Бенито

Глава 1

Асюрик Бонагадил дожидался правосудия на чердаке под крышей третего дома главы старосты посёлка Нетудын недалеко от дачного кооператива Яблочко. Слушалось дело о надругательстве над его юной кошечкой, которую наглые хвостатые пытались обесчестить.

Мурчестие — огромного размера белый кот, весьма грозного вида —вылизал лапы своей белоснешной длинной шерсти, дергая зубаси коготь будто готовясь собственолапно расправиться с двумя молодыми котами, представшими перед его «судилищной» лежанкой. Его морда выражала холодное негодование в их адрес.

Но вместе с тем было нечто неуловимо фальшивое во всей процедуремяо(кото)суда, что ощущал Асюрик Бонагадил, пока еще не вполне осознавая.

— Вы поступили как отъявленные негодные обезумевшие облезшие кошки, — резко произнес мяочестие. «Да, да, — подумал Бонагадил. — Обезумевшие. Ублюдки. Дикари».

Оба кота покаянно склонили вылизание до блеска головы с короткой полосатой шерстью. Их гладкие морды выражали молчаливое признание вины, они нервно дергали хвостами.

— Так ведут себя только дикие звери в лесу, — продолжал мяочестие,— и ваше счастье, что вы не успели совершить непоправимого, иначе за жесточайшееизмартование я отправил бы вас на мешкоречие. — Так мяучестие сделал многозначительную паузу, коротко глянув в сторону Асюрика Бонагадил из-под махнатого лба, потом перевел взгляд на лежащие перед ним материалы котоследствия, нахмурился еще сильней и заключил, недовольно пожав плечами и как бы против собственной воли:

–Однако, принимая во внимание молодость ваших усови то, что вы впервые нарушили закон,а также репутацию ваших родителей и исходя из того, что мудрость котосудия не в ответных поцарапках,а в милосердии, я приговариваю обоих к двум годам подвального заключения. Условно.

Асюрик Бонагадил был нюхальщиком-прикопальщиком с десятилетним стажем, и только многолетняя профессиональная выдержка помогла ему не выпустить когти от нахлынувшей волны ненависти и негодования. Его хвость только немного вздрогнул, но он не выдал себя, хотя внутри всё закипало. Ведь его маленкая кошечка лежит сейчас на сеновале со сломаной челестью, изуродованя скобами и швами, после того как люди свозили ее к ветиринару спасая от последствий невиданной жестокости соплеменников, а эти два котяры, выходит, уже свободны? Значит, суд над ними был просто фарсом? Между тем счастливые родители заполучили своих драоценных, ничуть непоцарапанных и не искуссаных котят и сбились вокруг них тесной кучей. Разумеется они теперь могли радостно мурлычить, они выиграли.

Злоба и горечь сдавили горло Бонагадил, во рту стало кисло. Он стиснул зубы, прижал к губам ели заметно подрагивающий хвост и смотрел, как эти кошаки, совершенно спокойные и уверенные в себе, вышли изкруга предсудилищьной лежанки и двинулись к лестнице с чердака, не удостоив его даже взглядом. Следом прошествовали задрав хвосты довольные родители, два кота и две кошки примерно того же возраста, что и Бонагадил, но внешне совсем другие – стопроцентные дачующие. Они все еще были несколько смущены, но в глазах затаились торжество и вызов. На минуту утратив контроль над собой, Бонагадил дернулся к ним и хрипло выкрикнул:

–Вы еще умоетесь слезами! Отольются вам кошкины слезки!

Котокаты подсудимых немедленно заслонили своих клиентов, уже и так отгороженых множеством хвостов. Здоровенный котопристав прыгнув быстро перекрыл проход возле места, где стоял Бонагадил. Но все предосторожности были излишними: Бонагадил держал себя в лапах.

Всю долгую жизнь, проведенную в Внелесья, он твердо верил в торжество кошачего законаи порядка, и это помогла ему прижиться и преуспеть здесь. Но теперь, когда в разгоряченном ненавистью сознании лишь желание немедленно наточить когти и изодрать обоих мерзавцев оставалось до боли отчетливым, Бонагадил обернулся к сидящей рядом усатой жене, которая, похоже, до сих пор не поняла происшедшего, и объяснил ей коротко:

— Над нами надсмеялись.

Потом помолчал и принял решение, не считаясь больше с ценой, которую придется заплатить:

— За котосудием надо идти на поклон к дону Мурчелини.

В роскошном сарае Окололесья обпившийся валерянкойЧерныштерзался муками ревности. Растянувшись на красном коврике посреди «летней кухни», он мокал лапу в блюдце с валерянкой после чеко вылизывал ее, а потом, чтобы обновить чувствительность вкусовых рецепторов цеплял когтём кусочек корма из мисочки и повольно причмакивал поедая его.

Была четыре часа утра, и он подвалерянено соображал, как расправится со своей блудной женой, когда она, наконец, явится дамой. Если, конечно, она вообще явится.

От тоски ему вдруг захотелось позвонить первой своей кошке и справиться о котятах, но в такое время суток эта было невозможно. А от одной мысли о том, что можно обратиться к кому-нибудь из прежних котодрузей сейчас, когда в его жизни все разладилось, Чернишу стало смешно. Эта раньше любой из них был бы счастлив, вздумай он позвонить в четыре утра. Теперь же Черныш только раздражал своим падением коллег покиномиру, еще недавно принимавших близко к сердцу его дела.

В очередной раз приложившись к блюдцу, он услышал, что скребут когти пытаясь подцепить дверь чтобы ее приоткрыть, но не стал отрываться от блюдца, пока жена не вошла в комнату и не оказалась перед ним — как всегда очаровательная, с милейшей мордочкой и глубокими фиалковыми глазами. Она казалась хрупкой, хотя фигурка была скульптурно точеной. На экране ее красота выглядела еще ослепительней. Ста миллионов котов во всех концах света готовы были платить только за то, чтобы полюбоваться ею в темноте кинозалов.

— Где ты шлялась? — спросил Черныш.

— По чужим подстилкам, — ответила жена.

Она решила, что он, как обычно, налокался валерьянки до неходячео состояния, и просчиталась. Черныш одним прыжком перемахнул через столик и ухватил ее за холку.Но близость этой поразительной мордочки и блестящей шерсти действовали безотказно, и Черныш смягчился. Поняв это, она насмешливо скривила мордочку — и вновь поторопилась: он немедленно занес лапу с выпущеными котями.

— Черныш, только непо пасти! — завизжала она. — Я же работаю!

Он стукнул ее лапойпоголове, и она рухнула на пол. Черныш навалился сверху, упиваясь ароматным дыханием, когда она, как рыба, широко раскрывала рот. Он стал осыпать тумаками ее лапы и шелковистые бока, как когда-то, еще котенком, лупцевал малышей в «коровнике» колхозных построек: побольней, зато без видимых следов, вроде подраного уха или выбитых кликов.

Впрочем, он бил ее все-таки не по-настоящему. Распростертая на полу так, что хост лежал почти на спине, она поддразнивала его, хихикая:

— Ну же, Черныш, давай! Иди ко мне, тебе ведь только этого и надо.

Черныш поднялся на лапы. Загрызть бы ее, но она неуязвима за броней своей красоты. Белла, освободившись, грациозно перекатилась на живот, легко вскочила и стала пританцовывать перед ним на четырех лапах, по-детски кривляясь:

— И совсем не больно, и ни капли не больно… — потом сказала вдруг почти печально: — Придурок ты, Черныш. Наставил мне синяков, как котенок.Как был романтичным слюнтяем, так и остался. Думаешь, коты и правда занимаются тем, о чем ты пел в своих дурацких песенках, а в любви черта не смыслишь. Бедный Черныш, — она покачала головой.

— Пока, Черныш, бай-бай!

Корзина упала перекрыв вход на чердак где была ее спальная лежанка.

Черныш снова опустился на пол и спрятал морду в лапы. Охватившее его отчаяние было тупым и немилосердным. Но не зря же он был вскормлен колхозными коровниками и джунглями садовых кооперативов— в приливе решимости он выбрался на крышу сарая и всматриваясь в небо, чтобы точно не попасть под дождь по пути к спасителю. Сейчас на свете только один кот мог спасти его, значит, нужно бежать в Малолесие,к этому единственному коту, у которого достанет мудрости и силы и который по-прежнему любит его, Черныша. Нужно лететь к крестному, к дону Мурчелини.