Бес объявления войны. Гладиатор

1918

1

В то свое последнее утро начальник станции просыпался очень долго и тяжело будто предчувствовал, что ничем хорошим все равно это для него не закончится и ведь не ошибся. Натопленная с ночи печка давно уже остыла и выбираться из-под теплого одеяла совсем не хотелось. Посапывала рядом жена, давно уже не соблазняя его видом вздымающейся при дыхании груди, тикали старенькие часы с кукушкой на стенке. Восемь часов, отметил он про себя лениво, девятый. И тяжелые со сна веки снова прикрыли мутные с глубокого бодуна глазки. Очень хотелось в сортир и рассолу, но это и все, на этом, пожалуй, все его желания и заканчивались. Бабы не хотелось, впрочем, как и вчера, а вот если бы можно было весь день не вылезать из-под своего теплого одеяла, то…

А вот раньше еще до всех этих проклятых революций он в это время давно бы уже был на ногах и весь в делах, но то раньше, когда еще поезда по рельсам ходили, а теперь можно было валяться и до обеда, ни кому он со своими делами и на своей заброшенной станции был больше не нужен, ни тем, ни этим. Лихие времена, смута и гиблое место на краю света, кто теперь сюда сунется? Оно и раньше мало кто по своей воле в эти места просто так наведывался, переселенцы да каторжники в основном, а уж теперь… С месяц точно никто не наведывался, зевнул мужик, уставившись в дощатый потолок, или даже больше. Цыган заглядывал, вспомнил он, привел лошадь ворованную и исчез. В прежние времена мужик, конечно же, до такого не опустился бы ― скупать краденное, но раньше и поезда исправно ходили, чего сравнивать. Конец ноября, утро и тусклый свет рассвета, глаза его снова закрылись, раньше все было лучше и даже сахар слаще. И не только у него, у всех… Мужик еще раз зевнул, потянулся и стал нехотя выбираться по малой нужде из-под своего ватного одеяла. Почти рассвело. Одна босая нога на холодный пол, другая и шлеп-шлеп к выходу, там сапоги на ноги и бегом во двор. Организм не просил, организм уже требовал. Поэтому он не сразу и заметил, а только после опустошения своего мочевого пузыря, что что-то не так в окружающем его пространстве. Пейзаж изменился. И не только из-за того, что он вчера выпил больше дозволенного и сейчас не очень отчетливо различал внешние вокруг себя контуры. Не больше обычного он выпил, чтобы из-за этого поутру еще расстраиваться, он теперь всегда столько пил на ночь, чтобы с копыт, хвала Господу, самогона еще хватало, нет, пейзаж изменился сам по себе. Мужик икнул. Вчера еще ничего не было, вот те крест, перекрестился он быстро три раза, не веря своим глазам и так и застывший в исподнем возле распахнутой двери уборной. А уже сегодня…

―Откуда ты взялся-то, черт? ― прошептал он, поминая нечистую и провел туда-сюда перед глазами рукою, пытаясь избавиться от видения. ― Убирайся, пошел на…к едреней фене, вэк, я сказал, ик…

Железная занесенная снегом дорога, и кем-то загнанный в тупик минувшей ночью и оставленный там пассажирский далеко не последнего класса вагон, почти новый, судя по краске, хоть и с выбитыми в окнах стеклами. Летучий голландец, дьявол, не иначе… Принесла нечистая. Три сожженных полувагона на соседней ветке и ржавый паровоз неподалеку не подлежащий ремонту, брошенный здесь, похоже, еще при царе Горохе ― вот, пожалуй, и все, за что можно было зацепиться здесь глазом случайному человеку, и теперь еще это… С одной стороны тайга дремучая, войти ―не выйти, а с другой поле бескрайнее, а чуть вперед по железке перрон и убогое, давно уже требующее капитального ремонта одноэтажное здание станции с вполне понятным названием «…хана», если, конечно, верить вывеске. Вообще-то «Урхана», но две первые буквы названия давно уже не украшали собой фасад крохотного домика на дороге, сгорев, скорее всего в один прекрасный день в печке вместе с другими дровами за ненадобностью, а прибивать новые на место старых? Охота было возиться, когда и другой работы всегда хватало по станции. Здесь тебе и само здание, требующее всегда рук, и перрон, да и огородик с хозяйством…

Держал когда-то начальник станции и трех кабанчиков, и курей, корову и лошадь, впрочем лошадь была казенная и полагалась ему по штату, был даже индюк с двумя индейками и здоровенный в доме попугай, которого ему подарила проездом как-то за очень хороший прием некая барышня, возможно, что даже и француженка, которая задержалась в их местах аж на целую неделю, пожаловав к нему из самого Санкт-Петербурга. Хорошо, не неделю, а всего день и ночь, но ведь было… В одно прекрасное летнее утро сошла к нему на перрон фея, три огромных чемодана и две сумки, и в шикарном красном платье и с этим вот своим желто-красным, зеленым Арой в клетке, его первая и самая последняя любовь на всю жизнь. И так же в следующее утро и исчезла, испугавшись замечательной перспективы провести в этой глуши всю свою жизнь. Несчастный даже стреляться хотел поначалу с горя, и стрелялся ведь, но то ли патроны ему попались сырые, то ли револьвер ни к черту, а только не вышло. Тогда несостоявшийся самоубийца запил, да так сильно, что возможно и спился бы окончательно, если бы не подвернулась ему другая под руку, местная и русская, которая про славный Петербург никогда и не слышала. Дура дурой и толстая, но зато верная и работящая, а что еще мужику надо, не на медведице жениться. Вот он и женился, и зажили они со своей бабой скучно и счастливо, как все… Оброс хозяйством и детьми, погряз в быту и в делах, и потекло у него все как надо, все как у всех. И даже попугай куда-то улетел, только клетка и осталась, да сладкие воспоминания, как очень хотел, что ничего и не сумел. Хоть и не страшно, с кем по молодости не случается, но все равно было обидно.

Сначала слетела одна буква с вывески и получилось «У…хана», после чего его все так здесь ханом и прозвали, тем более, что было в нем что-то монгольское, кривые колесом ноги, узкие глаза и широкие скулы, выпускник Института Корпуса инженеров путей сообщения, основанного еще в 1809 году манифестом императора Александра I. Защитил с отличием четыре из пяти дипломных проектов ― по архитектуре, мостам, водным путям сообщения, по железным дорогам и готов был к защите по практической механике, а диплом так и не получил. Связался с народниками и даже чуть не принял участия в готовящемся покушении на императора, за что и был отчислен и осужден. Правда каторгу в самый последний момент по ходатайству свыше ему заменили на ссылку, которая незаметно и растянулась на целую жизнь. Незаметно… Эх, молодость. А в 15-ом, когда пошел второй год войны с германцем, и вторая буква слетела с вывески, и случилось это как раз в тот день, когда и до него добралась мобилизация. И здесь уж было не до букв, так завертело всех и закружило, что только спаси и сохрани, а об остальном уже и не думалось.

Война… она ведь и есть война. Кого пулей, кого штыком, а другого, смотришь, и вовсе пулеметной очередью достанет, ей без разницы, как той твари ненасытной, которой сколько в пасть мяса не кинь, а ей еще больше жрать хочется. Сначала германская, потом гражданская… Пронеси Господи, однорукий мужик стаскивает с головы солдатскую папаху и три раза крестится, глядя на покрытый инеем вагон, не дай сгинуть несчастному. И принесли же черти нечистую. Он еще не ясно, но уже вполне определенно начинает понимать, что кажется и здесь в этой его таежной глуши тихая жизнь тоже закончилась. Хрень… Сначала ему оторвало на фронте руку, потом перестали ходить поезда, покрылись рельсы ржавчиной и вот теперь… В таких вагонах раньше только буржуи и могли позволить себе роскошь путешествовать, цари да помещики, а теперь… Царский вагончик, такой ни с каким другим не перепутаешь, тем более, что проезжал он уже здесь однажды, но только летом и с самим императором в окне, который на всю жизнь так и врезался в его память, а теперь вот вернулся, но уже без. Только двуглавый орел и остался, устроившись между выбитыми окошками бедным родственником, посочувствовал мужик птице, невесело усмехаясь себе в усы, затягиваясь при этом крепким самосадом и разглядывая уже пернатого издали. Почему издали? А потому, что вблизи уже он его рассмотрел и внутри на правах хозяина местного перрона тоже уже побывал, но все же перед этим сходил в уборную и домой тоже сбегал, чтобы одеться, не в исподнем же по морозу греметь яйцами, ну и чарку с перепугу, куда же без этого, как и положено, тоже, естественно, опрокинул. И правильно сделал, кстати, иначе бы…

―Слетела корона то? ― кивнул он птице. ― Не кукарекай, и так знаю, что слетела. Вот и лётаешь теперь неприкаянный, только людям беды разносишь. Ты бы чего доброго принес, так нет, опять с мертвечиной пожаловал. Две головы, оно конечно, хорошо, а только одна голова, оно завсегда лучше. Надежнее, скажем так… Вот мой малахай попробуй с меня сними? Да забирай, башка дороже, другое дело корона, здесь без головы никак, просто так сама по себе не сымается. Что вылупился, не нравится? А ты послухай, послухай. Мне может тоже чего не нравится, что ты сюда пожаловал, например, тебя приглашали? То-то же… Правда никому и никогда не нравится, потому и врут все, и пойди разбери кто прав в этой их мировой брехне, все и правы выходит. Только один я и виноват, что мне не голову, а только руку на фронте оторвало, уже б не мучился. Кобылу и ту пришлось на мясо пустить, а чем она этой их революции не угодила, тем, что лошадью уродилась? Молчишь… Вот и я о том же, что еще остается, откукарекался.

Докуренный почти до пальцев, скрученный из старой газеты окурок летит на снег, а сам мужик сует озябшую единственную руку в карман, разворачивается и двигает не спеша по хрустящему снегу поближе к станции, к себе домой, значит. Выкинь три года войны, так всю жизнь здесь вот и промучился, лукавит он про себя, провожая поезда и встречая, на своем месте приносил пользу обчеству. Затем война, ранение, ампутация и этой вот ночью принесла еще нелегкая на его голову этого двуглавого, сокрушался он все сильнее и сильнее по пути к дому, сердцем чуя, что не к добру, ох не к добру все это. Ночной гость в смуту всегда к горю, а уж такой… Крестится. Скрипнула на петлях, открываясь, станционная дверь, впуская внутрь зимний холод, и тут же снова за мужиком захлопнулась.

―Ну… сходил, посмотрел? ― встретила его тут же вопросом дородная баба в накинутом поверх плеч пуховом платке.

Мужик с холода скинул на кровать тулуп и прошел к круглой, устроившейся в углу комнаты, печке и приложил к теплой озябшие пальцы. Хорошо…

―Слышь, старый, чегось я спрашиваю?

―Кипятку согрей лучше.

―Уже согрела, ну?

―Сходил и посмотрел, ― выдавил наконец он из себя. ― И ничего там не увидел. Орел, как орел, и даже еще с короной. Внутри не был. Дверь заперта, взламывать надо или через окно. Стекла выбиты, вечером слазаю. Притянули и бросили, может красные, а может и белые, кто их разберет, нас это не касается.

―А если там ценное что? ―не унималась хозяйка, ― поехали б в город, да на сало обменяли бы. А так лихоимцы какие вместо нас все и вынесут. Вон сколько их теперь по дорогам в поисках чужого добра шляется. Сама пойду, не с голоду ж подыхать, где лестница, в сарае?

―Сиди дура,― зыркнул мужик в ее сторону. ― Я те пойду а… Если бы, да кабы… Впору самим с места сниматься от греха подальше, а ты сало, бля.. Только куда с мальцом-то в такой холод? И сами замерзнем, и его погубим. Некуда… Двоих сынов уже война прибрала, сам калекой вернулся, этого не отдам. Седня же схожу в деревню за конем к свояку, ― он взял со стола жестяную, облуженную оловом кружку с кипятком, привезенную с фронта, и осторожно поднес ее к губам. ― Семь верст туда и столько же потом обратно, к вечеру, все хорошо, буду дома, а завтра же по утреннему морозцу и двинем, у него изба большая, приютит на время, а там видно будет, смотришь и отсидимся. От греха подальше, поближе к печке.

―С ума сошел, старый, ― глупо улыбнулась жена мужу. ― Куда же это мы посунемся в белый свет, кому мы там нужны? Родная мать померла, так он даже на похороны не явился, ирод проклятый, все сами справляли, и похороны, и поминки… К свояку он пойдет… Иди, ждет он тебя, как же, и даже место уже в хлеву приготовил. Да и с чего это вдруг с насиженного места, а? Столько лет верой и правдой царю на этой чертовой дороге и нате вам в конце, пустите погреться?

―И где он, царь твой? Был да сплыл… ― позлорадствовал мужик, отхлебнул кипятку и полез в карман за махоркой. ― А станция, это теперь стратегический объект, дура, сегодня она никому не нужен, а завтра будет нужна всем. Воевал, знаю, ротой командовал, пока не рвануло. Съезжать надо, как делить между собой начнут, так мало не покажется, а у нас дитя, Дарья. Вон, ― кивнул он своей бородатой головой на подвешенную к потолку люльку, ― орет, разрывается, дай титьку мальцу, не слышь, молока просит.

―Семен, ― женщина опасливо присела на табурет рядом с ним, ― это из-за этого проклятого вагона, да? Это ты из-за него проклятого так расстроился. Так спали его, война спишет, и не мучайся

― Собирай вещи, сказал. Кому надо, тот пусть и палит, я всю жизнь на дороге, а ты мне такое.

Сказал, как отрезал и потянулся к ружью на стенке, чтобы зарядить и прочистить. Негоже было в такое смутное время держать оружие незаряженным.

2

Зима и холод, «…хана» станция. Или хана станции, последнее неведомо, но проглядывается. Хмурое утро, которое уже в прошлом и черный день в настоящем, вторая половина, когда уже ближе к вечеру. Время, как миг, не успел проснуться, смотришь, а уже почти вечер. Вот и хозяин станции уже вернулся из своего маленького путешествия в город, а ведь кажется, что только туда собирался. Так и в жизни, человек не успел еще родиться, глядь, а на дворе уже ночь и тихо так вокруг тихо, что даже уже не страшно. Кобылу распрягать он не стал, решив еще в дороге, что сегодня же и двинет обратно от греха подальше. Чем раньше, тем лучше… Видел, правда, несколько голодных волков в поле, но сейчас не этих, других боятся надо было, двуногих. Склонялось к горизонту солнце, по-зимнему яркое еще и слепящее, но не радующее. Мороз и солнце, день чудесный… Такая красота, вздохнул он угрюмо, привязывая гнедую к столбу, а дуракам досталась! Зеленым на белом красовался в тупике вагончик, не уехал, значит, жалеет мужик искренне, а так хотелось бы… Отражались в снежинках солнечные лучики миллионами искорок, стекала из простреленного виска красная кровь на белую рубашку каплями. Стекла уж давно, остыла и замерзла. Гулял по купе ветер в вагоне, ворошил бороду и волосы бледного покойника. На полу в ногах валялся револьвер, на столе покоился замерзший давно уже недопитый чай в стаканчике. Тикали серебряные часы на цепочке, спрятавшиеся в жилетке, не пойми, чье еще время отсчитывающие. Через разбитое в окне стекло заглядывало в купе небо, светлое и чистое, и поле дальнее с тремя черными приближающимися точками. Еще минута и вот уже даже невооруженным глазом можно было разглядеть в них трех вооруженных всадников. И покойник разглядел бы их точно, но только в том случае, если бы не был покойником.

Храпят, выбивают из-под копыт снег резвые кони, уверенно держатся в седлах военные всадники. Вот уже и голоса слышны за стеклышком, и топот конский. Сначала спешивается один из всадников, затем двое других следом. Все в длинных шинелях и в буденовках, сшитых по образцу кайзеровских, остроконечных шлемов, только с синими звездами, и у всех троих винтовки за спинами, привязывают рысаков и по очереди один за другим поднимаются по железным, отдающих глухим звоном ступенькам внутрь вагона. И кто там врал недавно своей бабе, что здесь дверь закрыта? Один распластавшийся труп в тамбуре, второй, скрючившийся в неестественной позе ― в проходе, а третий и вовсе свесился через выбитое окно наружу. Четвертый труп в купе, это который с недопитым чаем и самый по всему здесь главный. Висит на крючке черная шляпа на стенке, да так естественно и буднично, словно ее и в самом деле скоро снимут и водрузят на хозяйскую голову. Один из красноармейцев подходит к столу, поднимает стакан с замерзшим чаем и возвращает его с брезгливым видом на место. Ставит стакан на место и только потом замечает под ним листок с какими-то непонятными каракулями. Берет его в руки и долго пытается рассмотреть своими близорукими глазами, комкает его и швыряет небрежно на стол. Знакомая надпись. Видел уже однажды в одном сыром подвальчике на стенке. И типа этого тоже видел не так уж давно, но только живого, всего такого важного и таинственного… Одни каракули и осталась, позлорадствовал он, и трех месяцев не прошло.

Красноармеец пытается представить себе картинку всего здесь случившегося, но только уже без этих непонятных каракулей. Сначала кто-то расстрелял охрану этого бородатого, прикинул он здраво, а затем предложили застрелиться и самому! Грамотно и вполне гуманно. Свои же и предложили. Еще несколько минут ушло на обыск всех четверых и вагона, и вот красноармеец мнет в руках уже революционный мандат, затертую по краям бумажку, выданную на имя… За кровью не видно, зато очень разборчива запись, что предъявителю сего документа оказывать всевозможную помощь и не чинить никаких на пути препятствий. И подпись: Л. Троцкий. Нужная, отметил он про себя, бумажка. Очень нужная и полезная в этих краях. Но даже и она не спасла товарища от неразборчивой руки костлявой. Вот и поди теперь разбери, кто его кончил, свои или чужие, а может и вовсе ничьи, места ведь здесь тихие и дальние, всякий народец шатается.

―Всех в расход кроме мальчишки и его бородатого сопровождающего,― звучит в голове писклявый голос комиссара продовольствия Уральского Совета товарища Пинхуса, красуется шикарный перстень на изящном пальчике. Последний инструктаж перед заданием. ― У тебя есть такие полномочия, именем революции контру к стенке и до свидания, буравит тот взглядом военного, ―а у меня есть полномочия, если не выполнишь приказ, поставить к стене уже тебя, товарищ Урмас, все ясно? Отлично. ― Простые и конкретные фразы, смерть за каждой. ― Как видишь, я с тобой вполне откровенен. Доставишь мальчишку целенького и считай, что и твоя жизнь тоже удалась, а нет… Десять бойцов тебе хватит?

Хватит. Ему десять бойцов хватит под самое горлышко, кивает красный. Скотина. Запряг и радуется, упиваясь властью, а кольцо-то ворованное, и он даже знает с чьего пальчика. Может потому и отправил его в поля гоняться за привидением, чтобы только избавиться. А может это все та ведьма, что прокляла их той страшной ночью в том подвале, предположил он, уставившись на труп, теперь руками одного из ее же собственных убийц расправляется с остальными? Хрень… И словно в подтверждение заржала вдруг за окном лошадь и внезапно свалилась с крючка шляпа. И вроде бы никто ее не трогал, а толькопроскользнуло нечто холодное рядышком да коснулось небритой щеки ледяным пальчиком, отчего все тело в миг покрылось мурашками. Однако, упрекнул он сам себя, каким ты стал мнительным. Станешь тут… Ну и нашел он этот проклятый вагон, не прошло и месяца, но какой ценой и зачем, если сопровождать все равно уже было некого и некуда, разве что в последний путь этих холодных жмуриков. А мальчишка где? И кто ему это скажет? Замерзшие, покрытые инеем лица… Ухмыляющаяся прямо ему в лицо чужая смерть. Пока еще чужая, но если верить словам начальника, то вот он и собственный приговор тоже. Заглядывает в глаза бездна, усмехается… Военный медленно сгибается в поясе и поднимает с пола наган, в барабане еще два патрона, если один в висок, то где еще три? Курчавая борода, косички… Совсем не похож на революционера, скорее на контру. Извлекаются часы из жилетки и перекочевывают тут же в другой карман нового хозяина, раскрывается бумажник. Фото какой-то вульгарной девицы с голой грудью и раздвинутыми ногами, несколько драгоценных камушков в карманчике. Превосходно! Военный даже и не пытается скрыть язвительной ухмылки на своем усталом лице, у каждого свои радости в жизни. У этого вот служителя непонятного культа путаны и бриллианты, а точнее бриллианты и…

А между ними мировая революция. Превосходно… Ножки в стороны, ножки врозь, в позу прачки и понеслось! Денег в бумажнике у товарища, естественно, что не оказалось, своих республика еще не напечатала, да и зачем, когда и так все можно было теперь брать под расписку. Красноармеец выходит из купе в проход вагона и надолго задумывается, уставившись через грязное стекло в поле. Снежная гладь, где-то вдали далеко-далеко дымит одинокий хуторок, поднимается к небу ровный столбик. Вот почти к такому же его несчастного скоро и поставят за невыполнение поставленной задачи. Сидит где в теплом кабинетике такой же вот очкарик, как и этот в купе, только не в национальной безрукавке, а в комиссарской кожанке и без косичек, и ждет по возвращению его доклада. А скорее, что не ждет уже вовсе. И что он доложит этому чекисту, что кто-то невидимый его уже опередил? Так не поверит же и по законам революционного времени… И правильно между прочим сделает, стискивает он зубы, сам бы поступил так же. И за загубленный отряд из десятерых конных после того как нарвались на белый разъезд, и за все остальное, то есть за невыполнение поставленной перед ним задачи в первую очередь, что не нашел и не доставил куда следует странную парочку. Да, вздохнул он невесело, ситуация. Командир отрядаустало прикрывает глаза и сразу же снова оказывается в том проклятом подвале с этой уродской надписью на стенке. Там же в том подвале и тот из кабинета, который его сюда отправил, и все остальные его товарищи-приятели по оружию. Одни стреляют и сходят с ума от чужой крови, другие же вопят и просто умирают, дым смешивается с огнем, моча с потом, горе со слезами и проклятиями, жизнь со смертью. И выстрелы, выстрелы, выстрелы в замкнутом пространстве. Настал такой исторический момент, всплывают слова одного картавого гения в памяти, что теперь социалистическая революция, товарищи, может случиться и в одной отдельно взятой стране. Невиданная концентрация капитала в руках одних, война и обнищание до предела других, все это как нельзя лучше… Три месяца не прошло после той кровавой бойни, а троих из исполнителей того приговора уже нет и кто следующий? Один повесился сам, кошмары замучили и бессонница, второй, кажется, утонул, третий вроде бы и в бою погиб, но такой жуткой смертью, что врагу не пожелаешь, беднягу переехали свои же на огромном английском танке. Кто следующий, он?

―Полундра, ходь сюды, дывись, шо я тут нарыл, ― голос подчиненного из другого купе внезапно возвращает командира из своего затянувшегося кошмара. ― Мать честная! Нашел под сваленными в кучу матрасами, спрятали, называется, гады. …

Секунда и взору всех троих предстала самая сказочная картина в мире ― набитый под завязку баул и причем не походными тряпками или медикаментами всякими, а самым настоящим…вот именно, золотом. Такая вот фигня, значит… Надо же!

― И в самом деле золото, ― произносит командир с заметным прибалтийским акцентом, берет из сумки одну из монет и принимается внимательно ее изучать, точнее отчеканенный на ней профиль какого-то незнакомца. ― Точно золото. Однако ж… Странно только, что всю охрану перебили, а само богатство почему-то не взяли, неужели не нашли?

―Братцы, ― нашедший сокровище боец, далеко не молодой уже товарищ с усищами, как у самого Буденного, с расширенными от напряжения глазами погружает руку в монеты и загребает своей трудовой пятерней целую жменю, ― ведь нам на троих этого добра теперь... Делим по-братски и за кордон к китайцам, а? Сколько ж можно воевать то, ― разгибается он и медленно поднимается. ― Одна война, вторая, третья. Я с Цусимы в строю, все вою и воюю, осточертело. Места я знаю эти, до границы доберемся, да и какая к черту сейчас граница.

―Спятил? ― вылупился на него второй, совсем с виду еще мальчишка. ― Какая… граница. А революция как же, а как же товарищ Ле…

―Заткнись сопля, ― огрызается бывалый, ― хочешь еще повоевать, воюй, а с меня хватит. Землю они обещали, а ты ее уже пощупал, свою землицу то? Нам на флоте знаешь, сколько вкусного борща обещали, начиная с броненосца Потемкина, а кроме очередного червивого мяса в котле так ничего больше и не досталось. Загребут снова весь жар нашими руками и оставят все, как было, поверь. Не фига ты от этой своей, ― подсунул он пацану фигу под нос, ―новой власти не получишь. Или может, ты думаешь, что она тебе золотишка сама отсыплет из этого сундучка в ручки, как благородная девица. Ага, как же, одна баба тоже своего мужика с фронта долго ждала, да так и померла, дура, не дождавшись. Идиоты чтоль, чтобы таким фартом не воспользоваться?

―Контра, ― сознательный боец вскинул винтовку и ухватился за затвор. ― Да я тебя за такие слова, сволочь продажная, к стенке и именем революции.

―Осторожней солдат, ― командир рукой пригибает его трехлинейку к полу, прекращая дискуссию, ― она ведь и стрельнуть может.

―Не понял?

―Судить будем мерзавца, чего не ясно, ― повышает тот голос, ― но только не здесь, все должно делаться по закону…

―Я могу вам верить?

―Слово красного командира.

Выстрел в живот и вот уже крепкое тело юного красноармейца медленно по косяку двери сползает вниз. Командир сказал, командир слово сдержал.

―За…что? ― хрипит юноша, но так в неизвестности с удивленными глазами и умирает, не дотянув до своего этого честного и справедливого завтра всего какую-то малость, ― целую непрожитую жизнь.

―Ну, что уставился? Закрывай сундук и вперед,― кивает стрелявший на золото. ― Где там твой Китай, анархия?

―Голова, командир, ― усач довольно улыбается и снова присаживается на корточки перед сумкой. ― Соображаешь. Доберемся до Харбина, а там с таким-то деньжищами… Лично я в Америку, вот где люди живут припеваючи, пока им здесь другие на блюдечке новый мир в муках рожают. Куплю себе лавку, женюсь, детей заве…

Шума второго выстрела бывший морячок уже не услышал, как, впрочем, и не почувствовал своим тупым затылком свинцовой мягкости предательской пули.

―Извини, ― латыш отстранил немного в сторону мертвого, разжал его пальцы и вытащил из них ручку баула, ― случайно вышло. Веришь, нет?

Затем он перешагнул через труп, потом еще через один в проходе, по ходу заглянул в купе, попрощался еще и там зачем-то с покойничком, выбрался из вагона на свежий воздух, отвязал коня и был таков. Свободный и богатый. И даже пока еще живой. Вот только на станцию еще наведаться за провизией и прощай мировой пожар. Пожарились немного и хватит. Революция! Прощальный взгляд на покойника. Тьфу, плевок на жилетку. Вранье и только…

3

Четыре вечера. Еще не темно, но уже к этому, еще пока видно, но уже можно и споткнуться, можно хорошо прицелиться и при этом вовсе и не попасть… Сухо сломалась где-то в глухом лесу ветка, попала чья-то голова на мушку, прозвучал третий и далеко не самый последний выстрел в этой истории. Ойкнуло и свалилось со своего вороного коня тело.

―Хороший выстрел, ― похвалил себя старый цыган, закидывая карабин за спину,― а конь еще лучше. Верно говорю, ― подмигнул он мальчишке. ― Сейчас кони в цене. Нам главное на этих красных голодранцев с тобой не нарваться, эти мигом экспроприируют и даже спасибо не скажут, все на нужды революции. А то и вовсе грохнут, с них станется, тем паче, что мы с тобой одного из их гвардии, кажется, только что сами прихлопнули.

Подросток кивнул. Кожух на плечиках, на ногах валенки, на лысой голове старый малахай и бледное, как у мертвеца, лицо с впалыми, и как у волчонка, холодными глазами.

― Не буравь, волчонок, не боюсь, ― усмехнулся цыган. ― Другой бы спасибо сказал, что его приютили и отогрели, а этот… Ведь замерз бы в лесу, как собака прошлой ночью, если бы не я, наполовину холодного уже от снега оторвал. Ну ничего, потихоньку оклемаешься. А ремеслу я тебя обучу, так воровать научишься, что еще спасибо мне скажешь, голодать уже никогда не придется. Зиму перекантуемся, а летом в Крым подадимся к нашим в табор, в Ливадию… Знаешь как там, о! А какое море, которое все шепчет что-то тебе на ушко и шепчет, а ты раскинул руки в стороны и завис на волнах между землей и небом. Был на море то? ― обернулся он к своему спутнику, выбираясь из засады и направляясь к подстреленному. ― Можешь не отвечать, и так видно, что не был. А рыба знаешь, какая там, закинул невод и тяни… Тебе и стараться не надо, лишь украсть то, что другие наловили. Ну вот и добрались. Я освобожу сейчас ногу из стремени этого солдатика, а ты смотри сумки, проведем быстренько ревизию и в путь. Доберемся до станции и там заночуем, здесь недалече, несколько верст всего. Гля, а красный то живучий попался, одной пули мало оказалось, придется вторую расходовать.

―Постой, ― склонился над раненым мальчишка, да так и застыл в удивлении, не проронив больше ни слова. Вот так встреча…

―Вы? ― похоже, что и раненный тоже узнал его, ― но как… ― закашлялся он кровью, ― как это возможно? Вы же уже три месяца, как…

―Не понял, о чем это он? ― насторожился цыган ― Вы, что знакомы?

―Первый раз вижу. Дай винтовку, ― попросил малец и протянул руку к оружию. ― Ну?

И удивительное дело, цыган, этот здоровенный детина даже и не вздумал брыкаться, исполнил волю последнего, как должное и даже вопросов не задал. Мальчишка взял винтовку и тут же почти в упор разрядил всю обойму без остатка в сердце и так уже почти мертвого человека. Только перезаряжать и успевал.

―А теперь может объяснишь мне, за что ты его так? ― спросил цыган. ― Только не ври, что очень красных не любишь. Я их сам не жалую, но тратить по обойме на каждого, извини, это ж где патронов набраться? Эй, я, кажется, с тобой разговариваю, я хочу знать правду?

―Все хотят, да не у всех получается, ― огрызнулся подросток, чуть сдерживающий уже слезы.

―Значит, не скажешь… Ладно… Не хочешь говорить, не надо, ― рассудил спокойно лесной разбойник, ― мне и так ясно. Не так уж много для такой жгучей ненависти причин, смерть близких или собственное бесчестие, третьего не дано.

―Он всех моих…

―Война, ― вздохнул цыган, вскакивая на коня и помогая на него забраться мальчишке, ― сейчас всем трудно. Поклажу проверил?

―Да. Золото там, целая сумка.

На что цыган только весело рассмеялся. Откуда ему взяться то у этого голодранца? А малец то еще и с юмором. Час пути и вот они были уже возле брошенного вагона. Забрались внутрь, и этих тоже встретила здесь все та же картина похозяйничавшей здесь смерти, только к четырем первым трупам добавилось еще два последних День. Солнце. Спешиваются с коней всадники. Цыган с мальчишкой заглядывают в купе к бородатому, подсвеченному звездным светом. Теперь труп уже зеленовато-серый и еще страшнее, чем днем. Глаза покойника открыты и даже кажется, что смотрят и даже видят.

―Красные, белые… ― крестится цыган, ― чего делят?

―Этот тоже красный, ― цедит сквозь зубы подросток, вытаскивая из зажатой в руке мертвеца золотой брелок чудной работы на золотой цепочкой. Изумительное сердечко с двумя миниатюрками внутри, мальчика в матросской форме и девочки в белом платьице… И голубое небо сверху, чайки и яхта с надутыми парусами… И море, на котором он никогда не был. И холод, и ужас в глазах, и страх… Не за себя, а за тех, кого уже нет больше. Ни на этой фотографии, ни вообще… Слезы.

―Твой враг, мой враг, ― цыган рукой привлек к себе мальчишку. ― Не плачь, этот мертвец ничего уже плохого тебе не сделает. Я так понимаю, что и с этими господами ты тоже не встречался?

―Почему же... Встречался. Это доктор, он меня очень долго лечил, а потом обещал, ― всхлипнул пацан, которого вдруг пробило на откровенность, ― отвезти меня к Колчаку, хоть и служил у красных, а через него к родным. Он был очень добрым и образованным.

―Так ты барчук.

―До революции мои родители были не очень богатыми помещиками, так… одно название, а не помещики. А когда наш дом сожгли, то отцу и пришла идея отправиться сюда к родне. Попали в руки к красным по дороге и те, чтобы с нами не возиться, добро забрали, а всех… Меня спас доктор, выходил после расстрела. Я очень долго болел и думал, что тоже скоро умру, я и хотел, если честно… А потом мы сели с ним в этот вагон и поехали, но видно, что я такой уж невезучий, на нас снова напали, и я не знаю, белые теперь или красные, завязалась перестрелка. Я улучил момент и выскочил незаметно из вагона, разбил стекло в туалете …и рванул в лес. Остальное ты знаешь…

Мальчишка не договорил, зажал рот ладонью, выскочил из купе и сломя голову бросился на улицу, где его и вывернуло наизнанку.

Ничего не сказал цыган, хотя и заподозрил, что паршивец снова ему все наврал, на ходу сочиняя сказочную историю. А может и не наврал, ему по большому счету было все равно, сейчас свободный житель лесов и полей уже думал о другом, где бы провести сегодняшнюю ночь и пустит ли его на постой Хан, не простой был мужичонка, мог ведь и отказать. Или такую цену загнуть, что только на морозе замерзнуть бы и осталось. Тогда пристрелю, решил он тут же, не самому же замерзать на морозе.

Непрошеные гости постучались в дверь, им не ответили, тогда они сами приоткрыли ее и позвали еще раз, и тишина снова. Странно…

―Неужели съехал однорукий? ― удивился разбойник, проходя внутрь и запаливая лучину. ― Похоже на то… Смотри малец, здесь словно Мамай прошелся со своим войском, такой погром. ― Хан, ― позвал он еще раз, ― отзовись, это я… А это еще что за простынь тут повесили? ― отодвинул он неосторожно ширму в сторону. ― О черт!

Воскликнул и тут же двумя оружейными зарядами почти в упор был откинут на середину комнаты, где растянулся и почти сразу же умер.

―За что, Семен? ― было его последним. ― Это же я, цы…

Выпала из рук лучина, и тут же занялась на полу сброшенная со стола скатерть.А полумертвый уже, весь в крови Семен тем временем выронил ружье и единственной рукой прижал по плотнее к груди что-то маленькое и кричащее, взглянул на застывшего в растерянности посреди комнаты мальчишку с карабином в руках и снова прижался губами к лицу своего ребенка.

―Не плачь малыш, ― прошептал он тихо-тихо. ― Умирать не больно…

Плелась по полю запряженная в сани где-то в Сибири лошадь, тащился позади конь. Дремал, покачиваясь в санях мальчишка, прижимая к груди спрятанного под кожушком чужого ребенка. Светила ярко луна, хрустел под копытами снег. Неслись через снежное поле в лунном свете к саням волки. Догорала где-то на железной дороге деревянное строение, станция. И даже не станция уже, а так, одно название. Хана, кажется…

1993

1

Тринадцатое число, пятница. Самый страшный день для храмовников. Пылают факелы, гремят цепи, скрипят несмазанные петли и ржавые засовы на дверях подземных застенков, разрывают ночь дикими воплями пытаемых. Кровь… Уносятся в вечность страдания и проклятия, вырываются клещами вместе с ногтями, пальцами и зубами из несчастных братьев признания о несметных сокровищах. Пылают костры. В цвет золота… Улетают в черноту искры. Корчатся в огне мученики, и уносятся к небесам души. Проклятие! Хмурится король в своем замке, нервничают палачи, умирают в нечеловеческих мучениях рыцари. А мифических сокровищ, которыми по слухам были забиты все хранилища храмовников, как не было, так и нет, и казна как была пустой, так пустой все еще и оставалась. XVI век от Рождества Христова… Тьма. Разносятся проклятия сжигаемого Жака над площадью, слетает с плеч голова последнего проклятого из королевского рода. Брызжет из королевской шеи кровь, скатывается ненужная уже телу мертвая голова в корзину. Усмехается чужой невезучести некрасивая девчонка в своей постели, перелистывая еще одну страницу древней истории. Ей скучно и неинтересно. Отстой. Книжка закрывается и отправляется небрежно себе в ноги, соскальзывает с кровати и шлепается раскрытой вниз, несколько страниц при этом небрежно заламывается, но вредина даже и не думает ее поднимать. Пусть…

Навыдумывают всяких проклятий и выдают это за правду, а ты бери и верь во все эти страшные сказки. Но девочка-то уже давно выросла, и в никакие байки давно уже не верит, все это всего лишь писательские выдумки и ничего больше, как и бородатый Клаус со своими подарками от родителей. Девчонка тянется к пульту, нажимает лениво на красную кнопочку, секунда-другая и вот уже начинает светиться экран импортного телевизорчика в ее комнатке, самого модного и навороченного. По восьмому показывают мультик про несчастную Настю, царскую дочку, застрявшую где-то в своих сказочных приключениях на середине пути к своему счастью. И вот в эту сказку девчонка верит больше. Здесь все так романтично, она прикрывает мечтательно свои умненькие глазки, и это ли не прелесть! Потерять все и всех, остаться одной на съедение волкам в глухом лесу и…все равно выжить. Умница! И пусть кто ей докажет, что это тоже вранье, глаза выцарапает! А здесь какие-то тамплиеры со своим золотом. Какая-то далекая и непонятная Европа. Мультик прерывается каким-то экстренным сообщением, типа, что немцы снова взяли Минск и Курск, и что ожесточенные бои за рынки сбыта ведутся уже и в самой Москве, Питер в кольце, а на востоке и вообще хозяйничают вовсю китайцы.

Владивосток пал… Сама придумала? Девчонка ехидно улыбается, рассматривая внимательно покусанные ноготки на своих в отвратительных бородавочках пальчиках,конечно сама! У других девчонок в ее классе ногти, как ногти, только у нее какие-то лопаты повырастали. Что за руки, возмущается она, что за ноги… Неудивительно, что ее никто не любит такую уродину, зато вот за ее красавицей сестрой все ухлестывают, кому не лень. Гады… Звук в «ящике» давно выключен, и только смазливое личико светской леди Сорокиной все что-то лепечет и лепечет из-за своего зазеркалья, нагоняя на всех страху по эту сторону экрана. Девчонка морщится, ей эта слишком уж успешная тетка из телевизора никогда не нравилась, снова, небось, на всю страну вещает с кислой миной и сочувствующими глазами, что макароны подорожали… И тут же следом жуткие кадры расстрелянных милиционеров на рынке и фото задержанного убийцы во весь экран с последующими немыми комментариями в эфире. Нет, не макароны… Но все равно неинтересно. Одним ментом в стране больше, одним меньше ― какая разница, зарплата дикторши все равно от этого напрямую не меняется. Напрямую…

Летит ватное одеяло в сторону и сама голыми пятками на пол, больная называется, и дальше шлеп-шлеп по холодному к серому окну, забралась с ножками на подоконник, обхватила острые коленки ручонками и сердито уставилась своими недовольными глазенками вниз. На первый снег, на игровую детскую площадку во дворе и на нервно скрипящие детские качели, на которых сейчас не очень сильно и совсем по-взрослому раскачивалась какая-то огромная черно-белая гладкошерстная псина с ничего не выражающей вечно свирепой слюнявой мордой. Туда-скрип-сюда, туда-скрип-сюда. Туда-сюда, обратно, как все же нам приятно. А рядом еще и хозяин в придачу. И тоже такой же «счастливый» с виду, как и его домашнее животное. Вот именно, что животное, морщится она. Болтает ножками в осенних ботиночках и тоже раскачивается, козел. Один весело болтает ножками, а другой рядом игриво хвостиком, и оба с совершенно ничего не выражающими свирепыми мордами. Скрип-туда, скрип-сюда… Жизнерадостные! Бедная собачка, пожалела она псинку, и почему тебе в хозяева такой гад достался? Ну и рожа, прямо как у псины, не зря ведь говорят, что… А почему бы и нет, усмехнулась она тут же. Два урода, яблоко от яблони… Только хозяин еще и в беретке со свинячьим хвостиком на макушке. Такой весь из себя профессор с козлиной бородкой в сером старомодном пальто из драпа и в этой своей темно-синей беретке. И глаза разные, один нормальный, а второй карий, как и у своейсобаки, это же надо так попасть, что у одного, вздохнула она, продолжая издеваться над отвратительной парочкой, что у другого, и у обоих левые, будто специально поменялись! Один глаз собачий, а второй человечий… Ужас. Девчонку даже передернуло от таких фантазий, брр… И придет же такое в голову! Проклятая книжка! Ей так и хотелось высунуться в форточку и согнать их обоих оттуда, запулив в них изданием, чтобы нормальным людям болеть не мешали. Мамашки своих детишек на этих качелях качают, а этот псину додумался усадить, а еще доктор, математику в институте преподает, студентов чему-то там у себя на кафедре учит, а элементарных вещей не знает, что нельзя с божьими тварями глазами меняться, потому как сам тварью станешь, но только уже не божьей. И животных называть человеческими именами тоже нельзя. Обозвать Фрицем своего березового дога, хоть бы собаку пожалел, кретин. Девчонка сладко зевнула и потянулась, разводя руки в стороны и стряхивая кивком головы с плеч свои длинные каштановые волосы, смотреть вниз ей уже надоело.

— Ты гадкий, противный и мерзкий тип, — произнесла она с вызовом. — Да-да, я к тебе обращаюсь, не крути головой и не тыкай себя в грудь своим грязным пальцем, которым только что ковырялся в носу. И зачем только такие люди рождаются? Не знаю…

Затем ее внимание переключилось на другую влюбленную парочку из их двора, на парня с девушкой.Те только что появились и сразу же принялись лепить из снега снежную бабу, словно дети малые. Целовались-целовались в подъезде, съязвила она зло, надоело, решили делом заняться. Ассорти. Лежит на столе за спиной большая коробка шоколадных конфет, так и нераспечатанная. Остывает горячий чай в чашечке. Давно остыл уже. Раскачивает легкий ветерок под окном дерево, которое отец посадил со старшей сестрой еще до ее рождения. Перелетает с ветки на ветку, вертит удивленно своей смешной головкой синичка. Раскачивается на ветру пустая кормушка. А какой-то изверг нарезал вчера им туда соленого сальца мелкими кусочками, и несколько птичек летать сразу же перестало. И сюда, и вообще… И собака даже сожрала одну такую, еще полуживую, но уже отлетавшуюся, и даже косточками не подавилась, чавк-чавк своим зубищами. Прожорливая тварь. А с другой стороны, где же денег-то столько набраться хозяину на мясо, чтобы прокормить такую псину, да еще и с такой пастью? А нигде… И девочка из окна снова зло смотрит на этого лысого типа в беретке так удобно примостившегося вместе со своей псинкой на детских качелях, который, правда, похоже уже накачался со своей собачкой и собрался двигать дальше восвояси. Ну и кормил бы птичек у себя во дворе, проводила она его презрительным взглядом, чего чужих гробить. Затем она соскочила с подоконника, на котором сидела, рассматривая внизу лица, сбегала на кухню за яблоком, захватила попутно поляроид и быстро вернулась обратно, откусила и принялась сосредоточенно пережевывать.

Дядька в сером пальто к этому времени почти уже исчез вместе со своим черно-белым свирепым догом, во дворе остались только эти двое влюбленных. Везет же людям, позавидовала она им, какие юные и так уже любят друг друга. А вот в нее влюбился этот старый козел с песиком и таскается теперь почти каждый день к ним во двор, словно у себя во дворе места мало для собаки, где можно присесть под кустик. Да если бы только во двор, черт с ним, пусть гуляет, так ведь несколько раз и домой к ним уже захаживал, якобы к отцу по делу, и где только тот на свою голову таких деловых приятелей находит, но на самом-то деле то к ней. Извращенец! Но только она не Лолита и до старых козлов не охотница. И вообще она еще маленькая девочка, которая учится в седьмом классе. Училась, тут же поправилась она, пока сегодня утром ангиной не заболела.

—И чего он к нам шляется? — вспомнила она тут же недавний разговор матери с отцом, состоявшегося как-то сразу же после ухода непрошеного гостя, показавшейся из своей комнатки и застывшей в дверном проеме в напряженной позе.— Других мест нет, что ли? Шли бы в какой клуб, их вон сколько развелось, раз такие деловые, дня вам нет и решали бы там свои мировые проблемы.

— К сожалению, он не пьет, — усмехнулся тогда отец, — и по кабакам не шляется. Думаешь, что я от него без ума и от этой его идиотской манеры при разговоре дышать прямо в лицо собеседнику своей гнилью изо рта и считать всех вокруг себя козлами и дураками, но я же терплю, дорогая. Бог терпел и нам велел. Ты ведь прекрасно знаешь, где я с ним познакомился и какой это влиятельный человек.

— Да слышала уже сто раз, дорогой, что на приеме у президента, но только, сколько это слушать можно? Надоело. Всем ордена давно уже вручали и забыли, а этот как к себе домой теперь почти каждый вечер к нам таскается, как к себе домой.

— Он нам больше нужен, Кать… С сильными мира сего в теннис простые люди за просто так не играют. Смотришь, повезет, и нам тоже этот плешивый поможет в люди выбиться.

—Уже повезло… Это тебе он нужен, а не мне, — Екатерина Андреевна, вытащила из пачки мужа сигарету, что делала крайне редко и только в моменты своего наивысшего раздражения или расстройства и закурила, — я себя и здесь внизу очень хорошо чувствую и никаким таким комплексом ущербности не страдаю, в отличие от некоторых. Нужен ты ему как же, такому крутому, использует, обсосет и выкинет, как… Как уже подтерся несколькими тысячами кинутых потенциальных автолюбителей, сам же мне рассказывал, которые к своему сожалению автолюбителями так и никогда и не стали, зато сделали этого твоего талантливого математика сразу же миллионером, отдав ему свои кровные. Конечно, я понимаю, сама экономист, кандидат наук все же, что стартовый капитал никогда честно не зарабатывался, не в Америке и не у нас, и не в какие времена, но там на это ушло двести лет, а у нас всего пару каких-то годиков, и ты считаешь это правильным? И все, ― махнула она в раздражении рукой, ― и не возражай, наперед знаю, что ты мне скажешь и поэтому прошу, любимый, избавься от этого типа, пожалуйста, и чем скорее, тем лучше. Поверь мне на слово, я это как кошка чувствую, ничем хорошим это не кончится. Ты хоть видел, как он на нашу Ирочку смотрит? Нет, а я видела, как… Короче, выбирай, семья или этот твой разноглазый…

Ответа сама Ирочка уже не услышала, притихшая в своей комнатке, раздался звонок в дверь, и заявилась из института ее старшая сестра, во всех отношениях вся такая правильная-правильная, ну прямо, что ты, что ты… Всегда все испортит. Отличница фигова.

И отец выбрал… Правда неизвестно что, но в их доме после этого разговора мерзкий тип появляться все же перестал, но зато стал зачем-то выгуливать в их дворе своего пятнистого дога. И только она одна из всех знала… зачем? Чтобы скормить своему псу маленькую девочку!

Смотрела девочка в окно. Смотрела на присыпанную белым детскую песочницу, словно на огромную порцию мороженого, появившуюся в ней словно специально для нее минувшей ночью по велению чьей-то волшебной палочки. Какого-то злого волшебника, скорее всего. У человека ангина и температура под тридцать девять с болью в горле, а ей мороженое. Ну не издевательство ли все это?! В одном окне детская моська из многоэтажки напротив, во втором, в третьем, во всех окнах заплаканные моськи. И слезки… Горькие слезки солеными ручейками по щечкам девочек и мальчиков. Придуманных… Не одной же в самом деле болеть и пялиться, как дурре в окно. Наелись мороженого да, смеется про себя семиклассница, так вам и надо! Еще бы любимую сестричку вот так же накормить бы до посинения песочком со снегом, вздыхает она с сожалением, наблюдая из своего волшебного окошка, как та внизу ваяет со своим молодым человеком специально для нее из первого снега снежную бабу. Извивается змейкой черная полоска земли за снежным комом следом. Черные окна в доме напротив и хмурое, будто специально под ее паршивое настроение сотворенное неумелым моляром своей кривой кисточкой тяжелое и хмурое, рваное московское небо сверху. Черная краска, белая, а в итоге все вокруг, словно взбитое миксером серое. Серое небо, серые дома, серый и грязнущий внизу асфальт. Все серое и в самом конце еще серая без всякой надежды на просветление ее юная жизнь. Утром приходил врач, точнее толстая, как жаба, и старая, как трухлявый пень в лесу, врачиха, уважаемая Ангелина Ефимовна! И за что ее уважать только, за то, что она ее с пеленок лечит или за то, что у нее покойный папашка был гением от хирургии, и который даже сидел? Так тогда все сидели, время такое было. Вот и он тоже заговорщиком оказался. И корми теперь на халяву дряхлую доченьку героя, пои чаем и обязательно с лимончиком, и слушай осточертевшее продолжение великой истории про ее несчастного папашку. Достала, блин! Неужели все старые люди такие противные? А как заведет про своего внучка отличничка, какой он у нее де умненький да талантлевенький, так и вообще хоть из дому с закрытыми глазами из окна прыгай. Ни одной четверки в школе, ни одной четверки в институте… Прямо гений какой-то, а не сынок, только почему-то девочек страшится, а может потому, что мальчиков любит? Ох, знала бы бабушка, девчонка игриво закатила вверх глазки, о тайных пристрастиях своего гения, сама бы давно уже лесбиянкой стала.

—Зайка, открой, ротик, пожалуйста, — и своим грязным пальцем туда тык, хоть бы руки помыла, — Все понятно, ангина. Ирочка снова ела мороженое?

—Да, Ирочка снова ела мороженное, и теперь что ей повеситься?

—Господи, — у старой вешалки даже очки на лоб взлетели от удивления, — детонька, что за слог! Ведь я тебя с пеленок знаю, такая вежливая всегда и воспитанная была, и что случилось?.. Ирочка, что с тобой?

—Ежика съела, Ангелина Ефимовна, не видите? Не хотите попробовать?!

—Все ясно, — заключает с чисто медицинским спокойствием старушка и смотрит очень понимающе на мать, — девочке тринадцать лет, что называется, процесс пошел, теперь только глаз да глаз. Во Франции, к примеру, девочки тоже в этом возрасте становятся неуправляемые. Милочка, а ты часом, не влюбилась ли? — и снова свои жабьи глазки в ее сторону, припухшими веками шмяк-шмяк.

—Нет, не влюбилась, — цедит сквозь зубы «милочка» и вон из комнаты, только ее взрослые и видели.

—Ира! — восклицает мать в бешенстве, вскакивая, — как ты смеешь! Вернись немедленно, дрянь такая!

—Ага, как же! ― и дверью хлоп, чуть побелка с потолка не посыпалась.

И вот уже один снежный ком внизу, самый большой, готов, и второй тоже, который поменьше. Осталось скатать только голову и снеговик будет готов. Раскачиваются все еще по инерции скрипучие качели внизу. Смотрит издалека дядечка на окошко, пятый этаж в домике. Стараются вовсю внизу Верка со своим ненаглядным Лешечкой, веселят наверху больную, корчат ей смешные рожицы. Вот и «голова» у снеговика тоже уже вскоре готова. Втыкаются в бока кривые веточки, а вместо носа вставляется самая настоящая морковка, прихваченная видимо заранее, и два камушка вместо глаз. От Лешки ей еще досталась большая коробка конфет и книжка про Анжелику, а от сестры поцелуй в щечку и видеокассета с Ричардом Гиром в главной роли. И еще куча кассет всяких в придачу для видика, который неизвестно где для больной раздобыл на время болезни все тот же чей-то ненаглядный Лешечка. Хорошо конечно, взгляд вредины равнодушно скользит по японской приставке для телевизора, но лучше бы… поцеловал.

Один готовый снимок из поляроида, где влюбленные вдвоем и второй, где только сестра. Третьего снимка с Лешкой не вышло, ребята к тому времени уже бежали, взявшись за руки, к остановке. Вспомнили об учебе, наверное.

—Стойте, стойте, — кричала и махала им вслед из своего окна расстроенная больная, но напрасно, те ее уже не видели и не слышали. — Ну и черт с вами!

Девчонка надула губы, взяла ножницы и по кривой очень нервно и грубо расправилась с первым снимком, отделив одну половинку от другой, после чего прошла на кухню, взяла спички и… подожгла ту половинку, на которой был запечатлен на века вечные… ее единственный и неповторимый, ее самая первая и самая последняя безответная любовь на всю жизнь. Ее горе, зло, счастье…

—Ненавижу…

И лизнул огонь пальцы, и выступили на глазах слезы, но пока снимок не сгорел полностью, так упертая и не выпустила. Потом же метнулась в ванную к зеркалу и стала в истерике кромсать на себе волосы, безжалостно освобождаясь почти под корень от локонов. Одна шикарная прядь на пол под ноги, вторая…

После обеда звонил дядя Миша, самый лучший папин друг и ее тоже, справлялся о здоровье и спрашивал маму. И больная честно призналась, что никого дома нет и, вообще, что все у нее плохо. И что сегодня тринадцатое число и пятница, а может и не тринадцатое, но все равно пятница. И что все ее бросили и забыли. Вот… И слезы из глаз градом, и сопли из носа. Да…

— А хочешь, я сейчас к тебе приеду и привезу тебе сюрприз, — предложил он вдруг.

—Хочу, — шмыгнула она покрасневшим носом, рассматривая какую-то незнакомую страхолюдинув зеркало и уже жалея, что натворила.

И он приехал, и привез плюшевого мишку, не очень большого, но очень мягкого и пушистого, и еще одного совсем крохотного, выгравированного на золотом браслете, который тут же и нацепил ей на руку.

—Вот так, — произнес он довольно, цепляя ей на запястье дорогую вещицу, — теперь все у тебя будет хорошо. И больше мне не реви, никто тебя не бросил, поняла. Горло пройдет и все наладится. А теперь у тебя еще есть и три медведя защитника, один плюшевый в комнате, один золотой на руке, который теперь вообще всегда будет с тобой, как талисман-хранитель, и один настоящий, который всегда придет тебе на помощь, только свисни, по каким бы лесам он не бегал. А что у тебя с волосами, или сейчас так модно?

—Тиф.

― И все равно не реви.

― А я не из-за тифа реву, дядь Миша, — малышка уткнулась ему в грудь и снова разревелась как белуга. — Просто никому я не нужна и никто меня не любит, мать кричит, а отец вообще не замечает, и даже родная сестра и та…

—Увела у тебя любимого, — догадался папин друг и провел нежно рукой по ее головке, рассматривая половинку обрезанного снимка с изображением сестры, — верно?

— Ага, я же говорю, все!

Ну и что на это можно было ответить ребенку, что это все пока еще не ее, что пройдет время, и она вырастит, и обязательно еще встретит своего принца, что… Что нарожает ему потом кучу детей, вырастит их, превратившись с годами в неповоротливую клушу, состариться и умрет, как тысячи таких же до нее, и что уже даже правнуки о ней никогда и не вспомнят? Так ведь все равно не услышит ведь, и правильно сделает. Ничего поэтому ей и не сказал дядя Миша, чмокнул по-дружески в щеку и ушел. Бросил, как и все, правда пообещал прийти еще завтра и привезти щенка, если конечно родители согласятся, чтоб не скучала и за то спасибо, ведь что возьмешь со взрослого человека, нужна была ей эта его собака, потом гуляй с ней утром и вечером в любую погоду, да как этот разноглазый… раскачивайся вместе с ней на качелях. Ей Лешка был нужен, а не какая-то там абстрактная, полная вшей собака!

Валяется на постели книжка без названия. Черная обложка, белый крест и красный плащ на рыцаре. В железной перчатке окровавленный меч, на голове «ведро» с узкими щелками-прорезями для глаз и чей-то голый черепок с выколотыми глазами под железной пятой воина. Девчонка берет книжицу и снова забирается с ногами на кровать, открывает первую страницу и начинает читать, снова с самого с начала, и снова невнимательно и просто так, лишь бы убить время, но постепенно сама того уже не замечая, втягиваясь с каждой следующей страницей все больше и больше в открывающийся ей чужой и чуждый мир. В нескончаемую войну за гроб Господень и за великую идею всеобщего счастья… для избранных. Палестина, Иерусалим, Москва… Европа, Лондон и снова Москва, храмовники, непреступные замки, разбросанные всюду по Европе и хранящиеся якобы в них несметные сокровища нищенствующего ордена, костры и пытки несчастных, пепел сжигаемых и месть; лютая стужа и снег, жаркое солнце и пыль, пыльные дороги и… смерть, незримо подстерегающая почти каждого, кто только осмелился необдуманно ступить хоть на одну из них затоптанную, ведущую только в одном направлении, в Рим! Все дороги туда и ни одной обратно! Тринадцатая страница, четырнадцатая, пятнадцатая… Пятница и снова тринадцатое, но только теперь уже ее собственное.

1994

Зима. Декабрь. Барнаул. Светится вечерними огнями город, раскачивает ветер на домах антенны, мчаться по дорогам машины, спешат по своим делам по заснеженным улицам люди. Холодно, стужа. Кому куда, и всем по делу. Необходимость… Но оно и понятно, хороший хозяин собаку в такой мороз на улицу не выгонит, пожалеет. И только, наверное, одному человеку во всем городе никуда не надо было спешить. Никуда и некуда… В валенках и стареньком пальто, в пуховом драном платке поверх шапки, обмотанного еще и поверх поднятого воротника из цигейки, сгорбившийся от жизни и старости человек брел по обочине дороги в направлении железнодорожного моста. Ни мужик и ни баба, без роду и без племени, без места жительства и без места в жизни, вообще без ничего… Бомж. Свободный, счастливый, а теперь еще и…богатый. Такое вот счастье, разжился чужой дорожной сумкой на вокзале, хоть и старенькой, но тяжелой и теперь только искал место, где можно было бы заглянуть без помех внутрь и насладиться торжественностью минуты. Лишь бы только раньше времени добычу другие по дороге такие же не отобрали или милиция не остановила, увидят сумку и… Поэтому бомж и пробирался самыми тихими тропами, избегая светлых мест к своему мосту. Было у него место одно в городе ― своя собственная берлога под железными сводами, вырытая им же самим в насыпи и обустроенная под вполне приличное с его точки зрение жилье, где и огонек можно было развести, и куда посторонние почти никогда не заглядывали. Немного осталось… И человек без пола и возраста уже представлял себе, как откроет поклажу и заглянет внутрь, и хорошо, чтобы там оказалось что из одежды, размечтался он, вязанные носки, к примеру, или теплый свитер из шерсти, немного еды и водки. Может хозяин в гости ехал, почему бы и нет в самом деле? Ну вот и долгожданный мост наконец, бомж остановился, поставил сумку на снег и выпрямился. Теперь осталось только взобраться, вздохнул он беззубо, и к черту шмотки, ему и так тепло, а сейчас еще и возле огонька согреется, жратвы бы побольше… И еще целых пять минут ушло на подъем, сумасшедшего сердцебиения и отдышки, прежде чем он смог наконец добраться до цели, откинуть деревянный шит от входа и пролезть на четвереньках внутрь. Спички из кармана в замерзших пальцах, пальцы с коробком возле рта, согреваются дыханием, свечка на деревянном ящике напротив, тянется дрожащий огонек к воску. Сморщенное обветренное лицо с редкой седой поросльюнад губой и на дрябломподбородке, усталые и голодные глаза, трясущиеся руки с грязными, потрескавшимися пальцами, выхлоп из гнилого рта и присутствующий здесь повсюду «аромат» мочи человеческой и кошачьей, впрочем ни тем и не этим обитателем сего жилища не замечаемый.

―Сейчас накормлю, ― погладил он облезлую и блохастую свою сожительницу, вольготно устроившуюся прямо на его нехитром ложе из старых матрасов тряпок и одеяла, набросанных прямо на землю по спартанскому признаку, ничего лишнего. ― Отогрею вот пальцы только немного, погодь… Потом откроем сумку и устроим себе праздник.

И вот сумка наконец открыта, но что это, кошка удивленно смотрит на своего подзаборного друга и не видит никакой ожидаемой в его глазах радости, только сумасшедший блеск и застывший в немом удивлении беззубый и вонючий рот.

―Господи, за что? ― шепчет он, уставившись на содержимое поклажи. ― Тебе-то я чего плохого сделал?

Дрожит в трясущихся руках свечка, стекает расплавленный воск в сумку, отражается огонь золотом. Хороший дом на юге, море и тепло, беззаботная старость и смерть, скалится в своей берлоге бомж, а что еще уставшему человеку надо, сытный стол и улыбки окружающих. Да, теперь ему всегда будут только улыбаться. Заслужил…

― Серега, ― хриплый голос старшего из патрульной машины в ухе дежурного на следующее утро, ― у нас здесь похоже еще один труп на сегодня. По всему замерзший бомж или бомжиха под жэдэ мостом, черт их разберет. Картина Репина….Сидит, застывшие глаза в небо, а на роже мертвая ухмылка аж до самых ушей. Жуть… Чему радуется, скот?

―Убийство?

―Дед Мороз замочил, ага, ― сержант с рацией начал потихоньку карабкаться наверх, ― пятого за эту ночь. Сидит и даже не падает, я его окликаю снизу, а он, сука такая, даже не реагирует, совсем охамел, ага, думаю… Ору еще раз, а он сдох уже, что за ночь, что за утро? Смотрю, а жмурик уже инеем покрылся, вот нах… снегурка, бля, пятая и все в мою смену! Будто сговорились, черт… Старая сумка возле ног, блин… Серега, ― переходит он тут же на шепот, как только заглядывает сначала внутрь, а потом запускает сходу туда свою пятерню в лайковой перчатке, ― мать честная, да здесь же целый баул золота, командир! Охренеть…

Часть ПЕРВАЯ. Глава 1. КОНВОЙ

1

Человек уходит из жизни, но то, что он пережил,

остается навечно. У путника всегда возникает иллюзия,

будто те места, которые он миновал на своем пути, больше не существуют, ибо он их больше не видит, точно так же и мы полагаем, что обстоятельства жизни, через которые мы прошли, остались навсегда позади и больше не существуют, но на самом деле все, что случилось с нами в прошлые времена, остается навечно.

Уильям Блейк. «Видения страшного суда»

Глава первая

КОНВОЙ

1

Крыса в клетке была худа, хоть и приличных размеров и, скорее всего, стара и тупа, какпотерявшая уже всякий нюх и осторожность, иначе бы не попалась. Или наоборот слишком молода еще была и потому неопытна, что без разницы, конец все тот же ― она попалась. Впрочем, шестилетнего мальчишку, рассматривающего с любопытством остренькую мордочку пойманного зверька с затравленными, черными глазками это обстоятельство явно не интересовало. Ну попалась и попалась, дети вообще, смотрят на этот мир проще, чем взрослые и без всяких полутонов, не повезло значит. Сейчас его интересовало другое, что этот дядька, что этот горький пьяница с гнилыми зубами и торчащим горлышком своей недопитой бутылки из кармана старой шинели без погон с висячим на одной блестящей пуговице со звездочкой оторванным хлястиком, который ее поймал, что он сделает с ней дальше, отпустит или в самом деле возьмет сейчас и съест, ведь голодный? Помойка за гаражами, пустырь, за которым несколько утыканных антеннами пятиэтажек и противно моросящий дождь сверху. На крыши домов, на пустырь, на помойку и на него маленького. Поздняя осень одна тысяча девятьсот семьдесят какого-то там года, костер из ящиков, грязь и эта страшная, хвостатая тварь в клетке. Мальчишке давно уже было пора быть дома, мать два раза звала из форточки, но он все тянул и не уходил. Интерес здесь был гораздо сильнее страха неминуемого наказания там. Там ― это еще где-то там… А вот это уже здесь, которое и происходит здесь и сейчас. Да и разве возможно от такого уйти, не узнав продолжения. Отпустит или убьет и съест? Мальчишка убил бы точно, и нисколько ему эту, дрожь по коже, гадость не жалко. Так вот какие, оказывается, твари водятся рядом, он присел перед самодельной из алюминиевой проволоки клеткой на корточки и еще внимательнее впился в узницу. Ужас… Но есть бы точно не стал.

―Нравится? ― усмехнулся пьяница, присаживаясь на ящик и доставая из кармана бутылку. ― Бери… Отнесешь мамке, пусть порадуется.

Мальчишка не отвечает, чего зря трепаться, ведь все равно не отдаст. Да и не нужна она ему, страшилища эта с хвостом.

―Сам радуйся.

―Представил, что с тобой будет, когда ты с ней завалишь домой?― гогочет дядька, выбрасывая пустую уже бутылку в сторону, ― Согласен, ничего хорошего… Лучше попроси, чтобы мать купила тебе собаку.

―У меня есть кот.

―Отлично, ― усмехается тот, ― скажешь, что жратву принес, коты крыс любят.

―Я лучше пойду, ― мнется на месте мальчишка, ему явно этот разговор не нравится.

―И пропустишь самое интересное.

―Что?

―Говорю же… самое интересное.

Зовет домой третий раз мать из форточки. Теперь уж точно непослушный будет наказан и поставлен до самого вечера в угол на колени. Ну и пусть, решает упрямо он, зато не пропущу самое интересное. А пьяный дядька тем временем в подтверждение своих слов поднял с землипалку с рогатиной на конце и просунул ее в клетку. Крыса в истерике заметалась, но не долго, потому как уже в следующее мгновение была ловко ею прижата к земле за шею.

―Ха, попалась мерзость, ― оскалился крысолов, ― так тебе и надо. ― Протянул руку внутрь и ловко, чтобы не дай Бог, не укусила, схватил ее за шею и вытащил наружу. ― Эка тварь… Смотри, как извивается, того и гляди, цапнет, сучка.

И какая все же она была здоровая со своим хвостом, хоть и костлявая, поразился мальчишка еще больше ее размерам, почти с его домашнюю кошку. Больше… Потом дядька ловко обмотал крысу шнуром в несколько витков вокруг шеи и второй его конец привязал к какой-то железяке, что валялась по близости, плеснул на нее из стеклянной банки бензинчика, чиркнул спичкой и отпустил. О, и как же эта тварь дико пищала и носилась в своем последнем забеге вокруг колышка облитая бензином и подожженная, как сумасшедшая! Пока вдруг и не свалилась, поджаренная.

―Жалко? ― довольный собой крысолов снова присел на свой ящик и закурил.

―Нет, ― насупился малыш, ― не жалко. Они ведь людей едят, ты сам говорил. Поэтому ты ее и убил, верно? Наверное, с крысами так и надо.

―Точно. Умные твари. Их или огнем, или голодом, по-другому не возьмешь. Ловишь одну и моришь ее в клетке голодом, а потом выпускаешь. И вот тогда, держитесь крысы, эта перевоспитанная тварь начинает пожирать своих же сородичейпо клану. Крошат еще стекло в приманку, но у них организм такой, что гвозди переваривает, дохляк все это. Я пацаном был, так в сарае штыковую лопату возле двери ставил, открываю, смотрю бежит, бросаю и пополам… Можно и так, ― заметил он со смыслом, ― по всякому можно. Война, сынок, а на войне все средства, чтобы самому выжить, хороши. Мы люди, они крысы и здесь уже кто кого, извини, до победного…

―Леша! ― мать с ремнем уже на улице. ― Мое терпение кончилось…

Гл.1.2

2

Клетка. Человек в клетке. Ходит мимо часовой по проходу в красных погонах на плечах, совсем пацан еще с виду, а уже настоящий солдат и с оружием в руках преступников охраняет. Два часа, как с куста, а возьми и родине отдай согласно устава о внутренней караульной службе. Но зато потом, улыбается сам себе мальчишка в пагонах, но зато потом целый час массы! Духу больше не дадут, но и так неплохо, вздыхает он, хотя, если честно, то ему бы и минут шестьсот бы сейчас не помешало придавить, совсем дембеля оборзели, под ремень через каждый час ставят салагу на караул. Солдатик печально смотрит в окно и потом украдкой снова на заключенного в клетке. Ну и ладно, успокаивает он себя, у всех духов, наверное, так. Все лучше, чем вот так за решеткой как та крыса из его далекого детства, сидеть и обреченно ожидать своей участи. Переживет и он с честью все тяготы и лишения военной службы, не смертельно… Станет и он когда-нибудь дедом, а потом и дембелем, вот тогда и посмотрит на следующих за ним в очереди на экзекуцию духов. Впрочем, нет, тут же оборвал он себя, ему эта мысль вовсе не понравилась, он уж точно издеваться никогда и не над кем не будет. И даже над крысами…

Топает в своих грязных сапожках где-то там в своем далеком прошлом шестилетний малыш к своему подъезду. Сгорбившись, сидит, покачиваясь человек на ящике, подняв большой воротник своей старой шинели с голубыми петлицами, смотрит ему вслед пьяными глазами. Кто такой? Откуда? Мальчишка еще раз оглядывается на изверга, последний, их взгляды встречаются. Неужели и он тоже когда-то был ребенком?

―Все нормально, малыш, ― кивает тот ему пьяно вслед, ― с тварями только так и надо, огнем или мечом. Или ты их, или они тебя пулеметным огнем на бреющем и из всех стволов, как меня. Все нормально, малыш, все путем. Иди, не оглядывайся…

И мальчишка пошел, а пьяный дядька так и остался сидеть один-одинешенек под промозглым дождем на своем хрупком ящике, жалкий, потерянный и несчастный… Таким и запомнился, сломанным.

Гл.1.3

3

Три месяца и один год колонии строго режима из тех двух десятков с лишним, которые ему честно припаяли за так и недоказанные убийства, закончились. Оставалось отсидеть еще сто двадцать пять раз по столько же, когда он вдруг решил сам признаться и еще в одном в слабой надежде, что теперь то его точно уж расстреляют ни смотря ни на какой мораторий или кончат каким-нибудь другим простым способом, например… Да мало ли вполне честных и легальных способов отправить несчастного заключенного к праотцам руками тех же самых заключенных — пику в бок или удавка на шею, а лучше вместо бревна «распустить» на доски посредством пилорамы. Был бы заказ, а уж желающих его исполнить даже и искать не надо. Зэк с верхней полки невесело чему-то там внутри себя усмехнулся, перевернулся со спины на живот, подсунул под колючий подбородок руки и безразлично уставился через зарешеченное окно вагонного купе на улицу.

Пялиться на потолок за сутки пути уже надоело, но и таращиться на все это дикое, другим словом и не назовешь, российское убожество, открывающееся ему за окном, тоже уже не хотелось. Да и некуда было собственно уже таращиться, разве что на литеры товарного полувагона, который вот уже с час, как закрыл собой все местные виды, так и у самого на робе были почти такие же, вот радость… Может тогда на небо, зэк нехотя поднял свои равнодушные глаза кверху и тут же устало их закрыл снова, и там тоже такая же серо-грязная убогость, как и все здесь вокруг. Решил смотреть вниз на шпалы… Старые, пропитанные когда-то давно, еще в бытность Сталина, креозотом и с тех пор, похоже, никогда больше не менявшиеся, рассохшиеся с крупными трещинами, они представляли собой еще более печальное зрелище, чем этот, с выбитыми досками убитый полувагон напротив. Одна шпала, вторая, третья… Он досчитал до двадцать пятой, и взгляд его снова вернулся к первой, из которой за дряхлостью уже даже ржавые костыли повылезали. Запасная ветка в каком-нибудь отстойнике, прикинул он, три штуки первый километр, полустанок «Жопа». Выгоревшая, скомканная пачка «Примы» между рельсами, в идеале красная на белом, выброшенная за ненадобностью каким поддатым с посиневшим носом обходчиком, прикинул зэк, представляя себе с завистью, как тот достаетиз мятой пачки последнюю вонючую сигарету, комкает ее и швыряет себе под ноги, затем не спеша достает из кармана зеленую бутылку с мутным первачком, вытаскивает скрученную из старой газеты затычку и делает несколько счастливых глотков, крякает в удовольствие и удовлетворенно пошатываясь, продолжает свой земной путь дальше. Мимо всех и вся далеко в бело поле, хрустя своими стоптанными валенками по снегу, счастливый и свободный.

Свободный и счастливый… И плевать ему, что кто-то, может быть, как раз в это самое время пялится на него из-за застекленной решетки своего обезьянника и по звериному завидует его этой простой и нехитрой без претензий жизни, которую он то сам, этот обходчик, как раз, наверное, уже давно жизнью и не считает. Зэк снова перевернулся на спину, потом на бок, уложил поудобнее голову на подушку и прикрыл глаза. Все! Пошли все на хрен. Сухое, с впалыми щеками и очень холодными, смотрящими вполне реально на жизнь и даже через прикрытые веки, глаза, открытый лоб и очень прямой, почти греческий нос. И если бы не этот его уродливый шрам, рваной бороздой вспахавший ему лицо от виска через всю щеку до скулы, то его вообще можно было бы назвать красавчиком, каких очень бабы любят, если, конечно, это существительное хоть как-то подходит для описания мужской внешности. Не качек и не дохляк, чуть выше среднего роста ходячий комок нервов, так… уголовник.

Гл. 1.4

4

—Ну и что вы имеете мне сказать, уважаемый, — побитый оспой и жизнью мордоворот в майорских погонах, наконец, оторвал от зеленого сукна своего стола свинячие глазки-точечки, и впился ими в веденного заключенного. — Свободен, — кивнул он лениво прапорщику и снова уставился на заключенного: — Я слушаю, хрю, — зэк даже улыбнулся, вспоминая эту не очень веселую сцену почти месячной давности из своей тюремной жизни и представляя себе (теперь-то лежа на верхней полке в теплом вагоне можно было и поиздеваться немного), как этот боров в форме тогда на него хрюкал своим плоским пятаком, вывалив на стол свои копыта. — Ну, хрю-хрю… я слушаю ваши предложения. Чего молчите? Или таким вот простым способом вы решили немного отдохнуть от карцера, так я еще сутки сейчас вам накину за молчание. Ну, хрю…время хрю-хрю… Не нравится в карцере? А как с вами уродами еще, — майор, форменная фуражка поверх розовой лысины между острыми ушами, устало откинулся на спинку стула, засунул копыто себе в рот и попытался сосредоточенно что-то там им себе из зубов выковырять, кусок мяса, наверное. — Как, я тебя шпашиваю, швами ешо… — поковыряться, видимо, не получилось, все же не пальцы, и копыто со стуком вернулось обратно на стол, — с вами еще обращаться? — закончил он почти уже членораздельно начатую фразу. — Вы ведь волки нормальных мер воздействия не понимаете и не принимаете, до вас же только все через задн… через карцер, только так и доходит. А саботировать, хрю, выполнение плана, это нормально? Это тебе без разницы, где лямку тянуть, а мне нет, я в этой дыре вместе с вами заживо хорониться не собираюсь. Понял меня, мне дисциплина нужна в отряде, я тебя, яйцеголовый, спрашиваю?

—Понял, гражданин начальник, — ответил зэк нехотя, — не пальцем деланный.

—Хорошо, что понял, — майор одобрительно кивнул. — Ну так зачем тогда пожаловал, говори, понятливый ты мой, подумал и решил сотрудничать? Молодец, похвально, я сразу понял, что мы сработаемся, не прошло и трех лет, как понял это и ты. Хоть волк свинье и не товарищ, понятно почему, — улыбнулся он, — но все же, хрю, при определенных сложившихся обстоятельствах… А если еще и доверие оправдаешь, то сам увидишь и на своей шкуре прочувствуешь, что Стеблов слово офицера всегда держал и в дальнейшем тоже вот так, — майор с удовольствием сжал свой кулачище, точнее, поднес к своему свиному рылу копыто, если уж до конца придерживаться выбранной линии, — ну… ты понял. Как вас всех, тварей за горло держал, так и буду держать… Ух! А вот если же вы сами к себе с пониманием, то и я к вам со всей душой, понимаешь, а за хорошее поведение можно и работку полегче подобрать в тепле, и срок можно немного скостить. Много не обещаю, уж очень ты замазанный, нормальному человеку и за всю жизнь не отмыться, но ты ведь ненормальный, ты справишься…

—Вам без меня стукачей мало? — заключенный чуть заметно усмехнулся.

— Не понял, — секунд пять на раздумье и вот уж наигранное благодушие на лице начальника колонии сменяется свинячим оскалом. — Послушай ты… — и тут же так и не успевший разжаться, кулак-копыто опускается с треском всех своих внутренних костяшек на стол.— Ты… — перемена в настроении просто фантастическая, стул к стенке сам из-за стола и вот уже его брызгающее слюной свиное рыло клацает зубами возле самого носа заключенного, — это мне решать, чмо, кто мне стучать будет, а кто нет, ясно тебе? Кого опустить, а кого отпустить, не хочешь стучать, могу и кукарекать заставить…

Зрелище еще то… Человек на полке совсем развеселился, вспоминая и параллельно представляя себе все теперь немного в другом свете, можно сказать, почти в розовом. Свинья в кителе с голой задницей и скрученным в колечко хвостиком учит жизни волка…

—Смотри, как бы сам не закукарекал, — огрызнулся тогда он. Плевал он со своей волчьей колокольни на этого пахучего тройным одеколоном борова.

—Вон!!! — захрипел начальник, в истерике вытягивая руку с пальцем в сторону двери. Фантазии закончились, и свинья снова стала человеком, — Пошел вон, урка! — заорал он во всю глотку. — В карцер, в карцер на неделю… на десять суток, скотина такая. На пятнадцать, на двадцать гниду, сгною!!!

—Вызывали, — на крик начальства из-за двери услужливо и испуганно высунул свой острый нос все тот же тупорылый прапорщик в засаленной фуражке с бордовым околышем.

—Да, вызывал! —звериный рев из мощной глотки в ответ. — Где тебя черти, кретин, носят?

— Да тут я, — извинительное в ответ, ― за дверью.

—Этому, — кивок в сторону осужденного, — еще десять суток хрю-хрю твою мать, тьфу… двадцать суток карцера. Все, свободны…

—Есть, тов-тов… м-ма-йор, — переклинило бедного, но, правда, совсем на чуть-чуть, потому как уже буквально через секунду этот верный пес своего хозяина так рявкнул заключенному прямо в ухо, что у того в голове зазвенело: — Ну, что вылупился, баран, ррр-гав-гав, команды не слышал, двигай, — тычок в спину, — быстро…

И еще целых двадцать суток после этого в ледяном карцере на воде и хлебе, и еще двести сорок часов из жизни одного заключенного, ни часом больше, но и ни минутой меньше. Двести сорок часов убивающего холода и тупого созерцания потолка, пола и стен, четырнадцать тысяч четыреста минут очищения… Такого, когда из всех желаний остается только одно, поскорее бы умереть и упаси Господи хоть раз еще когда-нибудь появиться на этот проклятый свет в будущем. Но улыбается уже где-то там далеко-далеко впереди ласково чья-то мать, нежно прижимая к груди своего единственного ребенка. Сосет молоко тот из материнской сиськи, набирается сил к испытаниям. И сидит на белом облачке под желтым солнышком где-то наверху, свесив ножки вниз, ангелок, любуется, черный, прищурившись, земной идиллией. Прикидывает гад, кого на Голгофу следующим?

Неожиданно соседний состав с шумом дергается и, задремавший было на своей верхней полке зэк, сразу же просыпается. Вагон, столько часов мозоливший ему глаза, уступает в его окне место другому вагону, потом третьему, четвертому, пятому… Неподвижными остаются только прогибающиеся под тяжестью состава рельсы да все те же рассохшиеся под ними креозотовые шпалы. И это тоже все жизнь. Все лучше, чем почти голым в четырех стенах без окон на скатывающейся полке, изобретение майора, мучиться. Здесь хоть полка была нормальной, на которой спать можно было. Чем дольше, тем лучше… Двое суток, а то и все трое, прикинул в уме зэк, мне пути еще обеспечено, спешить некуда. Вот и последний полувагон прогремел по соседней ветке, открывая взору облезлую станцию с одним, всего одним человечком на перроне, название «…хана» под коньком на фасаде и единственная дверь внизу, за которой только что и скрылся этот единственный мужик с улицы. Стало совсем пусто. Что здесь не все еще умерло, говорило только то, что из трубы все-таки шел дым, ровной жидкой струйкой поднимающийся кверху, как и из труб тех нескольких дряхлых избушек по соседству, «спрятавшихся» за покосившимися и занесенными заборами, редкими палками, торчащими из снега. Прошла в валенках какая-то обвязанная пуховым платком баба по перрону и тоже скрылась за дверью. Снова вышел мужик, и тоже в валенках и кожухе, достал из ватных штанов сигарету и с удовольствием закурил, улыбаясь чему-то, своим мелким радостям, наверное. Неожиданно задул ветер, подняв верх и закрутив столбом снежную пыль прямо из-под его прошитых валенок, забрался к нему под кожух, еще глубже под душегрейку и, пройдясь своими колючками по волосатому пузу и сгорбленной спине, вырвался, смеясь через воротник рубашки наружу, смахнув с его лохматой головы еще и старый малахай при этом.

Мужик чертыхнулся, поднял со снега шапку, нахлобучил ее себе снова на макушку и бодренько зашагал к покосившимся невдалеке избушкам с белыми прогнутыми крышами. Разъезд… Как был сто лет назад разъездом, так им и остался по сути, не смотря даже на количество путей под окнами. Здесь время не действовало. Темнело, зажглось тусклым светом первое окошко рядом с дверью, высветив в нем все туже тетку с улицы, но уже без платка, зато с кружкой чая в руке. Зэк из своего окна посуды не видел, но точно был уверен, что это была не чашка, не стакан в подстаканнике, а именно железная, зеленая кружка со сколотыми боками, почти как у его покойной уже бабки в далеком детстве. Эта самая… И так ему вдруг захотелось к ней прикоснуться, почувствовать губами ее горячий край, сначала подуть, как всегда делала бабуля, а затем отхлебнуть осторожно кипяточку и почувствовать, как горячая жидкость обжигает язык, что… Что выть от такого «удовольствия» захотелось. Двадцать два года еще впереди каторги… Изо дня в ночь и из проклятой ночи в день, перевоспитываясь и закаляя характер, скрючившись голым в позе зародыша на бетоне в углу карцера и стуча зубами, как революционер перед расстрелом. Но те хоть понятно за что страдали, за свою бредовую идею всеобщего равенства и братства, за что ему вот только все это выпало. Ясно за что, зэк устало прикрыл глаза. За убийство. А теперь и еще накинут столько же за чистосердечное признание, которое, зэк недовольно скривился у себя на полке, значительно облегчает работу следователя, но еще значительнее удлиняет срок подследственного. Еще через час стоянки состав наконец дернулся и начал потихоньку ускоряться, оставляя и это унылое место (мужик вышел, мужик снова зашел, вышла баба и тоже зашла), а вместе с ним и всех его слегка пришибленных жизнью и временем обитателей. Снова застучали колеса по стыкам. Успокаивая…

―Значит, сотрудничать, как я тебя правильно понял, ― улыбнулся ему начальник через следующих двадцать суток, проведенных им в карцере, ― ты не хочешь. Что ж… Есть другое предложение. Ты наконец признаешься еще в одном маленьком убийстве, которое, я больше, чем уверен, ты же и совершил, и тебя тут же переводят в другой изолятор. Подумай… Ведь сам понимаешь, что под одной крышей нам с тобой пожить здесь не получится, кому-то все равно придется убраться и я даже знаю кому, так что, пожалуйста, давай обойдемся без крайностей. Очень прошу…

Тихий голос, вкрадчивые глаза и почти интеллигентная речь. Что может быть хуже?

― Сам признавайся, ― почти усмехнулся зэк, ― и можешь переводиться!

И снова в карцер, но, правда, теперь уже только на неделю, потому как был переведен по причине болезни в больничный изолятор с температурой под сорок. Говорят, что кровь закипает уже при сорока двух, наверное. Так что до точки кипения ему осталось не так уж и много. А чуть позже, то есть уже следующей же ночью, когда он с воспалением легких валялся в чистенькой и тепленькой постельке, у него случился и еще один неприятный разговор, но только уже с братками, пожаловавшими проведать больного всей компанией. Ну и проведали… Два трупа в палате, а третий в коридоре со свернутой шеей и собственной заточкой в сердце. После чего к нему в гости пожаловали уже двое из самого центра. Дело общими стараниями почти замяли, но при условии, что он все равно берет на себя того московского жмурика и как результат — поездка через всю страну в столицу для проведения следственного эксперимента. И стоило ради этого брыкаться, пожалел себя зэк, только воспаление подхватил.

Гл. 1.5

5

Поезд снова остановился, дернулся замками и застыл мертво на месте, тут же постепенно начиная прирастать, примерзать своими железными колесами к рельсам. Где-то в Сибири посреди вековых елей…

—Эй, боец, — позвал он через решетку юного, почти еще мальчишку, охранника из прохода, — чего стоим?

«Боец» не ответил, прошел мимо и скрылся в тамбуре за дверью, где достал из кармана пачку дешевых сигарет «Тройка» и с деловым взрослым видом закурил, набрал дыма в рот и выдохнул его прямо перед собой в грязно-рыжее стекло тамбура.

—Тебя забыли спросить, — огрызнулся он запоздало. — Чего надо, того и стоим… Красный, наверное.

Солдат поправил за спиной автомат и полез в нагрудный карман, поежился от холода и извлек из него военный билет, а уж из которого и вытащил фотокарточку своей девчонки.Какой же солдат без верной подруги? И пока этот кретин сержант и прапорщик дрыхнут, прикинул он со вздохом, можно немного и расслабиться. Вот жизнь пошла. С любовью поднес снимок к губам и нежно его поцеловал.

—Я люблю тебя, — прошептал он тихо-тихо, так тихо, что даже сам себя не услышал. — Если бы ты только знала, милая моя, как я тебя люблю… А представляешь, у меня сегодня ровно пол года и двенадцать дней, как я в армии, осталось совсем немного, всего то каких-то пятьсот пятьдесят девять дней с половинкой. Служба… Сейчас вот доверили охранять особо важного преступника, чуть ли не самого Солоника. Не веришь? А я и сам, если честно не верю, — мальчишка засмеялся. — Но здесь все твердят в один голос, что это он, хоть и с другой фамилией, Рэмбо и только. Столько людей замочил, а потом…Ты не поверишь, но этот тип в одиночку ухитрился покинуть «учреждение И348/1». Как, — боец округлил глаза, скорчив себе веселую рожицу в дверное стекло, — ты даже и этого не знаешь? Ну, деревня, это же…

— Не понял, солдат, — командный голос сержанта за спиной заставил того даже вздрогнуть от неожиданности, — с кем это ты здесь так мило шепчешься? Ну-ка дайка дай взглянуть, не прячь, — он увидел, как часовой быстро постарался спрятать снимок себе за пазуху и ловко перехватил его руку в запястье. Ого, — открыл он рот и округлил глаза от удивления, когда фотокарточка, наконец, оказалась у него в руке, — какая классная телка.

—Отдай, — солдат постарался вырвать снимок.

—Ну-ну, — сержант довольно оскалился, поднимая руку, — дай посмотреть… Не все же только тебе на нее кончать в тамбуре, дай и другим полюбоваться. А как она, — он сделал характерный жест туда-сюда двумя согнутыми в локтях конечностями, — подмахивает хорошо, а? Хорошо, я уже так ее и вижу…в этом тамбуре подмахивающей, — дикий гогот из глотки. А что на пару, разве не поделился бы подругой, ты спереди, а я, так уж и быть с заду, — продолжал он издеваться.

—Отдай, я сказал, — бросился на него солдат и тут же получил такой мощный тычок в челюсть, что отлетел к двери.

—А ты ей написать или позвонить, чтобы приехала, не мог бы? — продолжал он, как ни в чем не бывало, разглядывая снимок. — Не честно от друзей такое золото прятать, смотри какие губки и глазки, жаль, попки не видно…

—Скотина, — обронил избитый, вытирая с губы кровь и медленно поднимаясь, — тварь…

Второй удар, но уже кирзовым сапогом и в живот не дал ему закончить фразу, снова отбросив в угол.

—Сидеть, я сказал, — рявкнул ему сержант, как собаке. — По-хорошему, значит, не хочешь, хорошо, начнем по-плохому. Часовой, где твой пост, ты, бл…, почему это в тамбуре, а не рядом с особо опасным преступником. Родина тебе, что, — отвесил он челюсть, — только собственный хрен доверила в руки, что бы ты здесь на карточки всяких голых баб извращался. Нет, она доверила тебе, товарищ часовой, в руки оружие, что бы ты ее защищал. А ты самовольно…Короче так… — сержант неожиданно свернул свою речь, — стоишь еще смену, караульный, а там посмотрим, руководство решит, что с тобой делать. Фотку я беру, покажу прапорщику, пусть тоже посмотрит, чем ты здесь в тиши угла занимался. — Сержант скривился. — А что, может быть, ему тоже захочется. Я в смысле посмотреть, как ты это делаешь. Готовься дух, следственный эксперимент проводить будем… Готовься, штаны вниз, ге-ге, карточка на спину и шагом марш раком по кругу. Голова будет ее, а задница твоя, классный гибрид получиться, — расцвел он в улыбке. — А ты, дух, думал, зачем тебя аж в самую Москву с дембелями отправили, просто так со своей телкой всего через полгода службы на халяву повидаться? Не-т, — протянул он лилейно, — так в жизни не бывает, за все надо платить, но ты не расстраивайся, через это многие из молодых проходили.

—Ты тоже? — боец презрительно скривился в своем углу.

— Не понял? — сержант побледнел. — Часовой, ты что несешь, белены объелся? У цыпленка голос прорезался, петух гребаный. Команды не слы…

—Слышал, не ори и… И сам ты петух !— выдавил он из себя через паузу с презрением в глазах, да и в голосе тоже, передернул с клацаньем затвор и нажал своим трясущимся пальцем на спусковой крючок автомата. Дурак…

Гл. 1.6

6

И все… Потом только звон в ушах и тусклый свет лампочки с потолка. Тусклый свет лампочки с потолка и звон в ушах. И все… И больше ничего, ни мыслей, ни чувств, ни каких-либо еще действий. Конец. Повезло еще, что никто не слышал. Стук колес, закрытая дверь в тамбур и еще одна дверь после туалета в вагон, похоже, что полностью заглушили автоматную очередь, если конечно, два смертельных выстрела можно было назвать очередью. Но ему и здесь повезло, что предохранитель за неопытностью «духа» застрял в промежуточном положении, иначе ведь весь рожек так бы и вылетел в голову сержанту, уже бывшему, через подбородок и язык прямо в черепную коробку. Всего две каких-то пульки с красненькими головками 5,45 со смещенным центром тяжести, а сколько шума. Две гильзы со стуком в сторону об стенку и под ноги, звон в ушах и непривычный запах от сгоревшего пороха в носу, отброшенное к противоположной двери чужое тело. Секунду назад еще живое…две секунды назад, три, четыре, пять… Вышел зайчик погулять! Перепуганный насмерть почти еще мальчишка с легким пушком над верхней губой не верил своим глазам, уставившись невидящим взглядом на распластавшийся на полу труп, на медленно «растущую» возле его головы темную, почти черную в тусклом свете лампы, лужицу крови. Взгляд скользнул по телу дальше и наткнулся на раскинутые, чуть покачивающиеся в такт движению вагона сержантские ноги и еще дальше на и ребристые подошвы кирзовых сапог, совершенно нулевых, кстати, все-таки в столицу ехал, а не в какой-нибудь там Задропенск под Тюменью. Сломанная сигарета под пяткой, последняя, которую так и не выкурил… И никаких мыслей в голове кроме одной, что это ВСЕ! Это и в самом деле уже КОНЕЦ. Так жутко захотелось вдруг домой из этого ледяного, все двери в инее, тамбура в свою скромную комнатку на втором этаже с дурацким видом на соседнюю кирпичную хрущевку с облезлыми окнами и вечно захламленными балконами, забраться с головой под одеяло, закрыть глаза и… И умереть. Это ведь не страшно, продолжал он накручивать себя дальше, астральное тело отделяется, короче…гуд бай Америка и все! Взгляд снова скользит по трупу и натыкается на его левую, сжатую в кулак руку с зажатой в ней смятой фотокарточкой. Верка… Какая-то минута всего прошла после случившегося, а как все изменилось, вот уже и она тоже была от него так же далека, как этот только что убитый им ублюдок напротив. Ушла навеки… Осталась там за чертой, куда ему убийце уже ход был заказан.

—Я убийца, — прошептал он отрешенно. — Я только что убил человека. Я… убил… че-ло-ве-ка… Это я его убил? Господи…

Расплывающаяся картинка перед глазами — чье-то тело. Валяются две отстреленных гильзы на полу, тоже расплывающиеся, одна прямо в плевке, в сержантском. Солдат снова смотрит на мертвого… Еще минуту назад тот еще был его командиром, а уже сейчас… «Членистоногие—самый многочисленный тип животных. Наиболее процветающая в биологическом отношении группа. Тело сегментированное, с хитиновым покровом, конечности членистые. — Ватными мозгами в состоянии полной прострации он все же пытается осмыслить все с ним сейчас происшедшее, но…кажется, тщетно. В башке творилось что-то невообразимое. Вот конкретно сейчас, например, память выдавала ему какие-то совсем ненужные справочные данные из своих запасников, а уж зачем? — Обитают в воде, в воздухе, на поверхности земли и в почве, — парень схватился за голову и в голос, раскачиваясь из стороны в сторону, протяжно завыл. От безысходности, от жалости к себе, к нему, от невозможности все уже вернуть обратно! — Свободноживущие и паразитирующие формы. Среди членистоногих многие полезны, есть и вредные. Четыре подтипа: трилобитообразные (ископаемые), жабродышащие, хелицеровые и…»

—О Боже, — прошептал он, все еще не сводя глаз с неподвижного тела, — причем здесь все это? Членистоногие какие-то… Это сон, Господи? Это ведь всего лишь сон, верно? — в надежде глаза кверху, через потолок и железо крыши еще выше, туда к Богу. — Господи, ответь… Или я сошел с ума?

Какой-то дохлый фриц из фильма напротив. Раскинулся…. Мальчишка вдруг улыбнулся. Не иначе крыша поехала. Сейчас кино закончится, в зале включат свет, и все начнут расходиться по домам. Пойдет домой и он. Ведь это не он пришил этого немца, он, вообще, никогда в фильмах не снимался. Автомат на коленях, указательный палец все еще на спусковом крючке. И еще одна дурацкая мысль в голове, почему же он, собственно, не стреляет? И такой же, собственно, дурацкий в голове на него ответ, что не хочет. Дело сделано, чего зря казенное имущество расходовать, патроны, в смысле.

Гл. 1.7

7

—А сейчас слушайте меня сюда, олухи, — неожиданно боец вспомнил их первое знакомство шестимесячной давности с этим…трупом, состоявшегося на мокром от дождя осеннем плацу, когда тот весь такой еще живой, бравый и подтянутый в надраенных до блеска сапогах и наглаженной форме с какими-то идиотскими значками на выпяченной груди расхаживал важно перед строем вновь прибывших новобранцев. — Гражданка закончилась и мамкина сиська тоже, в шесть ноль-ноль подъем, в десять отбой, — чеканил сержант каждое слово, — Во сне все время ваше, что хотите, то и делайте, хотите, очко зубной щеткой драйте, хотите, сапоги чистите старослужащим, не волнуйтесь, без дела все равно не останетесь, как и без утренней пайки. Все остальное же время, то есть все без остатка время вашего дневного бодрствования, время нарядов сюда не входит, вы будете принадлежать кому угодно, но только не себе. Все ясно?

—Яснее некуда,— веселый голос из строя. — Как проститутки в борделе.

—Разговоры в строю, — сержант перестал расхаживать и повернулся всем корпусом к строю. — Именно…как проститутки. Но только еще хуже, здесь еще одеваться и раздеваться придется по команде, и команду «ложись» выполнять в любое время, причем бесплатно, в отличие от вышеупомянутых особ легкого поведения с улицы. У нас не улица…

—У нас плац, сержант и все остальные командиры за его спиной, — все тот же голос весельчака из строя под дружный смех пополнения, ― любители на халяву…

—Так точно, — военный выпятил вперед нижнюю губу, чтобы придать своему и так кирпичному с квадратной челюстью лицу выражение еще более кирпичное, — здесь у вас я, вы совершенно правы, и дерьмо, в которое вы только что имели честь всем скопом вляпаться. Фамилия?— уставился он на крикуна. — Я к тебе, урод, обращаюсь, не вертись, как голая стриптизерша на палке.

—Чья, моя?

—Нет, солдат, моя, — рявкнул сержант.

—Елкин… рядовой Елкин, — тут же поправился тот с улыбочкой.

—Отставить лыбиться… Три шага из строя, ша…— скомандовал сержант, — гом марш. Отставить, рядовой… Строевым, пожалуйста, носок вытянут, пятка в двадцати сантиметрах от плаца.— Кру-гом, — подал он следующую команду долговязому, когда новобранец, наконец, более-менее выполнил предыдущую. — А теперь ты, — ткнул он пальцем в первого попавшегося, — тоже три шага вперед шагом…марш. Фамилия?

—Рядовой Строев, — и зачем-то еще добавил:— Алексей.

—Хорошая фамилия, — одобрил сержант, а вот про имя тебя не спрашивали, здесь оно на фиг никому не нужно. У зэка номер, у солдата звание и фамилия. Упор лежа принять, служба пошла… — скомандовал он. — По двадцать раз каждому для начала. Упражнение называется, воспитание действием. Касается всех, — он обвел взглядом притихшие ряды, — смотрите и учитесь, сегодня пока еще на чужом примере. Один слишком много говорил, другой слишком много по этому поводу смеялся… Теперь можете посмеяться вы. Почему молчим, не понял? Приказ всем смеяться…

Алексей вдруг почувствовал, что его мутит и стал потихоньку подниматься, но не успел, его вырвало прямо себе под ноги, прямо на сапоги, он вытер ладонью рот и, перешагнув через труп, направился прочь из тамбура. Так вот они тогда полтора часа под дождем с короткими передышками они на пару с этим Елкиным и отжимались. Сначала двадцать раз… Он отжался, правда, всего семнадцать, затем десять, он всего из последних сил девять, и так по ниспадающей до всего двух раз и до одного… Отдыхали прямо здесь же, животами на мокром асфальте, а потом уже и щеками, когда сил уже держать и головы не осталось. Но всего минута передышки и снов на трясущихся руках верх — вниз… Под вымученные смешки мокрых, мерзнущих на плацу салаг. Алексей усмехнулся. Как давно все же уже это было, сколько издевательств еще пришлось вынести ему за эти шесть месяцев службы, закаляясь в трудностях и постепенно превращаясь из нормального думающего человека в безмозглое мясо — охранника на вышке. С десяти до шести отбой, какой там… Ночью как раз и начиналось все самое худшее…

Гл.1.8

8

— Ноги убери, — солдат пнул со злостью сапогом мертвого в бок, вытащил у него из руки фотографию любимой, бережно ее разгладил, сунул в карман и полный решимости открыл дверь в проход, — разлегся.

Купейный вагон, только вот купе без дверей и с обеих сторон от узкого прохода решетки. На другом конце прохода купе старшего отдельно и отделения охраны, пять человек с прапорщиком. Солдат постепенно пришел в себя и стал медленно прикидывать, что ему делать дальше. Одного из пятерых уже не было, себя можно было не считать, следовательно, оставалось всего трое, с кем ему и предстояло прямо сейчас разобраться. Молодец, похвалил он сам себя с иронией, у тебя всегда была пятерка по математике. Осталось теперь решить еще одну задачку, что с ними делать и сваливать. Да ничего, тут же решил он с юношеским оптимизмом, с меня и одного трупа под самую завязку, заберу ключи и все, а их свяжу. Деревянным прикладом в челюсть и все дела, они от одного вида направленного на них ствола обоссутся. И почему эти проклятые двери закрыты, пожалел он тут же? Решетки… Но куда бежать без одежды, зима! И если даже шею при прыжке не сломает, то один черт, уже через пол часа без шинели на морозе замерзнет. Поэтому оставалось только одно, двигать обратно, брать ключи, одеваться и уж тогда… А уж если упрутся с ключами, что ж… Не он это начал, ни ему и подыхать в первую очередь. Оцепенение спало и теперь голова его, на удивление, соображала очень ясно. Первый шок прошел, и вернулось чувство реальности, только теперь еще более обостренное, как у загнанного в угол зверя, нет, не волка, а так щенка какого-то слабого, но ведь и щенки тоже могут кусаются и, причем иногда очень больно, когда вдруг понимают, что терять им в этой собачьей жизни уже нечего. Кроме самой этой жизни, конечно. Сейчас он даже предохранитель не забыл перевести в самое крайнее «автоматическое» положение. Теперь можно было и весь рожок не жалея в любого, кто на пути встанет.. Один черт из этого вагона всем вместе живыми им уже не выбраться. И пусть… Улыбался сам себе несчастный сквозь слезы, направляясь, полный какой-то по детски фатальной решимости довести все непременно до конца, по качающемуся проходу в другой конец вагона, слизывая соленые с губ и растирая узенькой, почти девчоночьей ладошкой по гладким щечкам. Рембо, прости Господи…

—С предохранителя сними, служивый, — подсказал ему с усмешкой уголовник из своей клетки, единственный только и услышавший выстрелы. Но и он тоже поначалу принял все за баловство служивых. Пацаны, что с них взять, открыли дверь в тамбуре и давай валить по макушкам. Только когда уже юнец один с отрешенным взглядом и перекошенным от напряжения бледным, почти белым лицом с автоматом на перевес нетвердой походкой «бывалого» моряка показался в раскачивающемся проходе вагона, до зэка вдруг дошла вся суть проблемы.

—Уже,— чуть слышно отозвался «морячок», — снял. А не закроешь варежку…

Гл. 1.9

Верка тоже плакала, только не сейчас, а тогда, стоя под проливным дождем без зонтика на перроне одного из московских вокзалов, провожала своего мальчишку в армию и ревела, как будто сердцем чувствовала, что больше уже никогда, никогда его не увидит. Женщины не мужчины, они все немного по-другому воспринимают в этой жизни, видят и чувствуют, может потому что сердцем, а может и потому что по самой природе своей сродни кошкам, как те могут видеть даже в темноте невидимое, чувствовать неизбежное. Может быть и так… Бесспорно только одно, что как-то же они все-таки улавливают эти малейшие тревожные изменения в пространстве, весточки из якобы неоткуда. И сами этого не знают. Сам дохлый, а смотри, какую красотку в себя влюбил, завидовали из вагона пацаны по соседству, такие же, как и он сам, доблестные уже защитники Родины.

—Какой же ты дурак, Строев, — всхлипывала она на перроне.

—Успокойся, Вер, — Алексей вытянул в открытое окно руку. — Просто так вышло…

—А про меня ты подумал, — девчонка в сердцах отшвырнула его протянутую руку, — как теперь я здесь без тебя? Дался тебе этот Колкин… Я что и пройтись уже не имею права ни с кем, да?

—Вер, — Алексей сам уже, чуть не плакал, так ему было ее сейчас жалко, — но ведь это уже случилось, что ж теперь

— Вот именно, — передразнила она его, — что ж теперь!

—Ну…

— Что «ну», блин? А ты кретин, вот ты кто! Понял меня, — выкрикнула она ему в истерике почти в лицо, — и это тоже я тебе в лицо говорю. И езжай недоумок в свою трахнутую армию отбивать сапогами чечетку, а я ухожу, вот так… И забудь про меня, понял, как будто меня и не было. Я вообще жалею, что с тобой встретилась, послал Бог проклятие…

—Вер, ну Вер, — мальчишка грустно улыбнулся ей из своего окна, — какие проблемы… Прости. А хочешь, так я сейчас вылезу в окно и встану перед тобой на колени? Всего то два каких-то года и все, нам еще и по двадцати одному году не стукнет, если б в Америке, то, вообще, еще несовершеннолетними будем, наживемся еще вместе, дай хоть немного попутешествовать, — попытался он отшутиться, — когда еще такая возможность представиться?

—Нет, Строев, ты точно дурак, — вздохнула она с сожалением — Дурак, да еще и чокнутый, я ему здесь про одного козла битый час уже твержу, а он мне все про какого-то Ерему рассказывает… Все… вали и путешествуй, только про меня забудь. — И добавила с презрением: — Путешественник. Иди ты на… катись…— Резко развернулась и быстро застучала своими тонкими каблучками прямо по лужам прочь из его жизни, волоча за собой свою младшую сестренку, неизвестно зачем увязавшуюся с ней на проводы. А потом и вовсе побежала, пока и вовсе не исчезла, не скрылась за пеленой дождя из виду, из его жизни. Но не исчезла и не скрылась. Леха все же вылез через окно уже тронувшегося поезда на перрон, и бросился за ней вдогонку, догнал, перегнал и плюхнулся перед ней на колени прямо в лужу.

—Вер, — взмолился он прямо на глазах у всех, — я больше не прошу прощения, я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

—Чувак, — кричали ему призывники из вагонов, — брось эту шалаву, мы тебе другую в сто раз лучше найдем, поехали.

—И толще, — неслось уже из другого, проплывающего мимо вагона. — И дешевле… Эй, герла, дай сиську потрогать…

Травы скошены примяты

Губы сладко пахнут мятой

Сердце, тело бродят лаской

Ты пришла ко мне из сказки…

Алексей начал читать наизусть первое, что ему пришло в голову, не обращая внимания не на этих чокнутых уродов из вагонов, не на провожающих, не на дождь, не на снег, не на океанскую волну, накрывающую его сейчас с головой, вообще ни на что на свете кроме нее, той самой, которую он сейчас терял. Струи дождя заливали лицо, холодная вода смывала слезы, а он все стоял на коленях и читал, читал ей чьи-то чужие стихи какого-то безымянного автора, сердцем, а не головой сейчас понимая, что все равно лучше не скажет:

Босиком по летним росам

Налегке простоволосой

Нежной, трепетной, хмельною

Воздух полнится грозою

Замер лес, умолкли птахи

Жарко, в шелковой рубахе

Чуть затянутой тесьмою

Опущусь перед тобою

С легким вздохом на колени

Ветерок качает клевер

Золотой медовый донник

Прикоснись к щеке ладонью

—Да не унижайся ты перед ней, — Ирка, младшая сестричка Верки, та самая семиклашка из окошка, вцепилась ему в рукав джинсовой куртки и дернула на себя, пытаясь поднять того с асфальта, — она мизинца твоего не стоит она. Она… жестокая и коварная дрянь, — выкрикнула она в сердцах, — не любит она тебя, ты, что разве не видишь, слепой тупица?

— Отвали, — Алексей грубо и сильно отпихнул малолетку в сторону, — тебя забыл спросить. — И впившись снова почти сумасшедшими глазами в свою любовь, продолжил рвать нервы и себе и ей, и всем вокруг, и даже притихшим вдруг пацанам из поезда. Пять вагонов до конца, четыре, три… Скоро последний… И плевать, пусть катятся, он все равно остается! Дождь на перроне и электричество в воздухе. И только еще надрывной хрип из его простуженной глотки ей в уши:

Кто ты, быль, а может небыль

Кружит, кружит в небе сокол

Величаво, одиноко

Ждет наивную голубку

Что-то страшно, что-то жутко

Сердце полнится грозою

Тело вспыхнет берестою

Первых молний ранят стрелы

Беспощадно, неумело

Что нам гром и что нам ливень?

Шепчешь ты: «мой нежный…милый»

Небо стонет, злится, плачет

Сок березовый, прозрачный…

И тут случилось вдруг чудо. Его девчонка, почти уже бывшая, вместо того, чтобы развернуться и уйти, вдруг тоже опустилась перед ним на колени, убрала с лица мокрые волосы и продолжила за него дальше:

Или это просто слезы?

Что нам ливни, что нам грозы?

Если сердце бредит лаской?

Я пришла к тебе из сказки!

—Ты простила меня, — взглянул он ей в глаза с надеждой, обхватывая ее голову руками и прижимаясь своим мокрым лбом к ее. — Простила, ведь правда?

—Конечно, простила, глупый ты мой мальчишка, — усмехнулась она, целуя его быстро в губы и поднимаясь с колен.— Катись в свою армию, и когда вернешься, позвонишь. Буду ждать. Обещаю…

—Все, — прокомментировал данное печальное событие в жизни будущего возможного однополчанина веснушчатый, под два метра в небо, сосед по окну, да и по полке тоже в плацкарте, — чувиха соскочила и ждать не будет. Но это и к лучшему, братишка, — похлопал он по плечу Алексея, когда тот вернулся уже в вагон после своего представления, — лучше вот так вот честно и сразу, чем через два года приезжаешь к ней с букетом роз, а она уже три года, как замужем. Кстати, Елкин, — представился он и протянул он ему свою дохлую руку для пожатия, — тоже, кстати, бывший студент, только я за двойки вылетел, не нашел бабок на взятку, три месяца, вообще, на лекции не показывался. Честно, так я их и не искал… Батя засунул на фиг в Плехановку, а какой, блин, из меня бухгалтер, если я давно уже для себя решил стать сначала тупым солдатом, а затем точно таким же тупым прапорщиком. Как ты думаешь, правильно?

—Да пошел ты… Елкин, — в сердцах послал его Леха, толкнул плечом и направился к своей полке. — Будь хоть космонавтом, мне то что… Простила она меня, понял!

—И то верно, — улыбнулся тот с полным пониманием ему в спину, — буду первым прапорщиком-космонавтом, приватизирую себе на луне складик с армейскими излишками и начну потихоньку приторговывать б/у сапогами и портянками, а получится, так и космический кораблик можно стырить. Как ты думаешь, — спросил он вполне серьезно своего почти уже друга, такого же, как и сам отчисленного студента, — если его затем инопланетянам по запчастям, дело пойдет?

—Лучше китайцам, — кивнул нехотя Алексей, — те на халяву готовы весь мир скупить, что им один твой корабль.

—А что, это идея, — расцвел Елкин. — Где Пекин я знаю, где Байконур тоже, осталось… — продолжал он трепаться в своей манере, — осталось только угнать корабль и…

—Послушай, — оборвал его Алексей, забираясь на свою верхнюю третью полку и отворачиваясь лицом к стенке,— заткнись а, несет фигню всякую, слушать тошно.

—Уже… заткнулся, — не обиделся совсем Елкин, только затылок и почесал зачем-то. — Только ведь скучно будет. Давай все здесь плакать начнем… Пацана девка бросила!

—И не бросила, кончай трепать, — огрызнулся тот сверху. — А то и в рыло, не посмотрю, что длинный, сверху сразу достану.

—Молчу, молчу,молчу… Пацаны смотрите на наше вагонное чудо, он будет первым из служивых, кого баба дождется, если он вернется, конечно, что вряд ли, потому как я его сейчас так урою, что он снова через окно к своей крале вылетит, только уже не самостоя…

Закончить фразу, естественно, этот длинный студент уже не смог. Леха прямо сверху слетел на него и уже вместе с ним повалился в проход, дубася своими кулаками того куда попало не разбирая. И получая снизу в ответ, естественно, и тоже больно. И так до тех пор, пока драчунов подоспевшие военные не разняли.

Так вот тогда влюбленные и расстались, не хорошо, скажем прямо, плохо даже, с обидой за пазухой. Вот так вот тогда друзья и познакомились. Полгода прошло после этого, больше… И ни одного письма в ответ с обратной стороны луны за все время. Накаркал, сволочь. А еще друг называется.

Гл.1.10

Один солдатик с отрешенным взглядом двигался медленно с автоматом по узкому, покачивающемуся из стороны в сторону, проходу вагона, а два других солдатика в это время в «кубрике» играли беззаботно в карты, третий же из живых, самый старший и по возрасту, и по званию, как и следовало, ожидать, дрых без задних ног в соседнем купе пьяный. Естественно, что все двери в купе на их беду были закрыты, чтобы тепло, значит, не выстуживать.

—Что-то долго Серега там этого молодого дрючит, — замечает военный, стряхивая в консервную банку пепел с сигареты и скидывая ненужную уже на стол карту, — вдвоем не играется.

—Точно, — соглашается второй, — пора бы уже и вернуться. Но ты же знаешь, Толян, как он относится к москвичам, к этим столичным уродам.

—Знаю, никак…— засмеялся тот, — поэтому и терпеть их не может, что сам из колхоза, куранты только в ящике и видел. А вообще я с ним согласен, какого черта… Наглые все, блин… У них там все, и деньги, и Кобзон и это… казино уже даже есть, разбогатеть в пол секунды можно, а у нас что? Вот ты, Колян, хоть одного нормального из них видел? Вот и я о том же… В твоем Задранске откуда их увидишь, все большей частью поддатые с утра задранцы шастают, нужен ты им со своим этим, как его…

—А ты из Москвы, да?— начал злиться тот. — Нет, да? Так не фиг и меня подкалывать. Мой Задранск всего за версту от твоего Зажопенска находится, только я у вас что-то тоже курантов не видел, или уже повесили?

—Во дуб, — младший сержант снова от души рассмеялся, — вот за что я тебя и люблю и уважаю все эти два года, так это за твою ничем не пробиваемую простоту…

—Ты сложный, — обиделся Колян, — до сих пор под конец службы «ПМ» от рогатки не отличаешь.

—А оно мне надо, — усмехнулся Толян, — куда надо попасть, не бойся, своей пушкой не промажу. Кстати, — он быстро взглянул на свои наручные часы, — десятый час уже, буди Палыча, хватит дрыхнуть, духу время сменятся и, — он загадочно так подмигнул приятелю, — пора и более приятными делами заняться. Во дурни, — и он вдруг хлопнул себя весело по лбу, — я понял, почему наш сержант там задержался. Он один его там перевоспитывает, поставил в позу прачки и…

—Опасно, — возразил авторитетно Колян, — с оружием то… Не, я не буду, вы как хотите, а я не…

—Да мы потом этому петуху разряженный ствол в зубы и на пост, — рассмеялся Толян, и пусть радуется. Ты че? В первой, что ли…

—Сказал, нет…— повысил тот голос, — отвали.

—Ну нет, так нет, чего ты? — кивнул военный, потягиваясь. — Мы и без тебя с ним справимся. Капнем Палычу еще чуть-чуть для сна и погнали наши городских. Класс… Вот закончим этот дембельский аккорд и прощай служба. Весна уже на носу, а там на граждане то такие телки и кабаки, меня братан уже в кооператив свой берет, такие стулья делает, закачаешься, пойдут бабки сразу, куплю тачку…

—А я в ментуру подамся, — поделился своими планами Колян. — Зарплата маленькая, так и сам ведь можешь подработать немного. В Питер поеду, домой не вернусь, прозябать в нищете и справедливости?

—А я не, я домой, к следующему году обязательно тачку возьму, кровь из носа.

—Не купишь, — дверь неожиданно с силой отъехала, и в проеме показался, но только не их друг Серега, отличник боевой и политической подготовки забытого отряда, а сам перевоспитываемый собственной персоной с направленным на них стволом.

—Ты че, ты че, братан?! — вскочил на ноги побледневший Колян. Толян же как сидел в расслабленной позе, так в ней и расслабился. — Боец, совсем крыша с катушек что ли?

—Сидеть? — «боец» хотел крикнуть, но крик сорвался на какой-то бабский визг оказавшейся вдруг в купе с двумя старшими товарищами по службе. — Ключи, быстро, козлы, от всех дверей. Ну…— тряхнул он угрожающе стволом.

—Так это… — перепуганный насмерть Толян вдруг почувствовал, как по левой ляжке потекло вниз что-то теплое, и из задницы тоже… И тут же мерзкий, выворачивающий наизнанку, предательский запашек пополз по «кубрику» — Это…— развел он растерянно руки в стороны, бормоча трясущимися губами, — у Палыча ведь, а он дрыхнет… — протяжно закашлялся. — Сам же знаешь… как нажрется, так и… Леха, ты чего, братишка?

И все бы, может быть, для этих двух козлов и обошлось, может быть, и выжили бы, если бы не этот дебил Колян, этот младший, твою мать, сержант от Бога не решил вдруг поиграть в крутого и не сыграть в ящик, бросившись на оборзевшего вконец духа, вооружившись только кулаками и матом.

— Да я, да ты, да твою мать, да вертел я те…

Короче, так вот и сыграл на полуслове, на самой высокой и не взятой ноте, точнее эти двое сыграли и… прямо в ящик. Совсем по-дурацки, честно А что духу еще оставалось… Жизнь бесценна, кто спорит, но если дуракам досталась…Неожиданно длинная даже для самого стреляющего очередь в пол секунды сразила обоих, разбросав по полкам. Несколько пуль ушло в стекло, впуская внутрь собачий холод, остальные в тела и в стены.

—Ты чего это сынок, ты чего? — Палыч так ничего со сна и не понял, разбуженный каким-то непонятным грохотом в соседнем купе. Только продрал глаза, такая баба хорошая снилась, водку ему всего за два рубля продавала, и на те вам с кисточкой, уже ствол в рожу, дура, тычет. Да на хрен мне твоя водка… Нужны деньги—пожалуйста. Ключи? — И не баба это вовсе, кусок удивленно, наклоняясь вперед, прищурился, а рядовой Строев собственной персоной. — Какие еще ключи, сынок, мы же не в банке?

Короче, и этот тоже непонятливым оказался, зачем-то к кобуре весь трясущийся потянулся. Впрочем, если бы даже и не потянулся… Этот сам себе еще раньше приговор подписал, когда в поезд сел. А просто пить надо меньше и за порядком как следует следить в своем подразделении, смотришь, и до старшего прапорщика по возрасту бы может быть, дослужился, но…не срослось. Не получилось как-то…

Обалдевший от стрельбы, от грохота, от дыма, от крови и трупов Алексей опустил дымящийся ствол своего «АК» вниз и сам тоже устало опустился на аккуратно застеленную солдатским, с тремя серыми полосками по краю синим одеялом, полку. Присел, положил автомат на колени, через материю почувствовал кожей тепло разогретого ствола. Снова увидел изрыгающееся из него красное пламя, как только что…Безучастно уставился на дело рук своих, разглядывая дырявого. Дырявое окно, дырявые стены, дырявый прапорщик и полупустая не разбитая, не распитая бутылка водки под столом. На столе недопитый холодный чай в нержавеющем подстаканнике с названием города Волгоград и звездочкой сверху, и еще с дребезжащей, как ни в чем не бывало, чайной ложечкой. Строев направил ствол на стакан и попробовал стрельнуть, но выстрела не последовало, патроны закончились. Тогда он аккуратно и очень медленно опустил свой бесполезный уже «АК» за ремень на пол, нагнулся и потянулся рукой к водке. Еще медленнее перелил содержание бутылки в стакан с чаем и почти залпом всего в три глотка, предварительно выдохнув, как не раз видел это в кино, весь воздух из легких, выпил. Первый раз, кстати, самый первый раз в своей жизни. И последний… Долго кашлял, задохнувшись, потом потянулся к сигарете, зажег спичку и стал неумело прикуривать. И снова закашлялся, но теперь уже от горького и противного сигаретного дыма, которым первый раз в жизни затянулся. С брезгливостью швырнул сигарету на пол и тут же прижал ее каблуком, растер к черту по зеленому коврику, ведь прапорщик любил уют…

—Ну вот и все, — он снова достал фото любимой из нагрудного кармана и невесело ухмыльнулся. Ей. Самому себе. Всем… Попрощался. — А водка все же и в самом деле такая гадость, как ее только алкаши ведрами глушат? И ты как всегда права, что послала меня и…ик, — он икнул и недовольно поморщился, здесь такой ответственный момент, понимаете ли, а тут икотка какая-то, только обосраться и осталось. — Ты всегда права, — продолжил он вслух, — зря я все это…Кто ж знал, что все вот именно так и выйдет? — захмелевший в момент мальчишка поднял плечи кверху и развел перед собой руки в стороны, — Что все…— он снова икнул, — вот именно так по-дурацки… А помнишь, как прошлым летом мы с тобой ночью на Воробьевых горах целовались? Забыла, конечно, на фиг тебе это… У тебя же теперь другой, а ты меня даже на свадьбу не пригласила. Но я не в обиде, ведь я же ему все равно уже морду набил, пусть обижается. Зато он никогда с тобой не целовался так как я. — Леха сам себе пьяно и мечтательно улыбнулся, уносясь куда-то все выше и выше в своих воспоминаниях. — Еще бы хоть разок… Впрочем, — он тут же сам себя жестко вернул в ужасное настоящее, — сам знаю, что не стоит. Хватит, поцеловались уже…

Летит солдатский плевок на пол, где уже валяются растоптанный окурок рядом с автоматом и катается туда-сюда от его сапога к батарее и обратно пустая бутылка из-под водки. Катаются пустые гильзы в такт постукивающим колесам по коврику, играет кривая ухмылка на губах убийцы. Опрокидывается неловко локтем стакан, выплескивая на стол остатки смеси чая с водкой. Еще и это… Рядовой расстегивает с портупеи своего бывшего начальника кобуру, достает из нее его табельный, так и не пригодившийся прапорщику «ПМ», неумело, только со второго раза досылает 9-ти миллиметровый патрон в патронник — кусочек смерти, сует холодный ствол себе в рот, совершенно осознанно просит мысленно у всех прощения, у живых и у мертвых, закрывает глаза и… нажимает на курок. На спусковой крючок, если совсем уж быть точным по протоколу…

А просто пить надо меньше и за порядком как следует следить в своем подразделении, смотришь, и до старшего прапорщика по возрасту бы может быть, дослужился, но…не срослось. Не получилось как-то…

Обалдевший от стрельбы, от грохота, от дыма, от крови и трупов Алексей опустил дымящийся ствол своего «АК» вниз и сам тоже устало опустился на аккуратно застеленную солдатским, с тремя серыми полосками по краю синим одеялом, полку. Присел, положил автомат на колени, через материю почувствовал кожей тепло разогретого ствола. Снова увидел изрыгающееся из него красное пламя, как только что…Безучастно уставился на дело рук своих, разглядывая дырявого. Дырявое окно, дырявые стены, дырявый прапорщик и полупустая не разбитая, не распитая бутылка водки под столом. На столе недопитый холодный чай в нержавеющем подстаканнике с названием города Волгоград и звездочкой сверху, и еще с дребезжащей, как ни в чем не бывало, чайной ложечкой. Строев направил ствол на стакан и попробовал стрельнуть, но выстрела не последовало, патроны закончились. Тогда он аккуратно и очень медленно опустил свой бесполезный уже «АК» за ремень на пол, нагнулся и потянулся рукой к водке. Еще медленнее перелил содержание бутылки в стакан с чаем и почти залпом всего в три глотка, предварительно выдохнув, как не раз видел это в кино, весь воздух из легких, выпил. Первый раз, кстати, самый первый раз в своей жизни. И последний… Долго кашлял, задохнувшись, потом потянулся к сигарете, зажег спичку и стал неумело прикуривать. И снова закашлялся, но теперь уже от горького и противного сигаретного дыма, которым первый раз в жизни затянулся. С брезгливостью швырнул сигарету на пол и тут же прижал ее каблуком, растер к черту по зеленому коврику, ведь прапорщик любил уют…

Гл. 1.11

Красавчик в сером форменном кителе с черными петлицами проводника и железнодорожной помятой фуражке бесшумно застыл на пороге купе, удивленно окинул взглядом остывающих уже от жизни, скрючившихся в неестественных позах конвойных и брезгливо поморщился от их не очень опрятного вида, от их поз, крови, но особенно от этого почти приторного запаха параши, исходящего от одного из них, обделавшегося по случаю. Фи… Ни фига себе купе, ни фига себе попутчики! И соответственно на лице вся гамма чувств и мыслей от почти явного в глазах удивления до полного ко всему отвращения. Тот самый, наверное, момент истины…Никому б не видеть! Еще секунда и… Слегка подкрашенный, изящный в своей женской красоте ротик незнакомца кривится от увиденного еще сильнее. Брезгливость снова уступает место удивлению. Да мы живы?.. Какая радость. «Радость» без восклицательного знака. Врача быстрее! Немое и никому здесь не нужное восклицание в воздухе. На хрен он здесь сдался…

Один труп валялся в купе скрюченный на полу в луже собственной крови, второй, который еще не совсем был трупом, так этот вообще по-барски с руками на пузе развалился в полусидящем положении на застеленной нижней полке. Сочилась теплая кровь сквозь коченеющие на животе пальцы рук, вытекают последние капли жизни из тела.. Густая, липкая, почти черная кровь стекала по его пальцам, его животу, ногам вниз на одеяло и дальше, каплями прямо на голову первого, своего недавнего приятеля. Глаза смотрели в открытую дверь, но, похоже, что ничего уже в этой самой двери не видели. Проводник чертов…

Сквозь высыпавшееся окно гулял по купе ветер, ворошил волосы приятелей. Вполне дневным светом освещала купе под потолком лампа. Лился нежно из динамика чудом уцелевшего кассетного магнитофона «чудный» голосок Вани Жукова. Словно издевательство, право, какое.

— Вижу, что поздно, но что ж теперь…— чуть подведенные тушью реснички застывшего на пороге товарища из администрации наигранно дрогнули, готовые вот-вот смочиться слезой, а кончики тонких изящных губ опустились еще ниже, лицо приняло, наконец, подобающий в данной ситуации вид скорби… —Умница, обожаю таких пухленьких и веселеньких!

Юноша с девичьим личиком, а может быть, девица в мужском костюмчике приложил, благоухающий ароматами всех цветов мира платочек к своему идеальному носику, с наслаждением втянул в себя его запах и переступил порог «морга». Холод с улицы очень даже быстро завладел пространством, правда, вот с поселившейся здесь уже чуть раньше вонью и ему тоже не повезло, запашек все же остался, хоть и с привкусом свежести. Никто, ничто, и ничего не отразилось в застывших зрачках покойного, никакого движения. Но ведь никого и в купе не появилось. Показалось покойному…

—Куда я попал? — проводник с белоснежным платочком возле своего носика снова недовольно поморщился, вдыхая в себя всю эту мерзкую гадость.— Меня явно, кажется, здесь не ждали. И даже уже не кажется… — капризно губки бантиком. — Что ж, господа, я убираюсь, — вошедший склонился над сидящим, прикрывая ему уже и в самом деле по настоящему ничего не видящие глазки своими тонкими и холеными, с ухоженными ноготками, пальчиками. — Только вот приведу все здесь в порядок и порядок. Надеюсь, уважаемые, что вы возражать, конечно же, не будите. Потом как не по своей воле я здесь, тоже тварь как и вы подневольная… Меня бригадир прислал здесь прибраться, вот сволочь, правда? — Он склонился к мертвому и нежно прильнул к его, пока еще теплым, но уже теряющим свой естественный цвет, холодеющим губкам. — Счастливого пути приятель, — прошептал он на прощание бывшему военному на ушко, — пойду, приберусь теперь у вашего командира. И ему ведь тоже чье-то внимание требуется.

—Сука…

А в ответ ладошка возле губ лодочкой и воздушный поцелуй только что произнесшему свое последнее слово на прощание. Улыбающееся личико смерти и…закрывающаяся, словно крышка гроба, дверь купе.

—Ну, что мы застыли в нерешительности? — юноша-девица окликнул из дверей соседнего купе еще одного солдатика, застывшего в немой позе со стволом пистолета во рту. — Собрался стреляться, так стреляйся, скоро станция…

Смерть с улыбкой прошла в купе, свела вместе расставленные ножки самоубийцы и тут же бесцеремонно на них уселась. Уселась и нежно обняла мальчишку своими белыми ручками, если вообще, смертельные объятия можно назвать нежными, прикрыла свои шаловливые глазки и еще нежней прильнула своей холодной к его теплой щечке. Прелесть! Нет, положительно, ей этот парнишка очень даже нравился, не то, что тот плуг из соседнего купе. Интеллигенция! Впрочем… Ей, вообще, молоденькие по жизни очень нравились мальчики, девочки, со средним возрастом тоже было интересно работать, а вот со стариками за семьдесят… Потому те и могли хоть до ста пятидесяти еще мучаться, что с ними уже вообще связываться никому не хотелось.

— А хочешь, я даже разденусь для тебя по такому случаю? — промурлыкала холодненькая солдатику нежно в самое ушко, любила она это дело — мурлыкать на ушко дурочкам-самоубийцам всяким вроде вот этого. — Нет, правда, — коварная соскочила с его колен и принялась тут же обнажаясь, стаскивать с себя эту противную, пропахшую поездом форму, — последнее желание, оно ведь везде последнее . Сейчас я все скину и мы займемся с тобой прямо здесь любовью, в последний и в первый раз, представляешь, со мной… Ну, как? Я еще никого, поверь мне на слово, так как тебя еще не уговаривала, такого правильного и симпотичненького. Ну же, — поторопила она его снова, в который уже раз, полностью уже раздевшись и представ перед этим упертым жильцом в своем самом наикрасивейшем голом виде, — быстрее. — Голая присела перед несчастным на корточки, сложила ручки на его коленках и положила на них свою головку, уставившись своими бесстыжими глазками прямо в его несчастные. — Это совсем не больно, отвечаю.

—И что, у меня и в самом деле другого уже нет выхода? — Алексей вытащил ствол «макара» из своего рта и взглянул ей прямо в глаза.

— Ни единого, славненький.

Глава 2. УБИЙСТВО ИНКОРПОРЕЙШЕН. (1,2,3,4,5)

1

15 апреля 1994 года. Москва. Пресненские бани, переулок Столярный, время 19.03. Председатель социального фонда помощи населению Георгий Тедиашвили как знал, куда собирается, баню принял, оделся в чистое белье и получил, как пожелание с легким паром, одну за другой ровно три пули из немецкой снайперской винтовки себе в лоб. Друг спортсменов, певцов и бандитов скончался по дороге в больницу. Убийца найден так и не был, только винтовка, которая и была вскоре обнаружена оперативниками брошенной «на позиции» — чердаке одной из близстоящих жилых высоток. Фотография в журнале: убитая горем в черном платке молодая женщина склонилась к покойному. Два некрасивых лица — мужское мертвое и женское живое. Смерть и горе еще никого не красили.

2

11 мая 1994 года. В семь утра возле подъезда своего дома по адресу: ул. Онежская-49 застрелен почти в упор выстрелом в голову некто Александр Богатырев. Банкир, по слухам, занимающийся отмыванием через свой банк грязных денег, но, похоже, что не очень честно. Осталась красивая жена и малолетний сын, на глазах у которых все это и случилось. Киллер же скрылся на старенькой угнанной «шестерке», которая и была вскоре обнаружена недалеко от метро «Войковская», там же под сидением был обнаружен и ТТ, снятый с производства еще в 52-ом году, однако до сих пор все еще так популярный у наемных убийц, из которого уже было совершено по статистике до 70% всех убийств.

3 13 сентября все того же 1994 года. Дом № 56 по 3-й Тверской-Ямской, 22.05. В самом центре столицы был взорван роскошный «Мерседес-600». Очевидцы видели двоих, успевших выскочить из нее всего за несколько секунд до взрыва. Третьего — который немного припоздал — и разметало в клочья. Не взорвался бензобак, а так бы жертв могло оказаться больше. Убитым оказался некто Тима Серегин по кличке Семестр — лидер солнцевской преступной группировки, наводивший ужас на всех московских бизнесменов. Трупп бандита был настолько изувечен, что для его опознания пришлось даже специально из Америки вызывать дантиста, который лечил ему зубы. Только по зубам и опознали, как Гитлера, точнее по фирменным платиновым коронкам, о каких бесноватому фюреру даже и мечтать не приходилось. Однако в криминальных кругах до сих пор многие уверены, что это блеф и Семестр на самом деле просто очень хитро разыграл свою смерть. Точнее, не свою — чужую… Гангстер никуда не выходил без охраны и уж тем более, никогда сам не садился за руль, а здесь, нате вам, вдруг оказался и один, и еще за рулем в машине. Или…охрана смылась, а шеф остался?

4

Москва, октябрь, год 1994-ый. После перестрелки с милицией (три человека убиты) на Петровско-Разумовском рынке был задержан Александр Солоник — наемный убийца, который очень бодро признался во всех громких убийствах последнего времени, включая и братьев Кеннеди, если бы не свой возраст, потешив тем самым прокурорских работников, уже приготовившихся рапортовать о раскрытии бередящих душу злодеяниях, а затем в ночь с 4 на 5 июля 1995 года из тюрьмы улизнул. Самая надежная тюрьма в России, за всю историю из «Матросской Тишины» самовольно смогли выбраться не больше десятка заключенных, включая и последнего. Испарился из тюрьмы и дежуривший в ту смену охранник, труп которого в последствии и было выловлено из Яузы.

5

Год 1996, Котляковское кладбище. Необъявленная война закончилась, а вместе и с ней и все таможенные льготы на ввоз сигарет, алкоголя и других вкусностей. Закончилась взрывом, унесшим еще 13 жизней и ранившим еще около восьмидесяти, пришедших на кладбище помянуть Мишу Тихого — убитого в 1994 году президента фонда инвалидов войны в Афганистане. К самому фонду погибшие, родственники и друзья покойного, вряд ли имели хоть какое-то отношение. Главный подозреваемый в совершении взрыва В. Савченко, некогда сам являющийся президентом этого фонта, был оправдан и выпущен на свободу. Погиб в автокатастрофе. Чисто случайно…

ВАЛТАСАР БЫЛ ЭТОЙ НОЧЬЮ УБИТ СВОИМИ СЛУГАМИ

Поезд на станции и бородач в черном прибывший накануне казни констатировать и принять совершенное.

Станция Войковская в метро и перстень на пальце убийцы с руки одной из царских дочерей.

Карцер и…продолжение истории. Прошлое в настоящем...

—Выбирай, — вкрадчивый шепот все того же мордатого майора еще через неделю заточения в карцере на воде и хлебе, — смерть здесь или… Понимаешь, скажу тебе честно и прямо, как мужик мужику, на меня сверху кто-то давит. Ни хрена ничего не объясняют, но, короче, если ты не возьмешь на себя того столичного жмурика, тебе все равно хана. Улавливаешь? Я места лишусь, но и ты тоже, падла, порадоваться не успеешь. А так хоть в Москву съездишь, да через грязное окно на Россию-матушку полюбуешься — все лучше, чем в этом подвале мерзнуть. А там новый срок и соответственно новое место жительства на карте…

— Нет.

И через день снова все сначала, встреча, но только ужес другими, пожаловавшими из самого центра. Теперь к нему «на прием» в лазарет заявилась уже парочка ухоженных, подстриженных, в костюмчиках и причесанных чекистов, пахнущих с улицы свежестью, дорогим одеколоном, жизнью и столицей, таких в себе уверенных и молодых, что зэку даже смешно стало. И чего приперлись клоуны? Он тоже когда-то был таким же сильным и успешным, но не зря ведь людьми подмечено, что не зарекайся… от тюрьмы и от сумы. Эти просто передали ему запечатанный пакет, попросили его прочесть и тут же самолично сжечь. Он прочел и сжег. И вот теперь оказался в этой заднице. Развели как лоха, вздохнул зэк, приседая на корточки и беря одну монету из «клада», чтобы рассмотреть ее получше. Как сопляка мальчишку. Понятно, что никто и никакой побег ему устраивать не собирался. Кому-то нужен был просто вооруженный эскорт для золота, вот и все, а кому-то еще, просто само это золото. И только он один давно уже был никому не нужен в этом мире. Мавр сделал свое дело, мавр может умирать.

—Ну, это мы еще посмотрим, — зло оскалился он, расшвыривая в истерике рукой древние монеты по полу, — who is who… И кто умрет последним мы еще тоже посмотрим.

Спокойно дремлет безусый мальчишка на табуретке, не подозревая, что ему уже уготовлено. И с такой отрешенной улыбкой, что даже непосвященному в его мысли зэку стало вдруг ясно, что пацан пошел с ним в побег не затем, чтобы куда-то убежать, а просто, чтобы как-нибудь дотянуть до рассвета и спокойно попрощаться с жизнью. В отличие от некоторых, которые, похоже, собирались жить еще долго, этот себя такими сказками не тешил. Наивная и чистая, беззащитная детская улыбка на безусом юношеском лице. Или все же издевающаяся и скептическая ухмылка на лице убийцы, если присмотреться повнимательней? Зэку присматриваться было некогда, надо было решать срочно, что с ним делать и двигать дальше. Спящее лицо дьявола, спрятанное под маской младенца, спокойно наблюдающее через прикрытые веки за бодрствующим… пока еще бодрствующим ягненком напротив. Матерого даже передернуло от этой мысли. И такой жутью сразу же повеяло в этом погребе, что даже и этому, повидавшему уже на своем веку мужику, захотелось побыстрее из этого подземелья на воздух и к свету. Правду говорят, что страх — это всего лишь производная от разыгравшегося воображения, усмехнулся он через силу. Давай, накручивай себя дальше. И бледное, в свете подрагивающей свечи лицо, завывание сверху вьюги и полумрак, размазанный по бревенчатым стенам — вполне приличные декорации для этого.

—Чего смотришь? — «дьявол» вдруг разлепил с трудом тяжелые веки и уставился сонными глазами на зэка, видимо и в самом деле почувствовав на себе его пристальный и колючий взгляд.

—Да вот прикидываю, малец, — зэк играючи выдернул из стены штык-нож, который не так давно туда сам же с силой и воткнул, — тебя прямо здесь прикончить или дать еще несколько часов помучаться?

—Лучше пристрели, — предложил сонно тот и зевнул, но при этом даже не дернулся к своему автомату, который, кстати, валялся на полу рядом с его сапогом. — Мы все равно отсюда не выберемся. Точнее, может, и выберемся, но только вперед ногами. Пару гранат сверху к нам в погреб и поминай, как звали. Здорово замаскировались!

—Так говоришь, как будто сам в это веришь. И ведь веришь, верно? — зэк прошелся ногтем по лезвию. — Смотри, ржавый, а острый… Так говоришь, что не выберемся? А откуда тебе это известно? — В ответ молчание. — Хорошо, не говори, раз не хочешь, — поднял он вверх руку. — Ты мне другое скажи,тяжеленный вещмешок тащил, а так ни разу и не полюбопытствовал, что в нем?

—Мне плевать, — пожал Алексей равнодушно плечами. — Разве от этого что меняется?

—Правильно, — кивнул зэк, — не меняется. Зачем нужен в яме умирающим с голоду мешок с золотом!

—Какая радость, — зевнул боец снова, — нам только золота сейчас и не хватает для полного счастья.

—Не юродствуй,— рыкнул бандит. — Я просто прикидываю, а не мог ли и ты быть тоже в сговоре с налетчиками? То есть не с ними конкретно, а с тем неизвестным, который все это и организовал, например, с начальником нашего трудового лагеря, а? С какой это бухты он вдруг духа, три дня в армии, назначает в караул охранять опасного преступника, зная наперед, чем это для тебя закончится? Само собой напрашивается два вывода. Самый первый, что он просто таким вот образом решил тебя опустить, просто москвичей не любит, и второй — это, что он знал заранее о золоте, которое поедут в столицу и о готовящемся на него налете, стукачей у нас хватает. Естественно, что ему надо было что-то предпринимать, вот он и придумал. Ты расправляешься с караулом и выпускаешь на волю меня, после чего я якобы беру тебя в заложники, мы берем бабки и рвем когти в лес. По дороге ты меня кончаешь… выстрелом в спину, к примеру, и уже героем сдаешь мой труп под свет видеокамер мусорам, а бабки незаметно потом начальнику, получаешь медаль и десять суток отпуска в придачу.

—Дурак ты, — заметил спокойно Леха, протирая сонные глаза, — и мысли у тебя тоже дурацкие, а еще взрослый дядя. И как такое в голову могло прийти? Впрочем, какая голова, такие и мысли, уголовник, он и в Африке уголовник. Я в Москву к своей девчонке ехал, хотел помириться, понял? Штука баксов кому следует в лапу и все дела…

—Какие богатенькие бойцы нынче пошли, получил зарплату и поехал! — не поверил ему зэк. — И главное, что какие умные, ходят строем и даже на поворотах в кювет не заваливаются.

— Мне рядовой Елкин деньги дал в долг, — солдат попытался хоть как-то объяснить сомневающемуся свое появление в этом карауле, — а ему отец переводом их прислал на местную почту, в рублях, конечно. — Мать письмо прислала, что моя девчонка за одного козла замуж выходит, вот я и рванул. Я из-за нее можно сказать и в армию то угодил, а она… — стиснул он зубы, — сука. Специально ведь решила мне отомстить, поэтому с ним и снюхалась. Я в армию, а она сразу замуж… И на золото на твое мне плевать, и на тебя, собственно, тоже, и вообще…

Резкий наклон всем корпусом вниз и вот уже автомат у него почти в руках, а что еще оставалось, когда и так без колючего ежа в заднице ясно, что терять больше нечего, сдаваться без боя? Выпустил смерть из клетки на свою голову, вот теперь сам и расплачивайся. Никогда не верь уголовникам и артистам, они никогда не говорят, то, что думают, тем более правду. Всегда врут. Только одни врут в наглую и со сцены, а другие в тихую и в жизни. Что и страшно… Сжимается под крышкой автомата возвратная пружина, и вот уже первый патрон загоняется затвором в ствол, палец на крючке, но… Но только что толку, когда недремлющий кулак соперника уже со звоном в ухе, сбивающий сначала стрелка с табуретки на пол, а потом еще и с четверенек, когда тот зачем-то попытался подняться. И наконец последний удар армейского сапога в дых, когда упертый в своей беспомощности юнец попытался подняться снова, добил того окончательно. Мальчишка ойкнул и завалился на бок, схватился обеими руками за живот, поджал коленки и затих, пытаясь безрезультатно вдохнуть хоть «капельку» воздуха. Обреченная на смерть, выброшенная волной на берег рыбка, наверное, и та чувствовала себя лучше.

—Так боец, — зэк присел на корточки перед поверженным, и острие ножа уперлось тому прямо в горло, — а теперь все с самого начала и без вранья, пожалуйста. И моли Бога, чтобы я тебе поверил.

— Да пошел ты…

—Хорошо, — кивнул тот спокойно, — как скажешь.

И с такой силой вошел ему своим кулачищем в переносицу между глаз, отключая последнего, что самому больно стало. И только крохотный затухающий огонек от свечи в стакане. От черной...