— Какая-то ментальная способность, — жмет плечам Волна, — умеет людей обездвиживать и вызывать видения. Возможно, еще пиромантия. Так что, отец, если он вдруг вернется — ты сразу милицию вызывай. Он очень опасен.

— Обязательно, — кивает Прокофий. — Но сомневаюсь, что он вернется.

Он снова косится в мою сторону и едва заметно неодобрительно качает головой. И взгляд у него очень уж нехороший.

Кажется, он все понял. И еще, похоже, что он знает о светлом войске и огненном легионе куда больше, чем мне показалось сначала.

Неудобно-то как вышло. И честно говоря, досадно. Ведь так все хорошо начиналось, я уже где-то даже радоваться начал, что, вот, только жить начал, а уже и крестником обзавелся и таким интересным знакомым.

Даже начал подумывать, что пока я невидим, свалить по-тихому. Хотя, отец Прокофий все равно увидит.

Возвращается с верхних этажей Элла с недовольной миной:

— Никого, — говорит она напарнику, — но далеко он уйти не мог. Я прочешу окрестность, а ты езжай по дороге, может, наткнешься на него.

Переговорив между собой, они торопливо покидают церковь даже не попрощавшись с Прокофием.

Батюшка ждет, когда с улицы послышится рокот заведенного автомобиля, медленно подходит к окну, останавливается рядом, задумчиво провожает взглядом сверхов, медленно и размеренно произносит:

— Сам демон, значит, ко мне пожаловал.

Я молчу. Он так спокоен, что вообще неизвестно, какой реакции от него ждать.

Когда стихает звук машины, он кладет мне руку на плечо, в этот раз рука его ощущается такой тяжёлой, словно в ней не меньше двадцати кило. Я снова становлюсь видимым.

— Ле! — радостно восклицает Васька, когда я появляюсь, и хлопает в ладоши.

— Зачем пришел? — сердито спрашивает отец Прокофий. — Задание получил убить меня? Так чего же ждешь, изверг?

— Я не убиваю людей, и заданий таких не получаю, — отрицательно качаю я головой. — Это делают другие. И тебя убивать я не собирался, просто помощи искал и хотел мальчишку пристроить.

Какое-то время молчу, изучаю реакцию Прокофия. Он тоже молчит — думает.

Если изначально я решил, что он был простым свидетелем проявлений способностей демонов и светляков, то теперь убедился, что ошибся. Он знает куда-а-а больше. И, возможно, даже куда больше чем я. Поимаю, что пауза слишком уж затянулась, потому говорю:

— Я смотрю, ты весьма осведомлен. Знаешь про Противостояние. Не хочешь поговорить?

Прокофий сводит сурово брови к переносице, какое-то время размышляет, потом отвечает:

— Только не при ребенке.

И не дожидаясь от меня реакции, резко разворачивается, берет Ваську на руки и относит наверх.

Он довольно долго не возвращается, поэтому я отправляюсь в туалет, решая проверить, где там сейчас Вова. Захожу в маленькое помещение, в которое вмещается только унитаз. Сажусь на пол, прислоняюсь лбом к двери. Выхожу из тела.

Гудит мотор, чувствую, как бьет ветер в лицо, ощущаю запах сигаретного дыма, затем проясняется зрение. Вовчик гонит по трассе, обращаю внимание, что он надел пэку, на панели управления небольшой экран, на экране карта с зеленой точкой.

«Посмотри сколько еще ехать до Стараполевской», — отдаю я мысленный приказ.

— Карта, сколько еще ехать? — немного помешкав, спрашивает Вован.

— До пункта назначения осталось двадцать семь минут, — отвечает приятный женский голос.

Ясно, через полчаса будет на месте. Отлично, выхожу из Вовчика.

Возвращаюсь обратно, где меня и оставил отец Прокофий. Но только я появляюсь, как он выглядывает из-за лестницы и строго говорит:

— Малец уснул. Вымотался совсем. Идем в трапезную.

И даже не взглянув на меня, с угрюмым видом, не останавливаясь, двигается сам в сторону кухни.

Я следую за ним. Понимаю, что раз он уже меня раскрыл, лучше бы уходить, но я не чувствую опасности от батюшки, да и мне очень любопытно, что знает он.

Я вхожу в дверной проём, и тут же мне в лицо Прокофий плескает какую-то жидкость. Это происходит так неожиданно, что я отскакиваю назад и спешно начинаю оттирать лицо рубахой. Мало ли чем он плеснул — может кислотой?

Но нет, лицо не жжет, вообще ничего не происходит, только немного щиплет правый глаз.

— Ты чего, святой водой меня облил? — кричу я возмущенно.

— А то, конечно, — как само собой разумеется, бодренько так отвечает он. — Всегда хотел попробовать. Но вот теперь знаю — не работает на высших.

— Что значит на высших? — заинтересованно спрашиваю я, заходя на кухню.

Отец Прокофий сидит за столом с весьма озадаченным лицом, подпер кулаком подбородок и крутить другой край бороды.

— На генералов, или как там у вас в огненном легионе они зовутся? — бурчит он наконец.

— Иммунами их зовут, — говорю я и осторожно сажусь за стол. — А на других, значит, действует?

Отец Прокофий нехорошо усмехается и сварливо отвечает:

— А коль не действовало, зачем бы мне это делать? Но я и так уже понял, что ты не палач. Такой бы ребенка не смог крестить, ему бы от одного вида креста всю морду бы перекоробило.

В голове мелькает любопытная мысль: почему Император никак в это не вмешивается? Снова пытаюсь проверить характеристики — но ничего. Император молчит, значит, можно продолжать.

— Вижу, ты знаешь, куда больше, чем я. Поделиться не хочешь? — говорю я.

— А с чего это мне вдруг с бесом делиться? — мрачно спрашивает отец Прокофий. — Я тебе сейчас все расскажу, а ты потом своих демонов ко мне пришлешь, и они убьют меня.

— Не стану я так делать. Да и не так это все работает. Мне просто нужна только информация, — честно отвечаю я.

Отец Прокофий горько усмехается, а я добавляю:

— И я вижу, что ты знаешь куда больше моего, вот и хочу хоть немного прояснить для себя ситуацию. Но если не хочешь, что ж, уговаривать не стану.

Отец Прокофий долго сверлит меня глазами, изучает, явно размышляет о том, правду я говорю или нет.

— Ты мне вот на какой вопрос ответь, — наконец, говорит он, — ты душу свою спасти хочешь? Освободиться желаешь от поработивших тебя?

Я в непонимании усмехаюсь и неопределённо качаю головой.

— А ты не бойся, правду скажи. Тут твой Диавол тебя не увидит, не могут они смотреть то, что происходит в местах человеческой силы. И когда выйдешь отсюда, он не сможет узнать, что тут происходило. И свою силу бесовскую ты здесь использовать не сможешь. По крайней мере там, где я недавно все освятил. Так что, можешь говорить без страха.

Так вот, значит, почему я не смог использовать способность. Места силы, чтобы их. Легат о таком мог бы и рассказать.

— А ты хотел использовать свою силу против меня? — хмуриться отец Прокофий.

— Только прочитать мысли хотел, когда понял, что ты знаешь про нас.

Отец Прокофий неодобрительно качает головой, затем строго говорит:

— Ты мне так и не ответил на вопрос.

— А я и не знаю, что тут ответить. Хотел бы я избавиться от способностей, которые обрел? Нет. И подопечных бы своих бросать не хочу. И тело, которое получил только сегодня, тоже бы лишиться не хотел.

— Не такого я ответа ожидал, но зато вижу, что ты честен со мной, — говорит он, а после добавляет: — И что, не страшит тебя, что и убивать ради этого придется? Что придется делать то, что не по нраву твоему сердцу?

— Ну-у-у, — тут я неопределённо и не нахожусь что ответить, затем выдаю: — Может быть готов, но я пока и сам не понимаю.

— Хорошо бы понимать, — наставительно говорит Прокофий. — Значит, не твое это тело, а там обычный парнишка еще есть. Да?

— Нет, теперь это именно мое тело. А мальчишка, как я понял, погиб от передозировки. Я вот, донашиваю за ними, получается.

— Ясно, кивает он. — У моего ангела тоже было тело. Правда, ваши его того... — он недоговаривает, а проводит большим пальцем у горла.

— Значит, ты бывший одержимый? — спрашиваю я.

Прокофий кивает:

— Только у светлых это зовется просветленный.

Я молчу, какое-то время думаю, потом говорю:

— Получается, мы враги.

— Бывшие враги, — отвечает Прокофий. — Я не имею больше никакого отношения к светоносному войску. Но тебе, нечисть, я едва ли рад. Так что не обольщайся. И говорю с тобой только потому, что сам хочу многое узнать и понять.

— И что же ты хочешь узнать?

— Ты был в аду? Видел Диавола? — серьезно спрашивает он и впивает в меня требовательный взгляд.

Я не выдерживаю и начинаю хохотать.

Отцу Прокофию смех мой явно не по нраву, поэтому я быстро успокаиваюсь и закрываю рот.

— Нет, — говорю я, но вижу, что такой короткий ответ его не устраивает, поэтому добавляю: — Я обычный человек. Такой же, как и все остальные. Просто так вышло, что я умер, а после смерти каким-то образом оказался в этом мире и начал получать задания и сообщения. Я этого не желал и не просил, мне просто не оставили выбора.

Отец Прокофий тяжело вздыхает и с пониманием кивает:

— Да уж, не повезло. Но я догадывался, что вы люди. Хоть наш Эрнест и уверял, что он ангел божий, что мы избранные и должны людей освободить от грехов, но потом такое начало твориться, что и вспоминать страшно, — он с досадой машет рукой и отводит взгляд.

Я молчу, хотя мне очень о многом хочется расспросить. Но момент сейчас явно такой, что лучше помолчать и дать Прокофию перевести дух.

— Матушка у меня была очень набожным человеком, — вдруг говорит Прокофий, начиная явно издалека. — И когда я впервые увидел Эрнеста, он весь светился и крылья были — сразу же поверил, что он ангел. Я был тогда молод и вообще мало что понимал. Да и остальные. Эрнест — генерал наш который, мозги нам, знаешь, как запудрил?! Мы ведь всерьез полагали, что боремся с демонским отродьем, спасаем души человеческие. Что наши силы — дар божий и мы избраны создать рай на земле, где не будет грехов, и каждый будет счастлив. Действительность же оказалась далеко не такой чудесной.

Прокофий делает паузу и мрачно смотрит на меня:

— Мы людей убивали, — признается он. — Я такого насмотрелся, что и врагу не пожелаешь. Да ты все и так сам знаешь. А потом вся наша команда, в том числе и генерал — погибли. Один я остался. Способность у меня тогда эта открылась. Могу сам невидимым становиться и то, чего касаюсь скрывать. И теперь думаю, что это Господь меня уберег от лже-ангелов, дал мне шанс спасти свою душу. И знаю, что непросто так он меня спас. Поэтому я решил посвятить свою жизнь тому, чтобы узнать, что это за скверна такая похищает души и стравливает людей. Это моя миссия, так сказать. Думаю, только для того меня Господь и спас.

— И что же ты успел узнать? — интересуюсь я, немного подавшись вперед.

— Разное всякое, — отец Прокофий тоже подвигается ближе. — Вот, про места силы, например, и атрибуты веры. Любой людской символ веры силой обладает. А ваши: и светлые, и огненные бояться его. Не все, правда.

— Откуда ты все это знаешь? Сам узнали или...

Отец Прокофий меня перебивает и с жаром говорит:

— Есть такой тайное общество — ткачи. Может знаешь?

Киваю. Легат говорил, что их нужно опасаться.

— Так вот, они знают про вас. И стоит отдать им должное, они о вас немало информации за множество веков насобирали.

— И что? Ты входишь в это тайное общество? — непринужденно интересуюсь я, хотя внутри напрягаюсь.

Такой поворот меня едва ли устраивает, убивать батюшку мне бы не хотелось.

— Нет, не вхожу, они вас желают убить, а я не разделяю их взгляды. Я считаю, что нужно уничтожить первопричину — тех, кто это все устроил, — спокойно отвечает он, к моему облегчению. — Я как-то пробрался в их секретный архив. Долго искать пришлось, времени потратил уйму, но нашел. Способность ты мою видел — так что это было несложно. Так вот, у них там целая библиотека про вас. Многое посмотреть конечно не вышло, но кое-что все-таки я узнал. В том числе и про то, как прятаться от Светлейшего и Императора, и как защититься. Не живи я в церкви, поди уже и не было бы меня в живых. Хотя, честно говоря, за столько лет никто сюда, кроме тебя, не наведывался. Наверное, и не нужен я им.

— А что еще ты узнал из этого архива? — спрашиваю я.

— Ну, например, ткачи думают, что вы некие темные сущности, которые пытаются поработить мир. Даже не демоны, а твари из параллельного мира или инопланетяне. Что, мол, вы проводите эксперименты над людьми. А люди — лишь подопытные мыши, на которых они отыгрывают разные социальные модели. Вот только ткачи не знают, что есть и другие миры, похожие на наш. А ты как думаешь, правда ли это? — он требовательно смотрит прямо в глаза.

— Честно говоря, я и сам не знаю. Но про тварей из параллельного мира и инопланетян думаю — вряд ли. Слишком уж экзотично и попахивает теорией заговора. Так впору и шапочку из фольги надевать.

Отец Прокофий непонимающе таращиться — ясно, данная шутка в этом мире неактуальна.

— А вот про социальные эксперименты, — продолжаю я, — если придерживаться теории ткачей, это может быть правдой. Возможно, Император и Светлейший это программа. Искусственный интеллект вселенских масштабов. Все указывает на то, что они действуют по какому-то определенному алгоритму и следуют правилам, пусть и нелогичным, но это только в моем понимании. Но то, что я видел, не слишком-то свойственно живому существу, хотя меня и пытались убедить в обратном. И если я прав, остается вопрос: кто создал эти программы, а главное — зачем?

— Видимо, Диавол и создал, — авторитетно заявляет Прокофий.

— Если честно, я едва ли уверен, что мое предположение верно, — вздыхаю я, — тут гадать можно до бесконечности. Столько вариантов можно придумать, насколько только фантазии хватит.

— Ясно, — с досадой вздыхает отец Прокофий. — А я-то думал, хоть высшие что-то знают. А ты тоже ничего не знаешь.

— Получается, так, — развожу я руками.

— Ну коль не знаешь, тогда и проваливай с миром, бес, из храма божьего, — вдруг сварливо говорит он. — И так долго тут своим нечистым духом мне здесь все оскверняешь. Придется молитвами и водой святой очищать все неделю — не меньше!

Потом вдруг резко смягчившись, добавляет:

— Только ты это... аккуратней там. Те сверхлюди тебя еще ищут, видимо, знатно ты им насолил.

— За меня можешь не переживать, — киваю я и встаю.

— И это, — добавляет он, — если вдруг что узнаешь, приходи. Подумаем с тобой, как можно мир освободить от этой скверны.

— Почем ты думаешь, что я стану это делать? — усмехаюсь я. — Не боишься, что я следом кого-нибудь из своих пришлю, чтобы тебя убили.

— Не сделаешь ты так, — отмахивается Прокофий. — Я ж рассказывал про сон вещий. А я им привык доверять. Ты хоть и нечисть, но еще человек. Давай уже, проваливай. И это, про крестника не забывай.

— Не забуду, — усмехаюсь я, встаю, протягиваю руку, чтобы попрощаться.

Отец Прокофий вздыхает, пристально посмотрев на мою ладонь, и так ее и не жмёт. Вместо этого трижды меня перекрещивает:

— Иди с Богом, Леонид. Постарайся не дать тьме завладеть твоей душой.

Кивком я его благодарю, а после покидаю церковь.

Вот такое вот начало новой жизни. Сегодня я успел обзавестись врагами сверхлюдьми, стать крестным мальчику лутуму и подружиться с батюшкой бывшим светляком. И это только полдня прошло. Интересная у меня жизнь получается. Боюсь даже представить, что будет дальше.

Глава 7

Я шагаю по проселочной дороге к центру станицы. Если Вован уже приехал, то скорее всего будет ждать меня там. Я иду расслабленно и спокойно, кажется, после хорошей еды и горячей ванны ломки немного отступили, а может я просто начал к ним привыкать.

То, что нагрянет Элла и Волна я ни капли не опасаюсь. Во-первых, я ж теперь почти нарядный, они меня вообще могут и не узнать, а во-вторых, если уж снова пристанут, то сами виноваты. Я и так уже трижды их жалел и не использовал трезубец. Мое терпение не железное, на четвертый раз жалеть не стану.

Красную Ниву Вовчика я и впрямь нахожу на небольшой стоянке у двухэтажного здания сельсовета. Вижу, как он с подозрительностью наблюдает за мной в зеркало заднего вида. И чем ближе я подхожу, тем перекошенное становится его лицо.

Открываю дверь, сажусь рядом на переднее пассажирское, протягиваю руку:

— Ну, здоров, Вова, теперь можем по-настоящему познакомиться, — улыбаюсь я.

Вовчик жать руку не спешит:

— До последнего наделся, что это не ты, — иронично говорит он и добавляет: — Ну и дылда же ты, Леня.

— Не завидуй, — усмехаюсь я, — и давай уже поехали. А то проблемы могут быть.

— Что еще за проблемы? — спрашивает он и заводит авто.

— Лучше тебе не знать, — вздыхаю я. — Пока ты ехал, я себе еще пару врагов завел. Знаешь таких: Волна и Элла Стриж.

— Ну да, — озадаченно тянет Вова, — они герои партии Прогресса.

— Герои, — зло ухмыляюсь я, — мудаки они, а не герои. Но лучше тебе не спрашивать. Давай сразу к делу. Как поступим: заберем Сему и отвезем в его партию, или сразу в Краснодар, побеседуем с опером Бессоновым?

— Так я это, Семена уже завез по пути сюда, — отвечает Вован. — Прямиком в главный южный штаб.

— Вы уже в Краснодар успели съездить, — вскидываю удивленно брови. — Ничего себе шустрые! Ну это хорошо. Значит, давай обратно в Краснодар. Только нужно где-то притормозить и Бессонову позвонить и договориться о встрече.

— Не нравится мне эта идея, морщить лицо Вован. — Сколько ни думаю, все больше кажется, что в задницу я встряну, если с ментами свяжусь. И еще матери не смог дозвониться. Тревожно на душе.

— Ты и так в заднице, если не заметил, — резонно замечаю я.

Вовчик молчит, включает музыку, всем своим видом демонстрирует, что говорить не желает.

— Я Семена проверю, — громко говорю ему я и покидаю тело.

Стоит только переключиться на подопечного, как ощущаю легкую боль в ноге и сладкий вкус заварного крема во рту.

Да твою ж дивизию, снова жрет!

Я забираю контроль, не дожидаясь, когда прояснится зрение и слух. Выплевываю все содержимое в ладонь и жду, когда остальные органы чувств настроятся.

— Вам не понравились эклеры? — растерянно спрашивает приятный женский голос, а после появляется и сама обладательница этого голоса. Довольно симпатичная шатенка в обтягивающем черном пиджачке с глубоким декольте.

— Очень вкусные эклеры, — отвечаю я, — вот только я на диете.

Беру салфетку и заворачиваю выплюнутый эклер в нее.

Рядом с шатенкой сидит мужик с постным, гладковыбритым лицом, не выражающим ни единой эмоции. Перед ним папка, какие-то бумаги и диктофон. Он внимательно, явно чего-то ожидая, смотрит на Сему.

— Так на чем мы остановились? — интересуюсь я у них, заглядываю под стол и отмечаю, что нога Семы уже в гипсе.

— На том, — сухим сдержанным тоном говорит мужик, — что вы применили внезапно открывшуюся сверхсилу против людей из партии Света, которые пытались вас пленить.

— Точно! — отвечаю я и возвращаю Семе контроль. Пусть сам рассказывает.

И он тут же начинает говорить, таким тоном, что я сразу понимаю — пытается ввести меня в курс дела:

— Значит, так, благодаря сверхсиле мне удалось сбежать оттуда, — говорит он. — Хорошо, что теперь я в безопасности и могу находиться здесь под полной защитой нашей партии.

— Да-да, — говорит шатенка, — об этом можете не переживать. Вы в полной безопасности.

— И еще завтра я продемонстрирую свою сверхсилу и получу регистрацию.

— Конечно, — слегка удивляется шатенка, — мы ведь это уже с вами обсуждали.

— Да я так, просто хотел еще раз уточнить, — говорит Семен. — А еще мне пришлось выбросить свой пэку, потому что я узнал, что мой отец за мной следил. Было бы неплохо его восстановить как можно скорее. Это очень важно.

— Мы уже этим занимаемся, — снова удивляется шатенка, а мужик начинает хмуриться.

— Может, вернёмся к обсуждению иска против партии Света? — спрашивает он. — Против своего отца вы бы тоже хотели выдвинуть обвинение?

— М-м-м, не уверен, а можно как-то без этого? — хмурится Семен.

Мужчина, которого я уже определил, как юриста, недовольно вздыхает и косится на шатенку.

— Я не слишком уверен, Семен Семенович, что вообще стоит подавать иск, — говорит он. — Вы должны понимать, какой скандал будет, и какой последует общественный резонанс. Партии Света, конечно, это не пойдет на пользу, но боюсь, и нам тоже.

— Но ведь мы это можем использовать в гонке за голоса! — возмущается Семен. — Популярность нашей партии вырастет, к нам начнет присоединяться больше людей, и с такой поддержкой, возможно, мы сможем занять главенствующую позицию. Неужели не за это мы боремся? Партия Света слишком долго у власти!

Юрист поджимает губы и качает головой:

— Наш Верховный, скорее всего, не одобрит подобное. Мы сотрудничаем с партией Света многие годы и из-за этого инцидента наверняка не станем ссориться. Попробуем как-нибудь все замять.

Семен возмущенно фыркает, я тоже злюсь. Хотя нечто подобное и следовало ожидать.

— Но это не значит, — спешит успокоить его юрист, — что это происшествие останется безнаказанным для партии Света. Мы добьёмся того, чтобы все причастные к вашему похищению и принуждению к ментальному вмешательству были наказаны. Партия Света будет обязана выплатить вам компенсацию за причинённый ущерб.

— А если они попытаются меня убить? — возмущенно спрашивает Сема. — И я уверен, что они это сделают, как только я покину стены штаба партии.

— Мы этого не допустим, — убедительно и твердо говорит юрист. — Пока мы будем вести переговоры и решать эту проблему, вы побудете здесь на верхних этажах в апартаментах сверхлюдей-героев.

— Ясно, — бурчит Семен.

Понятно, что такой расклад его расстроил. Семен по своей сути идеалист и слишком переоценивает работу системы.

Мне же кажется, что даже такой исход вполне приемлем. Семен единственный из подопечных, который сейчас в безопасности, и даже если что-то и произойдет, у него есть сверхспособность. Пусть лучше будет здесь, пока мы с остальными решаем проблемы. А когда мы будем готовы вступить в партию Жизни, ему только и останется выйти из штаба Прогресса, проехаться до партии Жизни и вступить в нее.

Забираю у Семы контроль и говорю:

— Ну, возможно все не так уж и плохо.

Юрист и шатенка тут же с облегчением улыбаются.

— Значит, мы на сегодня закончили, — говорит шатенка, а юрист добавляет:

— После переговоров с юридическим отделом Света, я сразу же с вами свяжусь и расскажу, как все прошло.

— А сейчас вам не мешало бы отдохнуть, — вежливо произносит шатенка и привстает с места, — давайте я провожу вас в апартаменты.

— Хорошо, — с готовностью киваю я, нахожу костыль и начинаю подниматься.

Контроль Семе возвращать не спешу, потому что не хочу, чтобы он своими возмущениями все испортил. Не то чтобы я слишком доверяю прогрессивным, нет, куда уж там. Но я уверен, что Семен для этой партии действительно ценен, учитывая открывшиеся сверхспособности. И они его будут защищать в любом случае, даже если только из корыстных соображений.

Решаю дойти с Семеном до апартаментов и обсудить все, когда мы останемся наедине. Пока идем, возвращаю ему контроль.

Впереди идет шатенка, соблазнительно вертя попой в обтягивающей строгой юбке с разрезом посредине. Мы с Семеном плетёмся позади на костылях, и не сводим с ее прелестных форм взгляда. Точнее, это Семен, но будь бы я здесь во плоти, тоже бы таращился.

— Вы уже думали над героическим псевдонимом? — мило улыбаясь, поворачивает к нам и спрашивает шатенка.

— Да как-то еще не успел, — смущенно отвечает Сема, потом неуверенно добавляет: — Может быть Разрушитель?

— Очень даже неплохо, — улыбается шатенка. — Как только зарегистрируетесь, посетите наш пиар-отдел. Они помогут вам и с псевдонимом, и с костюмом, и расскажут, что и как. Попробуем добиться от партии Света, чтобы они предоставили для вашего исцеления Алису Лучик. Тогда быстрее сможете начать подготовку и тренировки.

— И сколько длится обычно подготовка у сверхов? — спрашивает Сема.

— Зависит от того, насколько вы контролируете свою способность, беззаботно отвечает она. — Но в среднем у взрослых новообращенных это занимает от трех месяцев до полугода. Постараемся приставить к вам наставника из основной команды сверхгеровев. Возможно у вас есть какие-то пожелание по этому поводу?

— Да я как-то... — растерянно тянет Семка.

— Может быть, Волна? Или Олег Кремень? А может Элла Стриж? — она снова поворачивается, многозначительно улыбается и подмигивает Семену.

— Я, честно говоря, не знаю, — смущенно мямлит он, — кто согласиться тому и буду рад.

Отбираю контроль и строго говорю:

— Только не Элла Стриж.

Шатенка оборачивается и удивленно вскидывает брови, затем берет себя в руки, натягивает любезную улыбку и говорит:

— Как скажете, Семен.

Мы заходим в лифт, шатенка нажимает на кнопку с цифрой двадцать три, прикладывает пэку к загоревшейся красным надписи возле кнопок на экране: «Требуется подтверждение». И лифт тут же начинает подниматься.

— Думаю, все герои из отряда будут рады новому члену команды, — говорит шатенка. — Сами знаете, в нашей партии все друг другу помогают, ведь мы одна большая семья и боремся за правое дело во имя науки и прогресса.

В ответ я только киваю и отдаю Семену контроль.

Какое-то время мы едем молча, затем Семен спрашивает:

— А если кто-нибудь из сверхов партии Света все же попытается меня убить даже здесь? В их штате самое большое количество сверхлюдей, а учитывая то, что я увидел в их тайной лаборатории, там могут быть и такие, которые просто подлетят к моим апартаментам и сварят мои мозги.

Шатенка вскидывает брови и поджимает в снисходительной улыбке губы.

— Служба безопасности следит за штабом ежесекундно, Семен. Повсюду камеры, датчики движения и тепла. У нас автоматическая умная система защиты штаба: автолетчики, роботы, распознавание лиц. Сотни паралитических мини-арбалетов роботов размещено по всему периметру здания. Никто не сможет подлететь к зданию незамеченным и уж тем более навредить вам.

Такой ответ, кажется, даже Семена удовлетворяет, меня уж точно, и больше подопечный вопросов не задает.

Мы выходим из лифта и оказываемся в длинном коридоре, напоминающим больше коридор модного ночного клуба. Наливной пол с причудливым космическим узором, зеркальные стены, затейливых форм плафоны под потолком, через каждые десять метров попадаются двери. У каждой двери весит портрет сверха в неоновой рамочке. Прямо культ почитания сверхлюдей у них тут какой-то.

Аж противно!

По пути мне попадается и фото Волны, и Эллы Стриж. В тот самый момент, когда мы подходим к ее комнате, Элла вдруг оказывается рядом, заставив встрепенуться шатенку.

Нет, от этой сверхбабы никакого спасу нет, куда не пойдешь, везде она!

— Инга, ты занята? — возбужденно обращается Элла к шатенке.

Инга, — ну теперь хоть знаю ее имя, — косится на Семена:

— Что-то случилось? Как все прошло на полигоне?

— Плохо. Среди лутумов оказался сверх. Довольно сильный. Нужно бросить все силы на его поимку.

— Что он сделал? Он все испортил? Кого-то убил? — Инга строго и напряженно смотрит на Эллу.

— Нет, никого. Только угнал автобус и сбежал сам. Но его сверхспособности...

Элла многозначительно выпучивает глаза. В это же самый миг открывается дверь апартаментов Эллы, оттуда показывается личико девчушки лет шести. Той самой девчушки из кошмаров Эллы.

— Мама, ты вернулась? — радостно улыбается девочка.

— Подожди, детка, внутри, я сейчас поговорю с тетей Ингой и приду, — отвечает Элла и мягко прикрывает дверь.

— Обсудим это позже, я зайду к тебе через минуту, — строго говорит Инга и снова косится на Семена, потом резко становится любезной: — Познакомься, кстати, это Семен, новый член нашей команды. Мы еще не видели его способности, но судя по рассказам, они весьма впечатляющие.

Элла натягивает на лицо дружелюбную улыбку и протягивает руку Семену:

— Рада знакомству. И что же у тебя за способность?

— Что-то вроде землетрясения или взрывной волны, — смущенно отвечает он, робко пожимая ее руку, — я пока и сам не понял.

— Чудесно, — улыбается ему Элла, но тут же теряет к нему интерес и снова переключается на Ингу:

— Зайдешь, я жду.

Мы проходим еще по коридору, сворачиваем и оказываемся у дверей, над которыми рамка для фото пустует.

— Вот и ваши апартаменты, — учтиво говорит Инга, открывает дверь и пропускает Семена внутрь. — Если что-то понадобиться, обращайтесь к голосовому помощнику, он тут же кого-нибудь пришлет.

Апартаменты Семы оказываются шикарными: три комнаты, джакузи у большого панорамного окна, голографический кинотеатр, барная стойка и огромная двуспальная круглая кровать. Чего здесь не хватает: так это кухни, видимо, едят сверхи где-то в другом месте или им приносят еду сюда. Семену это только на пользу пойдет.

Но вообще меня немного смущает, что герои партии Прогресса живут пусть и в шикарном, но по сути — общежитии. Неужели им не хочется личного пространства и свободы? Но, скорее всего, это вызвано тем, что здание действительно очень хорошо охраняется и только здесь это засранцы со сверхспособностями могут спать спокойно.

Наконец, когда мы оказываемся наедине, я забираю у Семена контроль.

— Нужно подслушать, о чем они будут говорить.

— Зачем? — удивленно спрашивает Сема.

— Потому что тот лутум, которого они ищут — я.

Сема негодующе вздыхает и выдыхает.

— Но как мы подслушаем? — спрашивает он. — Они ведь могут заметить.

— Я могу усиливать слух, — отвечаю я. — Даже необязательно близко подходить. Но неплохо бы знать, о чем они там болтают.

— Хорошо, — отвечает Сема и, торопливо стуча костылем, шагает на выход.

Осторожно выходит и заворачивает за угол.

— Отсюда сможешь услышать? — спрашивает он.

Я не отвечаю, а сразу забираю контроль и активирую усиление слуха.

Оглушая, все звуки сразу обрушиваются на нас. Приходится приложить немало усилий, чтобы абстрагироваться от лишнего и сосредоточиться. Из всего потока голосов я пытаюсь сконцентрироваться на голосе Эллы Стриж и у меня получается.

— Это было ужасно! — восклицает она. — Даша стояла передо мной, как живая! Этот лутум влез в мою голову! Он мне показал такое! Это просто невозможно!

— Успокойся, Элла, — строго говорит Инга. — Это обычный лутум со сверхспособностями. Рано или поздно его все равно найдут. А Банши... Скорее всего, он просто выудил это из твоей памяти.

— А если нет?! — истерично орет Элла. — А если его способности не ментальные? Что если он видит будущее и это вскоре произойдет?! Пария Света не предоставила никаких доказательств, что эта сука мертва! А если он жива?! Она придет за мной! — Стриж переходит на крик.

— Замолчи! — резко командует Инга, потом тише добавляет: — Тебя может кто-нибудь услышать. Незачем наводить панику на пустом месте. Я все проверю. Поговорю с Верховным о твоих опасениях. Но мне кажется, ты зря паникуешь. Если бы Банши была жива и на свободе, мы бы знали об этом одними из первых.

Я не слышу, что отвечает Элла, потому что заканчивается время.

Банши, значит. Речь шла только о ней, а я кажется не слишком-то им интересен. Это только Элла желает меня отыскать, и по всей видимости, исключительно ради того, чтобы узнать, реальна ли угроза от Банши.

— Она что? Говорила о той сверх женщине из лаборатории Света? — растерянно спрашивает Семен.

— Похоже на то, но лучше нам в это не вмешиваться.

Семен кивает и возвращается в апартаменты.

— Посмотри, где нет камер, — говорю я ему.

Семен кивает, окидывает взглядом помещение, а после заходит в туалет. Затем он осматривает потолок, большое зеркало с неоновой подсветкой.

— Тут вроде нет, — отвечает он.

— Отлично, — забираю контроль и говорю я. — Итак, думаю, здесь ты действительно будешь в безопасности. Поэтому пока оставайся в штабе и давай без этой своей борьбы за справедливость. Если получится решить со светляками все по-тихому, нам будет лучше.

— Но ведь они нарушили закон и хотели нас убить! — возмущается Сема.

— Думаешь, твоя партия не нарушает закон? Или мы его ни разу не нарушили? Ты серьезно желаешь начать судиться с правящей партией сейчас и еще больше подвергнуть себя и нас опасности? Боюсь, что если начнешь раздувать скандал, тебя сам же Прогресс уберет, чтобы ты им проблем не создавал. Знаешь такую поговорку: тише едешь, дальше будешь?

— Знаю, — недовольно отвечает Сема.

— Вот и отлично! Больше принесешь пользы, если ты здесь побудешь в качестве шпиона.

— М? Это еще зачем? — он в непонимании таращится на собственное отражение.

— Затем. Нужно выяснить, что твориться в их городе Возрождения. Есть у меня подозрения, что там что-то очень нехорошее затевается. В дальнейшем нам эти сведения могут пригодиться. Так что слушай внимательно все, о чем говорят вышестоящие и сверхи — и мотай на ус.

— Ладно, — в голосе Семена слышится досада. — А вы как будете выкручиваться?

— Есть у меня идея одна. Я тут с одним человеком пообщался, и от него кое-что узнал. И пришла мне в голову мысль, что Верховные обеих партий: Жизни и Света могут быть в курсе. Может даже неконкретно Верховные, но кто-то должен остаться в партии, кто знает про таких, как мы. Так вот, нужно встретиться с Верховным партии Жизни. Возможно, он сможет нам помочь.

— Ты уверен? А если наш Верховный не в курсе?

— Ну тогда — ой! И все же попробовать стоит. Ты знаешь, кто Верховный здесь на Юге?

Семен задумывается:

— Вроде старик какой-то, я честно даже не помню, как его зовут. Он редко показывается, в основном на телевидении мелькает его пресс-секретарь. То ли дело Верховный партии Света — Дмитрий Белозеров или наша Верховная Виктория Тимуровна.

— Ясно, — отвечаю я, — это не проблем, поищем информации о нем во Всезнайке. Так ладно, я тебе задание дал, теперь обратно к Вовчику. Будем заниматься его проблемой.

— А если со мной что-то случиться? — снова заводит свою песню Семен.

— У тебя сверхспособность, Сема! Вроде ж большой мальчик, уверен, не пропадешь. И вообще, если ты будешь в смертельной опасности, я узнаю. И сразу примчу на помощь. Так что давай дерзай.

А как ты узнаешь? — растерянно спрашивает Сема, но я уже отключаюсь и возвращаюсь к Вовчику.

Снова наваливаются все ненавистные ощущения ломки. Когда ж они заразы пройдут?

— А, вернулся? — каким-то недовольным тоном тянет Вован.

— Что-то случилось?

— Да, случилось. Патрули на дорогах стоят, чудом проехал. Если бы тормознули, у нас бы были большие проблемы. Ты, вообще-то, лутум без пэку.

— Вам что, лутумов даже подвозить нельзя? Может, ты меня в рейтинговый лагерь везешь?

— Ага, только у тебя на лбу не написано, что ты лутум. Может ты преступник, который пэку снял. Забрали бы в отделение и тебя, и меня.

Еще один паникер, блин.

— Не забрали бы, — отмахиваюсь я. — По крайней мере, надолго бы точно не забрали. Так, давай где-нибудь припаркуемся и позвоним Бессонову.

Вовчик тихо матерится и съезжает на обочину.

— Сам с ним будешь говорить, — в раздражении говорит Вован.

— Я-то поговорю. Но вот встретиться с ним и все рассказать придется тебе лично. Я с тобой пойти не могу, сам понимаешь, слишком много будет вопросов.

Вова недовольно морщится, снимает свой пэку и протягивает мне:

— На, звони.

Номер Бессонова я запомнил наизусть, поэтому без проблем набираю. Он отвечает сразу же:

— Да, слушаю.

— Добрый день, Аркадий. Нам нужно с вами срочно встретиться. У меня есть сведения о банде Чащовских и о преступлении, которое они собираются совершить завтра.

— Вы кто? Откуда мой номер? — голос Бессонова становится напряженным.

— Я не могу сказать, иначе будут проблемы. Давайте обо всем при встрече. И надеюсь, вы понимаете, что все должно остаться в секрете.

Бессонов какое-то время молчит, потом говорит:

— Хорошо, давайте через два часа на Красной площади у фонтана. Но если это какая-то глупая шутка, будьте уверены, я вас по номеру найду, из-под земли достану, и тогда мало не покажется.

Манера общаться с осведомителями у него, конечно, оставляет желать лучшего.

— Хорошо, через два часа буду, — отвечаю я и отключаюсь.

В эту же секунду у Вовчика начинает звонить пэку.

«Кузьмич» — высвечивается на панели.

Вова меняется в лице, бросает на меня встревоженный взгляд, обеспокоенно качает головой и забирает пэку.

— Если из-за тебя что-то случиться с моей мамой, — говорит он, — своими руками придушу.

— Да, Андрей Кузьмич, — бодрым голосом отвечает Вова.

— Куда ты пропал? Пацаны вчера целый день тебе звонили, не могли дозвониться? — голос начальника Вована крайне недовольный.

— Да я это, дела кое-какие были, ничего серьезного.

— Какие у тебя могут быть дела, если ты работаешь на меня. Кроме того, что я тебе поручаю, никаких других дел у тебя быть не может!

Вова кивает и стискивает пеку так сильно, что белеют костяшки на пальцах.

— Я решил, что ты сдрейфил, Черныш, — с холодной злобой говорит Кузьмич. — Думал, ты собрался кинуть меня. Мне Петрович сразу звякнул и доложил, что ты тачку Грача ему спихнул и другую у него взял. Свалить решил?

— Что вы, Андрей Кузьмич! Даже в мыслях не было. Просто захотел взять тачку получше, — заверяет его Вован и еще сильнее стискивает ремешок пэку, так что тот мнется и складывается напополам.

— А что с глазом? — спрашивает Кузьмич.

— Да, это... я дома о шкаф ударился, — отмахивается он.

— Ты че мне заливаешь, мразь? Я что не вижу, что этот фингал тебе кто-то поставил. Это не Казачинские часом постарались? Может они уже знают, что мы готовим? Или ты с мусорами связался?

— Нет, — в ужасе округляет глаза Вован. — Я бы ни за что, Андрей Кузьмич. Я не стукач! Это мне малолетки с моего района вчера поставили. Я перебрал, полез к ним какого-то черта, вот они меня и разукрасили. Стыдно было такое рассказывать.

Кузьмич молчит несколько секунд, и вдруг весело добавляет:

— Ты все равно у меня на крючке, Вова. Ты моя грёбаная марионетка и будешь делать, что я скажу. Мы тут вчера, сразу как ты пропал, мать твою навестили и решили перевести ее в другую клинику, которая моему товарищу принадлежит. С матерью твоей все в порядке, но знаешь ли, после операции на сердце всякое может случиться. Ты меня понял?

Вован бледнеет, лоб тут же покрывается испариной, руки начинают дрожать, и он едва не роняет пэку.

— Я все понял, Андрей Кузьмич, — отстраненным тоном говорит Вова.

— Вот и славно, значит, жду тебя на заводе вечером. Нужно перетереть по завтрашнему делу. Обсудить, что да как. А вообще, лучше не вечером, а подъезжай пораньше. Мне будет спокойнее, если ты будешь у меня на виду.

— Хорошо, — отвечает Вова, отключает пэку и поднимает на меня отрешенный, не выражающий ни единой эмоции взгляд.

— Я не иду на встречу с Бессоновым, — холодно произносит он и заводит двигатель.

Черт! Да почему сложно так все!

Глава 8

— И что теперь делать? — вдруг с яростью орет на меня Вован.

— Так, прекратить истерику! Дай подумать!

— Не хрен тут думать! — даже не собирается униматься он. — Ты не слышал что ли?! У меня нет выбора! Я должен вернуться и поехать к ним, иначе они убьют маму.

— Значит, ты поедешь туда, а я сам встречусь с Бессоновым, — спокойно отвечаю я. — На тебя не падут подозрения, потому что в двух местах одновременно ты быть никак не можешь.

— И что ты скажешь этому Бессонову? Он увидит, что у тебя нет пэку и даже говорить с тобой не станет! Расскажешь обо мне? Скажешь, что я готов пойти на сделку с органами? Думаешь, он тебе поверит?

— Ему придется поверить, да и других вариантов я не вижу. В любом случае ты ничем не рискуешь. Так что давай езжай в Краснодар. А мне нужно заехать куда-нибудь и переодеться мне в нормальное.

Вова матерится, с силой бьет несколько раз по рулю так, что авто сигналит, а затем заводит двигатель и мы трогаемся.

— Если все пойдет не так, — говорю я, когда Вова немного успокаивается, — мы всегда можем сжечь логово твоего Кузьмича вместе с ним и всеми его братками.

— Нет, — категорично чеканит Вова, — пока у него мать, ты ничего не станешь делать. Ты не знаешь, что он за человек. Даже если ты его убьешь, остальных это только разозлит. У него немало преданных людей, которые, будь уверен, захотят отомстить. Да и не все братки, как ты выразился, заслуживают смерти.

— Значит, будем действовать по обстоятельствам, — жму я плечами.

Вова не отвечает, он вообще перестает со мной говорить и довольно долго мы едем молча, пока меня под мерные звуки двигателя не начинает клонить в сон.

Я лезу на заднее сидение и там, свернувшись калачиком, засыпаю. Мне даже снится сон, первый сон в новом теле. Сам сон я не помню, но кажется, это было что-то приятное.

— Вставай давай, времени у нас мало, — толкает меня в бок Вовчик, и я открываю глаза.

Гляжу в окно — мы уже приехали. Стоим во дворе у дома Вовчика, он торопливо открывает дверь, намекая, чтобы я вылезал.

Сон мне однозначно пошел на пользу, чувствую я себя немного лучше, но боль в суставах и озноб все же еще не проходят.

— Идем, быстро переоденешься, и я поеду, — говорит Вова, спешно открывая дверь в дом, и жестом приглашает меня войти.

Дальше он дает мне свою одежду: футболку, шорты и шлепанцы, которые на пару размеров мне малы, а пятка шоркает по земле. Но это все же лучше, чем ничего.

— Вот еще возьми, — кидает мне Вова какой-то маленький предмет. Я пытаюсь поймать его на лету, но с координацией у моего нового тела не очень и предмет падает на пол. Поднимаю, теперь я могу его рассмотреть — это пэку.

Я вопросительно гляжу на Вову.

— Это простая болванка, — отвечает он, — макет, его нельзя включить. Но с ним будешь вызывать меньше подозрений. А вот что будешь объяснять менту по этому поводу, это уже твои проблемы. Свой пэку я сниму. Еще не хватало, чтобы этот Бессонов начал названивать при Кузьмиче. И вот еще — тебе может понадобиться наличка, у меня ее немного, но...

Он делает несколько шагов по кухне, открывает шкаф, достает железную банку с надписью «конфеты» и достает оттуда несколько купюр номиналом по десять эмдэе и протягивает мне.

Я забираю купюры и прячу в карман.

— А! — вдруг вскидывает Вова указательный палец вверх. — Тебе ведь нужна карта. Сейчас, секунду!

Он снова уходит в комнату, оттуда слышится монотонный длинный шелест, а после он приносит лист бумаги.

— Вот, — протягивает он мне распечатанную черно-белую карту. — И это, старайся не привлекать внимание, не пользуйся такси или общественным транспортом, ни с кем не говори и передвигайся по дворам, — наставительно говорит мне Вова. — Вот ключи от дома, если закончишь быстрее, вернешься сюда и будешь ждать здесь. Но, скорее всего, я не приеду, Кузьмич оставит меня на ночь. И это... — он немного мешкает, — соседям лучше на глаза не попадайся, а то ментов вызовут.

— Подожди, — пытаюсь я его притормозить, видя, что он уже собирается уходить. — Нам как бы надо обсудить, как мы с тобой будем связь поддерживать. Моя способность сопряжения с тобой не располагает к общению. А нам нужно будет решить, как поступить, после того как я договорюсь с Бессоновым.

— А как же тот твой стремный голос? — Вова замирает в дверях и вскидывает брови.

— Да, я могу его использовать, но только не при свидетелях, сам понимаешь, как это будет выглядеть. И использовать его долго не получится, эта способность ограничена несколькими минутами.

— Я думаю, что смогу выйти и поговорить с тобой, если ты конечно орать не будешь как обычно.

— Демоническим голосом шептать у меня тоже не выйдет. Но, видимо, других вариантов у нас нет. Нужно придумать какой-нибудь знак, чтобы я отдал тебе мысленный приказ, и ты понял, что нужно выйти на связь.

— Ну давай, например, затылок почесать, — говорит Вова и чешет затылок.

— Нет, — качаю я головой. — Это слишком обыденно, такое ты можешь пропустить. Нужно что-то более эффективное, так сказать, запоминающееся.

— Только не заставляя меня больше бить себя по морде, тем более при мужиках. Они не поймут.

— Нет, этого делать я не собирался. Давай вот что: трижды ущипнешь себя за ногу. Это и будет знаком.

— Ладно, — кивает Вован, окидывает меня каким-то печальным взглядом и говорит: — Ты это — только постарайся там не накосячить.

— И ты постарайся, — усмехаюсь я.

Его лицо кривится в неуверенной улыбке, словно он еще хочет что-то сказать, но так и не решившись, молча выходит за дверь.

Я решаю не терять время и сразу же выдвигаться на встречу со своим, так сказать, родственником. До назначенной встречи осталось сорок минут, и пусть идти и недалеко, по дороге всякое может случиться. Поэтому не трачу время.

Я покидаю дом Вовчика без проблем. Никаких соседей мне, к счастью, не попадается. Не без удовольствия отмечаю, что прохожим нет до меня никакого дела. Ну а что? Я хоть и выгляжу паршиво, но чист, побрит и одет нормально.

Гулять по Краснодару из альтернативной реальности любопытно. Некоторые улицы кажутся до боли знакомыми, но и все же в них все равно что-то не так. Иногда сверяюсь с картой, чтобы удостовериться, что иду правильно. По совету Вована, стараюсь не шастать по центральным улицам, а больше передвигаюсь по дворам. Один раз даже напарываюсь на милицейский патруль, но благополучно их обхожу.

К фонтану на Красной я прихожу, как мне кажется, вовремя. Правда, часов у меня нет, но по моим внутренним ощущениям я шел не больше получаса. Идею спросить который час у прохожих я тут же отметаю. С макетом пэку лучше не привлекать ничьего внимания.

Бессонов появляется через десять минут. К фонтану он не спешит, а только бросает в мою сторону короткий взгляд. К слову, под фонтаном я тут один торчу.

Бессонов направляется к одной из скамеек, словно бы невзначай наводит на меня пэку. Ага, сразу решил проверить, кто я.

Пока он проверяет, я решаю не терять время и быстро направляюсь к нему.

— Добрый день, Аркадий, — говорю я и сажусь рядом.

Он здороваться не спешит, смотрит на меня недоверчиво и одновременно нетерпеливо. И судя по лицу, не слишком-то нравится ему происходящее.

— Имя, фамилия, отчество и статус, — чеканит он официальным тоном.

— Мое имя и статус тебе ничего не скажет, я просто посредник между тобой и осведомителем. Я пришел вместо Владимира Чернышевского. Сам он явиться не смог.

Лицо опера становится суровым и недовольным. Черт, как же он на отца-то моего похож!

— Пока не назовешь свою фамилию, имя и отчество, я с тобой говорить не буду, а сразу заберу в отделение.

То, что Аркадий Бессонов резкий и несговорчивый, это я выяснил еще при первой встрече. Поэтому решаю сразу перейти к делу:

— Завтра Андрей Кузьмич Чащовский планирует напасть на главаря опэгэ Казачинских. И планирует он убрать не только его, но и на всех, кто будет в доме. То есть: его семью и друзей, которые завтра соберутся на юбилее Ярослава Казачинского. В эту заваруху пытаются втянуть моего друга, Владимира Чернышевского. Его мать Чащовский держит в заложниках и угрожает расправой, если тот не выполнит поручение. Владимир готов пойти на сотрудничество с органами. Он сдаст вам банду Чащовских и всю информацию о Казачинских, если ему будет гарантирована анонимность, а в дальнейшем свобода.

Несколько секунд Аркадий Бессонов сверлит меня задумчивым суровым взглядом, потом строго спрашивает:

— Если это правда, почему этот Чернышевский сам не явился?

— Как я уже сказал, Чащовский угрожает его матери. Вова был вынужден уехать сейчас, потому что так ему приказали.

Бессонов закрывает глаза и устало качает головой.

— Даже если это правда, я ничего не смогу сделать, если он сам не явится. Никто не даст мне разрешение их задерживать, как и людей мне тоже не выделят. Да и Новороссийск не наша территория. Там свои следаки есть. Нужны веские основания. А тут что? По сути у меня нет ни осведомителя, ни показаний, ни свидетеля. Тебя я в расчет вообще не беру. Лутума наркомана никто слушать не станет.

Ладно, про наркомана я еще могу понять, может опер ввиду своей профессиональной деятельности на глаз умеет такое определять. Но как понял, что я лутум? Отсутствие пэку никак не подтверждает мой нулевой рейтинг. Этот вопрос я и решаю задать:

— С чего ты решил, что я лутум?

— Определил по ногтям, — нехорошо усмехается он, и по этой усмешке неясно шутит он или серьезно.

Невольно смотрю на свои руки, грязь действительно есть, а еще ногти обломанные или скорее даже обгрызенные, а не подстриженные. Черт, да он просто брал меня на понт!

Бессонов ухмыляется, когда я поднимаю глаза.

— Я не при исполнении, — говорит он, — поэтому можешь не переживать. Но и с обманкой вот так по городу ходить бы не советовал. Тебя глаза и губы выдают. Сразу видно ты крепко и давно на дегре сидишь. А эту дрянь употребляют исключительно лутумы.

Даже захотелось посмотреть на свои глаза и губы. Что-то я при первом созерцании своего облика ничего подозрительного не заметил, просто болезненная морда.

— Я больше не употребляю, — говорю я, — и разум мой чист и ясен как никогда. Так что я не поехал умом, если ты намекаешь на это.

— Вижу, что не поехал. Говоришь вполне внятно, даже удивительно, как внятно.

— Слушай, — меняю я тему, — я ведь знаю, что именно ты расследуешь преступления Чащовских. Неужели не хочется сцапать их за зад прямо во время преступления?

— Очень хочется, — соглашается он. — Вот только сам Андрей Чащовский руки как всегда марать не станет. Отправит кого-нибудь из своих зверенышей. И даже если я всех подниму, схватим мы парочку его пацанов и на этом все, они его не сдадут. Потому что знают, что на зоне им при таких раскладах не выжить. Поэтому, не вижу смысла лезть. Вот как уже случится, тогда мы и будем работать. И то, даже не мы, а Новороссийский отдел.

— Ясно, значит, когда убьют, тогда и приходите, — мрачно вздыхаю я, затем снова обращаюсь к Бессонову: — Слушай, ну я понимаю, что в рамках закона ты действовать не можешь. Но ведь я тебе сдаю их с потрохами и всех разом. Вова согласен выдать все преступления Чащовских и Казачинкских. Да и вообще, там завтра резня намечается. Неужели, зная это, ты ничего не предпримешь? Если схватишь их, предотвратишь преступление, это ж ведь как минимум повышение в звании.

— Слушай, парень, — хмурит лоб недовольно Аркадий, — что ты хочешь от меня? Я тебе, по-моему, все четко и ясно пояснил. Это не в моей компетенции.

— Я хочу, чтобы Чернышевский не участвовал в этой резне. Хочу, чтобы он вообще не был причастен никоим образом к этой группировке.

— Это, конечно, похвально, но я тебе не крестна фея, чтобы вот так палочкой взмахнул, и твой безмозглый друг, который сам влез в эту задницу, стал вдруг законопослушным гражданином.

— Значит, не поможешь?

— Странный ты тип, — вместо ответа, усмехается Бессонов, откидываясь на спинку скамейки. — Как ты вообще в это ввязался? Тоже был в банде Чащовских? Попал под обнуление?

— Да, типа того, — киваю я. — Так ты поможешь или нет?

Он молчит.

— А если я скажу, что есть вероятность, что и сам Чащовский будет в доме Казачинского в это время?

— Это точно? — заинтересованно смотрит он на меня.

— Гарантировать не могу, но есть вероятность. Тогда сможешь повязать его прямо на месте преступления. А там, сам подумай, соберется столько народу причастных к делам обоих группировок, наверняка кто-то да расколется. А еще у тебя будут показания Чернышевского.

Говорю я это уже так, в качестве последней попытки его уговорить. Сам же уже думаю, как бы быстро завершить разговор и свалить. Если откажется — сам дурак. Тогда ему никогда уже не раскрыть преступления Чащовских. Потому что, если он не станет помогать, все что мне останется, переметнуться в Вована и сжечь его босса со всеми, кто под руку попадется.

Мой однофамилец молчит и довольно долго смотрит на меня, словно бы размышляя, потом тихо ругается и на выдохе говорит:

— Помогу, чтоб тебя! — затем качает головой, словно бы сам корит себя за это решение.

— Вот и договорились, — усмехаюсь я.

Бессонов резко поворачивается, вскидывает напряженно указательный палец и говорит:

— Только нужно подумать, как правильно поступить.

— Хорошо, давай думать.

Он кидает в мою сторону снисходительный взгляд:

— А ты-то здесь при чем? Я сам как-то разберусь. Ты пришел, рассказал — свое дело сделал. Теперь будут разбираться спецы. Можешь быть свободен.

— Это я конечно рад, но мне бы знать, что ты собираешься делать. А еще мне нужны гарантии, что Чернышевский в безопасности.

Бессонов вздыхает, окидывает меня недовольным взглядом.

— Если есть связь с Владимиром, пусть скинет мне координаты и время. Так я потом смогу подтвердить, что он пошел на сделку со следствием. Возможно, удастся скосить ему срок до условного, но рейтинг все равно пострадает. А если, как ты сказал, он сможет привести туда Чащовского, тогда я уж, будь уверен, постараюсь. Может и без понижения рейта и условного получится все выкрутить. И еще, нужен будет повод, чтобы я смог вызвать наряд. Выстрел, например. Понимаешь?

Я киваю.

— Ну и отлично, значит. Спасибо за наводку, — он решительно встает со скамейки, потом смотрит на меня недовольно и поучительно говорит: — Ты бы по городу меньше шлялся. Не знаю, где ты там обитаешь, но мой тебе совет — лучше возвращайся. Такие, как ты, в рейтинговых лагерях долго не живут. И еще: можешь попытать счастья в новом городе партии Прогресса. Там вроде условия для лутумов получше.

— Нет уж, спасибо, — нехорошо ухмыляюсь я.

— Ну как знаешь, — безразлично говорит Бессонов, и не прощаясь, резко уходит в сторону уже знакомого мне авто, припаркованного у обочины.

Я тоже встаю и ухожу.

Мало ли что в голове у этого Аркадия. А после этого разговора, что-то доверия он стал вызывать во мне еще куда меньше. Хотя, я не слишком-то на него и рассчитывал изначально. Просто хотелось поступить правильно, и я не мог не попытаться.

Но все же результат есть — теперь на мало-мальскую страховку от милиции мы можем рассчитывать. Осталось решить с Чащовским и предупредить Вову.

Домой к Вочику я возвращаюсь спешно и дворами. На улице уже начинает смеркаться, и внимание прохожих вообще перестает меня волновать. Домой захожу осторожно, сначала убеждаюсь, что поблизости нет соседей, затем захожу внутрь. Свет включать не спешу.

В холодильнике у Вована нахожу сосиски и сыре яйца. Жарю яичницу с сосисками. Регулярно питаться для меня сейчас тоже важно. Силы мне еще понадобятся.

Пока жарится ужин, иду к зеркалу и изучаю лицо, пытаясь понять, что же такого в нем увидел Аркадий, что сразу опознал во мне лутума.

Глаза болезненно красные и впалые, зрачки маленькие, настолько, что почти не видно. На губах, если присмотреться виднеются темно-синие пятнышки, такие же обнаруживаю на языке и деснах. Обращаю внимание, что зубы у меня тоже ни к черту. Как все утихнет, неплохо бы посетить стоматолога.

Быстро перекусив, укладываюсь на диван и переключаюсь на Вову.

Первое, что ощущаю: здесь очень накурено. Я слышу, как работает телевизор, еще рядом кто-то монотонным голосом что-то бубнит.

— И значит, как только уберем бугаев Казачинского, можно заходить. А там уже действуем по обстоятельствам. Ты, Черныш, идешь последним. Мы Казачка берем и вяжем, а ты его семьей займешься.

— У тех, у кого волына при себе, надо сразу решать, — говорит деловито другой голос.

Проясняется зрение, теперь я вижу, что мы находимся в небольшом помещении с белыми стенам. Сидим на кожаном диване, перед нами журнальный столик, несколько пепельниц, доверху заполненных окурками, работает небольшой голографический проектор, отражая выпуклое изображение на угол комнаты. Собеседниками Вовы оказываются двое крепких парней ничуть не старше самого Вована. Один белобрысый и круглолицый, второй смуглый с короткой стрижкой и сильно сломанным носом. Самого Кузьмича здесь не видно.

«Ущипни себя за ногу трижды», — отдаю я Вове мысленный приказ.

Немного помешкав, он делает то, что велено. Затем решительно встает и говорит браткам:

— Пойду отолью.

Никто из них на него внимание не обращает, и Вова молча уходит.

Мы оказываемся в уже знакомом коридоре сталелитейного завода. Вова торопливо шагает, заходит в одну из дверей, и мы оказываемся в туалете. Он торопливо запирает дверь.

— Ну как там прошло? —взволнованно спрашивает он и поворачивает кран, словно шум воды в раковине, может заглушить мой демонический голос.

«Активация:демонический голос30 сек. частота использования 2 раза в сутки».

— ПРОШЛО ВСЕ НЕ ОЧЕНЬ, — грохочу я, хоть и стараюсь шептать, — ОН СОГЛАСИЛСЯ ПОМОЧЬ, НО ТЫ ДОЛЖЕН БУДЕШЬ ВЫСЛАТЬ КООРДИНАТЫ МЕСТА И ВРЕМЕНИ. НУЖЕН ВЫСТРЕЛ, ЧТОБЫ ОН ВЫЗВАЛ ПОДМОГУ. И ЕЩЕ — НУЖНО ПОПРОБОВАТЬ УГОВОРИТЬ ТВОЕГО БОССА ПОЕХАТЬ С ВАМИ.

— Черт, замолчи лучше, — шипит Вован, — еще не хватало, чтобы кто-то услышал!

В эту же секунду в дверь кто-то начинает тарабанить и возмущенно восклицает:

— Эй, кто там с фильмами срать засел? Выходи давай, ты тут не один.

— Бляха... — тихо тянет Вован, неодобрительно глядя на собственное отражение.

— БУДЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ ПО ОБСТОЯТЕЛЬСТАВМ. Я БУДУ С ТОБОЙ, ЕСЛИ ЧТО — Я НА ПОДХВАТЕ, — говорю я напоследок, прекрасно понимая, что в такой обстановке поговорить не получится. Лучше оставить вторую половину активации голоса на потом.

— Уже выхожу! — орет Вова тому, кто за дверью и жмет кнопку слива на бачке и быстро выходит.

Там за дверью щуплый златозубый мужик с хитрым прищуром радостно улыбается, увидев Вову:

— А, Черныш, ты? Нашел, где киносеанс устраивать, — усмехаясь, он качает головой и скрывается в туалете.

— Этот безобидный и глупый, можно не опасаться, — шепчет Вован.

Я решаю остаться с ним, чтобы убедиться, что он отправит Аркадию данные. Да и вообще, неплохо бы получше знать подробности их планов. А еще я не теряю надежду попытаться пригнать на дело Кузьмича. По крайней мере, можно попробовать его уговорить. Но что-то мне подсказывает, что сам Вован не решится, поэтому ему понадобится помощь в виде мысленного пенделя.

И только стоит мне об этом подумать, как открывается одна из дверей, и появляется Кузьмич.

— А, Вова! — радостно усмехается он. — Зайди-ка на минутку.

Ну вот и случай сразу представился.

Глава 9

Я чувствую, как Вован напрягается всем телом. Его сердце начинает колотиться сильнее и ухать в висках.

— Да вот, — усмехаясь, говорит Кузьмич, — думаю, неплохо бы тебе было с матерью пообщаться. А то ведь мало ли как все завтра пройдет.

Он поворачивает голографический монитор и кивает Вове на стул, приглашая присесть. Вован натягивает улыбку и садится.

Хорошо бы, конечно, взять и сжечь этого ублюдка Кузьмича. Оставить дымиться его обгоревший труп и свалить в закат.

Но вот только таким образом я еще больше создам Вове проблем. Нужно попробовать поступить правильно, а это всегда успеется. Да и назад уже дороги нет.

На экране появляется бледное худощавое лицо женщины за пятьдесят. Ее лицо выглядит объемным и кажется, что всерьез смотришь на настоящего человека, а не общаешься с голограммой.

— Сынок, — устало улыбается она.

— Здравствуй, ма. Как ты там? Как себя чувствуешь? — говорит Вова весьма непривычным ласковым тоном.

От моего, а точнее, и Вовиного взгляда не ускользает довольная улыбка Кузьмича.

— Все хорошо, Вовочка. Я очень благодарна твоим друзьям, очень вежливые молодые люди. Но совсем необязательно было переводить меня в клинику для проксима. Мне и в обычной больнице было хорошо.

— Для тебя все самое лучшее, мам, — говорит Вова. — Если есть такая возможность, почему не воспользоваться?

— Я и не знала, сынок, что у тебя есть такие друзья, — понижает голос и говорит шепотом мать, — испугалась сначала, а тут у меня еще и пэку доктор снял. Но теперь вот с тобой поговорила и сразу поняла, что все хорошо. Ты когда приедешь меня навестить?

Вова вздыхает, косится на Кузьмича, тот улыбается еще шире, чуть ли не светится, словно действительно что-то хорошее сделал.

— Думаю, послезавтра смогу, — говорит Вова. — Работы много.

— Ну какая еще работа по выходным? — возмущается мать.

— Да тут дельце одно подвернулось, — отмахивается Вова, а Кузьмич ему показывает жестом, чтобы тот заканчивал разговор.

— Ну ладно, ма, мне бежать пора, — говорит он, — скоро увидимся.

Мать не успевает с ним попрощаться, потому что Кузьмич отключает связь.

— Ну теперь ты убедился, что я не блефую? — улыбается Кузьмич и садится за стол, поворачивая монитор обратно к себе.

— Я и не сомневался, — отвечает Вова.

— Ну и славно, раз так, — лицо Кузьмича снова становится суровым, и он добавляет: — Воспитывать вас надо всех, давно уяснил. Напоминать, где ваше место. Выбивать всю ту малодушную дурь и сопли. Иначе не выйдет из вас нормальных мужиков, — он делает выдох, трет висок, затем спрашивает: — Ну что вы там? Перетерли, решили, как действовать будете?

— Да, — кивает Вова, — все обсудили, выдвигаемся в обед, к семи будем на месте. Казачинские к тому времени как раз подвыпьют, нам только и останется брать. С охраной Армен тоже решил, мы загнали к ним нашего официанта, он все разузнает.

— Хорошо, — улыбается довольно Кузьмич, откидывается на высокую спинку кресла, складывает руки на живот.

Я только хочу отдать Вове приказ, чтобы он попытался уговорить Кузьмича ехать с ними, как он говорит сам:

— А вы, Андрей Кузьмич, с нами не поедете?

В ответ Кузьмич удивленно вскидывает брови и усмехается:

— А мне с вами зачем?

— Ну вы ведь сказали, что хотите увидеть, как Казачинский страдает, вот я и подумал, что вы захотите смотреть лично.

Кузьмич подается вперед и холодно, чеканя каждое слово, отвечает:

— А я и так, Вова, увижу все своими глазами. Ты сам лично наберешь меня вот через этот коммуникатор, — он достает из ящика стола устройство, напоминающее планшет, и протягивает Вовану, — я буду смотреть и заодно скажу пару напутственных слов, прежде, чем Ярик Казачинский отправится в ад.

Вова нерешительно усмехается, забирает коммуникатор.

— Ладно, иди уже, — говорит ему Кузьмич. — Ты сегодня ночуешь здесь с братвой. Не хочется, чтобы ты вдруг где-то потерялся.

— Даже в мыслях не было, — начинает Вова, но Кузьмич его перебивает и недовольно гаркает:

— Иди, Чернышевский. У меня дела, я не могу заставлять ждать серьезных людей.

Кузьмич уже не обращает на него внимания, что-то набирает на пэку, говорит:

— Подгони машину к входу.

Вова выходит и тихо произносит:

— Гребанный мудак.

И тут я с ним полностью согласен.

Какое-то время я еще нахожусь с Вовой, но тут, по сути, ничего интересного не происходит. Он сидит с братками в прокуренной комнате, они гоняют фильмы, потом один из них вырубается, второй уходит спать куда-то в другое место. А Вова словно только того и дожидается.

— Ты еще здесь? — шепотом спрашивает он.

В ответ я отдаю ему мысленный приказ снова трижды себя ущипнуть.

Он удовлетворенно кивает и шепчет:

— Подожди немного.

Через полчаса, когда браток, оставшийся в комнате, начинает громко храпеть, Вова сразу же встает и уходит. Он решительно шагает по коридору, останавливается у одной из дверей, заходит в коморку, больше напоминающую кладовую уборщицы, и с верхней полки достает черный ящик. Там внутри лежат три пэку. Вова находит свое, кладет в карман, а затем подымается наверх.

Завод работает и в ночи. Производство грохочет и горит раскаленным металлом. Работа здесь не останавливается ни на секунду. Хотя рабочие, в отличие от дневной смены, все же заметно ленятся — вялые и сонные мухи.

Вован выходит на улицу, полной грудью вдыхает ночной воздух, закуривает, смотрит по сторонам, убеждается, что поблизости никого нет, а затем быстрым шагом направляется в небольшое строение: без окон с одной лишь дверью.

Он заходит внутрь, запирается на засов, здесь темно — хоть глаз выколи. Вова включает пэку, и это дает хоть немного света. Он быстро находит номер Бессонова и отправляет: «Станица Раевская, ул. Владимира Хамелеона, д. 56. 19:00. Для доказательства будет видеосъемка с Чащовским». Отправляет и тут же удаляет у себя сообщение.

— Я хочу, чтобы Кузьмич ответил за все, — зло шипит Вова, наконец-то дав волю чувствам. — Моя мать больна, он мразь, посмел шантажировать ею. Знает, ублюдок, что она мне дорога. Что у меня больше никого нет!

Пока активировать голос я не спешу, для начала, по всей видимости, Вовчику нужно выговориться и выпустить пар.

— Если я его сдам, — продолжает он шипеть, — если даже его посадят, от высшей меры он все равно отмажется. Я знаю, что его не казнят. Слишком много связей и денег у этого ублюдка! И знаешь, что, Леня? Он сядет и будет жить в тюрьме как король. Я знаю, о чем говорю. Он и оттуда будет проворачивать свои дела! И он найдет меня. Нет, одним законом тут не отделаешься. Этот скот должен умереть. Его не должно быть! Я его убью!

Активирую демонический голос:

— ТАК, УГОМОНИСЬ! — грохочу я. — ТЫ ЕГО УБИВАТЬ НЕ БУДЕШЬ. Я ПОНИМАЮ ТВОЮ ЗЛОСТЬ, НО СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ДЕЛАТЬ ГЛУПОСТИ.

— Да мне плевать! Он должен сдохнуть! — в сердцах восклицает он, бьет кулаком об стену. Довольно больно, кстати, бьет, я ведь тоже чувствую.

— ВОВА, ОН ПОЛУЧИТ ПО ЗАСЛУГАМ! — говорю я. — НО НЕ СЕЙЧАС. СЕЙЧАС МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ВСЕ ПРАВИЛЬНО. ПРОСТО НАБЕРИСЬ ТЕРПЕНИЯ. Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ. ПРОСТО ДОВЕРЬСЯ МНЕ.

Вова молчит, раздраженно пыхтит, пытается успокоиться, на нервах выпаливает:

— Ты точно обещаешь? Поклянись, что он умрет?!

Мысленно вздыхаю. Ну что за детский сад?

— КЛЯНУСЬ, — говорю я и к этому мигу время активации голоса как раз подходит к концу.

— Хорошо, — резко успокаивается Вован. — Значит, я могу быть спокоен. Значит, мы уроем этого мудака.

Значит, придется урыть, раз подопечного это беспокоит. Хотя и мне самому честно говоря не слишком хочется, чтобы он потом из тюрьмы нас допекал. А судя по тому, что сказал Вован, он это сможет сделать, в это я верю.

Вова выходит из темноты, осматривается, убеждаясь, что свидетелей нет и шагает обратно к заводу.

— Я спать, — говорит он, — и ты ложись. Нам всем нужно хорошо отдохнуть. До завтра.

Я не спешу его оставлять, провожаю, так сказать, до места ночевки и только после выхожу. Но в свое тело не возвращаюсь, проверяю поочередно всех подопечных. Убеждаюсь, что все спят как младенчики, а после возвращаюсь в себя.

Спать не очень-то хочется — выспался в машине, да и многочасовые валяния без дела, по всей видимости, организм воспринимает как сон. У Вовчика имеется компьютер, поэтому решаю немного поизучать про партию Жизни, а в частности, узнать про Верховных краснодарской и ростовской партии. А заодно и про главного Верховного всея Руси, ну или по правильному генерального Верховного Российских Социалистических Народных Республик.

Включить компьютер у меня получается сразу, он не такой навороченный как у Семена, но экран голографический. Хотя, это тут не показатель, даже у Мишани был гаджет с голографическим экраном.

Как только экран запускается, начинаю искать тот гаджет, который у них вместо клавиатуры. Нахожу в ящике стола. Приходится немало повозиться, пока я разбираюсь, как эта штука работает. Да и не очень удобно удается печать одной рукой, видимо, второй можно работать только с пэку. Но благо, язык на запущенной клавиатуре русский, а не международный.

Интернет в этом мире работает тоже непривычно. Большим разочарованием для меня оказалось, что большинство сайтов: игры, музыка, фильмы, книги, в том числе и новостные сайты, можно использовать только синхронизировавшись с пэку. Зато сайт Всезнайки оказался доступен. И на том спасибо.

Первым нахожу Всероссийского Верховного партии Жизни. Не то чтобы я его искал, просто, когда я ввожу запрос, мне вылезает весь список Верховных во главе с генеральным. Генеральным оказывается дряхлый дедок с печальным уставшим взглядом, зовут его Жаров Марк Олегович и выглядит он так, словно одной ногой уже стоит в могиле. К моему разочарованию выясняю, что большинство Верховных партии Жизни выглядит вот так, как это Жаров. Неудивительно, что партия чахнет, когда во главе стоят пусть и сверхлюди, но по сути, немощные старики.

В краснодарской партии верховенствует Елецкий Юрий Романович, он в сравнении с остальными, можно сказать — живчик, ему шестьдесят три. А вот в Ростовской партии у руля неожиданно оказывается тридцатилетний и тоже Елецкий только Виталий Юрьевич. Несложно догадаться, что это отец и сын. Решаю, что в первую очередь по моему вопросу нужно общаться со старшим. Осталось теперь придумать, как с ним встретиться и попытаться выведать, знает ли он про огненный легион. Я очень расчитываю, что именно он поможет нам с личностями и пэку.

Еще изучаю, сколько сверхов в партии Жизни и снова разочаровываюсь. Никого выдающегося вот уже двадцать лет там нет. В основном слабые сверхи, которые ничем не запомнились, и ничего примичательного не сделали, а те что были, уже все на пенсии. Самым запоминающимся оказался Дамир Муратов со способностью вызывать дождь. Он спасает посевы в Южных регионах, когда засуха. Вот такая вот партия Жизни. Хотя, я бы скорее назвал — партия Почти Сдохла.

Еще немного лажу во Всезнайке, отмечаю про себя, что Верховный от партии в каждой республике что-то вроде губернатора. Только в этом мире их сразу трое. Как и президентов, если проводить аллегорию с моим миром — тоже три. Вот только поле деятельности у всех разное и власть распределена неравномерно. Правящей все же считается партия Света и ее Верховный самый главный. Но теперь это ненадолго. Теперь мы зададим здесь жару. Нашей партии определенно не хватает молодых и энергичных умов. А еще крутых сверхов, как например, Семка.

Пока читал, не заметил, что почти наступил рассвет. Решил, что нужно все-таки немного поспать, завтра день очень непростой. И стоило только закрыть глаза, как я сразу же вырубился.

Первую ночь в качестве полноценного человека с телом я проспал как убитый. Кажется, я даже в прошлой жизни так хорошо не спал. А после пробуждения на меня накинулся зверский голод вперемежку с новыми удивительными симптомами ломки.

Боль в мышцах и суставах стала не ноющей, а острой, судорожной, наваливающейся жесткими приступами. Меня начало жутко трусить. И не от холода, нет, знобить меня перестало. Я просто трушусь, как будто меня постоянно лупит током. Например, элементарное действие — попить воды, мне приходится прилагать немало усилий, чтобы удержать руку и половину содержимого я все равно разливаю.

Сейчас я как никогда понимаю наркоманов. Наверное, я готов сделать все, даже принять очередную дозу, чтобы это прекратилось и боль ушла. Но я, конечно же, этого не сделаю.

Кое-как съедаю последнюю сосиску и возвращаюсь в постель. Перехожу в спящий режим, выхожу из тела, решаю, что лучше проведу этот день на перемотке. Когда-то же организм должен вывести эту дрянь в конце-то концов.

Прежде чем начинать отматывать время, проверяю подопечных. Сначала перескакиваю в Вовчика, он не спит, пьет кофе, сидя за маленьким столом небольшой офисной столовой. Судя по тому, как режет глаза, Вова сегодня почти не спал.

Следом проверяю Семена. Он еще дрыхнет — храпит как великан. Значит, с ним все в порядке.

Следом проверяю Мишку, который тоже спит. А вот Санек уже на ногах, корячится на полу в какой-то немыслимой позе.

«Ты йогой что ли занимаешься?» — спрашиваю я.

— Ну наконец-то вернулся! — на выдохе недовольно говорит она. — Я уже решила, что вы вообще про нас забыли.

«Нет, как про вас забудешь? Просто проблемы решаем».

Саня выкручивается из своей чудной позы и садится на пол. Замечаю, что на ее руке пэку.

«Ты зачем его надела?! Могут же выследить!» — возмущаюсь я.

— Выследить?! — в тон мне возмущается она. — Хотели бы — уже давно выследили! Да и что мне оставалось делать? Вова забрал свою глушилку и поставил меня перед выбором: или он забирает мой пэку или отдает, но забирает ящик.

«Я надеюсь, ты глупостей не наделала?» — осторожно спрашиваю я, но уже предчувствую ответ, который мне едва ли понравится.

— Какие еще глупости? — раздражается она. — Если тебя интересует, не звонила ли я куда-нибудь, то я звонила! Потому что меня третий день дома нет! Хочешь, чтобы моя мать с ума сошла от волнения?! В розыск подала?!

«Саня, — неодобрительно вздыхаю я, — ну зачем ты это сделала?»

— Нет, ты погляди на него! — хлопает она себя возмущенно по коленям. — Ты что?! Вообще не слушаешь меня? Затем, что меня начнет милиция искать! — потом смягчившись, добавляет: — Не переживай, нас не отследят по звонку. Я ж не дура какая-то. Я ночью выходила и шла до са-а-амой дороги, целый час топала и звонила оттуда. Да и вообще, думаю, никто меня не ищет. Если бы искали, уже бы давно светляки были здесь.

«Очень надеюсь, что ты права, — мрачно отвечаю я. — Но лучше больше не выходите из ангара, еще не хватало, чтобы вас кто-нибудь заметил».

— Рассказывай, как у остальных дела, — резко меняет она тему. — Как там Семен? Партия Прогресса будет его защищать?

— Нет, защищать они не слишком-то спешат. Ну, то есть он в безопасности, но устраивать разборки с партией Света прогрессовцы не собираются. Но, вроде как помогут восстановить пэку и получить статус сверхчеловека.

— Ну, уже неплохо, — деловито тянет она, потом нерешительно, с напускным безразличием спрашивает: — А Вова как?

«Не очень. Нервничает, да и все пошло не совсем по плану. Но сегодня вечером все решится. Как бы там ни было, выход у меня есть. Зависит только, удастся ли нам сделать все правильно и выйти из этого дерьма чистыми или придётся потом и Вовчику уходить в подполье и менять личность».

— Да уж, — вздыхает Санек, — значит, с тем ментом Бессоновым не вышло.

«Вышло, но не так, как я рассчитывал», — отвечаю я.

— Слушай, а если сегодня с Вовой там что-нибудь случиться? — вдруг спрашивает она. — Если его там убьют? Ты ведь, получается, тоже исчезнешь?

«Получается, что так. Но я постараюсь этого не допустить».

— Ну а если вдруг? Как мы тогда узнаем, что вас больше нет? И что нам потом делать?

«Я думал, ты за нас переживаешь, а ты за то, что сидеть здесь придется?», — возмущаюсь я.

— Ну, — смутившись, поджимает она губы, — просто нужно и такой вариант учитывать.

«Нечего тут учитывать, — резко обрываю я, — все будет в порядке. Вечером загляну, расскажу, как все прошло».

И не дожидаясь ответа, выхожу из нее. Ишь чего удумала! Случиться с нами что-то, а она не знает, что ей потом делать. Что за эгоисты мне попались? Только о себе и думают.

Дальше перематываю несколько раз по часу до самого обеда. Попутно проверяю подопечных. Ничего такого не происходит. Единственное занимательное происшествие: попадаю на момент, когда Семен перед комиссией из шестерых человек на каком-то поле демонстрирует свою сверхспособность. Тут я ему не мешаю, просто какое-то время наблюдаю, убеждаюсь, что даже с одной ногой и на костыле способность работает отлично, а после выхожу.

Кстати, я так и не посмотрел, как называется его сверхспособность. Нужно срочно исправляться, захожу в статистики одержимых. Итак, сверхспособность Семена называется... Барабанная дробь... Та-дам! Ударная волна. Вот так вот просто. Семен у нас ходячая бомба без взрыва, получается.

Эх, жаль, что нельзя его с нами на дело взять. Его способность бы очень пригодилась.

Проверю Вована последним. Они уже начали собираться, проговаривать план, проверять оружие. В час они выезжают из Краснодара и теперь едут в тонированном высоком внедорожнике. Всю дорогу в машине стоит мрачная тишина, даже музыка не играет. По моим подсчетам на месте они будут через четыре, а то и пять часов.

Продолжаю перематывать теперь по два часа.

Прежде чем вернуться к Вове, проверяю свое тело. Решаю, что нужно себя покормить. Когда возвращаюсь, обнаруживаю себя спящим в мокрой вонючей луже. Ну что за гадость?

М-да уж, мое тело теперь как гребаный тамагочи. Стоит немного не уследить и вот — получай. Переодеваюсь, кое-как моюсь, трясучка, кажется, становится еще сильнее. Из еды осталось всего два яйца, но я совсем не в состоянии что-то готовить и уж тем более тащиться в магазин за продуктами. Выпиваю яйца сырыми, снимаю пастельное, замачиваю в тазу и ложусь на пол. Пол так-то потом помыть легче, чем стирать белье.

Когда возвращаюсь к Вове, они уже не едут. Стоят на улице частного сектора. К слову, по всей видимости, частного элитного сектора. Все дома на улице шикарные: высятся многочисленными этажами и богатыми фасадами, прячутся за высокими заборами, напичканными камерами.

Вова безотрывно смотрит на дом из красного кирпича, который больше напоминает мини-замок или поместье аристократа, чем дом. Тут тебе и круглые башенки с остроконечными крышами, и толстые кирпичные стены, как уменьшенная копия крепостной стены, и тяжелые деревянные ворота с небольшими решетками-окошками.

К воротам этого дома подъезжает навороченная тачка, из нее выходит мужик с большим животом, выпирающим из-под костюма, следом появляется дама в вечернем черном платье. На руках у нее девочка в пышном розовом платьице лет трех. Значит, гости уже начали съезжаться к Казачинскому.

— Сколько еще ждем? — спрашивает один из братков, тот что за рулем. Я его определил, как Арсена, потому что на кавказца он больше походит.

Вова смотрит на часы на руке. Не на пэку, а именно на обычные электронные часы. Пэку ни у кого из братков нет.

— Ждем, когда стемнеет, как велел Кузьмич, — говорит Вова.

— Значит, еще полтора часа тут торчать, — говорит тот, второй, который Заруба, — надо бы отъехать пока, а то подозрительно, что стоим здесь, пасемся.

Арсен с ним молчаливо соглашается и тут же заводит машину. Значит, еще полтора часа. Что ж, нужно перематывать час. Хотя как-то тревожно за Вована, потому решаю больше не перематывать и остаться с ним.

Мы выезжаем за ворота элитного поселка, сам поселок хоть и напичкан дорогими домами, но проезд никто не охраняет. Навстречу нам едет очень знакомое красное авто. Бессонов окидывает безразличным взглядом наш внедорожник, и мы разъезжаемся.

Приехал-таки. Молодец. Значит, все-таки попробуем прижучить всех этих негодяев по закону. Чувствую, очень веселый вечерок нас ждет впереди.