Берег птицелова

Глава 1 На буксире

Эмиль рассеянно погладил шершавый край секретера, решая, стоит ли открывать ящик. Конечно, открыл. Достал большой светлый конверт и задумался, медленно поворачивая письмо то вправо, то влево, глядя, как играют на бумаге теплые пятна осеннего солнца, льющегося в окно.

Он стоял перед письменным столом голый по пояс, в одних ситцевых пижамных брюках - очень высокий, очень стройный и очень ещё молодой человек.

По его тощей, чуть сутулой спине легко можно было бы изучать пластическую анатомию: линии и формы всех, даже самых мелких мышц, строение позвонков и рёбер, особенности поворота шеи в лёгком наклоне головы.

Если бы кто-то чужой сейчас видел Эмиля, ему могло бы показаться, что юноша зашёл в чужую спальню с дурной целью, ради воровства. Слишком уж опасливо и тихо он двигался. Словно совершал что-то предосудительное или глупое, и не желал быть застигнутым врасплох.

На самом же деле Эмиль поступал так потому, что в комнате спала его женщина, а он не хотел её разбудить, и не хотел, чтобы она увидела письмо и заинтересовалась его содержанием. Не тот он был человек, чтоб обнажать свою уязвимость даже перед Иттой.

Кровать скрипнула и Эмиль повернулся. Плавным, спокойным движением, всем торсом - гибким, помеченным несколькими шрамами на боку и животе. Повернулся, быстро убирая письмо обратно в ящик – не глядя, с тем небрежным автоматизмом, с которым мы умеем пользоваться знакомыми вещами на ощупь.

Юноша был не столько красив, сколько благороден. Умное вытянутое лицо, тёплые карие глаза, резкие скулы. Прическа выдавала в нем человека, не слишком часто заглядывающего в зеркало, и пускающего на самотёк рост кудрявых, цвета мокрого песка, волос.

Убедившись, что Итта не проснулась, и что паломничество к письму осталось не замеченным, Эмиль взглянул на спящую девушку, на темные, длинные волосы, вольготно лежащие на подушках, на расслабленную кисть, скользнувшую с края кровати и повисшую над полом, словно над бездной, на смуглое плечо, ускользающее под одеяло.

Постояв с минуту-другую, Эмиль перевёл взгляд в угол, где за печкой, привалившись друг к другу, как идущие с вечеринки пьяницы, пылились два тусклых меча тёмной озерской стали. Он беззвучно вздохнул, тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, затем осторожно собрал со стула одежду и вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь.

С недавних пор он взял в привычку гулять утром по лесу. Поздняя осень уже почти канула в туманы и дожди, но случались еще солнечные дни, дни, которые грех упускать, если ты хоть сколько-нибудь ценишь жизнь.

В лесу сладостно пахло землей и сырой опавшей листвой. Солнце пробивалось сквозь поредевшие кроны, прыгало рыжими осколками по стволам деревьев. Синее небо делало мир нестерпимо ярким. Драчливые вороны гонялись друг за дружкой с елки на елку, на березах дрожали последние желтые листочки, во мху краснела брусника, а на паутинах искрились капли утренней росы.

Блуждая по большей части в себе, Эмиль почти не замечал чудесного дня. Однако грибное семейство на опушке все же углядел, срезал клинком и принёс домой в карманах.

Вернувшись, он бросил тулуп в кресло и принялся за дело: развел огонь в кухонной печке, начистил картошки, достал самую глубокую сковороду. Грибы он почистил прямо в ведро из-под рукомойника, потом порезал их дольками, скинул в жареху, перемешал и накрыл крышкой.

И снова замер в своих мыслях, стоя посредине кухни, вытирая руки о старое полотенце и внимательно разглядывая длинные узловатые пальцы. Он осторожно пошевелил ими и так и эдак, словно проверяя на гибкость, вытянул руки и быстро пробежал подушечками по столу — раз, другой проиграл в уме флейтовую трель, и усилием воли вернулся к уборке.

На столе лежали грязная разделочная доска, спички и нож. Эмиль достал из ящика брусок, как следует наточил нож, вымыл и убрал в шкаф, затем вытер полотенцем доску.

Не недолгое время удалось удержать мысли вокруг порядка на кухне. Но дела закончились, и Эмиль стал поглядывать на руки, отговаривая себя пойти в спальню за флейтой. Пробовал уже — не поможет, напротив, будет только хуже.

Дом с Золотым Флюгером, весь пропахший сушеными грибами и трубочным табаком, ещё спал. По просторным комнатам тихо свистели сквозняки и только на кухне держалось ленивое, печное тепло. Эмиль согрелся, размотал с шеи серый шарф и бросил на спинку стула.

На тыльной стороне буфета висел календарь, который подарили Итте в июне, в лавке Купеческой Гавани, в довесок к ящику всяких красок и кистей. На цветной картинке летели весёлые воздушные шары. Такие шары наполнялись тёплым воздухом и запускались над морем в праздник прощания с летом. Календарь не трогали с августа, а уже ноябрь на дворе.

В Долине Зеленых Холмов за временем никто особо не следил. Из всех обитателей дома только Ив могла с точностью сказать, какой сегодня день недели, да и то потому, что по средам и пятницам к ней приходила ученица. Эмиль уже потянулся, чтобы передвинуть на календаре картонную галочку, указывающую текущий день, передвинуть просто так, наобум, к примеру, на вторник, когда легкий запах горелого ткнулся ему в нос.

— Вот ведьма! - он быстро ухватил сковороду, чтобы убрать с раскаленной печи. Крышка полетела на пол, картошка с грибами качнулись в руке, но Эмиль удержал горячую сковороду, грохнул ее на стол и быстро сунул обожженную руку под ледяную струю умывальника. Вода потекла с громким противным звуком прямо на пол: Эмиль забыл вернуть ведро на место.

Боль немного поутихла, но вода в умывальнике быстро закончилась. Эмиль сел на стул и стал смотреть, как лужа медленно перетекает к его ботинкам. Он понял, что пол неровный, высох за лето, вот и вздыбился.

И еще он понял, что должен непременно с кем-нибудь поговорить. С тем, кто не станет задавать лишних вопросов, и не додумается давать советов. Словом, тем, кто не оставит после беседы мерзкое чувство неловкости.

Пока Тигиль не женился, все было проще. Седлаешь лошадь и скачешь до Купеческой Гавани. Вечер, другой, и ты снова как огурчик. Голова в порядке, душа на месте. Но теперь Атаи вот-вот собиралась родить первенца. Все ждали вестей. Эмиль и не догадывался, что Тигиль сам устал от семейной суматохи и с удовольствием посвятил бы лучшему другу вечер за шахматным столом, где в достойной беседе каждый мог быть предельно откровенным и вправе рассчитывать на молчаливое понимание.

— Ух ты! Грибочки! — Эрик ввалился на кухню, волоча за собой грязные следы осенней слякоти. — Пахнет с порога! Умираю, есть хочу! Я б съел сейчас целого леща, конечно с луком и хорошо зажаренного... — Он поймал отсутствующий взгляд Эмиля и, подняв одну бровь, осторожно спросил: — Ты чего, Эм? Что случилось?

— Ничего не случилось, — Эмиль встал и, вытащив из-под печки тряпку, принялся старательно вытирать лужу.

— Ничего?! — Эрик удивленно рассматривал брата, ползающего на карачках по кухонному полу.

— Ровным счетом! — отжав тряпку в ведро и вернув его под умывальник, ответил Эмиль.

— Да елки ж палки! Колись, Эм! — Эрик не собирался сдаваться. — Неделю ходишь, как тень дохлого бухгалтера.

— Я и объясняю. Ничего не случилось. Просто скучно. Но за бухгалтера — зачет, — Эмиль набрал в умывальник чистой воды, снова вымыл руки и вытер их полотенцем.

— Ну, ладно. Тогда, считай, я принес добрые вести! — Эрик плюхнулся на стул, разложил огромные грязные ботинки перед печью, и его задорное лицо приняло торжественное выражение. — Есть хитрый план! Я тут перетер с рыбаками — могут дотянуть ялик до протоки. Там сельдь на нерест пошла. Махнем, а? Пока морозы не грянули.

— Можно, — пожал плечами Эмиль. — Махнем. Только тебя же Ив не отпустит. Свадебный костюм требует примерки. Она раз десять сказала. Забыл?

— Да помню я! Успеем! Мы же так, только на одну ночку на острова, а потом уж в Гавань. Хочешь, вообще оба костюма на себя примерю.

— Королевское предложение, — Эмиль все-таки улыбнулся. — Но я уж лучше сам. Хоть с Тигилем повидаюсь.

— Точно. А я и не подумал. В самом деле, повеселеешь хоть малек. Ты только Ив скажи. Если что, рано утром уже выходить.

— Наши потянут?

— Да, Кормале на своем баркасе. За бутыль самогонки.

— Цена достойная, предложение заманчивое. По рукам. Ступай на пристань. Скажи – будем. И сеть надо новую, наша давно промеж ячеек плотву цедит.

— А еще надо в погреб за бухлом слазить. И снасти проверить.

— Поешь сначала, — Эмиль достал с полки глубокую тарелку с коричневой каймой, — пока горячее!

***

Братья вышли из дома затемно. Ночью подморозило и какой-то замерший свереб свернулся спать калачиком на теплой веранде. Может, и не свереб, а какая другая нечисть, было не разобрать — уж очень резво незваный гость скатился по ступенькам и исчез в саду.

— Опаздываем! — поторопил брата Эмиль. Изо рта у него вырвалось облако пара. — Шапку надень.

Он прихватил из сарая бортовой фонарь, и оба направились к берегу. До пристани было недалеко.

Они спешили, почти бежали мимо уткнувшихся носами в осоку перевернутых лодок, поскальзывались на хрустящей изморози. Плечи их оттягивали набитые рюкзаки. Холодное море тихо ворочалось у берега, клубилось седыми облаками, манило. Неба было не разглядеть в тумане.

Баркас ждал, нетерпеливо тюкаясь черным боком в причал. Курившие на сходнях рыбаки — толстяк Шанье и ворчун Кормале поднялись навстречу, и пожали братьям руки.

— О, проснулись! Сколько можно дрыхнуть, парни? — старый Кормале оглядел пришедших снизу вверх, отряхнул с бороды пепел. — По третьей уже курим.

— Спасибо, что подождали, — Эмиль бросил рюкзак на землю и достал обещанную бутыль яблочной сивухи. — Вот, должен быть неплохой первачок.

Рыбак принял самогонку, нежно протер запотевшее стекло рукавом:

— Посмотрим-посмотрим. Прошлогодняя? Сами делали?

— Свежая. В июле ставил. Если что, я — Эмиль, он — Эрик.

— Все равно перепутаю. — Кормале сунул бутылку за пазуху.

— Вот уж точно! — подхватил второй рыбак — весельчак Шанье. — Никто в Долине вас не отличает. Эдак можно к одной девке по очереди бегать.

— Можно, — ухмыльнулся Эрик.

— Но не нужно, — Эмиль закрыл тему просто и резко. — В общем, мы готовы.

— Тогда чего стоим? — Кормале направился по сходням на борт баркаса. — Снимайте свою плоскодонку с якоря и вздрогнули!

— Вот дотянем вас до протоки, а сами — к северу, — потирая замерзшие руки, заговорщически сообщил Шанье. — В таверне болтают, мол, за мелью рыбу-великана видели. Здоровая! Хвостом по воде бьет, фонтаны аж с берега видно. Так что поохотимся малек. Ежели повезет — поглядим, чем стращают.

— Рыбу-великана! — восхитился Эрик. — А возьмите нас с собой! Тут же до мели — рукой подать!

— Ишь, шустрый! — густые, как новая щётка, усы Шанье затряслись от смеха. — Рукой подать. А вдруг не брехня? На дохлом корыте своем будете за рыбиной по морю бегать?

— Почему на корыте?! — Эрик удивленно посмотрел на белую лодку, что плавно покачивалась у соседнего причала. — Отличный же ялик!

— Потому! — перестав смеяться, Шанье запахнул на внушительном животе штормовик. — Ты же гитарист! У берега сетенок бросить — забава, а глубокое море — не трактир. Вам и так хватит веселья рожи на ветру морозить.

— Идем уже. Торопятся люди. — Дернув брата за рукав, Эмиль поднял рюкзак и направился к белой лодке.

— Фалы осторожно оттягивайте! — посоветовал Шанье. — Ветер там, в море-то...

— Уж постараемся... — нахмурившись, заверил Эрик.

Шанье снова хыкнул, примирительно похлопал Эрика по плечу, мол, да все нормально, и вразвалочку поднялся на борт, где остальная команда бывалого рыбацкого судна уже потеряла всякое терпение дожидаться отправки.

Близнецы спешно погрузили вещи в лодку и принялись разбирать снасти.

Эрик натянул шапку и, ворча на заносчивость рыбаков, полез крепить веревку от носа ялика к корме буксира.

— Тоже мне, морские волки! — сквозь зубы шипел он. — Глубокое море — не трактир, видишь ли.

— Да брось! — Эмиль отцепил канат, которым лодка накрепко держалась за береговые столбы, сдвинул ялик сапогом в море и прыгнул поскорее на борт. — Смеются они над тобой. Нет никакой рыбы-великана. Пустая болтовня.

Стоило баркасу с легкой парусной лодкой на хвосте сняться с якоря и выйти в открытое море, как ветер взялся за дело, расшвырял облака, и потащил-поволок посудины на северо-запад. Утро распахнулось высоким холодным небом, и чайки, перекрикивая друг друга, приняли на крыло ледяной норд-вест.

Берег превратился в тонкую золотую полоску, и вскоре совсем пропал. Вокруг, насколько хватало глаз, лежало море. Тусклые желтые росчерки на востоке только намекали, что там дрыхнет ленивое солнце. Время шло медленно, братья паруса не поднимали, сидели, мерзли и наблюдали восход.

— А про девок-то Шанье хорошо приметил, — вдруг вспомнил Эрик. — Жаль, не воспользовались ни разу. А теперь уж поздно.

Эмиль промолчал, натянул поглубже капюшон, который тотчас снова сбил порыв ветра. Пришлось повернуться спиной к горизонту и держать капюшон рукой.

Лодку качало. Баркас набирал скорость.

Эрик сидел на корме, Эмиль на носу, ноги их длиной во всю палубу были вытянуты навстречу накрест друг к другу.

— А помнишь, была такая большеглазая? — размечтался вслух Эрик. — И в этой области... — он показал на свою грудь, — тоже немалая. Ты у них историю Древнего Мира вел. После войны, пока учителя нового подыскивали. Влюблена была в тебя, как кошка. Под окном ночами стояла. А ты тогда уже по Итте сох — ничего не замечал. В общем, страшная красота пропадала. Честное слово, всерьез думал, а не подкатить ли к ней, назваться тобой, да замутить разок.

— Серьезно? — Эмиль с иронией посмотрел на брата. — И что тебе помешало?

— Самолюбие, — честно ответил Эрик.

— То-то! — Эмиль ехидно фыркнул и перевел взгляд вдаль. — А представь, получилось бы? И была бы у тебя вместо Ив та большегрудая... ну, то есть большеглазая?

— Тьфу! — Эрик скривил лицо. — Нееее… Сдурел ты что ли?!

— Тогда не пойму, о чем ты? Ну, разве что, так, для порядку, всех бывших перед свадьбой вспомнить.

Эрик заметно погрустнел:

— Мастер ты, конечно, настроение поднять, Эм!

— Да ладно тебе, — заулыбался Эмиль. — Ив всяко лучше любой из твоих школьных подружек. И уж тем более, лучше, чем эта Валена Браско.

— Точно! — Эрик хлопнул ладонью по банке. — Валена Браско! Надо же, ты помнишь ее имя. А я забыл.

— Я всех подружек твоих лучше тебя помню. Даже выдуманных. Гляди, солнце вылезло. Может, хоть отогреемся чуток.

Но согреться не удалось. Они уже достигли опасного места, и баркас отважно вступил в борьбу с течением. Здесь море встречалось с подводной рекой, отчего вода дыбилась, пенилась и неслась сломя голову навстречу рыбакам. Ни за что бы ялику в одиночку не перейти бурные пороги. Потому и нужен был буксир. Ведь баркас — бывалый «парень» с устойчивым, крепким килем, он с морем быстрее договорится.

Лодку подкинуло и бросило с волны так, что братья крепко приложились задами о банку. Ледяные брызги окатили палубу, обожгли лица и руки. А ялик вновь взобрался на волну, перекинул нос и рухнул вниз, в черно-зеленую воду, опасную, пенистую, ходящую ходуном.

— Держись! — крикнул Эмиль, ухватив одной рукой банку, а другой — брата за подол тулупа.

Их снова окатило волной. Эрик вцепился в корму и, чтобы не стошнило, стал смотреть не под ноги, а вдаль. Там далекие еще Пустые острова вырастали песчаными башнями, похожими на те, что детишки строят летом на берегу. От качки башни шатались, раскачивались и ползли вниз. Да и весь мир полз и распадался.

Эмиль тоже глубоко дышал, понимая, что его самого вот-вот стошнит за борт. Ну и пусть! Ему все было в радость. Холод, качка, соленый ветер, да огромное море до самого горизонта, движущееся под ним, как бугристая спина гигантской ядовитой дигиры. И больше никаких лишних мыслей. Одно только важно — чтоб лодка не перевернулась.

К счастью, ялик сдюжил, качка вскоре прекратилась. На тихой воде баркас замедлил ход. Бывалые рыбаки от души посмеялись над бледным видом братьев, а затем отцепили буксирный канат, бросили ребятам.

Теперь ялик мог продолжать путь один.

Эмиль смотал мокрый канат, убрал под банку. Братья помахали баркасу, опустили на воду руль. Парус раскрылся, ялик проснулся и, вздрогнув, легко поплыл по протоке между двух длинных каменистых островов.

Это были угрюмые дикие клочки суши, которые никого не желали знать. Они привечали одних только птиц: чаек, альбатросов и буревестников. Как белые штрихи недорисованной картины, птицы парили над островами, бросались за добычей в воду, качались на пене у берегов и истошно кричали о чем-то синему небу.

Море вымыло свою причудливую линию брегов с тихими заливами и золотыми боками дюн. По дюнам стелился непроходимый сосняк, а на скалистых склонах росли низенькие, согнутые ветрами березки.

— Правый или левый? — оглядывая острова, спросил Эрик. Он сидел у руля, очень довольный полученной свободой. Ветер сбил с лохматой шевелюры шапку, Эрик успел ее поймать и сунуть в карман. Шарф сполз, оголив холоду тонкую шею. Но Эрику было все равно. — Ну! Так правый или левый? Эм! Решай!

Эмиль по-прежнему был задумчив, но задумчив не печально, а просто и спокойно, под стать этому суровому пейзажу.

— Оба хороши, — ответил он, подумав. — А давай — левый. Там скала.

Глава 2 Ищи, просто ищи...

Мелкий песок выдал неосторожную птицу. Следы вели по восточному склону дюны, огибали островки благоухающей медуницы, лезли в заросли низкого сосняка. Свежие, незнакомые следы!

Птицелов крался за ними, как хищник, а перед зарослями опустился на колени и пополз среди плотно сплетающихся сосновых веток. Хвоя колола лицо и непокрытую голову, ветки царапали руки. Птицелов выбрался на свободный склон, и тут следы резко оборвались. Остался только отпечаток крыла на белом песке. Спугнул! Вот же зараза!

Ловушка среди валежника, расставленная на крупную птицу, тоже не порадовала — завалилась и порвалась. Не иначе опять влезли бестолковые альбатросы. Что б их ведьмы забрали!

Птицелов поправил остов, связал болтающиеся веревки морским узлом и печально направился в обратный путь по острову, на самую высокую скалу — к пещере, где обитал.

Взобравшись на вершину, он нащупал канат, спрятанный в старой норе, размотал и скользнул по нему вниз на несколько метров, прямо на большой плоский камень.

День выдался солнечный, горизонт был идеально чист, море почти спокойно. Камень нагрелся так, что можно было даже прилечь отдохнуть.

Отсюда Птицелов видел больше, чем кто-либо в королевстве и тайно этому радовался. Порой он замечал новых гостей, летящих из-за моря прямо в его гостеприимные сети. А порой гостей, приплывающих по воде. Последние его раздражали. Осенью поперек протоки часто стояли рыбацкие лодки, тралили сетями дно, устраивали птицам переполох с дракой и пиршеством.

И вот опять...

Маленькая парусная лодка вошла в устье протоки, уверенно двигаясь навстречу течению. Птицелов помрачнел, спрятался и стал наблюдать.

Парус сбили, ялик замедлил ход, а затем замер посереди протоки там, где с утра кружили и дрались за рыбу чайки.

Птицелов обреченно наблюдал, как из покачивающейся на волнах белой лодки скользят в воду зеленые сети с ярко-желтыми поплавками. Сети были крохотные, любительские. Можно было и не тащиться в такую даль с подобным добром.

Справившись с делом, лодка тронулась, на тихом ходу прошла мель и направилась прямо под его, Птицелова, скалу. Тот немного свесился, чтобы посмотреть вниз.

Двое рыбаков не спеша работали веслами. Слышалось, как незваные гости препираются о чем-то между собой. У берега они убрали весла, раскатали сапоги и, прыгнув в воду, лихо потащили ялик на сушу.

«Хуже не придумаешь, — отчаялся Птицелов. — Сети — это до утра.»

Птицелов умел читать знаки, и не только те, что оставляли на песке птицы. Он всю жизнь провел на природе, а потому знал, что алый закат — к дождю, а пчелиные пляски — к солнечной погоде, что руны времени на стволах деревьев рассказывают истории интереснее некоторых книг. Он также знал, что знаки являются сами, и бессмысленно охотиться на них, как на птиц.

Однако знак, явившийся поутру под парусом, Птицелов прочитать не успел. Даже не успел разозлиться, как следует.

Рука по привычке скользнула в нагрудный карман куртки. И сердце сжалось от ужаса. Птицелов вскочил, скинул куртку, вывернул все карманы и огляделся вокруг. Ничего.

Тогда он влез обратно на скалу, но и там не обнаружив пропажи, ринулся в обратный путь к валежнику. Каждый куст, каждый камень, каждая сухая палка были обысканы вдоль и поперёк. Перо точно сквозь землю провалилось! Отчаянно пытаясь вызволить из памяти заклинание поиска утерянной вещи, Птицелов тараторил себе под нос:

«Найдется! Найдется! Никуда оно не денется! Просто ищи!»

Он облазил сосняк, где полз по следам на коленях. Вполне могло выпасть там. Но нет. Среди валежника, где ставил ловушку — тоже. У быстрого ручья, куда прилетали пить перелетные птицы, и, где останавливался напиться сам Птицелов, встречались самые разные перья. Только не оно. Если перо упало в ручей — все. Течение унесло его, и конец. Эту мысль Птицелов быстро отогнал, чтоб не отвлекла, и упрямо двинулся обратно — начать поиски заново.

На скале уже вовсю пахло чужим костром. Неубранный канат сиротливо болтался на ветру. Птицелов перегнулся за край уступа, чтобы украдкой собрать его, не привлекая внимания незваных гостей. Он оперся на крайний камень, но тот неожиданно выбился из-под руки. Птицелов потерял опору, и, не удержавшись, соскользнул с уступа и рухнул вниз, на свою смотровую площадку.

Боль пронзила всю спину, выстрелила в затылок, отчего пришлось на секунду непроизвольно зажмуриться. Когда Птицелов открыл глаза, то обнаружил прямо перед носом острие ножа.

Над упавшим в резком движении склонился молодой мужчина. Вытянутое лицо с запавшими скулами выражало крайнюю степень удивления.

— Отличный клинок, — все еще морщась от боли, Птицелов осторожно отодвинул ладонью наставленное на него оружие. — Королевский.

— Кто вы? — парень сообразил убрать клинок в ножны и помог подняться этому лысому, коренастому мужчине, что свалился буквально с неба.

— Вообще-то, — ответил Птицелов, сконфуженно отряхиваясь, — учтивее вам представиться первому. Это вы явились на мой остров, да ещё и влезли на мою смотровую площадку.

— Ясно, — рыбак убрал клинок в ножны, затем протянул Птицелову руку. — Я — Эмиль. Из Долины Зеленых Холмов.

Птицелов посмотрел на руки юноши. Птиц он читал по крыльям, а людей по рукам. Руки были хорошие, открытые, но слишком тонкие и ухоженные.

— Томаш, — неожиданно для самого себя Птицелов представился по-имени и быстро добавил: — Статист.

— Сожалею, что испортил вам то, за чем пришел сам.

— Вот как? — Птицелов даже слегка заинтересовался.

— Одиночество.

— Ааа. Это... Да, хорошее слово, — согласился Птицелов.

Повисло молчание. Птицелов бросил тоскливый взгляд на бескрайнее, всегда одинокое море. Внизу стеариновыми каплями блестели яркие буйки, чужая сеть казалась крошечной ниточкой.

— Послушайте, — осторожно начал рыбак. — Понимаю, что мы с братом вам помешали. Но сети поставлены. Придется ждать до утра. Может, поступим так: разойдемся по своим делам, а вечерком посидим у костра? — парень махнул рукой вниз, где под скалой был привязан ялик и вовсю дымило сухой сосной. — Есть пара бутылок отличного вина. Яблочного. А повезёт, и рыбы на удочку наловим. Будем рады, если вы присоединитесь к ужину.

— Не уверен, что вы будете рады, — выдержав паузу, выдавил Птицелов. — Компания из меня не очень. Но спасибо!

Не дожидаясь лишних вопросов, мужчина проворно влез по канату вверх на уступ и тотчас исчез за вершиной.

Эмиль проводил его внимательным взглядом, потом быстро спустился по крутому склону, обошел подножье скалы по берегу. Чужой лодки он не обнаружил, только воды в сапог зачерпнул. Впрочем, гротов тут было много — глубоких и не очень. Море тыкалось носом в скалы, резало их на свой манер. За одним камнем лежало на боку гнутое железное ведро, а в нем тряпка и посудный ершик. Этот статист Томаш похоже, и впрямь, жил на острове. Может, даже давно. Эмиль не стал ничего трогать, хотя поставить ведро подальше от воды имело смысл. Волны подобрались близко, могли и слизнуть языком. Эмиль умел прятать свое любопытство в карман, особенно когда была надежда достать его и подкормить новостями.

Он неторопливо огляделся. Чайки кружили над скалами, горизонт опять заволокло туманной дымкой. Холодало. Эмилю захотелось пойти к костру, вытянуть ноги и набить уже, наконец, свою трубку.

Глава 3 Песня над островами

Эрик давно не писал песен. С самой весны.

Лето выдалось знойное, суматошное. В августе отыграли концерт в Купеческой Гавани, к которому долго, серьезно готовились. Переругались в хлам не сосчитать сколько раз. Из-за этого концерта Эрик три месяца играл только классику, дважды струны на лютне менял. Зато выступили грандиозно — даже Эмиль остался доволен. А после, вдруг, заговорили о свадьбах, всерьёз заговорили, опять стало не до песен.

Только осенью, когда начались дожди, и основная жизнь потихоньку переместилась к камину, Эрик спохватился, что совсем забросил сочинительство.

Он прислушался к себе — свежего мотива не было. Да ничего не было, кроме какого-то нарастающего беспокойства.

«Ну, приплыли!» — подумал Эрик и, разозлившись, решил попеть старые свои песни — подкормить вдохновенье. Устроился в гостиной с гитарой. Час разыгрывался, пробовал каждый аккорд: «цан-цан», то тише, то громче нагнетая мелодию. Потом перепел все самое лучшее, а песен у Эрика накопилось немало. Было, что вспомнить. Это слегка успокоило.

Пришла Ив, села рядом. Слушала, улыбаясь и расчесывая пальцами свои белоснежные волосы, подпела даже разок. Потом погладила руку, держащую гриф и сказала:

— А хочешь сольный концерт?

— Был же недавно! — Эрик сделал вид, что не понял, о чем говорит невеста.

— Я не о классике. Я о твоих песнях. Никакой лютни, только гитара! — и она поцеловала его нежно в висок.

Эрик потерял покой. Сразу. Всю ночь он думал о своем концерте. О том, что хорошо было бы сделать сольный в Кивиде, где больше всего друзей-гитаристов, пригласить всех-всех. Что надо бы придумать получше аранжировку к Колыбельной и вообще позвать барабанщика, того, длинного, чей фрак Эрик порвал на башне Алъеря во время битвы с ветром. Четыре года уже прошло, да и ладно. Лучше всего договориться на весеннюю ярмарку, когда народу на городских площадях полным-полно, и, когда ставят открытые сцены. Но весной уже назначены обе свадьбы. И это железно. И так, сколько уже откладывали, то одно, то другое... Эрик начал искать другие варианты. Не нашел. Расстроился и уснул.

А во сне придумал песню. Она родилась в муках предутреннего бреда. Грустная, красивая история о птице, летящей над морем.

Эрик осторожно взял гитару и, чтобы не разбудить Ив, да и вообще никого не разбудить, накинул тулуп и пошел в башню.

До обеда он не спускался, не замечая холода, забыв о еде, подбирал мотив, оттачивал текст. Песня нравилась, хотелось немедленно поделиться с кем-то, но как назло в тот день всем оказалось не до него. Брат чистил на флейте клапаны, возился с крошечной отверткой, бережно натирал серебро кусочком замшевой тряпочки. Эрик отлично знал — в такие моменты не до глупостей. Ив словно позабыла, что сама сбила парня с толку, влила в него надежду и вдохновение. Она мыла окна в спальне и выставила Эрика решительно, не дав и слова сказать. Итта рисовала в мастерской очередной королевский портрет на заказ. Ей давно осточертело рисовать короля Кавена. Настроение у неё было явно не песенное.

— Который? — осторожно заглянув к ней, спросил Эрик.

— Восьмой, — не отрывая кисти от парадного мундира короля, ответила Итта. — Дорисую — убью кого-нибудь.

— Как вариант, — со знанием дела согласился Эрик. — Но лучше из лука в соседское пугало постреляй. Полчаса и отпустит.

И он ушёл. До вечера мотался неприкаянный по дому, злился, ворчал, крутил в голове свеженькую песню, пока она ему окончательно не разонравилась. Тогда он кинул гитару в угол, решив сначала довести дело до ума, а уж потом хвастаться.

Так и вышло, что, когда они с Эмилем отправились на рыбалку, недописанная и никому неспетая песня толкалась у Эрика в голове.

Оказавшись на берегу, Эмиль тотчас отправился обследовать остров, а Эрик не стал ему мешать. Он собрал хворост, запалил костерок, сунул в огонь покрытый сажей чайник и присел на корточки у огня.

Вода осторожно гладила камни, далекое море слегка поигрывало синими мышцами волн. В небе кружили белые с черными головами чайки. Не особо задумываясь, Эрик крутил мелодию песни и так и эдак, пока вдруг один такт не поменялся местами с другим. Слова сразу легли просто и ясно, так, как Эрик любил.

Он тотчас согрелся, встал и стал расхаживать вокруг костра, повторяя вслух, напевая негромко сам себе.

«Вот так, другое дело, совсем другое!» — Эрик улыбнулся, подпрыгнул и даже сделал в воздухе хук правой. Да! Теперь песня была готова. Море тоже заулыбалось ему солнечными бликами.

Эмиль вернулся с новостями.

— Статист? — презрительно сощурился Эрик. — На Пустом острове? Да ла-а-дно.

— Сам обалдел.

— А что он тут делает?

— Не спросил как-то, — Эмиль порылся в рюкзаке и достал кисет с табаком. — Поверь, он не особо был рад нашей встрече. Небольшой такой мужичонка, крепкий. По скалам лазает, как белка. Но что примечательно — королевский клинок распознал влет.

— Ты что, в него клинком тыкал? — хохотнул Эрик. — Ну, даешь!

— Говорю же, он на голову мне рухнул. Сам не понял, как клинок выхватить успел. Оказывается, руки помнят. Я потом еще по берегу прошелся, лодку его искал. Не нашел, но по всему видно — он тут давненько.

— Надо же! Прям заинтриговал. Ну, придет — расскажет!

— Не факт.

— Придет-придет. Ему тоже наверняка интересно, что мы за фрукты. Хотя бы для собственного спокойствия.

Пока они говорили, Эрик разложил на пожухлой траве спиннинг, снял катушку и принялся вязать узлы на крючках, зубами отрывая леску и отплевываясь. Лицо его сияло своими мыслями.

— Ладно, посмотрим. Придет, так придет, — Эмиль сел к огню, постучал сапогом о камень, сбивая с подошвы прилипшую грязь. — А ты чего такой довольный? Рад, небось, что сбежал от свадебных разговоров?

— Сбежишь от них. Ай! — острый крючок воткнулся Эрику в палец. — Вот ведьма!

Он вытащил крючок, слизал кровь, чтобы не попала грязь, бросил спиннинг в сторону и присел на корточки рядом с братом. Помолчал, сгреб палкой раскатившиеся угли обратно в кострище.

— Ну, говори уже... — помог Эмиль.

— Ты вот честно скажи, Эм, как думаешь, после свадьбы сильно что-то изменится? Ну, — он помялся, — не должно же бы, правда? Мы ведь давно с ней вместе, все устоялось. Так и продолжится? Просто погуляем, колечки наденем под яблоней и делов-то, а?

Эмиль вздохнул, затянулся трубкой, глядя вдаль, на вершину скалы, а затем в небо. Потом протянул трубку Эрику.

— На вот. Раскурилась, вроде. Все знают, что Ив хочет ребенка. К этой мысли ты уже вроде привык. А в остальном, что изменится? Если только сам не захочешь...

— Ты не подумай... — Эрик рассеянно принял у Эмиля трубку. — Я все решил. Просто знаешь, страшно немного.

— Да чего тебе страшно-то? Ты ж ее любишь. Вон, чуть сегодня на пристань не опоздали.

— Подслушивал?

— Больно надо. Просто стенки тонкие, а слух у меня абсолютный. Да я все понимаю, — Эмиль не сдержал улыбки, — на рыбалку у невесты отпрашиваться — дело серьезное.

— Опять язвишь. Слушай, я ее люблю и очень сильно. Только вот картинка из головы никак не выходит. Страшная такая картинка, прям жуть. Вижу себя лысым пузатым отцом семейства. Как представлю: сижу такой перед камином, детишки по мне ползают. На кухне ужин. Утром на работу. По выходным положенная пинта, партия в кости и домой. И главное, девки, Эм... Девки в мою сторону даже не глянут. Жуть берет просто, если честно... — и Эрик отдал Эмилю потухшую трубку.

— Всё правильно, — кивнул Эмиль. — Только при чем тут свадьба? Время придет — полысеем. А девки, братишка, на тебя все равно глядеть будут. Пока ты гитару в руках держишь. За это ручаюсь!

— Брось врать-то! — глаза Эрика довольно сощурились. Он почесал загривок, и, глядя вдаль, в синий небесный простор, сказал:

— Эх, жалко, гитары нет. Я ведь песню написал. Новую! Вот прямо с иголочки! И даже, по-моему, неплохо вышло.

— А ты так спой, — предложил Эмиль. — Вон, как в таверне надерешься, без всякой гитары отлично выводишь.

— Издеваешься?

— И не собираюсь. Спой.

Эрик вмиг стал серьезным. Он выпрямился, расставил ноги и замер. А потом, глядя в сторону, чтобы слышать только себя и ничего больше не отвлекало, запел. Руки он сложил на груди, тело покачивалось, ветер слегка трепал волосы. Эмиль вдруг вспомнил, как давным-давно Эрик впервые пел залу. Вот так же, переминаясь, вытянув жилистую шею и смотря в сторону. Голос его тогда был звонкий, как колокольчик. Сейчас над островами звучал глубокий баритон. Двухдневная рыжеватая щетина на лице Эрика горела солнцем, тощие плечи стали шире, глаза грустнее. Эмиль смотрел на брата, как в зеркало.

Птица, летящая к югу,

В белых седых небесах,

Ищет царицу повсюду,

С радугою в волосах.

И над пучиной морскою,

Облачно-сизой водою

Черными крыльями машет,

Кличет, горланит, кричит.

Эмиль притянул к себе пустой походный котелок, что лежал без дела, перевернул его и начал отстукивать ритм двумя руками. Трубку он зажал в зубах. Котелок вполне звучно бухал: «Та-та... татата... татата».

Дева прекрасная, где ты?

Где ты, Красавица-Лето?

Я ль тебе песни не пела,

Косы твои не плела?

Пауза. И снова тоска запульсировала в хриплом тембре Эрика.

Но острова промолчали,

Быстро исчезнув в тумане,

Лета они не встречали,

Предпочитали дожди,

Путь кораблей не надежный

Лето найти не поможет,

Лето покинуло землю,

Птица напрасно кричит.

Громкий, звучный припев. С рыком, напором вырвался безнадежный вопль птичьего призыва:

Дева прекрасная, где ты?

Где ты, красавица-Лето?

Я ль тебе песни не пела,

Косы твои не плела?

— Молодец! — вставил Эмиль. — Отлично! Теперь пиано...

Эрик послушно ушел на пиано, но созревшее в голосе напряжение, передающее одиночество птицы в небе, уже приглушить не смог.

Берег оставила в охре,

Долы забыла в кармине,

Тают рыбацкие лодки

В бухте забытой долины.

Крылья ложатся на ветер,

Птица тоскует о лете,

Птица парит над водою,

Море все пуще шумит...

Лиричное окончание само пело среди скал голосом Эрика. Оно было подхвачено эхом и унесено в синие просторы неба и моря. В ответ ему отозвались пронзительными криками удивленные и совсем не музыкальные чайки.

Эрик еще послушал эхо, а потом, как ни в чем не бывало сел на плащ рядом с братом — довольный, мирный, словно песня забрала у него лишние порывы, беспокойные мысли. Он улыбнулся:

— Сырое еще конечно. Да и без гитары...

— Все отлично... — Эмиль отодвинул «барабан» в сторону и, щурясь против солнца, хитро посмотрел на брата: — Слушай, я что тут подумал. А хочешь сольный концерт?

— Да вы сговорились что ли? — обалдел Эрик. — Хочу! Спрашиваешь! Только когда? Свадьба же!

— Вот как раз во время свадьбы, в Гавани. Самое то! Все же приедут. Приготовишься как следует за зиму. К Ветрам аранжировку сделаем, я на флейте верха сыграю. И ударника позовем из Кивида. Но заранее, за месяц хотя бы.

— Тогда надо еще песню написать, — Эрик снова вскочил, запустив пальцы в кудрявую шевелюру. — Такую, знаешь, о настоящей любви. Вот, чтоб мурашки по коже. Специально для свадьбы.

— Напишешь. И не одну. — Эмиль достал из костра горящую ветку, чтобы снова раскурить капризную трубку. — Все будет! Спой еще что-нибудь, старое. Только повеселее.

Глава 4 Таллиган

Раздражало все. Фиолетовые цветы на склонах. Навязчивое солнце. Корявые сосны, надоевшие тропинки, бестолковые ловушки. И больше всего эти рыбаки! Самоуверенный парень ростом с мачту. Как он вообще умудрился взобраться на плоский камень?

Птицелов прошел по своим маршрутам раз десять — ничего. С ненавистью оглядел остров: привычные очертания скал, синяя полоска моря, небо, выпустившее в себя облака и... бледная Малая луна. Она наберет сил к вечеру. Тогда непременно случится что-то еще.

И тут в голову пришла самая простая и ясная догадка. Луностояние. В нем все дело. Его нужно просто переждать. Пережить. Отсидеться в пещере.

А ещё можно попробовать подкормить нечисть. Если ее задобрить, то, очень даже возможно, перо найдется.

Решив так, Птицелов отправился в свою пещеру, перевернул множество мелких баночек, пока не нашел банку с кусками ванильного сахара, какой хорошо по-праздникам добавлять в кофе. Взял несколько кусочков и осторожно разложил на вершине скалы под круглым зеленоватым камнем.

Рыбаки сидели внизу у костра. Слышалась песня.

— Совсем обнаглели! — вслух сказал Птицелов, вернулся в пещеру, забрался под шкуру и закрыл глаза.

Пока отец Томаша не сошел с ума, то был приличным торговцем жестяной утварью. Скупал ее в гавани у купцов, возил по королевству, продавал с прибылью. Пусть и небольшой.

Отец любил истории. Поколесишь по королевству — всякого понаслушаешься, всяких судеб повидаешь. Томаш ждал отцовского возвращения страстно, ждал не только подарки, но всякие увлекательные небылицы, которые отец рассказывал не скупясь, радуясь благодарному слушателю.

Как-то раз отец Томаша зацепился языком в портовом трактире с одним приезжим. И тот спросил, не встречалась ли отцу Птица Счастья. Мол, в этих краях, раз здесь солнце заходит в горы, а просыпается в море, должна быть такая птица.

— Как она выглядит? — оживился отец.

— А кто знает? — уклончиво ответил купец. — Может, то сказки. Но если б такая была в самом деле, узнать ее было бы не трудно.

И отец Птицелова загорелся мечтой. Не то чтобы забросил дело, но теперь, путешествуя, спрашивал повсюду о Птице Счастья. Над ним смеялись, от него отмахивались, торговля пошла на убыль.

Однажды отец исчез. Злые языки говорили, мол спутался с какой-нибудь молодой вдовой. Но Томаш знал — ушел искать Птицу Счастья. Ушел и не вернулся.

— Что это за птица такая? — спрашивал у матери мальчик.

— Почем мне знать? — отвечала несчастная женщина. — Но точно не Счастья.

Чтобы добыть средства на пропитание, мать начала заниматься гончарным делом.

Она оказалась способной и к весне уже имела, что предложить на ярмарке. Томаш поехал с ней помогать, охранять телегу.

Столица потрясла мальчика. Столько людей он никогда в жизни не видел. Тем более на весеннюю ярмарку в город стекалось пол-королевства. Пока мать торговала, Томаш отправился гулять по каменным мостовым. Заглядывать в лавочки он стеснялся, но и с витрин отлично можно было поглазеть на всякие диковинные штуки. Он дошел до королевской башни, долго смотрел, запрокинув голову ввысь, как трепещут на шпилях полосатые флаги. Людей разных насмотрелся, торговцев, актеров, уличных музыкантов, даже гвардейцев видел на страже у королевских ворот. А потом Томаш потерялся, шел-шел да и оказался возле странного стеклянного здания.

Длинный одноэтажный лабиринт посреди каменного города. Словно много кубических секций, в каждой — стеклянная стена.

— Заходи, парнишка! Сегодня бесплатно. День Рождения Короля. — Служитель напомнил Томашу отца: такой же веселый и широколицый.

Мальчик вошел и увидел, что на стенах висят картины. А больше ничего нет.

— Самая главная — в конце! — Добавил служитель с улыбкой. — Но и на другие посмотри!

Томаш шел по лабиринту, смотрел на картины. Некоторые были очень красивые, как будто все по-настоящему, только маленькое и в рамке, а попадались и странные, не пойми что на них нарисовано. Мальчик быстро шагал в самый конец галереи, к последней картине. Ноги сами вели.

Последний зал оказался закрыт шторами. Перед ними сидела маленькая седая женщина в длинном до пола платье.

— О, мальчик. — Удивилась она. — Пришел посмотреть на Таллиган? Ты уверен?

— А что в нем особенного?

— Все. Таллиган показывает каждому свое. Не обязательно судьбу. Но что-то важное. Это волшебная картина. Осталась после падения Древнего Мира. Все это знают. В школе не говорили?

— Наверное я пропустил, — нетерпеливо сказал Томаш. — Так что, можно мне войти?

— Если тебе есть четырнадцать, можешь войти.

Томашу до четырнадцати было еще ждать полтора года. Но он вымахал крупным коренастым мальчиком и выглядел старше.

— Есть, — слукавил Томаш. Уж очень ему хотелось посмотреть на удивительную картину.

— Тогда входи, — женщина отодвинула штору и мальчик зашел в комнату без стекол.

Катрина была одна. Висела в центре. Больше ничего. Только четыре керосиновых фонаря на высоких ножках по углам. Томаш приблизился. Сначала это был лишь темный потрескавшийся холст в золотой раме. Старый холст, старая рама. Картина не особо велика, меньше окна в избе, уж точно.

Постепенно глаза его привыкли к полумраку и мальчик увидел свой Таллиган. То, что кроме него не увидит никто и никогда.

Картина показывала ему птицу. Большую, очень красивую птицу, с сине-зеленым перламутровым, как морские ракушки, оперением. Птица сложила крылья. Стояла на тропинке среди фиолетовых цветов. Позади ее виднелось море. По бокам — скалистые склоны. Грустный глаз, острый клюв, яркое оперенье. Томашу понадобилось время, чтобы все рассмотреть. Он знал, что это и есть Птица Счастья. Такую увидишь — сразу поймешь.

Когда мальчик вышел из лабиринта картин, сердце его уже было захвачено. И как это случается с увлекающимися юношами в раннем возрасте, Томаш сделал все, чтобы приблизиться к своей мечте. Вернувшись домой, он сразу начал изучать птиц, их повадки, природу разных краев. Мать не нарадовалась, с каким азартом сын принялся за книги. Первые садки Томаш научился ставить сам, по пособию, что выменял за картуз на ярмарке в тот же день, как увидел птицу. И когда, наконец, через год-другой выпросил у судьбы встречу с настоящим птицеловом, то ушел на все лето в поля учиться, пообещав матери, что вернется не с пустыми руками. К тому моменту мать уже все поняла.

С тех пор прошло двадцать лет. Томаш стал лучшим птицеловом королевства. И у его матери всегда водились деньги. Он привозил ей мешочек с золотыми два раза в год, а сам вновь отправлялся на поиски своей птицы.

Со временем Томаш привык к своей мечте, как к болезни. Но любил птиц, с азартом относился к ловле. Вёл дневник всех своих находок. Птица Счастья стала чем-то вроде тайного сна, который приходит перед пробуждением, волнуя душу и наделяя простые будни волшебством.

Но месяц назад, в октябре, вдруг случилось чудо — море подарило ему перо. Волны подтолкнули драгоценность к ногам стоящего на берегу мужчины. Большое сине-зеленое перо. Крепкое, маховое. Ее.

Птицелов наклонился, дрожащими руками поднял подарок. Птица потеряла перо совсем недавно. След на кончике еще не зажил.

С этого момента его тихая жизнь снова перевернулась. Нервы Птицелова натянулись, как струны. Они звенели, дрожали ожиданием. Он ставил ловушки, ставил повсюду и дни напролет смотрел в небо. Несколько раз он выходил на своей лодке в море. Плавал по Протоке, но заплывать за течение боялся, потому что боялся не вернуться к месту, где судьба, испытав его годами терпения, послала знак.

Он держал его на груди в кармане, поминутно трогая и проверяя, не выпускал из рук во сне. А теперь перо пропало.

Птицелов сам не заметил, как уснул, а когда проснулся, то сразу вспомнил свою беду. Но на свежую голову мысль о том, что перо могла утащить некая нечисть, уже не казалась Птицелову такой спасительной.

Он вышел из пещеры. Вечерело. Солнце лежало на вершинах Другого острова. Еще час-другой и стемнеет.

Сахар из-под камня исчез. Перо не появилось.

Под скалой смеялись. Басовито, заразительно, раскатисто.

Птицелов вернулся в пещеру, достал из угла удочку, прихватил рабочую сумку, в которой утром, еще до пропажи, прибирал инструменты, и, сам не понимая зачем, стал спускаться вниз по крутой тропинке.

Глава 5 Костер, вино и чужие тайны

— Стало быть, близнецы, — статист стоял перед сидящими у костра рыбаками и, не смущаясь, смотрел на обоих, сравнивая. — У меня к вам дело.

Братья молча переглянулись. Птицелов отметил синхронное движение одинаковых бровей — рыбаки ждали.

Он кинул на землю большую старую сумку, достал потертую картонную коробку, полную маленьких, грубо отлитых оловянных колечек.

— Вот. Я делаю это из грузил. Хочу купить у вас одно-два.

— Купить-то зачем? Так берите, — Эрик покопался в чехле для снастей.

— Вот незадача, только одно осталось. Держите, — он протянул статисту похожее на серый камень увесистое грузило. — Есть еще, но надо поднять сеть. Утром получите хоть десяток.

— Спасибо, — статист снова достал коробочку (на этот раз чуть поменьше и не такую потрепанную), положил в нее грузило, поднял с земли удочку и, небрежно закинув сумку на плечо, направился по берегу к глубокому мысу.

Братья внимательно наблюдали за ним.

— Вы куда? — крикнул вслед Эрик.

— Удить рыбу! — не оборачиваясь, кинул мужчина. — Вино у вас есть. Значит, нужна закуска.

И Птицелов ушел. А на том месте, где он раскладывал свои коробочки, осталось лежать крупное птичье перо.

Оно должно быть случайно выпало из сумки, и теперь ветерок осторожно колыхал легкие разлохмаченные края. Перо было размером с ладонь, но узкое, клиновидное, с удивительно яркой, необычной окраской — перламутровое, как морские ракушки и в то же время сине-зелёное, переливчатое, блестящее.

— Гляди-ка! — Эмиль ткнул Эрика в бок.

— Ведьма меня побери! Ну, надо же! — Эрик потянулся к перу, взял его и с восторгом посмотрел на брата. — Красотища!

— Дай-ка! — Эмиль забрал перо себе, осмотрел поближе. — Маховое. Какая-нибудь цапля или крупный баклан. Большой зеленый баклан.

— Смешно! — заулыбался Эрик. — Пойдем, спросим?

— Этого спросишь. Странный он. Вот бывают люди, как сундук с замком. И ключ потерян.

— Это ты о себе? — не удержался от колкости Эрик.

— В данном случае — о статисте. Идем!

Статист сидел на камне над невысоким обрывом, удил рыбу тонким удилищем без поплавка. Когда ребята подошли, он даже не обернулся.

— Спрашивай! — шепнул Эрик Эмилю.

— Погоди, не сразу.

— Какая рыба здесь водится? — Эрик решил попробовать завязать разговор издалека.

— Форель, — односложно ответил статист.

— Вроде бы форель — рыба речная...

В эту секунду удилище дрогнуло, заходило ходуном. Мастерская подсечка, леска натянулась в струну, и вот уже сверкающая узкоглазая рыбина бьет хвостом о землю.

Статист ловко отцепил крючок и, по-прежнему не глядя на братьев, быстро забросил удочку снова. Ветер налетал порывами, задувал в уши. Пришлось натянуть капюшоны. Все следили за удочкой. Клюнуло. Но сорвалось. Снова клюнуло. Перо дрожало в руках Эмиля. Просилось в полет.

— Вот! — вспомнил Эмиль. — Вы обронили!

Он протянул рыбаку находку.

Статист оглянулся и увидел перо. Удочка вырвалась у него из рук и полетела с обрыва. Рыба, которая уже прилично клевала, тотчас утащила ее на дно. Но это уже было неважно.

— Где? — стараясь говорить как можно спокойнее, мужчина взял у Эмиля перо. Взял бережно, точно драгоценность. — Где вы его нашли?

— Да походу у вас из сумки выпало, — объяснил Эрик. — Вы ушли, смотрим, а оно лежит у костра. Красивое такое.

— Значит оно было в сумке... все это время. Вот я осел.

Статист погладил перо толстым, мозолистым пальцем, осторожно убрал во внутренний карман куртки. Он успокоился, тело его расслабилось, мир стал прежним.

— Вы удочку утопили, — напомнил Эрик.

— Ерунда. У меня есть еще, — статист улыбнулся и братья увидели, что глаза у него голубые, как небо.

Запеченная форель. Это оказалось вкусно. Очень, чрезвычайно, упоительно вкусно. Тем более с яблочным вином.

Они испекли картошку, которая нашлась у ребят, и развели новый костер. Снова повалил дым и жар. Спины рыбаков холодила быстро упавшая на острова ледяная ночь.

Беседа велась осторожно, по всем правилам разговора случайно встретившихся у костра людей. Похвалили форель, одобрили вино, обсудили погоду, урожай и новости из Долины Зеленых Холмов. Потом темы закончились, стало неловко. Эрик и вправду пожалел, что не прихватил с собой на остров гитару. Сыграл бы сейчас, было бы самое то. Он взял еще кусочек форели.

— Перо! — обжигая рыбой руки, вспомнил Эрик. — Которое вы выронили. Красивое! Откуда оно у вас?

Статист ковырял в углях палкой, переворачивая картошку. Вопрос Эрика вынудил его замереть.

— А сам как думаешь?

— Я думаю, что вы очень немногословны и скрытны, — честно ответил Эрик и отправил кусок форели в рот.

Статист бросил палку в костер и взялся за свою кружку:

— Привык, что люди сразу все тебе выкладывают?

— Чаще всего, — согласился Эрик. — Но я не настаиваю. Перо необычное, глупо было бы не спросить.

Эрик нравился Птицелову прямотой и простодушием. Но говорить о себе Птицелов не любил. Он отхлебнул вина и утер широкой ладонью губы.

— Я же не спрашиваю, откуда у твоего брата королевский клинок. Может, конечно, купил, а, может, и украл где.

— Клинок, да, вещь! У меня, кстати, такой же, — дружелюбно ответил Эрик и похлопал себя по поясу. — Всегда со мной. Сколько лет-то уже? Семь? Да, Эм, семь? Могу поклясться, что мы получили их по праву. Но вы же все равно не поверите!

— Почему? Охотно! Вам было тогда лет шестнадцать. Самый возраст заслужить королевский клинок.

Эмиль привалился к камню, подложив под спину тулуп, и с нескрываемым удовольствием пускал в небо колечки. Разговор его забавлял.

— Понимаю вашу иронию, — небрежно встрял он. — Но я бы никому не посоветовал красть королевское оружие. Сомнительное удовольствие — им владеть. Кстати, нам было почти восемнадцать. Продолжайте.

Статист внимательно выслушал Эмиля и, подумав, сказал:

— Не буду вас пытать. Хотя, не скрою, мне стало любопытно. Все-таки, что вы делаете на острове? Сети у вас — смех один. Зато всех птиц мне распугали.

— Птиц? — удивился Эрик, потянувшись, было, за картофелиной. — Каких таких птиц? Чаек, что ли? Вы ж статист.

— Статист — тот, кто ведет учет. Я слежу за перелетами птиц. Ставлю ловушки по всему побережью. Некоторых птиц продаю, некоторых отпускаю.

— Вот это уже интересно, — заулыбался Эрик. — Так, значит, вы — птицелов? — и, сунув картошку в рот, принялся увлеченно жевать, отчего повисло неожиданное молчание.

Эмиль мысленно выругался. Как он мог упустить такую простую догадку. Конечно! Колечки нужны для кольцевания птиц. «Болван», — обругал он себя и, расстроившись окончательно, принялся снова набивать трубку.

Эрик, напротив, оживился, придвинулся поближе и, блеснув глазами, сунул пальцы в шевелюру. Ему все было интересно, но интересно просто так, для веселья. Хватало любой темы, чтобы бурная фантазия понеслась вскачь. И теперь он представил, как этот скрытный мужчина, нагруженный клетками со всяческими птицами, отправляется на какой-нибудь старой лодке с острова в Кивид или Алъерь. Туда, где есть птичий рынок. Стоит у прилавка с суровым видом. Торговаться с ним бессмысленно. Бери и покупай, но товар отменный, так что торговля идет бойко...

— В столицу, небось, возите? — начал Эрик и, не дождавшись ответа, продолжил: — Птичий рынок в Алъере, справедливости ради сказать, впечатляет, да. Однажды два дня кряду на том рынке проторчали с братишкой, — Эрик кивнул на брата и вновь обратился к Томашу. — Искали говорящую перепелку. Должно быть, знаете? Крошечные такие, болтливые птички. Учитель наш их обожал, разводил сам, каждую звал по имени. И тут одна пропала. Беда была прямо, честное слово. Шарили по всему королевству днем с огнем. Некоторые бедолаги аж по Перепускам лазили. А нам выпал рынок. Мол, раз вы длинные такие — вам поверх толпы все видать. Никто и не спорит, видать. Да только без толку все хитроумности. Так и не нашли бедняжку. Исчезла красноглазка, как корова языком слизнула. Зато, каких только птиц не видели! Ну просто диковинных. Помню, одна потешная такая, перышки взлохмаченные, и хвост, хвост у неё, ну точно веник...

— Погоди-ка, парень! — перебил Эрика встревоженный Птицелов. — Что ты сказал про болтливых птиц? Говорящая перепелка? Это же просто байки, верно?

— Ну-у-у... Как сказать! Одна такая спасла моему брату жизнь. Не сидел бы он тут с кислым видом.

— Болтун! — не выдержал Эмиль.

— Да что такого-то? — возмутился Эрик.

— Стоп, стоп! Ребята! Мне надо знать! — Птицелов выглядел не просто возбужденным. Все переменилось в нем. Тело подалось вперед, руки мяли друг дружку, язык нервно облизнул тонкие губы. — Еще раз! Красные глаза. Крошечная перепелка. Раза в три меньше домашней. И крылья... крылья изнутри синие. Такая?

— Да все знают, как они выглядят! — искренне не понимая причины волнения, развел руками Эрик.

— Вот, значит, как... — Птицелов хлопнул себя по коленям, резко встал и отошел в сторону, силясь сдержать волнение. Он принялся ходить туда-сюда вдоль берега, что-то бормоча себе под нос.

— Сообщаю для особо наивных, — Эмиль подвинулся ближе к костру, чтобы его слышал только Эрик. — Не все знают о говорящих перепелках. Даже птицеловы.

— Да ладно тебе, — попытался оправдаться Эрик. — Тоже мне тайна. Тем более этот их точно встречал. Зуб даю!

Птицелов вернулся озадаченный и серьезный. Он замахнул все, что оставалось в его кружке, и выпалил:

— Два года думал, что мне померещилось. И тут вот вы! Выходит, эти перепелки действительно разговаривают, как люди?

— Получше некоторых, — заверил Эрик. — Речь перед королем я бы им не доверил, конечно, но для глупых птиц болтают красноглазки весьма терпимо.

— Вам попадалась такая в сети? — Эмиль наполнил остатками вина протянутую мужчиной кружку.

— Довелось познакомиться, да. — Птицелов помялся. — Дело такое, парни. Мне надо найти одну птицу. Редкую птицу. — Томаш похлопал себя по нагрудному карману. — Интерес профессиональный. Вам не понять.

— Да уж куда нам, — расплылся в улыбке Эмиль.

— Ну, а если понять, то тем более. Подскажите, как найти говорящую перепелку? Ведь вы же знаете как? Мне только спросить, вдруг они чего знают.

— Варианты есть, — согласился Эмиль. — Сейчас зима на носу. Зимой многие перепелки живут в королевском питомнике. Там тепло и сытно.

— Где этот питомник? — Птицелов старался держать себя в руках, но вид у мужчины был чересчур взволнованный.

— А вот тут проблема. Питомник тайный, нужен пропуск. Без нас вас не пустят.

— Да кто вы такие, ребята? А? — не выдержав, возмутился Томаш. — Биологи что ли? Для конвоя — щуплые, для гвардейцев — слишком умные.

— Белая гильдия мы. В прошлом, — дивясь раздосадованности Птицелова, сообщил Эмиль.

— Белая гильдия? Особая королевская служба?! Хорош! Хотите, чтоб я поверил?

— А это ваше дело.

— И как это — в прошлом?

— Получается, что так, — вставил Эрик. — Судя по тому, что работы у нас давно нет, то считайте, мы уже в запасе. Но по молодости было дело.

— Да хватит мне лапшу на уши вешать. По молодости... Вам от силы двадцать пять.

— Двадцать шесть, — поправил Эмиль.

Он сцепил худые пальцы в замок, задумался. Остальные тоже притихли. Эрик накинул капюшон, сунул руки поглубже в рукава. Холодало. Птицелов заново разглядывал братьев, щурился, уговаривал себя им поверить.

Над костром в черную бесконечную пустоту поднимался скупой дым. Звезд не было видно. Последние лепестки пламени освещали длинные лица близнецов, проваленные скулы, крупные курносые носы, живые глаза, а вот лохматые шевелюры уже терялись в тенях. Берег был почти неразличим, а Малая луна, обещающая полноправно царить всю ночь, спряталась за облаками. Ночную тишину нарушало только шуршание моря. Оно ласкало береговые камни. Ветра не было, птицы спали.

Эмиль думал долго, а потом весомым, вызывающим уважение, голосом сказал Томашу:

— Перо это странное, понимаю ваш интерес. Но не факт, что перепелки его опознают. Создания они легкомысленные, память у них короткая. Так что перепелки вряд ли вам помогут. Тут надо спрашивать в университете. Есть там человек по птицам. Так поступить будет умнее.

Птицелов, казалось, уже был готов верить. Крепкое вино расслабляло, да и эти, похожие, как два крыла одной птицы, братья, действительно могли пригодиться. Мало ли, судьбе в рот не смотрят.

Свет надежды сиял во взгляде Томаша. Он потер рукавом высокий лоб, поправил шапку и даже по-мальчишески шмыгнул носом. Среднего роста, крепкого телосложения, с широким, уже полысевшим лбом и синими, пронзенными мечтой глазами. На деле он был старше братьев всего на семь лет.

Эрик достал из рюкзака вторую бутылку, вопросительно посмотрел на брата, тот кивнул, мол, давай уже, раз такое дело. Эмиль продолжал думать. Вертелось что-то в памяти. Такое, что вот-вот, а никак не поймаешь. Ох, и не любил Эмиль это чувство, очень не любил.

— Наливай уже наконец, — сказал он брату и подкинул в костер последнюю охапку хвороста. — А то холод собачий.

Хворост задымил, запахло сосновыми шишками.

— Мне кажется, я видел такое перо в какой-то книге, — Эмиль внимательно смотрел Томашу в глаза. — Рисунок, причем цветной. Прямо вот вертится...

Птицелов только молча поднял брови, сглотнул. Они его дразнят? Вроде нет. Не похоже. Видно было, что этот умник действительно пытается ухватить за хвост мысль.

— Может, в энциклопедии какой? — Эрик передал брату полную кружку. — У тебя ими вся комната завалена.

— Да не помню я. Говорю же. А если Ив спросить? — предположил Эмиль. — Она в биологии лучше разбирается.

— Сейчас она больше в фасонах свадебных платьев разбирается, — буркнул Эрик.

— Тоже верно. Сейчас ей не до перьев.

Эрик первым глотнул из своей чашки и тут же выплюнул фонтаном прямо в костер:

— Бррр... Эм. Скисло. Не пей. Это с того урожая. Фуу. Даже не скисло, стухло.

Эмиль понюхал вино и молча вылил под камень. Туда же последовала вся бутылка.

— Давай уже спать, Эм. А? — отплевавшись, взмолился Эрик. — Околели уже, я зада не чую. И ног. А на ялике, между прочим, теплые спальники. Тебе только дай голову поломать. Завтра отоспишься — вспомнишь. Я тебя знаю.

— В общем, подумаю еще, — пообещал Эмиль растерянному Птицелову. — Утром решим, что делать. Все равно мы вам грузила обещали.

Глава 6 Штормовой ветер

Ночью между скалами пополз туман. Бледный, как творожная сыворотка. Он поднимался не выше лодыжки и опасливо приближался к морю. На пути тумана лежал терпеливый ялик.

— Здорово его прихватило с этим пером! — засыпая, произнес Эрик.

— Да уж, крепко! — Эмиль сложил руки за голову и закрыл глаза. — Справедливости сказать — перо необычное.

— Угу, и ты туда же... — Эрик провел рукой по носовой банке, нащупывая часы. — Не проспать бы...

«Гораздо раньше, чем начнется утро, — думал он, — зевая и стуча зубами от холода, мы выведем ялик на воду. Парус поднимется. Но по мере того, как лодка заскользит к расставленным поперек протоки буям, предвкушение улова окончательно вытеснит из головы отрывки недосмотренных снов».

Эрик подогнул под живот ноги и уснул.

А Томаш заснуть не мог. Говорящая перепелка не выходила у него из головы. Лежа в своей пещере, Птицелов жег свечу, листал альбом с пожелтевшими от времени страницами и вспоминал историю каждой птицы. Могла бы получиться книга или даже учебник. Если бы он умел писать, да и если бы хотел.

Он нашел нужную страницу. Эту птицу он выпустил в июле позапрошлого года у мыса, на востоке от Северных Чуч. Вот запись, вот рисунок. Он ничего не напутал.

Тем летом Птицелов ставил сети гораздо восточнее и плотнее. Дикая перепелка запуталась в сеть ночью, а утром он ее нашел. Пепельная, невзрачная птичка сидела, нахохлившись, и сердито смотрела на него пурпурно-красным глазом. Взгляд показался странным: по-человечески умным и осуждающим. Птицелову стало немного не по себе.

Надев пленнице на лапку тоненькое колечко, он неторопливо зарисовал птицу в альбом и, решив, что за нее не дадут и полтины, отпустил. Но перепелка не улетела. Она села к нему на плечо, поглядела из-за спины на рисунок и вполне разборчиво произнесла: «Слишком толстая! Толстая и большая. Надеюсь, ты никому не покажешь... Колечко годится. Спасибо...» Пораженный Птицелов увидел только, как она вспорхнула на ветку сосны и исчезла. Он успел заметить, что крылья у нее изнутри голубые.

Такую историю долго не забудешь.

Птицелов закрыл альбом, спрятал в нагрудный карман карандаш, погасил свечу и стал мечтать о своей Птице Счастья, пока не забылся. Он проспал пару часов, но снов не видел, а когда очнулся от того, что все его тело колотило от холода, понял, что зима на носу, день-другой и грянут морозы.

Птицелов вышел из пещеры размяться. Погода переменилась, ветер, еще с вечера замышлявший проказу, разыгрался и разбудил море. В просветах между бегущими облаками вспыхивал яркий лик Малой луны, круглой, точно лесное озеро. Лодка близнецов стояла у самой воды — волны уже подкрались к ней вплотную.

***

Спросонья Эмилю казалось что лодка, приятно укачивая, медленно плывет по тихой глади воды. Он повернулся на другой бок, снова погрузился в сон. Затем покачивание перешло в мотание, раздался скрип. Эмиль проснулся, ткнул Эрика в бок и вылез из-под парусины. В лицо ему мгновенно ударил ледяной ветер. Скрипела мачта. Ялик шатался из стороны в сторону. Его смыли с берега лохматые волны и теперь, запинаясь об их белые гребни, лодка довольно быстро удалялась от острова. Палуба танцевала под ногами. Рассвет спрятался за стальными облаками, с юга шла пока еще очень далекая, но быстро приближающаяся дождевая завеса.

— Ого! — сонный Эрик тоже выбрался наружу. — Разошлось-то! А ведь...

Ветер не дал ему договорить, подхватил слова и швырнул их в море. Чибисы, гуляющие на берегу, встрепенулись, проглотили порыв ветра и закивали: «Да, да! Разошлось, разгулялось.»

Цепляя порванные сети, ялик срывался в открытое море.

— Похоже, ухи не будет! — перекинув сети через борт, сообщил Эрик.

— Сдается мне, это уже не важно, — Эмиль помог побыстрее затащить в лодку пустые сети, чтобы их не накрутило на баллер. Иначе можно было и вовсе лишиться руля.

— Ну, вспомнил, где видел перо? — Эрик выпрямился, ветер тотчас ткнул его в плечо и сорвал с головы капюшон.

— Неа, пока не вспомнил, но вспомню, — разматывая фал, прокричал в ответ Эмиль. — Думаю, мне нужен третий том Истории Древнего Мира. Для начала...

— Для начала не утопнуть бы! Эм! Держи штаг! — оглянувшись, заорал Эрик. Лодку несло к противоположному берегу, несло и кренило. Не дожидаясь ответа, Эрик сам бросился на нос и вцепился в канат. Мачта не слушалась, заваливалась набок, отчего ялик стал зачерпывать справа. — Сейчас тяпнемся об камень! Или нахлебаемся. Скорее тяни!

— Спокойно! — Эмиль уже держал парусный фал на корме, тянул назад мачту. — Успеем. Осторожно поднимаем! На счет три!

Вдвоем они выровняли мачту, закрепили тросы. Собранный парус стыдливо прижался к фалам, сокрушаясь, что в такую погоду пользы от него ни на грош. Ребята схватились за весла, Эрик оттолкнулся от берегового камня Другого острова, чтобы ялик отбросило назад в Протоку. Эмиль налег на весло с правой стороны. Удерживая шаткое равновесие, ялик разок-другой черпнул бортом волну, но вскоре выправился и, поручив себя быстрому течению и двум равносильным гребцам, поскакал по волнам прочь от Пустых островов.

— Говорил, надо было брать вельбот, — ворчал Эрик, перекрикивая ветер. — Там хоть парус есть второй на случай шторма. Он устойчивее и вообще. А теперь упаримся до вечера грести.

— Не ной. Как-нибудь дотянем. Я только переживаю, что грузила-то Птицелову так и не отдали.

— Сдается мне, у нас еще будет такая возможность.

— Великий профессиональный интерес?

— Он самый.

И они примолкли. Ветер стучал в левый борт. Эмилю приходилось все время топить весло, а Эрику нажимать в полную силу. Болтать было некогда.

Сильное течение Протоки подталкивало братьев назад, к дому. Мотаясь из стороны в сторону, ялик медленно, но уверенно шел вдоль берега к бухте Долины, и те, кто вели его через пасти подкидывающих волн, молча думали об удивительном пере. Секреты всегда были по части Белой Гильдии, в этом промокшие насквозь братья Травинские горели единодушно.

Глава 7 Портрет Короля

— Итта! — громко позвала Ив.

Ответом ей была тишина. Только петухи тетушки Малин закукарекали на заборе, как умалишенные, но к соседским петухам все давно привыкли.

Гроза была ожидаема. Тучи давно сгущались. Развал в Доме с Золотым Флюгером царил немыслимый. Именно такой, что терпение Ив лопнуло.

Она стояла посреди гостиной в самой решительной позе, и на этот раз ее гнев был адресован только Итте, потому что братья предусмотрительно улизнули на рыбалку еще ни свет ни заря.

Ив подождала и закричала еще громче:

— Итта! Это уже ни в какие ворота! Мне нужна твоя помощь! Я тут не одна хозяйка, между прочим.

Дверь на втором этаже хлопнула, и Итта перевесилась через деревянные перила, угрожающе помахивая молотком.

— Что? У меня дел полно. Закончить Кавена, натянуть холст, почитать в тишине — без флейты, гитары и их бесконечных перепалок. Просто в тишине. Понимаешь? Ты хочешь украсть у меня день покоя?

— Я знаю, что ты хотела спокойно порисовать, пока их нет! — Ив проявила тактику помягче. — Знаю, что тебя и так все устраивает. Но надо себя уважать! Жить в таком свинарнике могут только свиньи.

— Ты не отстанешь!

— Ты же знаешь... Положи молоток и бери тряпку, самую большую, да с мылом. Горячая вода на плите.

— Ладно. Но я это припомню. Закончу только с последним холстом. Новый заказ, между прочим. И можешь меня поздравить, на этот раз это не портрет короля!

Помахав молотком, как аргументом, Итта снова исчезла в мастерской.

— У тебя пять минут! — ледяным тоном крикнула ей вслед Ив.

В мастерской Итта подошла к большому, почерневшему по углам зеркалу и критически оглядела отражение. Вытерла кулаком испачканное в грунте лицо.

Она сама давно собиралась взяться за порядок: разобрать полки с красками и шкафы с зимней одеждой, выгрести из-под кровати пыль, вымыть окна в мастерской и в спальне. На прошлой неделе Ив отдраила паклей абсолютно все окна в доме, даже в башню заглянула с ведром и тряпкой, но Иттину территорию трогать не стала. А это, если разобраться, уже походило на вызов. И не безосновательный.

«Лентяйка! — сказала она себе. — Ив давно уже метит в приличные жены. Ведет себя, как хозяйка. Командует вон! А ведь она на год младше. Вот увидишь, она и родит первой, и Эрика образумит. А ты все резвишься. Хоть бы пирогов ребятам напекла лишний раз. С капустой.»

Но при мысли о пирогах Итте стало грустно. Печь не хотелось и не хотелось мыть полы. Достать бы из тумбочки недочитанный роман, сделать себе бутерброд с маслом и забраться в башню читать. Спрятаться. Не слышать и не видеть этой предсвадебной лихорадки.

Не то чтобы Итта была против свадьбы. Вовсе нет. Платье ей шили чудесное, цвета морской волны. Не даром Ив помогала выбирать ткань, ругалась с модисткой, чтобы все шло ровно по фигуре, чтобы рукава расширялись от локтя до запястья, а подол чуть прикрывал туфельку. И никаких кружев — вся красота в силуэте. Ив знала в платьях толк.

Итте нравилось представлять Эмиля под свадебной яблоней. Такого серьезного, немного отчужденного, в белом костюме и с печатным кольцом на руке. Играть им наверняка будут Ванда и Луку, а значит опять хрустальная лютня и крикливый кларнет. И, если уж мечтать, то, конечно, в свадебную ночь Эмиль обязательно предложит сбежать.

Весеннее море прозрачное, все камни у берега видно, даже ночью. Эмиль разведет костер. Разляжется около: длинный, задумчивый, немного нелепый в свадебном костюме. И будет курить.

Итта устроится рядом на пледе. Они станут смотреть в небо и вспоминать, сколько всего успели натворить за тринадцать лет дружбы. Может даже посмеются, а может и нет. Возможно, неожиданная робость нападет на давних любовников. Не исключено. Они потянутся друг к другу губами, осторожно, как в детстве, и так же, как в детстве, пальцы Эмиля будут дрожать, прикасаясь к ее плечам.

Потом звезды в небе растают, над горизонтом порозовеет море. И они вернутся в трактир Купеческой Гавани голодные и замерзшие. Эрик станет смеяться и намекать, но к тому времени у него на пальце тоже будет кольцо, а значит, смех выйдет глупым. И Тигиль обязательно, непременно, об этом скажет.

Так что Итта не была против свадьбы, вовсе нет. Итту волновало другое.

Ее внутренний барометр давно и совершенно определенно указывал на бурю. Еще летом на душе у Итты было спокойно. Все ждали концерта, жили концертом. Итта рисовала афиши, клеила красивые папки на пюпитры, слушала ночи напролет репетиции, совершенно измученная въедливыми вопросами друзей. Порой она думала — «хорошо, что я одна тут художник, и никто не лезет ко мне с советами» А порой, завидуя жарким спорам о музыке, вздыхала, что ей не с кем поговорить о своем.

Эмиль мог остановить репетицию, прийти к ней в мастерскую и сказать:

— Пойдем, пожалуйста! Всего пять минут.

А потом битый час Итте приходилось терпеть его докучливые приставания.

— Послушай и сравни! — Эмиль брал флейту и играл одно соло два раза. И убей ее громом, Итта не слышала никакой разницы — для нее флейта Эмиля звучала великолепно всегда. Она любила его слушать, улетала чувствами и мечтами, любовалась им. Но потом соло заканчивалось, Эмиль отнимал мундштук ото рта и спрашивал:

— Ну, как лучше?

И приходилось выкручиваться, вслушиваться, аргументировать, потому что ответ: «Не знаю» Эмиль не принимал.

То же было на общих репетициях. Даже хуже. Все постоянно спорили. Эрик махал руками, гремел с высоты своего роста: «Да пошло оно все!» Хлопал дверьми, и все слышали, как он грязно ругается на кухне. А потом возвращался: лохматый, злющий; брал свою лютню и садился, молча, покорно. «Ну, вы! Давайте! Заново! Чего встали?» Ив, напротив, выдержки не теряла, опускала скрипку на колени, словно прикрывалась ей, и занудливо, до бесконечности обсуждала с Эмилем трактовку. Как будто в Купеческой Гавани кто-то понимал такие тонкости. В итоге, все разом набрасывались на Итту, которая только и мечтала удрать с этого представления. Но все же Итта была для музыкантов бесценна именно тем, что разбиралась в музыке очень приблизительно, а значит, являлась единственным настоящим слушателем, ради которого и затевалось все это высокое искусство.

Одним словом, лето было волнительное, интересное, бурное. На душе у друзей царили самые разнообразные чувства, но все они были жизнеутверждающими. А потом концерт прошел, прошел жаркий август, начались разговоры о свадьбе, которые потянули за собой размышления о будущем, о взрослой жизни, и барометр дрогнул. Итта чувствовала напряжение, тяжелые думы, сомнения и страх. Она спасалась в мастерской или в башне, где часто натыкалась на Эмиля — без флейты, без книги, просто задумчивого.

Итта видела, у Эмиля возникла проблема, нерешенный вопрос, который он обдумывал совершенно ревниво, в одиночку.

И еще она чуяла решимость действовать, горячее желание все поменять, азартное, упрямое следование цели. Но на этот раз они принадлежали вовсе не Эрику, а его будущей второй половине. Ив исполнилась самых разнообразных планов, которые выходили далеко за пределы свадьбы, дальше — за горизонт ее будущего.

Один только Эрик, казалось, ничего не замечал. Болтался со счастливой улыбкой, шутил, язвил, по старой памяти флиртовал с Иттой. Но на гитаре не играл, а все чаще пропадал в таверне. Последнее наводило на мысли, что Эрик все отлично понимал и даже переживал по-своему, просто не показывал. Не такой уж он и балбес, как может показаться на первый взгляд.

— Ну, и где ты?! Уже пятнадцать минут прошло! — крик подруги оторвал Итту от размышлений.

— Вот так и проходит жизнь, — сказала она себе. — Пятнадцать минут перед зеркалом на мечты, пять часов на уборку, от которой завтра не останется даже намека. И дня как ни бывало.

Она бросила молоток на стол — потом спокойно доделает холст. И начала стягивать заляпанный красками комбинезон — не хотелось оскорблять мытьем полов творческую одежду.

К ночи похолодало. Разыгрался ледяной ветер, залез в дымоход и принялся там подвывать низким басом: «Уууу-ыыыы». Пришлось затопить камин и выгнать хулигана прочь.

Шторы в гостиной они выстирали и повесили сушиться в бане. Яркий лунный свет без всяких препятствий лился в чистые, пустые окна; полз белыми квадратами по аккуратно прибранным книжным шкафам, по вымытому полу, вверх через лестницу на второй этаж.

— Ну красота же! — улыбнулась Ив, с удовольствием оглядывая гостиную. — Красота, чистота и гармония. И почему ты так не любишь уборку?

— Потому что, когда они завтра приедут с рыбалки, от этой твоей уборки шиш да кол останется. — Итта упала в чистое, освобожденное от одежды и книг кресло. — А у меня заказ.

— Завтра еще обед готовить.

— Вот-вот. И баню топить. Давай поедим, а? — Итта поняла, что они с обеда ничего не ели. Желудок свернулся и просил хлеба, а может даже вина.

— Остались бутерброды с рыбой. Я наделала, а Эрик забыл. Что они там едят? Ума не приложу!

— Рыбу. Только без лука и хлеба.

Они пошли на кухню, растопили печь и вскипятили чайник. От тепла и пара сильнее запахло свежими грибами, развешанным под потолком на просушку. Ив достала из погреба сверток с забытыми бутербродами, а Итта — вишневую настойку.

— Как ты можешь это пить? Сладкая, аж тошнит.

— Другого ничего нет. А выпить надо.

Итта налила себе настойку прямо в чашку и подошла к окну. Все-таки хорошо, что они навели порядок. Теперь всю зиму в доме будут чистые окна. Скоро закончится поздняя осень, и они увидят за окнами снежный лес, белые шапки далеких холмов, а со второго этажа — зимнее черное море. Она погладила рукой подоконник, переставила с места на место маленькую керамическую вазочку, которую Ив сделала у нее в мастерской ради забавы. Вазочка была изящная, легкая, расписанная теплыми розовыми оттенками. Так могла придумать только Ив: женственно и со вкусом.

— Послушай... — нарушила молчание Ив. — Я даже рада, что ребята ушли на рыбалку. Можно спокойно поговорить.

Итта повернулась. Ив сидела за столом с чашкой чая в руках, к бутерброду не притронулась, замерла. Выразительные глаза — один голубой, а другой зеленый — смотрели на подругу серьезно, глубоко, решительно. За время уборки белоснежные кудряшки выбились из прически, упали на раскрасневшиеся щеки. Маленький ротик бантиком, обычно по-детски трогательный, сейчас выглядел поджатым, волевым. Ив происходила из рода Беспечных Фей, она умела постоять за себя и умела оставаться при этом феей. «Очень красивая у Эрика будет жена, — вдруг отстраненно подумала Итта. — С деловой хваткой.»

— Ты только сразу не злись, ладно? — Ив произнесла фразу так, точно ей предстояло пройти по раскаленным углям и она собиралась с духом.

Итта молча ждала.

— Что вы планируете делать после свадьбы? — решившись, спросила Ив.

Итту как огнём полоснуло. Значит разговор серьезный, значит, все-таки опасения ее не напрасны. Бессильный гнев охватил ее, острый, словно наточенный Эмилем кухонный нож: возьмись только за лезвие, нож войдет в палец, как в масло.

Итта села напротив, подняла черные, злые глаза, в которых уже зародились, но еще не капнули подлые слезы. Только бы не разреветься. Она разозлилась сильнее, но уже на себя, положила ногу на ногу, скрестила на груди руки — закрылась.

— А ты? Давай начистоту, раз уж так. Ведь ты спишь и видишь поскорее уехать в Кивид! К своим! Ну, признайся!

Ив вздохнула, она привыкла к тому, что Итта умна, с ней можно было говорить без обиняков, если не обращать внимания на взрывной характер.

— Эрику нужна сцена. Он погубит весь свой талант в этой таверне. Если честно, давно надо было так поступить, — слова Ив не походили на оправдание: она все давно обдумала и теперь была совершенно уверена в своем решении. — Меня больше волнует, что после свадьбы намерены делать вы?

— И почему же ты так печешься об этом? — Итта закипала.

— Не злись! Не злись и не прячься. Подумай о том, что его ждет дальше. Эмиль гробит себя в этой глуши.

— Надо же! Дом с Золотым Флюгером! Самый прекрасный на свете дом — теперь глушь?!

— Ты рассуждаешь эгоистично! Да, мы любим свой дом. Но не думаешь же ты, что они оба здесь по-настоящему счастливы?

— Откуда тебе знать?

— Вижу. И ты видишь. Только прячешься. Ждешь, когда он сам скажет, чего хочет.

— А как еще? Ты же не считаешь, что он станет меня слушать?!

— А ты проверь. Не проверишь — не узнаешь. Я вообще подозреваю, что он сидит тут только ради нас...

— Ив, не в обиду, меня очень злит этот разговор. Сильно злит. Свадьбы назначены только на весну. Не хочу даже думать...

— В этом вся ты! Не хочу думать! И Эрик такой же! Эмилю нужно дело. Им обоим. И немедленно. Они все ждут, что от Гильдии придет повестка. А если нет? Если не придет? Так и прождут до старости? Такой судьбы ты ему хочешь? — Ив совсем раскраснелась, торопливо выплескивая эмоции, которые обычно привыкла сдерживать. — А вдруг в Туоне не хватает преподавателя по флейте? Вдруг? Да мало ли, где он нужен! Это же Эмиль! Не гнить же ему на пустом берегу, играя только нам да чайкам!

Итта была согласна. К своему ужасу, каждый довод подруги отзывался в ней покорным кивком. Но внешне девушка кипела, защищала свою территорию, свой покой, эгоизм и леность. Но главное все же было в другом. Не в Эмиле. И на Итту снизошло озарение.

— Погоди! — перебила она подругу. — Ты что, уже нашла Эрику работу в Кивиде? О, Солнце! О! Ты все продумала наперед. Ты точно увезешь его!

— А как ты хотела? Конечно! И тебе советую! Сядь и напиши письмо в Туон! Вот сейчас! Не откладывая. Эмиля отхватят с руками и ногами!

Итта уронила голову на ладони. Сдалась. Ив сказала то, что Итта подозревала давно, может даже раньше, чем Ив повзрослела и сама догадалась, как ей нужно поступить со своей жизнью. Это был самый большой, самый глубокий страх Итты Элиман, потомка темноглазого рода иттиитов, умеющей слышать чувства других, их радости и печали.

Она отодвинула от себя чашку с недопитой настойкой, встала — поникшая, усталая.

Со всей очевидностью было ясно, что детство давно кончилось, впереди взрослая жизнь. Королевское пособие дает им возможность безбедно проживать в Долине, да только Ив права — ребята заслуживают большего. Да, она поговорит с Эмилем. Какой теперь толк держаться за дом? Ив увезет Эрика. И у Итты больше не будет ее Эрика. Никогда.

— Эрик знает?

Ив покачала головой:

— Решила сказать сначала тебе. Я же понимаю, — Ив непроизвольно поджала губы, — как тебе будет нелегко без него...

— Ты недостаточно понимаешь... — Итта вытерла руками слезы и вышла из кухни.

Она поднялась туда, где, несмотря на усилия Ив, вещам позволялось жить своей жизнью — в мастерскую. Зажгла пару керосинок. На мольберте стоял почти законченный портрет короля Кавена. Восьмой по счету. Осталось доработать ворот.

Итта взяла в руки палитру и тонкую щетинную кисть. Слезы все катились и катились по лицу. Рыдания душили.

На лестнице послышалось шаги. Да что же ей неймется! Все уже — поговорили. Итта со злостью утерлась, собрала слезы ладонью, впитала боль грязными пальцами, размазала красную краску по лицу.

Сейчас войдет. Но шаги удалились. Комок в горле вздулся по новой, клокоча и всхлипывая, рвался наружу давний гнев, оскопленная страсть, бессилие.

Лопнул.

Нож для заточки карандаша вошёл в глаз. В другой. В ухо. В лацкан ненавистного парадного костюма, в невысохшую ещё краску. Холст треснул, раму повело. Лезвие принялось кромсать короля Кавена вдоль и поперёк.

К ведьмам! Все к ведьмам! В черную бездну...

Только бы Ив не услышала, как остро, по звериному она воет, кромсая картину, доламывая ногами подрамник, выдирая вместе с гвоздями вечную свою бабью жадность.

Отплескала от горлышка лишнее. Села, притихла.

«Тык, тык, тык» — сердце тыкалось словно чужое. Где-то в стороне. Обиженное, больное сердце, давным-давно расколотое надвое.

И тогда Ив вошла. Встала на пороге. Взрослая, деловая, вот-вот готовая показать всю силу рода Беспечных фей.

— Успокоилась? А теперь послушай. Это я должна реветь и ломать картины. Но я не стану. Это тебе досталась любовь обоих мальчишек. За просто так. Это ты сделала выбор. И сделала правильно. А с жадностью своей как-нибудь разберись. Ты привыкнешь. А мы будем приезжать, часто-часто. Ты не будешь скучать по мне, знаю. Но я по тебе буду. И по Эмилю. Мне придется рассчитывать только на свое здравомыслие. И будет очень его не хватать.

— Тогда, зачем? — совершенно раздавлено всхлипнула Итта.

— Затем. Эрику нужно дело. Ему пора взрослеть. Ложись спать. Завтра надо еще обед и баню. Они приедут голодные и холодные. Так что утром дел полно. Теперь тебе заново рисовать картину. А нам ехать в Гавань на примерку. Итта. Успокойся и ложись.

— Иди уже. Я успокоюсь. Куда мне деваться...

Ив ушла. А Итта осталась сидеть перед пустым мольбертом среди щепок и лоскутков холста.

«Бедный король Кавен, — подумала она. — Он вообще ни в чем не виноват.»

Итта спала плохо. Ей снилась война, снились мальчишки. Они бились с волколаками. Брызги чёрной крови летели так медленно, словно время притормозило, дало возможность рассмотреть яростные лица, страшные пасти, сверкающие мечи.

Она проснулась, но легче не стало. Наоборот. Все, о чем Итта запрещала себе думать, предстало с неумолимой ясностью. Все кончено! Их жизнь, их дом, их юность, Туон, войны, опасные приключения. Ей было, что вспомнить. Бок о бок. Всегда вместе. Она проросла в них. Она привыкла постоянно их чувствовать, слышать.

Итта больше не плакала. Смотрела в потолок, в окно, на комнату. На столе лежала разобранная флейта Эмиля. Он оставил футляр открытым, чтобы подсушить немного. Итта обещала топить. И забыла.

Она выбралась из кровати, как была, в свитере и теплых штанах с ворсом, запихала в печурку лучину. Рядом лежали старые эскизы на растопку. На одном — неудачный портрет карандашом Эмиля или Эрика. Она любила так делать. Нарисует, а потом уже решит, кто из братьев получился. Но этот был испорчен, и она сунула портрет в печь.

Потом пошла на кухню, там, в печке ещё тлели угли. Итта доложила поленьев, вскипятила чайник.

Взяла любимую чашку Эмиля — серую с голубой полоской. Рядом стояла оранжевая кружка Эрика, сколотая на ручке.

Этой кружки скоро не будет. В прихожей остается только одна пара сапог, один плащ и один меч в кладовке. Ни гитары, ни лютни. Не верилось.

Итта налила себе чаю и пошла в башню смотреть на долину. Жаловаться морю. Ждать. Ей хотелось, чтобы ребята немедленно вернулись, но она знала: близнецы ещё очень-очень далеко.

.

***

Этим летом они купались в реке, за мельницей. Ходили через поле, по нескошенным травам. Светлые ночи не приносили прохладу, и спалось плохо.

Рано утром Итта спустилась вниз выпить воды. На кухне сидел сонный Эрик. Лохматый, в одних трусах, он разложил локти на столе, подперев ладонями голову. Итта услышала тоску в его сердце.

— Привет! — она села рядом. — Чего ты здесь квелый? Поссорились?

— Пошли на речку, — Эрик поднял голову. — Сбегаем, окунемся, пока все спят.

Конечно, она пошла. Стянула с верёвки купальник и полотенце, Эрик нацепил штаны, и они осторожно вышли за калитку.

— Весёлые истории мне попались. Вытащил с полки случайно. Всю ночь читал. Представляешь...

Итта никак не могла сосредоточиться на рассказе. Эрик говорил что-то весёлое, острил, жестикулировал. Врал, как пел. От него несло страхом, растерянной подавленностью, паникой — всем тем, что Итте часто приходилось слышать от других, но никогда от её любимого друга.

— Хватит, — она остановилась посредине поля. Пахло выгоревшей травой, небо звенело утренними песнями птиц. — Что случилось, Эр?

— Ничего, — он замер перед ней. Высокий, лёгкий, обескураженный её вопросом. И совершенно несчастный.

— Говори! Пожалуйста. Ты же за этим меня позвал.

— Нет, — Эрик, вдруг улыбнулся. — Я просто хотел побыть с тобой. Что, нельзя?

Они дошли до речки, нырнули с берега вместе, ласточкой. Вода была очень тёплая, пахла водорослями и рыбой.

Потом, прыгая на одной ноге, чтобы вылить из уха воду, Эрик все и сказал. Как обычно, словно невзначай:

— Я сделал Ив предложение. Ну, пожениться. Понимаешь?

— Чем она тебя так порадовала, что ты решился? — Итта съязвила прежде, чем успела подумать.

— При чем тут? — Эрик перестал прыгать, замер, серьёзный и даже обиженный. — Что ты сразу об этом? Просто время пришло...

И тогда Итта увидела его по-новому. Повзрослевшим, грустным, принявшим тяжелое осознанное решение.

— Ты же любишь ее, — начала Итта.

— Очень! — горячо подтвердил Эрик.

— Вот и замечательно. Мы тоже собираемся пожениться весной.

— Да, свадьбы будут в один день. Я настоял. Это последнее, что мы сделаем вчетвером. Ты хоть понимаешь?

— Не преувеличивай.

— Я преуменьшаю.

Они сидели у озера почти голые. Между ними — десять непреодолимых сантиметров. Обняться было немыслимо. Они говорили — два близких человека, по-прежнему разглядывающих друг друга украдкой.

С мокрых волос Эрика капала вода. Катилась по загорелым плечам. Вот его шрам от той волколачей суки, длинный, глубокий, белый; вот тут его зацепило факелом во время кампании против полыньяков, куртка сгорела, остался ожог.

«Волосы на груди выросли, — подумала Итта. — Все как у Эмиля.»

Они знали друг друга с тринадцати лет.

— Ничего не изменится, — еще раз повторила Итта.

Эрик посмотрел ей в глаза открыто и серьезно, как делал Эмиль. И вдруг заулыбался. Морщинки вокруг глаз разбежались, озарили его лицо, как озаряют пасмурно небо лучи внезапно выглянувшего солнца.

— Ну, не придумывай еще плакать. У тебя, кстати, миленькие веснушки в этом году появились. Раньше не было.

— Были, — Итте стало тепло на душе. Слезы отступили.

— Не спорь. Мне виднее. Так вот, я что тут подумал. Если на руке будет кольцо, то и засандалить кому-то фингал станет только проще.

— Соглашусь. Это определенно плюс.

С того дня в сердце Итты поселилась грусть. Но до вчерашнего дня она и подумать не могла, что Ив всерьез намерена увезти его в Кивид.

Глава 8 Гороховый суп и голая ведьма

Братья вернулись домой к обеду.

Свалили на веранде грязные сапоги и мокрые тулупы. Лица красные, руки красные, зуб на зуб не попадает. Чмокнули девочек, выбежавших навстречу, и сразу на кухню.

— Есть что поесть? — Эрик полез в кастрюлю, обжегся поварешкой. — О, супчик! Гороховый!

— Руки помой, — доставая глубокие тарелки, сказала Ив. — Что, совсем пусто?

— Ни рыбешки!

— Только сеть новую порвали, — Эмиль сел к столу и вымытыми руками отломил от буханки здоровенный ломоть.

Ив поставила перед близнецами две огромные тарелки горохового супа, и, пока ребята ели, на кухне стояла многообещающая тишина.

Хлеб она утром купила в лавке — горячий, ржаной каравай. И яйца купила, и жирную, почти желтую сметану, но это уже не в лавке, а у тетушки Малин. Каждое второе утро Ив заходила к соседке, забирала с порога плетеную корзину с яйцами и сметаной, и большую коричневую крынку с молоком, потом клала в керамическую плошку у двери одну полтинную монету. Каждый второй день, много лет подряд.

Жизнь в Долине текла размеренно и уютно. Даже война с серными ведьмами не дошла до северной части королевства, только задела черным пологом Южные Чучи, а Долина Зеленых Холмов осталась нетронутой вражеским огнем, жила себе, хранимая Солнцем. Здесь чтили порядочность, дверей не запирали, детишки ходили в школу, не страшась. Охрана порядка, состоявшая из трех гвардейцев, занималась в основном оформлением бумаг на купли-продажи и изредка простецкими тяжбами: то дерево на участок рухнет, то корова забор завалит. Двое из троих охранников давно обзавелись семьями, а третий до сих пор выбирал себе девицу по вкусу, да пока не выбрал.

Ив любила Долину, щедрый лес, красивое море, уют большого дома, и все же ей не хватало главного. Не городских бричек, шумных площадей и суетливого порта родного Кивида — нет. Ей не хватало вариантов выбора, лучших вариантов, для своей будущей семьи.

— Ветрище утром поднялся, ползли на веслах всю дорогу, — покончив с супом, сообщил Эрик. — Можно мне добавки?

Ив зачерпнула половником и налила ему еще тарелку. Потом, не спрашивая, налила вторую тарелку Эмилю.

Итта сидела в кресле напротив ребят, разглядывая обоих. Суп она сварила, что еще? Можно посидеть, подумать.

— Передай соль, пожалуйста! — попросил ее Эмиль.

Она встала, опершись руками на подлокотники, сняла с полки солонку, поставила перед Эмилем и сразу опустилась обратно в кресло, провела рукой по волосам, чтобы убрать их с лица. Эмиль видел, что Итта слышит его нетерпение, а значит, вот-вот спросит.

— Выкладывайте уже... — наконец, сказала она. — Меня не обманешь. Вас же распирает от тайны. Ну!

— Распирает Эма, — Эрик откинулся на спинку кухонного дивана и удовлетворенно сложил руки на животе. — А я, так! Просто ржу. В общем, мы кое-кого встретили на острове. Представьте! Пустой остров — ведьмы с две доберешься. А там мужик живет. Не веришь? Ты чего так на меня смотришь?

— Ничего я не смотрю, — смутилась Итта. — Крошки с бороды стряхни и рассказывай дальше!

И ребята, перебивая друг друга, рассказали о том, что с ними произошло на острове.

— Шторм рвал сети, и было жутко романтично, — дожевывая горбушку, закончил Эрик.

— Я так и знала! — Ив возмущенно сложила на груди руки. — Нам спокойно не перезимовать.

— Лучше смирись, — резонно посоветовала Итта.

— А ты и рада!

— Нечего особо радоваться... — Эрик отхлебнул чай. — Подумаешь! Всего лишь забавный чудак. Со своей забавной тайной. Стукнутый, конечно, но мы таких любим. Так что не преувеличивай, малышка. Просто жди гостей. — Он допил чай и встал. — Все, я — спать! Умираю просто. Спасибо за обед...

— А в баню? — безнадежно спросила Ив. — Натопили же!

— А в баню Эм за меня сходит! Два раза помоется. Да, Эм? — Эрик чмокнул невесту в щеку, пристально взглянул на Итту и исчез.

Эмиль тоже поблагодарил за обед и ушел, но не в баню, а в гостиную — решать мучивший его вопрос. К вечеру вся комната — диван, ковер и стулья — были завалены книгами. Итта торжествующе бросала на Ив многозначительные взгляды, мол, полюбуйся, уборка твоя...

Эмиль сначала сидел на диване, а когда там не осталось места, переместился в кресло, затем вообще расселся на полу перед шкафом. И все время таскал за собой яркую керосиновую лампу.

Одну за другой он снимал с полок книги, тщательно листал каждую, но на место не ставил, а бросал, чтобы не спутать. Потом принес из кладовки этажерку и полез на самый верх за справочниками по биологии. Увесистые тома в темно-зеленом переплете — на них ушло больше часа.

Наконец, глаза устали, Эмиль крикнул Итту, попросил принести очки из спальни.

Итта пришла. Увидела его посреди книжного развала, сгорблено сидящего на полу. Он увлеченно листал пятый том Истории Древнего Мира, пробегая взглядом страницы, то вскидывая с надеждой широкую бровь, то разочарованно хмурясь. Свитер болтался на худых плечах, как на вешалке. Опущенные густые ресницы, длинный, чуть вздернутый нос, чересчур вытянутый подбородок. Тень от керосиновой лампы подчеркивала впалые скулы, крупные, четко очерченные, упрямо сжатые губы.

Получив очки, Эмиль тотчас нацепил их и снова склонился над книгой.

Итта встала сзади, положила руки ему на плечи, помассировала большими пальцами возле шеи, потом предплечья, провела ладонью по позвоночнику — расслабила затекшие мышцы.

— Спасибо. Так намного лучше, — Эмиль закрыл книгу. — Все. Я пересмотрел все.

— Уверен, что тебе не показалось? — спросила Итта.

— Уверен, — кивнул Эмиль. — Памяти своей я пока еще доверяю. Где же эта картинка? Яркое такое, зеленое перо. Ну, не в детских же книжках?

— А, может, как раз в детских. И почему ты решил, что видел ее дома? Почему не в Туоне? Там библиотека в сто раз больше. И ты ее всю...

Эмиль повернулся к Итте, медленно снял очки и восхищенно поднял правую бровь:

— Тигиль бы сказал: «Приятно иметь с тобой дело!»

— Только не мне, — напомнила Итта. — Мне он так не скажет.

— Не скажет, но подумает. Ты молодец. Просто умница, — Эмиль встал с пола, распрямил затекшие колени. — Видимо, так и есть. Скорее всего... Я все равно в Туон собирался...

— Сейчас седлать лошадь? — рассмеялась Итта.

— Нет, — Эмиль удивленно уставился на подругу. — Не сейчас. Но ты не будешь против, если я поеду? Или хочешь, вместе? После того, как съездим в Гавань, разумеется.

— Эм... Во-первых — я не против. Во-вторых — ты — это ты. Ты всегда принимаешь решения сам. И никогда не было иначе.

— Разве я не советуюсь с тобой?

— Бывает. Но решаешь всегда сам.

— Тогда вот тебе мое решение, — стаскивая с себя свитер, весело сообщил Эмиль. — Я — в баню. Жди меня в спальне.

— А Туон?

— И Туон. Но сначала — жди в спальне.

Эмиль вышел из дома голый по пояс. До бани было — перебежать двор.

— За Эрика не забудь помыться! — напомнила вслед Итта.

— Обойдется! — дверь хлопнула, и ледяной ветер ворвался в дом.

Она поднялась в спальню. Сняла с себя платье, теплые гетры, подумала — и разделась догола. Хотелось сначала как следует замерзнуть, а уж потом согреться.

За окном летел снег. Первый, настоящий, мокрый, он летел наискосок, сдуваемый ветром. Кусты жасмина уже напоминали фату невесты, да весь ночной сад побелел. Крошечные сугробы намело на дождевую бочку, на дровяную поленницу и на ограду табачной грядки.

В рамы задувало с тихим, противным свистом. От холода кожа покрылась пупырышками, и каждый волосок на теле встал дыбом.

Перед еле греющей печкой лежали щепки и лоскутки холста, оставшиеся от портрета короля. Итта сунула в печурку лучины, развела огонь и добавила кусок подрамника.

Эмиль зашел в спальню: мокрые кудри, вокруг талии только красное полотенце.

— О! Голая ведьма! — впечатлился он. — Топишь печь королями?

Он обнял ее, ласково ткнулся носом в темную макушку. Волосы пахли печным дымом, собственно Иттой и еще немного духами.

— Замерзла? Там снег идет.

— Я в окно смотрела — красота.

— А все-таки, что случилось с портретом?

— Испортила.

— Это я вижу. Ногами ломала, не молотком. Значит, сильно злилась. Из-за чего?

— Неважно. Вот уже совершенно неважно. Веришь? — Итта обняла Эмиля крепче, прижалась щекой к его груди. Пусть едет в Туон. Ив права, ему нужно дело, нужны загадки. Одно только неизвестное перо — а он уже горит, горит так, что того и гляди обожжешься.

Они забрались под большое пуховое одеяло. Кровать была широкая и длинная, но ноги Эмиля все равно торчали наружу. Он приподнялся на локте и задул свечу, стоявшую у изголовья постели.

Эрик дрых весь день и полночи. Ближе к рассвету проснулся, пошел до ветру, а больше уже не лег. В доме было тихо, в гостиной валялись раскрытые книги, десятка три, печи уютно потрескивали угольками.

Он снова проголодался и полез в погреб за солониной. Потом обнаружил, что хлеб кончился, пришлось жарить яйца, а уж если жарить, так не меньше пяти штук. Он уже нарезал тонкие ломти солонины, разложил их на яичнице и собирался отправить кусок в рот, как в дверь постучали. Осторожно, но настойчиво.

— Офигели! — Эрик опустил вилку назад в тарелку. — Пять утра!

И пошел открывать.

Глава 9 Бабам в море не место

Птицелов прибыл в маленькую гавань Долины поздним вечером, как раз, когда пошел снег. Его верный вельбот был нагружен нехитрыми пожитками и несколькими клетками. Он отпустил почти всех пойманных птиц, оставил только лучших, которых собирался продать позже — в Купеческой Гавани.

В глухой черноте между небом и морем из ниоткуда в никуда летел мокрый крупный снег. Пристань Долины отмечали желтые, как яичница, тусклые фонари. У мостков швартовались два баркаса-тяжеловеса, стая легких лодчонок и черная громадина промыслового судна — многовато для рыбацкой деревни. Знакомый ялик тоже покачивался у причала. Значит, Птицелов прибыл по адресу. Все в порядке.

Он привязал лодку к свободному причальному столбу, задал птицам пшена и воды, хорошенько укутал клетки. Подумал было тоже переночевать на лодке, чтобы никого не тревожить в ночи, но увидел неподалёку от пристани огни таверны. По всему было ясно, что там тепло и весело. Птицелов замерз и вымок в пути, его закаленное нутро взмолилось и потребовало горячей еды и жаркого камина. Почему не зайти сторговать ночлег, да заодно спросить про братьев, чтобы с утра навестить их?

Птицелов сунул за пазуху все деньги, проверил перо, убедился, что лодка закреплена как следует, потом снял с носа бортовой фонарь, спрыгнул на берег и отправился к теплу. Фонарь горел тускло, его не худо было бы заправить керосином, но скользкую от снежной каши дорогу он освещал терпимо.

В таверне сильно пахло жареным лещом, а посетителей по понятиям Томаша было больше, чем нужно — человек восемь-десять, он не считал, просто сразу понял — перебор.

Один большой стол для громкой компании, один маленький для двоих рыбаков, что пытали свои кружки, не снимая верхней одежды. Свободных столиков хватало, на каждом уютно светила керосиновая лампа, а в глубине просторной комнаты горел камин. Обычная таверна: грязный, нахоженный сапогами пол, низкий закопченный потолок, широкая лестница на второй этаж с потертыми деревянными ступенями. Стойки бара не было, просто дверь на кухню, откуда и несло рыбой, и, откуда на ленивый дзыньк колокольчика тотчас вышла хозяйка — худая золотоглазая женщина, строгая и усталая.

— В такую погоду море бродяг не любит, — сходу сказала она. — А мы не брезгуем. Добро пожаловать! Что желаете?

— Ночлег и ужин. Да керосину бы фляжку.

— Керосин вышел весь. Утром в лавке спросите. А ужин сделаем, да и комната наверху найдется. Потеснимся.

— Есть у вас что-нибудь, кроме рыбы?

— Свиные сосиски с кашей.

— Сойдет, — Птицелов потушил фонарь и сел за свободный стол поближе к камину. — Пинту еще! — крикнул он женщине.

— А как же! — отозвалась та из кухни.

Давненько уже не сидел Томаш под крышей, на стуле со спинкой, не грелся у прирученного огня, давненько не видел столько хмельных людей. Ну, если не считать этих странных братьев, то никого не видел толком с летней ярмарки.

Перед гостем быстро появились кружка пива и большая тарелка с дымящейся едой, приготовленной ловкими женскими руками.

Это была не жидкая уха с костра, непропеченная картошка или подгорелая каша без соли, нет. Это была жирная, ароматная сосиска с хрустящей корочкой оболочки, из которой мясной сок тек прямо в рассыпчатую кашу с тимьяном. И квашеная капуста тоже оказалась хрустящей и кислой, а пиво — холодным и темным... Одним словом, Птицелов изошелся слюной, но ел медленно, специально наслаждаясь забытыми вкусами.

Всякий раз после сезона охоты на птиц он думал: «Привычка — мощное оружие. Люди недооценивают ее силу.»

За три месяца можно отвыкнуть и от соленого, и от сладкого, спать на мягком и мыться горячей водой. Потом все будет в радость, все будет казаться слишком сладким и кислым, слишком теплым, удобным, прекрасным. Но пройдет день-другой, неделя, и ты снова привыкнешь, и снова перестанешь испытывать одно простое житейское счастье и отправишься на поиски другого.

За большим столом, у стены с тусклой картиной пили-ели человек шесть рыбаков, видимо все меж собой друзья — одна команда. С другой стороны комнаты, за столом у окна — те двое. Старик, чей цепкий взгляд поймал Томаша сразу же, как тот вошел, но не найдя в Птицелове ничего любопытного — отпустил. Возле старика расселся усатый толстяк — веселый и дружелюбный тип, из тех, кто будучи хоть рыбаком, хоть плотником, все равно больше всего в жизни уважают еду и безделье. Вот эта парочка и переговаривалась через всю таверну с одним человеком из большой команды. Видимо, только крикливый рябой громила и был в компании из местных, он и притащил своих соработников переждать в тепле непогоду.

Рябой перекидывался со стариком и толстым колкими фразами, хвастал небывалым уловом и волшебной удачей. Старик вредничал, смеялся и не верил, а громилу это обижало.

— Вот те с места не сойти, дядька Кормале, — клялся он, привстав из-за стола и бия себя кулаком в широченную грудь. — Косяки сами за нами плывут — знай сети тащи.

— Ну, конечно. Так-таки сами и плывут, — старик расселся пошире, сердито склонил голову. — Я тебя, Тит, с детства знаю, ты соврешь — не дорого возьмешь!

— Да чтоб я сдох, если вру! — Тит был уже заметно пьян и разговаривал, в основном, жестами.

— Сдохнуть успеешь, — раззадоривал хвастуна старик. — Все там будем. Улов у вас хороший, верно, сам трюмы видел. Ну и? Бывает удача.

— Не слыхал я про такую удачу, чтоб каждые три дня в гавань полный трюм тащить. Два месяца к ряду, как выйдем в море — рыба сама в сети прыгает.

— С чего бы вдруг? — весело встрял в разговор толстяк. — Медом на тебе намазано? Али приворот узнал? Ежели узнал — поделись с коллегами-то. А так, впустую хвастать — разговор гнилой.

— Не могу, — Тит глупо развел руками. — Секрет это, дядька Шанье, не серчайте.

— Знаем мы такие секреты! — старик Кормале хитро потер бороду. — Сторговал, небось, у морской ведьмы рыбацкого счастья, а чем, дурак, платить будешь? Натурой?

Даже Птицелов, который рыбацкие байки знал очень примерно, понимал, что живчик-старичок берет хвастуна на понт, просто так, от нечего делать.

— Вот-вот! Ведьмы таких, как ты, любят, — подлил масла в огонь толстяк. — Вон, какой крепыш вымахал. Заберёт колдунья тебя на дно морское — эх, пощекочет.

Тут оба рыбака покатились со смеху, а Тит покраснел от злости, но губы надул, как дитя.

— К морской ведьме только псих на поклон пойдет, — хмуро выпалил он. — И нечего зубы скалить. Не вру я. Девка у нас в команде. Новенькая. У нее дар рыбу чуять.

Команда Тита отреагировала неодобрительно. Кто-то даже ткнул его локтем, чтоб тот сел и заткнулся.

— Девка? — хохотнул толстяк, и они вместе со стариком опять засмеялись в голос, один — басом, а другой — противным лающим смехом.

Посмеявшись вдоволь, старик сказал:

— Это же надо! Все знают, что ты ходок, Тит. Но чтоб в глубокое море бабу брать да еще этим хвастать? Бабам в море не место. А что, мол, она ещё и рыбу чует, это ты, подлец, нагло брешешь...

— Я? Брешу?! — Тита слегка повело, он ухватился рукой за стол, уронил кружку, к счастью уже давно пустую. Вернув равновесие, Тит махнул кулачищем в сторону своей команды. — Скажи им, Польга! Ну!

Птицелов, который уже справился с ужином и допивал пиво, раздражаясь на глупые разговоры пьяных рыбаков, не смог не полюбопытствовать. Тем более, что женщин-рыбачек он никогда не встречал.

Среди друзей Тита — обычных бородатых парней — выделялся безбородый юнга в широкополой шляпе. Да и не то чтобы выделялся. Юнга и юнга, малец. Кружка перед ним стояла вдвое меньше привычной, да и выпита была лишь до половины. Сидел малец с краю, головы не поднимая, так, что тень от шляпы срывала лицо, а когда разговор о девке пошел, тут он встал и поспешно, даже с вызовом, стянул шляпу.

Стриженые до плеч светлые волосы упали на лицо. В больших серых глазах стоял гнев, яркие, клювиком губы обиженно поджались, острый с горбинкой нос побелел от злости. Девка.

— Дураков чуять у меня дар, — голос рыбачки оказался низким, глубоким, с легкими чужедальними нотками. — Как зашла в таверну, сразу почуяла — эти почтенные люди у окна — ума недалекого.

Она выбралась из-за стола, добавила своим приятелям:

— Титу не наливайте больше. Нам завтра в море.

И пошла на кухню, спрашивать у хозяйки, где ей можно лечь. Проходя мимо Томаша, сердито зыркнула исподлобья, отчего ему сразу стало неловко.

В таверне воцарилась полнейшая тишина, все протрезвели. Молодая рыбачка утерла нос всем болтливым мужикам сразу. И еще одно обстоятельство заставило смеющихся устыдиться: под мужской курткой, на спине у девушки выпирал небольшой, но весьма несимпатичный горб.

Каждый, кто был в таверне, почувствовал себя неуютно, словно вдруг оказался один на один со случившимся. Тит сидел, пьяно опустив голову, того и гляди уснет. Его приятели не привыкли оставлять недопитые кружки, быстро замахнули у кого что оставалось и, забрав Тита с собой, побрели спать. Старик и толстяк, впечатлившись тем обстоятельством, что рыбак и впрямь оказался рыбачкой, да еще такой дерзкой, сидели притихшие, растерянно крутили усы.

Птицелов тоже засобирался спать, да вспомнил, что хотел спросить.

— Я так понял — вы местные, — обратился он к старику и его приятелю. — Не скажете, как мне найти двух братьев? Вон, их ялик там, у причала, чайка на корме нарисована.

— Долговязых? — переспросил толстый рыбак. — Живут у нас, да. Тут недалеко. Пойдешь влево по берегу, а как деревня кончится, сразу сворачивай. Там по дороге, спиной к морю, минут десять и увидишь дом. Большой такой, кирпич неокрашенный, башня на доме с флюгером — не промахнешься.

— Спасибо. А кто они такие — братья эти?

— Они-то? Так музыканты. Говорят, перед королем играют. А тебе, друг, зачем верзилы понадобились, коли ты и не знаешь о них ничего толком?

— Мне по делу спросить. Мы знакомы. Спасибо за помощь.

— На здоровье, — пожал плечами толстяк и обратился к старику. — Надо же, Тит, каков стервец! И впрямь девку в команду прибрал. Виданное ли дело?

— Мда... — старик задумчиво повозил туда-сюда по столу пустой кружкой. Было ясно, что он расстроен. — Мир потихоньку сходит с ума. Пойдем-ка, Шанье, и мы по своим старухам, время позднее.

«Выходит, музыканты...» — Птицелов приуныл, забрал бортовой фонарь и отправился наверх. Зря, поди, приехал. Посмеялись над ним горе-рыбаки, да и все.

В комнате пахло плесенью. В брошенном у кровати ржавом совке поджала лапки мертвая муха, на единственном облупленном стуле — пустой кувшин и стакан. Кровать, окно, у окна — веник. Вот и все удобства.

Птицелову и их было много. Он лежал на соломенном матраце и слушал, как в соседних комнатах басят захмелевшие рыбаки. Странно было на душе, непривычно и душно. Вот чего только на белом свете не бывает. Длинные, одинаковые парни — врунишки; девушка-горбунья, что приманивает рыбу, и вот это вот... Птицелов сунул за пазуху руку, погладил перо.

«Лучше бы я ночевал на лодке. Привычнее.» — подумал Томаш.

Голоса примолкли, он забылся, но вскоре снова проснулся.

Последние двадцать лет Томаш спал чутко, слух его обострился и научился различать тонкие особенности птичьих звуков. Теперь он слышал тихое хлюпанье копыт во дворе, фырканье лошади, шуршание одежды. И еще он отчетливо разобрал слово «лубт», которое по очереди произнесли два разных голоса. Птицелов знал это грязное слово. Все знали, но никто в северном королевстве не осмелился бы сказать вслух.

Томаш напрягся, почуяв недоброе. Он соскользнул с кровати и осторожно встал у окна так, чтобы не бросать во двор тень.

Снег укрыл всю землю и перестал сыпать. Мир стал куда светлее, хотя Птицелов моментально понял по звездам, что проспал от силы часа два-три. Утро еще не наступило.

Три всадника ожидали вдалеке, у причала. Птицелов видел чёрные силуэты людей, сидящих верхом на лошадях, недвижные, четкие на фоне побелевшего моря. Трое других притащились глубокой ночью во двор таверны. Они вполне могли бы искать здесь еды и ночлега. Могли бы, если б не запрещенное словом чести ругательство.

Не привязанные лошади топтались в снегу двора, пускали ноздрями пар, но всадников, посмевших осквернять себе рты, видно не было.

Внизу скрипнула дверь, осторожные шаги раздались в зале таверны.

Повинуясь бродяжей привычке выслеживать опасность первым, чтобы быть готовым, Томаш вышел из комнаты на лестницу.

Он умел двигаться бесшумно, не дыша и приглушая стук сердца. Умел становиться тенью, и даже прятать тень ему было по силам.

Сверху виднелась только небольшая часть зала. Освещенный одной керосиновой лампой фрагмент стены, угол стола и дверь на кухню. Женщина-хозяйка вышла в обозримый квадрат света, на ней была длинная рубаха, растрепанная коса спускалась до пояса, в руке горела свеча. Пламя колыхалось от сквозняка.

— Кто-то вошел? — спросила она в темноту.

Черная тень метнулась к хозяйке. Блеснуло острие меча. Томаш не пошевелился, но душа его тотчас застряла в пятках. Человек в плаще схватил женщину за косу, прижал меч к ее горлу и произнес что-то грубо, но тихо, прямо в ухо несчастной.

Та не посмела ни кричать, ни говорить, просто указала рукой на кухню. Человек в плаще опустил меч и исчез из поля видимости. Хозяйка вжалась в стену, закрыла от ужаса рот руками. Еще две черные фигуры скользнули мимо нее.

Птицелов слышал возню на кухне, один короткий женский вскрик, снова возня, словно двигали мебель, но больше никаких звуков. Только рыбаки по-прежнему храпели по своим комнатам.

Минуты не истекло, как мимо испуганной женщины скользнули три черные тени — одна несла на плече человека, завернутого в такой же черный плащ. Бандиты не особо церемонились с ношей. Дверь хлопнула, ноги хозяйки таверны подкосились, и она медленно сползла на пол.

Птицелов быстро вернулся в комнату, встал у окна наблюдать. Всадники спешно выводили лошадей со двора таверны. Ожидающие у пристани дружки сразу тронулись с мест, и весь отряд двинулся на юго-запад. У одного бандита поперек лошади лежал груз. Человек. Видимо, та рыбачка.

Птицелов сел на кровать. Ведьма лысая! Вот жеж ведьма! Не надо было вообще лезть к людям! Если бы он заночевал на вельботе, его комната досталась бы рыбачке. И, может, пьяные рыбаки смогли бы ее защитить. Может, но вряд ли. Птицелов прислушался. В доме по-прежнему стоял храп, внизу тихо всхлипывала испуганная женщина. Томаш встал, пошел будить рыбаков, стучать им в двери и орать: «Вставайте!»

Затем он спустился в зал, разжег керосиновые лампы на столах, нашел на кухне кувшин с водой и стакан, чтобы дать хозяйке.

— Что ревем? Что за кипиш? — первым на лестнице появился хмурый бородач, тот самый, который уводил с посиделок болтуна Тита. У него были мясистые, тугие, словно приклеенные к сердитому лицу, щеки, и когда он жадно припал к графину пить, щеки энергично заходили ходуном вверх-вниз.

Пришли и остальные. Старший из них, седой уже, но не полысевший, а напротив, лохматый как баран, боцман, с морщинистым лицом, украшенным носом-картошкой и лучистыми, еще пьяненькими глазами, остановил взгляд на Томаше и нахмурил белесые брови:

— Это ты, мужик, тут буянишь?

— Они ее забрали, — глухо произнесла хозяйка. — Девчонку вашу. Вот просто вынесли как мешок картошки.

— Забрали? Польгу? Кто? — удивился бородач.

— Трое пришли. С мечами. Потребовали горбунью. Сгребли с лежака и вынесли. Все. Откуда я знаю кто? Вам виднее! Таскаете всяких девок...

— Их шестеро, — вмешался Томаш. — Всадники. Направились на юго-запад.

— А ты кто такой?

— Никто. Ночую я здесь. Просто в окно видел. Поспешить вам надо. Они уже далеко. Но по следам на снегу их можно найти в два счета.

— Да кто ж пойдет искать? — хмыкнул бородач. — Я с мечами бандитскими брататься не собираюсь.

— Ну, да. Если подумать, Польга — баба скрытная, — почесывая волосатую грудь, добавил другой рыбак. — Кто знает, за что они ее?!

— Да за что угодно, — хмуро буркнул седой боцман. — Но, скорее всего, прознали про дар. Все Тит. Трепло. Ему бы и всыпать не грех.

— Разбуди его сначала, — хохотнул бородач.

— Такой талисман, как Польга, всякому нужен, — рассуждал боцман. — Да только за подобные подарочки судьбы обычно расплачиваться приходиться. И не монетой. Так что я точно не пойду ее выручать. У меня семья — пять душ. Охрану зовите.

— Охрана нужна, — согласился кто-то. — Ведьма с ней, с девкой. Но не дело это, чтобы бандиты запросто по королевству болтались, людей крали. Есть у вас в долине гвардейцы?

— Есть, как не быть, — хозяйка таверны поднялась со стула. — И то верно, растолкаю Ромира, пусть осторожно огородами сбегает до господина начальника.

— А я пойду, досплю, — зевнул бородач, забирая с собой графин с остатками воды.

Птицелов не стал дальше слушать, поднялся в комнату, взял свой фонарь, оставил на кровати плату за ночлег и ужин, а затем вышел во двор. Первый снег прилично помесили лошадиные копыта. Было пять утра или около того.

Он вернулся на вельбот. Птицы спали, сунув голову под крыло — под парусиной держалось тепло. Томаш открыл все клетки, собрал кое-какие вещи в свою сумку, потом с трудом зажег бортовой фонарь и пошел по берегу туда, куда ему велели — к большому кирпичному дому с флюгером. С моря дул ледяной ветер. Птицелов ненавидел людей. Прямо сейчас, в этот момент, он ненавидел их особо сильно.

Глава 10 Музыки не будет

Темный силуэт большого дома с башенкой и флюгером впечатляюще смотрелся на фоне звездного неба. Калитка оказалась открыта. По дорожке из каменных плиток Томаш добрался до широкого крыльца. Света на кухне он видеть не мог, освещенные окна выходили в сад, на другую сторону, но Птицелов все же постучал. Постучал потому что злился.

Птицелов старался не думать о том, что буквально каждая встреча с людьми оборачивалась для него неприятностями. Как глупая улитка, вечно ползущая на крыльцо, рискуя быть раздавленной, Птицелов, оказавшись среди людей, раз за разом шел совсем не туда, куда стоило бы.

Было двадцать минут шестого, когда Птицелов постучал в дверь. Красивую дверь — толстые мореные доски, аккуратно уложенные наискосок, кованые вензелями петли и причудливая ручка в виде головы уутура.

В пять двадцать пять Эрик впустил Томаша в дом, а в пять тридцать вломился без стука в спальню к брату, энергично пнул его в бок.

— Вставай сейчас же. И ты, Итта. Ну! Быстро.

— Что, Птицелов явился? — сквозь сон вяло буркнул Эмиль. — Уже? Уложи его спать в гостевой. Рань раньская. Я не встану.

— Встанешь как миленький. Птицелов не один пришел, с новостями. Говорит, в долине бандиты и вообще какая-то муть. Так что тащи свой зад вниз, Эм. Живо!

Итта проснулась, открыла глаза и быстро натянула одеяло по самую шею:

— Ты очумел так врываться? Совсем берегов не чуешь?

— Нормальные люди вообще в пижамах спят! Лучше растолкай этого. В твоих же интересах. Если он все проспит, прилетит всем, и тебе — первой.

— Ладно, — придерживая одеяло, Итта села на кровати. — Что случилось-то?

— Якобы в таверне ночевали пришлые рыбаки, с ними — горбатая девица, рыбачка, прикинь?! Ночью прибыл какой-то отряд борзых мужиков. Ввалили в таверну с мечами, пригрозили Аронье, забрали девицу, вынесли связанную и отчалили в сторону Гавани. Ну как? Интересно?

— Более чем!

— Вообще не интересно, — Эмиль злобно натянул одеяло на голову. — Не мог сам сходить в таверну выяснить?

— Зачем в таверну? Что выяснять? Догонять надо!

— Ты — идиот, — Эмиль резко скинул одеяло, спустил длиннющие ноги с кровати. — Сначала надо рыбаков потрясти, что за девица. Дай штаны. Вон, на стуле.

— Может, я и идиот. Но ты встал, — гыкнул Эрик и, увернувшись от брошенной подушки, выскочил из спальни. — Быстрее давайте!

Эмиль спустился со второго этажа, потирая замерзшие предплечья, зевая и откашливаясь. Он поздоровался с Томашем за руку и молча прошел на кухню, где зачерпнул из ведра воды, выдул целый ковш, вылил еще один ковш себе на кудри. Потом взял сырое яйцо из корзины, стоявшей на столе, тюкнул яйцо вилкой и выпил сырым.

Затем попросил Птицелова рассказать все, что произошло в таверне, еще раз и подробно. Выслушав, Эмиль выпил второе яйцо и мрачно сказал Эрику:

— Сделаем так. Ив пусть дома ждет, вещи собирает, еду с собой. А ты лошадей седлай, прокатимся за похитителями. Но наперво мы с Иттой до таверны махнем, поразнюхаем. И да, Томаша спать положите. Я так понимаю, две ночи человек не спал.

— Понял.

— Молодец. Время только не тяни. Мы через час вернемся, — Эмиль прошёл в коридор, взялся за тулуп и крикнул: — Итта! Готова?

— Почти, — по лестнице сбежала рослая девушка с длинными, порядком растрепанными волосами. Одергивая свитер и застегивая на ходу мужские штаны, она, ничуть не смущаясь застывшего посреди гостиной Птицелова, дружелюбно поздоровалась, тоже напилась из ковша и шумно умылась над рукомойником.

— Вы ложитесь, поспите, не стесняйтесь, — сказала девушка Томашу. У нее были необычайно черные глаза и добрая красивая улыбка. — У нас все просто. Там постелено в гостевой. Ив скоро встанет, сделает завтрак. Кстати, я — Итта.

Затем она надела куртку и выскочила из дома вслед за Эмилем, который уже был готов. Краем глаза Томаш увидел, что оба прихватили по мечу. Вот просто вытащили из кладовки, как лыжи, к примеру, или метлу.

— Вы, ребята, что, действительно собрались догонять бандитов? — Птицелов от удивления с трудом подбирал слова. — Вдвоём?!

— Втроем. Итту возьмем. Без нее тут не справиться.

— Итта — его женщина? — Томаш махнул рукой в сторону только закрывшейся двери.

— Его, — кивнул Эрик. — Потом объясню про Итту. Вода на кухне, туалет во дворе, вон дверь в гостевую. Располагайтесь.

Обычно разговорчивый Эрик на этот раз ушел от объяснений — спешил в конюшню.

Птицелов решил ничему не удивляться, и так знал, что парни с приветом. Он вошел в гостевую и поставил свечу на стол. За окном чернел сад, где еще и не начинался восход.

Комната была красиво убрана: мебель темного дерева, бордовые стены увешаны картинами в рамах, жаль, в полумраке нельзя было толком разглядеть сюжеты. Птицелов любил картины с тех самых пор, как побывал в Таллигане, да и сам был не прочь почиркать карандашом.

Кровать оказалась большая, на двоих, с множеством подушек и огромным пуховым одеялом. Не чета той соломенной койке в таверне. Он лёг и постарался не думать, что грязный, как чумной волколак. Просто утонул в перине, словно в теплой летней траве. Сначала дремал чутко: слышал, как вернулся Эмиль со своей подругой, слышал, как кричит во дворе Эрик, открывая ворота, слышал лошадиное фырканье. Долго до него доносились звуки, словно кто-то хлопотал на кухне, звон посуды, скрип дверей. Но вскоре Томаш уснул, уснул крепко, глубоко, надолго. Далеко ушел духом, как не уходил давно. Так спят люди, которым удается хотя бы на время вверить ответственность за свою жизнь кому-нибудь другому, сложить с себя необходимость принимать решения. Люди, долго мучимые собственными драконами и враз отпустившие их на волю: будь, что будет.

Эмиль стучал в двери таверны недолго. Аронья ждала, пока посланный за охранниками Ромир вернется и открыла сразу. Долговязому музыканту и его подружке она не обрадовалась.

— Что забыли? Рано поди зеньки туманить.

— Не кудахтайте, Аронья. Мы по другому делу. Мне с Титом поговорить.

— Поговоришь с ним! Спит, как сыч — никто добудиться не может. Иди отсюда, верзила. Не до вас.

— Госпожа Аронья, — ласково вмешалась Итта, которая явственно слышала чужой испуг и сомнения, слабый дух. — У вас случилась беда. Мы пришли помочь. Нам нужен Тит, срочно.

— Вот придет охрана и поможет. Совсем совести у людей нет — не в свое дело носы совать. Уходите! — хозяйка резко дернула на себя чугунную ручку двери.

— Вы уж сделайте милость, потерпите наши длинные носы, — Эмиль ловко втиснул в щель грязный сапог, быстро выудил из кармана аргумент — тусклую полтинную монету, сунул Аронье. — Вот вам за беспокойство и хлопоты. Так как, наверху племянничек ваш?

— И откуда у вас, бездельников, деньжата водятся... — женщина цапнула денежку осторожно, не зло ругнулась себе под нос, и отошла в сторону, пропуская хитрецов внутрь.

Итта схватила со стола керосиновую лампу, а Эмиль — кувшин с водой. В три прыжка влетели на второй этаж. Тит отыскался быстро. Он спал на спине, открыв рот и оглашая хрюкающим храпом маленькую комнатушку. Воздух был спертый, сильно пахло перегаром. Итта распахнула окно.

Холодная вода в лицо и делов-то. Тит зафыркал, затряс башкой, а когда открыл глаза, то подскочил, как ошпаренный и, грязно ругаясь, вцепился трясущимися с похмелья пальцами-сосисками Эмилю в грудки тулупа. Рябой капитан был огромен, как бык, но разбудивший его тощий наглец все равно торчал над ним на голову.

— Все нормально. Не суетись, — Эмиль спокойно опустил ладонь на могучее плечо разъяренного громилы. — Дорожишь своей посудиной, так ведь?

— У тебя крыша поехала, музыкантишка? — Тит ухватил Эмиля за горло, придавил сильным пальцем пульсирующую артерию. — Что с моей посудиной? Говори!

Безуспешно дернувшись в сторону и судорожно сглотнув от железной хватки, Эмиль выдавил:

— Сейчас придет охрана долины, устроит проверку. И если заподозрит что — арестует судно. Пару недель простоя. Или месяц. Соображаешь?

— Допустим. — Тит чуть ослабил руку, дал засранцу свободно дышать. — С какого бешеного пса вдруг проверка?

— Хороший вопрос. И еще хороший вопрос — как этого избежать. Просто отвечай честно. Тем более, сейчас охрана придет, тоже начнет вопросы задавать. Заодно потренируешься.

— Ты... ты... ты причем здесь? — сквозь зубы процедил Тит, но Эмиля отпустил. — Ты же, вроде, это... музыкант?

— Я — да, но музыки сегодня не будет. Только разговор. Ты в курсе, что, пока дрых, рыбачку вашу бандиты увели?

— Что-о-о? — Тит выпучил красные, опухшие с пива и выжженные морской солью глаза. — Как увели? Что ты мелешь?

Эмиль неторопливо поправил ворот свитера на пострадавшем горле, одернул тулуп, отчего меч сверкнул ножнами.

— Пить надо меньше, дружище. И меньше трепаться. Шесть всадников тут орудовали. Мечом в Аронью тыкали. Посему вопрос. Верно ли, что в команде эта девица завелась потому, что у тебя с ней шуры-муры?

— Да какое твое дело?! — снова взвился Тит.

Эмиль молча перевел взгляд на свой меч и на меч подруги.

— Судно, Тит, прекрасный твой баркас. Я хочу помочь. Так верно?

Тит выдал рычащий вздох, взял со стула графин, убедился, что воды в нем, к сожалению, не осталось, и обреченно приложил холодным боком к виску. Видать, голова болела не на шутку.

— Нет, — ответил он хмуро. — Ничего не было. Я таких худосочных не люблю. Тем более горбатых. Бородач к ней с голодухи клеился, да. Только она его в море сбросила, вот с палубы прям за борт. Больше не лез. Да и по правде, боятся ее в команде, — Тит переложил графин к другому виску, посмотрел в темное окно: где-то там качалась на волнах его гордость — баркас-тяжеловес. — Польга — ведьма, это ясно. Но зла ей никто не желал. Уж да. Надо же какие дела. Увели.

— Вот ты мне и скажи, кому она могла понадобиться?

— Да как кому! Всем, кто подзаработать хочет. Мы с ней двадцать трюмов подняли. К исходу сезона богачами бы стали. Эх, жалко, как жалко! Хотел ведь подлатать своего красавца. Гарпун купить модный, с тройной лебедкой...

— Получается, ее кто-то сдал.

— Думаешь, я?

— Ничего я не думаю. Зачем тебе это? Но кому-то ваша ведьма поперёк горла встала. Факт. Присмотрись к команде на всякий случай. Откуда ты вообще ее взял, Тит?

— Сама прибилась, парнем прикинулась.

— Неправда, — вставила Итта. — Уж простите, что вмешиваюсь.

Тит очумело уставился на девушку с мечом, потом швырнул кувшин в угол. Голос его поник, гонору поубавилось:

— Старый знакомый подфартил. Рыбак с Перепусков. Просил пристроить, чтоб с голоду не сдохла. Сказал — ее отец пропал в море. Тоже был пришлый. Вроде б даже беглый.

— Оттуда? — Эмиль резко схватил рыбака за локоть. Глаза его строго сощурились. — Тит?!

— А откуда ещё? — дернул рукой Тит, освобождаясь от назойливого парня. — Ты говор ее услышишь — сразу поймешь. Если найдёшь, конечно.

— Уж постараюсь. Спасибо, Тит. Извини, что разбудили.

— Вам-то оно на кой? Знаете ее?

— Нет пока. Тебя знаем, капитан. И закон. Вон, охрана явилась. Спускайся, расскажи им все.

Внизу в таверне уже было людно. Пришли разбуженные посыльным мальчиком гвардейцы охраны, начали допрос с Ароньи. Другие рыбаки недовольно толпились рядом. Эмиль и Итта подошли ближе.

— Ты уже здесь?! — подивился начальник, пожимая Эмилю руку. — Опять вперед поспел?

— Случайно вышло. Спал бы и спал, если честно. Тита допросите. Он кое-что расскажет. Девушку украли чужие. Предположительно нелегалы с южного. И предположительно она тоже нелегал. Мы попробуем их догнать. Дорогу в обход бандиты не знают. А вы посылайте в Гавань депешу...

— Разберемся уж.

— Разберетесь, не спорю. Я просто черкнуть кое-что хочу срочной почтой. Возьмете?

— До Талески? Возьмём, что с тобой делать? Тем более, если нелегалы, то без Гильдии точно не обойдётся. Аронья, дай длинному бумагу и карандаш.

Эмиль написал записку для Тигиля. А потом подозвал Ромира, незаметно сунул парнишке в кармашек монету и сказал:

— Подежурь у нашего дома сегодня. Пригодишься.

Глава 11 Пауки в коробке

У ворот дома уже ждал Эрик верхом на своей каурой Мароне. Серый Панго сонно ходил вокруг, тыкался мордой Эрику в ладонь, знал, что у того всегда полные карманы сушёных яблок.

— Ну, как? — завидев друзей, спросил Эрик. — Поразнюхали?

— Это нелегалы, — доложил Эмиль.

— Все-таки нелегалы? И что они забыли в нашей глуши?

— Видимо, нищую рыбачку. Надо поторопиться. Ведьма знает, какие у них дела, но... скажу тебе — девица интересная. Поесть взял?

— Собрал маленько.

— Веревка?

— Обижаешь! Все в лучшем виде!

— Молодец!

— Всегда пожалуйста! — развёл руками Эрик. — Все равно не пойму — зачем тебе приспичило в таверну таскаться, время терять? Томаш же сказал: ругались бандюки, как южные. Мало тебе?

— Ив спит? — вместо ответа спросил Эмиль.

— Встала еду собрать. Очень удивилась. Мягко говоря...

— Надо было бы её взять. Но свободное место может понадобиться.

— Надеешься девицу отбить? А если она тоже из этих?

— В том то и дело. Рыбачка тоже из беглых. По крайней мере, Тит так сказал.

— Ну, ничего себе. Точно надо отбить. И поглядеть. Южанки мне ещё не встречались.

Пока говорили, Эмиль щепетильно проверил, хорошо ли пригнана сбруя, сам застегнулся до носа, намотал шарф. В довершении сунулся в рюкзак и, оставшись довольным, вскочил на коня.

— Прыгай! — кивнул он Итте. — Да застегнись как следует. Помчим с ветерком.

Утро было промозглым, почти зимним. Бандитские лошади щедро насыпали следов на дорогу к Купеческой Гавани, замесили снег и опавшие листья в чавкающую под копытами грязь.

Гнали так быстро, как могли гнать по такой плохой дороге.

Сначала через сонную долину, мимо горбатых чёрных холмов, мимо полей, уснувших до весны, мимо одиноких хуторов.

Потом — березовой рощей к Хвойному лесу. Здесь вдоль обочины росли почтенные высокие березы с черными молниями лопнувшей коры на стволах. Ветви вытянулись за лето так низко, что нещадно хлестали лошадиные уши и капюшоны путников.

Но роща быстро миновала и снова пошли поля.

Свежее голубое небо уже горело тонкой полосой далеко над морем. Восход стирал потихоньку с горизонта звезды. Воздух насыщался студеной утренней свежестью.

Итта замерзла. Она прижалась щекой к спине Эмиля, вцепилась варежками в его карманы. Тулуп пах костром и пылью.

Не в первый раз Итта убеждалась, что мир, который вроде бы один на всех, на деле — для каждого свой.

Прошлой ночью она спросила судьбу: «Неужели юность закончилась? Неужели все?» Резала и ломала картину от бессилия. Рыдала навзрыд. А потом смирилась, признала свою жадность, как факт. Сказала себе: «Твой парень — лучший в мире, и если он хочет начать новую жизнь и берет тебя с собой — не будь дурой, радуйся. Взрослей с чувством приятной грусти, найди себе дело, нарожай красивых детей, будь благодарна». Много разумного она сказала себе в ту ночь. И в следующую ночь в любви и взаимопонимании подтвердила свое решение душой, уснула на груди у Эмиля успокоенная, мирная, а когда проснулась, тотчас увидела Эрика, пялящегося на ее грудь и принесшего новое приключение. И если Итта чему и удивилась, так это тому, что забыла основное правило своей судьбы.

«Оставь печаль, прими невзгоды и все наладится само собой.» — так, видимо, было написано в ее книге жизни. И, возможно, в книге жизни Эрика тоже. Но не в книге жизни Эмиля. В книге жизни ее возлюбленного было указано примерно следующее: «Через работу и размышления, тяжелым трудом и терпением ты получишь то, что пожелал. Не иначе.»

Эмиль был стоически настроен на долг. Сейчас это означало — найти бандитов и рыбачку, арестовать всех и сдать Гильдии. Итта могла об любой заклад побиться, что молчаливый Эмиль успел придумать сотню вариантов того, что произойдет дальше. Он всегда так поступал.

В Хвойный лес влетели уже по светлой дороге. Мимо помчали высоченные хмурые ели, не любящие пускать солнце себе под ноги. Широкая дорога, щедро покрытая душистой хвоей, расчертилась длинными тенями. Скакать стало легче, мягче. Итту укачало, она провалилась в дремоту. Но дар не выключала: слушала мир.

У поворота к ручью привычный гул жизни леса сменился. Итта очнулась и потребовала остановиться.

Спешились. Приложив палец к губам заранее, чтоб не отвлекали, Итта прошлась вдоль обочины. Солнце к тому времени уже подогрело мир: на разбитой осенней дороге светились синие лужи, в чаще посвистывали птицы, с деревьев капал тающий снег. Натоптано было знатно. Здесь бандиты делали привал. Следы вели в лес, где еще лежали островками белые сугробы.

— Пугие ундины, — сообщила Итта и показала рукой в сторону нахоженной тропинки. — Штук пять. Они чего-то боятся. Так сильно, что за версту слыхать.

— Может, нас испугались? — Эрик похлопал взмыленную лошадь и поправил съехавшую на затылок шапку. — Мы же неслись, как ошпаренные.

— Исключено. Пугие ундины, если помнишь, ради Эмиля даже на смерч наплевали. Они его за версту чуют, мерзавки. Чего им от его появления волноваться? Радоваться только.

— Ну, значит, бандюков испугались, — резонно предположил Эрик. — Так-то, если Эма в расчёт не брать, ундины — трусихи!

— Был бы ты меньше ежа, тоже бы... Хотя ты, может, и нет...

Эмиль в пустословие играть не стал, а быстро пошел по следам, исчезающим в лесу. Сапоги его тонули в развязшемся от воды мху.

— Следопыт в деле, — Эрик облокотился на лошадь, утер с лица грязь и пот и хитро улыбнулся: — Так что там еще сказал Тит про девицу?

— Не твой случай. Сказал, худосочная и горбатая.

— Какая жалость, — рассмеялся Эрик. — А я-то уж размечтался о пышногрудой блондинке. Ну, а серьезно?

— Сказал, она ведьма. В переносном смысле. Мол, умеет рыбу приманивать и очень большой улов приносила команде. Видимо, потому её и украли.

— Любопытно. Прям мечта, а не работа. Я тебе скажу, так все хорошо начинается, даже обидно, если быстро закончится.

Итта уже собралась поделиться схожими чувствами, как вернулся Эмиль.

— Ундин напугала змея, — выпалил он. — Дело было так. Кто-то пошел в кусты по нужде и попал пальцем в небо, вернее не пальцем, и не в небо, но попал. Прямо в гнездо. Бандиту повезло наткнуться на полосатку. Вырубился сразу.

— Десять баллов по краеведению этому парню! — сострил Эрик.

— Сам посмотри. Там и ребенок поймет. Следы мочи, следы ползущей змеи почти затоптали, но если отойти на шаг к кустам — они есть. Потом кого-то волоком, пятками сапог тащили к лошади. Смотрите, вот здесь видно.

Эрик и Итта кинулись к ручью по широкому следу волочащихся пяток.

— Эй! — Эмиль бросился за ними. — Осторожно! Вы! Это же полосатка!

— Вот они прокололись! — Эрик расплылся в довольной улыбке, указывая на желтую снежную кочку.

— Просто ребята не местные и не знают, что наши змеи не одобряют тех, кто мочится им на голову, — резонно заметил довольный своей догадкой Эмиль.

— Молодец, — Итта ласково провела рукой по его плечу и направилась обратно к дороге. — Поехали! У них неприятности. Вдруг, успеем...

— Добить? — предположил Эрик.

— Догнать, — поправила Итта. — И потом добить. Раз уж полосатка не кусает насмерть.

— Зато пару дней отключки с жутким отравлением организма обеспечивает на раз, — Эрик стащил шапку, энергично отряхнул с нее еловые иголки и нацепил обратно. — И нам это на руку. На что ставишь, Эм?

— На Молочный Хутор! — Эмиль вспрыгнул на лошадь. — Погнали!

Через час-другой следы бандитских лошадей привели ребят к повороту на Молочный хутор и красноречиво повернули по гостеприимной дороге.

Эмиль торжествующе выдал самодовольную гримасу, чтобы Эрику пришлось одобрительно склонить голову. Итта беззвучно похихикала за спиной Эмиля. Оба они — по-прежнему тщеславные мальчишки, только повод дай.

Молочный хутор — харчевня известная. Путники, что таскались по разной нужде вдоль побережья из Гавани в Кивид и обратно, захаживали сюда с большой охотой. Сыр, молоко и брага здесь всегда высшего сорта, ночлег недорог, да и в конюшне место усталой лошадке сыщется. В богатой лавке торговали и снедью, и побрякушками, и всяким дорожным добром: от сбруй до керосиновых фонарей и теплых вязаных пледов. Хутор пережил разные времена: изобилия, сплетен, жутких легенд об угрюмых феях, упадка и запустения, а потом возрождения и процветания — все фазы жизни добропорядочного бизнеса.

Сейчас вывеска, указывающая на поворот, была приколочена так ровно, а буквы на ней написаны так бодро, что ни у кого не оставалось сомнений, что дела на хуторе идут недурно.

Гильдия из Долины Зелёных Холмов заглядывала сюда при любом удобном случае — на ночлег или просто перекусить в дороге горячим обедом. И по привычке все мотать себе на ус, помнила здесь каждую кочку и каждый сарай.

— Ты придумал, что делать? — спросил Эрик брата.

— В общих чертах. Оставим лошадей в подлеске, где силосная яма. Чтоб с дороги не видно было, — Эмиль слез с коня и подал Итте руку. — Пока план такой: посмотрим на обстановку. Их было шестеро, а теперь пятеро — спасибо полосатке. Может, справимся. По обычным схемам — выманиваем по одному, и... ну ты знаешь. А нет — до Гавани махнём, приведем подмогу. Последнее самое разумное.

— И скучное... — мрачно буркнул Эрик. — Выманивание мне тоже не нравится.

— А тебе бы, конечно, красиво мечом помахать? — привычно поддела Итта.

— Где-то я уже слышал эту фразу. Ответ ты знаешь.

Они вели лошадей через подлесок, внимательно выбирая дорогу. С еловых веток на уши взмыленных лошадей срывались противные ледяные капли. Всякий раз лошади трясли ушами, а иногда вздрагивали всей шеей до самой холки. Тоже избаловались за последнее время. Просторная конюшня, да вольные летние прогулки по лугам вечером, когда жара спадает и мокрая от росы трава приятно щекочет ноги, когда можно заходить в реку по самое белое пузо и лениво гонять хвостом мошкару. Такая жизнь кого угодно разнежит.

Теперь хозяева привязали обеих лошадок в голом орешнике и, стараясь остаться незамеченными, добрались кустами до первого строения.

На задней стене высокого дровника была приколочена хозяйственная лестница, позеленевшая от сырости, но годная. Гуськом троица залезла на скользкую, покрытую мхом и опавшими листьями крышу и залегли прямо животами в грязь — наблюдать.

— Как бы собаки не разорались, — Эмиль шарил взглядом по открывшемуся перед ним стратегическому полю.

— Собак не слышу, — отозвалась Итта. — А лошади вон, видите?

— Ага, — отозвался Эрик. — На заднем дворе. Все шесть. Тут они, голубчики. Считай, дело в шляпе.

— Да-да. Тихо. Не сглазь. Слушать буду.

Итта стала слушать, а парни смотреть.

С крыши дровника просматривалась почти вся территория от курятника до дальних загонов для коров и овец. Сам дом стоял в отдалении — важный, широкий, двухэтажный, без лишних украшений и глупостей. Постройки старых времен придерживались практичной моды, прикрывающей ярким изобилием петуний и гортензий все архитектурные упрощения.

С дороги к крыльцу через весь скотный двор вела каменная плитка. Обычно куры да гуси выхаживали тут, где вздумается, чувствуя себя хозяевами двора. Но сейчас, когда зима на носу, нечего было удивляться пустоте и унылости пейзажа. Цветы давно пожухли, а двор спотыкался сам об себя — до того был нахожен сапогами и копытами. У дровника, где прятались ребята, на двери висел замок, а в бревно для колки был воткнут колун, брошенный криво, точно через плечо. Пила валялась в грязи. Дрова кололи, но щепу не собрали. Стояла тишина. Собаки молчали. Один раз замычала вдалеке корова и все.

Чем дольше Итта слушала, тем больше мрачнела. Потом растерянно повернулась к Эмилю:

— Плохо дело. Народу в доме как пауков в коробке. Человек двадцать.

— Все бандиты?

— Толком не разобрать. Ни одного отдельного чувства — каша какая-то.

— Пауки в коробке копошатся? — пошутил Эрик.

— Типа того. Надо поближе подойти, — Итта заправила под капюшон выбившуюся прядь волос. — Зато слышу собак в загоне. Погодите-погодите. Конюшня. Ничего себе! В конюшне тоже лошади. Одна, две... пять... Так, мне надо ближе к дому.

Сжимая мечи, чтоб не греметь на всю округу, трое спрыгнули с крыши и метнулись к дому. Припали к стене, к мокрому, ароматному срубу, старому, как сам Хвойный лес.

«Ну, давай уже! Соберись!» — приказала себе Итта.

Вблизи она могла слышать отдельные чувства. Могла бы, если бы их было не так много. О, Солнце! Хутор кишел всяким сбродом. Бандитов было не шесть, и даже не десять — дюжина, не меньше.

— Валим сразу в Гавань, мальчики. Их тут целый отряд. Злющие, как звери. Откуда они свалились вообще?

— Неужели все ради этой девицы? — удивился Эмиль. — Не слышишь её?

Итта покачала головой:

— Слишком много людей. Я сейчас попробую каждого отдельно пощупать. Но это полчаса займет. Выдержите сидеть тут?

— Погоди ты, — зашипел Эрик. Он высунул нос между стеной и лысым кустом жасмина. — Вон, гляди. У амбара какой красавчик. А с дровника не видно было.

Все трое осторожно выглянули из-за угла. Большой бревенчатый склад находился в отдалении от дома. Около входа в амбар присел на брошенную набок тачку патлатый мужик: чёрные кожаные штаны, черная кожаная куртка.

— Ну ничо се! — фыркнул Эрик. — Талески бы оценил прикид.

— Однозначно, — шепнул Эмиль. — Меч на поясе, видишь какой?

— Вижу. Широкий, чужой. И что красавчик забыл у амбара?

— Может, покурить вышел?

— Ну, и курил бы на крыльце. Похоже, охраняет чего-то.

— А вот это уже интересно! — мышцы на скулах Эмиля напряглись, голос стал жестче. — Очень интересно! Итта, послушай амбар. Достанешь?

— Прости... Кто-то там точно есть, но кто?

— Пошли к амбару, — скомандовал Эмиль.

— А как же дом с пауками? — возразил Эрик.

— Подождёт, — Эмиль взгляда не отрывал от бандита. — Он точно охраняет кого-то или что-то.

— Ну, смотри... — предупредил Эрик. — Вдруг бандюки из дома толпой полезут?

— По-любому полезут, — строго ответил Эмиль. — Но пол-отряда нам не потянуть. Если рыбачку держат в доме — рисковать нет смысла. Поедем в Гавань. Сразу.

— А если она в амбаре?

— Вот и проверим.

Чтобы добраться до амбара незаметно, пришлось вернуться и обойти по лесу. То чавкая, то похрустывая сапогами, под тихое ворчание Эрика, они пробрались через канаву в старый валежник, поминутно останавливаясь и проверяя, не услышал ли их кожаный воин, не встрепенулся ли.

Итта сосредоточенно старалась держать даром того, кто был в амбаре. Не получалось. Чужие чувства завернули себя в твердый, непроницаемый кокон и не пускали. Итта ударялась и соскальзывала. Итта была настойчива. Она всегда была настойчива. Итта стучалась требовательно и, наконец, ее впустили...

Глава 12 Живая фортуна

Она летела в глубоком колодце, наполненном серым туманом, летела медленно, время от времени совершая плавный кульбит через голову. Тело весило сущие граммы.

«Давненько, — подумала Итта. — Теперь гадай, что будет. А потом ещё возвращаться и час в себя приходить. Как некстати. Или напротив, то, что нужно?»

«Выброси из головы все лишнее, сейчас же! Смотри и думай только о главном,» — она вспомнила учителя Улена и постаралась сосредоточиться.

Мимо проплывали пугие ундины. Свернувшись в ежиную колючую спинку, или, растопырив голые девичьи тельца и выпучив от ужаса глазищи, ундины кружились, как осенние листья, подхваченные ветром.

Острые молнии то и дело вспыхивали возле лица. Тысячи доставучих молний.

Белые ленты струились сквозь туман. Они сплетались, словно ветви в непроходимой чаще, колыхались, как черви, изредка пропуская через себя яркие вспышки.

Нервная система, такая, какую Итте легче всего было представить, материализовалась.

Воздух в колодце иссякал, молнии вспыхивали все нетерпеливее, ярче, норовили стрелять Итте в мочку уха: слушай, слушай или оглохни, проклятая иттиитка. Она уворачивалась, но движения получались очень медленными, какие бывают во сне. Наконец Итта стукнулась пятками о дно колодца и оказалась в крошечной каморке с четырьмя углами. Здесь было тесно и пусто, но в каждом углу лежало по простому тяжелому камню.

Под камнями — едва сочащийся свет, очень тонкая полоска. Солнцу было тесно. Золотое, уязвимое, тёплое, оно билось в свою темницу, то тускнея, то разгораясь ярче. Просило о помощи, молило.

Итта поняла, что надо сделать, обрела плоть и постаралась отодвинуть один из камней. Бесполезно. Он был неимоверно тяжел. Попробовала отодвинуть другой — тоже не получилось, третий — напрасно. Только изломала ногти в кровь. А вот четвертый оказался ей по силам. Уперевшись, собрав всю волю, она заставила пространство послушаться. Камень поддался, отошел в сторону, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы солнечный свет разрезал ножом весь бездонный колодец, полоснул, как мечом, по Иттиным рукам и вырвался прочь из-под камня, словно был живым пленником. Желтым шариком, меняющим форму, наподобие вылитого в воду масла, свет метнулся вверх по глубокому колодцу. Ослепил и погас в тумане.

Дар редко объяснялся так доходчиво.

В эти моменты всегда приходил он — стук собственного сердца. Громкий и ритмичный. Защита, поставленная учителем Уленом, вложенная Итте в голову, срабатывала только в критических случаях. Таких как этот.

.....

Итта рухнула внезапно, как подкошенная, не дойдя до амбара ста метров.

Оглянувшись на звук упавшего тела, Эмиль кинулся к ней, но подхватить не успел. Теперь поздно. Пусть лежит, как есть. Не тормошить, не делать резких движений, не разговаривать — ничего нельзя. Негнущимися от волнения пальцами он задрал заляпанный землёй рукав иттиной куртки, нащупал на запястье синюю веточку вены и задвигал губами, считая пульс. Нос его побелел от напряжения.

— Давненько... — начал Эрик, но Эмиль зыркнул исподлобья, и Эрик сообразил замолчать. Смотрел на запрокинутую голову Итты, на неловко согнувшиеся в коленях ноги, на комья грязи на ботинках. И старался не глядеть в лицо. Оно его пугало. Мертвое, пустое. Но ничего не сделаешь. Стой, жди. Ждать парни не любили оба.

Заметь их сейчас кто-то из бандитов, троица была бы беспомощна.

Пять минут прошло, десять, и Эмиль, который уже все передумал и исчерпал весь запас терпения, почувствовал, как пульс Итты затрепетал под его пальцами, забился быстро и требовательно. Глазные яблоки под сомкнутыми веками дрогнули, плотно сжатые губы разлепились, глотнули воздух. Она задышала часто, как если бы бежала долгий тяжёлый путь.

Итта открыла стеклянные от ужаса глаза, сглотнула вязкую слюну. Перед ней, прямо перед носом покачивалась тяжёлая еловая ветка, опустившаяся низко, пахнущая хвоей и дождем.

— Ты как? — Эмиль помог Итте подняться с земли, посадил удобно, отряхнул мох и иголки с выбившихся из-под капюшона волос. — Говорить можешь?

— Женщина в амбаре, — говорить Итта могла, но тяжело и медленно. — Помоги ей. Эмиль. Пожалуйста. Не поможешь — ее убьют.

— Мы для этого и пришли. Расскажи, что ты видела.

— Некогда. Опоздаешь. Иди. Я посижу тут. Голова кружится.

Эмиль колебался. Неуверенность тлела тенью в серьёзных, карих глазах.

— Милый, хоть раз в жизни поверь мне на слово... — Итта протянула руку и погладила его тёплую колючую щеку. — Ты должен вмешаться. Я обещала. Быстрее! — и снова закрыла глаза.

-Твою ж... — выругался Эрик.

— Ненавижу эти ее погружения! — Эмиль замер на секунду, мотнул головой, отмахиваясь от лишних мыслей, и принял решение.

Он поднял Итту на руки и передал Эрику:

— Бери её, и скачите в Гавань. До Гавани ближе, там врач.

— А ты? — изумился брат.

— Разберусь с амбаром.

— Почему ты? Один?

— Она попросила меня. У меня хорошая карта сегодня.

— О, как! — Эрик подхватил девушку под плечи. — Ладно. Встретимся в Гавани тогда. Но я тебе это припомню. Как на подвиги, так один, а как...

— Эр! — взвился Эмиль. — Хватит трепаться. Я. Тебе. Доверяю. Итту. Скачи уже, балда!

Глубокие погружения иносказательны. Иной раз до самого конца не поймешь, что Итте привиделось. Но других аргументов у Эмиля не было. И потом, он действительно сегодня поймал фортуну, только рассказывать Эрику не стал — не хотел сглазить. Итта, конечно, обо всем догадалась и промолчала. О фортуне не болтают. Это последнему олуху ясно. Потому, Эмиль решил больше не давать себе сомневаться и отправился к амбару в одиночку.

— Поступим гуманно, — он поднял с земли палку поувесистее. Пустить в ход меч никогда не поздно.

Возле амбара Эмиль спрятался за дерево и стал ждать момента. Не переставая думать о том, стало ли Итте легче, и удалось ли Эрику добраться с ней до лошади, Эмиль нетерпеливо наблюдал за тремя бандитами, спорящими о чем-то вдалеке, на крыльце дома. Стражник амбара при этом с места не отлучался. Крикнул пару реплик дружкам, хлопая правой рукой по левому предплечью. Язык южан Эмилю был знаком, однако бандиты говорили по-свойски, густо перча и без того короткие предложения руганью и сленгом. Эмиль смог понять только, что дела у кого-то плохи.

Вскоре мужики поплевали табак с крыльца и исчезли в доме. А заскучавший охранник тоже принялся скручивать самокрутку. Вот как раз, когда он уже намуслякал грязные пальцы об обвисшие усы, чтобы слепить слюной тонкую бумагу, позади хрустнула ветка. Мужик встрепенулся коршуном, обернулся, пригнулся и схватился за меч, но дрын достал его черепушку метко: Эмиль ждал такого маневра и сразу целился ниже.

Вот жеж ведьма! Плохо, что охранник его увидел, очень плохо. Чистая работа — это когда никто тебя опознать не сможет. А тут халтура. Самая что ни на есть...

Споря с собственным честолюбием, Эмиль не медлил. Он связал мужику за спиной руки, снял с него пояс вместе с мечом и надел на себя. Запихал рукавицы бандиту в рот, чтоб, если очнется, не вздумал орать. Потом отворил засов на двери амбара и вошёл внутрь.

Женщину Эмиль увидел сразу. Как ее кинули на дощатый пол связанную, так она и лежала — неловко, полубоком. Лицо, впечатанное в пол и обмотанное веревкой, она повернуть не могла, глядела из самых уголков глаз. Взгляд был дерзкий, злой, говорящий. С запястий, стянутых за спиной веревкой, сочилась на пол кровь — мерзавцы перетянули. Ноги тоже были крепко стянуты, до синевы тощих щиколоток...

В амбаре пахло яблоками, квашеной капустой и мышами. Дневной свет проникал в щели между досками стен, отбрасывая на пол, на холщовые мешки и на круглобокие бочки белые, ломающиеся по поверхностям вещей, полосы. Запыленное окно тоже давало свет. Эмиль видел каждую ворсинку на заляпанной кровью веревке, каждую каплю холодного пота на остром, с горбинкой, носу пленницы, видел брызги грязи на джинсовых грубых штанинах, и видел багровый синяк под правым глазом. Видел шляпу, широкополую, потрепанную, обычную серую мужскую шляпу, брошенную кем-то прямо рядом с ее лицом. Захоти он знать, догадался бы и о том, что здесь происходило несколькими часами раньше. Увидел бы, как четверо здоровяков типа того, что отдыхал у входа, принесли женщину сюда, швырнули, пнули ее в живот от досады, что нельзя поглумиться по-серьезному, по-мужски, а кто-то даже врезал ей кулачищем в лицо. Заметил бы Эмиль и то, что женщина молода, моложе его, уж точно. Непременно заметил бы, если бы это было важно.

Но он спешил, а потому выхватил королевский клинок и быстро перерезал веревку на руках. Хрупкие, побелевшие ладони безжизненно обмякли.

— Это пройдёт, — сообщил он, — но пощиплет изрядно.

Затем Эмиль освободил от веревок лицо, обнаружил еще один синяк на костлявой скуле.

— Ты дурак? — спросила женщина сразу. — Недоумок местный?

— Я бы так с кондачка не шёл с козырей, — Эмиль даже улыбнулся. Не смог удержаться и не восхититься выдержкой. — Много их в доме?

— Стаю маркели видал? Вот столько же!

— Считать не умеешь что ли? — с иронией спросил Эмиль, расправляясь с веревками на ногах.

— Тринадцать обученных головорезов. Один из них маг, — она села, потянулась к шляпе и неловко нацепила её на спутанные в паклю светлые волосы. — А вас сколько?

— Я один.

— Ха. Ты точно идиот. Ты же даже не маг.

— Нет. Я лучше.

— Они сейчас привалят все сюда, и увидим, насколько ты лучше. Вечная Гора, почему мне так везёт на дураков?

— Во-во. Этот вопрос актуален всегда, — Эмиль уже собрался помочь женщине встать, как во дворе послышались крики, топот и лязг мечей. Все-таки заметили его в окно. Не успел. Вот жеж ведьма лысая!

— Пожалуйста! — фыркнула пленница. — Актуальнее некуда. Какой план, долговязый?

— Десять секунд подумать.

— План — огонь!

— Прячься! — Эмиль подскочил к пыльному окошку, прилип к нему. Фортуна тихо спала в кармане. Но был и тот, кто любой фортуне мог фору дать. Эрик на резвой Мароне стоял посреди двора. Малыш держал уздечку одной рукой, а Итту, переброшенную через седло, как пленницу — другой. Лицо Итты скрывал капюшон.

Чёрные мужики валили из дома, точно пауки из раскрытой коробки. Здоровенные воины, патлатые, усатые, злющие и при мечах.

Эмиль отлично знал своего брата, и только ведьме одной известно, почему он всякий раз удивлялся его выходкам и самоуправству.

Умница Марона красиво прогарцевала по двору — разок, чтоб без наглости. Так же грациозно развернулась и дёрнула прочь по дороге.

Бандиты заметили не только Эрика с мнимой пленницей наперевес, но и распахнутую дверь амбара.

Они все поняли так, как хотел Эрик. Взревели грязными ругательствами и рванули к лошадям. Но двое все-таки побежали к амбару.

— Вот жеж ведьма-то! Вот жеж! — в сердцах прохрипел Эмиль. — Я же сказал — прячься! Быстро за бочку! На самом деле, что за день дураков!

На этот раз пленница не стала острословить, доползла до бочки и спряталась за нее.

Эмиль тоже упал на пол, где был — у окна. Схоронился за мешками с картошкой.

У дверей амбара послышались шаги. На бесчувственного охранника обрушилась грязная ругань, и даже разъяренные пинки. Затем бандиты вбежали в амбар. Половицы скрипели все ближе. Эмиль не дышал и обеими руками сжимал по рукоятке меча. Свой и бандитский. Пока искателей двое — он справится. И тут не до договоров с моралью. Придется рубить сразу насмерть, второго шанса не будет. Эмиль приготовился спружинить с колен, надеясь на свой необычный рост и эффект неожиданности, чтобы выиграть две секунды; рассчитал, где должны оказаться бандиты, и как быстро перерезать горло одному, а следом, с разницей в те самые две секунды — второму. Но шаги замерли. Бандиты, видимо, осмотрели порезанные веревки, потом перекинулись парой ругательств. Да уж, Птицелов не соврал насчет запретных словечек.

В этот миг снаружи раздался топот копыт. Кто-то крикнул возле двери, после чего шаги быстро удалились в обратном направлении.

— Сиди пока! — громким шепотом велел Эмиль женщине. Подождал, пока две лошади проскачут мимо (это те, избежавшие смерти от его мечей парни, решили присоединиться к погоне за Эриком), и только потом скомандовал: — Все! Бежим отсюда!

— Бежим — не очень подходящее слово, — с иронией заметила женщина, когда Эмиль вытащил ее из амбара, и поволок за угол, в лес. Ноги ее онемели и отекли — она едва ковыляла.

— Тут могли остаться другие бандиты, — тараторил Эмиль ей на ухо. — Или эти вернутся, если сообразят, что их надули и начнут тут вынюхивать. Тебе надо дойти до моей лошади. Постарайся.

— Мне это выгодно?

— Зависит от того, что ты натворила. Но в любом случае, сейчас не твоя очередь выбирать, — Эмиль понял, что разговоры не помогут, поднял её на плечо и понёс. Было легко: рыбачка весила в полтора раза меньше Итты.

— Поставь меня сейчас же, придурок! — попыталась возразить пленница.

— Понабралась словечек, — не зло хмыкнул Эмиль. — Скоро поставлю. Тут недалеко.

Панго ждал, и ждал довольно нетерпеливо. Ведь Марону увели, а его бросили, как не волноваться? Эмиль цокнул своему коню, мол, я тут, все нормально, не шуми только, друг. Усадил рыбачку прямо на переднюю часть седла, а сам запрыгнул сзади.

— Буду держать тебя. Уж не гневайся.

— С чего это?

— Твои руки вряд ли сегодня удержат меч, меня или уздечку. Так что, день не только дураков, но и близких контактов.

— Остряк?

— Не особо. Но такой настрой помогает держать ситуацию. Сама же знаешь. Поехали, проверим кое-что.

Он осторожно повёл коня через густой лес и вышел на большую дорогу подальше от развилки. Свежих следов не было. Ни одного, направленного в сторону дома.

«Они скачут в Гавань и ведут чужаков за собой, — понял Эмиль. — Лишь бы только все обошлось до топи. Дальше бандиты их потеряют, им не найти тропу. Встретимся, наваляю ему за цирк с Иттой. Потом. А пока, да хранит их Солнце!»

Рыбачка не сразу поверила, что этому длиннющему, сухопарому парню с острым языком и двумя мечами удалось обойти погоню.

— Ну, и кто ты такой наглый будешь? — спросила, наконец, она. — Полицай?

— Меня зовут Эмиль. А ты, стало быть, Польга.

— Вот и познакомились. Расскажешь, может, все-таки, куда все ведьмины шавки рванули?

— Может и расскажу. Потом. Сейчас бы ускориться.

Эмиль вел Панго лесными тропами, хитро петляющими вдоль дороги. Вздумай бандиты вернуться и проверить направление на Долину Зелёных Холмов, им не попалось бы ни намека на следы беглецов аж до самого березняка, где Эмиль все же вынужден был пересечь дорогу, и то лишь для того, чтобы спуститься по тропинке к ручью. А там, вдоль старых коровников, в обход через мельницу, к дому.

Осенний день короток, и обманчиво полуденное тепло. К ночи, скорее всего, ожидай заморозков. Обратный путь оказался долгим, ведь по лесным тропам галопом не поскачешь. Девушка дремала. Эмиль крепко держал ее поперёк пустого живота и тактично помалкивал. Хотя вопросов у него накопилось на целый реферат по стратегии. Во-первых, что значит маг? Сказочки какие-то, но не похоже. Во-вторых, лексикон девицы был вовсе не простонародный, а дерзость так, чисто рыбацкая. Острословие рыбакам свойственно. А вот откуда изящные обороты и ясный ум — загадка.

Ну и, в-третьих, горб. Небольшой, как кочка на ровной спине. Эмиль пару раз дотронулся как бы невзначай: твердый и глухой, словно полый. Не то чтоб Эмиль имел опыт на этот счёт, но подозрение испытал неприятное. Не брезгливое, нет, скорее раздражение исследователя, которому суют под нос неприятные ответы.

— Геть-геть, дурочки! Чтоб вас ведьмы драли! — какая-то баба возле мельницы истошно кричала на коз.

Польга встрепенулась, как испуганная птица, проснулась, и, не сразу вспомнив, где она и что с ней, дернулась из рук Эмиля. Потом сообразила, нахохлилась, притихла и, наконец, подала голос:

— Ты того мужика у амбара убил?

— Нет, — отозвался Эмиль. — Вырубил палкой.

— Ну и зачем тебе это?

— Работа. А ещё я страсть любопытный. Расскажи мне про мага, раз проснулась.

— Любопытный и хитрый. Только и я не дура. Вопрос за вопрос.

— Торгуешься? Отчаянная. Что ты хочешь знать?

— Куда ты меня везешь?

— Домой. Приведем тебя в порядок.

— И?

— Это уже следующий вопрос.

Она злорадно хохотнула:

— Ладно. Значит про мага. Этот вонючий оплевок читает мысли. В душу лезет, чтоб все про тебя узнать. Только я его не пустила в себя. Кукиш ему, а не мои мечты. Понятное дело — он меня избил. Крепко бить и насиловать наемникам не велено. Но так, для острастки.

— Зачем ты им?

— Так тебе все и расскажи. Моя очередь. Что ты будешь делать со мной? Отпустишь к моей команде? Они тебя наняли?

— Нет. Команда твоя тебе не защитник. Сдам службе местной.

— Полицаям?

— Ты заслуживаешь ранга повыше и мозгами пошибче. Гильдии сдам, пусть они решают.

— Ясно. Ты просто охотник. Промышляешь этим?

— Никогда так не думал. Но, честно говоря, да. Вот ты приплыла из Южного королевства. Верно?

— Дураку ясно.

— Нарушила закон.

— К ведьмам закон, когда жить хочется.

— Понимаю. И все же нарушила. Что еще? Воспитывал тебя мужчина. Видимо, рыбак.

— Трепло треплищенское этот Тит. И ведь не злой же парень, по большому счету.

— С Титом-то все ясно, а вот с тобой — нет. Вижу некоторое логическое несоответствие. Пираты, да ещё целым отрядом, за простыми девочками не бегают. Посему вопрос...

— Хватит вопросов. Мне неинтересно уже. Раз ты меня полицаям сдашь, с ними и буду говорить.

— Обиделась? Зря. Скажи лучше, знаешь что с хуторянами стало? Там работников человек двадцать. Где они все?

— Без понятия. Меня привезли и сразу в гостиницу поселили.

— А как ты поняла, что тот телепат тебе в голову лезет?

— Так чай моя голова, не чужая.

— А девушка? Которая тебе в голову лезла и обещала помочь. Её ты пустила?

— Ещё и девушка? Ахах, — невесело рассмеялась пленница. — Знаешь, следователь, вот вырезают, вырезают древние народы. А толку? Вон у вас тут телепатов больше, чем у нас оборотней.

— Нет. Оборотней у серных ведьм — отряды. А телепат на моей памяти до сегодняшнего дня был только один. И то, не телепат, слышатель. Редкая птица, да.

Польга поежилась, то ли от холода, то ли от своих мыслей:

— Все равно... — тихо возразила она. — У вас за это не убивают...

И замолчала. Эмиль тоже растерял пыл. Оставшиеся вопросы показались ему незначительными. И единственное, что по-настоящему волновало, это то, чтоб тот маг как можно дольше не познакомился с Иттой.

Домой они прибыли уже затемно.

Поздно вечером, почти ночью, Эмиль сел за стол, налил себе чаю крепкого, с листом мяты, как любил.

Всё, что следует сделать завтра, уже было решено и оговорено. Но он все равно думал, а потому не мог спать.

Думал о разном. О том, к примеру, что несправедливо делать вид, будто после падения Древнего мира древних народов и не осталось вовсе. Несправедливо и то, что в других землях к ним относятся, как к скоту, а в их прогрессивном и уютном Северном королевстве об этом принято помалкивать. Он не в первый раз об этом думал, и не во второй.

В университете Эмиль учился музыке, как было заведено в семье. Но там же, в Туоне, он посещал вольным слушателем лекции по истории Древнего мира, да заодно прочитал об этом все, что нашёл в библиотеках королевства. И, что уж врать, не только легальную литературу. Эмиль понимал, как непросто все устроено, и, что с кондачка проблему не решишь. Но размышлять об этом ему никто не мешал, вот он и размышлял.

В основном, чтобы не думать об Итте и Эрике и о том, получилось ли у них добраться до Тигиля. Бандит, даже маг, если верить Польге, с даром, похожим на Иттин, не тупой охранник — попробуй его обмани.

Эмиль волновался, а потому совсем позабыл о своей фортуне, а когда вспомнил, обругал себя:

«Дятел. Сидишь тут в конфликтах теории и действий. Она же жутко проголодалась. И вода!»

Он шумно стукнул стулом и пошёл за тулупом. Вернувшись, осторожно запустил руку в глубокий карман, достал оттуда колючий спящий комочек и бережно положил на кухонный стол.

Пугая ундина только делала вид, что спала. Оказавшись в свете керосиновой лампы, она сразу развернула игольчатую спинку, без всякого стеснения показывая Эмилю крохотное голое девичье тело: аккуратные розовые груди, кругленький, мягкий животик и то, что под ним. Ради кокетства поморгала большими глазами, зевнула малюсеньким ротиком и потянулась совершенно по-человечески.

Эмиль расплылся в улыбке. Буря в его голове ненадолго утихла.

Сначала он налил ей воды в жёлтое блюдце с белыми полосками, но потом передумал и сообразил удобную чашечку из красной бутылочной крышки. Достал из комода бумажный пакетик с сушеной земляникой и устроил фортуне пир.

Ундина уселась голой попой на стол, ухватила двумя ладошками земляничку и принялась смущенно есть. Одной ягоды оказалось достаточно.

— Спасибо, выручила меня сегодня, — поблагодарил Эмиль.

Щеки ундины зарумянились. Она встала, шаркнула ножкой, давая понять, что быть для Эмиля фортуной — мечта всей её жизни.

Потом маленькое существо сделало пару шажков и, застенчиво обняв руку Эмиля, прижалось к большому пальцу щекой.

— Ну-ну, давай без нежностей, — Эмиль освободил руку, осторожно почесал крошке животик. — И что мне теперь с тобой делать? В лес отпустить или на хозяйстве в доме оставить?

Пугая ундина расширила и без того большие глаза, мотнула головой, побежала к краю стола и, ловко спрыгнув на кинутый в кресло тулуп, быстро забралась обратно в карман. Только высунулась чуток, чтоб подсматривать.

— Добро, — продолжая улыбаться, Эмиль протянул крошечной девочке несколько сморщенных ягод про запас. — Прокатимся, раз желаешь. Только чур не ныть, если в море укачает.

Он затушил керосинку и разлегся прямо на кухонном диване. Подставил под торчащие ноги табуретку, накрылся тулупом. Ноги и спина гудели, зад он тоже с непривычки отбил об седло. Без Итты в спальню идти не хотелось, а на кухне усталый парень отрубился сразу.

Глава 13 Держись крепче!

Как всякий обыватель, Хвойный лес к скуке благоволил. Но по той же обывательской натуре искренне радовался любому безобразию и сплетничал самозабвенно. На все лады. Хоть сороками-чешиязыками, хоть лешаками-ворчунами, хоть дятлами-мозгостуками. А уж белки-болтухи, вообще, пустозвоны известные. Им только самый завалящий повод дай.

Неожиданный повод для пересудов возник тихим ноябрьским днем на дороге в Купеческую Гавань и понесся стрелой, поднимая фонтаны грязи. Каурая лошадь летела так, словно её ядовитая дигира за зад приложила. Всадников было аж двое. Почти бездыханная девица и длинный парень в тулупе, шапке набекрень и с мечом на поясе. С этими чудаками Хвойный лес был знаком давно, и знал, что с головой у ребят не все в порядке, где они появятся — там покоя не жди.

И точно.

Следом за парочкой гнался целый отряд вооруженных мужчин. Тех самых, о которых Хвойный лес судачил добрую половину луны. Появились откуда не возьмись, да носились туда-сюда по побережью, азартно что-то вынюхивали, будоражили лесных жителей. Тринадцать взмыленных лошадей, ругань, крики, разбитая в кашу дорога, пена на зеркалах почтенных луж. Угрюмые феи больше всего за Молочный хутор волновались. Собрались разведать, куда все люди с хутора запропастились, да не смогли даже приблизиться. Словно заколдовали хутор. Против Угрюмых фей, на их же владениях.

Таких беспардонных гостей Хвойный лес уж точно не видывал. Пугие ундины, косули и уутуры, зайцы-стрекачи — все, даже кабаны и сверебы предпочли схорониться понадежнее, подальше от дороги.

Было чего бояться. Чужеродная злоба, чужедальний язык, черная масть, редкая в этих краях, а, главное, запах чужой, незнакомой магии. Леса в этом разбираются куда лучше людей.

Теперь даже несмышленый заяц под осиной понимал: догони воины бедолаг на запыхавшейся лошади — ничем хорошим не кончится. Лес замер в ожидании.

Поначалу два молодых свереба собрались даже делать ставки, но подумали-подумали, да и передумали. Ставки хорошо на оленей в брачный период делать, а тут — дело кровавое, не стоит себе в колодец удачи лишний раз плевать.

Эрик молил Солнце только об одном: чтоб Марона ноги не переломала на каком-нибудь скользком ухабе в этой бешеной скачке. Он оглядывался, энергично бил вожжами и все время разговаривал с Иттой: боялся, что та снова отключится.

— Спрячь свой дурацкий дар! Не вздумай опять куда-нибудь провалиться! Держись крепко! Как можешь! Это отличное приключение, да! Но ничего серьезного! Выпутаемся! Помнишь ползучий тракт Перепусков? Волколаки вгрызаются в пятки! Дорога расползается сама собой! Зима, лед! Вот это была стоящая история! А тут — так, баловство! У меня в голове даже играет Бешеный блюз! Веселенький бодрый блюз! Как раз под такую погоню! Только представь! Услышь! Дыщ, бум, цум, бум, та-та-та! Скажи же! Скажи: Эр, да ты гений! Идея с блюзом определенно крутая! Итта! Ну же!

Итта молчала. Она распласталась на шее Мароны, вцепилась в сбрую. Мутило, укачивало, выключало сознание. Ей было то слегка лучше, то сильно хуже. Что-то странное творилось с даром, словно кто-то пытался вскрыть его консервным ножом. Она слушала болтовню Эрика вполуха. Только б не разжать руки! Только бы не отключиться снова! Не помогало. И когда её опять неудержимо потащило в глубокое погружение, а сила воли иссякла, сработал инстинкт самосохранения, и Итта включила дар. На миг. Для того, чтобы сразу нырнуть в бурные чувства Эрика.

Ей было строжайше запрещено лезть в души к близким. Давно, клятвенно и, разумеется, бесполезно.

Итта не могла подавить в себе искушение, и, хотя, искренне старалась не злоупотреблять даром, нет-нет, да и находила спасение в Эрике. Лечила себя от холодности Эмиля, от глубоких страхов и злых печалей. Но чаще всего поступалась принципами ради острой человеческой потребности в своём, скроенном по понятным лекалам, человеке.

В этот раз, схоронясь в лучшем друге, Итта спаслась не только от потери сознания, но и от того, о чем даже не догадывалась: от напрасных, но яростных стараний главаря бандитов влезть в души к ним обоим.

Она замкнула эмоциональное кольцо — Эрик-Итта. И никто больше не мог его пробить. Она поступала так не впервые, однако сама понятия не имела, насколько увеличивала этим их обоюдные силы.

Эрик все продолжал заговаривать зубы. Но теперь Итта слушала глубже. Она чуяла волнение, веру и даже молитву Солнцу, но более всего, затмевающее прочее, жгучее возбуждение. Наслаждение опасностью и близкой женщиной — то есть ею...

Бандиты выбивались из сил, не понимая, почему не могут догнать лошадь, несущую двоих. Они, то сокращали дистанцию, то снова отставали, и вот, после одного поворота, всадник с украденной пленницей вдруг исчезли с дороги, словно корова языком слизнула или вообще растворились в воздухе, как ведьминские кьяки.

Ругаясь так красноречиво, что лешаки в ближайшем орешнике позакрывали от ужаса детишкам уши, бандиты потоптались с полминуты и разделились. Одни продолжили путь по дороге, решив, что беглецы вздумали обмануть их, петляя. Другие полезли в лес, но годной тропы не нашли. Плутали, пока не наткнулись на топь, и лошади не застряли по колено в тягучем мху — ни туда, ни обратно.

Пригнувшись, Эрик гнал Марону прямиком через лес, к тайной тропе. Ветки хлестали бедную лошадь, копыта чавкали по болотным кочкам. Один неверный шаг и провалишься, но Марона и без Эрика знала дорогу — старалась, умница, изо всех сил. Когда опасный переход закончился, и под копытами снова побежала твердая земля, лошадь сама сбавила темп — попросила передышки. Эрик опустил поводья, поправил шапку и выругался от избытка чувств. Разочек. Итта мысленно с ним согласилась. Запыхавшаяся Марона шла теперь размеренно, с удовольствием выравнивая дыхание. Обходная сельская дорога петляла лесом до самой Гавани, уводя друзей подальше от озверевших чужаков.

— Осталась ещё кунтовская закалка, — Эрик благодарно погладил лошадь по холке. — На каком-нибудь простом жеребце, на вроде тех, что у бандюков, ведьмы с две бы мы ушли от погони. И что там кунты с ними делали, интересно? Грибами своими кормили? Или ворожили на жеребят? Как думаешь? А? Детка? Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — теперь Итта держалась в седле ровно, прижимаясь спиной к Эрику, то и дело, ощущая макушкой его подбородок. — Благодаря тебе...

— Я старался! — начал, было, бахвалиться Эрик, но быстро сообразил, в чем дело. — Ээээ. Погоди! Что значит? Опять в меня пряталась? Пользуешься, что я за тебя отвечаю? Дрянная же ты девчонка.

Он перекинул уздечку в одну руку, а другой как ни в чем не бывало забрался Итте под куртку и обвил за талию.

— Всю дорогу так мечтал сделать, — сообщил он.

— Руки замерзли? — участливо спросила Итта. Рука Эрика и впрямь обожгла её кожу не то огнём, не то холодом.

— Есть маленько... — и прижал ее к себе по-свойски крепко, совершенно не заботясь о том, что положи он руку сразу ей на грудь, эффект был бы не такой мощный, как от ладони на животе.

Итта боялась себя выдать, замерла, напрягла спину. Мир стал рукой Эрика, рука жгла. Итта забыла и про тошноту, и про обмороки, силы возвращались. Хотелось ничего не говорить, и ехать так долго-долго.

Какое-то время молчали, но вскоре стало неловко, и разговор разгорелся вновь.

— Давай, я скажу Эмилю, что план был мой? — великодушно предложила Итта. — Иначе он тебе голову оторвет. Дважды!

— Да хоть трижды! Отрывал уже, видали-плавали! Бывало и похлеще! Так что не говори глупости, не позорь старину Эрика. Хотя... Если между нами шепотом, то план отчасти твой. Ты ж первая, как очухалась, запричитала: «Что я наделала?! Эмилю крышка!»

— Но Эр...

— Вот тебе и Эр. Сама все замутила, как обычно. Тем более, ему, и впрямь, была бы крышка. Так что мы молодцы. Расслабься.

— Если верить тому, что я видела, у Эмиля все должно было получиться. Только вот, что дальше? Куда он с ней?

— Домой, небось, поволок. Куда ещё? Он всегда все домой тащит. Помню, в детстве...

— Да-да. Знаю. Эмиль притащил из леса слепого свереба. Свереб ночью прозрел и всю сивуху в погребе выпил.

— Вот именно, что всю. А запасы у деда были знатные. Ох, и страдал дед, ох и ругался. Всех ведьм поимённо перебрал...

— Эрик. Женщина эта, не знаю, как сказать, сильная она очень. И несчастная.

— Ещё бы...

— А ты не смейся. Я просто так в глубокие погружения не падаю. Сам знаешь. Так что надо бы Эмиля предупредить.

— Не волнуйся. Братишка сам разберется. Смотри-ка лучше вперед! Вот так да! Походу гвардейцы.

— Да это же Талески! — после паузы сказала Итта. — Вот стоит только выключить дар, сразу сюрпризы.

Отряд гвардейцев шел навстречу гуськом между голых деревьев, по узкой, извилистой дороге. Впереди ехал на своем черном Амисе Тигиль Талески. По обыкновению — без шапки. Угольные волосы, что вороньим крылом всегда лежали по плечам невысокого крепкого юноши, теперь были коротко острижены. Зато грубые сапоги на шнуровке, кожаная куртка и такие же кожаные штаны по-прежнему выдавали того мальчишку, который тринадцать лет назад поступил на биологическое отделение в Туон и познакомился с братьями Травинскими.

Тигиль всегда выглядел старше своих лет. Возможно, из-за узких, но пронзительно смотрящих, глаз, широких скул и волевого, собранного в ниточку, рта, а возможно, из-за немногословной серьезности и выдающихся стратегических способностей. В последнее время, когда на плечи Тигиля легла вся тайная королевская служба, а заодно и молодая жена с младенцем, приятель детства так возмужал и посуровел, что будь у него борода, вполне сошел бы за одного из бандитов.

— Эмиль! — строгое лицо Талески засияло при виде ребят. — Вот так встреча! Получил твою записку, спасибо! Привет, Итта! — всадник подъехал ближе, и остановился в недоумении: — Эрик?!

Чужому человеку различить близнецов Травинских непросто. Но тем, кто знает братьев полжизни, да еще и держит одного из них за лучшего, да что там — единственного друга, не составит труда распознать лихую ухмылку Эрика и отличить ее от язвительной полуулыбки Эмиля.

— Привет, Тиг! — Итта поздоровалась осторожно. Она испытала одновременно неловкость и злорадство. Острая ревность и гнев Тигиля окатили ее волной. Талески никогда не понимал и резко не одобрял дружбу Итты и Эрика. И ещё меньше он понимал лояльность самого Эмиля к близким отношениям невесты и брата. И теперь Талески негодовал открыто.

— Во как! Махнулись перед свадьбой? — мрачно съязвил он после паузы.

— Ага, — весело согласился Эрик. — На денёк! Как ты здесь очутился, да еще с отрядом?

— Получил депешу от Эмиля. Или ты уже не в курсе дел своего брата? Ну, так что тут у вас? — Тигиль нетерпеливо дернул уздечку, и Амис подался ближе. — Где Эм?

— Слушай! — Эрик сердито дернул бровью. — Не психуй. Эмиль сам мне Итту передал из рук в руки. Я ее везу к тебе. Нужен врач. У неё некоторые проблемы с... — Эрик оглядел ожидавших позади Тигиля гвардейцев. — В общем, все время в обморок падает. Так что, выдохни, начальник, и слушай-ка новости.

Эрик рассказал, все, что знал про бандитов, рыбачку, Эмиля и Молочный хутор. Про то, что половина увязалась за ними и, наверняка, увязла в топях, а вот другая половина чужих, возможно, вернулась на Хутор. Рассказал Эрик и о том, что бандиты — реальные нелегалы, потому как ругаются противозаконно и выглядят примерно, как сам Тигиль. Поддел, в общем.

— Круто вы! — похвалил Тигиль, заметно оттаяв после впечатляющих подробностей. — Значит, Итту за пленницу выдали? Молодцы! История странная, конечно. Как в добрые старые... Нелегалов в королевстве три года не видели. А тут аж два корабля в бухте, и никто не в курсе, откуда и что. Никто на берег не сходил, бумаги не справлял. Начальник порта на начальника гвардии кивает, а начальник гвардии на начальника порта. Колдовщина какая-то!

— Ну, а ты что думаешь? — деловито спросил Эрик.

— Я думаю поймать их и потрясти. Если девица политическая — дело одно. Если сбежавшая невеста — совсем другое.

— Это не обычная женщина, Тиг, — встряла Итта. — Если и человек, то с волей поразительной. Но, скорее всего, рыбачка, и впрямь, ведьма или оборотень какой.

— Разберемся, — Тигиль холодно зыркнул на Итту. — Ладно. Некогда трепаться. Вези ее к нам. Пусть Атаи фельдшера позовет. Раз Эмиль велел. Мы разделимся, попробуем взять нелегалов.

— Помощь нужна? — по-деловому спросил Эрик. — Я могу отвезти ее и вернуться.

— Отдыхай уже, — Тигиль махнул своим людям и дёрнул поводья, но, сделав пару шагов, остановился и оглянулся. — А, знаешь... Все-таки скажи Атаи послать парнишку в участок. Пусть организуют засаду, чтоб у ворот встречали. Там человек десять в запасе есть. Не грех подстраховаться, если разминемся с нелегалами.

— Разумное решение! — нагло похвалил начальника Эрик. — Сделаем!

И они продолжили путь, а Тигиль с гвардейцами поспешили навстречу бандитам.

— Ну и ну... — прыснул Эрик, едва Тигиль исчез за поворотом. — Эк его перекосило!

— Ты б хоть руку с меня убрал, — со смехом сказала Итта. — Знаешь же, как он бесится.

— Пусть побесится. Тиг ревнивый, как дворовый петух. До такой степени, что Атаи вообще из дому без охраны не выпускает. Нравится? Его личное дело! А я сам разберусь, кого мне за талию держать. Ревнивый он... — Эрик рассердился и назло прижал Итту покрепче.

— Ребра мне не сломай, рыцарь.

— Не сломаю. Просто ищу там сердце. И не нахожу... Может, потому что живот бурлит?

— Я есть хочу... — с улыбкой пояснила Итта.

— Я всегда хочу есть, — охотно признался Эрик. — Вот ночью разбуди и спроси: Эр, хочешь есть? Я проснусь и сразу скажу: Хочу! Жаль, рюкзак остался на Панго. У нас нет даже воды. Знаешь, вот хорошо бы сейчас в Гавани прямиком в «Желтый одуванчик». И пока Эма нет, накатить так нормально под баранину с картохой.

— И маринованную свёклу?

— Обязательно. Обожаю маринованную свёклу.

— А я б просто темного пива и сосиску в хлебе. Только чтоб сыр тёк прямо на тарелку.

— Вот да! Но пусть темное пиво наберется терпения и подождёт нас до завтра! Лады?

— Слабо верится что-то.

— И зря. Верить надо сильно! Всегда. А вон и шпили портовых вышек. Гляди, над лесом торчат. Считай, доехали.

Они спустились с пригорка, выехали из леса и двинулись через убранные, пустые поля, потом миновали одноэтажный пригород, разбросанный свободным манером вокруг городской стены, и уже в сумерках въехали в ворота Купеческой Гавани.

....

Буря чувств. Она тоже у каждого своя, как и мир, как и судьба, как и поступки. Буря чувств может даже быть привычной. Как стихия, которую ты не в силах изменить, только принять за данность.

Вон, течение у Пустых островов несется на восток, а подводная река навстречу ему — на запад. И кто сильнее? Никто. Встречаются, взрываются к небу кипящей пеной, бурлят, дерутся. Не утихают. Никогда. Даже лютый мороз их не берет...

Эрик лежал на тонком матрасе, брошенном на пол в гостиной Тигиля Талески, и даже не пытался унять свою бурю. Просто по обыкновению старался с ней немного договориться.

В печи тихо потрескивали дрова, темные углы хранили тайны дома начальника Белой Гильдии. В окнах стояла чёрная ночь.

Гарантированные оплеухи от брата Эрика не волновали ни грамма. Эмиль всю жизнь пытается от всего его уберечь. А кто убережет самого Эмиля? Вот именно что!

Эрик искренне радовался своей гениальной выходке и благодарил судьбу, что ему удалось увести отряд бандитов с хутора, а заодно Итту сберечь.

Все правильно. Хорошая карта у Эма? Да не вопрос! Только одной хорошей картой от тринадцати головорезов не откупишься. Одним словом, Эрик был собой до крайности доволен и страдал совсем от других противоречий.

Итта свернулась калачиком рядом, на продавленном диване, только руку протяни. Толстый фельдшер выдал ей микстуру от обычного женского недомогания и велел спать. Но Эрик слышал, что она не спит.

— Эр... — осторожно позвала Итта.

— Не смей лезть в мою голову, имей совесть, — сразу отозвался он.

— Эр...

— Я сказал, не смей... Лучше иди сюда.

Итта выбралась из-под одеяла. Сползла с дивана. Легла рядом с Эриком. Обняла его рукой через все тело:

— Спи. Я полежу рядом.

— Любишь меня? — дежурно спросил Эрик.

— Ужасно! — как обычно ответила Итта.

— Я тебя больше, — он повернулся, посмотрел ей не в глаза, а сразу на губы. На темные волосы, прикрывающие щеку по нежной форме, на шею с тонким белым шрамом от гвардейского меча.

— Ты серьёзно вот это вот сейчас или просто прикалываешься все время? — осторожно спросила Итта.

— Конечно, прикалываюсь! — Эрик зажёг дурацкую улыбку и тут же погасил. — И серьёзно тоже. Будто не знаешь!

— Дурак ты, вот ну такой дурак! — Итта вздохнула и обняла его покрепче, уткнулась носом ему в плечо.

— Покажи мне умного, — Эрик снова свободно разлегся на матрасе, положил обе руки под голову. — Проблема в том, что я вообще много чего хочу. Слишком много. И от этого мне страшно. Я бы с большим облегчением разрыдался сейчас на твоём плече, не поверишь. Но я мужчина. Красивый, шикарный парень, очень смелый и талантливый. Идиот. Скажи же!

— Да. Что есть, то есть.

— Особенно красивый и талантливый, — уточнил Эрик.

— Дело в другом. Я знаю, чем ты не похож на него...

— Ну, хоть это ты знаешь... — Эрик снова повернулся, наклонился так, что Итта услышала запах его дыхания и увидела все прожилки внутри хитрых, тёплых карих глаз. Он коротко вздохнул, скупо поцеловал Итту в лоб:

— Спи, одаренная ты наша.

Затем резко встал, сгреб свою постель и ушел спать на кухню, унося с собой свою бурю.

Глава 14 Флакон с йодом

Птицелова разбудил бойкий спор в гостиной. Говорили двое: один из близнецов и девушка с незнакомым, нежным, как песня зяблика, голосом. Смысл спора ускользал, но тон у обоих был крайне взволнованный.

Вставать не хотелось, не хотелось возвращаться к делам. Томаш лежал, лениво прислушиваясь к голосам, рассматривал комнату. На крючке у двери висело вышитое, белое полотенце. Комод и стол явно покрывали морилкой и лаком — вышло богато. Печь тоже нравилась: каждый красный кирпич был отмечен причудливым черным вензелем двух видов. Если б Птицелов разбирался в музыке, он бы знал, что это скрипичные и басовые ключи.

Картины на стенах оказались очень разные. С одной на него строго смотрел король Кавен в парадной мантии (кто же вешает короля у кровати?), другая, более уютная, радовала яркими красными и зелеными яблоками.

Сумеречный свет, падающий из приоткрытых штор, гладил одеяло. За серым окном виднелись только черные ветки — очень много сплетающихся черных веток.

Вернулись давно забытые воспоминания об отчем доме, о запахе стиранной в травах, чуть влажной постели. О детстве. Вспомнилась мать, настойчиво будившая Томаша по утрам в школу. Вспомнился приятный холод половиц, когда опускаешь на них горячие из-под одеяла ступни и бежишь к рукомойнику, быстро, спасаясь от зябкого утра. Мать только растопила печи, но пока тепло не пошло в дом, ты лезешь в рукава отцовской телогрейки и сидишь, нахохлившись, за столом на кухне, ждешь, когда мать вытащит из печурки горшок с дымящейся кашей. Тебе совсем не хочется в школу, а хочется обратно в кровать досматривать увлекательные сны. И позже, поев, собравшись, и слегка подсобив по хозяйству, притащив воды из колодца и задав курам пшена или ещё что по мелочи, ты уже весело скачешь с котомкой по главной улице Южных Чуч, надеясь встретить кого-нибудь из друзей. В детстве у Томаша были друзья...

На минуту мечта о птице показалась Птицелову жалкой. Мог бы, мог, дурак, стать гончаром, пекарем, да даже художником — кем угодно. Мог жить в своём доме и спать на мягкой перине и мог иметь добрую жену, вкусный ужин и мирный сон. Мог. Если бы не Таллиган, проклятущая картина. За минуту он представил свою другую жизнь и даже не одну. Успел примерить чужую одежду и поспешно скинуть её прочь, устыдиться собственных мыслей и кротко, извиняющимся жестом, погладить перо в кармане.

Просто он очень замаялся за этот сезон. Устал. Ему надо было выбросить все из головы, вернуться на лодку и плыть в Гавань. А там, пешком или на бричке, если повезёт найти попутную, к матери. Отдохнёт, и по новой. Никогда ещё Томаш так не хотел домой.

Дверь в комнату отворилась, на пороге появилась невысокая хрупкая девушка с керосиновой лампой в руке.

Девушка очень понравилась Птицелову. Вот на удивление сразу, с первого взгляда. У неё было такое красивое, правильное лицо, какие рисуют принцессам в сказочных книгах. Белые вьющиеся волосы, пушистые, как облако в летний день, едва касались покатых плеч. Тонкую талию обхватывали завязки накрахмаленного передника. Не девушка — фея.

— Здравствуйте, — тем самым голосом юного зяблика поздоровалась она. — Вы проснулись? Очень кстати. Еда на столе. Эмиль хотел с вами поговорить.

— Здравствуйте! — Томаш залюбовался и растерялся. — Вы кто?

— Я — Ив, невеста Эрика. Мы еще с вами не знакомы.

Томаш не знал, что ответить. Его спас Эмиль. Грязный, взволнованный, с чудовищно взлохмаченной шевелюрой, хозяин дома сам вошёл в комнату, ласково оттеснив Ив в сторону. Белоснежная красавица доставала верзиле едва выше пояса.

— У вас какая лодка, Томаш? — без вступлений спросил Эмиль.

— Вельбот. — Птицелов сел на кровати.

— Четверых выдержит?

— Не знаю, не пробовал. По идее килограмм триста-триста пятьдесят возьмет.

— Звучит неплохо, — кивнул Эмиль. — У меня к вам дело, которое некоторым образом перекликается с вашим. Вчера я перебрал буквально все книги, но нужного рисунка, к сожалению, не нашёл. А сегодня такие обстоятельства, что нам срочно, очень срочно нужно в Купеческую Гавань. Там я мог бы оформить вам доступ в питомник перепелок.

— Было бы очень кстати. Так что за дело?

— Обычно мы путешествуем в Гавань по суше, но дорога пока не безопасна. Придётся плыть. Если вы нас возьмете на борт, было бы просто отлично. Погода опять портится, а ваша лодка надёжнее. Да и не управиться мне с яликом одному...

Томаш задумался только на секунду.

— Согласен, ялик ваш — смех один. Если дело срочное, лучше плыть на моем вельботе. Я как раз держал путь в Гавань. По дороге заглянул к вам спросить про перо или про перепелок. Нужна зацепка. Сам понимаешь.

— Прекрасно понимаю! Попробую для вас кое-что разузнать. Сам в Туон собирался, а тут эти бандиты. Тогда план такой: нам часа два бы вздремнуть и выдвигаемся. Оставлю вас на дежурстве, а то парнишка замаялся, надо его отпустить.

— Что за дежурство? Может, объяснишь, что случилось?

— Объясню. Приходите на кухню. Страсть, есть хочется. Мы же только вернулись, — и Эмиль вышел.

Птицелов покорно встал, пошёл через просторную гостиную сначала до ветру. Именно до ветру, потому что к вечеру поднялся холодный, морозный бриз, тыкался в спину порывами, колол уши. Во дворе топилась баня. Дым из трубы сбивался ветром, стелился по черепичной крыше, разносил по всей округе упоительный запах березовых дров.

Томаш с удовольствием умылся из дождевой бочки и вернулся в дом.

На просторной кухне горело по меньшей мере три керосиновые лампы. За большим, накрытым голубой скатертью, столом, рядом с Эмилем и беленькой феей, сидела украденная бандитами горбатая рыбачка. Сидела, склонившись над тарелкой, и ела суп.

От неожиданности Птицелов споткнулся о порог, а затем выругался вместо приветствия.

Широкополая шляпа лежала рядом с рыбачкой, словно тоже была приглашена к столу. Светлые волосы женщины падали грязными прядями на хищное лицо.

Она замерла с ложкой в руке, зыркнула на Птицелова, резко повела сгорбленными плечами, ухмыльнулась и продолжила есть. В ярком свете Томаш увидел, что девушка молода, может, немногим больше двадцати.

Он присел напротив, перед ожидающей его тарелкой дымящегося супа, неуклюже принялся есть, сердясь на себя и украдкой разглядывая руки рыбачки. У нее были сухие пальцы, каждая косточка округлая, мозолистая с толстыми складками задубевшей кожи, грязные ногти были обкусаны до мяса. На запястьях браслетами желтели обработанные йодом кровоподтеки. Птицелов не мог прочитать по этим рукам ничего утешительного, ему стало не по себе. Суп не лез в горло. В голове прыгали десятки предположений. И, наконец, Томаш осторожно спросил:

— Как же они вас спасли?

— Они? Кто они? Вон, этот выкрал, — женщина кивнула на Эмиля. — Видимо, благодаря вам.

— Надо же, догадалась, — подивился Эмиль. — Да, спасибо Томашу. Если б не он, никто в таверне и не заметил бы, как тебя украли. Так что тебе повезло.

— Повезло! — злорадно хохотнула девушка. — Лучше не скажешь.

— Ну... в какой-то мере. Тебе надо отдохнуть. Да я б тоже, честно говоря, вздремнул. Поплывем в ночь. Чтоб без лишних глаз.

— Все равно сбегу... — сквозь зубы процедила рыбачка.

— А смысл? — Эмиль наклонился над столом, доверительно и спокойно втолковывая очевидное упрямой пленнице. — Бандюки или полицаи, но тебя все равно поймают и церемониться, как ты заметила, не станут. А Гильдия тебе поможет.

— Мне никто не поможет...

— Опрометчивое заявление, тебе уже помогли, — резюмировал Эмиль. — Доедай, в баню, и спать.

— Ишь, командир, — Польга отодвинула пустую тарелку. — За ужин — спасибо. Но в баню я не пойду.

— Пойдешь. Ив тебе приготовила кое-какую одежду.

— Не пойду, сказала! — Польга вцепилась в Эмиля упрямым немигающим взглядом. — Это в моих правах!

Эмиль с полминуты пристально смотрел рыбачке в глаза, и, наконец, догадался:

— Так. Слушай внимательно. Ты будешь в бане одна. Тебя никто не увидит. Обещаю! А ты пообещаешь, что не попытаешься лезть в окно. Рамы заколочены, а вытяжка на выходе решеткой закрыта, застрянешь. Поняла?

— Поняла, — Польга поджала губы и отвела взгляд.

— Вот то-то. После бани будет легче. А потом поспишь немного. Томаш за тобой присмотрит.

Польга снова подняла на Эмиля цепкий взгляд. На этот раз удивленный, словно впервые им заинтересовалась.

— Странный ты парень, начальник. Даже любопытно.

— Иди, мойся, — смутился Эмиль. — Раны только осторожно, не три мочалкой. Потом снова обработаем. Ив покажет тебе, где баня.

— Он всегда такой добренький? — спросила Польга у Ив, когда та проводила ее до бани и выдала полотенце и сверток с чистой одеждой.

— Почти всегда. Когда не убивает полыньяков.

— Убивает и плачет, небось, — съязвила Польга. Потом взяла в руки душистое полотенце и с удовольствием сунула в него острый нос. — Хорошо, наверное, с таким мужем. Как за каменной стеной. Все за тебя решают...

— Эмиль — не мой муж. А его женщина не очень-то любит, когда за нее все решают. Так что не завидуй. У всех свои сложности. Купайся.

Ив проверила по углам, не пригрелся ли в бане какой хитрый свереб, и ушла. А Польга закрылась на щеколду, отошла от окна и стала разматывать бесконечные одежды.

Вымыться хотелось страшно. И давно. Очень давно. Она знала, что от неё несёт за версту. И умирала от стыда, пока этот парень высотой с мачту вёз её на лошади, уверенно держа за талию, и разговаривал с ней, как с равной.

Польга вернулась в дом через полчаса. В Иттиных джинсах, которые пришлось слегка закатать и подвязать бечевкой. Иттина кофта тоже ей была немного велика, но зато прятала горб, и Польга чувствовала себя защищенной от пристальных взглядов.

— Что я говорил? — Эмиль встретил ее с флаконом йода в руках. — Так гораздо лучше! Давай обработаем раны и ложись. Ив постелила тебе свежую простынь в гостевой.

Польга ничего не ответила, просто протянула Эмилю оба запястья таким жестом, каким прижатые к стенке преступники протягивают полицаям руки для наручников.

Томаш и Эмиль тоже сходили в баню. Сидя на верхней полке, где жар пробирал до внутренностей, а уши горели огнём, Эмиль рассказал, как ему удалось выкрасть пленницу, и что Эрик и Итта обманом увели бандитов в сторону Гавани. Он посчитал правильным опустить подробности про дар Итты и про то, что Эрик пошёл на риск по собственной разгильдяйской, но спасительной инициативе.

Птицелов слушал и диву давался. Эмиль рассуждал о случившемся спокойно, как о самой рутинной работе. Но шрамы на теле относительно молодого и с виду совсем не воинственного парня говорили, что такая работа и впрямь ему не впервой.

В доме Эмиль выдал Птицелову бандитский меч.

— Вот. Трофей. Пусть пока побудет у вас. Так, на всякий случай. Два часа приглядите за домом и за рыбачкой. Потом будите всех, будите нещадно. Да, если интересно, справочник по орнитологии на третьей полке от потолка справа, — Эмиль закрыл за собой кухонную дверь и принялся греметь чайником. Через какое-то время вышел, сходил за тулупом и снова заперся.

Томаш остался один в гостиной. Он посидел в кресле, наблюдая за временем. Стрелка медленно ползла по круглому, как луна, циферблату. В пятнадцать минут второго он заглянул к Польге. Девушка спала, свернувшись клубочком, словно старалась занимать на просторной кровати как можно меньше места. Волосы разметались по подушке.

«Все спящие люди похожи на детей, — подумал Птицелов. — Беды оставляют их. И в это время они уязвимы, доверчивы и счастливы. Ненадолго. К примеру, на два часа.»

Он вздохнул, вернулся в гостиную, отыскал справочник по орнитологии, пристроил керосиновую лампу на журнальный стол, а сам прилёг на диван. С книгой о птицах время потекло быстрее.

Ночью грянул мороз. Да такой внезапный, что забытая на веранде бочка с дождевой водой замерзла и лопнула.

Ив лежала у себя в спальне, в пустой постели и злилась, перебирая так и эдак свою судьбу, в которую никак не вписывалась мечта о ребенке. «Ну что дурного, — спрашивала она себя, — в желании иметь малыша? В том, чтобы любить его, обнимать, растить, любоваться им, смотреть, как он меняется?» Она хотела крошечную девочку, такую же красивую и нежную, как она сама. Ив немного увлеклась фантазиями. Ей бы догадаться, что если Солнцу будет угодно дать ей дитя, то это будет настоящая дочь Эрика. Высокая, гибкая, дерзкая девочка, с которой не жди покоя. Не вышивание и не цветоводство станут занимать её, а страшные сказки древности, дикие лошади Суровых Полей и немного папина гитара. Наверняка, ребёнок унаследует волосы и глаза матери, раз уж те несут из рода в род силу древнего народа, но во всем остальном дочь Ив и Эрика будет похожа на отца.

Ив понимала, что все в жизни необходимо заслужить, поэтому она собралась с духом, выбралась из-под одеяла и пошла на кухню варить кашу. Всем не помешает плотно позавтракать перед дорогой.

Свет в гостиной уже горел, дверь в кладовку оказалась открыта. Из ее черной пасти летели на пол коридора зимние тулупы, шапки и варежки. Собственный любимый сапог пролетел в десяти сантиметрах от носа Ив. Она ловко поймала его, стерла с кожи полугодовую пыль.

— Эмиль, там еще были гетры. На верхней полке.

— Что такое гетры?! — голос из-под потолка кладовой не обещал ничего хорошего. Такой тон у Эмиля бывал, когда он крайне злился, и бури было не миновать.

— Неважно, — Ив оценила ситуацию в два счета, развернулась и отправилась назад, вверх по лестнице собирать теплые вещи. Она понимала конфликт на душе Эмиля, и понимала, что лучше всего сейчас поддержать его молча. Ив видела, что Эмиль жалеет несчастную нелегалку, и что ему очень не по сердцу отдать ее под суд. Нелегалы из Южного королевства, с которыми Белая Гильдия привыкла иметь дело, были ворами, разбойниками и прочим сомнительным сбродом, сходящим на их берега ради наживы. А еще были пираты. И с ними разговор выходил короткий и внятный. Но горбатая, жалкая девушка.... Да тут любое сердце бы дрогнуло, тем более сердце Эмиля.

Он сам догнал Ив на лестнице. Смурной, сонный, измученный мыслями. Встал на четыре ступеньки ниже, чтобы ей не приходилось задирать голову.

— Потерпи, — сказал он виновато. — Все утрясется быстро. Обещаю. Хочешь, оставайся дома. Просто я опасаюсь, вдруг бандиты нагрянут...

— И не подумаю, — перебила Ив. — Плевать мне на бандитов. Ты же понимаешь. Но примерку свадебных платьев я откладывать не намерена. Плохая примета, знаешь ли. И тебе нужна помощь, я же вижу.

— Спасибо. Да. Помощь мне нужна. Надо оставить дом чистым, без единой метки о наших гостях. Соберись побыстрее. И, пожалуйста, надень на себя все самое теплое, что найдешь.

— Например, гетры? — улыбнулась Ив.

— И гетры тоже.

Через полчаса все было готово. Обошлись без каши. Просто взяли с собой мясо, овощи, хлеб и воду.

В это же время пришёл Ромир, мальчик лет тринадцати, сонный, но ободренный приключениями и заработанной монетой. Он принес Польге ее вещи, по просьбе Эмиля украденные из таверны. Пленница обрадовалась котомке с родными пожитками, но выразилась в своей манере:

— Какая забота! — сказала она Эмилю. — Теперь буду в тюряге со своим скарбом! Спасибо!

Эмиль промолчал. Он терпеть не мог нытье. Никакое. Ни от кого. Больше всего его бесило собственное нытье. Любое малодушие он топил в тихом ядовитом сарказме. Всегда. Но в этот раз он счел правильным просто промолчать, выгнать всех побыстрее из дома, запереть двери и спрятать ключи в условном месте. Дом и одинокого Панго Эмиль оставил на верного пацаненка Ромира.

Глубокой ночью, освещенной только бортовым фонарём, под горлышко заправленным свежим керосином, они добрались до пристани.

Дул ледяной ветер. С предстоящей зимой ничего нельзя было поделать.

Глава 15 Морской морок

Вельбот шел вдоль берега опасливо, с оглядкой. Так дохлая рыба безвольно мотается по волнам от маяка до буя и обратно — куда прибьет. Тьма стояла густая, шумящая. Пришлось погасить бортовой фонарь, иначе не различить было по левому борту синюю ниточку горизонта. Какой-никакой, а ориентир.

Пальцы в перчатках давно задубели. Эмиль держал фал и ему казалось, что рука напрочь примерзла к канату. И ещё ему казалось, что холод имеет с ним личные счёты с самого его рождения.

Каждый порыв ветра приносил обжигающие брызги, каждая волна, хлынувшая через борт, отзывалась в душе Эмиля злобной радостью. Безразличие стихии узаконивало безразличие как таковое, и немного облегчало муки совести.

Ив дремала у него под рукой. Эмиль грел ее, тоже вечно мерзнущую, совсем не приспособленную природой к походам, невзгодам и непогодам. При этом тонкокожая принцесса могла кому угодно преподать пример выдержки. Эмиль всякий раз поражался ее мужеству, но она мерзла, даже в двух куртках, тулупе и штормовике Эрика. Да и самому Эмилю дозарезу нужно было сейчас кого-то обнимать.

— Хочу пастилы... — сказала ему Ив, когда брызги накатывающей волны в очередной раз упали ей на лицо. — Вот бы целую разноцветную коробку.

— Лично куплю тебе в Гавани огромную коробку. Если обещаешь съесть все сама.

Ив рассмеялась, слегка ткнув Эмиля в бок:

— Я посплю немного. Согреваюсь наконец-то.

— Спи, конечно, — кивнул Эмиль. — Пока идем ровно. По моим расчетам к утру будем в Гавани.

Птицелов вел парусник спокойно, равнодушно смахивая морскую воду с лица. Раз-другой только пощурился на горизонт, убеждаясь, что Солнце не желает просыпаться раньше обычного. Не лето же, в самом деле, ждите. И Птицелов ждал. И остальные ждали.

Польга, что поначалу сидела на корме, запахнутая штормовиком Итты, похожая на недвижный камень, в итоге тоже прилегла и уснула. Море было ей — дом, качка привычна. Идем вдоль берега. Не о том печаль. А о чем — и так ясно.

С рассветом Птицелов дал тревогу, и девушки проснулись.

В первых различимых на востоке сизых облаках горел темно-красный штормовой луч солнца. Ветер усилился и за малое время распорядился по-своему. Побежали высокие бойкие волны, стали поднимать и кидать вельбот друг дружке, баловаться.

Мужчины заранее сбили основной парус. Теперь над лодкой сиротливо подрагивал маленький клочок парусины, стойко удерживающий вельбот на безопасном расстоянии от скалистого берега.

Ив тошнило за борт. Эмиль держал девушку и сам сглатывал дурноту.

Польга проснулась при первом сильном порыве ветра, по-деловому предложила Птицелову помощь. Тот не отказал. Поставил рыбачку у руля, а сам держал парус.

— Лучшее средство от морской болезни — делать что-нибудь! — крикнула Польга Эмилю. — Кончайте блевать и вычерпывайте воду!

Эмиль и Ив молча взяли по жестяной плошке и принялись черпать воду со дна вельбота. Но это помогло ненадолго.

Ветер усиливался, волны плескались через край. В конце концов качка стала такая мощная, что Польга и Птицелов сбили оставшийся парус и легли на дно.

— Ложитесь и держитесь за банку, — скомандовала Польга. — Полчаса еще помотает и утихнет. Если не разобьет нас о скалы.

— Почему не взять весла? — спросил Эмиль.

— Потому что это все равно, что спичками грести в водовороте. Ложись, начальник, коли поместишься.

Эмиль лег, и мир превратился в кошмарный аттракцион. Их мотало и кидало с волны, поднимало и швыряло. В полной темноте вода обрушивалась на людей, лупила по ним без продыху. Нельзя было различить, где небо, а где — дно морское. Они продолжали вычерпывать воду лежа, но лодка наполнялась быстрее.

— Нас несет к берегу! — крикнул Птицелов.

— Это хорошо или плохо? — спросила Ив. Эмиль услышал, что ее голос дрожит.

— Как повезет, — безжалостно ответила Польга. — Либо разобьемся о скалы, либо застрянем на мели и захлебнемся там. Черпайте воду!

— Это не поможет! Гребем! — держась обеими руками за борта парусника, Эмиль поднялся, отцепил прикрепленные у кормы весла и сел грести. Птицелов последовал за ним. Они гребли против волн в четыре весла. Лодку кренило от скопившейся внутри воды, она просела и совсем потеряла устойчивость.

— Томаш! — вдруг крикнул Эмиль. — Впереди!

Но Томаш и сам все видел. Прямо перед ними выросла волна размером с половину дома с Золотым Флюгером. Огромный белый гребень угрожающе пенился.

— Суши весла! Ложись! — заорал Томаш.

Эмиль, не выпуская весел, затащил их внутрь, упал на дно вельбота, прижав собой Ив.

— Прости меня, малышка... — начал он.

В этот момент качка оборвалась. Лодку что-то толкнуло в днище, подкинуло. Но не перевернуло, а потащило по ровному курсу, толчками придавая скорость.

Они лежали в лодке ни живы ни мертвы. Эмиль поднял голову над бортом, но ничего не увидел. Тьма и гребни волн. Их вельбот скользил, едва касаясь бурлящей поверхности воды, подталкиваемый снизу кем-то очень сильным.

Прошло немало времени, пока небо над головами посветлело, волны припали, и вскоре море совсем присмирело. Толчков больше не ощущалось, мир проявлялся во тьме. Облака стали сначала серыми, а потом голубыми и таким же голубым окрасилось небо. Мокрые, замершие люди, ощутившие не только счастье остаться в живых, но и переставшие чувствовать себя вывернутыми наизнанку, осторожно сели на дне своей посудины.

Вельбот медленно дрейфовал среди спокойного моря, из разъяренного чудовища ставшим вдруг ласковым котенком. Солнце уже висело высоко над горизонтом и искрилось по поверхности желтыми цветочками куриной слепоты. Берег пропал из видимости.

— Ведьма! Вот ведьма! — выругалась Ив и обняла Эмиля. — Чтоб я еще раз!

— Больше никогда. Обещаю, — хмуро выдавил Эмиль. Он сунул руку в карман, там его палец обняли крохотные ручки. Фортуна была в порядке, а Эмиль не смог вспомнить другого похожего случая, когда бы так отчаянно на себя злился.

Вельбот — это тебе не ялик. Киль у него глубокий, паруса сильные, маневренные. С внезапным штормом справился бы, не будь перегружен. А теперь гадай, кто им помог и что это вообще было. И что произлошло бы, если бы не чудо.

Они повернули спиной к горизонту, вычерпали воду и подняли паруса, чтобы найти потерянный берег.

— Смотрите! — крикнула вдруг Ив. — Вон там! Левее! Море кипит!

Птицелов, сидевший на банке, обернулся. Эмиль замер с черпаком в руке. И только Польга по-деловому приложила руку козырьком к шляпе: мол, дурью не майтесь, горе рыбаки.

Море действительно кипело вдалеке. Задиралось вверх громадным зеленым пузырем. Это было уже не то черное море, что мучило и топило их. Оно превратилось в сверкающее живое зеркало, зелёно-синее бархатное поле, покрыто зябкой рябью от лёгкого ветерка.

Водный пузырь вырос величиной с бриг и вдруг лопнул.

И тогда они увидели рыбу-великана.

Она вырвалась из морской пучины наружу, вырвалась так резко и тяжело, что ручьи хлынули потоками с горбатой спины. Огромная, как рыбацкий баркас и прозрачная, как медуза, казалось, она тоже состояла из зеленой морской воды.

На мгновенье рыба замерла в воздухе, сверкнула чешуей и вдруг полетела над волнами, будто имела крылья. Да она их и имела — плоские, здоровенные плавники.

«Такие вполне могут служить крыльями,» — подумал Эмиль, но сразу остановил себя. Сознательно решил не объяснять увиденное никакими законами аэродинамики, а просто наблюдать.

Рыба-великан приблизилась, проплыла по воздуху мимо лодки, медленно поворачивая широкий хвост то влево, то вправо.

Совершив широкий круг вокруг путешественников, она снова вильнула хвостищем и полетела рядом, сопровождая лодку по правому флангу.

В животе у рыбы-великана, как в большущей стеклянной банке, плавали живые синие скаты. Время от времени скаты искрили маленькими молниями, и тогда вся рыбина загоралась на мгновение сотнями неярких огоньков.

У всех на душе вдруг стало спокойно, все примолкли. В тот миг каждый услышал тихую музыку. Она звучала не явно, а просто в голове, словно давно знакомая мелодия, которая случайно пришла на ум.

Эмиль вспомнил одну флейтовую мелодию, похожую на перезвон колокольчиков. Эта мелодия зазвучала в мыслях, успокаивая их и прогоняя злость.

Рыба-великан долго следовала вместе с лодкой, может час, а, может, и больше. Но потом затея ей наскучила, и рыба резко нырнула в море, вошла в него, взорвав высокие волны.

Лодку замотало, музыка в мыслях Эмиля затихла. Наваждение тишины прошло, и Томаш, не отрывая взгляда от того места, где рыба-великан ушла под воду, сказал:

— Вот так да! Надо же! Никогда такого не видел. Может, луностояние? Морок морской?

— Не думаю, — возразил Эмиль. — О рыбе-великане в Долине болтали еще до всякого луностояния. Многие ее видели, а некоторые даже поймать пытались.

— Зря стараются. Волшебных рыб не поймать, — подала голос Польга.

— Как и волшебных птиц... — Птицелов грустно втянул голову в плечи, отвернулся и стал смотреть вперед.

Там, на горизонте, очень далеко, но все же отчетливо появился крошечный силуэт Купеческой Гавани.

Глава 16 Ультиматум

Ранним утром, пока Эрик и Итта спали в доме Тигиля Талески, а сам Тигиль, усталый и озадаченный, возвращался с гвардейцами из леса, в порту Гавани появился неуклюжий трехмачтовый бриг.

Заранее выбросил сине-белый флаг переговоров и уверенно направился к пристани. Флаг заметили не сразу и начальника порта разбудили поздно, когда уже был брошен трап. Ночной шторм угомонился, но береговые волны продолжали упрямо бить корабль серных ведьм об высокие доки пристани.

Начальник порта бежал к трапу, скользя по ночном льду, нервно застегивая на груди сюртук. Его колотила дрожь и не только от холода.

Едва продрав глаза и оценив весь ужас происходящего, он отправил людей за начальником королевской разведки и за начальником полицейской гвардии. Других представителей власти в небольшом портовом городе не было.

Спустя час незваные гости и представители власти сели в здании городского совета для переговоров.

Тигиль пришёл последним. Гонцы с новостями перехватили его у городских ворот.

В то утро Тигиль Талески так и не попал домой поцеловать жену и дочку, сразу отправился в штаб Белой Гильдии, чтобы наскоро переодеться и вдоволь напиться воды. Нужно было освежить голову и взять себя в руки.

«Ведьма лысая, самая злющая ведьма, где же Эмиль?!» — Начальник Белой Гильдии короля рассеянно порылся в кармане. Достал оттуда сосновую шишку, смятую бумажку со списком дежурств, головку замка молнии и крохотный розовый носок своей дочери. Платка не было, поэтому он просто утёр лоб рукой. Голова болела зверски. Больше всего на свете хотелось сунуть её в ведро с холодной водой и так стоять, пока не полегчает. А потом спать долгим сном, в который ежечасно не вырвается пронзительный детский плач.

Тигиль умылся из кувшина, не заботясь о пролитой на ковёр кабинета воде, скинул кожаную куртку на пол, надел гвардейский китель и сказал помощнику:

— Пошли ко мне домой кого-нибудь потолковее. А лучше сам. Там наши люди. Эрик Травинский, Итта Элиман. Они нужны мне здесь прямо сейчас.

Затем Тигиль пересек площадь, поднялся по широкой лестнице, ведущей к помпезным дверям городского совета, вошёл в зал заседания и оглядел присутствующих.

В желтом полосатом кресле ёрзал, нарочито перебрасывая ногу на ногу, начальник порта — крепенький лысоватый старичок. Привыкший заниматься отгрузками и липовыми бумагами пиратских судов, изящный дипломат по части договариваться о цене и добавочной стоимости партий тканей, кофе и прочей заграничной радости, прибывающей в гавань с купеческими судами, наедине с врагом он чувствовал себя не в своей тарелке. Новая тарелка была слишком скользкая и большая. Начальник порта обрадовался Тигилю, как родному: уж этот-то, несмотря на молодость, повидал серных ведьм предостаточно и наверняка знает, что делать.

Рядом со взволнованным старичком, на краю такого же полосатого кресла, застыл в военной выправке начальник полицейской гвардии Купеческой Гавани — седой мужчина средних лет, с сухой, шелушащейся кожей, сверлящий всех и каждого ожидающим подвоха взглядом. Тот, напротив, Тигиля недолюбливал, считал выскочкой и желторотым юнцом, по воле случая и по причине близкой дружбы с бывшим начальником королевской разведки занявшим этот высокий пост. Военный сурово сверил послов глазами, на Тигиля он не рассчитывал.

Перед представителями власти, за круглым столом переговоров, чаще используемого для банкетов, чем для решающих политических дебатов, по-хозяйски уверенно сидели трое. Две ведьмы и один чернобородый мужик.

Тигиль действительно повидал серных ведьм предостаточно. Но никакой радости встретить их снова не испытывал.

На втором курсе Туона Тигиль и его друзья и думать не собирались ни о какой службе в разведке, грызли науку и искусство в любое свободное от празднования юности время.

А потом началась война, недолгая, но ужасная, которая изменила все. В Туон прибыл начальник Белой Гильдии и начал отбор юношей и девушек для воспитания новой королевской разведки. Тигиль познакомился с Уленом. Дружба вспыхнула в момент, как случается, когда провидение берет дело в свои руки. Угрюмый подросток, будущий биолог и веселый рыжий дядька, такой широкий, что в некоторые двери входил только боком, член королевского совета, настоящая легенда. Они стали не разлей вода.

Бешеная энергия Улена тогда околдовала многих. Все захотели учиться у него, встать на защиту родины, приносить королевству пользу. Все хотели, а на курс попали только двадцать человек. В основном, потомки древних народов, но не только.

Молодая Гильдия не допускалась до горячих точек, делала черную работу по-мелочи. Исключительный статус получил только Тигиль. Он испытал свой меч сразу на шее серной ведьмы, не только потому что был прирожденный мастер боя. Испытание кровью столетиями входило в принципы Улена на выбор преемника. Четырнадцатилетний Тигиль не подвел, и Улен начал готовить талантливого парнишку себе на смену.

Победа принесла воодушевление, но не вернула прежний беспечный порядок. Было ясно — ведьмы не привыкли отступать от своих планов.

Восемь последующих лет стали тому доказательством. Ведьмы по-всякому старались подорвать благополучие Северного королевства. Насылали то полчища поляньяков, то хищных грибов, то прочую изобретательную пакость. Но королевство выстояло даже под натиском древних ветров Унтара, поправило на домах черепицу, построило новые башни и переплавило разрушенные леса в бумагу.

Теперь серные ведьмы пренебрегли договором и ступили на землю Северного полуострова лично. Тигиль лучше всех понимал, что это значило.

Перед ним сидели две низкорослые женщины атлетического телосложения. Пепельный цвет кожи и белые, с рождения седые волосы дали им народное имя — серные ведьмы. Сами себя они называли — морригане.

Широкие переносицы, глубоко посаженные глаза, мясистые подбородки. Эта раса нового мира одним только внешним видом ясно объясняла свою активную завоевательскую позицию. Их религия и понятия развивались изолированно, и когда, полтора века назад, они спустились с гор в большой мир, то уже имели не только твердые убеждения относительно всех прочих и самих себя, но и высокий уровень боевых и технических возможностей. Не говоря уже об особых «природных» данных. Они умели подчинять умы и имели недюжую силу. Потому и вели себя так уверенно. Сидели и нагло пялились Тигилю в глаза, даже не потрудившись снять дубленые тулупы из водколачьей шкуры.

Первым делом начальник Белой Гильдии оценил татуировки военного статуса на лбу воительниц — стрелы с положенным по рангу количеством насечек на оперении. Чин одной ведьмы соответствовал генеральскому, другая сходила за офицера попроще.

«Надо же, какие шишки притащились...» — хмуро подумал Тигиль и не стал придерживаться правил приличия, просто сел в свободное кресло, положил руки не стол, изявляя намерение говорить.

— Тигиль Талески, — начал он. — Представитель королевской власти. Мы чтим правила переговоров. Готовы выслушать ваши объяснения.

— Нарида Алтак, — низким резким голосом назвала свое имя генеральша. — Глава силового управления национальными меньшинствами. Со мной помощник главы сил подавления сопротивления и (она указала на чернобородого хмурого мужика) придворный... советник. Говорить буду я. По проверенным сведениям на вашей территории скрывается наш государственный преступник. Он должен быть найден и выдан нам. Поверьте, господин Талески, на этот раз мы делаем вам большое одолжение. Не будь она нам так нужна, мы бы с радостью оставили её вам и наслаждались вашими проблемами.

— Она? — начальник порта побледнел ещё сильнее. — Светлое Солнце! Она ведьма?

— В каком-то смысле. — Поморщилась Нарида Алтак. — Она владеет природной магией.

— Что за природная магия? Никогда не слышал! — начальник полиции сверкнул глазами и угрожающе откашлялся. А начальник порта расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и слегка вжался в кресло, рассчитывая стать чуточку меньше обычного.

— Когда у вас начнется мор — узнаете сполна. — Резко ответила ведьма. — Понимаю, не в ваших полномочиях решать подобные вопросы. Но время дорого. В первую очередь, для вас. Официально просим содействия по поимке.

— Не волнуйтесь за мои полномочия, — осадил дерзких гостей Тигиль. — Лучшие годы на ваших нелегалов потратил. Итак, кого мы ищем?

— Женщина лет двадцати. Горбунья. Светлые волосы, средний рост человека.

Тигиль сглотнул, но больше ничем себя не выдал.

— Не густо информации, — выдержав тяжелый взгляд ведьмы, сказал он. — А почему вы решили начать с Гавани? Почему не Кивид? Главный порт королевства. Ваши нелегалы страсть его любили, помнится.

— Вы же понимаете, что без должной информации мы бы не стали сходить на берег.

— Разведка? Очень интересно!

— Разведка работает всегда. Вне всех договоров. Без разведки враждующие страны существовать не могут. Вы изучали стратегию, господин Талески?

— Я изучал не только стратегию, но и ваши нравы. Поэтому я не удивлен.

— Тогда вы все понимаете. Ее видели здесь, на этой части побережья. Преступница выдает себя за рыбачку и успешно дурит головы вашим рыбакам. Она опасна. Для каждого, кто с ней встретится. Поэтому в ваших интересах как можно быстрее организовать поиски и дать разрешение на поиски нашим людям. У нас в команде тринадцать опытных воинов. Просим разрешения им сойти на берег.

— Вот как! — Тигиль поднял тонкие брови. — Тринадцать воинов? У вас на борту?

— Да. Что вас удивляет? Мы ловим преступника.

— Я вас понял. Но чтобы принять решение, мне необходимо подумать.

— Времени у вас немного.

— Сами говорите, что она у нас давно околачивается. Так что мы уже привыкли жить под угрозой. Потерпим еще чуть-чуть. Не надо нас запугивать.

— Выдача государственных преступников входит в договор между нашими странами. Никакого запугивания. Вы сами все знаете. Ваши разведчики тоже оскверняют наши земли, вынюхивают и высматривают. Вы наверняка в курсе — наша армия растет и крепчает.

— Мы в курсе. — Тигиль встал. — Но времени на принятие решения я возьму столько, сколько потребуется. Ждите!

Тигиль ворвался в штаб Белой Гильдии бледный и злой. Челюсть его тряслась.

— Где они? — рявкнул он помощнику.

— У вас. Хлещут кофе. Разбудить их было не так уж просто...

Тигиль не стал слушать, залетел в кабинет и хлопнул дверью перед носом секретаря.

Увидев злого Талески, Эрик с болезненным усилием собрал в струну свое тощее тело, до этого момента удерживаемое в сидячем положении только столом и локтями. Лохмат и помят он был донельзя. Итта, успевшая свернуть нечесаные волосы в узел и почистить куртку, замерла в кресле начальника с чашкой кофе в руках.

— Что это за ведьмовщина? — набросился Тигиль на Эрика. — Что? Я тебя спрашиваю! Знаешь кого мы обнаружили на дороге в Купеческую гавань?

— Кого? — ошарашенно переспросил Эрик.

— Никого! Только лошади! Оседланные черные лошади, украденные из конюшни Гавани две недели назад.

— А мужики?

— Никаких мужиков, Эр. Мы прочесали весь лес и весь Молочный Хутор. Ни души. Врубаешься? И, знаешь, что самое интересное?! Лошади, застрявшие в топи. Те самые, что гнались за тобой! Три лошади в трясине. А всадников нет. Как тебе?

— Круто...

— Это не круто. Это очень плохо. У меня самые жуткие варианты.

— У меня тоже. — Эрик стал серьезным. — Но будь это даже оборотни, они бы полюбому застряли в трясине. Увязли бы по самые свои волосатые причиндалы.

— Вот именно! Потому что это не оборотни. — Тигиль выдохнул. — А теперь самые свежие новости. У нас в порту еще один корабль, а в здании совета сидят две серные ведьмы, одна — генеральского чина, с ними — черный бородатый мужик вот с таким носярой и, знаешь, что они требуют? Найти и выдать им вашу рыбачку!

— Ничего себе! — Эрик вскочил, тотчас врезавшись головой в низко висящую люстру. — Вот те на! Государственная преступница! Чтоб меня лешаки драли!

— Погодите вы оба, — Итта, которая за время разговора успела отыскать в шкафу кружку и налить из кофейника Тигилю кофе, протянула взбешенному начальнику бодрящий напиток. — На вот, выпей. Что-то ты совсем с катушек слетел.

— Ты понимаешь всю сложность ситуации, Итта? — Тигиль не сбавил тона, но кружку с кофе принял. — Выдадим мы им вашу рыбачку или нет — все равно — это прогиб.

— Я понимаю. Но я сейчас о другом. Может, рыбачка — только повод.

— А я о чем?!

— Есть очень простой способ проверить. Возьми меня на заседание.

— Зачем еще?

— Вспомни! После войны, когда нелегалов в королевстве было пруд пруди, был случай с детьми коменданта Кивида...

— Это когда бандиты взяли заложников, убили детей, а обвинили во всем дриаду?

— Вот именно! А кого Улен возил на слушание дела?

— Тебя. — Тигиль так резко поставил кружку на стол, что кофе обляпал все разбросанные на нем бумаги. — Я понял. Пошли.

— А я? — возмутился Эрик.

— А ты добудь мне Эма.

— Смешно!

— Не смешно. У него в руках благополучие королевства, по крайней мере очень на это надеюсь. С этим не шутят! Надо послать людей ему на помощь.

— Не волнуйся так. Эмиль наверняка уже в пути, — заверила Итта. — По закону он должен сдать нелегалку в участок. А Эмиль чтит закон и не откладывает делать то, что должен. Скоро у тебя будут и преступница и Эмиль.

— А если она действительно опасна? Ты сама-то не волнуешься за своего парня?

— Я была у нее в душе. В таких глубинах, где не бывала она сама. Она не опасна. Идем, узнаем, чего ведьмы хотят на самом деле.

— Не вздумай грохнуться там в обморок, — мрачно напомнил Эрик и снова плюхнулся в кресло. — Ведьма знает что творится! На самом деле, где Эм?!

Тигиль распахнул двери зала заседания городского совета, пропуская Итту вперед:

— Я привел эксперта. Она может помочь в поиске.

— Эксперт? — переспросила ведьма. — Вы пытаетесь морочить нам голову, господин Талески?

— Ни в коем случае! — Итта поборола страх, натянула уверенное лицо, включила дар и села на свободный стул. — Напротив, по предварительному решению мы готовы с вами сотрудничать. Тигиль Талески обрисовал ситуацию в общих чертах. Мне нужны подробности. Какие обвинения вы предъявляете женщине, которую ищите?

— Подробности вас не касаются, леди. Достаточно того, что искомая совершила ряд государственных преступлений. А для вас достаточно того, что она находится у вас нелегально. Найдите ее. Больше ничего не требуется.

— Где ваши разведчики видели её в последний раз?

Итта слушала ведьм и не понимала их чувств. Все было, как в тумане. Ясное дело, врут, но в чем? Она щупала их и так и эдак, пока не испытала резкое знакомое ощущение, будто кто-то пытается вскрыть ее мысли консервным ножом. То самое, вчерашнее чувство. Итта заерзала, оглянулась и поймала взгляд бородатого мужика. Глаза его были черные, как уголь. Итта все поняла и выключила дар.

Мужик наклонился к генеральше, раздул ноздри огромного орлиного носа и забасил начальнице что-то на ухо.

Нарида Алтак спокойно поднялась, сложила мускулистые руки на большой, запахнутой тулупом груди. Из-за глубоко посаженных глаз её пристальный тяжелый взгляд не выражал никаких понятных человеку эмоций.

— Я так и думала, — ровным тоном произнесла она. — Ваш эксперт — телепатка. Красивый ход, господин Талески. Но мы были к нему готовы. Переговоры закончены. Если вы не найдете горбунью, мы будем требовать аудиенции с Кавеном. Проволочка дорого вам обойдется. Ведьма, которую вы отказываетесь искать, сама устроит вам проблемы. А мы возвращаемся на корабль. Дайте знать, когда король будет готов к встрече.

Шея Тигиля покраснела от гнева. Не глядя на начальника порта и начальника полицейской гвардии, начальник королевской разведки хмуро выдавил:

— Мы постараемся найти вашу преступницу. Сами.

За окном истошно заорали вездесущие чайки.

Уладив внутренние дела города, в одно утро оказавшегося в чрезвычайном положении, Тигиль и Итта вышли из здания городского совета и поплелись через площадь в штаб Белой Гильдии, к Эрику.

В Купеческой Гавани уже стоял полдень. Солнышко светило, но ветерок дул морозный. Взволнованные горожане столпились в порту, дивясь на вражеский корабль.

— Просто отлично, — холодно выдал Тигиль. — Всего-то надо было узнать их истинные намерения.

— Как ты себе это представляешь, когда у самих переговорщиков сидит телепат? — глухо ответила Итта. — Знаешь, я почти уверена, что это тот самый бандит, который вчера руководил погоней. Тоже лез мне в голову. И чувства...

— Маловероятно. Он бы не успел.

— Хочешь сказать, у них много таких? Ититтов?

— От ведьм можно чего угодно ждать. После хищных грибов-то. Итта, я не могу думать обо всем сразу. Сейчас у нас только одна задача — выдать ведьмам их нелегалку. Чем быстрее, тем лучше. Для нас всех. Ты их здорово разозлила.

Тигиль потер ладонью ноющий лоб и стал тяжело подниматься по лестнице. Штаб Белой Гильдии находился прямо над городской библиотекой и личный состав у Тигиля был крохотный. При необходимости можно было подключить полицейскую гвардию и охрану порта, или, если ситуация требует, собрать срочной почтой членов королевской разведки, живущих по всему королевству.

Сейчас Тигилю следовало писать рапорт королю, невнятный и неутешительный рапорт.

Итта слышала, что Тигиль на пределе. У него просто-напросто кончились силы и требовалось немедленно часик-другой поспать. Она смотрела на взрослого Тигиля и видела того мальчика с черным каре, перевязанным по лбу бечевкой, лучшего друга ее Эмиля, с которым они совершили кучу шалостей, а потом еще больше серьезных подвигов. Взрослая жизнь все порешала на свой манер. Никогда раньше Итта не видела Тигиля таким измученным.

— Тебе надо отдохнуть... — сказала она другу. — Как раз сейчас подходящий момент. Заседание начальников назначено на вечер. Порт охраняется. Пошли людей встречать Эмиля и на дорогу и в гавань, а сам ляг в кабинете. Дома у тебя выспаться не вариант. Мы с Эриком будем ждать в порту. Зная Эмиля, ставлю свой новый этюдник на то, что он приплывает на ялике. Подождём до вечера. А ты пока поспи. Говорю тебе это, как телепат.

— Ты же не телепат! — губы Тигиля невольно вытянулись в тонкую вымученную улыбку.

— Всё женщины — телепаты, Тиг. Более или менее. Спроси у своей жены.

Глава 17 Два пера

Купеческая гавань прекрасна на закате. Силуэт порта горит золотым или алым. Высокие верфи бросают на причал причудливые тени и каждый корабль светится в заходящем солнце словно мифический водный дракон Къяра.

Вечер был именно таким — ясным, морозным. Прозрачная после шторма вода открывала у берега каменистое дно, обжитое морскими звездами всех цветов и размеров. Чайки кружили над лодкой, думая, что рыбаки поделятся с ними мелочевкой. Порт приближался.

Они миновали шумную бухту рыбацкий шхун, чей берег был завален ящиками для рыбы, лебёдками и тралами. Усталые рыбаки разгружали трюмы, рыба, похожая на серебряные слитки, сыпалась из сетей в контейнеры.

Следом за промысловым доком потекла уютная пристань малых лодок. Каких тут только не было! Скромные, покрытые тиной лодченки и шикарные парусники, ухоженные, аккуратно выкрашенные, превращенные стараниями хозяев в уютные домики не воде. Одни уже спали на берегу, укрытые зимними тентами, а другие никак не могли расстаться с летним сезоном, продолжая покачиваться на белой прибрежной волне.

Вельбот Птицелова обогнул поворот и взору путешественников открылись далеко уходящий край земли и акватория кораблей дальних странствий.

Здесь располагались двух-трех мачтовые суда родного флота и чужедальние корабли гостей — купцов, послов, путешественников.

Длинные, плоские шлюпки портовой службы курсировали между кораблями. Движение было непривычно оживленным. Центральный причал тоже полнился всяким праздным народом, среди которого подозрительно часто мелькали гвардейские тужурки.

В отдалении от берега, оцепленный красными лодками охраны, стоял на якоре большой, пузатый, как пивная бочка военный бриг серных ведьм. На мачте реял бело-синий флаг переговоров.

— Чтоб я сдох... — проговорил Эмиль. — Ну надо же! Неужели настолько все плохо? Томаш, правим назад, причалим подальше отсюда.

— Что случилось?

— Видите корабль?

Томаш прищурился против солнца, разглядел флаг.

— Переговоры? Ба! А корабль-то под усиленной охраной. Кто это?

— Это, Томаш, серные ведьмы. Их военный корабль.

— Какого лешего они здесь делают? — у Птицелова аж глаза на лоб полезли.

— У меня есть пару предположение. — Эмиль глянул из-за плеча на Польгу.

Та оцепенела, сгорбилась, обняла себя руками. Глаза её стали презрительно опустевшими.

— Гляди-ка, — сжав губы, выдавила она. — Явились — не запылились.

И отвернулась от всех, пряча лицо, делая вид, что занята рулем вельбота. Можно было бы нырнуть за борт. Но ей не уплыть. Кругом ледяная вода. А Эмиль следит. Он не даст ей утонуть и сбежать не даст. Она это понимала.

— Смотри, Эм! — Ив закричала и замахала руками, указывая на берег, туда, где между лодками виднелось свободное причальное место. — Наши!

Итта и Эрик ждали их на берегу, в отдалении от толпы галдящих зевак. Им даже не было нужды махать руками. Долговязая фигура Эрика сразу бросалась в глаза.

Малый парус безжизненно сложил свое единственное крыло, Эмиль сел за весла и вскоре вельбот уже расчесывал килем подводные волосы водорослей, растущих у самого края воды.

— Давайте — давайте. Правее. Нажми на весло. Ай, молодца. — Эрик зашел в воду по голенище, ловко подхватил вельбот за нос. — Тут сегодня аншлаг почище чем на весеннюю ярмарку, так что мы сразу, как только Итта вас почуяла, поспешили забить местечко.

— Это не самая главная информация, верно? — Эмиль перебросил канат брату, соскочил на землю и они вдвоем подтащили лодку на сушу.

— Зришь в корень. Но мы поговорим не здесь.

Томаш тоже спрыгнул на берег, Эрик пожал ему руку.

— Спасибо, что привезли нам капитана. Без него тут весь город на ушах.

— Не паясничай, — раздраженно вставил Эмиль.

— И не думаю. Люблю вежливость!

Подтверждая сказанное, Эрик с театральным поклоном повернулся к оставшимся на борту девушкам:

— Дамы!

Сперва он протянул руки, подхватил Ив под мышки, вытащил из лодки и, никого не стесняясь, поцеловал прямо в губы.

— Отлично смотришься в этих нарядах, — отлипнув от невесты, сообщил он.

В двух куртках и штормовике Ив выглядела как самый симпатичный в мире мешок картошки.

— Тебе же сказали, — стиснутая объятиями, Ив улыбалась, — не паясничай.

— Ты вся мокрая. А губы такие холодные губы, будто я со снежной бабой целуюсь. Дай-ка сюда штормовик. — Эрик снял с Ив штормовик, и мокрые куртки, потом завернул её в свой сухой и тёплый тулуп и остался на морозе в одном сером свитере. — Вы там купались, что ли?

— Типа того, — ответил Эмиль. — Какой план?

— Самый заурядный. Валить огородами.

Томаш помог несчастной Польге выйти из лодки, и Эрик, все еще пребывающий под чарами агрессивной вежливости, сразу протянул ей руку. Итта видела, как жадно разглядывает он жалкую, мокрую горбунью в шляпе.

— Здравствуйте! Я — Эрик.

— Думаешь, стоит со мной знакомиться? — ощетинилась Польга. — Мне этого-то по уши хватило. — Польга угрюмо кивнула в сторону Эмиля. — Второй такой-же — уж слишком.

— Она мне нравится, — заулыбался Эрик и тут же погасил улыбку. — Снимите шляпу, леди, наденьте это и спрячьте лицо. — Он подал Польге штормовик. — Вы очень важная персона в этот осенний вечер. Но мне бы хотелось доставить вас в одно укромное место без привлечения городского оркестра. Тем более, что, честно говоря, играет он дерьмово.

Польга поморщилась и решила ничего не отвечать болтливой копии Эмиля, а надеть штормовик молча.

— Её ищут? — спросил Эмиль.

— Всем городом. — Кивнул Эрик. — Так что давайте в темпе.

Они собрали вещи, вытащили лодку на берег и пошли прочь от площади и толпы, закоулками, переулками, садами. Польга шла посередине, остальные прикрывали горбатую фигуру от любопытных глаз.

Ранние осенние сумерки поспешно обживали улицы. В домах загорались лампы, а мир внешний наполнялся холодными тенями, темными углами, бродячими котами и тепло одетыми упрямцами, желающими гулять снаружи, вместо того, чтобы сидеть дома у теплой печки.

Эрик тараторил без пауз.

— Я здесь все облазил ещё в тот раз, когда мы гуляли свадьбу Тигиля. Пока прятал конверты с рунами. Потом Эм с Тигом двое суток их искали, да и то половины не нашли. Так что кое-какие тайные дорожки я знаю, да! В штабе сейчас горячее время. Там нам так обрадуются, что посидеть-потрещать не дадут. Конечно, у Тигиля ещё хуже. Малютка Дора установила свой порядок. По ночам у них теперь не спят, Атаи больше не готовит свои фирменные вареники и вообще ходит, как привидение туманных гор.

— Очень яркий портрет семейной жизни, — фыркнула Ив.

— Ну, что ты! Мне даже понравилось!

— Он врет, — не сдержала улыбки Итта.

— Сама знаю!

— Потом ещё, конечно, ночные кормления, — как ни в чем не бывало продолжал Эрик. — Повсюду пелёнки и...

— Эр, заткнись, — мрачно оборвал его Эмиль. — Тебе что, говорить не о чем?

— А сам как думаешь? Видел какой ажиотаж в Гавани? А теперь сложи два плюс два.

— Сложил. Ещё вчера. Хотя такого размаха, признаться, не ожидал.

— Тогда ты понимаешь, что нам надо добраться до Тига незамеченным.

— Это, по-твоему, незамеченным? — прошипел Эмиль. — Ты же орёшь на всю улицу.

Мимо них как раз проходила весёлая компания молодых людей. Румяная девушка в пальто держала под руку какого-то франта и хохотала зарозительно громко. Видимо, франт ей был по сердцу.

— Вот! — Эрик многозначительно поднял вверх указательный палец. — Все орут, а я сливаюсь с толпой. Гвардейцы ищут серьёзных людей. Как раз таких, как ты. Лучше опусти капюшон пониже и не мешай мне производить впечатление на новою знакомую.

— Сливаться с толпой — не лучший твой стратегический навык, Эр, — резонно напомнила Итта. — У тебя рост — два метра и два сантиметра.

На это Эрик только звучно гыкнул.

Польга молчала всю дорогу, шла с трудом, ноги не слушались и каждый шаг давался ей точно с болью.

В старом переулке, где каменка давно пошла волнами, Польга споткнулась, чуть не упала. Томаш поймал рыбачку, поднял упавшую на дорогу котомку и вернул девушке.

— Наверное, стоит им довериться... — не подыскав никаких других одобряющих слов, сказал он тихо.

— Вы их давно знаете? — заглянув в суровое лицо Птицелова, поинтересовалась Польга.

— Три дня.

— А меня?

— Один.

— Достаточно, чтобы довериться, — кивнула девушка.

Томаш и сам понял, что ляпнул глупость.

— Пожалуй, да, звучит неубедительно. Обычно я недолюбливаю людей, но...

— А вот это правильно. — Перебила Польга. — Любить их особо не за что.

Больше они не разговаривали.

Вскоре притих и Эрик.

Жена Тигиля Атаи никогда не задергивала в доме штор. Она принадлежала к древнему кочевому племени ойёллей, поэтому тоска по просторам была у нее в крови. Небо в окне ее успокаивало, не говоря уже о море.

Но в тот вечер, когда Тигиль возвращался домой, проспав вместо двух часов целых четыре, он увидел, что шторы на кухне плотно закрыты, свет горит, а ворота во двор заперты на засов. Тигиль понял, что его уже ожидают с уловом.

Друзья из Долины Зеленых Холмов так часто сиживали у Тигиля на кухне, что у каждого было излюбленное место за столом. Эрик с Иттой всегда сидели рядом, чтобы проще было перекидываться колкостями. Эрик занимал стул с высокой спинкой, а Итта подпирала спиной буфет. Ив вообще редко присаживалась. Предпочитала помогать Атаи по кухне, наслаждаясь разговорами на темы, по которым тосковала. Они делились рецептами вкусных блюд и отваров трав для полоскания одежды, сплетничали о мальчишках и обсуждали моду — все то, что в общении с Иттой было практически табу.

Эмиль же обычно выбирал мягкий стул без спинки, в самом неудобном, на взгляд Тигиля, месте. Однако Эмиль умудрялся как-то удачно складывать ноги, зацепив их за ножку стола, согнуть колесом спину и облокотиться локтями на стол так, что, в итоге, удивительным образом принимал уютную позу.

В этот раз Эмиль сидел иначе — напряженно и собрано. Всем пришлось потесниться.

Справа от Эмиля на самом краешке стула в обречено-неловкой позе замерла та самая нелегалка. Поставленная перед ней еда оставалась нетронутой. Вилка лежала справа от тарелки с картошкой.

Горбунья, которую алчно хотели получить серные ведьмы, представляла собой такое жалкое зрелище, что в душе Тигиля прежним пламенем вспыхнули и старая ненависть к серным ведьмам, и сострадание ко всем, к кому не благоволит судьба.

Тигиля так приковала рыбачка, что он не сразу заметил рядом с ней незнакомого мужчину, с аппетитом хлебающего горячий чай.

Крепкий, и какой-то самостоятельный, совершенно отдельный от всего происходящего, человек. О нем Тигиль ничего не знал.

— Вы кто? — спросил он с порога, обращаясь к Птицелову.

Мужчина аккуратно отставил чашку, привстал со стула, протянул хозяину дома широкую крепкую ладонь и душевно пожал Тигилю руку:

— Томаш. Птицелов.

— Томаш нас привез на своем вельботе. Лодка у него отличная и все-равно чуть не утопли. Околели и вымокли до нитки. — Эмиль встал и обнял друга.- Привет. Видишь, какие дела...

— Да, как в старые недобрые. Рад тебе. Честно говоря, со всех сторон рад. Надо бы словечком перекинуться. — Тигиль покосился на Томаша. — Но времени нет. У меня заседание скоро. Город на ушах стоит. А я еще хотел побеседовать с дамой. — И Тигиль обратился к Польге:

— Здравствуйте!

— И вам не хворать, — подозревая недоброе, ответила та.

— Я — Тигиль Талески. Начальник Белой Гильдии короля. Внутренняя разведка. У меня к вам пару вопросов.

— Ничего себе, — Польга поглядела на Тигиля с вызовом и даже подняла домиком тонкие брови. — Большой человек. Буду на том свете всем про вас рассказывать.

— Перестань, — заступился Эмиль.

— А то что? — на лице Польги дернулась злая мышца, он женщина спрятала свой гнев, взяла себя в руки и сказала Эмилю:

— Слушай, начальник! Ты — хороший парень, но у обстоятельств на посылках. Мне же — дорога дальняя. Пользы вам от меня — с куриный нос. Не тратьте напрасно время.

— В чем тебя обвиняют? — спросил Тигиль.

— В том, что я есть, — сухо ответила Польга. — Предполагаю, что так.

— То есть ведьмы и впрямь прибыли за тобой и не лгут? — продолжал допрос Тигиль.

— Они всегда лгут. Наврали, что я преступница. Ещё, поди, чего насыпали. Но да, скорее всего явились за мной, раз говорят.

— Зачем ты им?

— Я не знаю. Давно охотятся по мою шкуру. Слишком много чести, ради простого убийства. Сама голову ломаю, зачем я им сдалась. Но ничего, скоро выясним.

— Они поставили ультиматум. — Сообщил Тигиль. — Или ты или разрыв мирного договора. Пошли ва банк.

— Грош цена вашему мирному договору, чтоб вы знали. Они просто укрепляют армию. Вот и все. — Польга отвернулась, сглатывая комок в горле, и тихо добавила:

— И чего я в шторм не утопла? Дура! Сиганула бы за борт. И все бы выкусили. Знала бы, что ведьмы здесь, точно бы сиганула.

Эмиль уперся ладонями в стол, резко поднял сосредоточенное, серьезное лицо, словно ухватил за хвост очень важную мысль.

В другой комнате заплакал младенец.

Тигиль постоял, размышляя, глядя в сторону, в зашторенное окно, гоняя в голове напрасные варианты, внутренне споря с самим собой. Все молчали, ждали, что он скажет. Наконец, Тигиль Талески вдохнул поглубже, а затем шумно выдохнул.

— Ситуация патовая. Рисковать я не имею права. Все королевство на кон поставить ради тебя не могу. Так что новости для тебя печальные. Утром передадим тебя из рук в руки на их корабль. Других вариантов нет.

Никто не сказал ни слова, только Томаш неодобрительно кашлянул в кулак.

— Прошу меня простить, — обратился Тигиль к своим, — у меня заседание. Надо им доложить хоть что-то. Я вернусь.

— Я с тобой, — Эмиль поднялся, не глядя на удивленные, полные незаданных вопросов, лица друзей. — Поговорим по дороге. Польга! Смотри у меня. Не выкини чего. Мои друзья владеют мечами — комар носа не подточит. Эр, головой за неё отвечаете. Все!

— Не волнуйся, начальник! — ухмыльнулась Польга. — Иди с Солнцем. Развлекайся.

Эмиль решительно накинул на плечи тулуп брата, — его собственный сушился в бане вместе с остальной одеждой попавших в шторм людей, и вышел, сгорбившись, чтобы не задеть головой дверной проем.

Тишина на кухне стала невыносимой. И Эрик, понимающий что сейчас ни одна шутка не будет к месту, и Итта, слышащая только жуткий животный страх и отчаяние в душе рыбачки — не нашли ни слова.

Ив, тихо помогающая Атаи по кухне, бегающая в детскую смотреть на дитя, и вовсе закрылась от чужой беды. Проку страдать? Все равно ничем не поможешь. Детей надо беречь. А никак снова война? И все их мальчики сразу на передовую, и она тоже владеет мечом. А Атаи и малышка останутся, одни, без поддержки, без отцовских рук. Кому они станут нужны? Вот о чем надо думать! Ив пыталась поймать взгляд Итты, хотела с ней поговорить. Но Итта была не здесь, упрямо мучила себя чужими страданиями, упрямо грызла ногти, как всегда, когда замирала в проблеме, не желая ее решать.

Эмиль Травинский и Тигиль Талески вернулись поздно ночью слегка подвыпившими. Не удержались заглянуть в «Одуванчик» и накатить по пинте, обсудить случившееся.

Пиво им не помогло. Оба выглядели напряжёнными, словно каждому попал в ботинок острый, докучливый камень.

В доме никто не спал. Но было темно и тихо. На кухне сидел Томаш.

— Как обстановка? — спросил Эмиль.

Томаш зажег коптилку.

— В общем нормально. Все делают вид, что спят.

— Я договорился о вашем деле. Завтра заберем в штабе Гильдии разрешение на посещение питомника и имя орнитолога я вам разузнал.

— Спасибо! Мне бы потолковать с тобой с глазу на глаз.

— Говорите, я пойду к жене. — Тигиль повесил на крючок военный китель и ушел, а Эмиль сел напротив Птицелова.

— Не о чем тут толковать, Томаш. Как ни посмотри, все очень плохо. Просто отвратительно.

— Дело не мое и не мне вас судить. Решение вашего начальника мне не по нраву, проку врать? Только я не об этом хотел...

Птицелов помялся, вытер руки об серую, в нескольких местах прожженную костром, рубаху:

— Тут такое дело. Во время шторма я нашел под лавкой перо. Думал, снова выронил, спрятал в карман под замок, чтобы наверняка. Слушай. Это бред, конечно. Но как такое может быть?

Томаш полез в карман, достал перо и бережно положил перед Эмилем, затем он залез в другой карман и достал оттуда еще одно, точно такое же зеленое, перламутровое перо.

Перья-близнецы лежали на столе перед остолбеневшим Эмилем, освещенные маленькой ночной коптилкой.

Времени до утра оставалось совсем немного.

Эмиль сидел недвижно ещё несколько минут, потом поднялся, поискал по карманам трубку, вспомнил, что у Тигиля в доме курить нельзя, снова сел и сказал Птицелову:

— Поднимаем всех. Есть план!

Глава 18 Врать надо красиво

На следующий день с моря подул острый морозный бриз, обещающий скорое похолодание. Шлюпкам охраны пришлось экстренно сменить экипировку на зимнюю, чтобы не околеть вусмерть, курсируя между ведьмами и причалом.

С рассветом вражеский корабль снова подошел к берегу и бросил трап на причал Купеческой Гавани.

Зевак отогнали подальше, не рискуя выяснять, какие формы приветствия пойдут в ход. Война никого не обошла стороной, серных ведьм ненавидели люто. Так что гвардейцев в гавань нагнали столько, сколько смогли.

Экстренные переговоры начались в полдень.

Кроме вражеской делегации в зале заседания городского совета присутствовали все три начальника городских служб, десяток гвардейцев охраны и четверо представителей Белой Гильдии. Все, не считая охраны, сидели вокруг стола и сверлили друг друга глазами по примеру начальника гвардейской полиции. То есть очень откровенно.

Деловой Тигиль в хорошенько наглаженом кителе был чисто выбрит и подтянут, как подобает начальнику королевской разведки.

— Прежде, чем я объясню, зачем собрал вас так срочно, нужно уладить важный вопрос, по которому вчера возникли разногласия. — Бодро начал он. — На каждой из сторон присутствуют иттииты. Это обеспечивает обоюдное доверие. Если вы не согласны с таким положением и не готовы быть с нами предельно откровенными, мы предлагаем отстранить нашего телепата от переговоров. При условии, что вы отстраните своего. Выбор за вами.

Нирида Алтак перекинулась взглядами сначала со своей напарницей, а потом с бородачом. И все трое уставились на вражеского телепата.

Строгий мужской костюм сидел на девушке, как влитой. Смуглые руки лежали на столе ладонями вниз. Идеальная осанка. Гладко зачесанные темные волосы убраны в безупречную высокую прическу. Взгляд чёрных, как уголь глаз — ровный, уверенный, четкий. Губы в пугающей полуулыбке. Невозмутимое спокойствие на лице.

Ив на славу поработала над образом, а Итта не была лишена актёрских способностей, так что, спустя минуту заминки, Нарида Алтак отвела от иттиитки глубоко спрятанные в надбровных дугах глаза. Ведьма приняла решение.

— Уровень возможностей вашего телепата нам не известен, — сохраняя достоинство, произнесла Нарида. — Подвергать риску государственные тайны в наши планы не входит. Хитрость не пройдет. Отстраняем обоих.

— Принято. — По жесту Тигиля охрана вывела девушку-иттитку через правую дверь, а бородатого мужчину — через левую.

И переговоры начались.

— Я собрал вас потому, что получил важную информацию. — Тигиль важно обвел взглядом всех сидящих вокруг стола и обратился непосредственно к ведьмам. — Представляю вам моих людей, которые, как оказалось, вовлеклись в поимку вашей преступницы еще до нашего договора. Передаю слово Эмилю Травинскому.

Эмиль встал и, возвышаясь над столом, чем несомненно произвел эффект на всех присутствующих, начал речь. В отличие от Итты и Тигиля он не был причесан и напомажен. Напротив. Он был угрожающе небрит. После шторма его шевелюра превратилась в множество мелких тугих колечек, что сильно контрастировало с недельной щетиной на длинном, худом лице. Растянутый зеленый свитер болтался на плечах, но двухметровый рост с лихвой окупал щуплость фигуры.

— Уверен, серные ведьмы знают подробности из первых рук. — Голос Эмиля был низким, а тон уверенным. — Вкратце для всех, кто не в крусе. Наемники серных ведьм, нелегально пребывающие на нашей территории, похитили требуемую преступницу из таверны. По воле обстоятельств, это случилось именно в моей долине. О преступлении доложили местным властям. Так что мне повезло сразу оказаться в деле и напасть на след. Когда мне удалось выкрасть женщину у наемников, а моему брату позвать на помощь гвардейцев, наемники серных ведьм труханули и вернулись на корабль с пустыми руками. А серные ведьмы пошли на крайние меры и подняли флаг переговоров. Об этом я узнал только вчера, а тогда был уверен, что дорога все еще перекрыта бандитами. По закону я должен был доставить нелегалку в ближайший участок правопорядка как можно быстрее. Я и моя напарница (Эмиль указал на Ив) приняли решение везти преступницу в Купеческую Гавань по морю на лодке. Это было ошибкой.

Эмиль сделал паузу и обратился непосредственно к серным ведьмам, уже достаточно подогретыми невыгодной им информацией:

— По пути нас застал сильный шторм. Наверняка и ваш бриг помотало изрядно. Но бриг, не парусная лодка. Мы чуть не утопли все. Нас отнесло далеко от берега. Во время шторма я упустил вашу преступницу. Нелегалка прыгнула за борт. Видимо, знала, что ее ждет и не хотела с вами встречаться. Она утонула сразу. Над волной всплыла только ее шляпа.

Эрик, который все это время нервно теребил в руках серый предмет, выложил на идеально лакированный дубовый стол мокрую и изрядно помятую рыбацкую шляпу.

Ведьмы превратились в каменные статуи. Ни мускул не дрогнул на их белых лицах. Известие было шокирующим. Первой очнулась Нарида.

— Наглое вранье! — гневно гаркнула она, вставая.

— Как пожелаете, — Эмиль был беспечно спокоен. — Можем пригласить иттитку и вашего бородача. Того самого, который по ошибке преследовал моего брата и нашего телепата. Ваш телепат не смог распознать подмену, поэтому, подозреваю, что в этот раз он сможет реабилитироваться и вывести нас на чистую воду.

— Нет! — рявкнула Нарида.

— Правильно, — издевательски понимающе кивнул головой Эмиль. — Тем более, что у нас нет резона вам врать. Войны мы, в принципе, не одобряем. Будь у нас ваша преступница — вручили бы ее вам сегодня же. Лишь бы вы убрали свою бочку из наших мирных вод. Так что казус неудачный. Я от своей вины не отказываюсь. Понесу наказание по протоколу. Можете забрать шляпу. Это все, что осталось от вашей государственной преступницы.

Нариде потребовалось еще немного времени, чтобы подобрать тон, более-менее приемлемый для официальных переговоров.

— Даже если вы не врете, — прорычала ведьма, — у вас нет уверенности, что она утонула.

— В ледяной воде? — Эмиль вскинул широкие брови. — В шторм? За пять миль от берега, где ни единого острова поблизости? Только если она морская ведьма. Но ведь это не так?

Нарида выпятила могучий подбородок и молча вернулась в кресло.

— Жива преступница или нет легко проверяется временем. - после долгой паузы произнесла ведьма. - И если вы врете — пеняйте на себя. Возраст у нее половозрелый, так что ждать осталось недолго. Если же она действительно утонула — новость прискорбная, но это уже не ваша печаль.

— Уже не наша. — Кивнул Эмиль. — Вы уведете корабль?

— На время. Но мы будем очень пристально за вами приглядывать. Я вас узнала. Вы — те хитрые змеи, которые усыпили Ветра Унтара.

— Рад, что вы о нас слышали. — Эмиль удовлетворенно сложил на груди руки. — В таком случае вы понимаете, что безопасность королевства для нас превыше всего.

Заседание было окончено. Злющие серные ведьмы вернулись на корабль и в тот же вечер подняли якоря. Весь город с облегчением смотрел им вслед, а шлюпки береговой охраны еще долго следовали за ними в открытом море. Шлюпки вернулись под вечер, когда мороз уже сковал линию берега тонким стеклом льда.

Дождавшись, когда охрана исчезнет за горизонтом, в глубокой тьме ночи, с плывущего брига поднялись в небо тринадцать больших черных грифов и тяжело взмахивая крыльями, полетели над водой назад, в сторону Северного полуострова. Малая луна к тому времени пошла на убыль, потому никто из нечисти, даже угрюмые феи, мирно спящие по своим пещерам, не углядели приближающуюся в ночи опасность. С севера на полуостров шли мрачные тучи и наутро вновь повалил снег, которому уже не судьба была растаять.

***

Польга поставила пустую кружку на маленький прикроватный столик.

— С меня хватит. Иначе завтра я не смогу идти дальше.

— Мы не тронемся с места, пока не дождемся Эмиля. Не вижу причин не выпить еще по одной. — Томаш поднялся со стула.

— Они не придут в такой снегопад. В этом нет никакого резона.

— Резон есть. Вас нужно спрятать. Придорожная таверна не годится.

— Куда они меня могут спрятать?

— Им виднее. Но Эмиль был убедителен. У вас есть знакомые в королевстве?

— Были. Команда Тита. Сдали меня ведьминским шавкам из зависти. Такие вот знакомые.

Повисло молчание. Неловкое, неудобное. Томаш потер высокий лоб и скрылся за дверями комнаты, где они уже вторые сутки ждали Эмиля. Томаш сам носил из зала еду и сам приносил Польге ночной горшок. Боялся, что рыбачку кто-нибудь увидит.

Польга думала, он ее караулит, чтобы не сбежала. Но бежать было некуда. И не было надежды, что затея сработает. Возможно, они выиграли время. Но, скорее всего, сделали только хуже. Ведьмы не идиотки, они так просто не дадут обвести себя вокруг пальца.

Она бросила на кровать котомку, раскрыла ее и достала оттуда кожаную девчачью сумку, с вышитыми на боку цветами. В сумке лежали гребень и книга. Томаш вошел с наполненной кружкой и сразу спросил:

— О! Что за книга?

— Сказки. Всякие разные сказки. Ничего из них не правда.

— Да. В детстве нам кажется, что волшебство может приносить счастье. Но это только в детстве.

— Они не должны были так поступить. — Польга подняла на Птицелова серые растерянные глаза. — Я про Эмиля и остальных. Все время думаю. Почему они так поступили?

— Ну, может, нам пора присмотреться к людям? А может, у них на тебя свои планы? Не знаю... Можно? — Томаш указал на книгу. Польга кивнула, вязала гребень, повертела в руках и положила обратно в сумку — постеснялась причесываться при Томаше.

Птицелов листал книгу, изданную в Южном королевстве в те времена, когда их еще не поработили серные ведьмы и Южное и Северное королевства писали на одном языке. Некоторые сказки были ему знакомы. Некоторые — в новинку. Ему захотелось прочитать их, но он не решился. Было бы странно, зачитайся он детской сказкой из сумки девушки, которую должен охранять. Поэтому он отдал Польге книгу, допил пиво и лег на свою кровать.

Птицелов сам вызвался помочь Эмилю увести Польгу из Гавани, чтоб к утру и духу ее в округе не было.

Вызвался не только потому, что чувствовал ответственность, раз вписался в судьбу рыбачки самым первым, но и потому, что видел в ней себя. Одинокого, сложного, очень скрытного человека, с тайной болью в душе. Вчера он собирался продолжить путь по дороге один. Добраться до питомника, отыскать орнитолога. А теперь, после того, как ради жизни таинственной горбуньи на кон поставили мир королевства, никакие старые планы уже не имели смысла. И больше всего Птицелов надеялся, что Эмиль знает, как помочь девушке.

— Спи, — сказал он Польге. — Пока можно. Утро вечера мудренее!

— Это слова из сказки про мудрого болтуна. Наивная сказочка, но делать все равно нечего.

Польга ещё посидела немного с книгой в руках, а потом погасила коптилку.

Глава 19 Даже одна жизнь...

Эмиль стоял поодаль от зевак, проклятиями провожающих корабль серных ведьм, и уже думал, как ему объясняться с друзьями. В такие моменты он очень ценил дар своей подруги, которая многое понимала без слов. Итта подошла, обняла молча. Незнакомая, строгая, с эффектной прической, эдакая канцелярская дама в свадебном костюме Тигиля, подогнанным по статной фигуре золотыми руками Ив.

Ему вдруг очень захотелось поцеловать ее по-настоящему прямо здесь, на людях, чего Эмиль обычно не делал. И очень захотелось, чтобы Итта прямо сейчас же сказала, что не бросит его и пойдет с ним хоть на край света. От этого неожиданного осознания слабости Эмиль смутился, и, пожалуй, даже испугался. А потому, вместо того, чтобы спросить прямо, сказал, шутя:

— Мне надо будет отлучиться. Присмотришь за малышом?

Итта мгновенно ощутила его неуверенность. Дернулась под обнимающей ее рукой, испуганно подняла глаза, но Эмиль смотрел в море. Смотрел независимо строго. Адвокат, ведьмов хитрец, а внутри — одни гордые сомнения. Секунду она медлила, но быстро сообразила, сама потянулась, обвила тощую шею рукой и на глазах у всех поцеловала Эмиля в губы. Тот смутился, но не людей, а того, что ему это понравилось, и того, что понял — Итта слушает его чувства.

— Наш малыш уже совсем не малыш. — Сказала Итта, когда поцелуй иссяк. — Представь, собрался жениться! Так что присмотрю-ка я лучше за другим парнем. Он, вроде, не против?

— Он против того, чтобы лезли в его мысли! — строго напомнил Эмиль.

— Ладно-ладно. — Она прижалась к нему крепче, укололась боком об краман. — Так и будешь таскать с собой ундину?

— Паршивка ни за что не хочет обратно в лес.

— Ну и я не хочу обратно в лес. Тоже пойду с тобой. Тоже буду твоей фортуной.

— В этот раз я просто иду читать древние книги, исправлять ошибки прошлого. Уверена, что тебя это привлекает?

— Ни грамма, — Итта слегка сжала холодные пальцы Эмиля в свой руке. — Но я соскучилась по скрипучим кроватям таверн и по коротким кушеткам Туона, куда ты помещаешься ровно наполовину и приходиться сдвигать кровати или приставлять стулья. Очень скучаю по тем временам.

— Я тоже, — Эмиль легонько ткнулся подбородком Итте в макушку. — Мне нравится твое неприличное предложение. После того, как весь день просидишь за книгами, массаж иттиитки — мечта любого профессора.

— Ха. Массаж иттиитки. То есть такой, когда девушка наперед знает, чего хочет парень? Хитрый же ты плут!

— Я не хитрый. Я умный.

Итта задумалась, примолкла, а потом, оставив флирт, серьезно сказала:

— Тебе не кажется, что многовато иттиитов развелось в последние дни? Посмотри, еще пять лет назад я понятия не имела, кто это такие, и кто я. Из всех иттиитов королевства только я, да моя мама, которая сама ничего не знала. В то время, как у ведьм все уже намази. Иттииты работают в разведке, прокаченные, как реальные маги. Это какое-то информационное вредительство, Эм! Здесь у нас все кричат — отлично и так, Древний мир нам не нужен. Просто держат нас за ослов. Так что я очень за, чтобы ты пошуршал как следует книгами. Если серьезно.

— Если серьезно, то я сейчас подофигел слегка. — Эмиль давил улыбку как мог. — Такая солидная дама, такие мудрые речи. Поцелуй-ка меня еще раз.

— Под Эрика косишь? — засмеялась Итта. — Боюсь, профессор, помимо сидения за книгами и ломанием Туоновских кроватей, нам будет чем заняться на передовой, — и она добавила тихо. — Ты же не зря отдал Птицелову трофейный меч.

— Если то, что мы думаем про Польгу — правда, одного меча не хватит, — вздохнул Эмиль. — И четырех может не хватить. Но Тигиля я пока пугать не стану.

— Не расскажешь ему?!

— Расскажу, но не все. У Тига обязательства перед королем. Скрой он что-то от совета и будет преступником. А мне все-равно. Я ухожу из Гильдии на вольные хлеба.

И Эмиль еще раз поцеловал Итту. На этот раз поцелуй был скромным и целомудренным. Дела и заботы опять заполнили мысли.

С Тигом Эмиль поговорил сразу после обеда. Их выгнали дымить на задний двор дома Тигиля, где от летней роскоши осталась только скамейка. Милый, уютный сад теперь перешёл на сторону зла. Корявые кусты шиповника торчали точно руки скелетов, тянущиеся из-под земли, лохматые вороны скакали по почерневшим от осенней сырости деревьям, под ногами чавкали скользкие листья и забытые сгнившие яблоки. Дул колючий ветер.

Выслушав откровение друга, начальник Белой Гильдии поежился, поднял ворот кожаной куртки.

— Бросишь Гильдию? — Тигиль провел ладонью по черному ежику торчащих в разные стороны волос, повертел в левой руке тонкую ножку трубки. — Сейчас, когда война вот-вот вспыхнет вновь?

Эмиль ответил не сразу. Он медленно, по крошечной щепотке утрамбовывал табак в просторную, обугленную изнутри чашу дедушкиной трубки. Рассеянно чиркал по старому, позеленевшиму огниву, но ветер всякий раз сбивал огонь и трубка долго не разгоралась. А когда все-же разгорелась и вкусный дым потянулся закручивающейся струйкой в просветы между ветвями, распролзаясь там в прозрачную серую вуаль, предлога тянуть больше не осталось.

— Скажи уже что-нибудь, Эм! Ведьма тебя дери! — пнув гнилое яблоко, не выдержал Тигиль.

— Извини, что-то я задумался... — очнулся Эмиль и в качестве заминки потер указательным пальцем под глазом. — Я давно об этом думаю, Тиг. Тогда, в эпицентре смерча, когда я чудом выжил, я лежал на дне полыньячного колодца и мысли мои были только о том, что я полный, круглый идиот и должен был все выяснить заранее. Я допустил большую глупость, раз не собрал всю информацию о Ветрах Унтара сразу, едва они явились к нам в дом. Мало у кого есть доступ в секретные кладовые. Думаешь, Улен просто так выписал мне его? Бессрочный доступ! Мы могли бы спасти сотни жизней! Я бы мог. И теперь я жив, а они — нет. С того момента я знаю, что мое место за книжным столом. В Туоне. Туда я и направлюсь. И заберу с собой Польгу. Спрячу ее там, пока не выясню, зачем она серным ведьмам. Второй раз я не допущу ошибки. Даже одна жизнь... Понимаешь?

— А как же риск? Ты рискуешь жизнями других людей. Покоем королевства.

— Мы рискуем куда больше, если не выясним, что задумали серные ведьмы. Считаешь, это не важно?

— Я считаю тебя гением, Эм. Поэтому поверил тебе вчера на слово и теперь слушаю очень внимательно.

— Прекрати! Какой я гений? Говорю же — форменный дурак. Просто постоянно влипаю в самое пекло. — Эмиль снова потер руками лицо. — Будто судьба меня проверяет. И да, я собрал кое-какие наблюдения, потому имею теорию.

— Выкладывай, Эм, не тяни.

— Наша рыбачка, которая приманивает рыбу, как ведьмов рыбный магнит, сама не знает, зачем нужна ведьмам. Однако, секреты у нее все-же есть. Ее горб — вовсе не горб. Я вез ее на лошади, держал перед собой. Горб полый, Тиг. По акустике словно перевернутая корзина. — Эмиль затянулся, замер, и, щурясь своим мыслям, выпустил дым в небо. — Она что-то прячет на спине. До вчерашнего дня я был уверен, что это какая-нибудь завалящая контрабанда. Потом, когда стало ясно, что ради нее ведьмы готовы унижаться и просить, я понял, что Польга, возможно, украла у них что-то важное. То, чем они дорожат. А может, это её по-праву. В общем, загадка. Одно ясно. Ведьмы полвека хотят заполучить Запретную Землю и теперь им понадобилась несчастная горбунья. Государственная преступница. Не лейте мне в уши! Готов поставить свою серебряную флейту на то, что Польга и ее маленький секрет связаны с военными планами ведьм. Так что, Тигиль, Польга нам куда нужнее, чем мы ей.

Тигиль слушал и менялся в лице. Картина последних событий с угрожающей ясностостью приобретала новые краски. Липовый нейтралитет мог в любую секунду перерасти в вооруженный конфликт. А людей у Тигиля было сущие крохи.

— Я тебя понял, — кивнул, наконец, начальник Белой Гильдии. — Если ты прав, и рыбачка нужна серным ведьмам по стратегическим соображениям, то они наш блеф с утопленницей так не оставят. Я брошу все силы на отлов шпионов, но ты будь крайне осторожен, прошу. Меня очень волнуют те самые катаклизмы, которыми грозились ведьмы. Считаешь, вранье?

— Не знаю. Думаю, нет. Но я разберусь. Я в деле и все буду иметь ввиду. Каждую деталь. Мы выходим утром, как только поспим. Голова раскалывается просто.

— Хорошо. Убедил. А мне надо срочно писать рапорт королю. Еще вчера надо было, строго говоря.

— Королю пока надо написать только то, что знают ведьмы. Так безопаснее. А там видно будет. Если что, вали все на меня. А у меня уж найдется, что сказать совету.

— Ты, дружище, влез по уши в очередную авантюру, — щурясь глазами-иголочками на друга, сказал Тигиль. — И еще врешь, что сумеешь променять службу в разведке на изучение фолиантов? Ну-ну! Едва запахло приключением, как ты уже не ешь и не спишь от того, как полыхает твой зад.

— Запахло не просто приключением. — возразил Эмиль. — А тайной, связанной напрямую с наследием древности. Куда ни плюнь, везде Древний мир, Тиг! Я и так слишком долго закрывал на это глаза. Уйму времени потерял. Теперь надо поворачиваться бойче.

Раздался хруст кустов. Это Эрик проламывал себе дорогу по заросшей тропинке.

— Вы уснули тут что ли? — счищая со штанин налипшие листья шиповника, поинтересовался он. — Время тик-так. Какой план, парни?

— Утром мы с Иттой идём в Туон, — оглядывая брата, словно прикидывая, стоит ли его звать с собой, сообщил Эмиль. — Желательно тихо и незаметно. По дороге забираем Томаша и Польгу. Вот и весь план.

— Для начала сойдет, — удовлетворенно кивнул Эрик. — Ты же не будешь против, если мы с Ив вас проводим? Погодка вроде хорошая. — Эрик махнул рукой на затянутое мрачными тучами небо. — Чего не прогуляться?

— Не сомневался, что ты так скажешь. Хотелось бы надеятся, что дорога будет спокойной, но...

— Уж конечно! — перебил Эрик. — Так серные ведьмы нас в покое и оставили! Держи карман! Ты правда всерьез считаешь, что за тобой не пошлют хвост? Наивный ты человек!

— Хвост из кого? Мне просто интересно, как так для тебя всегда очевидно то, над чем я размышляю третьи сутки?!

— Это для всех очевидно, Эм. Может, не так детально, как тебе. И все же. Не ты один умеешь складывать два плюс два. Ты был просто красавчик на совете, да, но ведьмы тебе не поверили. Я бы ни на миг не рассчитывал на спокойную дорогу. И отсиживать зад у камина уж точно не собираюсь. У меня зуб на ведьминских бандюков. Да и тебе нужна помощь.

— Ив этой прогулке не обрадуется, Эр. Вот уж совсем. Если честно, перед ней мне ужасно стыдно...

— Так я как раз по этому поводу и пришел. — Эрик присел на край скамейки. — Ив — умница, ты знаешь. Она все поняла. Я предлагал ей остаться помогать Атаи с малышом. Но она послала меня по известному адресу. Эм! Она требует, чтобы мы не пропустили примерку. Говорит — плохая примета. Вот уперлась и все. Сам понимаешь, настроение у нее не ахти какое. Мы успеем же, да?

— Придется успеть, — нерадостно кивнул Эмиль. — Я ей должен. Во сколько эта дурацкая примерка?

— Да вот уже через час. Надо топать, пока доползем до центра, пока то-се. А с чего это вдруг ты ей должен? И чего это тебе стыдно? Чего я не знаю?

— А ты, конечно, думал, что личные секреты только у тебя одного? — не сдержал ухмылки Эмиль.

— Эээ. Погоди. Тиг, что, уже наболтал про нас с Иттой? Тиг, да?

— Говорить нам больше не о чем! — мрачно возмутился Тигиль.

— Да и не за чем. — Эмиль встал и, продолжая улыбаться, похлопал брата по плечу. — Что я могу не знать про вас с Иттой, если ты всякий раз палишься сам? Пошли, порадуем Ив, покрасуемся в белых костюмах. Пока я не уснул прямо здесь.

Холодная атласная ткань нежно обнимала Ив за тонкую талию. Свадебное платье уверенно струилось складками по бедрам и гладило ее белые, хрупкие плечи. Платье несомненно было в нее влюблено. Ив отвечала платью искренней взаимностью.

Стоя у портнихи перед зеркалом и не отрывая взгляда от своего отражения, она сказала терпеливой милой женщине:

— Заузим рукав. Пусть будет строго по предплечью.

Портниха быстро подколола булавками рукава платья и согласилась, что так гораздо лучше. Хотя, по ее мнению, на эту крошечную девушку можно было любую тряпку надеть и все-равно залюбуешься. Удивительно хороша была заказчица. Нежная, румяная, глазастая, стройная, а это облако белых волос по плечам — ну точно фея.

Только вот жених у красотки оказался нрава вовсе не кроткого. Весь искрутится, пока меряет костюм, весь изойдет на флирт с портнихой. Ну куда это годится? Да и потом, уж слишком высок парень. Особенно для этой крошки. Страшно представить, как такая достойная леди будет жить с этим болтливым дыдлой. И как они вообще смогут, ну то самое, если невеста жениху ровно по пояс...

Портниха бы удивилась, но вопрос роста жениха Ив не волновал ни на йоту. С двумя метрами Эрика она управлялась великолепно. А вот с детским складом его личности — не всегда.

Она смотрела на себя в большое овальное зеркало, слушала комплименты портнихи, но колючий ветер дороги уже дул ей в спину. Она знала, как будет дальше. Эмиль пойдет делать свою работу, с Эмилем уйдет Итта. И Эрик помчится следом. И куда она денется? Заплетет белые волосы в косу, поменяет юбку на штаны, приладит к поясу меч.

Как они без нее? Как она без них? Никак. Сама хотела, никто за руку не тянул. Или тянул?

Ив пыталась припомнить хоть один момент в их бурном, полном страсти, романтики и безумных глупостей романе, когда бы Эрик пообещал ей покой. Ничего не приходило на ум. Напротив, приходили в голову самые сумасбродные выходки, в которые Эрик втягивал ее со свойственным ему азартом и умением уговаривать.

Ив смотрела в зеркало и запрещала себе себя жалеть. Сначала она отложила в сторону мечту о спокойной зиме, потом о том, что собиралась написать матери в Кивид и подтвердить пробное прослушивание Эрика в оркестре, потом она осторожно отложила до лучших времен мечту о маленькой девочке и оставила только одну мечту, первую и единственную — о назначенной на весну свадьбе. Закусив губу, Ив сняла с себя платье с таким сожалением, точно сдирала живую кожу. Она пообещала модистке, что следующая примерка будет уже перед самой свадьбой и вышла из мастерской без надежды на возвращение. Затем Ив посетила несколько одежных лавок. Глупо было бы думать, что Итта позаботиться обо всем, необходимом в дороге.

Ив не ошиблась ни с одной из своих догадок. Вечером, прежде чем все собрались на кухне держать последний совет, Ив чинила толстой иглой дырку на локте тулупа. Эрик зацепился за гвоздь в ателье у модистки, вырвал клок «с мясом». Пришлось штопать прямо на дорогу, что тоже было не очень хорошо. Эмиль подошел, и положил перед ней роскошную коробку с разноцветной пастилой.

— Если ты не захочешь, я пойму, — сказал он просто.

— Ты же не о конфетах? — улыбнулась Ив.

— Нет, конечно.

Ив посмотрела на Эмиля и вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется его успокоить, что она вовсе не сердиться на него, а напротив, благодарна, раз он один из всех помнит об ее интересах и понимает ее.

— Я купила в городе вам с Эром теплые штаны в дорогу, — вместо ответа, сказал она. — Короткие, конечно, но какие есть. Заодно шапку для Польги, теплую. Шляпу-то ведьмам отдали. И толку от этой шляпы? Итта сказала, ночью выпадет снег. Пойдем по белому.

— Прости.

— Ты так извиняешься, словно что-то мне должен, Эм. Я с вами уже десять лет, и знала, на что иду. Все нормально.

— Я обещал тебе, что скоро все закончится. И не сдержал слова. Поэтому, да, говорю — прости.

— Ты хотя бы помнишь о том, что обещаешь. Но ты погорячился, конечно. Пока я с вами — ничего никогда не закончится. Даже если мы разъедемся по разные стороны королевства, с тобой или с Эром глупо рассчитывать на спокойную жизнь.

Ив открыла коробку с пастилой и взяла малиновую конфету.

Ночью действительно повалил снег и ранним утром, когда ребята прощались с Тигилем и Атаи, мир стал пушистым и синим. На верхушках забора, ветвях деревьев и на черепичных крышах домов — повсюду, лежали синие шапки, а снег все сыпал и сыпал.

— Держи меня в курсе только перепелками, — сказал Тигиль другу. — И вот, кстати. Чуть не забыл. Тут хватит на все. — Тигиль протянул Эмилю кожаный кошель с монетами. — Ваше жалованье на три месяца вперед. Если дело выгорит, оформим, как премиальные.

— Шуточки у тебя в утреца... — прокомментировал сонный Эрик.

— Какие тут могут быть шуточки? Бухгалтерия и чувство юмора — несовместимы. Берегите себя. По возможности.

Миновав городские ворота друзья повернулись спиной к морю и пошли по снежной дороге прочь от побережья, вглубь королевства, в сторону столицы. Там, на пути к Северным Чучам, в неприметной таверне их должны были ждать Томаш и Польга.

— В Чучах купим лошадей. — сказал Эмиль.

Голос его был уверенный, но холодный.

...

На концерт трио из долины Зеленых Холмов съехались друзья и знакомые со всего королевства. Стоял жаркий июль, в Гавани разбила шатры летняя ярмарка и площадь, где установили крытую сцену, набилась до отказа. Отзывчивая публика хлопала, не жалея ладоней, за что музыканты с удовольствием сыграли на бис пару танцевальных песен.

Эмиль понимал, что качество игры могли оценить считанные единицы, но все же более-менее остался доволен, хотя бы сам для себя. В двух местах киксанул по-глупому. Вот ведь никогда не киксовал здесь на репетициях, а тут... Ив тоже сбилась в сонате с ритма, но нашлась, встретилась глазами с Эмилем и тот, не переставая играть на флейте, откивал ей правильный такт. Это были вечные профессиональные терзания. Тем, кто пил и танцевал под их выступление, было весело и совершенно плевать на нюансы.

После концерта друзья засели в любимом «Одуванчике». До глубокой ночи обсуждали свою игру, ели, пили, а потом, когда хмель пошёл в голову, снова взяли инструменты и сыграли на спор задорную польку «Тум» — Эмиль и Эрик, кто кого.

В первом часу ночи ушёл Тигиль, увёл беременную Атаи, уставшую от шума и суеты.

Эрик, конечно, надрался и еще долго бузил с приятелями, а девочки уже мирно болтали с подружками по университету.

Эмиль остался за столом один. Он собирался позвать Итту спать, когда к нему подсел слегка пьяненький Дрош Левич.

— Надо же! Не верю глазам! Какие люди! Да еще с концертами! Эмиль? Или Эрик? Вас, ребята, ни с кем не спутаешь. Разве что между собой!

«Только его сейчас не хватало! — устало подумал Эмиль. — Задавака и зубрила Левич.»

Краснощекий, блестящий от пота, но, несмотря на жару, одетый в модный, расстегнутый до пояса, сюртук, Левич широко и многозначительно лыбился Эмилю в лицо.

Они не виделись с выпуска. Но Эмиль знал, что сразу после окончания Туона Дрош уехал на юг, в королевство Ро, набираться опыта, а теперь работает на кафедре истории. Эмиль не стал отвечать на глупую шутку, пожал Дрошу протянутую руку:

— Ты, я смотрю, раздобрел на южных харчах. Говорят, книгу пишешь?

— Кто такое говорит? — Дрош напрягся, но через мгновение расхохотался и ткнул пальцем в Эмиля. — Ааа, Эмиль! Вечные твои разводы! Я и забыл. Провокатор.

— Я просто подумал, что раз ты побывал там, стоило бы записать все для простых смертных, — сдержанно улыбнулся Эмиль.

— Завидуешь?

— И не собирался. Но книгу бы проглотил за ночь. Я страсть любопытный, сам знаешь.

— Знаю! — Дрош тяжело облокотился на стол. — Я писал тебе письмо. Кафедра писала. Ты не ответил.

— Был занят.

— Концерты? — Дрош кивнул на шумную компанию у стойки бара, среди которой без труда можно было узнать длинного и громкого Эрика. — Большое искусство — это прекрасно.

— Тогда была война с Ветрами. Не говори, что не в курсе.

— Я историк, я в курсе. Одного не могу понять: кто ты, дружище? Книжный червь, воин или вон, — Дрош махнул в сторону смеющейся компании, — веселый музыкант?

Сокурсник встал, развернулся и, чуть покачиваясь, направился к стойке бара.

Эмиль догнал его через секунду.

— Я заплачу за эль, — мрачно сказал он.

До утра они говорили. Дрош рассказал о своем путешествии. О государстве Ро и об особенностях местной культуры и географии, влияющих на экономику. Эмиль ловил каждое слово и чувствовал, что с тех пор, как иссякла дедушкина библиотека, а следом и библиотека Туона, ему впервые по-настоящему интересно, страсть как интересно, хочется жить и хочется строить планы не потому что надо, а потому, что сердце зовет.

— Мы не особо дружили в Туоне, — сказал Дрош, — А жаль. Ты был занят Гильдией и своей девчонкой.

— Иттой, — поправил Эмиль.

— Да. Я понятия не имею, что ты за человек. Зато знаю, что ты осилил всю библиотеку Туона, включая... древние книги. У тебя был доступ, видимо. Так говорили. Да и выбирать мне не из кого, не обижайся. В Туоне надо открывать и развивать кафедру социологии. Улавливаешь, к чему я клоню?

Эмиль вздохнул и допил до конца брошенную, было, кружку.

— Я не самый плохой человек, хочется надеяться. Но я не могу принести клятву науке. Слишком много клятв. И слишком много людей, за которых я отвечаю. Понимаешь?

— Понимаю. Наука, конечно, дама с характером. Любит преданных парней. — Дрош захмелел и исполнился вдохновения. — Но все же это не война с древним волшебством. Работка поспокойнее. Ты ведь ещё не женился?

Эмиль посмотрел в зал. Итта сидела за другим столом, вполоборота, и о чем-то горячо спорила с Вандой. Волосы её, темный парус его студенческих грёз, летали прядями по плечам.

Она сразу почуяла взгляд, обернулась, и, увидев, с кем сидит Эмиль, вопросительно подняла бровь. Эмиль спокойно моргнул, мол, все в порядке, и снова повернулся к Дрошу:

— По факту я давно женат. Но дело не в жене. Я мало смыслю в социологии, Дро. Очень мало.

— Ты не понял. Социология — моя мечта. Но кто возьмет кафедру истории Древнего мира? Вот в чем вопрос!

Это был шах и мат. История Древнего мира занимала Эмиля давно и серьёзно. Он прочитал все, что смог раскопать в Туоновских книжных кладовых и в нелегальных лавках столицы. К тому же, служба в Гильдии сталкивала его со следами древности чаще, чем следовало, что ещё жгучее дразнило любопытство. Большинство вопросов, которые когда-либо интересовали его всерьёз, касались именно погибшего мира, полного всякого таинственного, неизвестного, неисследованного.

Тогда, в «Одуванчике», после очередного веселого концерта, Эмиль встретил свою долгую бессонницу, сомнения и злость в лице полного, уже лысеющего юноши с такими горящими любовью к науке глазами, что зависть брала.

Письмо с предложением принять кафедру лежало у Эмиля в рабочем столе почти четыре года. Иногда он доставал его и перечитывал, считая, что за это время ему давно нашли замену из кого-нибудь по-настоящему преданного науке.

Тогда, после войны с ветрами, у Эрика прошёл сольный концерт перед королем. А следом — долгая череда общих выступлений трио по всему королевству. Эмиль, привыкший все делать на совесть, снова ушёл в музыку, и мечта об истории стала совсем несбыточной. Затаилась, притихла, пока этим летом Дрош не повторил свое предложение и не поставил Эмиля перед новым серьезным выбором.

Эмиль мучался до последнего дня, того, когда разыскивая в книгах перо Птицелова, принял, наконец, решение и понял, что Итта его поддержит. И как часто случается в жизни, стоило преисполниться уверенности, как тотчас колесо судьбы снова дрогнуло и потащило Эмиля по новым и, разумеется, обходным дорогам.

Глава 20 От судьбы не уйти

Ур-Вару повезло, что змея укусила в ногу, а не туда, куда метилась. Несколько сантиметров вправо и карнаонец навсегда лишился бы самоуважения.

Укушенная нога отнялась сразу, через некоторое время — отнялась другая, но Ур-Вар находился в сознании и слышал, что сердце долбит по грудной клетке ровно.

Его приволокли на хутор, служивший банде притоном, затащили наверх, свалили на кровать. Явился Мег-Дал. Не переставая поливать Ур-Вара проклятиями, схватил его крепко когтями за горло, навис огромным крючковатым носом и стал лечить. Рычал заклинания, лез в сознание, командовал там, принуждая магию выжигать яд.

Ур-Вара вначале знобило, жгло горло и скручивало внутренности, потом кровь подчинилась, больно зашипела по венам, расправляясь с отравой.

Мег-Дал вытащил из горла когти, черная, густая струйка тяжело поползла по бороде за шиворот.

Тогда Ур-Вара вырвало желчью прямо на пол комнатенки, отчего стало легче и он смог, наконец, забыться.

Сквозь забытье, как сквозь толщу воды слышались крики, суета и топот копыт, а потом наступила тишина и Ур-Вар ушёл в глубокий, спасительный сон без сновидений.

Очнулся в ночи, от того, что их убежище обыскивали гвардейцы. Он слышал чужую речь. Внизу хлопали дверями, кричали и искали хуторян.

Пусть ищут, долго им искать, трупы за дальним овином. Над ним — морок.

Это была первая мысль.

Вторая — где свои? Почему не слышно лязга мечей? Почему гвардейцы хозяйничают в их схроне?

И тут же третья мысль достала его и привела в ярость. Его бросили! Бросили тут на смерть! Ублюдки!

В окно светила полная, ослепительно яркая луна. На стене качался от ветра силуэт разлапистой ели. Ур-Вар оглядел комнату, но ни меча, ни клинка, никакого другого оружия не обнаружил. Только какое-то чужое тряпье, да его, Ур-Варовы сапоги, брошенные посреди комнаты, точно об них споткнулись. Он приподнялся на локтях, откинул шкуру на пол. Ноги — крепкие, здоровенные ножищи в грязных штанах лежали перед ним на пледе словно сами по себе. Он не мог ими пошевелить, он их не чуял вовсе. Мег-Дал не довёл дело до конца, мразь!

На лестнице послышались шаги. Ур-Вар выругался про себя тем самым словом, от которого в этом сопливом местечке все падали в обморок. Стащил куртку, рубаху и штаны с портянками, запихал одежду под соломенный матрац. Рядом уже хлопали соседние двери. Он протянул руку, но до окна не дотянулся, тогда он оперся на кулачищи, резким жимом скинул себя с кровати вниз, шлепнулся задом об пол. Ощутил в копчике боль — значит зад еще жив. Уже что-то.

Как смог, на руках дополз до окна, отыскал щеколду, сцарапал ее кривыми ногтями с медного шпингалета, распахнул стекла наружу. Только бы вышло. Только бы ноги не отторгли обращение. Снова повезло.

Когда обыскивающие Молочный Хутор гвардейцы ворвались в угловую комнату на втором этаже, они увидели на залитом лунным светом полу большущую птицу: черную, тонкошеюю, кривоклювую, с мерзким всклокоченным оперением.

Птица каркнула пронзительно злобно, расправила широкие, облезлые крылья, криво оттолкнулась от пола... Неуклюжий взмах, и она взлетела, боком втиснулась в открытое окно и, оставив на оконной раме ободранные перья, упала куда-то вниз, а потом, тяжело и неловко поднялась над лесом, быстро растворяясь во тьме.

Морок над овином рассеялся только на следующую ночь. Угрюмые феи постарались. Они первыми нашли сваленных друг на друга и присыпанных соломой убитых хуторян. Пятнадцать душ. Отдельно от всех лежал, закатив к небу глаза, рыжий мальчишка в окровавленном поварском переднике.

Угрюмые феи исправно совершили все свои обряды слез и песен, а после наворожили живым людям манящую тропинку.

Первый отряд гвардейцев вернулся к Тигилю ни с чем. Но после впечатляющей истории с серными ведьмами, отправив друзей в путь, начальник Белой Гильдии снова собрал отряд гвардейцев и уже по дневному свету да по выпавшему снегу, отправился на Молочный Хутор. Пошерстить повнимательнее и разобраться, наконец, с творящейся ведьмовщиной. Тут-то, по резкому запаху погребального меда, они и обнаружили за овином припорошенные снегом трупы.

Заново обыскали хутор, перевернули все вверх дном и нашли в дальней комнатушке под матрасом бандитскую одежду, а подле окна на полу — ободранные птичьи перья. Тигиль Талески вызвал к себе всех, кто был здесь в ту ночь и вытряс из гвардейцев историю о черной птице. Все сошлось. Следовало тотчас предупредить Эмиля, а потом искать. По всей округе, по всему королевству, днем и ночью, особенно ночью, искать чернокрылых оборотней-убийц.

Ур-Вар понимал, что на корабль возвращаться — смерть. Кому он такой калека трусливый сдался? А если узнают, что спалил перед гвардейцами их главный козырь, свои первыми его и порешат.

Но едва затеплился рассвет, гриф все-таки полетел в Гавань убедиться, что корабль серных ведьм еще не уплыл и болтается где-то на горизонте. Там, устроившись на крыше городской ратуши, он с удивлением увидел, что корабль не только не уплыл восвояси, а нагло швартуется прямо в док вражеской гавани, развернув позорный флаг переговоров. Это что же должно было случиться, заражий леший их дери?!

А когда среди ступивших на берег ведьм гриф узрел скотину Мег-Дала, королевского телепата и главаря их наемной шайки, то Ур-Вар окончательно убедился, что надежды на возвращение нет. Загубили операцию его товарищи, упустили добычу. Может, и по его вине. А если и нет, то кто разбираться станет.

Он внимательно следил в окно за переговорами. Все без толку, конечно. По губам читать чужой язык он не умел. Так, по общим движениям да выражениям лиц понял, что ведьмы прижали местных к стенке и местным это не понравилось.

Ур-Вар еще полетал над Гаванью, но ничего толком не выглядел и к ночи решил поискать на окраине хутор побогаче. Может даже такой, где топят баню. Хотелось отогреться да пожрать, наконец. Если повезёт, то человеческую еду украсть, а нет, так хоть мышей наловить в амбаре.

Ур-Вар полетел над ночным городом, над садами и крышами в сторону городских ворот, в темень окраин.

У самых ворот заприметил он двоих путников. И все бы ничего, каких дураков только по ночам не шляется, но зоркий глаз грифа распознал на поясе мужика их, карнаонский меч, из того снаряжения, что сгрузили в ночи на берег Северного королевства ведьмины слуги, а потом пользовали он и его банда весь тот проклятущий месяц, пока искали по портам да портовым деревням горбатую бабу.

Ур-Вар сменил курс, спустился ниже до самых верхушек деревьев.

Меч и впрямь был карнаонский. Широкий, короткий, с длинным острием, чтоб удобнее было вскрывать горла. Путник, присвоивший чужое добро, на воина не походил, а скорее походил на торговца и рохлю. Идущая рядом женщина, а по узким, вздернутым плечам и общему силуэту было ясно, что это женщина, тощая и слабенькая, была горбата. Спина ее сильно кривилась и Ур-Вар тотчас просек, что если эта та самая бесценная преступница, за которую ведьмы готовы платить золотом, то он спасен.

Принеси он горбунью ведьмам на блюдечке, его не только помилуют, но и, возможно, даже вернут ноги. Но если он ошибется и баба окажется не та, тогда его в птичьем обличьи посадят на вертел и сунут в корабельную печь команде на потеху. Пан или пропал.

Он решил следить. Поднялся выше, чтоб не царапать пузом верхушки елей, и полетел над дорогой, то отставая, то нагоняя жертву, голодный, злой, но преисполненный надежды на удачу.

...

Польга проснулась посреди ночи от ноющей боли в спине. А она то уж думала, что эти симптомы больше не вернутся. С тех самых пор, когда болело в последний раз минуло немало лун, да и было тогда не так невыносимо. А тут прям хоть вой. Боль давила изнутри и уходила кончиками иголок в каждый миллиметр её кожи. Польга встала — не было сил терпеть.

Томаш спал. По крайней мере он лежал, повернувшись к стене, широкая спина вздымалась ровно. Польга знала, как спят настоящие мужчины. Они спят, как вулканы после бурного извержения, когда последний пепел осел на бурлящей воде и успокоенная гора дышит мерно, словно живая, чуть поднимаясь к небу и тут же опускаясь на протянутые руки моря. Медленно, вздох за вздохом. Так спал её приёмный отец. И так же спал этот синеглазый тихоня.

Польга налила себе из кувшина в пустую пивную кружку. Осушила залпом. Но боль, конечно, никуда не ушла, напротив затянуло сильнее, мучительнее, и зачесалось так, что невмочь.

И тогда она решилась.

Сняла свитер. Под свитером была чужая рубашка, расшитая голубыми листьями, приятная на ощупь, должно быть дорогая. Рубашка пахла травами, как и все в том большом, богатом доме, где с ней обошлись по-людски. Польга стащила рубашку через голову, и осталась в одном корсете. Ремни из мягкой кожи, чтобы не натирало подмышками, шли по плечам и под грудью, на спине они обхватывали короб, сплетенный из тонкой лозы влегкую, с дырочками. В такой воды не нальешь, но кожа преть не будет, да и весу поменьше.

Боясь разбудить Томаша, а потому сжимая от боли зубы, Польга расстегнула ремни и сняла со спины свой самодельный доспех.

Стало легче. Чуть, слегка легче. Боль не отпустила, но ей дали больше воздуха и пространства, чтобы излиться в темноту небольшой душной комнаты.

В этот миг словно птичьи когти царапнули, клацнули по стеклу. Польга резко оглянулась на окно. Силуэт большой черной птицы метнулся прочь то ли с дерева, стоящего прямо перед окном, то ли прямо с подоконника. Какая-то глупая, ночная птица, но Польга испугалась и неловко стукнула корсетом по прикроватной тумбочке.

А когда повернулась снова, Томаш уже сидел на кровати, широко расставив босые ноги, глупо уронив на колени руки, будто не знал, куда их деть. Он смотрел. Глаза его были круглые и ошарашенные. Сна в них не осталось. Только потрясение.

Перед ним стояла полуголая девушка, с красивой, нежной грудью, торчащие крупные соски в полумраке казались почти черными. Плавные линии ключиц западали тенями, а красные следы от ремней под грудью и по плечам только подчеркивали красоту. Впрочем, Томаш любовался не долго. Польга сразу ахнула, стыд окатил ее волной. Она прикрыла грудь руками, сгорбила плечи, словно хотела спрятать не только свое женское естество, но и всю себя, навсегда. Исчезнуть, стать невидимой, умереть. Она в ужасе отвернулась.

И тогда Птицелов увидел крылья.

Крылья были маленькие, от лопаток и чуть ниже пояса. Они безучастно висели, словно примятые и прибитые дождём, но каждое перо светилось в ночи зеленым перламутром, радугой его многолетних снов.

Польга схватила рубаху и бросилась к двери. Но Томаш оказался быстрей. Он преградил ей путь, не рискнул прикоснуться к девушке.

— Успокойся, — проговорил он голосом человека, который находясь в глубоком потрясений, все-таки понимает, как надо действовать. По наитию, по инерции, по силе привычке. — Я тебе не враг. А там врагов хватает. Все хорошо. Слышишь? Все хорошо.

Польга сдалась, опустила плечи. Прижимая рубаху к груди, она вернулась на кровать, села, поджала колени и разрыдалась.

Она рыдала тихо и долго.

Томаш не знал, что сделать. Налил ей из кувшина воды. Но девушка не взяла, только мотнула головой. Он так и не добился от неё ни слова. Она рыдала долго, пока не иссякла и не уснула прямо так, нагишом без корсета.

Остаток ночи Томаш не спал. Он смотрел на девушку с крыльями и сердце его, одинокое, закрытое, но в общем-то чуткое, разрывалось от всяческих противоречивых чувств.

У него никогда не было женщин. Так уж сложилась жизнь. Он посвятил её поиску птицы счастья, и теперь, когда вдруг нашёл, оказалось, что все его знания и опыт больше не нужны, не нужны совершенно. А в том, что ему внезапно стало нужно, он не разбирался вовсе. Не знал, как успокоить ее, и как теперь смириться с тем обстоятельством, что бедная горбунья, которая и без крыльев понравилась ему, оказалась его мечтой, неизвестным созданием. Полуптицей. Недоптицей. Чудом.

Томаш понял, почему, увидев второе перо, Эмиль пошёл на риск, решил обмануть главного врага королевства, понял, что Эмиль уже давно обо всем догадался. Понял он и то, как жалок и ничтожен в этой истории он — отшельник, странный, слишком нелюдимый и не готовый к таким поворотам судьбы.

Томаш смотрел и смотрел. Утро забралось в окно, побелели просветы между деревьями, подоконник и простынь. Свет сначала упал на ноги Польги, спрятанные в тёплых носках, потом на ее штаны, потом перебрался на голый плоский живот. Польга и во сне крепко прижимала рубашку к груди. Между стыдом женским и великой тайной, победил стыд женский, а крылья вывернутые наизнанку чуть вздрагивали от её тяжелого, изнуренного рыданиями дыхания. Перышки трепетали. В них запуталось солнце. Точнее белый, как молоко утренний свет...

...

Трактир смотрел на дорогу высоким забором. Это был самый первый дом в предместье Северных Чуч и на летнюю ярмарку, а уж тем более на весеннюю постояльцев тут было полным полно — знай, трактирщик, поворачивайся.

Теперь, на исходе осени, путники выходили на дорогу только по большой нужде и комнаты пустовали. Трактирщик закрывал ворота рано, а ежели кто из местных желал топить печаль в бормотухе, то у всякого дома тоже имелся стол, стул да погреб.

Два дня назад в трактир заселились двое. Крепкий мужик с мечом (трактирщик такое привык примечать сразу) да кривенькая, тощая девица, заплатили вперёд за две ночи и заперлись в самой дальней комнате. Девицу трактирщик так больше и не видел. Мужик сам покупал еду и пиво на две порции в номер. Трактирщик только ухмылялся в усы, да думал про постояльцев привычное. Мол, мужик крепкий, в самом расцвете сил, без бабы ему никак. А то, что баба хилая, так он ее и откармливает, то свининой, то гурской кашей с медом. Пивом поит, не жадничает.

Утром на третьи сутки, в самую рань, трактирщика разбудили энергичные удары в дверь. Он долго не мог взять в толк, кого ведьмы послали в такое время. На всякий случай отыскал в сенях топор и только потом спросил из-за двери:

— Чего надо?

Трактирщик приготовился, было, ругаться, что народ совсем совесть и честь потерял честных людей будить, не дожидаясь рассвета. И что можно и в конюшне переночевать, раз уж такие наглые и сумели сами ворота открыть.

— Завтрак и отдых! — убедительно ответил из-за двери низкий мужской голос.

Голос показался приличным, требовательным. Так говорят представители власти, разные ученые люди да богатые купцы. Трактирщик почесал загривок и открыл.

Перед ним стояла невысокая девушка в длинном, запорошенный снегом, тулупе. К поясу тулупа крепился меч в изящных ножнах. Впрочем, на этот раз трактирщик не обратил на меч внимания. Девушка была сказочной красоты. Такой сказочной, что трактирщик вдруг, почувствовал себя необычно.

Как завороженный смотрел он на нежное, румяное с мороза, лицо, на воздушные волосы, такие же чисто-белые, как и весь мир за дверью. Никогда он не видывал такой необычной внешности. В душе пробудились незнакомые чувства, ожили глубокие воспоминания детства о сказках про фей, про чудеса мира, про сияние жителей неба, про детей Солнца. Неожиданно к горлу поступили счастливые слезы, чего трактирщик не замечал за собой отродясь.

Прошел миг, другой, третий, завороженный, он так и стоял перед девой с топором в руке.

— Нам бы две комнаты, добрый человек, — нежным голосом сказала девушка.

Трактирщик спохватился, сглотнул ком, опустил топор. И только тут заметил, что за красавицей стоят два высоченных парня и молодая женщина, росту куда выше среднего, а все равно верзилам едва до плеча. Все с мечами, котомками, все в снегу.

— Входите, — трактирщик услышал свой голос словно со стороны. — Кухня закрыта, но я могу собрать чего поесть из остатков. Или, может, хотите омлет с грибами? За пятнадцать минут управлюсь.

— Будет чудесно, — снова прожурчал голосок красавицы. — Нам бы еще две комнаты и пару кувшинов тёплой воды.

— Сей момент.

Когда друзья поднимались по лестнице с ключами, Эрик, все это время вынужденный молчать, наклонился к уху Ив и с зашипел с ревнивой издевкой:

— Сей момент, моя леди. Горячую ванну и крепкого королевского вина. Готов спать у ваших ног, как котенок. А ежели...

Дальше Эрик заткнулся, потому что Эмиль ткнул его как следует в спину.

Томаш услышал друзей и сразу вышел в коридор трактира, им навстречу. Смятение и растерянность удивительным образом не шли к его крупным чертам лица, к широким скулам и скупой улыбке, такой, словно он улыбался в себя. Мятая рубаха, расстегнутый ворот, слегка открывающий волосатую грудь, большие, как у кузнеца руки безвольно опущены. Секунду Эмиль разглядывал его:

— Что случилось?

— Зайди, — попросил Томаш. — Один.

Эмиль вошел в комнату.

— Так-так... — он посмотрел на спящую полуголую Польгу. Желваки на скулах напряглись, будто там, внутри себя, Эмиль пытался представить все варианты того, что здесь могло произойти. Потом по лицу мелькнула самоуверенная ухмылка, мол, да, я все знал заранее, но тотчас улыбка исчезла и на смену ее пришла озабоченность будущим и жалость к несчастной девушке. Все последние дни его мучил только один вопрос. Для полноценных крыльев горб был маловат. Теперь он видел — крылья были маленькие, мутация, атавизм и все же — крылья. Эмиль очнулся, сообразил снять с кровати Птицелова одело и бережно накрыть им спящую девушку.

Почуяв прикосновение, Польга тотчас разлепила заплаканные глаза и увидела над собой грустную, но вдохновенную улыбку Эмиля.

— Начальник! — она стыдливо шмыгнула носом, поджала губы, пробуя вернуть назад старую маску. Не получилось. Тогда она села, завернувшись в одеяло и, всхлипнув в последний раз, честно сказала: — Рада тебя видеть.

— И я тебя. У нас все получилось. Ведьмы пока отчалили ни с чем. А ты почему заплаканная? И почему решилась открыться?

— Случайно вышло. Болели очень сильно. И я сняла корсет...

— И часто они у тебя болят?

— Нет. Было как-то, два месяца к ряду ныли. А потом все стало очень плохо и боль ушла. Но с тех пор много лун минуло. Надеялась — не вернется.

Польга избегала смотреть Эмилю в глаза, ей было стыдно за все те неприятности, которые доставила этим людям, за то, что была с ними груба. Стыдно за свое уродство и за то, что Томаш видел ее голой. За все.

— Знаешь, — подумав, сказал Эмиль. — Не носи пока корсет. Просто надень сверху рубаху. Позавтракаем как люди, потом пойдем дальше. Мы отведем тебя в Туон. Это королевский университет. Поживешь там у одного человека. Он ученый, не обидит.

Польга подняла на Эмиля зелено-желтые опухшие глаза. Большие и недоверчивые.

— Я ничего не могу обещать. Но постараюсь помочь, — поймав и не отпустив ее взгляд, строго добавил Эмиль. — Тебе придется мне довериться. Придется все рассказать. Раз уж судьбе так было угодно.

— Я не верю в судьбу, начальник...

— Похоже, ей плевать, верим мы в нее или нет. Она делает свое дело. Одевайся, мы подождем снаружи.

Эмиль и Томаш вышли.

Польга проводила их взглядом. Длинного, лохматого парня с сутулой спиной и узкими бедрами, и кряжистого, крепкого мужчину, с круглым породистым затылком, уютного и молчаливого. Дверь закрылась.

Она посидела еще немного, греясь под одеялом, повторяя про себя слова Эмиля. Крылья болели, но ей показалось, что теперь она в силах стерпеть любую боль. Впервые с тех самых пор, как ушел Чогер, Польга почувствовала себя среди друзей. Она улыбнулась, сама себе, очень осторожно, чтобы не обмануться в этом прекрасном чувстве.

(конец первой части)

Иллюстрация таинственного художника

Глава 21 Подарок моря

Часть вторая

Чогер долго и безуспешно толкал лодку носом. Толкнет к берегу, а волна — обратно. Выбился из сил, рассвирепел, дал по корме хвостом как следует — тут лодку, наконец, перебросило через береговые волны и вынесло на мель.

Слава Вечной Горе! А то уж думал, не свезет. Лодка в хозяйстве всегда пригодится, да и, потом, внутри лодки что-то болталось, какой-то груз. Не рыбак, нет, что-то в треть веса. Может, снасти. Хорошо бы они, не помешали бы.

Нынче луностояние выдалось штормовое. И хлопоты лишние, и добычи в неспокойной воде с гулькин нос. А тут еще как назло повредил плавник — крепко припечатался о скалу при нырке. Сутки плавал, капая черной кровью. Болело, конечно, но пустяки. Главное, чтобы не заражение. В море подорожник не приложишь, в море лечит соль. Чогер терся раной о солевые кристаллы, благо, знал, где найти. Повстречал стайку макрели, с голоду не помер, повезло. Когда луна пошла на убыль и Чогер понял, что может возвращаться, то ни минуты не медлив, поплыл к берегу, предвкушая жаркую печь и долгий сон в тепле, намереваясь выкликать Ливану и взять у нее за услугу лечебные травы.

Тут-то он и приметил пустую лодку, бьющуюся об утес. Дотолкал мощной мордой до береговых волн. Другой бы бросил, но Чогер — упрямый, потому и дожил почти до сорока, а не сдох в рыбацких сетях, как многие из его рода.

Чогер доплыл до мели, вполз на песок мягким чешуйчатым пузом, тут и перекинулся — долго, муторно, как всегда. А как перекинулся, тотчас ощутил кожей ледяную воду и боль в руке. Да, рана плохая, рваная, на предплечье порвана мышца, четвертый палец не гнется. Вот же ведьма морская, умудрился вляпаться!

Холод сразу пронзил его голое, большое тело, вцепился в лохмы мокрых волос, а штормовой ветер обжег спину и зад. Мужик выругался, прихватил здоровой рукой лодку, которую уже потихоньку смывало с мели обратно в море, и поволок добычу в свой грот, где ждали одежда, аптечка и курево, и где можно было немного сбить табаком опостылевший рыбий запах.

Темной осенней ночью луна то пряталась в рваных облаках, накрывая мраком морской берег, то появлялась в просветах, выхватывая скалистый пейзаж, лишь на короткое время показывая дорогу. В такой миг Чогер оглядывался на лодку, стараясь рассмотреть груз, но холод гнал его, голого, к гроту, а луна только дразнила.

Лишь добравшись до убежища, запалив свечу, приложив к ране повязку, ругаясь сквозь стучащие зубы, он, наконец, оделся и только тогда затащил лодку внутрь грота и полез в нее со свечой.

Лодка оказалась добротная, толковая, со свежевытесанным килем, может потому и не перевернулась в шторм. На дне ее болтались старые снасти, а в большой брезентовый штормовик было замотано непонятное добро. Чогер склонился, ткнул сверток сначала ногой, а потом рукой. И когда сообразил, в ужасе отпрянул, выругался, поставил на банку свечу и осторожно, двумя руками перевернул.

Ребёнок был уже большой, но Чогер в детях не разбирался, не сразу понял, что это девочка, а не мальчик. Не понял, пока пока полностью не развернул штормовик и не увидел насквозь мокрое платье, кожаную девичью сумку, расшитую цветами, обмотанную ремнем вокруг тощего тельца, длинные светлые волосы, мягкие щеки, белые, бледные, но плавные черты лица. Девочка была без сознания, но дышала. Сколько ей: шесть? десять?

Чогер достал ее из лодки, подхватил под спину и... рука нащупала на спине большие бугристые отростки. Не может быть! Чогер оторопел. Чудеса! Впрочем, в чудеса он не верил. Надо было удостовериться, звать Ливану, сулить ласки и рыбу. Чогер завернул находку обратно в штормовик, перекинул на здоровое плечо, задул свечу и вышел из грота. Дорогу к своей избе он легко находил вслепую. Который год, каждое луностояние, шел он этой тропой, и зимой и летом, всегда. К морю и назад.

Как назло — ни одного зайца не попалось по пути, чтобы послать за Ливаной. Сидят косые в такую погоду по норам, только оборотни да дриады и болтаются.

Но уже на подходе к дому Чогер приметил белый дым над ельником и вздохнул с облегчением. Умница Ливана пришла сама.

— Истосковалась? — входя в избу, спросил хозяин.

— А то! — Ливана сидела на постели, подогнув полные ноги, ждала. — Бабий голод в луностоние особый. Знаешь же.

— Не до баловства, голуба. С подарком я. Двигай прелести с одеяла. — Чогер тяжело опустил на кровать завернутую в штормовик ношу. — Руку сильно подрал. Хотел за тобой посылать. А ты уже здесь, как чуяла. — Он обнял дриаду, крепко поцеловал в губы, но тотчас охнул от боли в предплечье, отпустил плотную талию, сел, сгорбившись, у свертка. — Свечу давай, покажу чего.

Ливана осмотрела девочку без интереса.

— Ну и? Зачем ты ее приволок? Подкинул бы в деревню. Пусть люди сами разбираются.

— Людей не знаешь? Им на чужих детей плевать. Кто возиться станет?

— А ты, стало быть, станешь?

Ливана выпрямилась, удивленно поглядела на Чогера, будто решала, восхищаться любовником или злиться на его глупость. Румянец шел ее немолодому породистому лицу, а плавные, всегда гордые плечи тянули из Чогера нежное чувство.

Его б воля — забрал бы в жены. Только его воли здесь не было.

Ливана покачала головой и снова склонилась над девочкой:

— Насквозь мокрая. Утопленница что ли? Дай рубаху сухую. Переодену ее, раз уж так... — она подождала, пока Чогер найдет в сундуке теплую рубаху. — А теперь отвернись!

Хозяин послушно повернулся к любовнице широкой спиной и принялся рассказывать:

— Я вытащил из моря лодку. Еле дотолкал до берега. Хорошая лодка, добротная. Приволок в грот. А в лодке сверток.

Ливана коротко, глухо ахнула, схватила Чогреа за здоровую руку, развернула к себе:

— Смотри!

Раздетая девочка лежала на животе, до пояса укрытая огромной рубахой. На голой тощей спине, на костлявых лопатках торчали небольшие, с ладонь величиной, зачатки цыплячих крыльев. Зеленые жидкие перья намокли. Даже ему, оборотню-одиночке, зрелище показалось отвратительно жалким. Рука заболела сильнее. Чогер устало сел возле ребенка:

— Никак не согреюсь. Лютый нынче ноябрь...

— Да, — Ливана накрыла девочку одеялом, поставила на печку чайник и подкинула дров. — Лютый и опасный. Я промою тебе рану. И спи. Завтра принесу травы. Сегодня они тебе не понадобятся. Ей, — дриада кинула осторожный взгляд на ребенка, — ей дам попить и все. Укутай ее потеплее. Очнется сама — хорошо. Нет — еще лучше. И не смотри не меня так, красавчик. Сам знаешь. Крылатые люди прокляты. Сказки о них забыты.

Обжигающая тряпка легла на рану. Чогер сжал зубы, ухватился за руку женщины, притянул к себе.

— Сколько тебе лет, Лив?

— Спрашивал уже, — игриво улыбнулась дриада, погладила его густую бороду.

— Да? — Чогер слегка нахмурил брови. — И что ты ответила?

— Правду! Я сказала — не помню. Это и есть правда.

Ливана одарила его грустным поцелуем, обработала рану кипяченой водой, наложила сухую повязку. Напоить девочку не получилось, только смочить губы да обтереть лицо горячей водой.

— Следи, чтобы лежала на боку! Не то язык проглотит. А лучше — просто спи. Я приду утром. — Ливана накинула тулуп, вышла за дверь, в злую, ветреную ночь.

Чогер спал плохо. Всю ночь то баюкал больную руку, то укутывал девочку своим одеялом, жарким от согревшегося, наконец, в натопленной избе тела. Проверял, дышит ли его находка. А когда убедился, что кожа ребёнка потеплела, то забылся. Уснул, как провалился. И уже под утро ему приснился сон, некогда бывший верным спутником ночи, а потом отпустивший и со временем почти забывшийся.

***

Он на пристани. Снова голый. Дует теплый, тревожный ветер, какой случается только в день летнего луностояния. Рядом с ним, на краю причала — такие же четырнадцатилетние мальчики и девочки. Все прикрывают наготу руками, трясутся от страха. И Чогер трясется, но еще он косится на Рею, совершенно сраженный ее развевающимися на ветру волосами, голыми плечами и белыми бедрами. Рэя прекрасна, Чогер давно влюблен. Именно поэтому ему страшно меньше, чем другим. До полуночи всего пять минут. Но они длятся вечность. Есть время рассмотреть Рэю.

Чогер уверен, что его минует, вот просто уверен и все. Он боится за Рэю.

Минуты идут. Там, за белой линией мела, за спинами голых детей — взрослые. Он затылком слышит их напряжение, молитвы. Слишком тихо, только шелест воды о прибрежные камни. Да порой кто-нибудь из ребят глухо всхлипнет или хохотнёт от страха.

Чогер видит луну. Ту самую, что так любит дразнить людей. Луна замерла в звездном небе, тоже считает минуты, ждет.

И потом происходит это. Первый крик. Первый всплеск.

Перекидываться с непривычки страшно и больно. Особенно когда надеешься, что с тобой этого не произойдет. Не с тобой. Уж точно нет.

Тело Чогера резко сломалось, внутренности заполыхали огнем. Зацарапалась острой чешуей, вывернулась лезвиями наружу новая кожа. На миг отпустило, но тут же заломило позвоночник. Чогер увидел, как ноги липнут друг к другу, срастаются, а каменная пристань приближается к лицу. В глазах помутнело, голова треснула обо что-то твердое и когда он сумел моргнуть, мир стал совсем другим — широким, словно он мог видеть спиной, тусклым, словно на лунную пристань напал туман. И враждебным. Отныне мир будет для мальчика таким.

Он катился по камням, как скользкое мыло, имея отчаянное желание ухватиться, остановить падение. Но рук не было и не было ног. Его спеленали, пленили. Вздохнуть не удавалось. Он кричал молча. Скулил, звал на помощь. Тишина внутри, тишина снаружи, ни звука. Ни одного. Даже всплеска.

Сильная волна подкинула на поверхность и сразу проглотила упавшее тело. Надо было замереть и начать работать ногами. Хвостом. Набрать в жабры воды. Так учили старшие. Чтоб они все провалились!

И Чогер замер. Потом открыл жабры, качнул хвостом, и на удивление легко поплыл прочь от пристани, сразу — в глубокие воды. Прочь от позора, от семьи, от Рэи, которая (он видел из воды ее силуэт) осталась стоять на пристани, среди немногих счастливчиков.

Чогеру снилась мутная вода, зубастые рыбы, цепкие водоросли, опасные животы рыбацких шхун, снился первый восход солнца, увиденный через толщу морской воды.

Снова и снова он переживал миг, когда судьба не выбрала его фаворитом, и когда он сам, еще совсем ребенок, выбрал из оставшихся вариантов — свой.

Чогер не вернулся. На исходе луностояния серные ведьмы собрали восемнадцать перекинувшихся обратно испуганных ребят и увезли с собой. Двоих не досчитались. Обычное, в общем-то, дело. Море, есть море.

...

Он проснулся от того, что хлопнула дверь. С минуту не мог прийти в себя после ужасного сна, пялился в мутное окно. Утренний туман серой простыней отгородил лес. Черные облезлые ели, длиннющие, как мачты заморских судов, да пару бугристых корявых берез во дворе — дальше все — молоко и морок.

Чогер бездумно разглядывал стол перед окном, красную скатерть в белую клетку. На ней — брошенные кровавые повязки, крынка с водой. Захотелось пить. Чогер пошевелился и рука сразу заболела, как ждала. От ноющей боли очнулся, вспомнил про вчерашние события и резко сел на кровати.

Девочки не было. Рядом лежал пустой скомканный штормовик. Значит ушла. Чегер выругался, вскинулся с постели, как молодой, прижался носом к окну и сразу успокоился.

Девочка стояла возле сарая, оглядывалась. В рубахе и огромных валенках Чогера — что нашла у порога, то и нацепила.

«Вот ведь дуреха! — подумал Чогер. — Тут бы и присела. Экая воспитанная. Надо же.»

Он налил себе воды, разом осушил целую кружку и только тогда вышел босиком во двор.

— Туалета нет, иди за елки. Иди скорее, замерзнешь!

Девочка обернулась, кивнула, послушно пошла за елки, тяжело передвигая огромные валенки тоненькими, словно палочки, ножками. Рубаха немного топорщилась на спине — не знать — можно подумать — просто горбатый ребенок. Желтые, как осенняя пожухлая трава, волосы спутанно липли к худеньким плечикам.

Сердце Чогера сжалось. Вернулись давний гнев, старая глухая обида, которые, как ему казалось, он давно изжил, потушил и выбросил. Видимо, нет. Видимо, не изжил. Просто спрятал.

Он сам прошлепал босиком за дом, справил нужду, а затем приволок в избу дрова и принялся здоровой рукой укладывать поленья в печку. Надо было выпить чаю. Или даже кофе. Оставалось еще пару щепоток.

Девочка долго не возвращалась, Чогер не выдержал, отправился искать. Она застряла в грязи на полпути в избу, прислонилась к мокрой березе, держалась за ствол, чтобы не упасть.

«Враг моего врага, — подумал Чогер. — А с виду — тощая птичка»

Он пересек двор, поднял ребенка на руки, валенки соскользнули с худеньких ножек, остались в грязи.

-

Ты голодна, — сказал он тихо, чтоб не испугать. — Сейчас будем пить чай. С сухарями.

— Вы меня не убьете? — голос оказался неожиданно взрослым, низким и... спокойным. Чогер безошибочно узнал ненавистное ему, до дрожи, до ярости, до разбитых о береговые камни кулаков — смирение.

— Зачем это еще? Я не ем маленьких тощих девочек. Я даже зайцев редко ем. Только рыбу.

— Я тоже люблю рыбу.

— Вот и хорошо. Значит, договоримся.

От нее пахло морем и немного сырым чужим домом. Чогер подумал, что надо бы и впрямь дать ей рыбьего жиру. Ливана держала в погребе банку, на крайний случай, от болезней и истощения.

Когда Ливана зашла в избу, то увидела своего мужчину за столом напротив девочки. Чогер намазывал на сухарь мед и улыбался. Ливана вдруг поняла, что в последнее время он улыбался так редко, что в бородатом хмуром здоровяке стал почти не узнаем тот весёлый, строптивый мальчик, которого она спасла и полюбила.

Сидящая девочка обернулась, вжала голову в плечи. Они встретились осторожными взглядами, дриада и маленький эфер сразу все поняли и обо всем договорились. Ни ненависти, ни любви между ними не будет. Холодный союз. Тихое терпение.

— Вот как! Очухалась? — Ливана скинула тулуп, повесила на гвоздь у входа и села к столу, на лавку возле Чогера. — Кто же ты такая будешь?

— Польга, — спокойно ответила девочка.

— Сколько тебе лет, Польга?

— Скоро одиннадцать. Я уже не ребенок, просто медленно расту, — по-взрослому объяснила девочка и замолчала, положила надкушенный сухарь на скатерть.

Ливана смотрела в желтые-зеленые глаза девочки, разглядывала острые черты лица, тонкий, с горбинкой нос, сухие от истощения губы клювиком. Ей не обязательно было пытать девочку. Ночью дриада раскинула руны, карта рун выглядела однозначно и неутешительно.

Однако руны могли рассказать лишь главное, в общих чертах, а Ливане хотелось подробностей:

— Так и буду из тебя по слову тащить? Рассказывай, как в лодку попала. Откуда ты? Кто твои родители?

Польга покраснела, словно ее спросили о чем-то неприличном, гневно сложила тонкие губы в ниточку и умоляюще взглянула за Чогера, ища защиты.

— Оставь её пока, Ливана, — вступился тот. — Она слаба. Пусть поест и спит. Потом расскажет. Да и какая разница? Мы тут все не королевской масти.

Он примирительно обнял женщину, кольнул бородой в шею — поцеловал.

Ливана оттаяла:

— Я травы принесла. И хлеба. Тёплый ещё.

— Вот и добро. Хлеб нам сейчас нужен.

Они пили чай, говорили о своём, девочка молчала. Потом попросилась лечь и уснула сразу, едва коснулась головой подушки.

— Жалко её, конечно... — вздохнув, сказала Ливана. — Только хлебнем мы с ней.

— Ну хлебнем и хлебнем, а то что-то давно жить скучно стало. — Чогер снова улыбнулся. — Пойдём лучше в сарай.

— Вот. Будем теперь в холодном сарае...

— Ничего. Я согрею. До румяных щек.

Здоровяк обхватил дриаду, прижал крепко, по-молодому. Ливана смирилась и подалась губами навстречу. Ей был знаком ураган в душе Чогера, знаком не понаслышке.

Глава 22 Страхи и радости

Девочка-эфер молчаливо и мучительно привыкала к новому дому. Держалась с таким упрямым достоинством, какое порой дается существам от рождения и очень усложняет им и без того нелегкую жизнь.

Память была к ней немилосердна. Все, что так отчаянно хотелось забыть, выплескивалось штормовой волной, едва наступала ночь. Во сне к Польге возвращалось ее тайное горе. Она металась по подушке, всхлипывая, подвывая и дрожа всем телом.

Чогер еще долго держал девочку в своей постели, берёг. По ночам укутывал, давал пить, шепотом читал оберегающие сон заклинания, которым выучился у Ливаны. Иной раз Польга вставала и ходила по избе, натыкаясь на предметы, пребывая в своих страшных сновидениях. Тогда Чогер брал ее на руки и держал, пока девочка ни успокаивалась и ни затихала.

Наутро она будто ничего не помнила: кротко выполняла нехитрую домашнюю работу, не поднимая глаз и не раскрывая рта.

Будь Чогер опытнее в обращении с детьми, он бы заставил Польгу облегчить душу, но, рассудив, что разговор только сильнее ранит ее, не приставал с расспросами.

Лечило время. По мере своего неизменного течения — день за днем.

Постепенно тайные раны девочки затягивались, как затягивалось свежей кожей подранное плечо Чогера. Болели, но уже не так остро, напоминали, но уже не до тошноты и рвоты. Терпеливо искали место в разбитом детском сердце.

Уже к следующему луностоянию Чогер втиснул за печку новую, наскоро сколоченную из сосновых досок, кровать.

В сарае он отыскал старый подранный матрас, выпотрошил его, заштопал, выстирал в ручье и высушил на печи. Затем набил свежим сеном, из запасов, заготовленных на зиму.

У Чогера имелось небольшое хозяйство. Три безымянные курицы, петух Пан и Вредина. Врединой Ливана звала лохматую злую козу. За всю нескончаемую жизнь дриада не встречала такой строптивой скотины, которую и кормить и доить упаришься. Так она говорила всякий раз, когда вносила в избу крынку теплого козьего молока.

Когда Польга впервые зашла в сарай и увидела козу — вскрикнула в голос. Не только от испуга и неожиданности. Скорее, от искреннего, детского восторга. От того непонятного взрослым мгновенного возбужденного счастья, которые испытывают дети при виде животных. Польгины желтые глаза зажглись, а руки сами потянулись к смешной рогатой башке — гладить.

— Гладь, гладь, не бойся, — заулыбался Чогер, прибежавший из дома на крик. — Вредина только с виду злюка, но любит, когда ее погладишь. Все это любят, если рассудить.

Коза отдалась Польгиному сердцу с радостью. Разрешала гладить, ходила за ней по двору, выпрашивая сухари, ждала ее в сарае и блеяла противно призывно, если девочка долго не появлялась. Польга бегала в сарай без повода, гладить, чесать и кормить Вредину. Тихо разговаривала с ней о чем-то. Только с ней одной.

Прознав, что Польга подружилась с козой, Ливана охотно научила девочку не только доить, но и варить сыр. Так у Польги появились первые собственные обязанности в доме и первый сердечный друг. Именно тогда Чогер стал замечать, что спит девочка гораздо спокойнее, вздыхает реже, стонет тише и больше не ходит ночами сомнамбулой.

Накануне декабрьского луностояния Ливана внесла в избу тюк из разноцветного лоскутного одеяла.

— Нате вам! — она ухнула ношу прямо на пол. — Разбирайте!

— Как же ты это доволокла, голуба? — Чогер отложил тесак, которым вырезал из березового полена заготовку для ложки.

— Как обычно! Немного злости, немного ворожбы.

Ливана распрямила спину. Полное, усыпанное капельками пота лицо, раскраснелось, распахнутый тулуп открывал злому ветру все имеющейся богатство. Видно было, что несмотря на ворожбу, Ливана замаялась тащить подарки в такую даль, упрела. Она уселась на стул, обтерев рукавом лоб:

— Ну, будете смотреть или обратно понесу?

Чогер мотнул темной, вихрастой головой, встал и, сняв тряпицу со стоящего в углу на лавке кувшина, налил Ливане полную кружку квасу.

— Гостинцы — это хорошо! Но под конец года тебе бы лучше не надрываться.

— Да что мне сделается-то? — фыркнула Ливана и жадно припала к кружке, держа ее как ребенок, двумя руками.

Польга тихо сидела на сундуке, смотрела. Иголка в худенькой ручке замерла. Нитка порвалась как раз, когда Ливана вошла в дом. Надо было бы встать, достать с полки катушку, но Польга не решалась. Чогер отдал ей хорошую теплую куртку, которая давно не сходилась ему в плечах. Польга перекроила ее себе на пальто. И теперь боялась, что Ливана будет ругать Чогера за куртку и излишнюю доброту.

Ливане было не до Польги. Усталая, сильно постаревшая за последний месяц, с тяжелыми складками времени на щеках, серыми впадинами под зелеными глазами, дриада была озабочена делами посерьезнее, чем старая перекроенная крутка.

В тюке с подарками нашлись большие ношеные сапоги, сильно пахнущие свиной кожей. Заботливая Ливана принесла любовнику рубашку с высоким воротом, какие носили рыбаки Южного королевства. И махорку не забыла, особенную, заморскую, не чета тому вонючему самосаду, который хозяин смолил по вечерам на крыльце.

Чогер сразу понюхал табак, с наслаждением поморщился и бережно положил на полку. Затем он, не торопясь, надел все обновки, расхвалил и расцеловал Ливану.

А потом велел Польге тоже примерять наряды, ожидающие ее на развязанном одеяле. Но девочка засмущалась и не подошла к подаркам. Заметив, что Польга противится просьбе, хозяин перестал улыбаться и сказал девочке очень строго:

— Зайди за печку и все примерь! Что ж, выходит, Ливана зря старалась? Это вежливость, благодарность. Понимаешь? Так принято!

Польга поняла и отчаянно застыдилась своей глупости и того, что вынудила Чогера повысить голос. Она собрала с пола все вещи и послушно выполнила просьбу. Щеки ее пылали.

Ей досталось немало полезного. И то сказать — вовремя. Зима уже вторую неделю глядела в окошко. Снег лежал еще не сугробами, но уже по-хозяйски — повсюду.

Валенки оказались великоваты, но это было даже хорошо. В них — носок полосатый и еще на год хватит, если, конечно, судьба подарит еще год.

Потом ниток на свитер. Овечьих, старых, цвета бледно-розового мха. Тонкой ткани на юбку, синей, как черника, еще штаны мальчишеские, теплые, и пару рубашек. Красную и белую. Штопанные, но вполне крепкие, чистые. Хоть сейчас надевай.

Все еще сгорая от стыда, девочка сказала Ливане спасибо, постаралась быть вежливой.

— Ну, какие новости в большом мире? — осторожно спросил Чогер, стянув через голову новую рубаху и аккуратно убрав в сундук. Плечо его берегла легкая дышащая повязка. Не только плечо, а вся мясистая, могучая спина была покрыта черными волосами и исполосованна старыми шрамами. Он снова нацепил домашнюю кофту и забормотал себе под нос. — Поди бабка-стречиха что надо-что не надо выболтала. Два месяца чай прошло. Накопилось у неё с добром. Эх, старая сплетница.

— Не ворчи. Эта сплетница девчонке вон какие валенки добыла. — Устало сказала Ливана и кивнула на валенки в руках у смущенной Польги. — А новости как раз такие, что лучше б пустые сплетни... — Ливана снова утерла рукой лоб, словно тщетно пыталась преподнести новость помягче. — Война будет... — не подобрав других слов, сообщила она с горечью. — Война...

Известие о войне Чогера не то чтобы удивило, а будто бы лишь подтвердило ожидания. Сколько он себя помнил, мир менялся в основном в худшую сторону.

— Вот как! — презрительно процедил оборотень. — И где на этот раз будут зверствовать?

— Северное королевство хотят к рукам прибрать, — доложила Ливана. — И то не диво. Давно туда метятся. Армию собирают. Говорят, всех, кто половчее, на фабрики согнали — кольчуги ведьмам вязать, да волколакам сбрую. Чтоб их лешаки драли, волколаков этих! — Ливана опустила голову на ладони и пробормотала словно сама себе. — Рыщут, ищут. Все им мало. Предателям. Никого уже в лесу не осталось. Последнего медвежича увели в октябре. Надо обережню укреплять. Как бы до нас не добрались.

Чогер сурово кашлянул в сторону, мол — не пугай ребенка. Беспокойство, привычное, напряженное мелькнуло в его движении. Брови сами собой легли по лбу чёрной птицей, щека дернулась. Чогер глянул на Польгу. Та смотрела на него осторожно, ждала, что он скажет. Но Чогеру нечего было сказать. Утешать детей он не умел, да и утешать было абсолютно нечем.

Он поднял с пола прекрасное одеяло, шитое из ярких лоскутков ткани, пестрое, как летние поля, отряхнул его и протянул Польге.

— Одеяло тоже тебе. А теперь — ступай, погуляй часок. Нам тут надобно об одном деле перетереть.

Польга и рада была сбежать. Столько волнительного навалилось враз. Хорошо бы пережить все в одиночку, без пристальных взглядов. Она надела новые валенки да тулуп Чогера и вышла.

День был сер, но светел. До сумерек еще далеко. Польга заглянула к Вредине, дала ей немного сена, погладила по голове, по тощей плоской спине, а потом, сломавшись от избытка чувств, обняла козу за шею и заплакала тихо, уткнувшись лицом в свалявшуюся, сильно пахнущую животным шерсть. Этот запах навсегда станет для Польги запахом безопасности. Не запах моря, не табак Чорега, не свежие доски ее новой кровати, нет. Именно запах желтой, лупоглазой Вредины, тыкающейся мокрым носом девочке в ладонь.

Польга прошлась по лесу уже знакомой тропой, заботливо проверила заячьи кормушки, рассеянно послушала сорочьи сплетни, немного постояла у журчащего между снежными кочками ручейка, посмотрела, как быстро несутся по нему рыжие ольховые листья, напилась студеной воды. Так и дошла до пригорка, откуда открывался вид на море.

Море, раньше царящее повсюду, от горизонта до горизонта, теперь словно отодвинулось. Внезапно оказалось, что край его не так уж далек, а за ним есть большой мир, много суши, по которой можно долго брести в одном направлении, есть леса, которым нет конца и края, большие и маленькие озера, разные деревни и где-то далеко — города с настоящими каменными домами и высокими башнями. Польга и раньше это знала. Но тогда все было так же нереально, как сказки, как прекрасные феи, зеленоглазые дриады, как жестокие ведьмы, кровавые войны, острозубые волколаки и ужасный, живущий в пещере рач. То, о чем рассказывали сказки, существовало далеко за горизонтом, а теперь до волшебного было рукой подать. От этого осознания Польге было и страшно, и удивительно. Поэтому, как бы море не звало ее игривыми пенистыми волнами, ударающими в каменистый берег, сейчас девочку куда больше манило то, чего она никогда не видела. Она не боялась грядущей войны, о которой упомянула Ливана. Гораздо больше ее пугало то, что и в новом месте ей придется прятаться, а значит шансов увидеть мир у нее по-прежнему очень мало.

Польга вернулась затемно. Ливана уже ушла, а Чогер как раз стоял на пороге. Смурной, озабоченный, даже не спросил, где Польга так долго пропадала. Просто взял из ее рук тулуп и набросил не плечи.

— На рыбалку пойду, — сказал он девочке. — Четыре дня меня не будет. Не скучай, корми кур и сама кушать не забывай. Вернусь, рыбы принесу.

И ушел. А Польга осталась в доме одна на бесконечную декабрьскую ночь. Все страхи, которые только можно пережить, были у девочки уже позади. И одинокие ночи тоже. Свечку Польга не жгла, берегла, да и неразумно было бы маячить лесным опасностям.

Заперев ставни и двери, девочка легла под новое лоскутное одеяло, привычно свернулась в клубочек так, чтобы занимать как можно меньше места и мысленно представляла себя в коробочке. В уютной, маленькой коробочке, которую никто не найдет и никто не тронет. Сама того не зная, Польга применила чары обережни. И хотя ей было почти не страшно, уснуть так и не удалось. Тогда девочка начала рассказывать себе сказки из той единственной толстой книги, которую хранила в кожаной сумке и которую знала наизусть. На сказке про хромую цаплю и золотое яйцо она все-таки уснула.

Первая мысль, которая ей пришла в голову при пробуждении, заставила Польгу вскинуться на кровати. «А сели Чогер не вернется? Если и он пропадет? Что тогда?» Ужас, уже почти позабытый и спрятанный, наполнил ее тотчас, как сосуд, до самого горлышка. Все враз вернулось. Она вскочила на ноги, рассердилась на себя. «Не смей даже думать!»

Польга босиком побежала к Вредине. Надо было задать ей сена, налить из ведра ледяной воды, покормить кур. Затем девочка открыла ставни и вернулась в светлую избу. Вытащив из-под кровати сумку с книгой, она достала гребень и синюю ленту, аккуратно причесала жиденькие волосы, умылась у рукомойника и решила шить. Деваться ей некуда, придется терпеть. А зимой нужна теплая куртка.

От совершенных действий стало немного легче. Словно, страх испугавшись её решительности, отступил, а она, умывшись и приведя себя в порядок, получила чуточку больше сил.

В полдень Ливана заглянула проведать Польгу и нашла ее за шитьем — причесанную, но напряженную больше обычного. Едва девочка дернула шеей, повернулась к двери, как Ливана вмиг поняла, что чогерова находка ей рада. Рада так искренне и сильно, как испуганный до немоты человек рад любому. Витающий в избе запах страха дриада ни с чем бы не спутала.

— Я кофе принесла, — с порога сказала она. — Будешь? Большая ценность по нашим временам.

Польга растерялась. По всему было видно, что девочка о кофе слышит впервые, но признаться в этом стесняется.

— Ясно,— кивнула Ливана. — Значит, будешь! Заодно попробуешь.

Дриада скинула тулуп, повесила на гвоздь у двери и взялась за дело. Сначала она раскалила как следует угли в печурке, потом умело выгребла их совком на чугунную сковородку и бережно поставила туда маленький, почерневший от частого использования чайничек.

Затем она достала из тысячи юбочных складок бумажные пакетик, развернула и высыпала в чайник какой-то черный порошок.

Резкий, непередаваемо вкусный, ни с чем не сравнимый аромат наполнил весь крохотный домик Чогера. Ливана залила порошок водой и замерла, ни на секунду не спуская с чайника глаз.

Едва крышка с круглой пумпочкой подпрыгнула, Ливана подолом прихватила чайник из углей, подержала повыше, чтоб пенка осела и снова на секунду вернула в раскаленные угли.

— Садись к столу. Пробуй!

Жидкость цвета сосновой коры наполнила белые чашки, сверху упала причудливая, пузырчатая пенка.

— Посмотри-ка в свою чашку, — велела Ливана. — Что видишь?

Польга смутилась, а дриада закатила от нетерпения глаза.

— Что ж такое? Ничего-то ты не знаешь! Посмотри и скажи, на что похож узор из пенки? Неразумное ты дитя!

На этот раз Польга поняла, присмотрелась. Такие игры ей были знакомы и она сразу же придумала и осторожно начала тыкать пальчиком в чашку.

— Большие пузыри — рыбы. Маленькие — птицы. Вот — пещера, в ней сидит жирный рач. Видна нога и хвост. Остальное внутри. А вон молодая луна. Может, еще горы вдалеке...

— Надо же! Кое-что ты, оказывается, знаешь, — оценила Ливана. — Хорошее пророчество. Вполне. Пей. Когда выпьешь, посмотрим еще раз.

Кофе Польге не понравился, но она вежливо не стала показывать разочарования, тем более, что аромат был чудесный, вкус — новый, может, еще распробует. Она послушно пила горький напиток, думая о том, что ничего не знает про большой мир и, по-видимому, так многого и не узнает, раз уж ей нужно прятаться, раз уж серные ведьмы затеяли войну против всех, и в первую очередь против таких, как она.

— Пьешь кофе — пей кофе! — Ливана выдернула Польгу из мыслей словно за рукав. — Смотри в чашку, чувствуй вкус. Будь благодарна. Вы, смертные, глупые существа. Жизни вам отпущено всего-то крохи, а вы умудряетесь и это пропускать мимо. Не надо ничего бояться. Как будет, так и будет. Живи сейчас. Пей кофе, шей куртку. Радуйся, что пока жива. Вот о чем ты думаешь сейчас?

Польга не ответила, виновато опустила голову, но вдруг передумала прятаться, подняла лицо, зыркнула на дриаду желтым, взрослым взглядом.

— Он вернется, — сжалилась Ливана. — Он всегда возвращается. Он тебе рассказал про себя?

— Нет, — мотнула головой девочка.

— Вот и не к чему тебе это. Захочет, сам поведает. Давай глядеть, что у тебя осталось на дне.

Польга послушно посмотрела в чашку. Кофе — мокрый черный песок, причудливо сложился в плавные изгибы морских дюн, посреди которых можно было легко узнать силуэт высокого гордого маяка.

Польга отпрянула, как от призрака. Подбородок ее задрожал. Она резко встала с чашкой в руках — худенькая, горбатая, — подошла к помойке и резким, решительным движением высыпала кофе в ведро.

Затем вернулась и села, повернула бледное лицо к окну:

— Простите.

Ливана только вздохнула. Зеленые, как листва, глаза погрустнели. Воспоминания, не такие уж далекие по сравнениею со всей ее бесконечной жизнью, нахлынули вдруг ясно и неодолимо. Все подробно, все на изломе чувств, по новой.

— Я нашла его тогда. Так же, как он тебя, — сказала дриада. — Ему было четырнадцать. Он бы погиб.

Глава 23 Теплые руки

После жаркого дня летнего луностояния закат над морем алел, как маковое поле. И корзина с кулиягодой алела в руках, полная корзина — нести упаришься.

Ливана поставила ношу в траву и пошла к морю освежиться. Закат и впрямь был особенный. Вольный. Все лето впереди, нет нужды тосковать. Просто любуйся да радуйся. Жара, а вода в море холодная — хорошо. Ливана отлично помнила, как счастливо было на душе в тот поворотный в ее судьбе момент.

Она уже взялась за подол платья, чтоб снять, как увидела в стороне внезапное волнение воды. Бурливая волна вздымалась и припадала. В ней то появлялся, то исчезал серый живот огромной рыбины.

Дриада оцепенела. Да неужели?! Ведь и впрямь — обряд был три дня назад, юные реперты болтались по морю свой первый раз. Ох ты же горе-то! Ливана ждала, что будет дальше. Наслышана была о блуждающем гене оборотней-рыб. Кому повезет, не унаследует. Кому нет — страдай, сколько отпущено.

Резвая волна поднатужилась, разок, другой, третий и, наконец, выбросила рыбу на скалистый берег. Застрявшее между камней существо корчилось, извиваясь от боли, било хвостом, хватало воздух зубастым ртом. А когда утихло, то рыбье тело медленно расползлось на руки и ноги, приняло очертания человека, стало юношей. И этот юноша лежал на камне недвижно, как мертвый.

Больше Ливана не стала ждать. Если нахлебался, спасать надо сразу. Каждый, кто обитает у моря об этом знает.

Ливана кинулась босиком по острым камням, взобралась на большой камень, куда выбросило рыбину. Следующая волна окатила ее с головой.

Юноша был белый, как простыня. Перевернуть набок. Нажать на грудь. Еще. Еще.

Снова волна. Ливана сама чуть не нахлебалась.

О том, как оттащить бесчувственного парня на берег она подумает через минуту, когда прижавшись ртом к его синим губам примется отсасывать воду, задувать ему в легкие воздух, дышать в него.

Он долго кашлял до рвоты, до возгласов собственного к себе отвращения, похожих на бессильный рык, злобное хрипение. Потом утих, остался тяжело дышать, лежа на камне на боку.

— Ну все, отлежался, красавчик? Надо выбираться! — Ливана помогла ему подняться, вскинула его руку себе на плечо.

Юноша не сопротивлялся, полз с ней по камням к земле, но едва они выбрались на поляну и его ноги коснулись осоки, мальчик вырвался.

Он стоял перед ней, шатаясь. Глубокие кровоточащие царапины избороздили все его красивое тело: широкие плечи, жилистые сильные руки и ноги, белый, как песок, живот. Мокрые волосы сбились черным гнездом. Синие глаза с красными, полопавшимися от напряжения и рвоты, капиллярами смотрели зло, но затравленно. Так смотрят люди, пережившие потрясение, сломанные, внезапно и навсегда выброшенные за борт жизни.

(Именно этот взгляд Ливана узнала у Польги, когда девочка отчаянно вытряхнула кофе в помойку.)

— Напрасно вы меня спасли, — с вызовом сказал мальчик. — Я не вернусь в деревню. Лучше смерть.

— Боюсь, дорогой, ты не из нашей деревни. Будь ты наш, я бы тебя знала.

Ливана запнулась. Поняла, что покраснела. Вечная женщина, хозяйка леса. Она покраснела, как девица при виде симпатичного паренька.

— Я издалека, да, — кивнул мальчик. — Плыл целую вечность. На север. Сбежал. — Он перевел дыхание, закашлялся и сплюнул в траву кровь. — Это ещё Южное королевство? Или уже нет? — в его голосе мелькнула слабая надежда.

— Хотела бы тебя порадовать, но нечем. Ты слегка не доплыл до границы, но направление выбрал правильно. Здесь, на севере, ведьмы свирепствуют не так люто.

— Только не выдавайте меня. Прошу. Я не дамся им. Ни за что! — при упоминании серных ведьм юноша заговорил отчаянно пылко.

Он нисколько не стеснялся своей наготы. Тот, кто только что был рыбой, не станет отвлекаться на пустяки.

— Там очень страшно под водой, очень. Но с людьми мне теперь страшнее вдвойне.

— Знаю, — Ливана поразилась не по-возрасту взрослым словам. — Верно сказано. Я-то тебя не выдам, я не человек и воли серных ведьм надо мной нет. Но людей тебе придется опасаться. Раз в месяц уж точно.

— Перебьются без меня. И те и другие! Я уйду! Очень далеко! Никто меня не найдёт! — Юный оборотень словно сам себя науськивал, злил, искал в себе силы идти.

И он действительно ушел. Молодость есть молодость. Кажется, все по плечу. Вот ты только что чуть не умер, а теперь красиво уходишь в чащу леса — голый и свободный. Ливана удивленно смотрела ему в спину.

Она знала, что не следует лезть в эту историю. Знала отлично. Опыта и мудрости у нее хватало. А толку-то с того опыта?

Ливана честно старалась выбросить красивого реперта из головы. Отнесла кулиягоду домой, разложила сушить на солнышке. Проверила сосновые делянки, отвела на них ручейков, чтоб не зачахли в жару. Всё валилось из рук. Ничего не помогало.

Тогда она сказала себе: «Ребенок. Голый. В твоем лесу. Запала ты, не запала, а помочь придётся. Как не помочь? Человек в беде. Все тут под серными ведьмами ходим. С каждым может случиться, не с тобой, так с соседом.»

Уговорила себя и сразу великую силу почуяла. Сбегала в деревню, сменяла кой-какую одежду. Паренек был крупный, переросток. Так что наврала бабке-стречихе, которая перекупала у нее снадобья, про очередного любовника.

Ливана добыла одеяло, штаны с рубахой, да еды человеческой. Для начала. Хлеб дриада пекла сама, а вот мяса не ела. Так что шмат сала с бужениной тоже сменяла на липовый приворот.

Она была уверена, что мальчик облюбует заброшенную сторожку. Больше в ее владениях заночевать негде. Ночной лес не гостеприимнее моря. Лешаки, маигры, да всяких лихобродов хватает. Юноше придется искать убежище. И хотя про сторожку болтали всякие ужасы, отчего люди давно стороной обходили покосившийся домик, мальчик был чужой и местных баек не знал.

Сторожка ютилась поодаль от моря, но не в самой чаще леса, а на краю опушки, у березняка. Тропы туда не вели, но Ливана знала — оборотень там. Лес ей все поведал, обо всем доложил.

Так Ливана впервые внесла в дом, в последствии перестроенный и обжитый, а тогда сгнивший и пустой, тюк из одеяла с подарками.

Юноша спал крепким сном измученного подростка. Лежал голый на потрескавшемся досчатом полу, сером от плесени и грязи. Одну руку мальчик уронил на грудь, другую сунул под голову. Подмышки — в черных колечках волос, таких же, как и вполне уже впечатляющая мужская честь. Плотные крепкие ноги раскинуты. Грудь ровно вздымалась, а царапины, полученные после первого обращения, только добавляли подростку мужественности. Спящий на полу голый ребенок ребенком не выглядел, и не выглядел жалким, несмотря на все, к тому ведущие, обстоятельства.

Ливана замерла на пороге.

" В следующий раз выменяю парню бритву," — любуясь, подумала она.

Они подружились быстро. Молодость и сила характера не дали Чогеру зачахнуть от тяжкого бремени оборотничества. И Ливана не дала. Загрузила его работой, забросала вопросами о его жизни, забаловала.

К зиме они привели дом в порядок. Чогер на удивление все умел, руки у него были золотые. Отец научил мальчика столярному делу, вот и пригодилось. Ливана принесла из деревни все необходимые инструменты Дело пошло быстро. Поменяли пол, положили под сруб свежие бревна. Чогер сколотил первую свою кровать, которую они с Ливаной благополучно сломали сразу, едва сорвались после весенней любовной лихорадки и больше уже не могли друг от друга отлипнуть. Никогда.

Но это было потом, а в первую зиму, перед тем, как уйти в спячку, Ливана последними силами создала вокруг дома обережню. Закрыла от людей внушительную часть леса. Определила Чогеру его владения и оставила наказ:

— Нечего тебе без толку по морю болтаться. Лови рыбу, складывай в лодку. Будет тебе еда и будет, что продавать в деревне.

— Я в деревню не пойду! — испугался мальчик.

— И не надо. Я пойду. Меня там все знают, как лесную знахарку. Знают и побаиваются. Так что твое дело — рыбу добыть, а об остальном я позабочусь. А теперь главное! До капели меня не будет. Жди. За обережню не ходи, строгай посуду, топи дом. Зайцев стреляй, но по совести. Столько, сколько тебе самому нужно, не больше.

— Да знаю я, — кивнул мальчик. — Не маленький. Понимаю. Вы за меня не волнуйтесь. Справлюсь.

Чогер не собирался оставаться в лесу надолго. Думал только перезимовать. Сначала он и вовсе не имел планов, учился выживать и очень был благодарен за помощь лесной зеленоглазой женщине. Но, оставшись на зиму один на один со своими мыслями, он все больше укреплялся в решении идти дальше, на север, искать свободное королевство, которое еще не поработили серные ведьмы и где изгои могли жить, не прячась. Об этом королевстве он знал немного. Серные ведьмы не одобряли лишних разговоров о свободе. Но всего не запретишь. Так что мальчишки болтали не только о девочках, но и тайнах внешнего мира, которые узнавали от взрослых, и которые можно было вычитать в запрещенный книгах, надежно спрятанных подальше от ведьминских прислужников.

За зиму Чогер окреп, возмужал и преисполнился новой мужской силы, веры в себя — оборотня-одиночку. Обращения его больше не пугали. Боль от них стала привычной: просто перетерпеть и пройдет само. Он обживал море, охотился на жирную макрель, ради забавы гонялся за пуглиными стайками кильки. А к весне твердо решил отправиться в путь на север, но не ногами, а вплавь. Переплыть границу проще, много проще, чем обходить северный лесной конвой. Но сначала надо было дождаться следующего луностояния, а заодно проститься с Ливаной, поблагодарить за все.

Ливана вернулась с капелью. Вошла в дом и юноша понял, что никуда не уйдет. Понял, едва на нее взглянул.

Добрая женщина средних лет, которая его спасла, весной превратилась в девушку. Он и узнал то её не сразу, да и то, только по зеленым глазам, да по платью. Теперь она выглядела чуть старше его, совсем не намного, сущие пустяки. Сама весна, сама суть любви. Красавица. Белые руки, румяные щеки, алые губы, пышная грудь.

Чогер с ума сошел. Сразу и навсегда. Он не мог с ней больше говорить, как раньше, терялся, подолгу молча смотрел, сглатывая от напряжения. Он тянулся к ней как можно ближе, из-за того краснел, злился на себя и старался выглядеть независимо и говорить басом.

Он не просто влюбился, в нем вскипела юная кровь, его неправильная, оборотническая, но от того ещё более горячая, могучая кровь пятнадцатилетнего мальчишки.

Ливане были чужды человеческие предрассудки. Люди боятся любви от глупости и неведения. По неопытности. Жизнь людей коротка, мудреть им некогда.

Дриада понимала, что мальчик еще очень молод, и ему бы не худо сначала повзрослеть.

Весну она выдержала. Потом пришел июнь. Зори июньские — ранние, нежные. Ливана бродила по своим владениям, старалась заходить к Чогеру как можно реже. Ей казалось, это поможет, а в итоге только раззадорило его.

Он сам нашёл её в лесу. Выследил. Наверное, ему казалось, что застал врасплох. Но лес рассказывал Ливане о каждом его шаге.

Чогер поймал дриаду у старой липы, нежные цветы которой на днях распустились и липа благоухала, точно свежий мед.

Юноша привалился плечом к стволу. Так он казался себе увереннее.

— Вот я теперь все думаю, — он смотрел ей прямо в глаза. — Сколько же тебе лет, Лив?

— Сейчас или вообще? — запах мальчика перебил даже запах липы. От него невыносимо сильно пахло мужчиной. Прямо таки разило. Голова у Ливаны пошла кругом. Она вдруг ощутила всех в округе, кто в данную секунду занимался любовью. Каждую птицу, каждого кузнечика. Весь весенний лесной праздник жизни. Всех пропустила через себя. Колени задрожали.

— Вообще! — Чогер выплюнул травинку, которую жевал и провел пятерней по макушке, тщетно пригладив отросшие вихры.

— Не помню... — голос Ливаны трясся.

— Да как так то? — заулыбался красавчик.

— А вот так, — грудью выдохнула дриада.

Тогда он одним шагом двинулся на нее, обхватил за талию и, резко рванув к себе, поцеловал.

Она вырвалась. Не сразу, но вырвалась. Сбежала из-за собственной слабости. Понимая, что уже ничего не изменить, чувствуя вкус поцелуя на губах. Его запах теперь останется, его не вывести травами. Ни за что.

Магия любви. С ней не совладать ни одной волшебнице мира. Куда уж простой дриаде, дрожащей от весенней лихорадки, как лист на ветру.

Ночь была теплая, розовая. В сторожке было светло. Чогер не запирал двери, надеялся.

Она вошла под утро, сняла платье и легла рядом, прижалась к нему всем своим новым, изнемогающем от желания, телом. Обожгла его сразу, чтоб уже не тянуть с решением. Ее встретили жадные теплые руки, обняли и прижали.

Он все умел. И не умел ничего. А Ливана умела забывать свое прошлое. Она не помнила ни одного другого мужчины в своей жизни. Больше ни одного.

Они прожили в этом циклическом времени двадцать лет. Прожили счастливо. Каждую весну Ливана молодела и у Чогера была восемнадцатилетняя жена, зато за полгода она старилась лет на тридцать. Зиму спала и все по новой. На одну неделю лета они встречались в одинаковом возрасте, каждый год эта неделя двигалась все ближе к осени. Чогер старел медленно, но необратимо. Любовь их повзрослела, стала сильнее и глубже, страсть не затухала. Ливана знала много секретов, берегла свое счастье, как могла.

Одно только Ливана не в силах была изменить даже ради Чогера. Она всегда ночевала у своего родового дерева, в своем доме. Одна. Место ее силы поддерживало в ней жизнь, помогало стареть не так быстро. Этот интимный момент она утаила от любовника. Впрочем, со временем, оборотень и сам обо всем догадался.

Ливана рассказала Польге не все, а только то, что можно было знать маленькой девочке. Главные воспоминания она оставила при себе. Но ей было удивительно приятно вернуться в то время. Впервые женщине было кому рассказать вслух историю своей любви.

Она надеялась, что, узнав о Чогере немного больше, Польге легче будет ему открыться.

Мудрая дриада не ошиблась. После разговора с Ливаной девочка стала гораздо свободнее чувствовать себя в новом доме. Поняла, как на удивление много общего у неё с этим добрым бородатым здоровяком.

Глава 24 Маяк

Польга закрыла книгу, а Чогер продолжал сидеть, молча облокотившись на стол и потирая ладонью бороду. По его лицу скакали блики от горящей свечи, а глаза казались такими печальными, что Польга пожалела его.

— Зря я выбрала эту сказку. Там есть другие, повеселее. Хочешь прочитаю?

— Сказка хорошая, — Чогер подпер рукой подбородок. — И книга ценная. Я вот о чем думаю. Немногие в наши дни умеют читать на светише. У нас тут, в Южном королевстве, такие книги давно запрещены. Но! — он поднял палец к потолку избы. — У меня кое-что есть! Ливана таскала мне контрабанду, пока еще та водилась, и пока ведьмы не установили кровавое наказание за любую иноязычную книжонку.

Чогер поднялся и полез в свой огромный сундук, в котором, как казалось Польге, можно отыскать что угодно. Чогер с легкостью доставал из темных недр самодельного ящика то ножницы, то свечку, то сорочью трещалку, то огниво, то отвертку, то подушечку, набитую иголками, то градусник. Но сейчас оборотню пришлось изрядно поворчать, пока он не добрался до самого дна и не выудил из-под заячьей шкуры две увесистые книги — серую и красную.

— Вот! — он положил их на стол. — Правда, это вовсе не сказки, а истории для мальчиков. Но мне нравились. Там есть еще одна, — Чогер махнул головой в сторону сундука, — но ее я оставлю на потом. Рано еще тебе такое.

Польга пропала в книгах на весь январь. Чтение так поглотито ее, что последние стены рухнули, и девочка буквально каждую минуту кидалась к Чогеру с расспросами. Она зачитывала вслух отрывки, и оборотню приходилось объяснять ей устройство телеги, мельницы, крестьянского плуга, столярного станка, промысловой лебедки, станков ткацких фабрик, печатных мастерских и все прочее интересное, чего не узнаешь из сказок.

— Ишь, — ухмылялся он. — Какая любопытная оказалась!

Чогер не был уверен, стоит ли кормить любопытство маленького эфера. Он понимал, что ничего из того, о чем Польга мечтает и от чего горят ее желтые глаза, девочке, скорее всего, увидеть не суждено, но еще он понимал, что, если ей вдруг представиться возможность оказаться в большом мире, она должна знать о нем как можно больше. Он с удивлением обнаружил, что память, словно его сундук, хранит в своих глубоких углах много того, что считалось давно позабытым. Он вспомнил науки, которым учился в школе и науки, которым учился в повседневной жизни: как седлать лошадь, как пахать и сеять, как играть в чуру, и как делать для чуры фишки, вспомнил о том, какие хитрости применяли люди, чтобы обмануть ведьм и спрятать от них контрабанду, вспомнил про выкопанные в лесу тайники для запрещенных книг, драгоценностей и семейных реликвий, вспомнил смерть своего первого учителя, по рассеянности хранившего в верхнем шкафчике стола древнюю астролябию, и принцип работы самой астролябии тоже вспомнил. Чогер рассказывал и рассказывал. Благо времени у них с Польгой было вдоволь.

Зима выдалась мягкая. Снег валил и таял, а потом снова валил. По примеру Ливаны Чогер и Польга тоже впали в спячку. Чтобы беречь свечи они вставали с солнцем и ложились после обеда. Забирались в свои кровати, стоящие по разные стороны от теплой печи, и говорили обо всем на свете, кроме самого главного — о прошлом Польги.

В сильные морозы они брали в дом Вредину. Коза спать не давала, ночами цокала по полу и пинала хозяев мордой в бок. В избе стоял въедливый животный запах, который никак невозможно было выветрить. Чогер бранился, но терпел.

Ели крупы да вяленую рыбу. В январское луностояние Чогер попал в метель. Берега замерзли, свежей рыбы наловить не удалось, а пока он добрался до своего грота, выстудился так, что слег на неделю с кашлем. Польга поила его чаем с медом, благо меда, сухой ягоды и грибов у любовника лесной хозяйки хватало.

В тот день Чогер и Польга играли в шишки. Сосновые против еловых. Клетчатая скатерть служила им полем боя. Польге нравилась новая игра, нравилось думать, искать самые короткие и верные пути к логову противника — последней красной клетке в правом углу стола. Девочка оказалась азартна. Выиграть у Чогера для нее было великой радостью. Оборотень слегка поддавался, потому что видел редкий свет улыбки на остреньком личике маленького эфера, и ему тоже становилось тепло.

Когда Польга два раза подряд довела свою шишку до победы, Чогер шутливо рассердился, обозвал себя глупым стариком и ушел на крыльцо курить. Девочка надела валенки и перешитую куртку, вышла к нему, тихо села рядом на ступеньку, подложив под себя старый сапог, чтоб не обморозиться.

День стоял дивный, солнечный. Зима уже поворотила к весне, длинные сиреневые тени по-хозяйски лежали поперек заснеженного двора, воздух чуть щипал носы, но мороз не кусал.

На ближайшей елке сороки бузили с белками. Сороки налетали, злобно стрекоча и размахивая крыльями. Но тяжелые ветки мешали, а верткие белки дразнили сорок, то выпрыгивая к ним поближе, то ловко отскакивая назад, к стволу, где хитрых рыжих попрыгунчиков было не достать.

— Я хочу попросить тебя, — Польга произнесла слова легко и спокойно, но Чогер понял, что пришел момент важного разговора. Понял по внезапной тишине, наступившей в мире. Сороки вспорхнули с ветвей и улетели подальше, белки нырнули в свое высокое жилище, солнце зашло за тучу. Чогер знал, что мир пуглив как ребенок и мудр как старик, а потому не вмешивается в темные дела.

Оборотень замер, Польга опустила голову, стараясь не смотреть Чогеру в глаза.

— Отрежь мне крылья. Пожалуйста! — сказала она тихо.

Чогер подавился дымом, закашлялся.

— Это еще зачем? — ляпнул он первое, что пришло в голову. — Чего это ты вдруг удумала?

Он отлично понимал, почему Польга хочет избавиться от крыльев, понимал лучше кого бы то ни было. Оборотень копался в запрещенных книгах не просто так. Годами он искал хоть какое-нибудь средство от своего недуга. Он люто ненавидел не море, нет, он ненавидел свое рыбье тело. Всякий раз, становясь рыбой, он считал минуты, пока длится луностояние. Он чувствовал себя маленьким голым человечком, которого поместили внутрь темного шкафа и он понятия не имеет с чем ему приходиться соседстовать. Мерзкое чувство чужого тела не покидало его. Он не смог подавить в себе брезгливость гадить прямо в воду, есть сырую рыбу, и что главное — бессмысленно болтаться по морю, изнывая от скуки. Он научился охотиться и выживать, он выучил море и его законы, выучил правила подводного боя, он обрёл опыт и шрамы. Да, он научился всему, чтобы быть рыбой, кроме того, чтобы быть рыбой. Так что Чогер понимал Польгу.

— Я давно так решила, — по-прежнему не глядя на Чогера, произнесла девочка, — и если бы могла дотянуться до своей спины, сделала бы это сама. Не раздумывая. Крылья эферов прокляты. Из-за них умирают люди. А теперь, если ты меня оставишь, неприятности будут у тебя.

— Ахаха! — Чогер расхохотался нервным неестественным смехом. — Девочка. Ну какие у меня, у оборотня, могут быть неприятности? Я сам себе самая большая неприятность.

— Ведьмы. — Серьезно ответила Польга. — Серные ведьмы и их прислужники.

— Рассказывай все с самого начала, — слова Чогера упали в пустоту. Тишина стояла необыкновенная, даже не звенящая, просто абсолютная тишина. Чогер не слышал своего дыхания. Ждал.

Польга примолкла на минуту. Ей было нелегко говорить, но раз уж спела первый куплет, пой до конца. Девочка собралась с духом и стала рассказывать:

— Я родилась на маяке. Давно, еще до моего рождения, смотрителем маяка был дедушка, а когда он умер, а за маяком стала присматривать мать. Несколько лет она ездила на большую землю, туда и обратно: привозила керосин, исправно заправляла баллоны, смазывала механизм, который поворачивал лампу, чинила лестницу, обновляла побелку. Этот маяк считался важным для ведьминских кораблей. Рядом находились опасные рифы, так что ведьмы платили маме за работу.

Однажды, пока мамы не было, разыгрался сильный шторм. Ветер разбил главное стекло маяка, оно застряло в механизме и застопорило его. Лампа перегрелась, треснула, огонь погас. Той ночью корабль ведьминских прислужников вез хозяйкам последних пленных эферов.

Корабль разбился о рифы. Погибли все. Спасся только мой отец. Он выбрался на мамин остров. Ему помогло чудо — волшебная рыба-великан.

Поначалу он прятался в небольшом сухом гроте. Питался рыбой и ягодами. Иногда таскал с маяка сахар и соль. Мама заметила неладное, но подумала, что на острове завелась нечисть, и даже стала оставлять немного еды у двери. Это мои любимые истории, — Польга неожиданно улыбнулась, — про то, как отец жил на острове тайно. Однажды он отравился. Съел рыбу-шим. Эферы имеют над рыбами власть. Знаешь? Поймать треску руками нам легче легкого. Я тебе потом покажу. Но отец провел жизнь в тюрьме и знал море только по рассказам. Всякий же понимает, что нельзя есть рыбу-шим, верно? А он не понимал, вот и отравился. Мама приехала и нашла на полу маяка больного лихорадкой папу. Она выходила его, и они полюбили друг друга. Ну, так, как было у вас... — Польга запнулась и добавила: — Как пишут в сказках. Родилась я. И я родилась с крыльями. Это было чудо, ведь главная беда серных ведьм в том, что эферы не передают крылья другим расам. Чтобы меня никто не увидел, я осталась жить на маяке с папой, а мама по-прежнему плавала на большую землю.

Она привозила из мира людей все необходимое, а когда я подросла, у меня появились школьные учебники и тетради. Мама сама стала учить нас папой читать и писать. Она рассказывала о том, что ведьмы поработили многие древние народы и неустанно рыщут в поисках тех, кто скрывается. И всё-таки мама надеялась, что однажды я смогу увидеть мир, что когда-нибудь все закончится, что не одна она ненавидит ведьм и тех, кто просто так отдает им свою свободу. Она говорила: «Найдутся герои, которые остановят насилие. Так случалось всегда, произойдет и сейчас. Не может быть, чтобы мудрые совсем оставили наш мир!»

Польга перевела дух. В тот момент лицо ее стало решительным, злым и гордым. Она смахнула со лба светлую прядь и продолжила:

— Маяк был прекрасным домом, и другого мне было не нужно. Тихий оберег штиля среди бушующего шторма. Мы жили счастливо. У нас был большой огород, а однажды мама привезла на остров петуха и курочек. Мы с папой рыбачили. Все было хорошо. Только отец все-равно боялся. Он считал, что рано или поздно его найдут, а, значит, найдут и меня — последнюю из рода крылатых. Он любил меня сильно-сильно. Иногда мне даже было от этого немного неловко. Словно любовь приносила ему горе. Бывало, я проснусь ночью, а он сидит возле кровати и смотрит, как-то сразу и грустно, и счастливо. Вздыхает так тихонечко. У него было печальное прошлое, видимо, оно его не оставляло.

Папа рассказывал мне о своей жизни в тюрьме очень мало. Все, что я узнала об этом, я подслушала из его разговоров с мамой. Это тайна, Чогер, о которой никто в большом мире не знает. Кроме ведьм и их наемников, конечно.

После падения Древнего мира те, кто выжили, обвинили в случившемся эферов. Будто бы это их наука и магия вызвали катастрофу. Крылатых людей прокляли, их гнали прочь отовсюду, мирные жители не открывали им двери, а военные не оставляли в живых. Эферы исчезли. Прошел слух, что их собрали в одну деревню и сожгли. Это было на заре нового мира, когда правда и ложь ничем не отличались друг от друга.

Правда была иной. Эферы покинули большой континент и улетели в поисках такого места, где их никто не найдет. Легенда о переселении длинная, но папа знал ее наизусть, и я знаю. «Каждый эфер должен помнить свою историю.» — говорил отец. Там есть красивое сказание о Ниако, который поджёг себе крылья, чтобы заплутавшее в бурю племя видело путь во тьме. Он летел, перья его горели, но не сгорали, и другие летели вслед за ним. Есть житие немого механика Герге, того, кто, с помощью одной отвертки смог заставить древнюю машину ожить и откачивать воду из вымершего города.

Этот город древности стал для эферов новым домом, убежищем. Верхняя его часть торчала над водой, как самый обычный необитаемый остров, а под водой в полу-прозрачных залах, сделанных из неизвестных материалов древности, располагались дома. Эферы вернули городу прежнюю жизнь и начали тайно дожидаться, когда мир повзрослеет и перестанет плодить смерть. Новый мир не подходил им, по природе своей не способным убивать мыслящих существ.

Когда серные ведьмы захватили половину моря, прибрав к рукам все земли южного побережья, они обнаружили подводный город эферов. Вернее, сами они бы его не нашли, но у них были реперты... — Польга запнулась, сообразила, что сказала бестактность. Она осторожно положила худенькую ладошку на рукав оборотня. — Прости, Чогер... Это же было давно, почти сто лет назад.

Сначала серные ведьмы обрадовались, что смогут использовать эферов в бою. Но когда стало ясно, что эферы для этого непригодны, их просто загнали в подводный город и заперли там. Город стал тюрьмой. Ведьмы обрезали крылья всем до единого, всех остригли налысо, отобрали книги, вещи и даже те научные труды, которые эферы успели восстановить после падения древнего мира. Пленники стали вымирать в неволе, без возможности летать, без солнечного света и без права любить. Дети рождались редко. Так бы все и погибли, если бы в древних книгах Афаре не попалось важное пророчество. В нем говорилось о серных ведьмах как о правителях мира, только у этих ведьм были крылья и они могли летать. Афара исполнилась решимости заполучить крылья любой ценой. Эферов стали разводить, как скот. Их делили на пары, заставляли плодиться, отбирали детей, выбирали лучших мужчин и увозили ведьмам в мужья. Обо всем этом ходили слухи. Папа говорил, что в тюрьме была система труб. Будто бы древнем мире такие трубы делали в каждом доме, и по ним текла горячая вода. Теперь трубы опустели и проржавели, но если кричать в них, то голоса слышно по всем помещениям. Тех, кого забирали ведьмы, иногда возвращали в тюрьму. Они приносили известия о том, что происходит в большом мире. И эти известия раз от разу были все хуже, страшнее и бесчеловечнее.

План Афары скрестить ведьм и эферов провалился. И жизнь в тюрьме превратилась в медленное умирание тех, кто там ещё оставался. У эферов перестали рождаться дети. Совсем. Вот поэтому папа и смотрел на меня, как на чудо. Вот поэтому он и не дался им живым... — Польга набрала в легкие как можно больше воздуха, а потом выпустила его медленно тонкой струйкой на замерзшие руки. Чогер снял с себя тулуп и положил девочке на плечи.

— Той ночью меня разбудил отец, — голос Польги собрался и стал отстраненным, словно только теперь Польга приступила к главному. — Разбудил не ласково. У него было испуганное лицо. Он поднял меня и поставил на ноги ещё спящую, как куклу, чтобы я проснулась как можно быстрее. Оказалось, к острову направляется корабль. Нужно было спешить. Время от времени к маяку приставали шлюпки, и всякий раз я пряталась в старом гроте. Так что я знала, что делать и как себя вести. Моя одежда на такой случай всегда хранилась в отдельном мешке. Мама свернула и спрятала мою постель, чтобы никто не мог догадаться, что в доме живет ребенок. А папа проводил меня в грот и велел, что бы ни случилось, сидеть тише летучей мыши, сидеть до тех пор, пока гости не уедут, а их корабль не скроется за горизонтом.

Ночь была светлая, море мирным, чистое небо сверкало так, как сверкает только в октябре. Звездная река на нем и впрямь была сплошною рекою из звезд. Из своего укрытия, надежно спрятанного от посторонних глаз, я видела все: и маяк, и крыльцо, и двор, и корабль серных ведьм, покачивающийся вдалеке.

К нам направлялась шлюпка, и, когда она причалила, на берег сошли семеро. Отец встретил гостей с сигнальным фонарем в руках. Он верил, что никто не опознает в нем эфера. Ведьмы бреют всех своих пленных налысо, а папа давно оброс бородой и отпустил светлые волосы до плеч. К тому же на папе была длинная штормовая куртка.

Гости оказались людьми, наемниками в военной форме с мечами и короткими кинжалами на поясах. Один из них что-то сказал отцу, указывая на маяк. Отец кивнул и повел людей в дом. Я замерзла и надела на себя все свитера, которые были в мешке с моими вещами.

Через полчаса военные вышли на крыльцо, я надеялась, что они отправятся прочь, и я смогу вернуться в теплый дом досматривать сны. Но один из них задержался, оглядывая остров. Он указал на курятник, потом на лодку и на веревку для просушки сетей, а затем потребовал у отца фонарь и пошел обходить двор.

Он шел медленно, словно крался, тень от фонаря шарила по земле и камням, как охотничья собака. Сначала он осмотрел лодку, потом заглянул в выгребную яму, открыл курятник, переполошил светом спящих кур. Его черные сапоги задержались в нескольких шагах от моего убежища. Сердце у меня билось прямо в горле и казалось вот-вот выпрыгнет. Когда военный повернулся спиной ко мне, я подумала, что все обошлось, но тут он наклонился и выпрямился. В свете яркого фонаря я увидела у него в руках свое зелёное перо. Должно быть я уронила его, когда бежала в грот и по пути натягивала свитер...

Все, что произошло потом, мне уже очень тяжело рассказывать, Чогер. Пойми! Мое крошечное перышко разрушило нашу жизнь.

Едва военный понял, какое это перо, он быстрым шагом направился к еще ничего не понимающему отцу, жестом приказав своим людям схватить его. К отцу сразу бросились двое, повалили его на каменную дорожку перед входом в наш дом и прижали ему руки к земле. Тот, кто нашел перо, грубо задрал папину куртку и рубаху. Всем стали видны рубцы от крыльев на его спине.

Военный закричал страшным голосом. Из дома выбежала мама. Ей было положено оставаться внутри, не показывая беспокойства. Но военные кричали очень грубо и громко. Маму сразу схватили, двое стали рвать на ней одежду. В этот момент отец ухитрился выкрутиться. Не знаю, как ему это удалось. Может, он смог укусить того, кто его держал, я не заметила. Увидела только, как он влетел на крыльцо и исчез внутри маяка. Те двое, которые его держали, бросились догонять. Остальные раздели маму и повернули спиной к главному, чтобы тот убедился, что женщина человеческая... — Польга очень сильно сцепила пальцы в замок, стараясь унять дрожь, и Чогер, секунду поколебавшись, взял ее руки в свои.

— Наш маяк очень высокий. Внизу — просторная комната с высоким потолком. В ней располагается выход на винтовую лестницу. Бежать по ней долго и надо знать, где не споткнуться, а где не задеть стены, чтобы не поцарапать бок торчащим крюком.

Пока отец поднимался наверх, я ещё не догадалась, что он задумал.

Я смотрела, как четверо военных издевались над матерью, хватали ее за грудь, хлестали по лицу и все время повторяли незнакомое грязное слово. От этого зрелища меня затошнило и вырвало. Только я утерла рукавом рот, как увидела отца. Он выскочил на вышку маяка, быстро перелез через перила и, не задержавшись ни на секунду, прыгнул. Куртка его была распахнута. Пока он летел, полы ее, совсем слегка, но все же напоминали крылья... — голос девочки стал совсем глухим и холодным.

— Он упал на камни так, словно кто-то хлопнул в ладоши. Мама закричала. Так кричат раненые птицы — истошно, резко. А потом она ударила по лицу держащего ее человека. Тот выхватил кинжал и, схватив маму за волосы, одним взмахом перерезал ей горло. Легко, будто полоснул мешок с мукой, да только мука, хлынувшая на мамину голую грудь была красная, как вино. — Польгу трясло. Чогер осторожно сжал ее руки, хотя сам в тот момент готов был рубануть топором по дереву, только бы выпустить гнев.

— Тело отца они забрали с собой. Мама осталась лежать на земле перед крыльцом. Двое рыскали по острову до утра, но меня они не нашли. Я сидела в гроте так тихо, как будто тоже стала мертва. Ублюдки уплыли, а я все сидела. Я не могла заставить себя выйти. Я спряталась в самую глубину грота, чтобы не видеть маму. Я зажмурилась, то впадая в забытье, то пробуждаясь. Плакать я тоже не могла. Мне казалось, что во мне сгорела душа и я больше ничего не чувствую... Ты видел, как лежит на песке убитая молнией чайка? Она лежит, как живая, пёрышки целы, клюв блестит. Но на самом деле она уже мертва. Я чувствовала себя этой чайкой. Вот тогда я и решила избавиться от крыльев при любой возможности, чтобы из-за них больше никто не умер... — Польга выпрямила спину и повела плечами, как будто бы хотела прямо сейчас стряхнуть с себя проклятые крылья.

— К вечеру следующего дня прилетела маленькая птичка. Такая простая морская птичка, имени которой я не знаю, но не раз видела, как она разгуливает по берегу. Птичка посидела недолго у входа в грот, потом мелкими прыжками забралась внутрь ко мне. Она покрутила головой, оглядывая мое убежище и, скосив на меня красный глаз, сказала по-человечески, на светише: «Надо уплывать. Они вернутся. Торопись.»

Ты можешь думать, что я сошла с ума, тем более, что была близка к этому в тот момент. Но птичка была настоящая. Просто говорящая. Крылья у нее были изнутри голубые, и едва она проговорила эти короткие, понятные слова, то выскочила из грота, расправила их и улетела.

Я взяла свой мешок и выбралась наружу. Был холодный осенний вечер, над морем стоял закат, темно-красный, как лужа крови, в которой лежала мама. Я не подошла к ней, не зашла в дом и не догадалась взять куртку. Я вытащила из сарая весла, открыла курятник, чтобы куры могли жить теперь на свободе.

Вытолкать лодку на воду оказалось невозможно. Папа оттаскивал ее далеко от берега, чтобы море не позарилось на наше добро.

Сдвинуть лодку с места у меня не вышло, тащить за канат — тем более. Но мне было так страшно оставаться на острове, мне так неистово захотелось убраться прочь отсюда как можно скорее, что это придало мне силы. Я подумала и достала из сарая лопату, чтобы прокопать под килем песок и сделать сходни из досок от старого сарая. Они валялись за силосной ямой. Я разгребала песок и таскала доски почти до темноты, и когда лодка коснулась килем воды, а потом неуклюже вошла в море, над головою снова горела дорога из звезд.

Всю ночь я гребла на юго-запад, в сторону большой земли, на которой никогда не бывала. К утру силы мои иссякли. Хотелось пить, но воды не было.

Я легла на дно, закрылась тентом, которым обычно закрывают лодку во время дождя, и провалилась в сны, которые возвращали меня в грот и заставляли снова и снова смотреть, как погибают мои родители. Несколько раз я приходила в себя и думала, что надо брать весла и грести к земле, но сил не было и я опять засыпала. Во сне мне казалось, что лодку кто-то толкает снизу, кто-то сильный, кто помогает или, напротив, хочет меня потопить. Это был бы не худший исход. Но мне повезло больше. Это оказался ты...

Польга смотрела на Чогера с благодарностью и надеждой:

— Я все-равно не смогу летать. Это же не настоящие крылья. Вон какие маленькие. Я прошу тебя! Пожалуйста! Иначе мне никогда не увидеть мир, иначе я всегда буду прятаться и все кругом будут умирать до тех пор, пока меня не поймают. А если их отрезать, то прятать мне придется только рубцы на спине.

Там и резать то нечего! У тебя есть очень острый нож, тот, с кривой красной ручкой. Сначала надо перебить косточки, а потом срезать ровно под корень. Я не буду кричать, все выдержу. Ты мне веришь?

Чогер молчал. Он поднялся с крыльца, выпрямил спину и стал наблюдать, как потрясенный историей маленького эфера мир осторожно возвращается к жизни. Он смотрел на вершины деревьев, на далекие облака, на пролетающих мимо ворон, на капающий с крыши талый снег, на кадку со щепой и на зеленую от сырости дверь сарая.

— Я подумаю над твоей просьбой. Обещаю тебе... — оборотень смущённо почесал загривок, потом протянул руку, чтобы утереть со щек девочки слезы, но внезапно понял, что Польга и впрямь не плакала. Лицо ее было каменным, каждая мышца на нем напряглась и заострилась. — Ты очень смелая девочка, — искренне восхитился Чогер. — Папа бы тобой гордился. Идём в дом, ты совсем замёрзла. Надо выпить чаю и поспать. Тебе точно надо...

Он не знал, как передать Польге нахлынувшие на него чувства. Все, что приходило на ум казалось Чогеру глупым. Поэтому он просто взял охапку дров из кадки и потащил в дом.

Глава 25 Сеть

Немногое могло сбить чуйку бывалого оборотня, привыкшего не только видеть, но и слышать все, что плывет или просто шевелится на милю вокруг. Каждой чешуйкой, каждым легким движением хвоста, в любой миг, в любую погоду, днем и ночью он держал окружающий мир под контролем. Порой удавалось даже охватить две или три мили морского пространства. Конечно, не в шторм. Тогда радиус сужался до десятков метров, и разумнее всего было уйти на глубину или даже залечь на дно. Чогер был очень осторожен в такую погоду.

Но в тот день шторма не было.

Напротив. Морская вода стояла мирно, как чай в чашке.

Неуемное весеннее солнце слепило по поверхности, лезло в заросли возорослей, грело мальков, раздражало крабов. Именно солнце стало виной тому, что Чогер попался.

Он не увидел ее — тонкую, почти прозрачную в весёлой от избыточного света воде.

Он плыл, лениво оглядывая рифы, слушая движения мира и свое сердце. Надеялся, что к его возвращению Ливана уже проснется. Вон, какое яркое солнце, снег с берегов стаял еще не прошлой неделе, так что, по всему выходит дриаде пора бы уже вернуться в его объятия. Последние несколько лет весенняя Ливана стала совсем юной девочкой по сравнению с ним. От этого Чогер желал ее еще больше, возвращаясь мыслями в истоки их любви, вспоминая, какой неумелый и неутомимый он был тогда, и какой он теперь — могучий зверь, почти медвежич, от такого кто угодно оробеет, даже красавица Ливана. Мысли об ее горячем, гибком теле мучили его. За три месяца с ума можно сойти — зима всегда давалась Чогеру тяжело. И хотя теперь у оборотня появилось приемное дитя — девочка-эфер, она не могла заменить Чогеру его верную дриаду, единственного спутника последних двадцати лет жизни. Он так сильно соскучился, что живот сводило, как у влюбленного подростка.

Именно как влюбленный подросток он и прозевал опасность.

На морду вдруг натянулись путы, вцепились в плавники. Чогер замер. И замер мир.

Это птицы бьются с садках, мухи вязнут в варенье, а зайцы застревают в капканах обеими лапами. И только изобретатели жестоких приспособлений для ловли других живых существ знают, что двигаться в ловушке — смерть.

Нужно было все осмотреть, не мутить и не колыхать воду, а потом, при благоприятных обстоятельствах, осторожно отплыть назад. Вбок и назад, как можно медленнее.

Чогер бы справился. Он уже попадал в подобные переделки и всегда выходил живым. Вбок и назад, почти не шевелясь.

Но в этот раз ему не повезло. Позади что-то резко метнулось. Чогер увидел (а рыбьи глаза видят мир почти в полный круг), что это молодая сельдь — самая глупая рыба в мире. Целая стая, носившаяся так синхронно, словно имела один мозг на всех, дающий движениям необъяснимую никакой логикой команду — болтаться туда-сюда.

Стая качнула сеть мощным ударом, отпрянула и снова подцепила, перевернула, загребла под себя. Несколько мелких рыбешек просочились между ячейками и как полоумные бросились наутек. Остальные зацепились и принялись метаться без всякого порядка, закручиваясь в сеть и запутывая Чогера, оказавшегося посреди этого дикого светопредставления.

Чогер понял, что пропал. Ругаясь мысленно на всех ведьм и на всю глупую рыбу, что только водилась в бескрайнем море, он попытался дернуться, вывернуть плавники и хвост. Теперь-то уже что? Только если случайно повезёт. Куда там! Сеть спеленала его, как строптивого жеребёнка, и он повис на ней, как на висельных веревках. Сельдь трепыхалась рядом, но огромный, тяжёлый Чогер не мог даже плавником пошевелить.

Проклиная всех и вся, кипя от гнева, перебирая возможные варианты исхода беды (какой ни возьми — один хуже другого), злясь и пуская по шкуре дрожь негодования, он и мог то, что только вздрагивать хвостом, разевать зубастый рот да вращать круглыми глазами.

От беды, произошедшей с Чогером, мир ни на йоту не изменился. Высоко над поверхностью моря в просторном весеннем небе баловалось молодое солнце; внизу, в глубинах желтых рифов, качались длинные, как волосы Ливаны, чёрные водоросли; мимо оборотня сновали мальки и медузы, равнодушные и озабоченные своим нехитрыми бытием; стая трески прошествовала мимо, торопливо отгоняя молодняк от гиблого места. Потом наступили красные сумерки и пришла ночь.

Луна, которая одна была повинна во всех его страданиях, холодно блестела сквозь толщу воды, как серебряный пятак.

Завтра к вечеру она пойдет на убыль и Чогер снова станет человеком.

Его заранее начнёт ломать. За пару часов он почует в теле дрожь, а в костях — ноющую, словно зубную, боль. Обычно, в день перед обращением Чогер держался ближе к берегам, чтобы вовремя успеть добраться до твердой земли. Но сейчас он был очень далеко. И даже будь он ближе, это бы ничего не изменило. Утром его вытащат вместе с сетью, отчего он сразу задохнется. Это было бы не худшее, хотя и печальное. Возможно повезёт и его убьют, но если рыбаки не дураки и знают, как выглядят реперты в рыбьем обличьи — сдадут ведьмам за мзду немалую и ценное по последним тяжелым временам расположение власти.

Серные ведьмы охотно используют оборотней-рыб в битвах с вражескими судами, но такого старика, как он, скорее всего просто поместят в резервацию, заставят работать на войну, а в полнолуние будут держать в вонючем бассейне для изгоев.

Или убьют, казнят прилюдно за измену, в назидание молодым. Это было бы самое полезное, на что бы он сгодился.

Чогер не боялся смерти, но ожидание исхода переносил мучительно. И хуже всего были думы о Ливане и Польге. Что с ними теперь станет? Будет ли красавица Ливана заботиться о бедной девочке, когда проснется теперь, весной — юной, беспечной девой, хозяйской леса, у которой на уме лишь любовь да песни? А если Ливана не переживет его гибель? Если зачахнет от тоски? Ведь любое бессмертие так или иначе конечно. Любовь вполне способна его оборвать. Любовь вообще на многое способна.

У него было достаточно времени подумать обо всем, о чем он обычно ухитрялся не думать. К примеру, о том, что старость страшила Чогера больше смерти. Глубокой мукой было бы для него стать обузой для Ливаны. Разбить ей сердце тем, что ей придётся наблюдать, как любовник превращается в немощного, никчемного старикашку с облезлой бородой и болячками. Он представлял себе, как юная Ливана заходит в дом, где он, дряхлый и бесполезный, уже не встаёт с постели. Ливана носит ему еду и воду, грустная и несчастная. Или, что маловероятно, и все же как знать, бросает его, заходит все реже, находит предлоги, чтобы пропадать надолго. Она спит с каким-нибудь молодым пастухом, что ночует на пастбище по-весне. Но хуже всего то, что ему все равно, он больше не хочет её и не может за неё бороться, он спит и бредит, ему снится море, юность и очень болят кости.

Ему было страшно думать о том, как он будет справляться с обращениями, когда его мощь и здоровье угаснут. Он видел себя, умершим в море и съеденным мальками. Разное видел.

Он жалел себя долго. До утра.

Утро не принесло ничего, кроме тусклого света. Погода испортилась, хмурые облака далеко наверху спрятали солнце. Рыбаки не явились поднять сеть и Чогер стал думать, что, возможно, сеть из тех, которые ставят надолго, может даже на четверть луны.

Он висел на спутанных веревках и ждал. Оставалось всего несколько часов до перехода. Минуты текли медленно, а солнце пряталось, так что счёт времени Чогер давно потерял, впрочем, как и надежду.

По телу побежала дрожь. Внутренности скрутило. Но не от кипящей ненависти и негодования, нет. Это был знак того, что обращение скоро.

Прошел час, другой. Нервы понизило иглой, загнанной под ноготь, закрутило в узлы и принялось упрямо рвать.

И тогда Чогер понял, что это конец.

Он был большой, очень большой рыбой, но его человеческое тело все-равно было в три раза больше. Он перекинулся, сеть впилась в шею, живот и грудь, досталось плечам и старой ране. Его буквально располосовало на квадраты. Кожа порвалась, ячейки врезались в мясо, кровь окутала оборотня

От этой невыносимой боли Чогер взревел. Вода попала ему в нос и в горло, но прежде чем задохнуться, боль пробудила инстинкты и жажда жизни взяла верх над смирением. Чогер вспомнил, кто он. Он — свободный оборотень, могучий мужик, который сам отвечает за себя и за своих женщин.

Тогда он намотал вопящие нервы на невидимый кулак, сжал зубы и приказал себе вновь стать рыбой. Представил, что плывет, свободно двигая плавниками, ощутил, как впивается в бок жирной макрели, гонит стаю на север, он почувствовал, как напрягает мышцы, толкает себя с силой, чтобы выпрыгнуть из воды, а затем, замерев на миг в воздухе, вновь входит в упругую плоть моря. Впервые он ощутил себя рыбой, понял, какой был дурак, что ее ценил, не понимал своего счастья наслаждаться сразу двумя мирами, двумя телами, двумя жизнями...

Поглотившая разум боль трясла и пронзала. Чогер не сразу заметил, что вернулось объёмное зрение и он снова может дышать. Жабры прорезались снова, он судорожно втянул воду и кислород пошел в кровь. Тело уменьшилось, боль притупилась.

Чогер все понял. Он не зря копался в книгах, ища средство от своего недуга. Ему известно было, что реперты, принявшие свою природу, умели управлять обращением. Он пробовал вычитанную технику сотню раз, но обмануть себя до этого дня так не сумел. Не очень-то сильно видимо было нужно.

Это оказалось так же необратимо, как научиться плавать или читать, так же, как обрести себя, познать суть вещей, главный закон своей природы. Быть рыбой больше не было для Чогера карой, он принял это как дар, и научился им пользоваться.

До утра следующего дня Чогер учился управлять обращением, а когда понял, что готов, то дал себе право немного поспать.

Проснулся Чогер от того, что сети тащило наверх. Пойманная в них рыба металась и пучила круглые глаза. Большой зеленый живот рыбацкого судна, покачивающийся на поверхности, приближался.

Рыбаки втянули сеть на борт с помощью лебёдки, рук и грязной брани. Они сразу поняли, какая рыбина им попалась.

— Чтоб у меня глаз лопнул! — сказал кто-то. — Вот свезло! Пораскинь мозгами, Хнук, сколько хозяйки отвалят за оборотня!

— Нисколько! — широкомордый мужик навис над Чогером. — Он весь в кровище. Сам сейчас сдохнет. А жрать его я не стану, уж точно.

— Пустим на филе, — предложил первый голос, — и никому не скажем!

— Гадость! Это же, считай, человечье мясо.

— С какой стати? Ты видишь тут человека? Я — нет!

— Дай сюда багор! Прикончим его сами! А то мало ли!

Чогер отлично знал, что рыба может прожить на воздухе минут двадцать. Но раньше она выпадет в забытье и перестанет понимать окружающий мир. Кислородное голодание вызовет судороги. Он наблюдал это миллион раз. Он был рыбак и предпочитал сразу перекусить жертве горло возле жабр, чтобы рыба не мучилась. Но в этот раз с разумным решением широкомордого Чогер не согласился.

Нависшие над ним мокрые рожи все до единой выражали брезгливость. Даже им — последним из сброда ведьминских шавок, было противно смотреть на оборотня.

Широкомордому передали багор. Второй багор, Чогер видел, был прилажен изнутри к корме судна. Только руку протяни. Но руки пока не было.

Это было самое быстрое обращение Чогера. Опыт и страх взяли свое. На глазах отпрянувших рыбаков, рыбье тело принялось извиваться, плавники выросли в огромные ручищи, голова стала человеческой, а хвост- ногами.

— Лубт всеядный! — выругался кто-то. — Хватайте сразу! За живого нам точно обломится!

— Вяжи!

— Здоровенный какой!

Они науськивали друг друга, но ни один не смог подавить отвращение к тому, кто шумно втянул в легкие побольше воздуха, здоровенной лапищей содрал с кормы багор, а через секунду уже стоял на ногах.

Он был страшен. Кровоточащий голый громила, с мокрыми черными волосами, слипшейся бородой и безумным от злости глазами.

Он ударил. Резко, наотмашь, чтобы не передумать, не остановить руку на полпути. Ярость его трезво держала ситуацию. Это была старая, прирученная ярость, которая вырвалась только затем, чтобы выжить.

Глухо тюкнул багор, голова человека дернулась, челюсть клацнула, чавкнул череп. Рыбак повалился в сторону, словно не багор пробил ему голову, а просто кто-то сильно толкнул сбоку в плечо. Другие рыбаки, потрясенные случившимся, сделали шаг назад. У них были только ножи для разделки рыбы. Длинные, тонкие ножи, все в кишках и чешуе. Чогер чуял, как воняют рыбьи кишки и как несет страхом от этого грязномордого оцепеневшего сброда.

Он старался не глядеть на убитого. Кто следующий? Вот этот, широкомордый, который тоже сжимал багор. Но багор труса не был готов к удару, а багор Чогера — был.

Он сделал шаг вперёд, занес руку и махнул резко в сторону. Сверля глазами широкомордого, заставив его пятиться и поскальзываться на склизкой от кишок палубе, оборотень ударил совсем не его, а того, кто был справа. Насадил мужика затылком на крюк и сразу вывернул, чтобы освободить орудие. Мужик, которого Чогер и рассмотреть не успел, осел на колени и ткнулся лбом в пол.

— Ты чо творишь? — заикаясь, не выдержал широкомордый. Он пятился к лебедке, голос его тоже спотыкался.

Рыбаков осталось пятеро. Первыми надо было бить самых не ссыкливых. Чогер научился пользоваться боковым зрением даже в человеческом обличии, а потому он видел больше других.

Еще удар... Он дал себе миг посмотреть на убитого, проверить точность попадания, и тут взгляд его скользнул по якорному канату, свернутому на носу шхуны.

За канатом мелькнула вихрастая макушка, испуганные глаза — пацанчик лет десяти, юнга. Да чтоб вас всех ведьмы драли! Чтоб пусто было предателям и слюнтяям, и ему, Чогеру, в первую очередь! Пацана он не убьет!

— Шаг назад! — зарычал он. — Все! Ещё шаг! Чтобы в этой части моря мне не попалось больше ни одной собачьей посудины с ведьминским гербом. Чтоб вы носа сюда не казали! Ясно? Увижу — всех перебью!

Это была пустая угроза, но в тот момент оборотень в нее верил. Ярость, адреналин и открытие нового свойства своей природы дали ему повод. Он медленно, словно проверяя, дошли ли его слова до рыбаков, оглядел трясущуюся команду, а потом, стараясь не смотреть на три изувеченных трупа, отшвырнул окровавленный багор в воду и резко прыгнул за борт. На лету перекинулся, и ушел под пузо шхуны.

Через несколько секунд на том месте, где он вошел в воду, плюхнулся гарпун на тросе, потом еще и еще. Лебедка тралила море вокруг шхуны. Чогер ждал, сердце его наливалось новым чувством. Он убил троих, не моргнув глазом. А если бы не юнга, убил бы всех...

Домой Чогер вернулся новым: решительным и злым.

— Где ты был?! — Польга выскочила ему навстречу. — Луностояние закончилась три дня назад! О, Чогер!

Она бросилась его обнимать, но оборотень отстранил девочку. Глаза его горели холодным огнем.

— Вот тебе мое решение, — произнес Чогер. — Трусость ведет к бесславной гибели. Никто никогда не отрежет твои крылья. И думать забудь! Ты — эфер. Это твоя судьба. Я беру ее в свои руки.