Берлин - Париж - Лондон: игра на вылет

Аннотация, Пролог

Чернов А.Б.

ОДИССЕЯ КАПИТАНА БАЛКА

Цикл романов в жанре «военно-историческая фантастика»

На основе оригинального таймлайна

Мир «Варяга» - победителя 2 (МПВ-2)

Книга третья

Берлин – Париж – Лондон: игра на вылет

2021 год

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г.Б. Дойников

Посвящается светлой памяти человека широкой, щедрой души,

истинного патриота и гражданина,

вычеркнувшего слово «невозможно» из своего словаря,

генерального директора АРЗ «Рекорд»,

моего отца, Бориса Николаевича Чернова

Аннотация

Сближение Берлина и Петербурга, на острие которого довелось оказаться Василию Балку, категорически противоречит интересам Британии и Франции.

Как встретит его столица Второго Рейха? Готова ли германская элита, а не только кайзер, к равноправным отношениям с Россией? На кого персонально там можно делать ставку при выстраивании добрососедских, союзнических отношений двух великих континентальных империй? Есть ли шансы у главных героев выиграть для нашей страны столь необходимые ей десять-пятнадцать лет мира, или надвигающаяся планетарная военная катастрофа уже очень скоро перечеркнет их далеко идущие реформаторские планы? Чем готовы ответить противники внутри России и вне ее на активность новой тайной полиции царя – ИССП?

Вопросы, от верных ответов на которые зависит не только будущее нашей страны, но и всей Европы, всего Мира. А ведь кто-то когда-то утверждал, что роль личности в истории значит куда меньше объективных факторов развития общества…

Нет особенных людей. Есть особенные обстоятельства,

в которые попадают обыкновенные люди…

Адмирал флота ВМС США Уильям Ф. Холси

Пролог

Германия, Замок Кранихтштайн, 07-08 августа 1905-го года.

Великий князь Сергей Александрович принял решение. Он возвращался домой. В Россию. Возвращался, так же, как и уезжал, не испросив у племянника высочайшего соизволения и никого не поставив в известность, кроме четы Юсуповых. Возвращался, как простой смертный, хоть и весьма состоятельный, заняв в пульмане экспресса три купе. Люкс для себя с супругой, плюс два двухместных, для камердинера и фрейлины.

Собирались и паковали чемоданы в дорогу скоропалительно. Еще каких-то три дня назад его, получившего отставку от племянника с постов генерал-губернатора и начальника гарнизона Москвы, заботили исключительно вопросы грядущего существования вне Родины, представлявшегося неизбежным. Уютный и чистенький Дармштадт, как место для постоянного проживания, не рассматривался Сергеем Александровичем принципиально. И дело было не в провинциальности столички Гессена по Европейским меркам, просто он был слишком горд, чтобы обременять родню жены. Праздно путешествовать и спать по разным отелям Парижа, Вены, Рима или Лондона не хотелось: не тот склад характера, пусть его великокняжеское содержание и позволяло без проблем снимать этажи в лучших из них. Его энергичная натура требовала дела. Причем, дела его калибра. А с этим возникли проблемы.

Пришедшая однажды мысль о том, что окажись он в Мексике, на месте несчастного императора Максимилиана, то смог бы развернуть ситуацию в свою пользу на раз-два, вызвала лишь горькую усмешку. К сожалению, шансов найти хоть какое-нибудь, относительно пристойное королевство, достойное родовитости, амбиций, интеллекта и способностей младшего отпрыска Царя-Освободителя, в обозримой перспективе не просматривалось. Как говорится, Готский Альманах Вам в помощь, безработный самодержец.

С вакансиями на должностями монархов на земном шарике всегда было туговато. А тут еще и портфолио у соискателя проблемное. И хотя в газетах домыслы по поводу его скоропалительного отъезда из России не зашкаливали за допустимый градус приличия, шлейф салонных слухов про "утрату доверия" венценосного племянника к Великому князю продолжал расползаться по Европейским Дворам. Но разъяснять кому бы то ни было, что это именно он, Сергей Александрович, сам послал куда подальше своего в конец оборзевшего племянничка, Великий князь не собирался.

А что еще оставалось делать, спрашивается? Мало того, что Николай упрямо не желал прислушиваться к трезвым советам дяди, умолявшего повременить с внутриполитическими реформами, предварительно тщательнейшим образом продумав и взвесив каждое решение, каждое действие. Так в ходе последней их встречи Ники еще и высказал Сергею Александровичу подозрение в возможной причастности к бредовой затее Володи и Николаши!..

При всем величии и историчности самодержавия, Сергей Александрович понимал, что реформы назрели, что ущербность и недоразвитость российской промышленно-финансовой буржуазии, слабость частного капитала, в том числе проистекают от закостенелости системы госуправления, ее неспособности оперативно реагировать на возникающие внешние и внутренние вызовы. В отличие от вдовствующей императрицы и его братьев, в принципе не принимавших внезапно проснувшееся реформаторство Николая, Сергей Александрович настаивал лишь на всестороннем обдумывании и взвешенности каждого шага на этом небезопасном пути: Россия не прощает власти даже кратковременной потери вожжей. Семь раз отмерь, один отрежь, об этом кричал весь опыт его управления и реконструкции Первопрестольной. А вся Российская империя немного масштабнее и сложнее, чем один, пусть и самый большой ее город.

Однако, споры и ругань из-за плана реформ это одно. Подозрение в соучастии мятежу - совсем другое. Это было уже через край. Как человек чести, такого Сергей Александрович стерпеть не мог. Пусть Ники сам теперь расхлебывает заваренную им кашу. "Сюда я больше не ездок, карету мне! Карету!"...

Единственный стоящий вариант, казавшийся реальным, могла бы дать Норвегия. Там потребовался король из-за разрыва унии с Швецией. Увы, надежда лопнула, как мыльный пузырь, после приторно-вежливого отказа тамошнего премьера Миккельсена. Передан он был Великому князю через посредника, датского кронпринца Кристиана. С ним Сергей Александрович был в давних, доверительных отношениях.

Норвежцы, видите ли, возжелали для себя суверена либерального толка. И поэтому их выбор пал на брата Кристиана – Карла. Местная знать хотела заполучить для себя «карманного», конституционного монарха. Вождь, готовый править твердо, авторитарно, достигающий поставленных им самим целей, при необходимости грубо прижимая к ногтю различных «несогласных», в Осло не требовался. Даже если русский Великий князь поведет за собой потомков викингов к прогрессу и процветанию... Нет, может, он и знает, как этого достичь! Только если не пойдут добром, погонит капральской палкой. А такая перспективка, судя по всему, до икотки пугала скромно промышлявших рыболовством наследничков некогда воинственных варягов.

«Что-ж. Климат там – дрянь. Насильно мил не будешь. И… тем хуже для норвежцев».

***

Кстати говоря, наш отставной «эффективный хозяйственник» имел основания для высокой самооценки. А как еще, спрашивается, нам величать руководителя, в бытность которого на московском хозяйстве, экономика города приросла в три с лишним раза по ВВП, а сама Первопрестольная стала крупнейшим логистическим центром Империи?

Вас устроит в качестве доказательства то, например, что именно при Сергее Александровиче Москва получила шесть своих вокзалов? Курский, Киевский, Саратовский - в наше время Павелецкий, Балтийский - ныне Рижский, Бутырский - ныне Савеловский и Ярославский. Или то, что в период его генерал-губернаторства фабрично-заводская промышленность Москвы пухла, как на дрожжах? Объем производства и численность рабочих увеличились более чем в 1,5 раза в период с 1892-го по 1902-й годы. Аналогичные же показатели по кустарной и мелкой промышленности скакнули и того выше, в 2,5-3 раза.

Для московской индустрии в 1890-х было характерно резкое увеличение удельного веса машиностроения и металлообработки. К началу XX-го века металлообрабатывающая промышленность города по объемам производства вышла на третье место после текстильной и пищевой отраслей. А по числу предприятий и количеству занятых на них рабочих уверенно заняла второе, уступая лишь производству традиционного товара москвичей - текстиля, где цепко «держали масть» семьи купцов староверов. Их фабрики специализировались на выделке льняных и хлопчатобумажных тканей. В литьё, паровую ковку и станочную механообработку, во все эти новомодные "железно-машинные" дела, свои капиталы они вкладывать не торопились. Лишь Савва Мамонтов, первая ласточка, или белая ворона, как тогда считали в купеческом кругу Первопрестольной, выделялся из своей среды тягой к крупным железнодорожным проектам.

Но времени на раскачку не было. Ни у купцов, ни у Государства Российского. Ждать, пока собственный, доморощенный капиталист дорастет до уровня Нобелей, для трезвомыслящего, консервативного государственника, каковым и являлся Сергей Александрович, означало лишь одно: тотальное отставание страны от ее мировых конкурентов. С перспективой вскоре оказаться чьей-то полуколонией, подобно циньскому Китаю. И посему, раз «гора не идет к Магомету…»

В Москве и ее пригородах, во многом благодаря принципиальной позиции генерал-губернатора, был создан, говоря современным языком, привлекательный инвестиционный климат. И результаты такой политики говорили сами за себя: инвестиции "из-за бугра" в Первопрестольную потекли не тощим ручейком, но бурным потоком!

В ее текстильной промышленности иностранный капитал наибольший вес получил в шелковой отрасли. Здесь лучшие предприятия принадлежали французам Жиро, Симоне, Мусси, Сабиону и Гужону. В машиностроении и металлообработке участие иностранцев проявлялось в еще большей степени, чем в текстильных делах, большинство крупных заводов Первопрестольной было основано иностранцами. Тут доминировали англичане и германцы: Бромлей, Гоппер, Дангауэр, Кайзер, Вейхельт, Лист и Набгольц. Крупнейшие химпредприятия являлись филиалами немецких БАСФ, Фарбверке и Байера. Со своей стороны в парфюмерии оказались вне конкуренции французы: сделали себе имена фирмы, владельцами которых являлись Брокар, Рале, Сиу и Бодло…

Можно, конечно, с умным видом заявить, что-де «Князь Ходынский» и «растлитель еврейских мальчиков» просто жил во времена индустриального скачка, демографического перехода, внешнеполитической стабильности «Концерта Держав», золотого стандарта рубля и мировой мобильности капитала. И вообще, от роли личности в истории ничего не зависит.

Ну, а если дать себе труд подумать? Представив на его месте типичного Скалозуба «а ля рюсс»?

Теперь про Ходынку. Что, глава города лично должен был предусмотреть все то, за что конкретно отвечал полицмейстер и прочее начальство рангом пониже? Или в то время внимание его целиком и полностью поглощала подготовка к встрече сотен влиятельных гостей, в том числе именитых иностранных? Поскольку грядущая Коронация Императора – важнейший акт как внутрироссийской, так и международной политики. Желание же постфактум поколебать авторитет Сергея Александровича в глазах молодого Государя, навесив на него всю вину за смертоубийственную давку на Ходынском поле со стороны определенной части Великих князей, в первую очередь Михайловичей, вполне объяснимо. Конкуренция за влияние. Так называется эта нечистоплотная возня за троном.

Далее. Про пикантное. Про гомосексуализм... Ну, вы сами-то посудите: какой, нафиг, секс, пусть и вполне обычный, а не извращенный, мог быть у человека, пораженного тяжелой формой костного туберкулеза, половину жизни закованного в стальной корсет, поддерживавший разрушающийся позвоночник!? Где затерялись, куда пропали свидетельства тех самых «изнасилованных еврейских мальчиков»? Ах! Так может быть, московский «князь-кесарь», вдобавок, умерщвлял и пожирал жертв своей сатанинской похоти, чтобы те молчали?..

Ничего не напоминает? Не по тому ли образчику позже лепились обвинения для Лаврентия Павловича? Да, да, - для того самого, трижды спасшего нашу Родину. Во-первых, сохранением жизней и талантов множества ученых, конструкторов и военных, обреченных на смерть при Ягоде или Ежове «на хозяйстве». Во-вторых, организацией невиданного масштаба эвакуации и запуска за Уралом сотен предприятий оборонной промышленности летом и осенью сорок первого. И, в-третьих, - блестяще, с минимальными возможными затратами, в немыслимо короткие сроки осуществленными «атомным» и «ракетным» проектами.

Благодаря которым, кстати, сегодня мы, вопреки потугам любых забугорных сдерживателей Московии, имеем реальные шансы восстановиться после чудовищной катастрофы имени Горбачева-Ельцина. Катастрофы, истинные масштабы которой пока даже невозможно оценить с холодным рассудком… Хорошие вопросы, не так ли?

Зависть и страх «в одном флаконе» со стороны цепко карабкающихся по карьерной лестнице ничтожеств сломали не одну великую судьбу. Не только в России со столетиями ее непростой истории. Но для нас отечественные примеры особенно рельефны.

***

Во внутреннем дворике Кранихтштайнского замка, нежданно-негаданно для Великого герцога с домочадцами и гостями из России, вслед за гулким кваканьем автомобильного рожка раздался резкий, зычный голос. Хорошо всем знакомый. Даже слишком хорошо! Его Величество Император и король без каких-либо извещений или предупреждений решил проведать своего вассала. Однако, здравствуйте...

Сергей Александрович внутренне напрягся. Неожиданностей Великий князь на дух не переносил. Тем более для шумного и многолюдного застолья, которым, как правило, заканчивался визит германского монарха к кому угодно, за исключением Папы Римского и покойной бабушки, настроения не было. Никакого. От слова совсем.

Вильгельм же, как обычно в такие моменты, был весел и громогласен. Но, удивительное дело! Вместо стандартной свиты душ в тридцать-сорок, сегодня Его Германско-Прусское Величество сопровождали только два адъютанта, внештатный «придворный менестрель» принц Филипп цу Эйленбург и любимая дочка. Принцесса Виктория Луиза приехала с пожилой статс-дамой, наставницей. И… и это все, собственно. Если не считать пропыленных шоферов, да десятка бравых гусар гвардейского конвоя. Правда, этим спутникам Императора участие в аристократических посиделках не грозило.

Вильгельм, уловив некоторое замешательство в глазах Эрнста Людвига, буквально с порога заявил удивленным и даже несколько встревоженным внезапным явлением монарха встречающим, что его визит совершенно спонтанен. Просто он по пути к Рёхлингам, в Фельклинген, где завтра планируется торжественный запуск поточной линии производства новых противошрапнельных шлемов для всей армии, подумал перекусить и заночевать у известного своим гостеприимством и прекрасными винами герцога.

После двадцати минут экскурса в историю пехотной каски и оценки революционного влияния на ее конструкцию недавних сражений в Маньчжурии, а также военного гения Великого князя Михаила Романова, хозяин уверовал, что подвоха нет. Похоже, Экселенц действительно «заскочил на огонек» в Кранихтштайнский замок экспромтом. Только вот, что делать на металлургическом заводе юной принцессе? Хотя, у девиц голубых кровей свои причуды…

На самом деле, повод для беспокойства у Эрнста Людвига был. Крайне неприятный. Причиной тому вновь стала бывшая супруга Великого герцога, в девичестве английская принцесса Виктория Мелита. Лет пять она бессовестно наставляла ему рога с русским Великим князем Кириллом Владимировичем. Сам Эрнст Людвиг, будучи человеком уравновешенным и жену свою никогда не любившим, смотрел на эти проделки сквозь пальцы. Но при этом развода ей принципиально не давал. Видимо, имея на это какие-то веские причины.

Однако, Виктории Мелите, влюбившейся в Великого князя и воспылавшей жаждой свободы, такая ситуация активно не нравилась. Когда с ее подачи в определенных кругах поползли слухи о противоестественных склонностях герцога, Эрнст Людвиг решился дать согласие на расторжение брака, посчитав это наименьшим из зол.

Но ответка сплетнице прилетела быстро. Все матримониальные планы бывшей супруги Эрнста Людвига относительно Кирилла были развеяны в пух и прах младшей сестрицей Великого Герцога, Алисой, ныне русской Императрицей Александрой Федоровной. Поэтому никого не удивило, что царь Николай, друживший с Кириллом Владимировичем в молодые годы, категорически, наотрез воспротивился этому браку.

Один – один. Зуб за зуб. И, казалось бы, игра закончена. Но недавно Кирилл, уже как герой и адмирал вернувшийся с японской войны, был обласкан Императором, получил награды, кучу денег. В том числе призовых, по итогу крейсерских операций. И, похоже, вновь окрылился надеждой получить от Государя разрешение на брак с милой его сердцу разведенкой. Но… опять – от ворот поворот! Николай был неумолим.

Эрнст Людвиг знал о «втором заходе» Кирилла. И знал о реакции на него царя. Жесткой и крайне обидной для Владимировичей, уже принимавших Викторию Мелиту, как родного человека. Памятуя про упертый характерец своей бывшей, герцог всей кожей чувствовал, что настырная любовница Великого князя после такого облома не угомонится. При этом он прекрасно понимал, что в сложившейся некрасивой ситуации болевой точкой, слабым звеном в позиции Аликс, остается именно он. И не ошибся.

Экс-супруга герцога, уже несколько месяцев проживающая на Мальте в гостях у Баттенбергов, куда недавно, по заслуживающим доверия слухам, прибыл также и Кирилл Владимирович, вновь начала распускать язычок. Причем, в наихудшей для опытной дамы ипостаси. А именно: запускать старые сплетни про Эрнста Людвига, порочащие его честь и достоинство. С новыми подробностями и именами. Несомненно, что таким низменным шантажом они с Великим князем надеялись выбить смягчение позиции Императрицы.

Но на душе у хозяина Кранихштайна было тяжко еще и оттого, что сестра Алисы и Эрнста Людвига, Виктория, супруга принца Луи Баттенберга, человека, которому король Эдуард полностью доверял, поддерживала Викторию Мелиту во всем. И если «грязное белье» герцога начнут громогласно «полоскать» в курительных Балморала, в Потсдаме отмолчаться уже не смогут. По законам Германской империи обвинение в таком пороке, как гомосексуализм, буде доказано в суде, могло привести, как минимум, в крепость. А, как максимум, – в психушку. С переходом герцогской короны и прав состояния к наследникам, если таковые имеются. При любом раскладе...

В первый раз, пять лет назад, внучка королевы Виктории ударила его под дых. Теперь - на полметра ниже. И на дуэль женщину не вызовешь! Нет, оставался, конечно, еще один вариант избежать приговора. И позора. Суицид. Но…

Но разве любящая сестра захочет поставить брата перед таким выбором?

***

К огромному облегчению для Великого герцога, часы за трапезой текли чинно и спокойно. Затем на Экселенца снизошло лирическое настроение, и Эйленбург развлекал высокого гостя и общество песнями, стихами и музицированием. За весь вечер Вильгельм так и не выказал никакого желания пообщаться с глазу на глаз. Из чего Эрнст Людвиг заключил, что либо очередная порция грязи про него до Императора не дошла, либо тот попросту пропустил ее мимо ушей: сплетни, это ведь не официальное представление шефа полиции.

Но одна неожиданность все-таки случилась. После затянувшегося до полуночи ужина, когда все общество собиралось отправляться ко сну, Экселенц внезапно заявил Эрнсту Людвигу, что его дочь, вот ведь незадача, больше не желает ехать смотреть на металлургический завод! Зрелище розовых кустов, цветника с парком и оранжерейного хозяйства в Гессен-Дармштадском родовом гнездышке ей гораздо приятнее. И если Великий герцог не против, пусть Виктория Луиза с камер-фрейлиной погостят у него денька три-четыре. А на обратном пути Liebevoller Vater за дочуркой заедет… Забавно бы было, окажись Эрнст Людвиг против!

Поутру, когда утробное урчание авто и цокот копыт кортежа Императора и короля затихли в отдалении, Виктория Луиза, неожиданно для хозяина и окружающих, с визгом девчачьего восторга повисла на шее у Елизаветы Федоровны. Теперь, когда строгий и насмешливый папенька укатил достаточно далеко, можно было дать волю чувствам…

Тетя Элла и малышка ВиккиЛу сдружились давно. В те годы, когда Великая княгиня и ее супруг, Сергей Александрович, зачастую вместе с Эрнстом Людвигом и Викторией Мелитой, тогда еще его женой, регулярно бывали при Прусском дворе. Увы, с разводом герцога их визиты стали реже. А в последние полтора года они не виделись совсем. И это безмерно огорчало Викторию Луизу. Ведь тетя Элла была для нее не просто милой, доброй родственницей. Маленькую принцессу необъяснимо тянуло к этой высокой, ослепительно красивой молодой женщине с такими волшебными, словно лучащимися доброй теплотой, бездонно-голубыми глазами.

И свершилось чудо! Ослепительный Белый Лебедь снизошел до общения с Гадким Утенком. Надо сказать, что ВиккиЛу глядя в зеркало, с детским максимализмом излишне критически себя оценивала. Несомненно, излишне критически. Но у всех свои комплексы. Великая княгиня, обожавшая детей, была очарована милой и веселой, правда, несколько замкнутой и чуточку склонной к самоуничижению девчушкой. Последнее легко объяснялось порядками воспитания отпрысков в семействе Гогенцоллернов. У такой мамы и такого папы – не забалуешь.

А сколько радости было при встречах! Какие детские тайны ВиккиЛу поверяла тете Элле! Какими душевными письмами они обменивались! Но главное, с годами эта дружба «в отдалении» лишь крепла. И вот, в прошлом году, тетя сделала юной принцессе самый большой подарок в ее жизни. Во всяком случае, сама Виктория Луиза считала именно так. Елизавета Федоровна, получив с доверенным лицом от ВиккиЛу ее фотографии и тайное послание для Великого князя Михаила Александровича, тотчас переправила эту «конфиденцию» адресату. Вдобавок, со своей сопроводительной запиской. Дабы исключить вариант ответа в стиле Евгения Онегина.

При этом Великая княгиня не поставила в известность ни сестру Императрицу, ни мужа. Что-то подсказало ей свыше, что из первой влюбленности милой девушки в портрет «Рыцаря на Белом коне» может быть взрощено нечто эпохальное для судеб и России, и Германии. А, значит, и всей Европы. Или можно было смело брать шире?

На том полиграфическом фотопортрете ее Рыцарь с аппетитом вкушал «крамповку», американскую тушенку. В тесном кругу таких же, как и он, уставших, перепачканных сажей воинов в кожаных куртках, сидящих вокруг чадящего в жестянке из-под машинного масла костерка на фоне громадных паровозных колес, наполовину прикрытых листами броневой стали. «Конь» его оказался черным…

***

Фотограф, сделавший тот исторический снимок, не рассуждал о том, что может произойти, когда результат его трудов окажется на обложке номера «Нивы». Первого на немецком языке, пересланного в Потсдам с очередным отчетом и почтой от фон Гинце, чтобы после полутора минут внимания кайзера, остаться лежать, забытым им, на дальнем подоконнике музыкального салона. И позже оказаться не в библиотечном шкафу или мусорном ведре, а под подушкой в некой уютной девичьей спаленке.

Фотографу с избытком хватало и того, свидетелем чему был он сам.

Тщательно застегнув кофр с камерой и фотопластинками, Джек Лондон потянулся за походной солдатской кружкой с обжигающим, крепким чаем. И внезапно поймал себя на мысли, что сейчас, прямо перед его глазами, происходит нечто, до сих пор абсолютно немыслимое! Здесь, рядом с ним, сидел брат русского Императора, после боя изволивший откушать из общего котла вместе со своими офицерами, унтерами и простыми солдатами…

Куда катилась старая, патриархальная Европа? Куда катится весь этот Мир?

Глава 1

Глава 1. «В шесть вечера, герр корветтен-капитен!»

Берлин. 26 июля 1905-го года

Монументальный, гулкий свод Лерского вокзала, чем-то напоминающий огромный эллинг для гигантских дирижаблей из не столь отдаленного будущего, встречал гостей столицы Рейха запахами дыма, перегретого пара, раскаленного металла и типографской краски. Несмотря на летнюю жару, застегнутые на все пуговицы форменных пиджачков, вездесущие мальчишки-газетчики в ярких фуражках с броскими названиями издательств, обливаясь потом, наперебой предлагали новоприбывшим свежие новости.

Правда, стоически парились вокруг не одни бедные парнишки. Дресс-код мужского костюма в имперской Германии тяготел к «мундирности» с глухим воротником-стойкой. И, в отличие от дам, ни широкополых шляпок, ни зонтиков от солнца, ни тем паче вееров, представителям сильного пола в присутственных местах не полагалось.

Военные, железнодорожники, машинисты, проводники, полицейские, контролеры и многочисленные носильщики, сверкая начищенными до блеска пуговицами и бляхами, поскрипывая кожей ремней и портупей, изредка украдкой смахивали предательскую влагу с висков или кончика носа. Не теряя при этом многозначительной серьезности лиц, как и положено добропорядочным гражданам, находящимся при исполнении. Ибо служба есть служба. Порядок есть порядок. Превыше них для немца – только сам Фатерлянд.

Но и сказать, что представительницам прекрасной половины окружавшего Василия и его спутников пестрого общества было легче, язык не поворачивался категорически. Туго зашнурованные корсеты, длинные рукавчики и двойные юбки «в пол», едва ли делали их существование в тридцатиградусный зной более комфортным…

Не обремененные объемным багажом, окруженные шумным потоком приехавших и встретивших, они уже подходили по платформе к тендеру паровоза, тянувшего их состав, когда Василий внезапно почувствовал на себе чей-то внимательный, цепкий взгляд.

«Упс… Этого еще не хватало. Но кто-то тут есть по нашу душу…»

Условный знак заставил его спутников мгновенно подобраться и буквально за пару-тройку шагов принять разомкнутый предбоевой порядок, позволяющий каждому иметь максимально возможный сектор для наблюдения, ведения огня и прикрытия друг друга. Квантунская «учебка» Балка, часть тактических приемов из программы которой вошла и в инструкцию для опергрупп, работающих «под прикрытием» за рубежом, нарабатывала у офицеров прекрасные рефлексы.

По счастью, наихудшего, а именно - рукопашного общения с прелюдией в форме целевой стрельбы из короткостволов в перекатах по представителям конкурирующей организации среди гражданских, не стряслось. В толпе встречающих Балк безошибочно вычленил знакомое лицо с тонкой улыбкой сдержанной радости на губах.

«Интересно девки пляшут. Если Председатель послал Максимова перехватить нас на берлинской пересадке, значит в Конторе для меня появились новости или вводные, не терпящие и трех суток отсрочки. Похоже, мы начинаем становиться пожарной командой. Что там еще у них на этот раз приключилось? Азеф? Гапон? Японские рецидивисты? Или что-нибудь похлеще, вроде очередного фортеля дядюшек бедолаги Ники? Как чудненько... А один наивный балбес с зашкалившим спермотоксикозом раскатил было губищу по поводу Верунчика в пятницу вечером».

- Отбой тревоги. Наши. Смотрим правее. Видим: Макс…

***

На взгляд Балка, с одной стороны, ситуация, в которой они с Зубатовым начинали формировать структуры ИССП, включая любимое на данный момент его детище - первое в своем роде для настоящего времени разведывательно-диверсионное подразделение «в штатском», была неизмеримо проще реалий перелома 20-21-го столетий. Поскольку в здешнем «краю непуганых бабуинов» не только отсутствовали электронные базы персональных данных, визы или именные проездные документы. Здесь паспорт-то при пересечении границ большинства европейских стран не требовался! Франция, Германия, Испания и Италия в 70-х годах прошлого века вообще отменили пограничный паспортный контроль: сеть железных дорог неудержимо разрасталась, народа стало ездить много, и пограничные чиновники банально перестали справляться с такой хлопотной обязанностью.

И главное: здесь даже у великих держав толковых спецслужб с разведывательными и контрразведывательными органами пока не существовало вовсе, или таковые пребывали в эмбриональном состоянии. Лишь интеллектуальный мерзавец Евно Азеф и некоторые североамериканские мафиозные боссы робко, мелкими шажками, начинали приближаться к оперативно-тактической идеологии применения, которая была скрупулезно прописана Василием для спецотряда ИССП «Вымпел». По старой памяти мудрить с названием он не стал: был бы смысл плодить новые сущности.

И другой стороны, на пути его и Председателя замыслов громоздились дичайшие технические проблемы. С своевременной передачей информации, к примеру. Ну, нет здесь у тебя ни интернета, ни мобильной и спутниковой связи, ни даже чемоданчика «радистки Кэт»! Максимум удовольствия: линейные телеграфные станции, до которых вовремя добраться - отдельная тема, а делать это, из-за специфики их деятельности, "Вымпелам" предстояло регулярно. Короче: «Морзянка, сэр…»

Между прочим, в работе боевой группы в чужой стране главное – это даже не точное выполнение возложенной на нее задачи и отход «не наследив». Главное, чтобы в Центре в случае «облома» понимали: когда, где и по каким причинам миссия провалена, а группа, или ее часть, уничтожена или, не дай то Бог, захвачена противником. Как, в связи с риском возникновения таких обстоятельств, выразился Зубатов: «У нас нет интереса дважды наступать на одни и те же грабли. Подобное развлечение - для особо одаренных клинических идиотов». Поэтому Председатель категорически настоял на обязательных кодированных «квитанциях» с телеграфа по маршруту «командировки» через определенные временные интервалы. В Конторе должны точно знать: где их люди находятся, куда и когда прибудут на очередном ее этапе. Так что сам факт появления Максимова на берлинском вокзале Василия сильно не удивил.

Кстати, дело тут было не столько в «плановых показателях эффективности работы» или понятном лозунге «своих не бросаем». Дело было в проклятой экономике, несмотря на то, что все текущие финансовые потребности Конторы до сих пор удовлетворялись в полном объеме. Но это - сегодня, поскольку царь-батюшка пока кровно заинтересован в высокой эффективности работы его опричников, а в верхнем ящике его письменного стола вместе с томиками Макиавелли и Карлейля прижился и изданный в Лондоне цитатник Сунь Цзы.

«…Знание противника наперед невозможно получить от богов и путем вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей. Поэтому для армии нет ничего более важного, чем ее шпионы. Нет больших наград - чем для шпионов. Нет дел более секретных, чем дела шпионские. Не обладая совершенным знанием, ты не сможешь пользоваться шпионами. Не обладая гуманностью и справедливостью, ты не сможешь применять шпионов. Не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Поэтому только просвещенные государи и мудрые полководцы способны делать своими шпионами людей высокого ума. И с их помощью они непременно совершают великие дела. Пользование шпионами - самое существенное на войне. Именно они - главная опора, полагаясь на которую действует армия…»

Но это - сегодня. Пока пережитый страх едва не состоявшегося гвардейского мятежа еще свеж в его памяти. А как-то оно будет завтра? Кто знает? Постоянны только временно вбитые гвозди…

В их же непубличной работе экономика рулила железно. Поскольку подготовка разведчика-диверсанта, действующего за рубежом в формально пока еще мирное время, стоит подороже любого навороченного «Роллс-Ройса» и требует далеко не двух-трех недель. Каждый такой офицер – это не одноразовый «камикадзе», вроде тех предателей из бывших советских военнопленных, которых нацистский Абвер «выпекал» десятками и даже сотнями на краткосрочных курсах в годы Великой отечественной для диверсий в нашем оперативном тылу. Он – элитный боец, штучный товар ручной работы, огранки. Хотя и получает перед очередной командировкой под соответствующую подписку ампулу с цианидом, поскольку не имеет права попадать в плен.

Причем, на боевое задание уходит группа, где «пара» - базовая тактическая единица: одиночкам тут не место. Агенты-диверсы - командные игроки, они не «кроты», не глубоко законспирированные нелегалы-резиденты... А за супергероями-индивидуалами с лицензией на убийство - милости просим в сказки про Джеймсов Бондов и Джейсонов Борнов.

***

- Здравствовать и тебе, Евгений Яковлевич! Ты здесь, в неметчине, дело пытаешь, или от дела лытаешь? – отвечая на крепкое рукопожатие и приветствие Максимова, по-дружески подмигнув, с легким полупоклоном осведомился Балк.

- Пытаю, пытаю, дорогой мой Василий Александрович. Сам же знаешь, работа теперь наша такая: пытать, - невозмутимо отшутился подполковник, - Но подробности чуть позже, с вашего позволения. Пойдемте, господа, моторы ждут. Я снял два номера в «Бельвю». Там и пообедаем.

- Гранд, что на Потсдамской площади?

- Да, он самый. Пятиэтажный гранитно-мраморный ящик. И если нашу «могучую кучку» тамошние дамы полусвета примут за компанию охочих до амурных приключений заезжих иностранцев, разве будет что-то в этом противоестественного?

- А за пять часов мы точно ВСЕ успеем? И покушать, и… - Рощаковский демонстративно взял многозначительную паузу, вызвав сдержанные смешки у Витгефта и Бутусова.

- С этим до дома потерпите, господа, сделайте одолжение. Кстати, не забываем, что законы страны пребывания, а тем паче - пересадки, желательно знать. И, как минимум, - уважать. Дабы на ровном месте не наживать себе неприятностей на посадочное место. Извиняюсь за каламбурчик…

- А мы бы успели. Чес слово!..

- Что-то я погляжу, шибко веселый у тебя народ сегодня, Василий Александрович. Слышали, кстати, что в Лондоне три дня назад король лично присутствовал на похоронах одного из своих друзей, профессора и, вроде бы, даже члена Тайного совета? Нет?..

Вижу: новость оценили. Это радует... Кстати, местные дамы поговаривают, что здешний берлинский вазелин – лучший в мире, так что вам, можно сказать, необычайно повезло: успеете к заслуженному клистиру грамотно подготовиться. Хотя есть у меня для вас известия и получше. Например: Коос Де ла Рэй два дня назад отбил телеграмму из Гамбурга, скоро он будет в Питере. Видел бы ты, Василий Александрович, что вытворяли мои ирландские «буры», когда узнали.

- Едет инкогнито? Германским пароходом?

- Конечно. С этим у нас все по плану… Так-с. Ну, вот и наши самобеглые коляски. Ты сам со мной садись, по пути расскажу кратко, что еще у нас, и как. Всей дороги минут на десять-пятнадцать, но этого хватит вполне.

- В этот вот катафалк?

- Извини, не с бархатной обивкой. Но, всяко, поуютнее броневагона будет... Кстати, господа! С этого момента и до самого Санкт-Петербурга ваша группа поступает в мое распоряжение: устный приказ Председателя.

***

Ощутимо покачиваясь и вибрируя на брусчатке, даймлеровский «Рименваген» гулко урчал расположенным сзади, почти под самым пассажирским диваном, шестисильным мотором. По случаю июльской жары на улице, это вряд ли можно было счесть признаком комфорта. Особенно, если учитывать, что кузов типа «Визави», предусматривал открытое переднее сиденье для водителя такси с одним из пассажиров, а для двух других седоков предназначались места, изолированные от окружающего мира в закрытой «половинке кареты».

Понятно, что пекло в деревянно-кожаной душегубке было знатное, тем паче ее хозяин, таксист, двадцать минут ожидал своих пассажиров, терпеливо стоя на солнцепеке: задаток получен, никуда не дернешься. Но зато двум пассажирам такого авто, будь то солидный бизнесмен с коммерческим агентом, кавалер с дамой или же парочка случайных, заезжих шпионов, посекретничать можно было совершенно свободно.

Первым забравшись внутрь, Василий невольно залюбовался Максимовым, который в этот момент внимательно отслеживал, как размещались во втором такси остальные наши офицеры. Его плавными, экономными движениями матерого хищника, скрытой в них и во взгляде энергетике прирожденного бойца, для которого даже пятьдесят «с хвостиком» – отнюдь не «критический» возраст для практической военной работы. Хорошо сказано: «Есть такая профессия: Родину защищать». Причем, для кого-то это вовсе не ремесло, как следствие сознательного жизненного выбора, но высшее предназначение, призвание, заложенное в отеческих генах. Карма мастера. Путь воина, предначертанный свыше…

И, вместе с тем, сколь резкие метаморфозы способны иногда производить с людьми обстоятельства! Василий ведь помнил Максимова и таким, как в день их первой встречи, когда Евгений Яковлевич только прибыл в Маньчжурию, на русско-японскую войну. Усталым, опустошенным, почти погасшим и потерявшим всяческую надежду на будущее человеком, с дозволения царя приехавшим сюда лишь для того, чтобы с честью умереть в бою…

Когда Балк вручил Великому князю Михаилу список офицеров, которых желательно было как можно скорее выдернуть к нему под знамя со всей Маньчжурии, первыми в нем стояли фамилии нескольких наших «буров», а самой первой среди них, – естественно, фамилия Максимова, «русской легенды Трансвааля». Единственного из иностранцев, удостоенного в бурской армии звания «полевого генерала».

И именно по поводу подполковника Максимова Василию было суждено в первый и последний раз разлаяться с Мишкиным, аж до матюков и хлопанья дверьми! Броневыми... По итогу, Михаил все-таки уступил, о чем, позже, по его собственному признанию, не пожалел ни разу. Слава Богу, оба они были людьми отходчивыми…

***

Причины «антимаксимовского бунта» Великого князя были достаточно серьезны. Летом 1901-го года, после дуэли с Евгением Яковлевичем, в жутких мучениях скончался от пули, угодившей в низ живота, приятель Михаила, сотник Конвоя и флигель-адъютант царя – светлейший князь Александр Фердинандович Зайн-Витгенштейн. Через несколько месяцев Максимова вызвал на поединок младший брат покойного, Григорий. Этому «повезло» больше: он отделался искалеченной на всю жизнь саблей бывшего кирасира правой рукой…

Но Василий хорошо знал, за кого он просит. Вернее, не просит даже – требует! Блестящий полевой офицер, разведчик-генштабист, одаренный военный журналист-аналитик, храбрец, умница. Азартно готовый для Родины горы свернуть... И вдруг: получите горький афронт судьбы! Совершенно случайная, нелепая и трагичная по своим последствиям встреча на «узком оселочке» с подвыпившей компанией столичной «золотой молодежи».

Как рассказывал им с Михаилом сам Максимов, события в тот роковой день в самой середине лета развивались следующим образом. Он, лишь недавно вернувшись в Россию после лечения в Германии и Австрии от ран, полученных на юге Африки, провел два дня у своих друзей в Териоках, после чего выехал в столицу.

Поезд катился полупустым. С обеда заходили короткие грозы, и под мерный шорох дождя за окном, Максимов спокойно задремал, сидя в одиночестве в четырехместном отделении вагона II класса.

Пробуждение оказалось неожиданным и шумным. На станции Шувалово-Озерки в вагон с гвалтом ввалилась находящаяся навеселе, изрядно вываленная в грязи компания. Светлейший князь Александр цу Сайн-Витгенштейн-Берлебург со своим другом и сослуживцем по Терской сотне Собственного Его Императорского Величества Конвоя князем Амилахвари после ресторана развлекали и катали на моторе четырех шансоньеток француженок. И докатались до того, что опрокинули авто на повороте на бок, причем только чудом никто при этом серьезно не пострадал. Вот уж воистину – пьяным море по колено. Однако, возвращаться в Петербург им пришлось общественным транспортом.

Оба гвардейских офицера с парой дам заняли соседнее с Максимовым купе. А две другие «львицы полусвета», оставшись на время без кавалеров, несмотря на совершенно свободные отделения рядом, решили подсесть к Максимову: хоть и в штатском, пусть и не самой первой на вид свежести, но все же – мужчинка! «Эх, не догоню, так разогреюсь!»

Только попутчик им попался не очень общительный. И какой-то вовсе не падкий на активную демонстрацию прелестей особами, привыкшими «нравиться ВСЕМ рыцарям».

Вскоре отсутствие знаков должного внимания и сочувствия со стороны лица противоположного пола, демонстративно чистящими помятые и перепачканные перышки кокотками начало восприниматься как вызов неотразимости их женских чар. Кроме демонстрации «оперения» в ход пошли и их «клювики»: а именно – сомнительного качества остроты на французском в адрес «буки-соседа». С русским у обеих были явные нелады.

До поры до времени их «шпильки» броню Максимова не пронимали, он долго стоически терпел глупости и пошлости. Но выдержки хватило лишь до тех пор, пока одной из «богинь варьете» не пришло на ум, если уместно так говорить об этом ее «достоинстве», «проехаться» по поводу обезобразившего лицо их попутчика, пугающего вида, длинного, красноватого шрама, тянущегося от середины левой щеки куда-то вверх, в шевелюру над виском…

Конечно, откуда было знать подвыпившей профурсетке, что шрам этот – отметина от почти смертельного ранения пулей из револьвера капитана «томмиз» Тауса, прилетевшей Максимову в лицо? Тогда, в начале апреля 1901-го, во время ожесточенной рукопашной схватки за гору Тубе у Табанчу, что неподалеку от Блумфонтейна, курок британца оказался проворнее сабли русского подполковника, к тому моменту расстрелявшего все свои патроны. Как не дано было ей знать о том, что в тот день, в молниеносной, яростной атаке, сорок пять бойцов Максимова, опрокинули две роты англичан. Переколов и перестреляв более двухсот врагов, и заплатив за это двумя убитыми и пятью ранеными. Правда, одним из последних оказался и сам будущий «фехтт-генераал» Максимов…

В конце концов, любому терпению есть предел. Объясняться с певичками Максимов посчитал ниже своего достоинства, поэтому ограничился лишь красноречивым взглядом в их адрес, забрал саквояж и вышел, намереваясь пересесть в свободное купе. Возможно, излишне громко хлопнув за собой дверью при этом.

К сожалению, возбужденные субретки на этом не угомонились. Не успел он и на шаг отойти по коридору, как дверь широко распахнулась, и самая бойкая из парочки крикнула Максимову вдогонку что-то, типа: «Мсье, Вы так страстно на нас смотрели! Но запомните, если Вы захотите заполучить нашу фотографию, она будет очень дорого стоить!» На что и получила хлесткий ответ: «Ваши фотографии я всегда смогу купить в том пансионе, где вы воспитывались, причем за сущую мелочь!..»

К тому времени, когда его поезд потихоньку подходил к дебаркадеру Финляндского вокзала, он уже и не вспоминал об этом досадном происшествии. Однако, оно неожиданно получило продолжение. И весьма неприятное. Один из офицеров, ехавших с мамзельками, догнал Максимова на выходе из вагона и грубо, едва не оторвав рукав, схватил сзади за плечо, явно нарываясь на оскорбление первой степени. После чего потребовал извинений перед дамами. Похоже, намек девицы поняли в том смысле, что был им ближе всего: по-французски, в зависимости от контекста, «пансион» может вполне толковаться как «бордель».

Евгений Яковлевич сдержался. Но в ответ на естественный, вежливый отказ, молодой да ранний, тяжело выдыхая ему в лицо перегаром, официально представился и потребовал с Максимова визитку. Что означало формальный вызов.

Совершенно не собираясь усугублять ситуацию, Максимов назвал себя, заявив при этом, что визитку его князь сможет послезавтра получить у своего непосредственного начальника, барона Александра Егоровича фон Мейендорфа, генерал-майора Свиты, командира Собственного Конвоя Императора. Тем самым умудренный житейским опытом подполковник давал молодому, зарвавшемуся лейбгвардейцу шанс протрезветь и вовремя одуматься.

Однако, князь натурально «закусил удила». Горячая грузинская кровь его матушки княжны Дадиани определенно взяла верх над рассудительной германской, доставшейся ему от предков по линии отца. Но когда секунданты сотника заявились к Максимову с формальным вызовом, тот вновь попытался завершить дело миром, направив в адрес «оскорбленного» примирительное письмо с «искренним сожалением о досадном происшествии». В ответ молодой безумец – ну, а кто еще, ведь в тот момент он уже знал, с кем именно дерзнул связаться – вновь потребовал от Максимова личных извинений перед ним и… шансоньетками! Рубикон был перейден.

Но несмотря на неуемную дерзость своего противника, даже во время самой дуэли Евгений Яковлевич еще дважды давал князю шансы: сначала отказался от выпавшего ему по жребию права первого выстрела, а затем намекнул секундантам, что если Александр Фердинандович пальнет «в белый свет», он его пощадит, поскольку совершенно не имеет желания оставлять вдовой его красавицу жену и сиротой шестилетнюю дочь. Однако, если одержимый гордыней дурачок попробует стрелять на поражение и промажет, пускай пеняет на себя: он его проучит, «даст прочувствовать».

Двадцать пять шагов из допустимых тридцати. Стрельба с места. Дульнозарядные курковые пистолеты наполеоновской эпохи с одной круглой, свинцовой пулей. Дымный порох... Без шансов на прямой выстрел…

Зная, что еще со времени боев в Сербии Максимов бьет без промаха в спичечный коробок на таком расстоянии, и скорее всего, будет целить князю в лоб, их секунданты заряжают пистолеты противников двойным зарядом, чтобы пули прошли выше. Ну, а кому, спрашивается, захочется быть причастным к дуэли, в ходе которой может быть застрелен флигель-адъютант Императора и товарищ Наследника Престола?

Возможно, Витгенштейн был в курсе такого нюанса. Выстрелив первым, он едва не снес Максимову голову. Только по целику немножко ошибся. Подполковнику показалось, что пуля едва не зацепила его за мочку левого уха. Такого спускать он уже не собирался.

Выбор был прост: оставить этого холеного наглеца, намеревавшегося убить его из-за капризов французской потаскушки, калекой на всю жизнь, раздробив незадачливому конвойцу колено, что верная ампутация, или же исключить из военной службы, сломав и укоротив ему на пару сантиметров ногу. Максимов и тут выбрал наиболее гуманный вариант. Но, увы, он-то и привел дело к драматической развязке. Не зная про «тяжелый» заряд своего дуэльника, и целясь сотнику точно в середину бедра, он послал ему пулю в левую половину лобка. Куда и Дантес в свое время Пушкину. И с тем же самым итоговым результатом…

Потом были публичный процесс и приговор: два года крепости, вместо юридически логичного оправдания в зале суда; затем помилование Императором и церковное покаяние на Соловках. Но увы, на этом дурной «сериал» не закончился. В Питере его ожидала новая дуэль - рубка с младшим братом погибшего потомка вестфальских графов, Григорием. А после его серьезного ранения, - очередные попытки вызова, только теперь уже со стороны Николая, последнего из оставшихся братьев покойного светлейшего князя.

В «пакете» с этими периодическими домогательствами шла тотальная обструкция со стороны золотопогонных «русских немцев», до самого барона Фредерикса, включительно. С карьерой было покончено. Все ведущие столичные журналы перестали принимать статьи Максимова. Сводить концы с концами стало проблемой, хорошо хоть, что обе его дочери уже были замужем. И в этот момент грянул гром на Востоке.

С трудом получив дозволение от царя, и оставив дома убитую горем жену, – она-то прекрасно понимала, зачем он туда рвется, Евгений Яковлевич выехал в Маньчжурию. А по-прежнему жаждущим мщения братьям покойного князя Александра отослал перед этим записку. В которой, в частности, говорилось: «Совершенно не горя желанием истреблять под корень весь род Зайн-Витгенштейн, я отправляюсь на театр боевых действий, в Мукден. Желающие получить дополнительное удовлетворение, смогут найти меня там…»

Несмотря на уговоры и слезы матери, сердцем почуявшей беду, неуемный Николай Фердинандович по следам «обидчика» их семьи все-таки поехал. Но, в итоге, на японскую шрапнель нарвался сам злосчастный молодой князь, а не Максимов, в нашей истории не вернувшийся из боя на реке Шахэ.

Такая вот «рокировочка»... Только стоит ли этому сильно удивляться? Ведь с первым взрывом восьмидюймового снаряда «Корейца» на мостике «Асамы» мир изменился, и карты Таро людских судеб теперь ложились иначе.

***

- Так, Василий Александрович, давай сразу к делу. Не возражаешь?

- Если твои новости, Евгений Яковлевич, еще веселее, чем известие о том, что наш английский «клиент» каким-то образом умудрился всплыть, может, мне надо сначала валерьяновки принять? Чудеса какие-то... Я ведь сам проверял как грузик принайтовали.

- Он и не всплыл. Течением труп подтянуло в ворота одного из доков. Нашли его, когда откачались, поставив туда какую-то посудину. Так мы поняли.

- Вот же ведь, долбаная Темза! С первого взгляда не понравилась мне эта зловонная, приливно-отливная помойка…

- Их речка. Им она и помогает, естественно. А ты чего хотел? – Максимов невесело усмехнулся, - Ладно, что случилось, то случилось. Лучше скажи-ка, по состоянию тела деятели из Скотланд-Ярда смогут понять, что типчика-то этого не просто похоронили по славным морским обычаям, но и поработали с ним перед этим?

- Боюсь, что да.

- Плохо.

- Сам знаю. Переиграли в «доброго и злого». Душу не трави…

- Ну, что сделано, то сделано. Назад уже не воротишь. Зубатов здорово расстроился из-за досадной накладки, конечно. Всполошились британцы, и похоже, не на шутку. А нам тарарам сейчас совершенно некстати. С учетом приближающегося мирного Конгресса.

- Ясное дело. Будем думать, как выкручиваться. Похоже, что-то в наших ближайших планах придется поменять.

- Сергей Васильевич это понимает. Готовься, дорогой. Разбор будет предметный. Не в смысле «кто виноват?», а в смысле «что делать?», естественно. Протокол его допроса при тебе?

- Да. И не только его. Господин Лабулэ практически чистосердечное признание написал. Сразу, как только узнал, что его вороватый сынок на свободе.

- Что-то серьезное там есть?

- Более чем. Да, кстати! Сразу тебе информация для размышления: Рачковский – человек Великого князя Владимира Александровича. Повязанный им насмерть.

- Вот даже как!? Стало быть, в Конторе у нас жирный «жук» завелся? Классная вводная. Кроме этого, еще что-нибудь примечательное имеется?

- Хватает. Включая адреса, пароли и явки. Как по галлам, так и по полякам. Что же касается английских шашней мсье Делькассе, тут наш фигурант непосредственного участия не принимал. Так что, – только размышлизмы на заданную тему.

- Славно. Мы-то думали, что в Париже у вас шансы не шибко великие, в отличие от Лондона.

- Получилось с точностью до наоборот. Клиент более-менее очертил круг «активных имперских патриотов», кучкующихся вокруг короля, его хитроумного личного секретаря виконта Ноллиса и лорда Эшера, деятельно плетущих антироссийский заговор под названием «русско-немецкая свара». В первую очередь это граф Розбери и Мильнер с его «птенцами». Плюс еще кое-кто из близких к Эдуарду политиков, военных, банкиров, дипломатов и промышленников. Покойный тоже был у них значительной величиной.

Но вот о самом-то интересном для нас, - о связях и совместных планах тузов Сити с бандой с Уолл-Стрита, к сожалению, он ничего не знал. Похоже, что «имперских джинго» «Ротшильды и Ко» пока используют втемную. Конечно, жаль, что инфаркт у Маккиндера обрезал наш план допроса почти на треть, но если бы он был в курсе их общих замыслов, сдал бы сразу. Своя-то шкура и близкие друзья-единомышленники для него, по-идее, должны были быть дороже…

«Правда, главным для нас в устранении господина Маккиндера было то, чтобы этот яйцеголовый умник не вооружил в ближайшие годы англосаксов своей теорией «хартленда, мировой точки опоры, геополитических сфер и неизбежности противостояния континентальной и океанической цивилизаций», наукообразно обосновывающей для господ-островитян жизненную необходимость непримиримой борьбы с Россией. Борьбы за расчленение и уничтожение ее. За то, чтобы нас, русских, осталось не больше двадцати миллионов, - полурабов, обслуживающих интересы англоязычных хозяев. Только тебе, милый Евгений Яковлевич, знать все детали пока не обязательно…» - про себя подвел итог Василий.

- Понятно. Если не возражаешь, оба эти документа я у тебя заберу, поскольку буду в Питере раньше. Но взамен оставлю другую бумагу. Едрихин твой заказ вчерне выполнил. Он свел в общую картину четыре больших войны прошедшего десятилетия, проанализировал их течение и итоги, как ты просил, с точки зрения вскрытия возможностей существования тайного англо-американского сговора. И Алексей Ефимович просил, чтобы ты посмотрел его выводы и дал замечания. Сам он совершенно уверен, что такие договоренности существуют и работают. Он думает, что даже сумел с точностью до двух-трех месяцев определить время их заключения.

- Нет возражений, Евгений Яковлевич. В отеле обменяемся бумагами.

- Договорились. Теперь о том, почему, собственно, я здесь. Нет, новых задач для вас по конторским делам пока не будет. Все проще, с одной стороны, хотя с другой – в чем-то интереснее. Правда, на тебя ляжет дополнительная ответственность.

- Не привыкать.

- Как ты помнишь, Василий Александрович, кроме тебя кайзер соизволил наградить «Голубым Максом» Эссена, Стеммана и Рейна. И пока ты со своей командой пребывал в заграничной командировке, в связи с этими-то вашими «крестиками» и произошли некие события…

- А именно?

- Капитул ордена поставил ему на вид, что, мол, Его величество Император и Король грубейшим образом нарушил статут. Ибо, кроме иностранных венценосных особ и их высших офицеров – командующих войсками, союзными германским на поле боя, «Пур ле Меритт» можно вешать на шею только немецким военным... Смекаешь, к чему это я?

- Решило прусско-германское Величество отобрать назад наши цацки? Так, что ли?

- Нет. Так бы вы, соколики, слишком дешево отделались. А Вильгельм бы выглядел «не очень» из-за подобной конфузии, даже если поменял бы вам «максов» на «черных орлов». С этим casus exemplo carens[1] надо было срочно что-то делать. Он обсудил с нашим Государем возникшую проблему по телеграфу. И, на мой взгляд, они довольно изящно придумали, как устроить все так, чтобы и овцы целы, и волки сыты.

Вы, четверо, получаете в Кайзерлих Марине почетные звания, аналогичные вашим на русском флоте. Почетные – значит, без присяги, службы и всего прямо обязывающего. Но с правом ношения мундира, орденов, вхождения в офицерское собрание, приглашения на мероприятия флотского ферейна и членства там. С уплатой взносов, естественно. Ну, и все прочие бонусы неслужебного свойства, положенные офицерам германского флота.

- Неужели и регулярную библиотечную рассылку? И бесплатный номер для ночлега в главных базах или койку на борту старшего на рейде?

- Естественно... И хотя понятно, что все это "шито белыми нитками", их капитул сию пилюлю проглотил.

- Очень интересно. На будущее это может оказаться весьма полезным. Как думаешь, Евгений Яковлевич?

- Может. Поэтому - готовься, дорогой. Сегодня в 18-00 в Потсдаме, вас принимают Вильгельм и Кронпринц с толпой их флотского и армейского начальства. Всех четверых. Рейн с Эссеном и Стемманом в гостинице тебя уже второй день дожидаются. Мюллер и Гинце сейчас там – инструктируют их, что к чему и как. И не только они, там есть еще кое-кто из наших. Гогенцоллерны решили, в том числе и по этому поводу, закатить у себя во дворце двухдневный банкет персон на сто с лишним. С барабанами, буффонадою и танцами…

- Что?.. Да вы не с ума ли посходили, господа хорошие?! У меня ни мундира, ни наград с собой. Как я могу - в цивильном!? При таких-то обстоятельствах? Это же нонсенс…

- Ну, что ты горячишься, Василий Александрович? Все в порядке: мундирчик тебе пошили в Питере, по меркам твоего конторского. Его и весь твой «иконостас» я привез. Так что будьте готовы к шести вечера, герр корветтен-капитен…

- Ох, попалишь ты нас, Яковлевич, ох, попалишь!.. Ну, как ты себе представляешь реакцию того же Гинце на появление нашей теплой компании?

- Василий, сделай одолжение: перестань трепыхаться. Эссен с Рейном и остальными ждут тебя в «Саксонии», это - за угол и через дом от «Бельвю». Входы отелей взаимно не просматриваются. И ждут тебя там они к трем часам. До этого мы тут незаметненько наши дела поделаем, а уж туда ты отправишься один. Дорогу найдешь, полагаю?

- Без меня меня женили... Замечательно. И какая еще буффонада?

- Шутка, мой дорогой. Хотя, вполне может статься, что застольная речь Вильгельма сможет пройти как раз по этой графе. Ты ведь слышал, что германский монарх мастак на всякие экспромты. Однако, как водится, в каждой шутке, есть и еще кое-что. Короче, тебе предстоит одно весьма секретное поручение. Его надо будет выполнить именно сегодня и именно в кайзеровском дворце.

- Вот только не говори, пожалуйста, что ТАМ надо кого-то срочно исполнить!

- Бог с тобою, Василий Александрович! - Максимов задорно расхохотался, глядя на обескураженную физиономию Балка, - Ничего такого, о чем ты подумал. Просто тебе большой-большой привет от Великого князя Михаила Александровича. И личная просьба: конфиденциально, из рук в руки, передать пакет от него одной юной особе голубых кровей. Догадался, о ком идет речь, надеюсь?

- Да!? И с какого такого перепугу она там окажется, на сборище мужиков с погонами и кортиками?

- В конце концов, ты мне дашь до конца рассказать о том, что к чему, или будешь перебивать каждую минуту старшего по званию? Понимаю, что мозги вскипают. Но не у тебя одного. Скоро уже приедем, а там - и в номерах, и в холлах, - стоят «Сименс-Шукерты». Они, правда, трещат как балканские цикады, но зато ветерок неплохо гоняют. А когда под душик холодный залезешь, - совсем полегчает…

- Извини, пожалуйста. Похоже, не вполне готов я оказался к подобным экспромтам. Признай: на встречу такого уровня правильно было бы настроиться заранее, не?

- Понимаю. Только тебе там первую скрипку не играть. Будут и посерьезнее игроки, сам убедишься. А главное – вы вовсе не блюдо «от шефа» на праздничном столе. Скорее уж, скоморохи в антракте. Извини за не слишком лестное сравнение.

Сегодня Вильгельм с Августой объявят о дате свадьбы старшего сына - Кронпринца. И весь вечер будет крутиться именно вокруг этой темы. Попутная демонстрация германо-российского братства по оружию станет для нее приятным гарниром, но не более того. Так что ты можешь слегка расслабиться, мой дорогой, и получать от жизни удовольствие. Как любят говаривать сами немцы, Die Welt gehört demjenigen, der sich darüber freut: Мир принадлежит тому, кто ему рад.

***

Ровно в три часа пополудни, держа в одной руке дорожный саквояж, а в другой кофр с тщательно упакованным мундиром и орденами, Балк миновал распахнутые перед ним услужливым швейцаром высоченные двери. И вступил на роскошный черно-золотистый ковер, которым была застлана добрая половина паркета в фойе отеля «Саксония».

Выкладывая визитку на стойку перед лощеным, набрилиантиненным по последней моде портье, Василий боковым зрением внезапно уловил подозрительное шевеление сзади слева, и исключительно на рефлексах успел увести плечо от дружески-костодробительного хлопка могучей длани. Сергей Захарович Балк не сомневался в пунктуальности двоюродного брата. И минут пятнадцать поджидал появления родича, пристроившись за курительным столиком. От взглядов входящих его «лежка» была скрыта парой помпезного вида колонн, до самого потолка увитых живым плющом.

Душевно сграбастав братца Василия в охапку, и троекратно, по-русски, с ним, уже почти придушенным, расцеловавшись, полковник морпехов стремительно увлек его за собой вверх по широкой мраморной лестнице. Ждать лифта смысла не было, поскольку все причастные к праздничным мероприятиям в Потсдаме нынче вечером, размещались в лучших апартаментах второго этажа.

Пользуясь тем, что в коридоре им никто не встретился, Балк-второй бесцеремонно впихнул кузена в одну из ближайших дверей. Как оказалось, это был люксовский номер с двумя шикарными спальнями. В первой разместился сам Сергей Захарович, а вторая была зарезервирована для прибывающего последним Василия.

- Братушка-дорогушка, как славно, что ты успел! Тут без тебя все уже поизвелись в конец. Но наши еще ничего, а бедные немцы совсем дерганные: два часа, как поминутно на часы зыркают. Мюллер, может смехом, а может и всерьез, жалился, что ему без тебя лучше сразу в Хафеле утопиться, чем перед грозными очами своего Экселенца предстать. Ты же у нас – знаменитость, все-таки. Да еще и вся такая секретная. И ни письма, ни телеграммы, тебе так просто не отправишь. Один лишь ваш «черный генерал» Зубатов сподобился тебя сыскать, когда двум императорам персона твоя вдруг приспичила…

- Ой, Сергей Захарович, бросай оправдываться! Нашли же, в конце концов. Правда, от этого мне не шибко радостно. Нет, не из-за того, что ты мне пару ребер только что едва не поломал. Просто сильно не люблю встряски в стиле с корабля на бал. И ты прекрасно об этом знаешь. Других забот невпроворот, вообще-то. И, пожалуйста, будь другом, не надо поминать Председателя всуе.

- Не хочешь, не стану. Только ты, давай, времени-то не теряй. Сам переоденешься, или мне помочь? В душ не заскочишь, для начала?

- Не, я уже.

- Когда успел?

- Захарыч, ты думаешь, что я в Берлине тока по этим вот делам? Делишкам, точнее…

- Ой, какие же мы важные, какие мы все насквозь тайные-секретные.

- Не ерничай, мой дорогой. Военную тайну все равно тебе не выдам. Лучше помоги-ка регалии правильно приколоть.

- Давай. Все в лучшем виде сделаем. А ты про подтяжки не забудь.

- «Черный генерал»! Вот значит как, оказывается, Зубатова в народе величают. Не слыхал, честно говоря. Но раз боятся, значит уважают нашу скромную конторку. Только мне, Захарыч, поверь, сейчас от того, какого он и для кого «цвета», ни жарко, ни холодно. Мне от тезки твоего скоро предстоит клизму ведерную получать за все наши «успехи», а этот финт с Потсдамом он может расценить как попытку подчиненного отсрочить заслуженную терапевтическую процедуру.

- Васька, а помнишь, я тебе говорил, чтоб не лез ты в эту «опричнину»? Заездят они тебя там, помяни мое слово! Видишь: уже у тебя что-то не шибко складно получается, раз к надрайке готовишься. На флоте, ему, понимаешь ли, дел-забот не хватало… Эх, молодо-зелено! Высоко взлетишь, соколик мой, больнее падать. Да и от всякого большого начальства лучше завсегда подальше быть.

- Захарыч, ну, угомонись уже, хватит мне морали читать. Когда Макаров предложил тебе на полк морской пехоты пойти, сам-то не шибко долго раздумывал?

- Дык, это же совсем другое дело! Тут, у нас как ни крути, – флот. А тебе, бедолаге, среди кого вертеться приходится? Эти Зубатовы, Дурново, Фредериксы – они же все камарилья сплошная, «при особах»! А у слуг царевых свои законы. Чуть что не по их сделаешь, а ты у нас штучка с норовом, уж я-то знаю, и скусят молодцу буйну голову, не поперхнутся. Думаешь, дружок твой - Мишаня - это все надолго?.. Нет, Вася. Тут тебе не окоп с рукопашкой и не плутонг под огнем. Тут вокруг одни паркетные шаркуны, да еще при них их юбки. Даже первые не так страшны, как вторые, уж ты мне поверь…

- Это ты про меня – «с норовом»? Сам когда последний раз смотрелся в зеркало? Вот что лучше скажи: а тебя-то сюда каким ветром в транец надуло? Не единственно же для моего опознания?

- Говорят, кайзер спохватился, что в суматохе послевоенных дел, позабыл и мне что-нибудь крестообразное от себя лично навесить. Теперь вот - пользуется случаем. А еще я прослышал, что будет какой-то особый сюрприз, связанный с нашим «Новиком». Не иначе модельку подарить задумал. Видел я, какие тут из серебра шедевры делают. Только жаль, что этим всем ни лихого красавца моего, ни товарищей милых, со дна не вытянуть…

- Понятно. Но, не будем о грустном... Так, как я выгляжу?

- Sie sehen toll aus, herr Korvetten-Kapitän!

- Vielen Dank, mein lieber Kamerad!.. Ну, что, Захарыч? Давай, веди сдаваться. Кто хоть тут у нас самый главный? Не сам генерал-адмирал, надеюсь?

- Нет. Алексей Александрович у нас больше по французской части, - Балк-второй состроил слащаво-умильную мину, что с его чертами и мимикой получилось слегка по-людоедски, - И хотя, как говорят, Государь ему это предлагал, в итоге, их выбор пал на Александра Михайловича. И при его особе, для пущей солидности, Рейценштейн с Рудневым.

- С кем?? Всеволод Федорович здесь?.. А ты, случаем, ничего не попутал, братец?

- И по какому поводу такие «большие глаза», Вась? Адмирал Руднев прибыли-с по личному приглашению кайзера, его сына принца Адальберта и личному же распоряжению генерал-адмирала. Так-то.

- Ясно… Так. Дай ка мне с мыслями собраться... Тут кто-нибудь знает еще, что ты меня вниз караулить пошел?

- Нет. А что?

- Вот и чудненько. Вот что, Захарыч, просьба у меня к тебе. В форме приказа, не обессудь. Добудь-ка мне моего бывшего кэпа минуточек на пять. Просто позарез перетолковать с ним надо. Только постарайся так дельце обставить, чтобы никто не пронюхал, что я здесь. А на пятнадцать минут я опоздаю или на двадцать пять, сие уже не принципиально. Что так, что этак – один черт по холке настучат.

***

Сцена, которую застал Сергей Захарович в номере у Великого князя, а сегодня, по обстоятельствам, - в их «штабной избе», была достойна пера Гоголя и кисти Брюллова одновременно. Под руководством адмирала Александра Михайловича Романова, Гинце и Мюллер наводили последний марафет, придирчиво оценивая лоск мундиров Стеммана, Эссена и Рейна. Заодно все на чем свет стоит, костерили до сих пор отсутствующего Василия, призывая на его голову все кары земные и небесные.

Судя по господствовавшему в здешнем обществе настроению, опоздание к званому ужину при Дворе Его величества Императора и короля, большинством присутствовавших расценивалось как нечто невообразимо чудовищное, сродни проигрышу Шантунгского сражения. Лишь тихие смешки от дальнего, углового окна, где о чем-то своем беззаботно и оживленно болтали Руднев с Тирпицем, являли собой разительный контраст тяжким охам-вздохам, поминутным поглядываниям на циферблат настенных часов фирмы Якоба Кинцле, и прочим симптомам неврастении. Эта парочка была занята друг другом намного больше, нежели тем, что творилось вокруг.

По жизни Сергей Захарович испытывал мало пиетета к любым «высоким» погонам или эполетам, так исторически сложилось. Однако, адмирал Руднев принадлежал к тем боевым командирам, которых он глубоко уважал, и потому испытывал некую неловкость от необходимости прервать его душевную беседу с косящим «под Макарова» долговязым германцем. Но раз Василий сказал «надо», значит действительно надо…

***

Когда вошедший Балк-второй, тактично испросив разрешения у Тирпица, пригласил его собеседника «выйти на минуточку для маленькой приватной беседы», Петрович с облегчением подумал о том, как же все-таки здорово, что «за бортом» патриархальный пролог двадцатого века, а не модерн конца его девяностых, или начала второго тысячелетия. Ведь там подобное вежливое по форме приглашение запросто могло означать прелюдию к конкретному мордобою за углом. С последующим за ним сладострастным дотаптыванием проигравшей стороны ногами. Возможно, целой командой.

«Вот с кем с кем, но только не с тобой, любезный мой Сергей Захарович! Мне еще жить хочется, - поднимаясь из кресла Петрович «на глазок» заценил кондиции полковника морпехов с точки зрения возможности спарринга, - Разное всякое у нас, грешных, бывало. Но чтобы с тобой по-нашенски «выйти и поговорить», - Бога ради увольте! Лучше сразу ноги в руки, не заботясь о графской чести. Мне еще флот построить надо, да и завещание я не сподобился составить. Только с чего бы я так срочно тебе понадобился? Про Василия, может, что-то разузнал? Или все-таки успел наш опричник, и здесь уже?»

Как говорится, предчувствия его не обманули. В повернувшемся на щелчок дверного замка статном, бравом офицере Кайзерлих Марине, он без труда опознал своего товарища «по несчастью», друга и куратора «в одном флаконе». Выглядел Василий, надо признать, шикарно. Но для выражения восторгов времени просто не оставалось.

- Василий Александрович, дорогой! Успел-таки. Молодчина! Но, что ты тут сидишь? Бежать же к Великому князю надо, ты же понимаешь, что мы уже опаздываем на полчаса?

- Здорово, Петрович! Ты, это, обожди «гнать жеребец»... Сперва, голуба, послушай-ка сюда. Разве я кому-то не говорил: сидеть тихо в Питере и никуда не соваться? Где Ваше безответственное сиятельство может понести, как на одном памятном фуршете с «дедо Альфредо» в царском поезде.

Я как изжогой второго дня до сих пор неведением мучаюсь, что же ты, олух царя небесного и один из наших главных секретоносителей, мог тогда ему разболтать. А здесь тебя целая стая велеречивых фрицев во главе с самим усатым Вилли обхаживать будет.

Какая-такая «координация планирования»? Что ты творишь-то, мой миленький? А?.. Или с Луны свалился? Разве не понимаешь, что между нашим желанием союзничества с немцами и самим таким алИансом, дистанция шириной с Колорадский каньон? Как еще оно все обернется, никто гарантий не даст. Я насмотрелся тут разного. И сомнений только добавилось, кстати. Так, нафига нам такие риски, дорогуша?

Ах, «не было возможности»? «Николай сам все решил»? «Тирпиц с Адальбертом пригласили, Вильгельм потребовал»? Да, мне по барабану это все, и что там твой Альфред «понимает», даже слушать не хочу сейчас эти дурацкие оправдания… Попросился бы в клозет, а сам - на мотор и к Зубатову.

Вот!.. Так уж и скажи, что трусливо улизнуть от исполнения супружеского долга и «неплохо бы с остальными немцами поближе познакомиться» для тебя оказалось важнее, чем выполнить приказ конторы. МОЙ приказ…

Короче: будешь наказан, Петрович. Я тебя предупреждал.

А сейчас молчи и мотай на ус. Первое: никаких конкретных разговоров по «железу» с выводами, перспективами и прогнозами. Воспоминания о боях и разных персональных геройствах, это сколько угодно. Второе: политес на тему «будем дружить семьями» - хоть ендовой черпай, но при этом активно мазать некой дурно пахнущей субстанцией галлов или бриттов - не рекомендую. Категорически. Если же хозяева этим станут заниматься, скромно кивай, потупив глазки, но ни в коем случае им не поддакивай. Третье: ты свою персональную меру пития и ответственности за «срыв в пике» хорошо осознаешь?

Не слышу внятного ответа, господин граф…

- Обижаешь, товарищ начальник…

- В данном контексте не «товарищ», а «гражданин». Но ты меня понял, это главное. Четвертое: я не исключаю, что нам будут подводить баб. То есть дам, конечно. При этом ставлю девяносто девять к одному, что это будут не случайные знакомства. Инструкцию мою на сей счет не позабыл, надеюсь? Ну, и наконец, пятое. Главное. Если ты вдруг почувствуешь какие-то напряги, дай знать немедленно. Все ясно?

Хорошо, коли так. Вот теперь, Ваше сиятельство, рванули люлей огребать. Кстати, как у нас по времени, шанс поспеть в Потсдам до шести вечера есть?

- Да, кто же знает? Мюллер говорил, что времени у нас - до без четверти четыре. Но это - самый край.

- Сейчас без трех минут. Затянули мы с Захарычем мундирные дела. «Будет заваруха, не сойти мне с места…»

- Ага, «хоть назад плыви»!

[1] Беспрецедентным случаем (лат.)