Берсек: Песнь битвы

І. Трактир “Скрижали Ветра”

В сердце Йордвена, среди извивающихся улочек и сгущающейся тьмы, находился трактир "Скрижали Ветра". Это место ни в коем случае нельзя было назвать благополучным — его репутация кишела слухами, и тем не менее, к его дверям стягивались как бедняки, так и знатные господа, искушённые азартом и интригами. Сам же трактир, построенный из тёмного дуба и обрамлённый истертыми камнями, выглядел как призрак старого времени — под его перекрытиями словно таились шепоты былых подвигов и предательств.

За счетом, делами и персоналом, следил хозяин по имени мистер Мартин — человек с хитрой, как уловка лисички, улыбкой и глазами, полными лукавства. Его фигура была слегка постаревшей, с округлыми плечами и неотразимой харизмой, а острые черты лица и всклокоченные волосы придавали ему вид натуры, познавшей угрюмые дороги жизни. Мартин всегда был одет в простую, но тщательно отглаженную одежду — рубаха из грубого холста и туника, под которой прятался кожаный фартук, повседневно запачканный остатками еды и напитков. Его руки, покрытые светлыми шрамами, свидетельствовали о прошлом, полном приключений и небезопасных сделок.

Шепоты о прошлом Мартина, как лёгкий дым из труб, витали в воздухе трактира. Говорили, что когда-то он был вором — искусным мастером взлома и ловкостей, и у него была целая шайка, с которой он грабил богачей и мимоходом обирал простых смертных. Его смелость и ловкость были известны на каждом перекрёстке. Однако с возрастом, устав от постоянной опасности, он сбросил свою бунтарскую жизнь и погрузился в мир торговли.

Слухи о метких ударах судьбы и предательства его старого мира сливались с шёпотом гостей, перекрывая топот ботинок богатых господ о дубовые полы. Рабочие в трактире, многие из которых когда-то были его соучастниками и сообщниками, имели вид потасканных волков с глазами, полными светлой ностальгии по прошлым свершениям, неосознанно выказывая, что их расточительство и несдержанность вели к тому, что все их доли давно истрачены.

В трактире всегда царила атмосфера веселья и риска. Шумные разговоры смешивались с лязгом кружек и смехом просящих здесь угощения. Мартин, ловко манипулируя крупами и кружками, предлагал своим клиентам не только еду и напитки, но и сплетни, интриги и лёгкое обманчивое успокоение. Он был мастером на все руки, знавшим, как порадовать гостя и при этом оставить за собой чувство неловкости и неизвестности: кто из собеседников — друг, а кто враг.

Сквозь тяжёлые двери трактирного зала иногда просачивался яркий свет уличных фонарей, освещая запотевшие окна и оживлённые лица. Здесь, в "Скрижали Ветра", пахло жареным мясом, пряными травами и тысячей историй, каждая из которых могла бы привести в трепет даже самого храброго авантюриста.

Естественно, в подобном заведении не было недостатка в колоритных персонажах, которые собирались под его крышами, и каждый из них неотъемлемо добавлял к общей мрачной атмосфере. Здесь, среди запаха жареного мяса и звуков сгущающегося вечера, находились странные и опасные гости, и каждый из них мог поведать свою историю, полную приключений и бед, как незавершенные куплеты старинной песни.

Среди присутствующих мелькали карманные воришки с лицами, вытянутыми от насыщающей жадности. Они прятали ловкие руки в простых одеждах и, словно тени, передвигались по залу, всегда настороженно озираясь и готовясь к моменту, когда предопределённая жертва отвлечётся. Их разговоры жужжали меж собой, напоминая обманчивый шёпот, как будто каждый из них выдавал заговор против своего следующего клиента.

За углом, под мерцающим светом свечей, сидела группа игроманов, завороженно глядящих на стол, устланный картами и монетами. Взоры их были настойчивы и полны хитрости, а руки тряслись от азартного волнения. Некоторые из них были опытными шулерами, преуспевшими в умении обманывать и ускользать от глаз, а в воздухе витали запахи образовавшегося облака табачного дыма и подмешанных трав, используемых не только для игры, но и для более зловещих намерений.

Торговцы запрещёнными товарами, скрытые под капюшонами и накидками, косясь друг на друга, аккуратно выволакивали свертки и пузырьки с таинственными веществами. Их шёпоты о зельях и ядах сливались с громкими протестами игроков, создавая грохот, напоминающий головорезов в бою. Чья-то рука могла заполучить что угодно — от цветных порошков до сбивчивых зелий, способных исцелить или погубить, если доведётся их попробовать.

Однако, самым зловещим из всех были убийцы, объявленные вне закона, которые, словно отражения мрачных звёзд, затаились в тени. Их имена вспоминали с трепетом, ведь на каждого из них была назначена награда, чем больше — тем отважнее. Такие существа, как правило, тихо прятались за бокалом вина, время от времени обмениваясь взглядами с такими же хмурыми персонажами, соперниками по ремеслу. Эти убийцы, собравшиеся под одной крышей, могли легко перейти от шёпота к резне, и их присутствие лишь усиливало напряжение в воздухе.

Каждое лицо в "Скрижали Ветра" было частью большой ткани интриг и опасностей. Гости и работяги, попивая эль из ларей и запивая горечь собственных жизней шутками и хохотом, создавали атмосферу, полную ожидания и жестокости. Мысли об удаче и обмане переплетались в их головах, прямо как багровые тени за освещёнными столами. Трактир был не только местом отдыха, но и переправой для душ, изгаженных пороком, и каждый входящий мог стать не только друзьями, но и врагом за одним мгновением.

Несмотря на ливень и позднее время, огни трактира ярко мерцали сквозь стеклянные окна, создавая теплую и притягательную атмосферу. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и темным элем, который с гулкими звуками наливали в кружки. Внутри царила живая суматоха: посетители смеялись, делали ставки на игры, которые шли на возвышениях, и бурно обсуждали новые слухи о приключениях и загадках как местности, так и её обитателей.

Когда двери распахнулись, атмосферу этого теплого заведения враз заполнила волна свежести, принеся с собой аромат дождя и сырости. В этот момент в зал вошёл странник, чье мощное телосложение сразу привлекло взгляды, отрезая общение и веселье, как меч, прошедший через пьяные разговоры. Его высокий, двухметровый рост и мускулистые руки выдавали в нём воина. На его поношенной кожаной куртке виднелись следы многих битв, а также намёки на заглаженные шрамы старых ран, оставленных недругами. Штаны для верховой езды заправлены в сапоги, подчеркивая его истинное достоинство, а на одном плече весел наплечник, сделанный из толстой кожи, как щит последнего оплота. Руки его были защищены наручами, готовыми к защите в любой момент; каждый его жест, словно всё существо, излучал уверенность и силу.

За спиной у него мирно покачивался колчан, а в руках держал мешок, полный неведомых сокровищ или потаенных тайн.

Стальные шпоры на сапогах с лёгким звоном отразили движение, когда он шагал по деревянному полу трактира. Плащ-накидка, собранный из тяжёлого материала, обрамлял его фигуру, а под капюшоном вырисовывались черты лица, скрытые от любопытных взоров. Тем не менее, его светлые глаза сверкали, как звезды сквозь ночное облако, проникая в полумрак трактира. Они незаметно описывали окружающих, словно высматривая врагов среди обитателей. Взгляд был пронизывающим, и казалось, что он способен разглядеть скрытые намерения даже тех, кто пытался прятаться за масками дружелюбия и беззаботности.

Каждый угол зала становился прозрачным под его внимательным взором. Мелкие воришки, пытавшиеся незаметно воровать взгляды и разговоры, вдруг ощутили холодок страха — этот пришелец не был простым путником, он был тем, кто знал цену жизни и смерти. Его присутствие пробуждало страх и уважение.

Смутные шёпоты угасли, как только он зашёл, и множества глаз, наполовину скрытых в тенях, не могли отвести взгляда от его мощной фигуры. Все понимали, что свет в его девственно ясных глазах способен не только согреть, но и наслать ледяное дыхание, если его свобода или покой будут нарушены.

Церемонно, но с единым намерением, он подошёл к дальнему углу трактира, у которого светильники мерцали, особенно тускло. Заняв своё место, он расправил мешок, который держал в руке. Сухой тряпкой, скомканной в ладони, он вытер влагу с лица и, наконец, дал хозяину трактира знак. Его голос, низкий и уверенный, пробился сквозь обыденный шум, словно меч, сквозь вату:

— Эль и что-нибудь поесть, быстро.

Каждое слово звучало как приказ. Хозяин, застыв на мгновение, потом с готовностью поторопился выполнить требования нового клиента. Внедряясь в атмосферу, странник, казалось, был погружен в свои мысли, будто лишь его тело находилось здесь, а разум блуждал далеко, вдали от шумной толпы, охвачен заботами о будущем и мотивами своих действий в этом странном и непредсказуемом мире.

— Чего пожелаете, господин? — спросил трактирщик, застыв с открытым ртом, словно окаменелый. На него смотрели глаза, цвета заледенелого океана, с горизонтально-овальными зрачками, излучавшие, как казалось, таинственное свечение. Лицо незнакомца было изрезано шрамами, словно его жизнь овеяна травмами и битвами, а зубы напоминали клыки мелких диких животных, придавая его облику ещё более устрашающий вид. На подбородке росла щетина.

Однако гость, похоже, не обратил никакого внимания на замешательство хозяина. Он лишь сдержанно кивнул, указывая своим жестом на ближайший стол, словно демонстративно показывая, что ему совершенно безразлично мнение окружающих. Его уверенность пронзала атмосферу трактира, как меч, острием направленный вперёд.

Трактирщик, надолго задержав дыхание, наконец, пришёл в себя и с трепетом направился к барной стойке, стараясь скрыть своё смятение. В его голове крутились мысли: кто этот человек? Какова его история? Наблюдая за его холодным взглядом, он понимал, что снова сбиться с пути не получится. Все его прошлые волнения о шумной ночи в трактире меркли в сравнении с новой реальностью, в которую они все были втянуты.

Тем временем, присутствующие посетители настороженно переглядывались, ощущая, как воздух вокруг стал плотнее и напряжение нарастает, словно предвестник бурь.

— Эль, — произнес он вновь, его голос звучал как глубокий удар молота по наковальне, — и принеси что-то сытное.

Мартин кивнул, и его шаги, скорее, стали рваными и испуганными, когда он направился к полкам, полным старинных бутылок, чтобы исполнить приказ.

Пока трактирщик возился с заказом, гость, наконец, снял капюшон, и силуэт его фигуры стал более четким в свете тусклых факелов. Волосы, темные и длинные, свободно спадали на плечи, а лицо открывало холодное, но выразительное выражение. Он закинул ноги на рядом стоящий стул, принимая расслабленную позу, словно здесь был хозяином положения.

Из кармана своей поношенной куртки он достал глиняную трубку и кусок крепкого табака, который обильно насыщал воздух своим дымным ароматом. Каждый его жест был размеренным и уверенным, как у мастера, знающего ценность своих действий. Он достал табак и начал аккуратно заполнять трубку, сосредоточившись на этом ритуале, как будто хотелось оставить все тревоги за пределами трактира.

Скоро он уже сделал первую затяжку, дым, поднимаясь в воздух, медленно закручиваясь в спирали, напоминал о незабываемых путешествиях и смертельных рисках, встреченных на его пути. Обстановка вокруг него казалась полудремой, но в то же время полна ожидания. Посетители вновь украдкой поглядывали в его сторону — разве он не был тихой бурей, способной разразиться в любой момент?

Дым, легкий и прозрачный, заполнил пространство между людьми, создавая ощущение таинственности, как будто сам вечер скрывал тайны, которые могли быть раскрыты только теми, кто способен понять это невидимое единство. Гость, зная, что все взгляды прикованы к нему, тихо вытянул плечи, откинулся на спинку стула и наслаждался мгновением, ожидая своего блюда и эля.

Тем временем, в зал вошла красивая официантка, и за ней несло ароматом свежеприготовленного блюда. Она с улыбкой поднесла заказ, который моментально привлек внимание остальных посетителей. Тарелка была огромной и на ней помещалась четверть тушки поросёнка, от которой шёл пар, окутывающий это великолепие соблазнительным облаком. Мясо, золотистое и румяное, манило своим видом, но гость даже не повёл бровью.

— Вот ваш ужин, мистер, — произнесла официантка с улыбкой, — и если понадобятся какие-то дополнительные услуги, помимо еды… ну, вы поняли, — она сделала шаг вперёд, играючи прокрутив локон у виска. — Я всегда могу вам помочь, всего лишь за один золотой, и я ваша на ночь.

Странный человек вдруг мотнул головой, его выражение лица оставалось довольно серьёзным.

— Я хочу видеть хозяина, — произнёс он тихо, но с явной настойчивостью, — и мне не нужны услуги ночных леди. Пожалуйста, оставьте меня.

Официантка немного растерялась, и её ухмылка затрепетала, хотя она крепко сжимала поднос. Она, стараясь не показывать своего разочарования, отступила назад, оставив гостью и его внушительное блюдо.

Гость снова остался наедине с собой, его внимание было сосредоточено на тарелке, но мысли блуждали вдали: он ждал встречи с хозяином трактира.

Когда хитрец трактирщик наконец явился, мясо на его тарелке было уже почти съедено, а кружка с элем даже не надпита.

— Что-то случилось, господин? — с лёгким волнением произнес трактирщик, когда заметил сына ночи, появившегося в его заведении. — Мне сказали, что вы желаете видеть меня.

Посетитель спустил ноги со стула и жестом предложил хозяину присесть. Лицо его при этом оставалось непроницаемым, только в глазах сверкало огонёк, как у хищника, готового к действию.

— Моё имя Тенебрис Сикарий, — произнёс он, его голос звучал как грозный рокот в горах. — Я хочу, чтобы ваши люди надлежащим образом позаботились о моей лошади. Она уже находится в конюшне, но ещё не ела. Видите ли, ваш конюх решил немного отдохнуть и не пожелал оказать мне такую услугу. Пришлось немного воспитать его. Как бы то ни было, сейчас он слегка не в состоянии работать...

Словно ненадолго задумавшись, он продолжил:

— Стойте, это ещё не всё. Я не отниму много времени. Мне также нужна одиночная комната. Хм, пожалуй, всё... А, и ещё, вы не долили эль, — его лицо стало строгим, как у судьи в зале суда. — Я плачу не за то, чтобы меня обманывал какой-то жирный трактирщик, прежде бывший вором. Не пытайтесь меня обмануть; я не так прост, как вам кажется.

Он открыл потайное дно в кружке, которое красноречиво свидетельствовало о том, что хозяин трактира не мало экономил на своих гостях.

— Я… я понял… Всё будет сделано, господин, — произнёс трактирщик, чуть забылось его дыхание и паладинский трепет пробежался по его лицу. — Не желаете ещё чего-нибудь? У нас есть не только утехи для брюха, но и несколько иные…

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое и не тревожили. Завтра мне придётся вас покинуть. И попрошу, не подсылайте ко мне своих людей. Никого, даже картёжников. Это может плохо закончиться для вашего бизнеса, — заключил Тенебрис, его голос оставался хладнокровным, но в нём таилось угрожающее пронзительное нарочитое спокойствие, которое не оставляло сомнений в том, что он говорил дело.

Трактирщик, понимая, что диалог был завершён на его условиях, смиренно кивнул, схватил кружку с элем и отправился к стойке, чтобы удовлетворить требования этого клиента.

Тихий гул заведения вдруг сменился напряжённой тишиной за соседним столиком. Карты летали по столу, словно перья, под опытными руками игроков. Потёртая колода, на которой угадывались пятна времени, скользила меж пальцами, подчиняясь воле игрока с поразительной ловкостью. Умелый шулер, что сидел ближе к Тенебрису, действовал так непринуждённо, что казалось, он не играет, а рассказывает историю. Его движения были быстрыми, но плавными, взгляд — пронзительным, как у охотника, выслеживающего добычу.

Ставки росли. Монеты звенели, а горсть ценных камней переливалась тусклым светом под тусклой лампой. Напротив него сидел молчаливый соперник — крупный мужчина, сжимавший карты с такой силой, будто от них зависела его жизнь. Его лицо оставалось каменным, но нервный тик в уголке глаза выдавал напряжение.

Каждый раз, когда шулер бросал на стол карту, зрители задерживали дыхание, а мужчина напротив, видимо, проклинал свою удачу. Взгляд шулера мельком падал на оппонента, затем на карты, как бы оценивая, насколько близок тот к провалу. Игра шла не только на репутацию, а еще и на солидную суму.

Но шулер был хитер. Его пальцы ловко переставляли карты, точно вплетая свою волю в игру, а едва заметная ухмылка на губах намекала, что исход уже предрешён. Был ли это просто талант или очередной трюк, отточенный годами обмана, никто из наблюдавших не мог сказать наверняка.

Партия завершилась внезапно. Шулер с лёгкостью бросил на стол последнюю карту, её блеклый рисунок словно насмешливо подмигнул сопернику. Мужчина, напротив, взглянув на неё, сначала побледнел, затем с грохотом отшвырнул свои карты. Толпа ахнула, и только шулер, сохраняя спокойствие, принялся собирать свой выигрыш.

Тенебрис наблюдал за этой сценой с лёгкой улыбкой. Такую игру он мог смотреть бесконечно.

В зале было спокойно, но все переменилось, когда шулер, победивший в игре, заметил внимательный взгляд незнакомца. Его глаза сузились, и на губах заиграла высокомерная ухмылка.

— Имеете деньги и желание сыграть, господин? — с лёгкой издёвкой спросил он, демонстративно тасуя колоду в руках. Карты шуршали, как листья на ветру.

— Боюсь, против такого мастера, как вы, мне, простому бродяге, не стоит тягаться, — спокойно ответил Тенебрис, приподняв бровь.

— Ну, если только по маленькой ставке, — победитель наклонился вперёд, будто заманивая добычу в ловушку. — Я ведь вовсе не намерен обобрать вас до нитки.

Усмехнувшись, Тенебрис метнул на него пронзительный взгляд:

— Ты не думал о таком, когда хитростью обыграл того парня. Такие, как вы, мне отвратительны. Вместо того чтобы честным трудом заработать свой хлеб, вы полагаетесь на уловки, недостойные истинного человека.

Слова резанули воздух, как острый нож. Ухмылка картежника исчезла, сменившись гневом. Он вскочил со стула, опрокинув его назад, и, сверкая глазами, шагнул к своему обидчику.

— Ты что, решил обвинить меня в нечестной игре? — его голос звучал как рык, а лицо перекосилось от злости. Лёгкий шум разговоров в зале стих; все глаза устремились к этой сцене. Шулер двинулся вперёд, готовый схватить Тенебриса за ворот.

Но внезапно на его плечо легла тяжёлая, уверенная рука. Олаф замер, как будто в неё влилась вся сила противостояния.

— Не стоит, Олаф. Этот человек — мой личный гость, — раздался спокойный, но властный голос мистера Мартина. Тот стоял в сторонке с кружкой эля, наполненной до краёв, и его глаза холодно блестели. — И мне крайне не хотелось бы, чтобы с ним что-то случилось.

Игрок вздрогнул, но не отступил.

— Он обвинил меня в нечестной игре! — прогремел он, обводя зал взглядом, как будто ища поддержки.

Вспыхнул шум. Люди, сидевшие за соседними столиками, повскакали со своих мест. Раздались проклятия, угрозы и гневные выкрики. Напряжение в воздухе можно было резать ножом, а тени от ламп дрожали на стенах, словно предчувствуя драку. Кто-то толкнул стул, он громко скрипнул, падая.

Но Мартин, не спеша, сделал шаг вперёд и вплотную подошёл к шулеру. Сначала он тихо обратился к нему, так что никто не услышал слов, а потом склонился к его уху и что-то прошептал. Лицо Олафа заметно изменилось: от гнева не осталось и следа, лишь усталость и странное понимание. Он кивнул, как будто соглашаясь с каким-то весомым доводом, и вернулся за свой стол.

Зал постепенно утих. Люди переговаривались шёпотом, с интересом глядя на Мартина. Тот снова поднёс кружку гостю.

В зале вновь повисла привычная тишина, нарушаемая лишь стуком кружек и треском дров в очаге. Хозяин таверны, сухопарый мужчина с резкими чертами лица, положил на грубую деревянную стойку тяжёлый медный ключ. Его массивное кольцо чуть звякнуло о столешницу.

— Ваш номер готов. Вот ключ, комната номер тринадцать, — произнёс он, безэмоционально глядя на гостя.

Тенебрис, не удостоив его лишним взглядом, достал из своего пояса небольшой мешочек. Лёгкий звон монет, мягче и мелодичнее, чем обычно, дал понять, что это золото. Бросил одну монету на стойку. Она с лёгким звуком упала, переливаясь в свете свечей.

— Думаю, этого пока хватит, — коротко ответил он, кивнув хозяину.

Легко поднялся из-за стола, его плащ едва слышно зашуршал по каменному полу. Золотая монета осталась лежать на стойке, как немое напоминание, что здесь был человек не из простых.

Поглядев по сторонам, Тенебрис направился к одному из углов зала, где, забившись в тень, сидел проигравший. Мужчина, кряжистый, с грубыми руками, привыкшими к тяжёлому труду, сидел, сгорбившись. Его лицо было скрыто в ладонях, плечи мелко подрагивали, выдавая рыдания.

— Сколько ты проиграл? — спокойно спросил бродяжник, его голос прозвучал низко, но твёрдо.

Проигравший вздрогнул, поднял мокрое лицо и дрожащим голосом ответил:

— Пятнадцать серебряных... Всё, что у меня было.

Тенебрис на мгновение задумался. Затем, не говоря ни слова, он извлёк из кармана небольшой мешочек. На ладонь легли монеты, звякнув одна о другую.

— Здесь семьдесят медяков, — произнёс он, протягивая мешочек. — Это семь серебряных. Такова была последняя ставка. Я возвращаю их тебе. Сегодня тебе достаточно карт.

Неудачник поднял на него затуманенные слезами глаза, несколько секунд смотрел в неверии, затем дрожащими руками взял мешочек. Казалось, он не знал, что делать: то ли благодарить, то ли извиняться. Внезапно он рухнул на колени и обхватил ноги благодетеля, его губы шептали слова благодарности.

— Не стоит. Это не ради тебя, — сурово отрезал помощник, отстранив его руку. — Это ради твоей жены и детей. Сохрани их.

Тенебрис уверенно шагал к лестнице, ведущей на второй этаж, чувствуя тихое удовлетворение от своего поступка. Помочь нуждающемуся, защитить семью от беды — разве это не высшее проявление справедливости? Он был твёрдо уверен, что поступил правильно. Но его остановил голос позади.

— Послушайте, сир, — раздалось с хрипотцой. Бродяга обернулся. Это был хозяин таверны. Его лицо, резкое и суровое, как резьба по дереву, отражало смесь усталости и тревоги.

— Ваше решение благородное, но неверное...

Гость приподнял бровь.

— Почему же? Я помог обманутому. Разве это не добродетель? — его голос прозвучал с лёгким вызовом, будто он не ожидал услышать такого упрёка.

Хозяин тяжело вздохнул, потер шею и покачал головой.

— Кривого исправит только могила, а игрока в карты ничто и никогда. Те деньги, что вы ему дали, пойдут на то, чтобы отыграться. И я уверен, это будет роковая ошибка.

Тенебрис нахмурился, но промолчал, внимательно слушая. Хозяин продолжал, указывая рукой в сторону зала:

— Карты для них сродни наркотическим веществам, смысл всей их жизни. Они живут ради азарта, ради очередного броска. Вот, взгляните, — он кивнул в сторону угла, где сидел проигравший.

Последовал взглядом за рукой. Мужчина, которому он только что помог, уже был у стола. Он торопливо перебирал в руках монеты, заговорщически переговариваясь с другим игроком, а на его лице читались знакомые признаки одержимости — блеск в глазах, нервные движения, желание вновь ощутить сладкий вкус риска.

— Видите? — продолжил хозяин таверны, его голос стал холодным и чуть насмешливым. — Вы только увеличили его дозу. Это не помощь, это капля яда в чашу, которую он выпьет до дна. Такие, как он, не умеют остановиться. Рано или поздно карты его погубят. Но... это было ваше решение.

Он хотел направиться к игровому столу, но Мартин остановил его, слегка наклонившись вперед:

— Не стоит, господин, вы только усугубите ситуацию. Позвольте мне показать вам вашу комнату.

С трудом поднимаясь по скрипучим ступенькам, он бросил взгляд через плечо. Сикарий, следуя за ним, с ухмылкой заметил:

— Осторожно, не ударяйтесь головой о потолок. Пожалуй, это будет хорошим оправданием для того, чтобы сказать, что второй этаж не был рассчитан на людей с вашим ростом. Признаюсь, это может вызвать некоторый дискомфорт.

— Ничего страшного! У меня нет привычки убивать трактирщиков из-за того, что им не удалось угодить мне с потолками, — ответил Сикарий с легкой усмешкой. — Для таких путешественников, как я, по сравнению с бескрайними просторами земли и неба, любая стена будет казаться тесной — будь то хижина рыбака или дворец короля.

— Ваша комната, конечно, не сравнится с величием дворца, но она гораздо лучше, чем хижина. Это лучшее, что я могу предложить вам в этом месте, — произнес Мартин, открывая дверь.

Сикарий вошел в комнату и огляделся. Простор был невелик, но уют создавали мягкие тени свечей и теплый свет, отражающийся от деревянных стен. Он улыбнулся и сказал:

— В этом мире даже самые скромные уголки могут скрывать уют и тепло. Спасибо вам за заботу, Мартин.

Мартин, с легким недоумением, произнес:

— Ложе может быть несколько грубоватым, однако я уверен, что вы привыкли проводить время под небом и на голой земле. Я оставлю вам фонарь, а если что-то понадобится, просто позвоните в колокольчик — нечего бегать по ступеням. Ну, вот, собственно, и все. Желаю вам хорошо отдохнуть, господин.

Сказав это, он закрыл двери и вышел. Тенебрис некоторое время стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам хозяина и скрипу лестницы. Наконец, звуки стихли. Путник вздохнул, облегченно откинув плечи.

Легким движением руки он отцепил ремень, на котором с левой стороны висел его меч — предмет, который он всё это время скрывал под плащом. Казалось, его накидка служила не столько для защиты от дождя и холода, сколько для постоянной маскировки. И в этом желании скрыть такую устрашающую силу не было ничего неожиданного.

Меч был двуручным, длиной полтора метра. Его клинок, вогнутой ромбической формы, в центре украшала перевёрнутая руна Альгиз (ᛉ) — пятнадцатая руна старшего футарка и шестнадцатая руна младшего футарка, которая означала смерть (ᛦ). Клинок, давно не полированный, выдавал следы приключений и сражений, в то время как крестовидная гарда, покрытая золотом, носила на себе величественное изображение медведя, символа силы и мужества. Ножны, сделанные из крепкого дуба и обтянутые кожей крокодила, как и сама рукоять меча, говорили о непревзойдённом мастерстве и долговечности.

Тенебрис осторожно коснулся холодной стали, его сердце забилось быстрее.

— Да уж, дружище, сильно тебя потрепало. За последний месяц много всякого случилось с нами, но нечего, сейчас я тебя отполирую, — обратился Сикарий к своему мечу. — Но сначала и мне самому надо немного подлатать себя.

Он поставил меч к стене рядом с окном, туда же примостился колчан с луком и стрелами. Отстегнув мокрый плащ повесил его на быльце кровати. Далее Тенебрис оголился по пояс. На груди и руках виднелись следы свежих ожогов — они сильно болели и не давали телу спокойствия.

Из своего мешка путешественник достал зверобой. Эта трава приносила некоторое облегчение для тела. Обработав ожоги, он обмотал их чистым бинтом, смоченным в масле. Казалось, он так сосредоточен на оказании первой помощи себе, что не заметил темный силуэт, который залез к нему в окно. Черный человек схватил клинок и уже собирался спрыгнуть на улицу, как вдруг, из-за сквозняка, форточка закрылась.

— Ты думал, что я не замечу тебя? Что сможешь уйти отсюда с моим оружием? Напрасно… — произнес Сикарий, глядя на вора.

Вор поднял меч и занял угрожающую стойку.

— Ха-ха, ну и дурак. В таком маленьком помещении ты не сможешь ударить по мне таким тяжелым мечом. Это глупо и не имеет смысла. Другое дело — метательный нож, вещь хорошая, прагматическая.

Клинок, пущенный умелой рукой, застрял в плече неудачника-вора.

— Однако глаз у тебя наметан, — сказал воин, присматриваясь к своему врагу. — Ты взял одну из самых дорогих вещей в этой комнате. Кто ты?

Вор только скулил от боли.

— Твое лицо кажется знакомым. Хм… Точно, ты сидел в зале. Уверен, у тебя есть сообщник, сам бы ты такое дело не провернул. У тебя есть два решения: отдаёшь меч, и я тебя не убью, если исчезнешь из моих глаз долой, или упрямишься, и я тебя прикончу на месте. С моим ножом ты уже познакомился, будь уверен, их у меня хватает с избытком.

Он начал пятиться от наступающего на него Сикария.

— Не надо, господин, я верну все и исчезну отсюда!

С этими словами он протянул меч, склоняясь к отказу от дальнейших действий.

— Правильное решение. Но, знаешь, подожди-ка... — сказал Сикарий, вновь повысив голос. — Куда ты собрался? Я еще не закончил.

— Вы обещали меня не убивать, — пропищал он от страха.

— Убить? Нет. Я просто оставлю тебе сувенир на память. На севере воров помечают особым способом: им отрезают пальцы правой руки и вырезают букву "В" на лбу, дабы сохранить других людей от этих уродов.

Бродяга медленно приближался к испуганному вору, его глаза сверкали хищным блеском. Пространство вокруг казалось наполненным тяжёлым напряжением, как перед бурей. Вор, едва удерживаясь на ногах, задним числом осознал, что оказался в ловушке, и его сердце бешено колотилось в груди.

— Ты выбрал плохое время и место, чтобы ковать свою судьбу, — произнес он, вынимая острый нож. Лезвие весело сверкнуло в тусклом свете. — Пора заплатить за твои глупости.

Боль от ранения на плече заставила вора вскрикнуть, но страх от взгляда бродяги был гораздо сильнее. С каждым шагом к нему подходил безжалостный мучитель, настроение которого было игривым и холодным. Жесткость намерений нарушала весь смысл слова «прощение».

Как холодное дыхание зимнего ветра, нож в руках мужчины нежно коснулся запястья вора. Он медленно, с тщательно взвешенными движениями, прижал его руку к столу, словно решая, с какой стороны взять дело на себя. Вор закусил губу, чувствуя, как холодный металл соприкасается с кожей — страх пронзил его нутро.

— Первый палец… — произнес бродяга, словно это было не просто наказание, а ритуал. Он опустил нож, и с хрустом отрезал палец, так что кровь брызнула на пол яркими каплями. Вор вскрикнул, его крики перебивала лишь тишина, которую прервали звуки жадных капель, падающих на пол.

Мужчина, не проявляя ни малейших признаков эмоций, положил отрезанный палец в небольшой кожаный мешочек, весело подмигнув виновнику этих страстей.

— На память о нашей встрече, — произнес он, удерживая мешочек перед глазами вора, словно показывая трофей.

Затем он взялся за лоб вора, поднимая его голову, чтобы глаза их встретились.

— Теперь буква "В", — сказал он спокойным тоном. Вор замер, осознавая, что он не сможет убежать от своего судьбоносного выбора. Бродяга точно и безжалостно врезал ножом в лоб, разрезая плоть без всяких сомнений. Ледяной пот собирался на висках вора, когда холодное лезвие вскрыло его кожу, оставляя за собой окровавленный знак.

Сквозь стенания и ужасающие крики мужчина в аккуратной манере вырезал букву "В", и кровь взметнулась ещё выше, как будто сама природа протестовала против этой жестокости. Он отступил назад, наблюдая, как мрак охватывает ослабевшее тело вора.

— Век живи, век учись, — произнес он, удовлетворенный работой. — Теперь мир будет знать тебя как вора, оставшегося без пальцев и без будущего.

Взглянув на отрезанные пальцы и первую букву на лбу неудачника, бродяга почувствовал, как его ожидания сбываются, а награда за эту жестокую честность окрасила его руки в алые краски на память об этом моменте.

Вор медленно оседал на пол, его последние крики смешивались с тишиной, заполнившей помещение. Он чувствовал, как темнота свивается вокруг него, как будто сама смерть готовится забрать его в свои объятия. Тенебрис, похоже, был не слишком озабочен его страданиями; его глаза все еще сверкали идеей, которую он носил в голове.

— Ты думал, что сможешь безнаказанно безжалостно относиться к другим, — произнес бродяга, потирая нож об одежду. — Молись, если веришь, что это избавит тебя от последствий.

Собравшись с силами, вор взглянул на своего мучителя — одетого в потёртые вещи, но даже в их простоте чувствовалась угроза. Бродяга явно знал, что делает, и получал от этого удовольствие.

— Почему? — задыхаясь, произнес вор, его голос едва слышен. — Почему именно я? Я просто... просто хотел выжить…

— Выжить? — усмехнулся бродяга. — За счёт других? В этом мире не хватает честных людей. Каждый из нас должен заплатить по счетам, и ты, как никто другой, доказал свою гнусность. Мне неприятно было встретить такого, как ты.

Он встал, оставляя вора на полу, истекающего кровью и страдающего от боли, словно произведение искусства, созданное в муках. Воин с удовольствием огляделся, любуясь своей работой. Смешанные чувства гнева и удовлетворения переполняли его, приводя в восторг от достигнутого.

На мгновение он задумался о том, что осуждение — это такая же форма жизни, как и преступления, а казнь — это способ несовершенства подавить.

— Скажи, — произнес он, оборачиваясь к воришке, который еле приоткрыл глаза, — ты удивлен тем, что теперь твоя судьба написана кровью? Ты думал, что все дело в удаче?

Вор не смог ответить, его сознание постепенно ускользало, как песок сквозь пальцы. Бродяга, видя это, покачал головой.

— Воришка, ты не понимаешь главного. Не удача определяет успешность хищника; это знание, умение правильно выбирать момент и возможность избавиться от своих жертв. Ты не был хорошим хищником.

Он ступил ближе, наклонившись над раненым.

— Не забудь об этом уроке. Теперь ты не только неудачник, но и символ.

Некоторое время он постоял молча и были слышны лишь крики вора.

— Можешь кричать сколько угодно, — безжалостно отрезал бродяга, его голос звучал, как боевая труба среди тишины, — камни с магическими рунами блокируют все твои звуки. Я преподал тебе урок, где ж твоя благодарность? Сегодня ты потерял пальцы, а завтра, с такой профессией, можешь лишиться головы.

Он выжидательно посмотрел на вора, который, стиснув зубы от боли, пытался совладать с ситуацией. Бродяга продолжал, не обращая внимания на терзания жертвы:

— Хватит болтовни! Убирайся отсюда, пока я не изменил свое решение.

— Я не могу выбраться отсюда с одной рукой, — выдавил из себя вор, его голос звучал слабо и полон отчаяния.

— Если не уберешься отсюда, то тебе будет только хуже, — ответил бродяга с ледяным бесстрастием. — Твое присутствие утомительно для меня.

С этими словами он отвернулся, оставив вора погруженным в свои мрачные мысли. Взгляд скользнул по полутёмному помещению, где тени словно танцевали под тусклым светом, пробивающимся сквозь узкие окна. Сикарий, довольный своей работой, решил немного поразмышлять и заняться своим мечом.

Он уселся на холодный каменный пол, положив клинок перед собой. Меч был его гордостью — изящно заклёпанный, с блестящей сталью, отражающей свет, словно бездонное море. Кончики его пальцев проводили по лезвию, проверяя каждую царапину и потертость, оставленные в боях.

Тенебрис достал кусок кожи и специальный порошок для полировки, прежде чем приступил к процессу. Нежно, словно ухаживая за любимым питомцем, он начал двигать тряпку по поверхности меча. Каждый чёткий круг приносил блеск, который напоминал о былых победах и сражениях, о каждом моменте, когда этот меч был в непосредственной близости от жизни и смерти.

Он медленно, с сосредоточенным выражением лица, полировал клинок, чувствуя, как тепло его дыхания окутывает холодный металл. Лезвие вскоре заиграло под его руками, отражая мучительные переживания, которые он оставил позади. Руна, выгравированная на основании, казалась живой, словно просила о новой истории, о новом испытании.

Шум полировки был единственным звуком в этой мрачной тишине. Каждая движения вдоль меча приносила ему утешение, позволяя сосредоточиться на его ремесле, а не на страданиях вора. Взгляд Тенебриса был сосредоточен, каждое движение четким и уверенным, как нанизывание бус на нить; он не торопился, наслаждаясь знакомым ритуалом, где каждый мазок был уверенным шагом к подготовке к очередному испытанию.

Поднял меч к свету, чтобы увидеть, как играют на нем блеск и отражения. Удовлетворение заполнило его, вселяя уверенность в будущие сражения. Тенебрис знал: его преданность мечу и искусству его обращения возвратит ему и власть, и уважение.

Когда процесс завершился, он с тихой гордостью посмотрел на свое творение. Меч сверкал, готовый к новым испытаниям.

Тенебрис устало опустился на кровать, и его тело, словно покорившееся тяжести дня, погрузилось в мягкие перины. Свет мягко освещал комнату, создавая уютные тени и подчеркивая каждый уголок, как если бы сама природа прощала его за испытания, которые он перенес. Его разум, однако, продолжал бродить по полям битв, танцуя среди воспоминаний о сражениях, где сталь встречалась со сталью.

Закрыв глаза, он позволил себя унеси в мир спокойствия, где заботы и тревоги постепенно растворялись, как утренний туман на высоких горах. Тишина окутала его, успокаивая, словно шелест листвы в далеком лесу. В этот момент он отпускал все, что терзало его в течение дня, и его мысли плавно сменились яркими образами.

Перед тем как погрузиться в сон, в его воображении возникли образы славных сражений — развеянный ветер, подхватывающий клочья ненужных страхов, и блеск его меча, сверкающего на фоне серого неба. Он видел, как его рука уверенно наносит удары, как каждый взмах ведет к победе. В его сердце заполняла уверенность, как река, стремящаяся к морю, и эта решимость наполняла его дух.

Когда он окончательно погрузился в сон, его дыхание стало ровным и спокойным, как воды тихого озера, отражающего ясное, безоблачное небо. В темноте его сердца сохранялась тихая надежда на будущее — на новые начинания и испытания, которые, несомненно, принесут мечу новую историю, сверкающую, как звезда на ночном небе, полную приключений и славы. В этой загадочной тишине он обрел мир, о котором так долго мечтал.

ІІ. Вестник

В раннее утро, когда мир еще только пробуждается от забвения ночи, в Йордвене царила особая тишина. Солнце, медленно поднимаясь над горизонтом, окутывало землю золотистым светом, словно легкое одеяло, раскрывающее тайны нового дня. Легкий туман стелился по земле, словно мечты, которые еще не успели стать реальностью, настойчиво тянулся к холмам и полям, унося с собой следы ночного мрака.

В деревнях простолюдины поднимались с первыми лучами, слыша, как кукушка, выкрикивающая свои потоки, звала их к новым трудам. Женщины, зажигавшие огонь в очаге, поднимали детей, покачивая их на руках, а мужчины, с лицами, покрытыми следами усталости, быстро собирали инструменты для утренней работы. На полях уже слышался звук серпов, срезающих шелковистую траву, которую весна напоминала о себе свежестью и опытом.

На берегах рек, сквозь крики уток и шорох трав, начинали собираться рыбаки. Их руки были привычно грубы от труда, но взгляды полны надежды на богатый улов. В воздухе витали ароматы влажной земли, смешанные с запахом еще неостывшего дыма от костров. Куры, ходившие по дворам, предвкушали кормежку, оживляя утреннюю симфонию звуков деревни.

Тем временем, в замках и усадьбах, окруженных высокими стенами и густыми садами, господа все еще покоились в своих роскошных постелях, укутанные в плюшевые одеяла. Сны их были полны благородных дела и сражений, где полные гордости рыцари боролись за славу и честь. Но в этот час, когда утренний свет едва успевал проникать в окна, их волнения и заботы казались далекими и незначительными.

Госпожа дома, ликуя от сладкого сна, беззаботно спала, её лицо освещала утренняя заря. Она вела беседы со сновидениями о баллах и пышных пиршествах, где сбывались мечты о любви и богатстве. Но за пределами ее света, в обширном саду, старые слуги и горничные уже трудились, убирая листья, собирая плоды, поливая цветы, чтобы все выглядело безупречно к утреннему приему.

На кухне, куда врывался свет, раздавался треск дров в печи и шорох скатертей, заготовленных для предстоящего завтрака. Итак, утро ворвалось в твердыни тишины, раскручивая деликатное руно жизни. Овсяная каша шипела в больших медных котлах, а аромат свежего хлеба заполнял воздух, напоминая о тепло и заботе, которыми пропитана каждодневная жизнь простолюдинов и господ.

В это время промежуток между миром простых людей и миром аристократии продолжал существовать в своем замысловатом танце — там, где тяжелые кирки простолюдинов стучали по камням измеряемого буднего труда, там, где серебряные приборы нежно переливались в светлых залах, где господа собирались, мечтая о невидимых врагах и недостижимых целях.

Так медленно растекалось утро, обволакивая всё вокруг, создавая покой и суету одновременно. И, несмотря на различия в жизни и заботах, воздух был пропитан единственным духом — духом земли, труда и бесконечных надежд на новый день, еще не написанный и полный неожиданных поворотов.

Несмотря на небесный девиз «Кто рано встает, тому Бог дает», жизнь в этом мире не всегда оправдывала эти слова. Здесь, в прозрачном свете утренней зари, трудолюбивые сеяли и жали на заботливой земле, но их усилия часто растворялись в воздухе, как утренний туман. Селяне, поднимаясь с первыми петухами, имели лишь крохи для своих нужд, их мускулы ослабевали от постоянного труда, а лица сморщивались под тяжестью ежедневной борьбы за выживание. Их дни проходили в терньях забот, за гнилую картошку или немного ячменя — слишком часто это не приносило и куска хлеба на стол.

В то время как на полях их труд, отмеченный бессонными ночами, становился неслышным эхо, в замках, выкрашенных в роскошные цвета, богатство текло рекой. Богачи и знать, спящие в своих шелковых ложах, нежились в комфорте, уютно завернувшись в одеяла, вышитые золотом, никогда не включая в свои мечты мысли о трудностях тех, кто находится под их властью. Их речь была полна высоких слов о добродетели и благосостоянии, но в действительности проявления сострадания к простым людям были лишь мимолетными порывами, затмеваемыми жадностью и одержимостью властью.

На праздниках, когда столы ломились от яств, а бокалы наполнялись вином, простые люди могли лишь наблюдать, через зашторенные окна, как их хозяева веселятся, не осознавая, сколько рук и сердец трудилось, чтобы накрыть эти пышные пиршества. Они уставали от безработицы и беспомощности, чувствуя, как несправедливость крадется к ним, как тень, что никогда не покидает.

В этом неравенстве зарывалась боль, словно колючки в созидаемой жизни. Труд, который требует так много сил и страсти, отдавался владыке в виде долга и налогов, а не любви и заботы. Каждый понедельник, когда селяне возвращались к своим полям после короткого отдыха, они знали, что новая неделя снова станет испытанием на прочность, а выбором между голодом и рабством; они бредили мечтами о жизни, где их усилия будут вознаграждены, где и их дети смогут полежать на широкой постели, не зная ни бедности, ни забот.

Эти противоречия становились все больше, как разногласия между небом и землей. Селяне знали, что жестокий мир не поддерживает справедливость, а кольца богатства все больше затягиваются на шее тех, кто никогда не знал простоты жизни, их сердца оставались холодными и далекими от тепла общих страданий. Так будто бы небесный девиз обманывал их, оставляя лишь тени надежд, которые, словно пепел, разносились по ветерку, едва-едва касаясь земли, где реальность была столь жестокой и непревзойденной.

В это раннее утро Тенебрис Сикарий был уже на ногах. Жизнь бродяги, охотника на бандитов, нежить, монстров и людей, объявленных вне закона, имела свои суровые правила. Одно из них — вставать с восходом солнца, чтобы прожить день на несколько часов дольше, обеспечивая своё будущее. Будущее, до которого многие не доживают, а те, кому это удаётся, остаются калеками — физически и чаще душевно. Вот до чего доводит вся эта гонка за счастьем.

Среди бродяг и авантюристов все же встречаются честные люди с остатками достоинства, которые, имея старый ржавый меч и здоровое тело, пытаются заполучить хоть немного того богатства, которое оседает в руках безжалостных. Однако Сикарий никогда не жаловался на свою судьбу — ни людям, ни богам. Его моральные принципы запрещали всякое нытье и слёзы, а образ жизни, который он вел, имел для него свою изысканность. Он умел находить красоту даже в самых суровых условиях, где другие увидели бы лишь грязь и унижение.

Тенебрис был тем человеком, который из кучи навоза мог вытащить горошины золота голыми руками, а затем создать из них произведение искусства. В его жизни не было места для жалости к себе; вместо этого он использовал каждую трудность, чтобы закалить свой дух. Он зарабатывал на хлеб не только мужеством, но и хитростью, умея ловко маневрировать между опасностями, которые подстерегали его на каждом шагу.

Секрет его силы заключался не только в физической выносливости, но и во внутренней гармонии. Он понимал, что истинное счастье не измеряется богатством, а заключается в умении находить свет даже в темные времена. В каждой прожитой минуте он искал смысл и цель, что делало его жизнь насыщенной и полной. Эта философия помогала ему преодолевать любые преграды, наполняя каждое утро надеждой и решимостью.

Он был также наделён редкой способностью видеть в людях то, что они сами часто не замечают — остатки чести, глубоко скрытые за масками эгоизма и жадности. Он умел вдохновлять других, подталкивая их к изменениям, и даже в самые тёмные моменты его присутствие приносило ощущение надежды. Он знал, что каждый способен на величие, если только сможет выйти за пределы собственных страхов.

Таким образом, Сикарий оставался верен своему пути, избегая разочарования и не поддаваясь искушениям, которые разрушили бы его душу. Он стал живым символом стойкости и мужества, отражением тех, кто не сдается даже перед лицом отчаяния, созидая из хаоса свою судьбу. Именно таков был Вестник — не просто охотник, а человек, который, несмотря на все тяготы, искал и находил смысл своей жизни в каждом ударе судьбы.

В то утро Тенебрис находился в конюшне трактира, седлая своего верного коня, уже не молодого, но преданного, как старая собака. Его движения были уверенными и быстрыми; было очевидно, что он куда-то спешит. Он приехал в Йордвен с определенной целью, но сама цель оставалась неясной. Продавать товар и получить золото? Но читатель помнит, что Сикарий был при деньгах, и его движения не говорили о необходимости в монетах.

Может, причина его визита к местной красавице? Однако Тенебрис уже пять лет не имел отношений с девушками, так что такой мотив выглядел весьма нелепо. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз его сердце трепетало от любви или увлечения. Следовательно, что же привело его в царство Йордвен, когда-то богатое, а нынче постепенно угасающее?

Эти вопросы терзали ум хозяина трактира, мистера Мартина, который был поведён из сна, когда его гость разбудил возмутительно ранним утром. Мистер Мартин, привыкший к размеренной жизни своего заведения, приподнял брови в недоумении, когда увидел, как Сикарий спешно готовится к выезду. "Наверняка это не просто его утренние привычки," — подумал он, подметая пол конюшни и поглядывая на своего постояльца.

С другой стороны, у Мартина имелся опыт видеть в глазах людей, что они возят за собой, даже если сами они этого не замечают. Он знал, что Тенебрис несет с собой всё, что может изменить ход событий. Возможно, он был охотником, но в этот момент его задача могла быть гораздо более значимой, чем простая продажа или мимолетное увлечение. В его молчаливом взгляде скрывалась уверенность, как будто он знал, что задача, которую он собирался выполнить, могла изменить не только его судьбу, но и судьбу самого Йордвена.

Тем временем, конь нетерпеливо подергивал головой, ощущая готовность своего хозяина к приключению. Мартин почувствовал, что этот странный бродяга готов снова войти в круговорот событий, которые могут принести и радость, и беду в угасающее в такое время царство. Словно ветер, уносящий пыль с дорог, Тенебрис, глядя на своего коня, думал о причинах, ради которых он прилетел в этот забытый город. Долгое отсутствие в Йордвене оставило отпечаток на его душе, но неведомые силы тянули его обратно, к северу, где его прошлое встречалось с неопределенным будущим.

— Мистер Мартин, я покидаю вас, но не стоит огорчаться — мне предстоит вернуться, — с легкой улыбкой произнес Тенебрис, уже сидя на своем коне. — И все же мне кажется, что вы несколько надурили меня с оплатой, — сказал Сикарий, взглянув на Мартина с легким укором. Его голос звучал уверенно, будто каждая интонация подчеркивала вес слов.

Мистер Мартин, слегка смутясь, быстро ответил:

— Никак нет, сер, — живо ответил хозяин трактира, — ваш котел любитель желтого овса, а он стоит немало.

— Да, но Мирон привык к изыскам, и хозяину стоит трудиться, — отмахнулся Сикарий с легкой иронией. — Не запирайте двери до трех часов ночи. Если я не приеду, значит, так сложились обстоятельства.

— Куда вы сейчас, сир? — попытался спросить мистер Мартин, но Сикарий лишь слегка склонил голову, словно обдумывая, стоит ли делиться подробностями.

— Мне кажется, это не твоего ума дело. Занимайся своим трактиром и постарайся меньше дурить людей, —произнес он, обводя взглядом конюшню и ее обремененные усталостью углы. В его голосе звучала решимость, и хитрые глаза искрились от задорного пламени приключений.

— Ну, значит, до свидания, — заключил он, и, уверенно послав коня в галоп, покинул заведение.

Хозяин трактира еще некоторое время провел в конюшне, размышляя о странном госте, которого только что проводил.

— Хм, странный он человек, действительно странный... — ворчал он, не в силах избавиться от тревожных мыслей. — Но заплатил мне все честь по чести, однако... Хм... Говорят, люди видели, как из его окна ночью вылезал какой-то человек. Я же ничего не слышал, а мои комнаты как раз прослушиваются. Может, он королевский шпион? Если так, то мое скромное заведение могут закрыть!

Мартин покачал головой, ощущая, как внутри него нарастает волнение. — Это очень интересно... — продолжал он говорить сам с собой, пытаясь найти ответы на свои вопросы.

Наконец, он направился в свою комнату, чтобы выпить снотворного и, хотя бы немного, забыться сном. “ Будет лучше, если он не вернется, — подумал он, проваливаясь в объятия Морфея. — Проблемный тип. А его взгляд... Когда на тебя смотрит такой человек, чувствуешь себя беззащитным ребенком, только что вылезшим из утробы матери”.

***

Тем временем вестник Тенебрис ловко пробирался по улицам Альгарда, главного города царства, знаменитого своими великолепными замками и величественными крепостями. Здесь, среди ярких базаров и рынков, где продавались редчайшие реликвии, находился королевский дворец, олицетворяющий силу и власть. Город славился не только своей историей, но и храбрыми рыцарями, которые в прошлом защищали его от внешних угроз.

Торговцы, суетливо перемещавшиеся между прилавками, вскрикивали, предлагая свои товары, но Тенебрис не обращал на них никакого внимания. Его фигура, облаченная в темные доспехи, которые резко контрастировали с яркими нарядами горожан, уже привлекала взгляды зевак. Люди остановились и переглядывались с недоумением и тревогой. Его присутствие чувствовалось как предвестие каких-то бурь.

Сикарий легко пересекал улочки, как тень в ночи, и, несмотря на свое спокойствие, он внушал прохожим страх. Войны в этих землях не было уже много лет, но такие, как он, вызывали в людях давние воспоминания о разрушениях и страданиях. Горожане избегали даже замахиваться на разговор с ним, полагая, что его приходы предвещают беду и несчастья в мирную жизнь Альгарда.

Эта холодность, исходившая от горожан, не трогала Тенебриса. Прожив всю жизнь берсерком-охотником, он привык к недоверию и даже сам перенял эту настороженность. К таким, как он, нельзя питать доверия — сражения ломают личность и превращают ее в разбитое стекло, способное ранить других. Перепады гнева и радости столь же неустойчивы, как ветер, который меняет направление по воле капризной природы.

С решительным шагом он вышел за пределы города и направился на северо-запад, четко осознавая, что ищет. Его взгляд был устремлен вперед, сосредоточенный и решительный, словно он искал нечто важное на горизонте. Ветер шевелил его волосы и потоки темного плаща, который развевался за ним, добавляя ему видимости неуловимости.

Он выехал за пределы города и, легкой трусцой скользя по зелёным просторам, двигался среди полей, усыпанных золотыми колосьями пшеницы. Крестьяне, занятые тяжелым трудом на земле, приостановили свои дела и с испугом в глазах наблюдали за ним. Долгое время путники обходили эту дорогу стороной, потому что хозяин полей всё чаще ощущал раздражение. По одному его жесту падали головы, и кардинально менялись судьбы, без всяких обвинений и предостережений. Таким был герцог Ганелон, правая рука его величества, символ беспощадной власти и страха.

Путь к владениям герцога Ганелона извивался через живописные луга и густые леса, которые в тени солнца казались безмолвными и зловещими. Сначала путешественник проходил мимо неглубокой реки, берега которой были усеяны камнями, а над водой порхали нежные стрекозы. С каждым шагом шум леса усиливался — шелест листьев, трели птиц и редкие звуки далеких животных создавали ощущение живой природы.

По мере приближения к замку, пейзаж постепенно менялся. Поля, когда-то радующие глаз золотыми колосьями, теперь выглядели несколько запущенными, на них застыли в ожидании крестьяне, чьи лица отражали страх перед гневом герцога. Дорога сужалась, превращаясь в узкую тропу, обрамлённую высокими, местами заросшими кустарником деревьями, иногда озаряемую лучами солнечного света.

И вот, наконец, высился замок герцога — величественное сооружение, построенное из серого камня, отчётливо выделяющееся на фоне неба. Его башни с острыми крышами, словно прокалывали облака, а огромные деревянные ворота, украшенные металлическими накладками, внушали трепет. Мрачные стены замка были исписаны следами времени, а высокие окна, затянутые тяжёлыми шторами, только усиливали атмосферу тайны.

Внутри замка царила строгая обстановка. Массивные дубовые двери вели в величественные залы, где висели портреты предыдущих владельцев, чьи суровые взгляды, казалось, следили за каждым шагом посетителей. Огромные каменные камины, в которых иногда разгорался огонь, стояли в ожидании, обрамляя залы теплотой. Но даже здесь ощущался холод власти Ганелона: стальные оружия, выставленные на стенах, напоминали о его безжалостной руке.

К замку примыкали обширные сады, некогда цветущие, но теперь, увы, запущенные. Даже природа здесь, казалось, подчинялась воле герцога, её былые краски медленно тускнели под тяжестью страха. Замок был не только резиденцией, но и крепостью, где сосредоточивалась вся мощь и влияние его правления — и с каждым мгновением его тёмная слава лишь укреплялась.

Но именно сюда направлялся Тенебрис, не боясь слухов, основанных на правдивых рассказах. В глубине души он знал, что знаком с этим человеком и мог предугадать, чего ожидать от герцога Ганелона. Когда Тенебрис подъехал ко двору герцога, его удивление вызвали закрытые ворота и опущенные мосты через широкий ров, который окружал замок. Такие меры предосторожности всегда настораживали; это было вразрез с привычной открытостью, которую демонстрировал Ганелон.

Сикарий, настраиваясь на энергичную встречу, остановился, окинув взглядом каменные стены, которые казались ещё более угрюмые под облачным небом. Ганелон всегда радушно принимал бродяг и путешественников, демонстрируя благородство, несмотря на свою жестокую репутацию. Он никогда не запирал дверей, предпочитая оставаться в тени своей силы и уверенности.

«Неужто что-то случилось?» — мелькнула мысль в голове Тенебриса. Он помнил, как многие знали о его мужестве и справедливости, но сейчас этот знак настораживал. Что могло произойти, что заставило его друга ввести такие строгие меры? Шумного ветерка не слышно, даже трава вокруг замка казалась застывшей в ожидании каких-то событий.

Вестник поднял охотничий рог к губам, плотно сжав его. Он сделал глубокий вдох и протрубил в него, вызывая мощный, звенящий звук, который, как громкий раскат, звучал в тишине леса. От его призыва тяжелый мост, словно пробуждаясь от долгого сна, с глухим и зловещим скрипом стал опускаться через ров. Каждая балка и цепь стонали под собственным весом, создавая атмосферу напряженности.

Тем не менее, стражники, стоявшие на страже, лишь молча наблюдали за происходящим, их лица бесстрастны, а тела неподвижны, как каменные статуи. Один из стражников, с мускулистым телосложением и жестким взглядом, шагнул к Тенебрису, наклонившись вперед.

— Убирайся, бродяга, — резко произнес он, голос его был груб и неприветлив. — Герцог Ганелон уехал на охоту, и мы не подаем всякому сброду. Неужели не ясно? Никак нельзя тебе сюда.

— Но мне нужно пройти, это важно! — воскликнул Тенебрис, чувствовавший, как внутри зрела злость и отчаяние. — Я должен довести дело до конца!

Стражник усмехнулся, на его лице появилась злобная улыбка.

— Да что тебе нужно? Убирайся в Утгард, или мы спустим голодных псов на тебя. — Он указал на своих товарищей, которые, стоя неподвижно, лишь ждут команды. — Тебе не поздоровится, если не пойдешь по-хорошему.

В воздухе повисло напряжение. Тенебрис осознал, что пути назад не будет, и стражи не собираются уступать.

— Скоро ли вернется ваш хозяин? — спросил путник, на мгновение сбросив с плечи тяжелый груз неуверенности.

— Почем знать, — парировал стражник, сутуло потянувшись к своему мечу. — Но коль он нужен, то поищи его в лесу.

После этих слов Тенебрис молча пересек мост, его шаги утопали в звуках скрипа опускающегося сооружения. Густой лес, встретивший его по ту сторону, казался живым, наполненным шорохами и стонами. Деревья, вытянувшись к небу, образовывали сплошной зеленый купол, пропускающий лишь редкие проблески солнечного света. Лишь совы и глухари нарушали тишину, создавая ощущение отдаленности от цивилизации.

Мужчина двигался сквозь заросли, его разум был сосредоточен на поисках. Он вслушивался в звуки леса, стараясь уловить хоть малейшие признаки присутствия герцога Ганелона. Его сердце забилось быстрее от напряжения. Вдруг, среди листвы, до него донеслись далекие крики и топот ног. Всё громче становились звуки, пока они не превратились в яростный гул.

Тенебрис замер, всматриваясь в сцену, развернувшуюся перед ним. В полумраке леса, среди деревьев, группа охотников со смутными лицами и острыми взглядами, захваченная азартом погони, мчалась за своей жертвой. Каждое движение казалось слаженным, как у хорошо отлаженного механизма. Сердца охотников стучали в унисон, отражая искреннюю жажду преследования.

Раненая лань, ее белоснежные ноги были изранены, выпрыгнула из-за кустов с ужасом в глазах. Она, словно ветер, неслась сквозь траву, но была слишком ослаблена, чтобы продолжать свой стремительный бег. Кровь, вытекающая из ее боков, оставляла следы на земле, как напоминание о том, что она — не просто жертва, но живое существо, борющееся за свою жизнь.

Внезапно в поле зрения Тенебриса появился герцог, присоединившийся к погоне с легкостью, грацией и решимостью. Его фигура была напряженной и внушительной, глаза светились настойчивостью. В след за остальными он врезался в самую суть происходящего, его движения были быстрыми и точными. Ганелон выкрикивал приказы своим товарищам, его голос пронзителен, как стрела, пронизывающая воздух.

— Не дайте ей уйти! — закричал он. — Она не сможет далеко ускользнуть!

Охотники, вдохновленные его присутствием, увеличили скорость, как будто сами деревья отступали перед их стремлением. Герцог с непоколебимой решимостью мчался следом, ловко маневрируя среди деревьев, он демонстрировал все свои навыки — их слаженность была как искусно натянутая струна, готовая разорваться лишь от малейшего прикосновения.

Немедля ни минуты, Сикарий стремительно поведал своего быстроногого коня вперед, стремящийся к группе охотников, теряющих дистанцию. Его тело было сосредоточено и напряжено, а ветер свистел в ушах, когда он словно стрелялся вперед, обгоняя всех, кто пытался назвать себя охотниками.

Скорость коня была потрясающей; мускулы на крупе животного напрягались и расслаблялись в ритме его мощного галопа. Вскоре Тенебрис оказался в центре событий, его четкий взгляд устремился к раненой лани, которая, несмотря на страдания, все еще пыталась споткнуться и увернуться от преследователей.

Отправив коня к началу погони, он натянул тугой лук, как спортсмен, готовящийся к соревнованию на пределе своих возможностей. В его руке стрелы были обречены лишь на успех. Сосредоточенность, накал страсти и безжалостность охотника сочетались в одном движении. Ветер поддержал его замысел, словно готовый стать спутником в этом той сказочной гонке.

Секундное затишье, в котором взорвался его крик в себе, и он выпустил стрелу. Лёгкая и изящная, она стремительно полетела, словно гигантская птица, вырвавшаяся из клеток загадки. Звонкая стрела прорезала воздух, оставляя за собой едва уловимый шлейф и зовя каждого зрителя, его работа была выполнена медленно и уверенно.

С точностью, на которую способен лишь мастер, стрела мягко вошла в шею жертвы, пронзая её с изяществом и безжалостной силой. Лань обмякла, издав тихий вздох, и её ноги подогнулись под тяжестью удара. Во мгновение ока её судьба была решена, и остальная часть группы охотников, завороженная действом, замерла в ожидании.

Сикарий сошел с коня, подойдя к истекающему кровью животному. Глаза его светились страстью и триумфом, этот миг ждали так долго — момент, когда жажда охоты приводила к результату. Взгляд охотников за ним наполнился восхищением и страхом перед его мастерством, в то время как в воздухе витал запах крови.

Сзади раздался низкий, пронзительный голос, который остановил всех на месте.

— Уж не знаю, какой дурень осмелился ослушаться моего приказа, но ты пожалеешь...

Из тени деревьев вышел граф, его присутствие заполнило пространство внушительной энергетикой. Он был высок, с крепким телосложением и суровыми чертами, которые придавали ему ауру власти и угрозы. Лицо графа было обрамлено густыми черными усами, а яркие глаза, сверкающие, как лава, отражали его безжалостный характер. Он был одет в темный, изысканный камзол, украшенный золотыми вышивками, что выделяло его статус среди остальных. Как хищник, он окинул взглядом охотников и раненую лань, готовясь действовать.

Но на его язвительные слова ответил вестник, дерзко показывая свою смелость:

— Уж этого дурня ты не накажешь.

Граф с едва заметной усмешкой обернулся к нему, исследуя его лицо, и, наконец, произнес:

— Неужто это ты, Тенебрис, черный ворон?

— Именно он... — подтвердил вестник.

Как только их взгляды встретились, граф и Тенебрис обменялись теплым объятием, неожиданным мгновением после напряженного столкновения. Весь гнев и недовольство, которые могли возникнуть ранее, моментально исчезли в радости встречной дружбы.

— А я уж думал, что ты покинул наш мир. Два года — ни слуху ни духу... — поинтересовался граф, его голос стал мягче, а лицо озарилось искренней улыбкой. — Какими судьбами? По делу иль в гости?

— И погостить, и по делу. Больше по делу. Ты ж меня знаешь, не люблю приходить без цели, — ответил Тенебрис, наконец почувствовав уверенность, когда старый друг предложил ему пространство для объяснений.

— Ха-ха-ха! Уж я-то знаю. Ты ж наш вестник, черный ворон, — громко рассмеялся граф, его смех лился, как ручей, размывающий недоразумения, которые могли возникнуть между ними.

Герцог, демонстрируя свою привычную уверенность, повернулся к остальным охотникам и отдал приказ:

— Ну коль по делу, поедем ко мне!

С его командой свита начала перемещаться в сторону замка, уверенно следуя за ним. Тенебрис и граф, к счастью, оказались бок о бок, а их разговор продолжался, наполняя воздух смехом и воспоминаниями.

— Как я рад тебя видеть, — начал дворянин, его голос звучал с теплом. — Я уж думал, что ты окончательно сбился с пути. Как провел эти два года?

— Занятый делами, как всегда. Мои дела не оставляют времени на праздные хлопоты, — ответил Тенебрис, подмигнув другу. — Да и в лесах, похоже, есть свои загадки, о которых стоит поговорить.

Ганелон кивнул, его лицо стало серьезным.

— Я слышал истории о таинственных существах, бродящих в округе. Ты не знал о них, когда был в последний раз?

— Знал. И потому вернулся. Есть вещи, которые требуют внимания, даже если мир живёт своей привычной рутиной.

Помимо слов, между ними, казалось, возникла невидимая связь, объединяющая их дружбу. Герцог раскрыл свои последние достижения, рассказывая о том, как он совершенствовал свои навыки охоты, успешно управляя своими землями. В то же время, Тенебрис делился своими наблюдениями о том, как леса меняются с каждой эпохой, словно отражая хрупкость самого времени.

Герцог Ганелон, сидя в седле своего мощного коня и пока ехал по извивающимся тропинкам леса рядом с Тенебрисом, задумался о своей охоте на лань. Лес, окутанный ночной тьмой, шептал ему свои древние секреты. Его глаза, сверкающие блеском решимости, искали признаки диких животных, всюду разметанные следы и шорохи.

— Знаешь, — начал Ганелон, поворачиваясь к своему другу, — эта ночь была неповторимой. Я погружен в свои мысли о лани с того момента, как солнце скрылось за горизонтом. Я всегда знал, что охота — это искусство терпения и стратегии, но сегодня она обернулась игрой разума.

Тенебрис кивнул, внимательно слушая. Его черные волосы развевались на ветру, и он выглядел так же сосредоточенно, как и Ганелон.

— Представь себе, — продолжал герцог, — как только я погрузился в лес, все вокруг зашипело в предвкушении. Ночь заключила в себе тайны, а звуки природы стали моими собратьями. Каждая ветка, каждый шорох листвы напоминали мне о том, что я близок к цели. Я уже чувствовал, как дух охоты проникает в мои вены.

Ганелон сосредоточил взгляд на месте, куда они направлялись, и продолжил:

— Я сдерживал дыхание, когда натянул тетиву лука, напряжение пробегало по моему телу. Ночь была темной, но сияние луны освещало пересекающиеся тропы, и вдруг — я заметил следы лани! Они были свежими, и мой пульс стал учащенным. Я чувствовал себя безумным, как будто шёл за этим каждым следом.

Тенебрис посмотрел на него с интересом.

— И что же дальше? — спросил он, захваченный рассказом своего друга.

— Я следил за ней, зная, что она тоже следит за мной, — с удовольствием продолжал Ганелон. — И вот, когда я наконец увидел её, она стояла на краю поляны, её мех блистал в лунном свете, как неприметный драг. Я помню, как захватило дыхание — она была великолепна, но в то же время недоступна.

Герцог стиснул пальцы вокруг рукояти лука, его голос стал более напряжённым:

— Я натянул тетиву, каждая мышца была напряжена в этом мгновении. Но, как только я выпустил стрелу, она исчезла, как ветер. В тот момент я понял, что не только силы природы были против меня — в ней была мудрость и грация, которой я должен был научиться.

Он сглотнул, продолжая перечислять детали своих переживаний:

— После этого я устал, но не сдавался. Я перемещался через заросли, внимая каждому шороху. Лес словно смеялся надо мной — каждый раз, когда я думал, что приблизился к лани, она ускользала. Ночью я понимал, что охота — это не только захват, но и понимание сердца природы, где и ты, и жертва становитесь частью одного танца.

Тенебрис кивнул, разделяя его страсть:

— Твоя преданность впечатляет, Ганелон. Ночь всегда полна своих испытаний, и ты знаешь, как принять их с достоинством.

Герцог улыбнулся, вновь наполняясь решимостью:

— Да, ночная охота — это всегда мне по душе. Но именно в эти моменты, когда я чувствую себя живым, когда я погружен в этот мир, я уже знаю, что охота — это больше, чем просто стремление поймать кого-то. Я возвращаюсь к своему истинному «я», и в этом процессе уже не важно, найду ли я её снова.

— Очень жаль, что я забрал твой трофей и удовольствие. Однако я приехал вовсе не за этим... твоя компания мне не менее дорога, но дело, с которым я пришёл, гораздо важнее.

Когда наша свита проезжала мимо полей, работящие крестьяне прекращали свои труды и падали на колени, бия лбами об землю. В их глазах отражался чистейший ужас.

— Вижу, ты предпочитаешь политику кнута политике пряника. Эти крестьяне не скрывают страха, который питают к тебе.

— Люди — лишь тупой сброд, особенно не дворянство. Это рабочая сила, которая приносит мне прибыль.

— Однако они остаются людьми. Тирания и жестокое обращение не принесут тебе доверия. Восстания и бунты — вот чего может ожидать правитель, не имеющий иной политики. В такие трудные времена поддержка простолюдинов необходима для твоего же блага.

Лоб дворянина нахмурился: — Уж не знаю, сколько раз я слышал о тяжёлых временах и какой-то опасности из твоих уст, мой друг. Однако ты говоришь об этом вскользь. Никакой конкретики я пока не услышал. Между тем ты никогда не слыл пустозвоном и приносил только проверенную информацию. Признаюсь, ты меня заинтриговал. — Он вопросительно посмотрел на друга.

Тот только покачал головой: — Не здесь и не сейчас, однако ты скоро узнаешь все, что хочешь. Неужто ты думаешь, что я проделал весь этот путь с Севера, чтобы скрывать вести? Нет, сейчас нордернам необходимо всяческое содействие.

— Так ты приехал в качестве вассала от этих варваров? Ха-ха-ха. Другого и не ожидалось от тебя.

Когда Тенебрис Сикарий со свитой герцога Ганелона подъехали ко рву замка, тишина была разорван звуком охотничьего рога и опускающегося моста. Его щелкающий звук резонировал в воздухе, как напоминание о надвигающейся безопасности. Тропа от леса до замка была долгой, и всем было важно вернуться в стены, полные тепла и защиты.

Как только мост окончательно опустился, стражник, стоявший на страже, подошел ближе, гордо выпрямил плечи и, подмигнув своему товарищу, произнес:

— В отсутствие герцога я не пропустил ни одного подозрительного бродяги в крепость. Все держались на расстоянии. Однако один все же осмелился подойти, но, услышав мое обещание спустить на него собак, поспешил удалиться, — с гордостью заявил он.

Но вдруг его взгляд упал на Тенебриса, и он с подозрением ткнул в него пальцем.

— Это он! — произнес стражник, указывая на мужчину, его голос был полон неуверенности и настороженности.

Ганелон, уловив напряженность, нахмурил брови и шагнул вперед, вызывая стражника в упор к себе.

— Ты не слишком далеко зашел, мой доблестный страж, — с упреком произнес герцог, его голос звучал гневно. — Это не бродяга, а мой друг! Почему ты не распознал его?

— Простите, ваше светлость, — заколебался стражник, — но он действительно выглядит несколько странно — как бродяга.

Тенебрис, сдерживая улыбку, вставил свое слово:

— Не стоит за это винить дурака, Ганелон. Неудивительно, что я выгляжу непривычно после долгих странствий по лесу. Это моя жизнь, и мой вид — лишь результат удачной охоты.

Тем не менее, Ганелон, не желая прощать грубое обращение, скрестил руки на груди и посмотрел на стражника.

— Твой долг — быть внимательным и уважительным, но это не освобождает тебя от ответственности за унижение других, будь то крестьянин или дворянин! На этот раз я сделаю исключение, но знай: за подобное отношение ты понесешь наказание.

Стражник, поняв всю серьезность ситуации, склонил голову, его уверенность теперь иссякла.

— Дык, ваше благородие, я всего лишь…

— Молчать! — прервал его Ганелон, его голос был строгим. — Уведите его, и дайте десяток плетей. Это будет урок, которого ты не забудешь.

Слуга в доспехах заколебался, но с пониманием покинул вместе со стражником место, понимая, что его действия имели последствия. Тенебрис, наблюдая за происходящим, почувствовал некую горечь.

— Не слишком ли жестоко, Ганелон? — произнес он, губы чуть приподнялись, но в нём ощущалась искренняя тревога. — Он всего лишь выполнил свой долг.

— Пусть он выполняет свой долг, но не ценой потери уважения, Тенебрис, — ответил герцог, его голос оставался твердим. — Уважение является основой нашей дружбы. И каждый, кто пересекает границы этого уважения, должен знать, что его поведение будет не оставлено без внимания.

Замковый двор был куда шире, чем можно было себе представить, его пространство излучало своеобразное очарование. Небольшие участки, густо поросшие травой, служили солдатам прекрасным местом для тренировок: блеск мечей и громкие удары щитов наполняли воздух ощущением силы и доблести. В загородках скакали куры и свиньи, а в деревянных конюшнях, стоявших вдоль ограды, мирно жевали свежее сено десятки лошадей, ожидая своих всадников.

Под навесом, овеянным запахами кожи и древесины, усердно трудился ремесленник, ловко сшивая кожаные изделия, каждое из которых было подобно произведению искусства. Рядом с ним столяр, обнажив крепкие мускулы, с любовью вытесывал древко, которое вскоре могло стать основой для штандарта или копья, красноречиво намекая на важность вооружения для защиты этих стен.

Серые стены замка, обрамленные прямыми линиями и угловатыми формами, были украшены яркими щитами и развевающимися флагами, которые весело трепетали на ветру, словно приветствуя всех, кто совпадал с их доблестной историей. Туда-сюда торопливо двигались придворные дамы, облаченные в яркие наряды, ткани которых переливались в солнечных лучах, создавая волшебную палитру красок. Два энергичных мальчишки, смеясь и гомоня, привязывали лошадей, с которых только что соскочили солдаты, их лица светились радостью от игр с новыми компаньонами.

На восточной крепостной стене Сикарий заметил сокольничего, на вытянутой руке которого сидела роскошная птица с перьями, сверкающими как золото на свету. Соколиный взгляд был полон царственного превосходства, и птица, казалось, понимала это. В углу двора, под сенью одного из старых деревьев, разместился бард с лирой, его пальцы ловко пробегали по струнам, собирая мелодии, которые наполняли атмосферу жизни и искусства. Звуки его струн, подобно нежному ветру, придавали всей этой сцене странное, но волшебное очарование, словно каждый звук переводил в мир сказок и легенд, где приключения никогда не заканчивались.

Пройдя весь замковый двор, нас встретил донжон — мощная, угрожающе высокая башня, величественно поднимающаяся над остальными строениями крепости. Ее грубые стены, сложенные из огромных каменных блоков, испещрялись следами времени, огрубевшими и лишенными всякой отделки. Здесь даже на ярком солнце ощущалась холодная тень, создающая мрачную атмосферу.

Вход в донжон был оформлен массивной дубовой дверью, обитой железом, с заклепками, блестевшими в свете. Пройдя через эту дверь, мы попали в широкий, но темный зал. Его потолок, высокий и сводчатый, поддерживался массивными колоннами, между которыми величественно развевались гобелены, рассказывающие о подвигах древних рыцарей. Лишь редкие проблески солнечного света пробивались через узкие окна, надежно защищенные металлическими решетками.

На стенах висели старинные мечи и доспехи, покрытые пылью и паутиной. Они служили напоминанием о славных днях, когда эти земли защищали истинные герои. Понимая их историю, каждый из нас невольно замирал на мгновение, прислушиваясь к шепоту веков.

В центре зала находилась широкая каменная лестница, уходящая на верхние этажи. Каждый шаг звучал гулко, словно раздаваясь эхом издавна взятого в зал плена времени. Поднимаясь по ним, мы чувствовали, как нас окутывает атмосфера старины и мистики, и в этот момент замок словно оживал вокруг.

На втором этаже открывался широкий зал, где в центре стоял длинный стол с высокими стульями, по обеим сторонам расставленными. Столешница была покрыта старинной деревянной резьбой, а в углах зала горели свечи в канделябрах, отбрасывающих теплый свет, создающий уют в этой суровой архитектуре.

По темному коридору пронесся взбалмошный старичок с очками-половинками и свертками пергамента в руках.

— Ваше благородие, вы так и не выслушали мои отчеты! — закричал он, чуть не запинаясь на каждом слове. — Количество зерна в ангарах значительно уменьшилось по сравнению с прошлым годом! Крестьяне селения Беорун и нескольких других перестали выходить в поля. Они требуют оплаты за два месяца роботы и, если к ним не разумно отнесутся, грозят бунтом!

Не удержавшись, мужчина споткнулся о свою штанину и упал на пол, разметав свитки повсюду. Один из них приземлился прямо у ног Тенебрису, и тот заметил отчеты по сбору овса, ячменя, пшена и других злаковых культур. Упав на колени, он начал собирать бумаги, негромко причитая о неудачах и трудностях.

— Тенебрис, позволь представить тебе нового распорядителя поместья и моего помощника, мистера Радчи. — Ганелон произнес эти слова с легкой усмешкой. — Как ты и говорил, прошлый человек оказался настоящим вором и не плохо поживился за мой счет. Радчи, прошу любить и жаловать, это человек перед тобой. Его зовут Тенебрис Сикарий (и это лишь одно из множества прозвищ, данных ему по всему континенту). Мы знакомы со времен, когда я скитался по миру в поисках приключений.

Старичок вежливо поклонился скитальцу, поправляя очки на носу.

— Мне очень приятно видеть друзей господина Ганелона живыми и здоровыми, — начал он, но тут же перешел к серьезному. — Однако он проводит с ними времени гораздо больше, чем в управлении доверенными ему землями. Я уже говорил: недовольство нарастает, а старые законы не способны удерживать простой народ. Если ничего не сделаете, загорится пламя бунта.

Однако дворянину было не до этого, и он раздраженно отмахнулся от управляющего.

— Старик, я для того и нанял тебя, чтобы ты приносил пользу, а не только упреки и жалобы. Крестьяне негодуют? Наказание, как всегда, есть. Не морочь мне голову скучными и ничтожными делами. Лучше отдай распоряжение о завтраке для меня и моего друга, а еще пусть лань приготовят к ужину.

Радчи, склонив голову, ушел выполнять приказ хозяина, и некоторое время в коридоре слышались его причитания о том, как неразумно дворяне тратят время на праздности вместо того, чтобы работать. Не обращая на него внимания, друзья направились в банкетный зал.

Зал, в который они вошли, поражал своим величием. Массивные дубовые балки пересекали высокий потолок, украшенный яркими фресками, изображающими сцены сражений и охоты. Стены были обиты дорогими тканями, а окна украшали тяжелые штора, пропускающие только немного солнечного света, что придавало помещению атмосферу уюта и таинственности.

Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, был еще не готов к завтраку.

— Смешной старик этот Радчи, — бурчал Ганелон, опускаясь на стул. — Он из простолюдинов, работал в ангарах, ссыпал зерно. Человек довольно учёный, но надоедливый до невозможности. Однако дела ведет хорошо, и лишнюю монету не то, чтобы не возьмет себе, даже не посмотрит на нее.

Тенебрис засмеялся.

— Поздравляю тебя с тем, что имеешь хотя бы один честный человек, который способен держать дела в порядке, даже если он и неумолимо нудит, — с усмешкой сказал он.

— Да, — ответил герцог, вздыхая. — Пусть даже его постоянные жалобы иногда раздражают, я все же ценю его преданность. Без него меня бы давно обманули.

Тем временем в банкетном зале начали накрывать стол. Слуги спешили с угощениями, расставляя на длинной скатерти разнообразные яства. На стол положили горячие пироги с мясом, свежевыпеченные булочки с маслом, крепкие нарезки сыров и овощные наряды. В огромных кувшинах наливали яркое вино, а в пиалы добавляли ароматные закуски из копченой рыбы и солений, исходивших сладковатым запахом.

— Ну что ж, выпьем за встречу старых друзей, — провозгласил герцог Ганелон Суровый, поднимая бокал. В ответ ему кивнул Тенебрис, и зал наполнился звонким, радостным смехом. Разговоры заполнили пространство, каждый хотел узнать о жизни другого за последние два года, о том, где они были и какие события происходили в их мирах.

— Так где ты был эти два года, Черный Ворон? — спросил слегка пяный хозяин замка, потирая подбородок с интересом.

— Я бродил по континенту, убивал монстров, — ответил Тенебрис, доедая кусок мяса и затем добавив, — но давай перейдем к делу. Герцог приготовился слушать.

— Ты слышал, что Нимбольд стал свободным и больше не имеет монарха, — продолжил Сикарий, подперев голову рукой.

— Да, как же не слышал, — сказал Ганелон, — однако его величество Ионин никогда не отличался благоразумием.

— Это так, — кивнул странник, — отбирать все у народа для своих нужд и превращать пиры в дикие оргии весьма глупо с его стороны. Ты знаешь, как его убили?

Товарищ отрицательно покачал головой.

— Весьма изощренный способ, — продолжил Сикарий с ухмылкой. — Утопили в огромной бочке с вином. Умереть от любимого напитка — довольно ничтожная смерть, не так ли? Однако главное не это. Восстание началось не само собой, у меня есть информация, что третья сторона повлияла на простых крестьян.

Глаза герцога заблестели от интереса.

— Внешний враг? Это интригует! Ты предлагаешь захватить Нимбольд, пока он ослаблен?

— Нет, — быстро ответил Тенебрис. — Предводители восстания уже организовали свое правительство под лозунгом равноправия между всеми людьми, и думаю, твоя идея им не очень понравится. Тут и дело в другом. Я пришел предупредить вас. Нам известно, что шпионы уже работают и в вашем королевстве с той же целью. Более того, та самая третья сторона пошла войной на Нордерн. Северяне просят помощи от других королевств.

— Интересно, — задумался Ганелон, на миг отвлекшись от еды.

— Мне необходимо встретиться с его Величеством, чтобы поведать о ситуации на Севере. Если они захватят Нимбольд или изменят его правление, последствия будут катастрофическими для всех. Ты правая рука монарха — сможешь устроить для меня встречу с ним?

Ганелон, задумчиво потирая подбородок, посмотрел на друга с серьезным выражением на лице.

— Хорошо, я поговорю с монархом. Не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля, мы должны показать, что мы на посту.

— Именно так, — искренне оценил Тенебрис. — Важно, чтобы он понимал всю опасность, иначе придется столкнуться с последствиями, которые могут перерасти в настоящую войну.

— Мне нужно идти, — сказал герцог, поправляя свой плащ. — Нужно добиться аудиенции у короля. Важно, чтобы он понял всю серьезность ситуации на Севере.

Тенебрис кивнул, понимая, что у друга много обязанностей. — Надеюсь, твои слова будут услышаны, Ганелон. Этот вопрос касается не только меня, но и всего королевства.

— Обязательно, — заверил Ганелон, хлопнув его по плечу с предвкушением. — Я сделаю все возможное, чтобы донести до него важность нашей встречи. Ты знаешь, где меня найти.

Они обменялись прощальными поклонами, и Ганелон вышел из замка, направляясь к королевскому двору.

Тем временем Тенебрис тоже покинул замок. Он въехал в Альгард свернул на другую улицу и направился к знахарке, чтобы пополнить запасы снадобий и защитных амулетов.

Захватив небольшой сверток с золотыми монетами, он подошел к скромной хижине на краю деревни, обнесенной заборчиком из веток. В воздухе витали запахи сушеных трав, а у двери Кассилии — известной знахарки — лежали разные настойки и амулеты.

— Тенебрис, милый, — произнесла старуха, как только он переступил порог, — давно не видела тебя. Сколько лет, столько забот. Каков континент?

— Весьма опасен, — ответил он, осматривая полки, уставленные стеклянными флаконами. — Мне нужны снадобья на всякий случай и еще несколько амулетов для защиты.

Кассилия кивнула, превращаясь из дружелюбной бабушки в опытного целителя. Она наливала в флакон настойку из корней мандрагоры и чертополоха, а затем вручила Тенебрису небольшой амулет с символами древних рун.

— Этот амулет защитит тебя от недобрых чар, — сказала она, присматриваясь к его лицу. — Не позволяй никому запугать тебя.

— Спасибо, Кассилия, — сказал Тенебрис, наполняя свой мешок. — Ты всегда знаешь, что мне нужно.

***

В замке Ганелона металось тепло каминов, отражая уютную атмосферу. Тенебрис снова встретил своего друга, который, улыбаясь, раскрыл свои руки.

— Король согласился принять вестника Севера! — воскликнул Ганелон, радуясь успеху. — Это может стать шансом остановить возникшую угрозу.

— Ты серьезно? — удивился Тенебрис. — Это отличная новость! Мне не прийдеться штурмовать замок. Теперь мы можем подготовить все необходимые аргументы.

Ганелон кивнул, затем поинтересовался: — Ты не останешься тут на ночь, Тенебрис?

— Я остановился в таверне "Скрижали Ветра", — ответил он с лёгкой улыбкой.

— Фу, тупое заведение! — сморщил нос Ганелон. — Похлебка будто из дерьма, а капусту они квасят в моче гоблинов! Оставайся здесь на ночь.

Тенебрис согласился, и герцог отвел его в уютную комнату с мягкой кроватью и теплым пледом. Легко вздохнув, Тенебрис упал на мягкое ложе, и вскоре заснул, вспомнив, что не находился в таком уютном и дружелюбном месте уже два года.

ІІІ. Аудиенция у короля

Молодой человек уже три месяца испытывал на себе все ужасы темницы. Сухой, сырой воздух пропитан затхлостью, а стены, покрытые плесенью, словно живыми, сжимали его со всех сторон. Он погружался в поистине хаотичное состояние, охваченное страхом и безнадежностью.

Освещения здесь почти не было: лучи солнца не могли пробиться в эту глубокую темноту. Единственным источником света служили старые сальные свечи, которые тухло дрожали на стенах, испуская больше копоти и дыма, чем огня. Их пламя лишь изредка мерцало, создавая призрачные тени, которые плясали по стенам, напоминая о том, что он не один, хотя и чувствовал себя абсолютно изолированным.

Сальные свечи быстро сгорали, оставляя за собой облака серого дыма, который раздражал горло и глаза мужчины. В воздухе витало тяжёлое чувство тоски, и ужасающее осознание изоляции только усугубляло его страдания. Вокруг блуждали крысы, находя в крохах, упавших со стола свое пропитание. Множество их пробегало по его ногам, их скрежет и неприемлемый писк усиливали его отчаяние. Он не мог не чувствовать, что стал жертвой этой тёмной ямы, забытой временем, как и сама темница.

Каждый день он надеялся, что кто-то услышит его крики, но бессильные стуки в дверь, начинания проклятий и призывов поддержки лишь отзывались эхом в этой мрачной бездне. Его тело истощалось от голода и страха, душа постепенно угасала, и, казалось, что даже в самые мрачные ночи его жизнь уже не имела значения.

Состояние его ухудшалось, и с каждым днём он всё больше терял связь с самим собой. Темница была на грани превращения в его могилу. Он уже не помнил своего имени...

Он проснулся посреди ночи с колотящимся сердцем и широко раскрытыми глазами. Тело дрожало, а лоб был в холодном поту. Страх, еще живой от страшного сна, сжимал его внутри.

Осмотревшись, Тенебрис увидел, что лежит в гостевой комнате, а не в темнице. Вместо гнилой соломы под ним была роскошная кровать с мягкими подушками и шелковым покрывалом, а за окном простиралось черное небо, усыпанное яркими звездами, словно космическая галактика. Это было слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

«Это был только сон, только глупый кошмар», — подумал он, пытаясь усмирить дрожь. Но словно тень, его прежняя жизнь продолжала преследовать его. Воспоминания о темнице оказывались как жалкий осколок старого него, извиваясь и напоминая о непереносимых муках. Он ощущал, что это прошлое будет мучить его еще долго, но в глубине души понимал: «Это уже не важно. Нельзя жить прошлым».

Собравшись с мыслями, он попытался отпустить эти образы, вдохнуть свежий воздух свободы и почувствовать тепло нового начала. Но страх его все еще сжимал, унося за пределы разумного ожидания. Долгий путь к исцелению только начинался, и каждый новый день стал испытанием, требующим смелости оставить позади темные тенеты его прошлого.

***

Замок его величества Дарана III, владыки Йордвена, не впечатлял красотой. Он напоминал огромный валун, который боги, играя, забыли на холме. Позже трудолюбивые люди, подобные червям, пробили в нем множество коридоров, входов, выходов, комнат и окон. Этот странный подход создал из замка настоящую неприступную крепость.

Ветер, словно мастеровитый ювелир, отшлифовал стены, придавая им поверхность, гладкую и прочную, не уступающую в искусности даже творениям подгорного народа гномов. Многочисленные бойницы, высеченные в камне, сулили неприятелю град стрел, котлы кипящего масла и смолы, готовые обрушиться на головы тех, кто осмелился бы атаковать.

К замку вели сто ступенек из брусчатки, которые в зимнюю погоду становились ледяными и скользкими, превращаясь в настоящее испытание для любого, кто решал подняться на холм. Снег и мороз заставляли даже самых закаленных воинов быть осторожными, но это лишь добавляло дополнительный уровень защиты для замка, который, казалось, стоял здесь с тех пор, как мир начал помнить о себе.

Тенебрис стоял в холле, ожидая момента, когда король Даран III позовет его. Тридцать минут — ровно столько он простоял, уставившись на голые каменные стены, унылые и холодные. За это время никто не предложил Вестнику даже глотка воды, не то, чтобы кубка вина. Стража лишь равнодушно наблюдала за ним, время от времени позевывая, создавая атмосферу безразличия и напряжения. Такой прием не отличался радушием и обещал лишь осложнения при разговоре.

Сикарий нахмурился; он ненавидел ждать, как и тех, кто заставлял его испытывать это чувство. Его внутреннее напряжение росло, пока он не мог избавиться от мысли, что каждое мгновение, проведенное здесь, тянулось как вечность. Наконец, дубовые двери распахнулись, и слуга, с выражением нейтральности на лице, произнес:

— Его величество Даран III Мудрый готов принять северного посла. Вам необходимо отдать свое оружие страже и пройти за мной.

Тенебрис пожал плечами, признавая необходимость соблюдения правил безопасности, и отстегнул пояс с двуручным мечом. Отдал его в руки стражника, затем проделал то же самое с луком и колчаном стрел. Он знал, что в случае необходимости сможет справиться и с простыми кулаками — навыки его были достаточны для этого.

Слуга кивнул и сделал знак страже. Те с недовольными взглядами открыли дубовые створки дверей.

Он сделал глубокий вдох, как ныряльщик на глубину, и переступил порог. Взору Тенебриса Сикария открылся великолепно освещенный и богато украшенный тронный зал. Резьба, гобелены, золото, серебро и камни — все это только сбивало с толку, блики ослепляли глаза. Зал был полон пышно одетых людей, которые надменно смотрели на посла. Лица их он не видел: что ему до них, это лишь жалкие пешки, недостойные его внимания.

Король Йордвена был уже глубоким стариком, разум которого медленно угасал, и казалось дивом, что никто из его сыновей, внуков, а также придворных не позарился на бразды правления. В то же время королевство расцветало во времена правления молодого Дарана III: казна была полна золота, эпидемии, революционные войны и голод не коснулись жителей королевства. Под мудрым правлением создавались пункты помощи для бедных, приюты для сирот и больницы. Земли раздавались направо и налево, налоги сокращались, а законы становились менее суровыми. Благодаря военным реформам армия была сильной, и ни одно королевство не втянуло Йордвен в кровавые конфликты.

Но теперь Тенебрис видел всего лишь жалкий обломок того величия, будто щепка от некогда могучего дуба. Мудрость покинула владыку, оставив лишь жалкие человеческие пороки. Он уже не был в состоянии управлять землями, и если Даран III когда-то привел королевство к расцвету, то сейчас страна тянулся к упадку.

Трубадуры заиграли песни, после чего глашатай назвал все титулы его высочества. Взгляд Вестника упал на человека, стоящего по правую руку от короля. Это был Ганелон, одетый также роскошно, как и все, однако единственный, кто проявлял дружественное настроение.

Этикет требовал поклониться королю, однако Сикарий этого не сделал. Он не был подданным какого-либо монарха — уже не был. Да и это пренебрежительное и высокомерное обращение к его особе не внушало желания быть вежливым. Глаз за глаз, зуб за зуб.

Естественно, это не могло прийтись им по душе. Уважение — вот чего требовала вся эта знать. Некий трепет перед ними, будто они сами были богами. Монархи считались богами на земле, но так ли это было на самом деле? Почему же тогда они умирали, как и все другие? Если монарх был достоин, он попадал в Валгаллу, как и обычные воины. Ответов на эти вопросы Тенебрис не знал.

На севере всё обстояло иначе. Кучка племён, решившая не рвать друг другу глотки и объединиться в единое целое, не подчинялась монарху. Просто его не было. Все проблемы решались совместно народом, а в особых ситуациях обращались за помощью к берсеркам. Северяне благоволили им, этим воинам из легенд и сказок. Их сверхчеловеческая сила и выносливость и, как говорили, полное отсутствие чувств, не пугали нордернов. Напротив, это лишь возвышало их в глазах снежного народа.

Однако сами берсерки имели некое подобие иерархии. Вместо королей у них были старейшины. Их было трое — лучшие из лучших воинов, а также самые мудрые. Выбирались они каждый год, и любой из берсерков мог попытаться получить этот титул или же предложить кандидата на эту роль. Однако старейшины никогда не просили повиновения или сверх уважения. Власть была дана им народом, а не богами, и именно ради народа они служили.

— Неужто ты невежа не знаешь, что необходимо кланяться знати и его высочеству? — послышались гневные выкрики.

— У берсерков и нордернов нет монархов и знати, а посему я не стану склоняться перед чьим бы то ни было владыкой, дабы не осрамить свой народ, — произнёс он резко.

Послышался шепот.

— Берсерки? Уж не те ли сказочные воины севера, которыми пугают детей матери? Неужто это правда, что существуют такие сверхлюди? — спросил один из присутствующих.

Сикарий прикрыл глаза. Он знал, что большинство населения запада принимают его народ за миф или сказку. Берсерки сами часто пользовались этим, однако сейчас это играло негативную роль.

— Неужто ты не видишь телосложение и глаза этого мужчины, Адор? Скажи, сколько людей ты видел с горизонтальным зрачком и светящейся радужной оболочкой? Если ты собрался задавать вопросы послу севера еще до начала его рассказа, то аудиенция закончится только осенью, — произнёс Ганелон.

— Пусть варвар говорит слово севера, — сказал монарх.

— Ваше величество и вы, знатные вельможи Йордвена, я Тенебрис Сикарий, посол народа Нордерн, пришёл к вам с вестью от моей страны. Над землями севера повисла огромная угроза. Вот уже двадцать лет, как ледяные земли перестали интересовать страны континента. В тишине мы жили, развивались и множились, однако всё это прервалось по вине…

— Где письмо правителей севера? — спросил царь.

— Я не имею при себе писем.

— Выходит, ты не посол? Нам нужна не пустая болтовня, а письменное подтверждение. Ганелон, ты говорил об угрозе нашему королевству, и где же она?

— Ваше величество, вы не выслушали речи этого посла…

— Это не посол. Он не имеет письма с печатями. Ничего. Ты предлагаешь мне поверить лживым устам этого варвара…

— Письма приносят птицы, ваше величество, — с сарказмом прервал его Тенебрис. — Я же Вестник и приношу слова, слова того, кто видел всё собственными глазами. Если только позволите, я продолжу свой рассказ.

Даран раздраженно откинулся на спинку трона.

— Говори, да покороче.

— Угроза пришла от некогда дружелюбно настроенных к нам магов с острова Лингвос, — продолжал Тенебрис, его голос звучал с искренним волнением. — Население этого острова стремительно росло, и земли не хватает, чтобы обеспечить нормальную жизнь лингвосов. Понимая, что их ресурсы истощаются, они обратили свой взор на север, где наши обширные территории привлекали их жадные взгляды.

Сейчас мой народ переживает ужасные лишения, ведь голая сталь не может противостоять могущественной магии, с которой мы никогда ранее не сталкивались. Мы видели, как мирные деревни сгорели дотла под вспышками их колдовства, как земли, некогда плодородные, теперь покрыты застывшим льдом и тьмой.

Поэтому мы смиренно просим помощи у народов запада, тех, кто не останется в стороне от ужасов, что обрушились на нас. Мы не ищем славы, не жаждем власти — мы просто хотим выжить, зафиксировав свои права на земли, которые уже давно стали домом для нас и наших предков.

Если вы, люди запада, откликнетесь на наш призыв, мы можем объединить наши силы. Вместе мы станем непобедимой силой против этой надвигающейся тьмы, утверждая, что есть надежда на будущее, где ни один народ не будет угнетён, и где даже магия не сможет сломить наш дух.

Наступила тишина. Вестник также молчал, позволяя им осмыслить услышанное. Он сделал глубокий выдох. Фух. Долгая речь утомила его, ведь никогда ранее ему не приходилось говорить так много. Тенебрис был просто воином, наёмником, берсерком. Не королём, не полководцем и не оратором. Убить стаю гоблинов для него было легче, чем произнести длинную речь.

«Всё правильно, — подумал он, — всё должно быть так: воин воюет, пахарь пашет, король лишь размахивает своей ручкой». Именно так в его мире всё и было устроено. Каждый знал свою роль, каждый выполнял свою задачу. Но теперь, когда он оказался здесь, среди этих высокопоставленных особ, перед ним возникла совершенно новая реальность.

Сикарий взглянул на собравшихся, ловя их реакции. Многие все еще казались смущёнными, некоторые шептались, подбирая слова, чтобы выразить свои мысли. Он понимал, что его судьба зависит от того, как они воспримут его слова.

Даран поднялся со своего трона и произнес несколько слов:

— Йордвен не воюет!

Внутри Сикария будто что-то оторвалось.

— Моё королевство не пойдет воевать непонятно против кого, непонятно с кем и непонятно для чего. Пусть варвары бесятся, грызутся с малоцивилизованными странами — что до этого? Я не пошлю своих людей умирать за чужие земли. Никогда Йордвен и Нордерн не связывали узы дружбы или вражды. В те времена, когда весь материк устремил свой взор на север, когда пролетели слухи, будто ледяная земля имеет огромные залежи золота, мы оставались при уме. Когда целые царства пытались завоевать дикие варварские земли, йордвенцы сохранили нейтралитет. Как сохраним его и сейчас.

Тенебрис молча порылся в своем мешке и вытащил оттуда человеческую голову. Это была голова одного из северян, его выражение до сих пор отражало ужас. Бледная кожа покрыта следами крови, а глаза, в которых на мгновение еще оставалась жизнь, были пустыми и безнадежными. Волосы, спутанные и грязные, свисали назад, будто пытаясь скрыть его утрату. Это было напоминание — напоминание о том, что маги жестоки.

— Вот это сделали безжалостные лингвосы с нашим послом. Они наплевали на правила всего мира о том, что посол является неприкасаемой особой. Эти законы действуют везде — как в варварских народах, так и в цивилизованных странах. Возможно, сейчас они организовали новое нападение на мой народ. Возможно, именно сейчас они опустошают города и села, вырезая всё живое. И на наших землях они не остановятся! Шпионы докладывают, что благодаря стараниям магов Нимбольд лишился короля. Спросите Ганелона, что случилось с Ионином Жадным. Его утопили в бочке с вином, черт побери! Их люди уже работают и у вас, разжигая пламя недоверия и жестокости.

— Ваше величество, — произнес Ганелон, — вы не можете игнорировать угрозу. Этот враг не знает границ. Они не остановятся, пока не будет уничтожен каждый, кто встанет на их пути.

— И ты со всеми своими криками! — прервал его король, гневно. — Я не готов рисковать жизнью своих людей ради боя, который может оказаться лишь очередным мрачным мифом. Мы защищаем своё королевство, и ничто меня не убедит в обратном!

Тенебрис почувствовал горячую волну отчаяния. Он быстро собрался с мыслями, стараясь донести до них всю серьезность положения.

— Но вы не понимаете! — воскликнул он, выталкивая на поверхность всю страсть, что горела в его груди. — Это не просто слова. Мы сами пережили атаки, увидели боль и разрушение. Если мы не объединим наши силы сейчас, Йордвен может оказаться под угрозой гораздо раньше, чем вы думаете.

Он стянул доспехи и обнажился по пояс. На теле тут и там виднелись свежие ожоги.

— Последствия недавней атаки, — грустно произнес берсерк, показывая свои раны, — это то, что ждет и ваше королевство, если вы не отложите в сторону свою гордость и не примете реальность. Эти ожоги не просто болят — они напоминают о боли и потере, которые мы испытали. И, возможно, если вы не откроете свои глаза, скоро и ваш народ увидит то же самое.

Даран стоял, сжимая кулаки на краю трона, его сердце колотилось в груди. Взгляд короля метался от Тенебриса к его ранам и обратно, и в его глазах читался гнев, смешанный с недоверием.

— Вы варвары всё ещё не понимаете, — произнес он с холодной решительностью. — Наша нейтральность — это наша сила. Я не могу рисковать жизнями моих людей лишь из-за ваших страхов. Каждый раз, когда мы вмешиваемся в чужие дела, мы становимся мишенью. Иногда оставить всё как есть — это мудрость.

Тенебрис почувствовал, как горячая волна гнева накрыла его. Он не собирался позволять королю оставить его народ в бедственном положении.

— Мудрость? — воскликнул он. — Мудрость — это знать, когда действовать! Ваше королевство не будет в безопасности, если вы оставите врага в своих границах. Лингвосы не знают границ, и их жажда разрушения не оставит вас в покое! Вы действительно хотите ждать, когда они придут к вам, как волки к беззащитной овце?

— Мы можем подготовиться! — ответил Ганелон, вмешиваясь в напряжённый диалог. Он пытался смягчить накал эмоций. — Давайте создадим защиту, укрепим наши границы. Если вы не готовы начать, вы хотя бы должны защитить то, что у вас есть.

— Но мы не будем действовать! — упрямо заявил Даран. — Я запрещаю любое вмешательство. Если вы хотите, чтобы я отправил своих людей на чужую войну, вы должны найти нового короля!

Тенебрис стоял в полном отчаянии, его мечта объединить два королевства разбивалась о каменную решимость Дарана. Словно поддавшись невидимому натиску, он опустил голову и закрыл глаза, пытаясь собрать мысли.

— Так вы оставите свой народ на произвол судьбы? — тихо спросил он. — Это больше, чем просто война. Это борьба за выживание. Я пришел сюда в надежде на союз, но могу ли я, в конце концов, рассчитывать на вашу доблесть и милосердие?

Даран упрямо молчал, не желая открывать свои глаза на истинную опасность. Он знал, что его решение может обернуться катастрофой, но страх перед конфликтом и гибелью его людей держал короля в плену.

— Во имя Одина и богов Асгарда, помогите нам! — воскликнул берсерк, его голос звучал, как гром среди ясного неба. — Мы ведь одной веры... Разве это не имеет значения для вас?

Все замерли в молчании, уставившись в одну точку, словно замерзшие в ожидании прихода зимы. Старик, с лицом, изрезанным морщинами, зыбко произнес:

— Что ж, если богам угодно, чтобы север пал, значит, он падет!

В воздухе повисла тишина, гнетущая и холодная, как угасающий огонь в печи.

— Йордвен не воюет! — произнес голос.

У Тенебриса комкалась грудь, и его сердце сжалось от непередаваемого чувства безысходности. Каждый миг, словно огненная стрела, пронзал его душу. Он смотрел на лица окружающих — беспокойные, полные страха, разбросанные между надеждой и безмолвным принятием своих судеб. Внутри его бушевали эмоции; гнев и горечь смешивались, как краски на палитре художника, вырисовывая картины предательства и одиночества.

— Когда лингвос придут за вашими душами, не корите их. Не проклинайте! Вспомните о своей МУДРОСТИ, о своём НЕЙТРАЛИТЕТЕ и о том безумном короле, который ведёт вас в бездну! — резко произнес странник. Его голос звучал, как гром, насыщенный предостережением. Он надеялся, что, взглянув на это, они поймут, чем сейчас живет Нордерн, и почувствуете всю остроту ситуации.

С этими словами он резко развернулся и покинул зал. Никто его не остановил; аура, которую он источал в этот момент, была сильной и опасной, словно нагнетающее предчувствие шторма, готового разразиться.

***

— Где ты был? — сверкнул глазами Ганелон, его голос был полон недовольства.

— Пил, — ответил Тенебрис с лёгкой усмешкой. — Знаешь, алкоголь — лучший друг. Он помогает забыться, убежать от всех проблем и войн.

— Мне жаль Тенебрис... — прошептал Ганелон, его лицо смягчилось от сочувствия.

— Жалеть надо не меня, а вас. Когда-то Даран III привел страну к расцвету, а теперь утащит её к упадку. Старость не всегда приносит мудрость, чаще всего она приводит к маразму, идиотизму и полному отсутствию разума.

— И что теперь? — спросил Ганелон, вздыхая.

— Ничего особенного, — ответил Сикарий, его голос стал более уверенным. — Сообщу старейшинам, но ничего это не изменит. Йордвен — не единственное королевство на западе. Мы с кем-нибудь сможем выкрутиться.

— Значит, снова на север? — уточнил Ганелон, его глаза блеснули интересом.

— Да, домой, — подтвердил берсерк, ощущая, как внутри него разгорается дух борьбы.

Ганелон задумался, затем предложил:

— Могу помочь с припасами и сборами. Мы должны подготовиться как следует.

Вестник согласился, почувствовав, что эта дружеская поддержка придаёт ему сил. Затем герцог, с хитрой улыбкой, добавил:

— У меня есть племянник, он мог бы быть хорошим напарником для тебя.

— Племянник? — Тенебрис поднял брови, заинтригованный.

— Да, он полон энергии, и я уверен, что вам будет весело, — усмехнулся Ганелон, зная, что этот шаг может быть полезным.

— Хорошо, пусть будет, — ответил он, ощущая, как эта мысль придаёт ему уверенности. — Обещаю взять его с собой.

После этих слов усталость накрыла его, и в конце концов, он погрузился в сон, не замечая, как в мозгу ещё кружатся мысли о будущем.