Белый Орон

Глава 1

Последние угольки дотлевали в железной печке-буржуйке. От неё исходил живой, приятный жар, особенно приятным в столь дождливый, осенний день в тайге.

Шершень сидел на лавке и начищал ствол своей винтовки, насвистывая незамысловатые мелодии себе под нос. Лавка была коротка, и Шершень, со своим маленьким ростом, аккуратно влез на неё, сложил ноги полностью на лавку, почти уперев их к жаркой печке, спину при этом он упёр в необшитую, бревенчатую стену избушки, из которой лохмотьями свисал мох. Иногда, когда печка слишком нагревала ноги в шерстяных носках, Шершень в ритм своим насвистываниям, шевелил пальцами ног. Над печкой сушилась его старая фуфайка, в углу сохли сапоги, а под лавкой сидел, пытаясь разгрызть сухую кость, его верный пёс, озорной, хоть и уже не молодой дворняга Туба. Пёс получил свою кличку в честь лёгочного заболевания, именуемое туберкулёзом, из-за того, что когда ещё был щенком, наедался собственной кудрявой шерсти и кашлял от этого, выпятив голову вперёд и вниз.

Вообще, путник планировал дойти до места своего назначения уже к вечеру, но начавшийся после обеда моросящий дождь промочил его, да и пса, насквозь, и им пришлось сделать остановку. К счастью, на пути им встретилась эта замечательная охотничья изба. В ней Шершень быстро обустроился, развел огонь, развесил сырую одежду, затем сварил похлёбку, поел, накормил пса, кинув на «сладкое» одну из запасённых заранее косточек, и теперь, попивая из фляжки самогон, надраивал свою старую, ещё военных времён, винтовку, купленную в какой-то таёжной деревне, и непонятно откуда там взявшуюся.

Осень в этом году наступила быстро и неожиданно. Тайга буквально на глазах преобразилась жёлтыми красками, а небо наполнилось густыми, сине-серыми тучами, которые как перелётные птицы, неустанно и молчаливо куда-то в спешке летели, гонимые силами природы. Ветер гулко шатал верхушки деревьев, сбрасывая с них листву. Всё вокруг готовилось к долгому, мёртвому сну. Всюду летали незаметные паутинки, то и дело наклеивающиеся на лицо, либо утраивавшие между двух деревьев неприятные, липучие растяжки. Привычные для таёжных мест комары и мошка уже успели спрятаться, залечь где-то, исчезнуть до следующих теплых деньков.

Шершень искал избушку своего давнего знакомца, друга детства и юности, единственного, кого бы он, Шершень, мог сейчас назвать родным. но с их последней встречи прошло уже пятнадцать лет, и неизвестно было, как встретит старинный приятель, как примет, да и примет ли вообще.

Последние пятнадцать лет Шершень провёл в лагерях, чудом оставшись в живых. Лишь только врождённые вёрткость, ушлость, хитрость и умение держать язык за зубами когда это нужно, помогли Шершню пройти этот длинный и нелёгкий этап своей судьбы. Все годы своего заточения, Шершень обдуманно и взвешенно составлял план дальнейших после освобождения действий, и первым пунктом в этом плане было отыскать его, Лысого.

Шершень и Лысый выросли вместе, знали друг дуга с пелёнок. Они жили в закрытом таёжном военном городке, который всю свою историю находился под грифом «секретно», и значился лишь одной буквой «Л.», сами местные звали городок ласково – Элька. После развала Союза часть расформировали, военных вывезли, а местных гражданских оставили там на произвол. Те, кто могли, уезжали, другие-же оставались доживать, как родители Шершня и Лысого.

Мальчишки практически всё время слонялись вдвоем по тайге, закончив лишь по 9 классов средней школы. Кормились они тем, что давала тайга, продавая на базаре шишки, грибы, ягоды, мелкого пушного зверя, да чучела. Родители их пили, и дела до парней не было у них совсем.

В один прекрасный день, мальчики подрядились провести по знакомым тропам каких-то учёных, представившихся геологами. Куда именно и зачем они шли, мальчикам никто из них не говорил, утверждая, что эта информация не разглашается, да и вообще, учёные были мало сговорчивы. Парни нужны были им для того, чтобы безопасно пересекать таёжные болота и не заплутать в чаще. Результатом этой экспедиции стало то, что Шершня посадили на долгий срок, дав понять, что в случае разглашения событий увиденного, он может нечаянно поскользнуться на лестнице и сломать себе шею. Лысому же чудом удалось избежать участи Шершня, и лет, эдак, семь он беспробудно пил, после чего заделался лесником на дальней таёжной деляне, построил себе там избу, завёл небольшое хозяйство и обзавёлся немолодой, сварливой женушкой.

***

За ночь тучи развеялись, а едва выглянуло солнце, Шершень покинул свой ночлег. Он чувствовал небывалый душевный подъём, насвистывал еще громче свои мелодии, пританцовывал, и то и дело, теребил за ушком своего приятеля Тубу. Идти было гораздо легче вчерашнего, и дело было не только в сухой одежде и ясной погоде, но и в том, что Шершень осознавал, что долгий путь к единственному для него родственному человеку (а возможно уже и нет) подходил к концу.

Когда Шершень вышел на опушку, его глаза прослезились от едкого и приятного дыма, что курчавыми, сизыми обрывками вылетал из трубы избушки, и по ветру спускался вниз к земле. Вокруг избушки бегали куры, в сарае мычала корова, а на верёвке белым парусом развевалось по ветру свежепостиранное постельное бельё. Шершень шёл к избушке, и с каждым шагом будто переставал чувствовать под собою землю, лицо его налилось красной краской, а мочки ушей начало неприятно покалывать. И уже когда он подходил к крыльцу, дверь внезапно открылась, на пороге возник грузный, высокий, бородатый мужик, лицо его было покрыто морщинами, а голова ярко отражала солнечный свет прямо в глаза Шершню. Щурясь от света, и едва сдерживая слёзы радости, с комом в горле, Шершень визгливо пролепетал:

- Ну здравствуй, Лысый!

Глава 2

Изрядно выпив и вдоволь наобщавшись со старым другом, Шершень мертвецки спал, полулежа, завалившись в широкое и удобное, хоть и старое кресло. Но Лысый не спал. Лысый сидел за столом, облокотившись на стену, смотрел на огонёк керосиновой лампы, вернее даже сказать, будто бы сквозь него смотрел Лысый. Вид его был суров и строг, брови будто сжались тупым углом ближе к носу, а пальцем он тихонько барабанил по пустому стакану.

Иногда Лысый с небольшой, немножко ласковой ухмылкой поглядывал на Шершня, который даже во сне оставался дёрганным и шебутным. Он то практически бесшумно и мирно посапывал, то, будто бы по команде, резко начинал переворачиваться, дрыгать ногами, меняя их положение, то неспокойно, из стороны в сторону мотал головой, при этом что-то мыча, затем снова бесшумно и незаметно посапывал.

Лысый, глядя на Шершня, с каждой минутой всё больше и больше погружался в думы. Его будто бы пеленой окутывали воспоминания о событиях тех самых дней, после которых судьба разделила их с Шершнем на долгие годы. Всё, что с ними происходило тогда, Лысый помнил и ощущал как вчера.

Воспоминания уносили Лысого далеко в тайгу. Перед его глазами всплывали люди, разговоры, их с Шершнем мысли, ощущения, переживания. Воспоминания уносили Лысого к той самой экспедиции, в которой Лысый и Шершень к своему несчастью приняли участие.

Экспедиция затянулась. Из договорённых двух дней дороги, она превратилась в долгий и утомительный двухнедельный марш. Учёные не отпускали их. Сперва они обещали заплатить побольше, потом, когда мальчики перестали верить, что им заплатят хоть что-нибудь, вовсе стали вести себя агрессивно и жёстко. И чем дальше они шли, тем тщательнее за ними приглядывали ученые, не давая сделать и шага в сторону, а где-то в середине пути и вовсе стали связывать на ночь.

Днем же, их стали вести под дулом ружья. Знакомые тропы, по которым Лысый и Шершень должны были вести учёных, кончились тогда же, когда и кончился их «контракт». Дальше группа шла через глухую таёжную чащу, в которую не то что Лысый и Шершень, но и вообще, скорее всего, ни разу никто не забредал. Мальчики практически не несли никакой пользы для группы, а то и вовсе, были зачастую обузой.

Как размышляли сами парни, держали их только потому, что они были хорошо знакомы с тайгой, ее правилами и законами, умели выживать и даже жить в тайге. Но Шершень не был глуп. Он уже тогда, шёпотом, ночью, лёжа связанным рядом с Лысым, осмеливался предполагать, что их не отпускают, чтобы не оставлять нежеланных свидетелей их присутствия в этих местах. Шершень давал понять Лысому, что, возможно, скоро их обоих не станет. Но Лысый отказывался в это верить, психовал, вскрикивал, чуть-ли не плакал, считая, что Шершень просто его пугает. Тогда Шершень замолкал. Может быть, чтобы не создавать излишнего шума и не привлекать внимания, а может быть и для того, чтобы не расстраивать наивного и глуповатого Лысого, оставляя ему частичку надежды, и тем самым, спасая его от отчаяния.

В конце пути группа вместе с Шершнем и Лысым вышла на опушку. Звуки работающих машин, стоящих на ней, был слышен еще в тайге, в часе ходьбы от этого места. В самом начале опушки, когда группа выходила из последних теней, чёрными столбами резко падающих от деревьев и расстилающихя далеко назад, мальчики были ослеплены светом фар грузовиков и оглушены рокотом лопастей готового к взлёту вертолёта. Щурясь и прикрывая глаза руками, группа двинулась к технике, высоко задирая колени, чтобы было легче идти по густой и высокой траве.

На опушке стоял палаточный лагерь, два тентованных грузовика и вертолет, который, судя по всему, должен был взлететь сразу же, как группа, в которой двигались Шершень и Лысый, появится на опушке. Где-то в лагере трещал генератор, выдававший слабое и непостоянное электричество, из-за которого свет в окнах палаток то становился ярче, то затухал, становясь противным для зрения. Ослепленные светом фар, Шершень и Лысый едва могли разглядеть вдали силуэты вооруженных людей, снующих туда-сюда, дымящую полевую кухню, у которой кашеварили два мордоворота, небольшие окопы, обтянутые маскировочными сетями.

Командир группы, в которой двигались Шершень и Лысый, придерживая одной рукой шляпу, а второй прижимая к груди планшет с документами, двинулся, к человеку, стоявшему недалеко от вертолета. Они долго и нервно разговаривали, явно о чём-то споря. Услышать их разговор не было никакой возможности, но было видно, что человек, стоявший у вертолёта, был явно чем-то недоволен, он махал руками и кривил лицо, нервничал. Подошедший к нему командир группы мальчиков, явно пытался оправдаться, защититься, хотя тоже разговаривал нервно, размахивал руками и яростно что-то доказывал. Поговорив некоторое время со своим нервным начальником, командир повернулся к остальным членам команды, махнул рукой, указывая на вертолет.

Когда Шершень и Лысый подходили к вертолету, командир указал их сопровождающему на один из грузовиков. Конвоир понял и повел их к машине. Он связал им руки и ноги, затем по очереди закинул в кузов, под тент. Мальчики лежали друг напротив друга, боясь сказать хоть слово, каждый из них мысленно прощался с жизнью. Они слышали, как взлетел вертолет, затем заревел мотор их грузовика. Едкий , слегка сладковатый дым солярки пробивался под тент, глаза парней наполнились слезами, чесались носы. Грузовик тронулся.

Их куда-то везли по таёжной дороге. Шершень пытался ориентироваться, глядя в небольшую дырку в тенте, но видел лишь деревья, да кусок неба и луну. Гул вертолёта уже почти переставал быть слышен, как вдруг прогремело что-то, похожее на взрыв. Шершень от удивления вскричал:

- Смотри, Лысый!

Лысый прильнул к той же бреши в тенте. В небе с рёвом кружился тот самый вертолет, хвостовая часть его была объята огнём, а чёрный дым от него было легко разглядеть даже ночью. А на горизонте поднимался к небу бело-лунный, яркий и узкий столб света, освещающий многие километры таёжной глуши. Грузовик остановился и заглох.

Страх, небывалый, оцепеняющий тело и сковывающий движения страх охватил Шершня и Лысого. Только одна мысль была у них на двоих - бежать, больше ни о чём думать было невозможно. Это инстинкт, заложенный еще с первобытных времён в мозговую кору всех живых существ на планете. Тело дрожало, а глаза бегали из стороны в сторону. Бежать, больше ничего сделать было нельзя.

Водитель грузовика сидел в кабине и никаких признаков своего существования не выказывал. Неизвестно, сколько прошло времени, но Шершню и Лысому секунды казались минутами. Шершень нащупал обломок какой-то железки на борту машины, она была достаточно острая, но распороть веревку самостоятельно было невозможно.

- Лысый, помоги. – Шёпотом проговорил Шершень

- Да, сейчас. – В этой ситуации, объятые страхом, они понимали друг друга без лишних слов.

Освободившись от пут, мальчики договорились, что выпрыгивать будут по очереди, сначала один, спустя пятнадцать секунд второй. Им казалось, что так безопаснее и менее заметно. Первым прыгнул Лысый. Шершень досчитал про себя до пятнадцати, затем тоже выпрыгнул с борта грузовика. Когда он отбежал метров на двадцать, за его спиной раздался громкий взрыв. Ударной волной Шершня повалило лицом в землю, забило дыхание и оглушило. Грузовик пылал ярким пламенем, а на дороге показались какие-то машины с ярко-белыми фарами. Люди из этих машин обыскивали территорию.

***

Шершень встал спозаранку, когда Лысый ещё храпел, завалившись лицом на стол. Туба уже чесал своё кучерявое, обвисшее ухо и будто улыбался хозяину, Жена Лысого уже хлопотала во дворе по хозяйству.

Со стонами и бранью проснулся и Лысый, лицо его было опухшее, а лоб ало-красный, отдавленный о деревянный стол.

- Выспался? – поинтересовался Шершень с ухмылкой.

- Ага, чёрт дери, выспишься тут. – пробубнил Лысый. Шершень прекрасно понимал недовольство Лысого. Сегодня им точно снился один и тот же сон.

Глава 3

- Какие планы у тебя дальше, Шершень? – спросил Лысый, закурив сигарету и звучно выпуская дым.

- Планирую заскочить в Эльку, посмотреть, как изменилась родная дыра за столько-то лет. Может, сходишь со мной? Сам, небось, давно не был там?

Путь до Эльки от избушки Лысого занимал три дня пешком по тайге, а затем ещё часа три пешим шагом по просёлочной дороге, по которой, в основном, ездит старый, синий пазик, возящий людей в район, и газель, доставляющая в городок продовольствие.

Погода стояла спокойная, светило золотое осеннее солнце, дул лёгкий ветерок, шевеля и сбрасывая жёлтые листья с дрожащих осин. Солнечный день уже заметно становился короче. Ослепляющие лучи солнца сквозь ветки деревьев пятнами ложились на землю, но тепла уже не давали. Поутру уже ложился иней, а капельки росы в паутине застывали и висели словно бусы.

У Тубы в тайге начали проявляться остовы его инстинктов хищного зверя, он пытался охотиться на птичек, потешно выпрыгивая из кустов, раскидывая свои висящие кудрявые уши в разные стороны. Каждый раз он терпел неудачи, но не унывал и пробовал снова, а на морде его явно виднелось подобие улыбки. Мужчины вели долгие разговоры, повествуя друг другу о своих долгих похождениях друг без друга. Вечерами пили самогон и подолгу засиживались у костра. Так, весело и беззаботно и прошли три дня дороги через таёжные дебри до родного городка.

***

Шершень был вне себя, войдя в городок. Той уютной, убранной и аккуратной Эльки будто и не было на этом месте. Всюду царила небывалая разруха, и не верилось ему, Шершню, что он когда-то здесь жил. Складывалось ощущение, что над городком кто-то варварски поиздевался, перевернув здесь всё с ног на голову. Не могло уложиться в голове у человека, находившегося пятнадцать лет в изоляции от общества, что люди, оставшиеся здесь доживать, на самом деле вымирают и деградируют, уничтожая всё приятное и живое в месте своего житья одним только присутствием. Парадокс, но всё, что люди созидали долгие годы, пока функционировала часть, сами же люди начали уничтожать, будто бы режим, задаваемый им военными требованиями, был необходим для нормальной жизнедеятельности. Они разбивали выложенные вдоль дорог бордюры, обычно всегда побеленные и чистые, чтобы достать из них арматуру и пропить ее, а бетонными осколками отсыпать тропинку у своего дома. Они засыпали в образовавшиеся ямки на дорогах мусор, в надежде, что дорога станет лучше, а на самом деле просто потому что лень вывозить мусор на свалку. Мусор в этих ямках гнил, и из-за постоянной сырости, ямки разрастались и медленно, но верно заполоняли собой всю дорогу.

Люди будто сошли с ума. Потеряв ответственность, они утратили понимание того, что все их беды исходят от них же самих. Местная торгашка палёным спиртом Альбина, допустим, жаловалась на алкашей, что постоянно лезут к ней в дом, пытаясь обокрасть. Местный коммерсант Васихин жаловался на то, что у него вечно воруют продукты, не понимая, что его цены в полтора раза выше рыночных. Из-за потерь, он увеличивал цены еще больше, а люди, не понимая, что цены растут из-за их воровства, жаловались, что Васихин проклятый жлоб, начинали воровать с ещё большим воодушевлением. Как итог, Васихин разорился, а отовариваться местные начали в приезжающей продовольственной газеле. Цены в ней были такими же, но практически ничего в ассортименте не было, на всех жителей товара не хватало, а вдовесок, ещё и очередь возле этой газели заставляла страдать всех, кто в ней стоял.

***

Шершень постучался в родную квартиру. Из-за двери слышались визжащие голоса и музыка, воспроизводимая старым японским магнитофоном. Дверь открыла мать. Она была грязная, опухшая и с глубокого похмелья, которое под действием опохмела уже плавно перетекало в пьяное состояние.

Поднялся крик, визг, полились слёзы. Все присутствующие в квартире люди были очень рады видеть Шершня, будто всю жизнь ждали его, хотя видели его впервые. Шершня и Лысого усадили за стол, налили выпить, Шершень начал рассказывать о житье-бытье.

Никого из этих людей Шершень не знал, и со временем он понимал всё больше и больше, что им абсолютно не важно, что он рассказывает, главное, что рассказывает и наливает. Свет из давно немытых оконных рам тускло просачивался на кухню, а старая, давно пожелтевшая от курева тюль наводила на комнату мрачных, узорчатых теней.

За столом сидели трое мужчин и две женщины, включая мать Шершня. Все они, как один, больше напоминали каких-нибудь обитателей горных пещер, нежели людей. Согбенные, с коричневой кожей, мутными глазами и дрожащими руками и чёрными линиями выступающими из них венами, во рту не хватало передних зубов, голоса хрипловато-тоненькие, а головы в залысинах. Что же касается женщин, так их отличие от мужчин заключалось только в отсутствии залысин.

Всё их общение за столом заключалось лишь в том, что они жаловались друг другу на свою нелегкую судьбу, жалели друг друга, плакали и клялись в большой любви друг к другу. Они обнимали и целовали друг друга, называя друг друга святыми людьми и ещё по-разному святотатствуя. Они считали, что они пьют, потому что очень плохо им жить на белом свете, и никогда не понять им, обречённым, что плохо жить им на свете именно потому, что они пьют, и больше не почему.

Посидев часа полтора, Шершень начал испытывать отвращение ко всему в этом доме, было ясно, что нужно уходить. Перед уходом, он забрал свой старый блокнот с чёрной обложкой, в который еще в юношеские годы писал всякие важности. С грустью и унынием покидал Шершень родной дом. Было ощущение, что все его светлые воспоминания были запятнаны той грязью, которую видел он сегодня в своей квартире.

***

Шершень и Лысый вышли с подъезда и пошли к выходу из городка. Сзади слышался шум мотора, который становился всё громче с каждой секундой.

К ним подъехал уазик, с которого вышли пятеро местных парнишек. Парнишки сразу же начали дерзкий диалог, давая понять, что по-хорошему не разойтись:

- Чё, городские, да?! А есть на водку добавить? Ха-а, кофта прикольная у тебя, погонять дай!

- Полай! – грубо бросил в их сторону угрюмый Лысый.

- Чё?! – пропищал самый мелкий из них и ладошкой шлёпнул Лысого по его мясистому лицу.

Лысый со всего маху, своим огромным кулаком, по-деревенски, заехал провокатору в лицо, тот грузно упал. Трое напали на мелкого и вёрткого Шершня, который извиваясь, пытался дать достойный отпор нападавшим. Лысый двинулся на помощь другу, но четвёртый удалец достал из уазика табуретку, служившую пассажирским сиденьем спереди, и съездил ею Лысому по голове. Лысый, забычив глаза и сжав кулаки, будто в трансе зашагал в сторону отморозка. Тот запаниковал и ударил еще раз, а потом еще, и лишь на четвёртый раз табуретка разлетелась о голову Лысого, который от этого внезапно пришел в себя и одним тычком в лицо, сразил противника наповал.

Бедным Шершнем, лежавшим скрючившись в ямке на дороге, трое негодяев ногами уже почти заделали ту самую ямку, а верный пёс Туба, со звериным оскалом и инстинктом хищного зверя, тащил одного из хулиганов за штанину, при этом рыча, и нещадно терзая штанину в клочья, однако, его атаки были полностью игнорированы врагом. Лысый схватил поверженного им хулигана и с возмущением кинул им в толпу избивающих Шершня подлецов. Все они, упав, резко растеряли боевой дух и пустились в бегство. Так же поступили и Лысый с Шершнем, ведь зная местных, они явно бежали за подмогой.

Выйдя за пределы городка, друзья наконец отряхнулись, поматерились, сплюнули кровь и зашагали обратно к Лысому в избушку.

- Лысый, – вопросил Шершень, - а вот будь у тебя одно желание, любое, что бы ты загадал?

Лысый, сверкая громадной красной шишкой на блестящей, будто полированной голове, угрюмо и строго ответил:

- Волосы!

Глава 4

Вечером, когда стало темнеть, путники разбили палатку, развели огонь, приготовили еду. Настроения не было ни у Шершня, ни у Лысого, ни даже у Тубы. Разговор не клеился.

Поужинав, мужчины просто сидели и смотрели как горит костёр. Иногда Лысый потирал свою шишку, от которой отражалось пламя костра, а Туба иногда чесался. Шершень же сидел неподвижно, и будто под гипнозом, одержимо смотрел в огонь, глаза его как-то по-дьявольски при этом сияли. Шершень размышлял, пытался найти внутри себя ответ. Почему же им движет эта непреодолимая жажда, почему он не может забыть тот самый таёжный столб света, что в нём такого манящего и чарующего. Может быть, этот свет тогда поглотил и навечно приковал к себе судьбу Шершня, а может быть Шершню просто напросто не ради чего больше жить...

С тех самых событий, после которых Шершню пришлось отбывать свой долгий срок, он был одержим только одной идеей. Он жаждал докопаться до сути, узнать тайну тех мест, отыскать источник того магического бело-лунного света, что столбом возвышался над тайгой в ту ночь. И времени Шершень зря не терял.

Он старался найти информацию в книгах, отыскать очевидцев чего-нибудь подобного, подолгу смотрел на горизонт, в надежде ещё раз узреть то чудо. Но книг на зоне было не так уж и много, очевидцев не было, да и искал он их с наибольшей осторожностью, так как всегда был риск «сломать себе шею» на ступеньках, а на горизонте изо дня в день столб света так и не появлялся. Так шли за годом год, и никакой, даже малейшей зацепочки не удавалось ему найти.

На одном из многочисленных этапов, что пережил Шершень за свой долгий срок, в поезде ехал он с одним странноватым мужчиной азиатской внешности. Он был седой, а кожа его была тёмного цвета. Он почти всегда не понимал, что от него требуют конвоиры и сам плохо говорил по-русски, за это его часто били. Каждый раз он выл волком, вскидывал руки к небу и кричал:

- Амика-а-ан-батюшка, защити, Амика-а-ан-батюшка, помоги! Затем, скалил жёлтые зубы, щипал себя и рычал как зажатый в капкан дикий зверь.

- Что это за бог у вас такой, Амикан? – поинтересовался как-то раз Шершень у бедового арестанта.

- Не бох, бох Исус, это у вас, рус, мы виен, у нас Амикан, медведь по-рус. Матушка-тайга родил Амикан, матушка-тайга родил виен, дал виен орон, олень по-рус. Виен помнит, виен знает, виен тайга уважает, Амикан уважает, Орон уважает.

- А имя у тебя есть, виен? – с ухмылкой спросил Шершень

- Имя нельзя, Шаман колдует, шаман услышит, имя тайна, Володя зови, виен Володя, Володя хороший значит.

Володя был истинным дитём тайги, его народ – виены, когда-то был широко распространён в Сибири, вёл кочевой образ жизни, пас оленей, поклонялся животным и кормился тем, что давала тайга. Володю посадили по 228й статье за то, что он, простодушный и наивный виен, продавал на рынке грибы, которые было продавать запрещено. Местная деревенская молодежь создала огромный спрос Володе на столь чудные грибы, которые он собирал по тайге, и в частности, носил их своему шаману, который готовил из них отвар для общения с духами.

У Володи Шершень услышал одну занимательную легенду о шести племенах виенов: оронах, амиканах, гэлки, олин, гускэ, айдарах. Племена эти поклонялись и чествовали своих тотемных животных, по которым и назывались. Ороны – поклонялись оленю, амиканы – медведю, гэлки – рыси, олин – ворону, гускэ – волку, айдары – кабану. Были они сильны и сплочены, вместе занимались собирательством, торговали и охотились.

На виенов начали нападать русские казаки, требуя с них пушнину, золото и прочие таежные дары. Сплоченные племена из раза в раз давали отпор казакам, и тогда казачий атаман пошел на большую хитрость. Он приходил к каждому шаману виенов и заключал с ними мир, после чего предлагал выпить водки. Виены были слабы на алкоголь, так как никогда не пили его, и в итоге у шаманов появилась непреодолимая жажда к алкоголю, они предлагали казакам огромные дары пушнины в обмен на водку.

Но оронский шаман не стал пить с атаманом. Взбешенный слабостью своих собратьев-виенов, он долго не выходил из своего чума, общался с духами, а спустя две недели вышел к своему племени весь седой. Он увёл свое племя глубоко в тайгу, создал магический барьер вокруг своей стоянки, и всякого, кто решит пройти сквозь этот барьер, ждет неминуемая гибель, ярость шамана белого Орона.

Шершень еще очень много узнал у Володи-виена, о их ритуалах, о шаманстве, о быте, охоте. Всё старался запомнить Шершень, многое записывал, что-то даже зарисовывал. Днями напролет слушал Шершень Володины рассказы, а Володя считал Шершня своим хорошим другом. Но после этого поезда, судьба разделила их с Володей.

Шершень после этого потратил очень много времени на изучение культуры коренных народов Сибири. Его интересовало всё, что связано было с их ритуалами, шаманством, повериями и обрядами. И вот, выйдя на свободу, он не мог ничего делать, кроме как идти на тот магический свет из тайги, на его зов. Жажда терзала Шершня, и Шершень вожделел утолить её.

Ему не терпелось рассказать обо всём этом Лысому, но он отдавал себе отчет в том, что сейчас Лысый вряд-ли ему поверит, вряд-ли пойдёт за ним, а то и вовсе, сочтёт его сумасшедшим. Будто ангел на плече Шершня шептал ему «жди, жди и терпи!», и Шершень ждал подходящего момента, искал лазеечки и подходы к Лысому, приглядывался, как бы подобраться.

Глава 5

Копаясь в бесконечном количестве книг об этносах Сибири, изучая и штудируя любую литературу, связанную, так или иначе, с легендами виенов, тунгусов или эвенков, Шершень провел очень большое количество времени, что сделало его достаточно начитанным, эрудированным, расширило его кругозор.

Наконец, попалась Шершню книга, в которой был рассказ под названием «Белый Орон». Автором которой был человек, имя которого было тунгусским, к сожалению, Шершень его не запомнил. История рассказывала о месте, полном золота, пушнины, ягод, грибов и прочих таёжных богатств. Вот только в место то так просто не попасть, а попав, пришлось бы сражаться с огромным белым оленем, который то место стережёт. Проиграв схватку, олень освободит свой дух, и исполнит одно любое желание своего победителя. Путь к этому месту лежит через пещеры, которые представляют собой лабиринт, а путь через этот лабиринт знают пять шаманов виенских народов, каждый из них свою часть.

Эта история будто бы давала Шершню ответ на вопрос, который задавал он себе долгие годы: зачем он ищет этот самый белый свет. Интуитивно, Шершень связывал историю, рассказанную Володей, этот рассказ, а так же то чудное видение, что лицезрели они с Лысым в глухой тайге.

Азарт поглощал Шершня, сводил с ума, не давал покоя ночами. Он должен был найти Белого Орона, он должен был изменить свою судьбу, прожить жизнь иначе. Он наконец понял, что судьба – не константа, и практически в сознании его лежит способ обмануть ее, изменить. Нарушить писанное ему на роду. Вычеркнуть из жизни эти пятнадцать лет заточения, вычеркнув тот день, когда они согласились вести учёных через тайгу. Шершень хотел изменить всё, начиная от школьной скамьи. Читая книги, Шершень возымел непреодолимую тягу к знаниям, учёбе. Иногда он даже стыдился того, что в школьные годы беспросветно лоботрясничал. Он в своих глазах выглядел деревенским недалёким недотёпой, всю жизнь на воле шатавшегося по тайге. Он больше не хотел жить так, как жил раньше. Шершень даже стал мечтать однажды написать книгу, настолько ему понравилось чтение. Но прежде всего, ему нужно было отыскать того-самого, волшебного белого оленя. Отыскать и сразить. В нём азартно кипел дух борьбы, он был одержим идеей поменять в своей жизни всё. И какой-то там магический виенский олень-дух точно не должен стать преградой на светлом пути Шершня к изменению своей судьбы.

Для сражения с Белым Ороном, Шершень начал готовиться еще так же, в заточении. Он отжимался, упражнялся подолгу на турнике, повышал свои физические данные. Он всегда внимательно вслушивался, когда кто-то рядом вдруг заводил разговор об охоте, о выслеживании зверя, о погонях. У опытных охотников он, не упуская шанса, всегда старался поинтересоваться, как охотиться на оленя. Многое Шершень записывал в тетрадку, перечитывал перед сном, запоминал. Это даже нравилось Шершню, ведь в собственных глазах он выглядел то-ли журналистом, то-ли, чего уж, цулым учёным мужем. На деле же, он так и оставался шебутным, суетливым и лёгким на подъём малым, вечно весёлым, а зачастую психованным. Из-за своей извечной суетливости, кстати, он и получил своё прозвище ещё в школе. После освобождения, по пути к Лысому, Шершень купил винтовку, горсть патронов к ней. На привалах и перекурах, он учился её заряжать, снаряжать магазин, практиковался в стрельбе, к счастью, в этом кое-какой опыт у него был. Пса Тубу он так же заприметил ещё на зоне. Туба по соображениям Шершня, выглядел как истовая охотничья собака. Он тайком его подкармливал, будучи на бесконвойном режиме, приручал, старался дрессировать. Правда, не рассчитывал Шершень, что Туба будет таким несносным оболтусом и шалопаем, весёлым и добродушным псом. Шершень, казалось, сделал всё возможное и зависящее от себя, и теперь , оставалось только уговорить Лысого пойти с ним, так как его судьба так же беспокоила Шершня.

***

Когда Шершень и Лысый подошли к избушке, их уже встречала сварливая жёнушка Лысого. Она прямо с порога начала пилить своего мужа:

- Опять шлялся не пойми где целую неделю, а дома трава не расти! Ничего ему не надо в жизни, только бухать и бухать круглыми сутками! Я тут одна должна и хозяйство, и по дому, и в огороде! Да ты без меня загнулся бы уже где-нибудь в канаве, балда! И бомжа еще этого откуда-то откопал не понятно! Вот зачем ты к нему пришёл, пить?! – обратилась она в конце к Шершню.

Шершню явно что-то подсказывало, что здесь ему не рады, и что настало время уходить. Но он ведь должен хотя бы попытаться повести за собой Лысого!

- Лысый! –умолительно вскричал Шершень, - мне нужно тебе кое-что рассказать, послушай меня, это серьёзно! Я не шучу и не сумасшедший!

Шершень рассказал Лысому всё, что знал. Весь свой план. Он надеялся, что Лысого хотя бы как-то это заинтересует. Лысый ведь всегда был неизменным участником всех авантюр Шершня. По своей натуре, Лысый был человеком ведомым, самостоятельных решений почти никогда не принимал, но зато безукоризненно выполнял то, что от него требовал его старший по разуму товарищ-разгильдяй Шершень. По уму Лысый был, мягко сказать, глуповат, и мозгом их компании всегда был юркий и мелкий Шершень, который, в свою очередь не злоупотреблял своим влиянием на Лысого, напротив, во всем ему помогал, защищал его, заботился о нём как о брате. По ходу повествования Шершнем своей задумки, надо признать, глаза Лысого, время от времени азартно сияли, но в основном, были серые и безучастные. В Лысом, по наблюдениям Шершня, будто бы что-то перегорело, сломалось, не было искры, он был по большей части апатичен и угрюм.

- Не, Шершень, я не могу. – угрюмый Лысый несвойтсвенно для себя, виновато отводил глаза в сторону, - мне тут надо, у меня дом, жена.

- Да как же, Лысый! Разве о такой жизни ты мечтал? Разве этого ты хотел?! Жить в тайге, в избушке? Терпеть сварливую бабу, которая пилит тебя напрополую? Разве ты не хотел бы вернуть себе все свои впустую утраченные годы? Перевернуть свою судьбу и заставить ее повернуться наконец к тебе лицом?!

- Шершень, я не могу! У меня тут курочки, уточки, огород!

- Куяськи, утаськи, агаёт!!! – язвительно и брезгливо бросил Шершень в адрес Лысого, плюнул, забрал свои вещи, винтовку, свистнул Тубу и ушёл.

Жена Лысого же не унималась, она проклинала Шершня, самыми последними словами хаяла Лысого, который молча бросал курицам зерно. Наконец, терпение его вышло. Он выкинул окурок, направился в дом, резко оттолкнув ворчащую бабу, которая гулко рухнула в кресло на веранде. Лысый схватил вещь-мешок, сложил туда теплые вещи, запасся едой, набрал в дорогу табака-самосада, схватил компас, фонарь, сунул охотничий нож в голенище сапога и направился к выходу.

До жены внезапно дошло, что Лысый уходит от неё, и возможно навсегда. Она начала махать руками, охать, ахать, причитать.

- Ой-ой, Лысый, да куда же ты, Лысенький, да у тебя ж спина, да огород же, да скотина же.

Своими отговорками, неразумная баба только укрепила веру Лысого в то, что он должен пойти за Шершнем. И он пошел. Жена его, разозлившись, сыпала в след ему проклятья, бранные слова, кричала, что он может не возвращаться, что пусть спивается на пару со своим другом-бомжом.

Шершень шёл по тайге один. От горечи и обиды слёзы наворачивались у него на глазах. Он то и дело отхлёбывал из фляжки самогон, пинал растущие под ногами грибы и матерился. Все его надежды на Лысого, все воспоминания о их крепкой дружбе нахально перечеркнули уточки, сварливая тётка и огород. Ему было горько не только за себя, но и за Лысого, ведь тот вряд-ли счастлив так жить, но почему-то изменить это даже не пытается. Возможно, он счёл Шершня сбрендившим, а возможно и правда, выгорел. Внезапно, Шершень услышал, будто сзади кто-то быстро бежит на него, вскинув винтовку, он обернулся, и…

- Курить будешь? – виновато улыбаясь, спросил Лысый, протягивая ему самокрутку.

Глава 6

Шершень и Лысый двигались по тайге на север. Им нужно было отыскать стойбища виенов до того, как ляжет снег. Иначе, двигаться по тайге будет невозможно, она внезапно превратится для путников из старой подруги, в губительную, роковую незнакомку, которая своей красотой навечно закует в ледяные оковы любого, кто будет пренебрегать её правилами. Она похоронит любого нерадивого непослушного путника под толщей льда и снега и навсегда растворит его останки в вечной мерзлоте.

Осень уже оголила многие деревья в тайге, а сквозь голые ветки гулял со свистом прохладный, а скорее, даже ледяной, северный ветер. Мужчины подолгу шли, почти всё время молчали, говорить не хотелось. Лишь Туба был поистине счастливым, потому что где, как ни в тайге, он ещё сможет вдоволь наиграться со своей поколениями назад забытой мамкой – природой. Туба неустанно прыгал из кустов на птичек, пытался ходить по следу, постоянно что-то вынюхивая, рыл носом землю, пил из луж. Хвост его, казалось, может в один прекрасный момент оторваться напрочь, но при этом будет валяться на земле, кучерявый, болтаясь из стороны в сторону и продолжая вилять

Два раза в день мужчины останавливались на короткий привал, чтобы малость отдохнуть и поесть, а после еды, неизменно, вздремнуть полчасика у дотлевающих, жарких, фиолетово-красных угольков костра. Судьба судьбой, а сон – это святое. Так рассуждал Шершень, а Лысый с ним не спорил. Запас продовольствия, что с психами и нервами сделал Лысый, уходя из дому, позволял беззаботно питаться ещё пару дней, дальше нужно будет использовать винтовку Шершня по назначению, а не только как подушку.

Перед очередным привалом, как раз, путникам повстречался небольшой таёжный омут, в котором беззаботно плавали две хорошенькие уточки, по всей видимости, только-только собиравшиеся покинуть холодный таёжный край и улететь зимовать куда-нибудь на юг. Шершень решил впервые испытать приобретенную им раритетную вещицу на деле, представляя, как с упоением они с Лысым будут поедать уточкино мясцо, тем самым разбавляя свой скудный до разнообразия рацион. Шершень сел в кустах, рукой махнул лысому, дабы тот не мешал и отошёл подальше. Затем, вскинул винтовку, перезарядил, с видом бывалого снайпера прицелился, и шарахнул в ни о чём не подозревающую утку.

Вторая утка поднялась в воздух и в панике улетела, от первой же, разлетелась в разные стороны тучка перьев и пуха, а вода вокруг стала мутной. Тушка утки лежала на поверхности воды кверху жёлтыми лапками. Радости Тубы не было предела. Он, раскидывая своими ушами, и вывесив язык так, что от скорости он извивался будто бы стяг в руках скачущего всадника, нырнул в воду, проплыл к тушке, взял ее в зубы и погрёб на берег.

Шершень, сперва, был рад обнаружить у своего верного друга-пса столь развитые таланты к охотничеству. Он встал из-за куста и гордо смотрел на плывущего Тубу, держа винтовку за цевье и крутя во рту жёлтую соломинку, время от времени пафосно сплёвывая. Но его гордость внезапно сменило недоумение, а затем и гнев на счастливого Тубу, который схватив утку в зубы, поплыл совершенно в другую от Шершня сторону.

- Сто-о-ой, сукин сын! – орал Шершень, пока Туба плыл с добычей на противоположный берег омута. Со злостью и обидой Шершень кидал в воду камни, палки и вообще всё, что попадалось под руку, но плывущий Туба не замечал яростной бомбардировки. Он выплыл на берег и стремительно скрылся среди растущих на берегу кустов, оставив мужчин, что так рассчитывали поужинать уточкой, лязгать зубами и зеленеть от зависти.

Ближе к вечеру, мужчины развели огонь, разогрели тушенку и кашу в консервах. Злость переполняла Шершня из-за того, что Туба оказался таким подлым и эгоистичным псом, предавшим своих двуногих друзей. Лысый же был злой, в первую очередь, на свою вечно ворчащую жёнушку, ведь она никогда не ценила ничего из того, что Лысый для неё делает. Воспоминание о ней внезапно посетило Лысого, когда костёр уже догорал, пища была съедена, а говорить уже было не о чем. На такой злобной ноте путники и заснули, стараясь оставить все мысли на завтрашний день.

***

Сон Лысого внезапно прервался благоговейными запахами жаренного мяса. Ещё даже не открыв глаз, он видел, как мясо притягательно шкворчит на вертеле, как сладострастно капает с него жирок на раскалённые угли, обдавая всё пространство вокруг своими притягательными ароматами, издавая при этом, как мелодию, свои короткие псыкающие звуки. Голодный, да ещё и удручённый вероломным манёвром Тубы, Лысый сперва подумал, будто это Шершень вновь испытал свою винтовку, пока сам Лысый спал, и на сей раз испытал удачно. Но, открыв глаза, Лысый удивился, и, толкнув Шершня, непроизвольно выругался:

- Шершень! Это, мать твою, кто?!

- Шаманы?! – резко вскочив, с удивлением спросил Шершень, ещё не полностью расставшись с пеленой своих сновидений.

- Не, но нашаманить можем! – то ли язвительно, то ли просто шутя ответил белобрысый мужчина, дружелюбно при этом улыбаясь. – вы что здесь забыли, на краю света?

- Сказочного оленя ищем! – угрюмо огрызнулся Лысый. Девушка, что была с белобрысым, после этих слов ухмыльнулась, хотела видимо, что-то сказать, но не стала.

- Милости прошу к вашему шалашу! – ласково пропела девушка, указывая мужчинам на мясо. Шершень и Лысый сомнительно переглянулись, но пикантный запах жаренного мяса быстро отстранил их сомнения на второй план. Кто бы они ни были, но они угощают, и главное в этой ситуации -- угоститься, не обидев гостей отказом, со всем остальным можно разобраться и после, а на крайний случай, и во время еды. От таких мыслей, Шершень на минутку даже ощутил себя благородным, странствующим рыцарем, но смачно сморкнувшийся через плечо Лысый, вернул мечтающего Шершня обратно в реальность.

Лысый вскочил и неожиданно для Шершня, направился к новым знакомым поближе, взяв почему-то инициативу в свои руки, видимо, настолько Лысый скучал по жареному мясу, что напрочь позабыл о своей стеснительной, угрюмой натуре. Шершень двинулся за Лысым, дабы не теряться, смущённо потирая подбородок.

- Алексей! – представился белобрысый, протягивая Лысому первым делом не руку, а кусок сочного мяса.

- Алиса! – вслед за Алексеем представилась девушка, кивнув головой. Лысый и Шершень, так же в свою очередь представились, уже жуя при этом мясо и давясь слюной.

- Я, если честно, не ожидал на бескрайних просторах сибирской тайги людей проспать. – заявил Шершень, пытаясь оправдать свою небдительность и вернуть инициативу в свои руки, собственно, туда, где она и должна быть.

- Какой тайги? – в один голос удивительно спросили новые знакомые.

- Сибирской! – язвительно провозгласил Лысый, удивившись столь неожиданному вопросу почти в сердце тайги.

- Ребят, не знаю, про что вы тут нам поете, но мы в долине между горными пиками "Груди Царицы". Практически на границе между государствами Серебряной Земли и Оногур.

- Чего там у царицы? - уточнил Лысый.

- Тебе с подробностями рассказать, что там у царицы? - усмехнулся Алексей.

Лысый, широко улыбаясь и еле сдерживаясь чтобы не засмеяться, сперва было потянулся за своей сумкой, чтобы достать карту и доказать неразумным собеседникам, что ни о каких «грудях» и речи быть не может, но Шершень одёрнул его за руку.

- Лысый, погоди. Кажется, эта парочка долбанутая, шиза... - прошептал он другу.

- Мы тут ненадолго отойдём, поговорить кое-о-чем нужно. – улыбаясь, нараспев пролепетал Шершень, уводя за собой Лысого, на ходу собиравшего лежащие вокруг костра вещи.

Отойдя от новых знакомцев и посовещавшись, Шершень и Лысый решили, что оставаться с этими сумасшедшими опасно, и нужно как можно раньше их покинуть, несмотря на их изысканные мясные угощения. Мужчины решили сделать это незамедлительно, несмотря на позднее время, темноту и усталость. К тому же, пройдя пару тройку лишних километров, можно выиграть у приближающейся зимы немного времени.

- Вы знаете, уважаемые, нам пора! – нахально улыбаясь и тщетно пытаясь быть вежливым резюмировал Шершень. Лысый же, пошел еще дальше, и, отводя руки назад, низко откланялся поехавшей парочке, видимо, в Лысом тоже проснулось что-то такое, рыцарское.

Быстро собравшись, мужчины нехотя продолжили путь, но на сей раз гораздо веселее, чем днём. Они шутили и смеялись, вспоминая новых своих знакомых, Шершень, извиваясь, кривлялся, передразнивая молодых людей, Лысый, глядя на это, гулко смеялся и выглядел как сущий ребёнок, только здоровый. Шершню нравилось смешить Лысого, он обожал, когда от его шуток, огромная детина Лысый закатывался гулким хохотом, а из его глаз текли ручьём слёзы. Лысый при этом извивался, махал руками и мотал головой. Его смех был похож на то, как если бы кто-то быстро бил деревянной дубиной по очень большой, металлической бочке. Смех Лысого задорил Шершня, и он распылялся ещё более весёлыми шутками, входя в азарт и упиваясь собственной харизматичностью.

Так, в шутках, смехе и веселье прошёл час, или полтора. Мужчины шли, хохотали, и даже не заметили, как снова вышли к своей недавно покинутой стоянке, на которой всё ещё сидели те самые, незваные гости.

- Гражданам государств Серебряной Земли и Оногур от простых совейских граждан почётный салам! – снимая воображаемую шляпу, остроумно бросил Шершень. Лысый же снова закатился глуповатым, зычным смехом, повторяя «галантный» жест своего друга с ещё большим кривлянием.

- Надо же! Кругаля дали! И как это я… - недоуменно буркнул Шершень.

Через час ситуация снова повторилась. Снова Лысый и Шершень вышли к месту своей прошлой стоянки, но молодых людей на ней уже не было. Путники решили остаться здесь пока что, отдохнуть, перевести дух, попытаться сориентироваться. Лысый достал компас, но компас вёл себя очень странно. Он то вертелся сам по себе, словно волчок, то стоял неподвижно, то потом внезапно начинал, будто бы раскачиваясь, менять своё положение.

- Дело дрянь! – возмутился Шершень, - как два пацана заблудились в тайге, в которой всю жизнь шаримся, эх!

Спустя минут двадцать пребывания Лысого и Шершня на старом месте, к ним вновь вышли Алексей и Алиса, с ухмылкой поглядывая на Лысого и Шершня.

- Как вы там говорите, салам? – ухмыльнулась Алиса.

- В общем, салам не салам, а я смотрю, вы тоже кругами ходите? – заметил Алексей.

- Мы? Не-е, ха-ха! – начал было Лысый, но Шершень его оборвал.

- Погоди ты, Лысый! Что значит тоже?

- А вот то и значит. Мы тоже уже второй раз к этой стоянке выходим, в разных направлениях шли, и всё без толку, возвращаемся каждый раз сюда же.

- И мы так же… - удивлённо и угрюмо пробуровил Лысый, сразу приняв свой привычный, угрюмый облик.

- Тогда отдохнём малость, а потом вместе ещё раз попробуем? – предложил Шершень, который уже не был так уверен в том, что они с Лысым смогут выбраться из сложившейся ситуации сами, как минимум, потому, что у новых знакомых точно есть мясо, да и, судя по всему, кое-какие навыки выживания, ведь как-то же они дошли до этого отдалённого от цивилизации места.

Очередная попытка покинуть излюбленное путниками место не привела ни к чему -- уже битый раз путники выходили к стоянке. Жизненный опыт Шершня говорил ему, что нельзя паниковать, что нужно думать, думать, как разгадать такую загадку. Он вспоминал любые похожие на подобное легенды, пытался вспомнить, быть может, он слышал где-то хоть что-то подобное, или, может, читал в какой-нибудь книжке о подобном. Вспомнить смог только Лешего, который любит дурить путников, путая им следы. В таких случаях, необходимо вывернуть одежду наизнанку, а ещё лучше, вдобавок, поменяться ею со своими спутниками, если они есть. Такие манипуляции, по повериям, должны запутать Лешего, и он перестанет сбивать путников с нужного пути. Но это больше походило на страшилку для малышей, что рассказывают им на ночь их бабушки, и ему, взрослому и умному Шершню, не предстало бы верить в подобное. Однако, на всякий случай, Шершень не стал совсем уж отрекаться от этой мысли, припрятав её на совсем уж крайний случай.

Выбившись из сил, компания решила всё-же отдохнуть на старом месте, ведь это было разумнее, чем битый час скитаться и наворачивать очередной немалый круг по холодной осенней тайге. Уже начинало светать, догорал костёр, Лысый, склонив на колени голову неспокойно дремал, Алексей и Алиса сидели, обнявшись, Алексей нервно топал ногой по земле, Алиса совала в огонь палочку, наблюдая, как она постепенно поглощается жаром и превращается в труху. Шершень думал. Мысли его были тревожны, самообладание покидало его.Так и не найдя решения, он постепенно поддавался панике. «А вот будь этот пёс хоть чуточку поумнее, быть может, вывел бы нас отсюда, а не сбежал, как последний предатель, в одно рыло жрать мою утку!» подумал Шершень, как вдруг его осенило.

- Туба, чёрт возьми! Где Туба?! – вскочив, прокричал Шершень, напугав своей резкостью всех остальных бедовых путников.

- Чего орёшь? – возмутился Алексей.

- Какая Туба? – улыбчиво вопросила Алиса.

- Утку жрать убежал. – не понимая вопроса, простодушно заявил Лысый.

- Эх ты, Лысенький, не понимаешь! Мы битый час здесь ходим и возвращаемся в одно и то же место, а пса-то нет! Значит он, сукин сын, вышел как-то из этого круга, понимаешь?! Нужно вернуться к омуту, нужно попробовать по следам найти Тубу, если он вышел, то по его следу и мы выйдем. Больше вариантов у нас нет. Туба – единственное наше спасение.

Путники двинулись к омуту, по дороге Лысый разговорился с новыми знакомыми, рассказал им уморительную историю про то, как Туба утку стащил, немного рассказал о себе. В свою очередь, Алексей и Алиса не отторгали его, поддерживали разговор, рассказывали что-то о себе. Новая надежда дала изнуренным путникам новые силы, и идти было гораздо легче и веселее. «Хм-м, а так и не скажешь, что они сумасшедшие», думал про себя Шершень, прислушиваясь к беседе своего друга и новых товарищей по несчастью.

Шершень заметил некую аномалию со стороны природы. Хоть в тайге во всю уже хозяйничала осень, погода была очень изменчива – местами лил моросящий, противный дождь, а ветер обдувал ледяным дыханием. Местами же, наоборот, был почти летний климат, душный воздух и спокойный, лёгкий ветерок. Шершень предположил, что в этом нехорошем месте, быть может, существует какая-то брешь в пространстве, соединяющая два мира между собой. В одном из которых осень, дождь и они с Лысым, в другом же, лето, зной и Алиса с Алексеем. Шершень, стоит напомнить, изучил очень много научной, фольклорной и лженаучной литературы, пока отбывал свой срок. Поэтому, подобные мысли для него были чуть меньшим бредом, чем для неискушённого обывателя.

Подойдя к омуту, Шершень и Алексей приняли решение переходить его вброд именно там, где плыл Туба. Омут был неширокий, но достаточно длинный. Обходить его было рискованно, потому что можно было снова пройтись по кругу, а сил и так почти не оставалось. К тому же, по обе стороны от тубиного пути лежали явные топи, в которых сгинуть можно было в два счёта. Так и пошли, Шершень впереди, за ним Алексей, затем Алиса и Лысый замыкающий.

Где-то в середине омута, Лысый сделал неаккуратный шаг, поскользнулся и упал в трясину, резко потеряв дно под ногами, он по шею ушёл в болото. Дна не было, лишь какой-то кисель под ногами, вода сразу же подступила к горлу, а на его лысину плюхнулась огромная, жирная и чёрная капля грязи. Шершень бросился спасать друга, протянув ему винтовку. Лысый схватился за неё и тут же утащил за собой в пучину мелкого и лёгкого Шершня. Алексей среагировал незамедлительно.

- Палку, палку хватай! – заорал он, протягивая Шершню ствол сухой ели. Схватив Алису за руку, он потащил Шершня к себе, Алиса тащила своего мужа. Вдвоём они вытащили Шершня, а уже втроем грузного Лысого, который к тому времени уже почти захлёбывался в чёрной грязи.

- Что бы мы без вас делали… - благодарно пробормотал Шершень.

- Почётным гражданам преисподней салам передавали бы! – еле сдерживая смех проговорила Алиса. Путников накрыл дикий хохот, они долго смеялись, продолжая идти.

В километре от омута, Шершень обнаружил полусъеденную тушку утки, перья которой летали по ветру.

- Этого мы точно раньше не встречали, значит, уже не кругами идём! – радостно заметил Шершень.

- Гавкает! – подняв палец вверх, заметил Алексей, - точно, гавкает! Слышите?!

Где-то вдали еле слышно раздавался собачий лай. Несмотря на усталость, группа бегом, чуть ли не вприпрыжку побежала на звук.

Шершень выбежал на опушку, в начале которой увидел тотемный столб виенов, изображающий ворона. На столб, разрываясь, гавкал Туба, беззаботно виляя хвостом.

- Пёсик, миленький! - Вскричала Алиса, бросившись обнимать спасшего их всех прохиндея.

Слева от столба, в конце опушки, виднелись две высокие сопки, у подножия которых лежал зелёный, будто бы летний лес. Справа же, была тропка, по которой, видимо, виены носят жертвы к идолу и ходят поклоняться своему духу.

- Ну что, видимо, дальше нам не по пути! – декларировал Алексей.

- Жаль, приятно было с вами познакомиться, чудики! – сдерживая эмоции произнёс Шершень.

- Вы там своим шаманам не забудьте передать почётный салам от уважаемых граждан Серебряной Земли и Оногур. – как обычно, съязвила остроумная Алиса.

Лысый же был немногословен. Он просто сгрёб в охапку Алису и Алексея, крепко обнял их, уткнул Алексею голову в плечо, а Алису прижал к себе, положив руку ей на темя. Так он и стоял, минуты полторы, крепко обняв новых друзей и шумно дыша. Шершень же теребил Тубу, чесал его за ухом и щипал за бока, ласково при этом матеря нерадивого спасителя. Дальше путники пошли своими дорогами.

холмы Груди царицы

***

Туба жрал ловко украденную утку, гордясь собой. Это была его первая крупная добыча, пусть и не самая честная. Впереди, метрах в двадцати от него, внезапно хрустнула ветка. Туба поднял голову и увидел огромного, с половину человеческого роста ворона. Пёс сразу же забыл о своей добыче. Таких больших птиц он ещё никогда не видел, и уж тем более, никогда не охотился на них. Он непременно избрал своим долгом поймать её и съесть, как подобает истинному хищнику.

Туба, немного отпятившись назад и потоптавшись задними лапами, прыгнул на ворона, клацнув зубами в надежде укусить его. Ворон, с лёгкостью отпрыгнул. Туба недоуменно посмотрел на него, немного склонив голову на бок, затем, повторил свою атаку, уши его при этом, как обычно, потешно разлетались в стороны. Ворон с той же лёгкостью отпрыгнул назад, издевательски щёлкнув клювом.

- Кар-р-р-р! – оглушительно прокричал исполинских размеров птах, крылья которого раскрылись и в обхвате были метров под пять. Туба больше прыгать не стал, чтобы не позориться, он просто стремглав пустился в погоню за вожделенной птицей, которая, в свою очередь, легко и спокойно отпрыгивала назад, щёлкая клювом.

Так Туба выбежал на опушку. Ворон махнув крыльями, и обдав при этом тубу добротным потоком воздуха, взобрался на стоящий на опушке причудливый столб. Птах свысока смотрел на пса, иногда каркая и щёлкая клювом. Пёс же, от возмущения начал гавкать. Такого хамства Туба никак не ожидал от столь крупной добычи, которая явно насмехалась над горе-охотником.

Пёс в азарте своего гавканья не замечал времени. Птица его заворожила, это было лучшее и самое удивительное, что довелось видеть Тубе за его долгую, по-собачьим меркам, жизнь. Уже давно рассвело, выглянуло солнце, щедро одарившее опушку своими золотыми лучами. А Туба всё гавкал. Гавкал, и даже не слышал, как бегут к нему люди. Лишь когда его хозяин Шершень на расстоянии вытянутой руки радостно прокричал слова восхищения, Туба отвлёкся от столь прекрасной причины своего гавканья. Спустя несколько секунд, Туба снова посмотрел на верхушку столба, гигантского ворона там уже не было.

Глава 7

Пройдя по тропке, что извилисто тянулась через тайгу от тотемного столба, Шершень и Лысый вышли к стоянке одного из племён виенов. Их взору сразу открылись полсотни чумов, суетящиеся люди, снующие туда-сюда в одеждах из оленьих шкур. Сразу за стоянкой виднелось большое стадо оленей, сопровождаемое пастухом и несколькими пастушьими собаками, которые то и дело периодически бегали, гавкали на рогатую скотину, не давая стаду разбрестись. В носы путникам сразу ударил запах навоза и исходящего от множества тут и там пылающих костров дыма, на кострах виенские женщины готовили еду. Глаза резко заслезились, мужчины двинулись вперёд.

Пройдясь по поселению, Шершень быстро нашёл чум шамана. Заходя внутрь, он наказал Лысому времени не терять, а заняться сбором провизии и иных полезных для их похода средств. Лысому было в этом месте немного жутковато. Здесь говорили на непонятном ему языке, иногда слышались страшные для Лысого звуки горлового пения, сопровождаемые сотрясающими пространство низкими и цепкими звуками варгана. Низкие, узкоглазые, смуглые люди, в таком большом количестве малость пугали Лысого, хотя при этом, никто не смотрел на него как на чужака, противника или нежеланного гостя. Напротив, в глазах этих диковинных для Лысого таёжных жителях читалось любопытство и дружелюбие. Но сам по себе Лысый от рождения был довольно угрюмым и молчаливым человеком, общаться легко и открыто он мог только с Шершнем, а после того, как тот отсидел пятнадцать лет, Лысому пришлось потратить не один день, чтобы снова привыкнуть к общению со старым другом.

Шершень отодвинул шкуру, служившую дверью в чум шамана. Его сразу же, будто из бани, обдало душным и почти горячим воздухом, свет в чуме был оранжево-красным и исходил от костра, что горел в середине жилища. На полу, выстланном из оленьих шкур, возле костра сидел шаман, одетый в различные ритуальные наряды, бусы из бисера и ожерелья из зубов хищных зверей свисали с его шеи и запястий, на голове же было что-то вроде шапки, сверху которой было прикреплено чучело огромного ворона.

Подняв голову от огня, шаман взглянул на Шершня.

- А-а-а, бойе, проходь, проходь! – улыбнулся Шершню гнилыми, жёлтыми зубами шаман.

- Здравствуй, отец! Дело у меня к тебе.

- Какой дело, бойе, кто такой?

- Погадай мне, отец, на судьбу, знать хочу судьбу свою, погадай, а? поговори за меня со своими духами.

- Э-э-э, бойе, обман! Обман хошь! Уходи! Прочь, бойе! – шаман ехидно улыбался, гнал Шершня, изображая удары, махая в воздухе какой-то ритуальной колотушкой.

- Да погоди, отец! Какой обман? Судьбу знать хочу, зачем гонишь гостя за порог? Я ведь столько шёл к тебе, а ты!

- Э-э-э, бойе! Хитрый бойе, виен обманишь! Не ходит рус далеко тайга судьба спросить! Обман, врёшь! – произнеся последнее слово, шаман нахмурился, сгорбился, вытянув шею вперёд, уставившись на Шершня узкими глазками и поглаживая свои длинные, но тонкие усики, чувствуя себя при этом предельно мудро и величественно.

- Да брось, отец, расскажи судьбу, а я тебе подарок сделаю! – с хитростью решил подойти Шершень к несговорчивому шаману.

- Какой подарка? – заинтересовался шаман.

- А вот ты расскажи судьбу, а потом подарок.

- Хитрый бойе! – ухмыльнулся шаман, тряся при этом оттопыренным указательным пальцем, - расскажу судьба, но смотри, Олин всё видит, Олин мудрый, его не обманешь.

Шаман начал подготовку к ритуалу, достал бубен, зажёг свечи, поджёг пучок каких-то трав, затем потушил их, после чего они густо задымили, наполняя чум сизым, едким, пряным дымом. После этого шаман налил в ковш какого-то отвара, протянул его Шершню.

- Пей, бойе, травка надо пить, пей!

Шершень сделал пару глотков отвара, голова его резко закружилась, в голову дало жаром, затем холодом, затем снова жаром. Живот его скрутило, затошнило, руки практически перестали слушаться, задрожали.

Шаман ударил в бубен, затянул гортанным пением какую-то жуткую мелодию, затем снова ударил в бубен, поводил по нему той самой ритуальной колотушкой. Затем встал, напялил на себя какое-то ещё более чудное одеяние, нацепил на руки звенящие побрякушки и пустился в бесноватый пляс, стуча в бубен и растягивая гортанную песнь.

Шершень, корчась от сильного недомогания, достал из вещь-мешка свой чёрный блокнот и карандаш, и, глядя на ноги шамана, что-то фиксировал. Он чертил непрерывную линию, вырисовывая зигзаги и заковырки, внимательно следил за шаманом, боясь упустить хотя бы малейший его шаг. От жары и недомогания по лбу Шершня начали гроздьями стекать и падать огромные капли пота. Они капали на руки, на пол, на блокнот, в котором чертил Шершень. Дрожащими и непослушными пальцами Шершень медленно стирал со страниц блокнота капли, размазывая по странице, которая от этого становилось местами прозрачной и мягкой. В глазах Шершня то темнело, то светлело, то его взор наполнялся тысячами чёрных, колючих песчинок, как вши ползающими по пространству, на которое смотрел Шершень. В висках пульсом отдавала ужасная, нудная боль, будто кто-то с двух сторон стучал по голове Шершня маленькими молоточками. Периодически, у Шершня закладывало уши, практически лишая его возможности слышать. Чтобы глухота отступила, Шершень панически быстро сглатывал слюну, которая от этого едва успевала скопиться.

Спустя некоторое время шаман перестал танцевать. Он сел, сложа ноги под себя, начал с большим интервалом бить в бубен, при этом разговаривая на своём родном языке с кем-то, кого не видел Шершень. Голос шамана стал хриплым, нечеловечным, пугающим.

Шершню становилось всё хуже и хуже, появилась сильная, пульсирующая боль ещё и в затылке, хотелось пить, еще сильнее тошнило, но шаман всё ещё находился в своём мистическом трансе. Силы покидали Шершня, чтобы не терять сознания, он пытался на чём-то сконцентрироваться, но всё плыло, комната наполнялась прозрачно-молочной пеленой, у Шершня плавно закатывались глаза, он сделал последнюю попытку сконцентрироваться, взглянул на шамана и глаза его остановились на чучеле ворона, что восседал на шапке шамана.

Белая пелена обуздала всё вокруг. Шершень не мог понять, находится он где-то или нет, жив или мёртв, лежит или стоит. Видеть он мог только себя, при этом не чувствуя тяжести своих рук или ног. Страха не было, мыслей практически тоже. Единственное чувство, которое было доступно Шершню, это чувство, что надо куда-то идти. Недолго думая, Шершень пошел, точнее сказать, поплыл, передвигая в аморфной субстанции окружающей его пелены ногами, как при ходьбе. Твёрдости почвы под собой Шершень не чувствовал. Ему казалось, что он завис в чём-то подобном киселю. Нечто подобное Шершень испытывал когда вместе с Лысым тонул в болотной пучине.

Некоторое время спустя, Шершень «выплыл» к тому самому тотемному столбу, на который гавкал Туба. На столбе величественно восседал исполинских размеров птах, похожий на ворона. Не испугавшись, и почему-то даже не удивившись этому, Шершень пошёл к нему. Когда Шершень почти подошёл, птах резко обернулся и оглушительно закричал:

- Ка-а-р-р-р!!!

Шершень почувствовал резкую боль в ушах. Он сжал их, зажмурив глаза. После этого, он увидел перед собой высокого, статного, черноволосого виена с бледно-белой кожей.

- Обманул меня, негодяй! А я вам жизнь спас! Неблагодарные люди, вам мало всё? Вам мало того, что вы можете счастливо и мирно жить в своём смертном мире?! Ты решил, что настолько мудрый, что можешь обманывать духов?! Нахал, наглый и поганый человек! Раз уж ты решил померяться со мной хитростью, то придётся померяться и силой!

Дух ворона в прыжке выхватил из земли тот самый столб, размахнулся как следует и с недюжей силой шарахнул им Шершня, который после такого удара отлетел в сторону, перекувыркавшись несколько раз по земле.

***

Лысый брёл по поселению виенов, пытаясь найти необходимые ему для путешествия предметы. Все люди в поселении казались ему одинаковыми, в глазах уже начинало рябить.Лысого охватывала паника из-за исходящей от коренастых людей суеты. Они, как один похожие друг на друга, сновали туда-сюда по каким-то непонятным Лысому делам. Своей одинаковостью они сводили Лысого с ума. Он не мог отследить ни одного из них, сбивался с концентрации, путался и нервничал.

Одинаковость разбавил чудаковатый виен, внезапно вырвавшийся из массы своих соплеменников. Он был не похож на всех остальных, а его одежды украшали причудливые побрякушки, фигурки и камушки. На шапке чудака красовалось большое чучело ворона, раскинувшего в стороны крылья. Лысый сперва улыбнулся незнакомцу, а затем испугался его. Человек подбежал к Лысому, глядя снизу вверх в его лицо, начал трясти за руку, при этом малоразборчиво что-то молотя на своём. Лысый сперва подумал, что это местный сумасшедший, но дальнейшие его слова до чёртиков напугали здоровяка.

- Бойе умирает, помогай! Бойе плох, умирает, спасай бойе! Бойе Олин обманул, Олин мудрый, бойе умирает!

- Что делать, друг?! Что надо? – взволнованно прогремел своим басом Лысый, сразу понявший, что речь идёт о Шершне, который, судя по всему, попал в беду.

- Тайга беги, трава неси, бойе! Быстро беги, трава неси!

- Какую траву надо-то? – в панике кричал Лысый.

Шаман протянул ему пару-тройку засушенных веточек, И Лысый стремглав помчался в тайгу.

Лысый в суете бегал по тайге, вглядываясь в каждую травинку, в каждый кустик, пытаясь отыскать заветные травки, но встречались они, как на зло, очень редко. Небо затянуло чёрными тучами, зарядил дождь, поливая Лысого холодным потоком воды. В поисках травы, Лысый сбился со счёта времени, каждая минута ему казалась часом. Сколько бы ни набрал он заветных стебельков нужной травки, ему всё казалось, что этого мало. Паника до лихорадки трясла Лысого, сбивала его с ног. Несколько раз Лысый падал, разбил себе бровь о камень, измарался в грязи. Наконец, набрав полные карманы травы, он стремительно пустился обратно к стоянке виенов.

***

Шершень, отлетев на пару метров после удара Олина, лежал на земле и корчился от боли. Повернув голову, он увидел бегущего на него духа, с лёгкостью размахивающего огроменным столбом, как игрушечным мечом. «Нужно бежать» подумал Шершень, резко встал и пустился в бег. Но, не пробежав и двух секунд, он снова был свален сильным ударом по ногам. Дух ликовал, он, усмехаясь, смотрел на лежащего в муках Шершня, опершись на своё гигантское оружие.

- Думал убежать от меня, слабак?! Ты меня обманул, поиздевался над моей добротой, плюнул мне в лицо своей корыстью! Думаешь, я так просто тебя отпущу?!

- Прости меня, Великий премудрый дух Олин! – взмолился в мучениях Шершень, - я глупец, пощади меня, прошу!

- Замолчи, ничтожество! Я уже один раз был к тебе добрым, спас тебе и твоим друзьям жизнь! Ты вытер ноги о мою доброту! Хватит с тебя доброты! Я размажу твою хитрую головёнку о землю, а твою шкуру брошу червям!

- Постой, я не обманывал тебя, Великий Дух!

- Думаешь, я настолько глуп, что не догадался, зачем ты пришел к шаману, и что ты там чертил, глядя на то, как я вожу его в танце?! Ты ищешь Белого Орона, твои мысли черны и коварны! Я остановлю тебя!

Дух замахнулся своим столбом, с ненавистью глядя на Шершня. Шершень понял, что медлить больше нельзя. Он лёжа ударил духа по ногам, затем крутнувшись на земле, вскочил на ноги. Дух потеряв равновесие упал, его столб откатился в сторону. Шершень сверху набросился на духа, пытаясь его задушить. Дух же, мёртвой хваткой вцепился в шею Шершня.

Завязалась борьба, они то барахтались на земле, то вскакивали, то давили друг друга стоя на коленях. Как хищники когтями в плоть добычи, вцепились друг в друга соперники.

***

В чуме шамана стояла невыносимая жара. Тело Шершня то сводило судорогой, то оно кряхтело, то дёргалось. Лицо Шершня периодически корчилось в ужасной гримасе, кулаки сжимались и разжимались снова, рот, будто у рыбы, вытащенной из воды, то открывался, пытаясь вобрать в себя побольше воздуха, то сжимался. Губы Шершня были синие, а тело мертвецки-белое.

Шаман третьи сутки бил в бубен, гортанно тянул свои жуткие мелодии, обмазывал Шершня какими-то травами, поил отварами из трав, что принёс ему Лысый. Лысый же, по пояс раздетый, таскал в чум дрова, воду и всё остальное, что просил шаман, иногда ненадолго выходивший из транса, видимо, для того, чтобы отдать поручений Лысому. Спал Лысый мало, беспокойно. То и дело просыпался, смотрел на своего почти мёртвого друга, проверяя, дышит ли он, жив ли ещё.

Усталость одолевала здоровяка-Лысого. Он почти не ел, еще меньше обычного разговаривал. Невыносимая жара в чуме шамана высасывала из Лысого жизненные соки, выбивала пот с его тела и убийственно обезвоживала. В такой жаре здоровяк таял, словно мороженое, на глазах становясь худее. Его щёки начали свисать вниз, сотрясаясь при ходьбе как у бульдога. Мешки под глазами стали уже почти вровень с носом. Белки глаз Лысого были красными, делая его глаза больше похожими на бруснику.

На четвёртую ночь Лысый сломался. Он уснул, или потерял сознание. Он просто упал на шкуры, раскиданные на полу чума. Его сознание проваливалось в чёрную пучину глубокого и вязкого сна, противостоять которому Лысый больше не мог.

Сколько проспал Лысый - неизвестно. Но проснулся он от того, что кто-то толкал его в плечо, при этом неразборчиво что-то крича.

- Зови его, бойе! Сейчас зови, сейчас надо, потом поздно! Зови, услышит – жив будет, не услышит – труба, смерть! Не придёт!

Не сразу поняв, что хочет от него шаман, Лысый подбежал к телу друга. Вены Шершня небывалым образом раздулись, все его мышцы, каждая жилка была напряжена, лицо было красное, скулы торчали ещё сильнее обычного. Шершень жмурил глаза, сжимал кулаки.

- Шершень! Шершень, ты слышишь?! Иди к нам, Шершень! Иди ко мне! Вернись к нам!

- Молодец, бойе, имя нельзя! Шершень можно! Имя нельзя, дух услышит, дух заберёт!

***

В бесконечной схватке Шершень и Олин провели очень много времени. К победе был близок то один, то второй, их схватка напоминала весы, раскачивающиеся в разные стороны. В конце концов, они стояли на коленях, вцепившись друг другу в шеи, и поочерёдно били друг другу кулаком по лицу.

Шершень чувствовал огромную усталость. Он из последних сил держал шею духа, и лишь страх смерти не позволял ему сдаться. Он смотрел в чёрные, узкие глаза духа, пытаясь снискать в них проблеск жалости, давшей бы ему, Шершню хоть какую-то надежду на спасение из цепких рук могучего лесного духа. Глаза Олина завораживали Шершня. Он видел в них гнев, презрение и боль. Это давало понять Шершню, что дух ни за что не отпустит его живым, и всякий раз надежды Шершня на жалость к своей натуре не находились в глазах Олина.

Внезапно на горизонте послышалось отдалённое эхо. Это был до боли знакомый Шершню чей-то голос, но вспомнить чей он не мог. Он прислушивался к голосу. В попытке вспомнить его, Шершень мысленно летал в воспоминаниях, в которых всплывали люди, которых Шершню довелось видеть в жизни. Каждый из этих голосов говорил Шершню «отпусти руки, расслабься, тебе не победить!» но Шершень понимал, что это ложь, понимал, что не этот голос он слышал на горизонте и всё копался в своих воспоминаниях, глядя в гипнотические чёрные глаза духа.

Наконец, Шершень с трудом разобрал, что пытается сказать голос. Он звал его, надоедливо и раздражительно куда-то звал… но кто это, и куда он его зовёт, Шершень не мог понять. В его воспоминаниях всплыла зона, режим, книги, книги, книги, много книг, он читал их, бесконечно много читал. Но помимо книг было что-то ещё… Белое, мягкое, приятное. Всегда до боли похожее. Этого было много, но что это, что… Строки, строки, буквы, почерк корявый. Что это?!

«Здраствуй, Шершинь, пишит тебе твой друг Лысый!» всплыло в воспоминаниях Шершня. Письмо, точно! Только он писал, только Лысый, лучший друг писал ему на зону! Внезапно Шершень вспомнил Лысого. Лысый звал домой, звал к себе, обратно. Это его голос он слышит, он зовёт!

Шершень тряхнул головой, разжал руки, двинул по лицу кулаком Олину, резко оттолкнул его в сторону и стремительно бросился бежать. Бежать на голос Лысого, на голос друга.

***

Лысый звал Шершня, сжимая его за запястье. Тело Шершня было невыносимо горячим, мокрым и красным. Шаман перестал бить в бубен и гортанно петь. Он смотрел в лицо Шершню, положив руки на виски. Внезапно Шершень громко простонал, резко выдохнув воздух из лёгких. Лицо его расслабилось, приняв спокойный и слегка радостный вид. Мышцы разжались, Шершень будто обмяк, превратился в желе.

- Молодец, бойе, он услышал. Он пришёл. Молодец, бойе, спас! – шаман похлопал по плечу лысого, затем добавил, - ложись, спи, бойе, и он спит, скоро проснётся. Спи бойе, и я спать. Устал виен, спас бойе, устал.

Глава 8

Шершень не приходил в сознание ещё три дня. Он просто спал. Беспробудно лежал в чуме шамана и даже не шевелился. Его мышцы обмякли, а лицо было до такой степени не напряжено, что казалось мягким и податливым куском сырого теста. Шершень был бледен. Иногда он как рыба открывал рот и шевелил губами, будто бы в поисках чего-то, что можно ими обхватить. Тогда Шаман заливал ему в рот немного воды или какого-нибудь отвара, после чего Шершень какое-то время лениво и медленно издавал плямкающие звуки языком, а затем снова отключал свою способность двигаться часов на шесть.

Лысый за время сна Шершня, чтобы не казаться обузой, всячески помогал в быту виенам. Он заготавливал с ними дрова, пас оленей, ходил на охоту с мужчинами, ловил силками зайцев. Виены проявляли доброту и уважение к Лысому, им нравилось его усердие и трудолюбие. Лысый же перестал побаиваться виенов, его забавляли эти низенькие, чудные для него лесные люди, со многими из них он подружился, что было несвойственно обычно всегда угрюмому и замкнутому Лысому. Больше всего Лысому нравилось в виенах то, что среди них он не чувствовал себя глупым. Из-за непонимания друг друга, Лысый и виены почти не разговаривали. Лишь иногда, по самым важным поводам, они объяснялись жестами, а потом громко все вместе хохотали, когда наконец понимали, что хотел сказать тот или иной собеседник. Лысому зачастую удавалось удивить лесных жителей каким-нибудь детским фокусом или обыденной для жителей цивилизации народной смекалкой. Тогда виены смотрели на Лысого с уважением, открывали рты и негромко хором протягивали: «о-о-о-о», а затем что-то удивленно говорили друг другу на своём языке. Лысый в такие моменты чувствовал себя непревзойдённым гением. Иногда даже он считал виенов глупыми, но это быстро проходило, когда кому-нибудь из них удавалось в ответ удивить Лысого.

Туба всё это время был весел и беспечен. Он то бегал, играясь, с виенскими собаками, то подолгу сидел у камней, выслеживая юрких прохвосток-ящериц, которые дёргаясь иногда шмыгали меж камней, то, уже в привычной для него манере, прыгал на вылетающих из кустов птичек. За время жизни в лесу, Туба познал некоторые охотничьи хитрости, а некоторые, кстати, перенял у виенских лаек, так что теперь его охота не всегда оставалась столь же безуспешной как раньше. Туба полюбил ещё одно занятие - он садился на какой-нибудь возвышенности и смотрел по сторонам, выглядывая ворон. Завидев их, начинал громко гавкать, раздражая тем самым всех вокруг. Его лай мог продолжаться часами, кроме того, казалось, воронам это даже нравится, и потому они не улетали, а издевательски смотрели на разрывающегося от лая пса, иногда каркая и щёлкая клювами, видимо, чтобы подразнить и без того разбесившегося дворнягу.

***

Одним утром открыл глаза Шершень. Он проснулся бесшумно, плавно, будто бы кто-то привёз его по реке спящих и нежно вынес на берег, положив обессиленного на тёплый песок. Какое-то время Шершень просто молча смотрел в потолок, ни верчась при этом, ни крутя головой и даже не водя глазами по пространству чума. Он будто бы вспоминал то, как попал сюда, и что с ним было до этого. Но это было не так, ведь помнил он всё. Его ничто не беспокоило, ничего не болело, и лишь сильная слабость не позволяла ему встать на ноги. Он испытывал огромную жажду, в горле было сухо, но он не говорил ни слова, искоса поглядывая на старика-шамана, вытащившего его с того света. Шаман же делал вид будто не замечает проснувшегося Шершня, продолжая заниматься своими шаманскими, впрочем, и бытовыми тоже, делами.

- Кх-х-м-м. – прохрипел Шершень, обозначив своё пробуждение, но шаман продолжал не замечать его.

– Отец, сколько дней я спал? – вопросил Шершень спустя время, так и не дождавшись ожидаемой реакции виена.

- Глупый бойе, дурак! – сердито бросил шаман, резко обернувшись на Шершня. – Олин обманул, меня обманул! Белый Орон ищешь! Шаман всё узнал! Шаман дух говорил, дух сказал! Дух везде есть, всё знает! «Судьба расскажи, виен, судьба расскажи»! Чуть не подох!

- Прости, отец, я не думал…

- Дурак!

- Как же мне быть теперь?

- К другой шаман не ходи! Дух злой, дух страшный! Прибьёт!

- Но мне надо к Белому Орону, а без других шаманов я пути не найду…

- Дурак, бойе, ох дурак! К дух нельзя тебе, убьёт, любой убьёт! Шаман колдовать будет, и дух убьёт! Нельзя к Белый Орон!

- А как сделать, чтобы не убил?

- Оберег надо, сильный надо, колдовать надо! Книга твой, чёрный, вырвать надо грязь! Дух по имени находит, а ты рисовал в книга, там же писал, нельзя, вырви, дух найдёт!

Шершень, не сразу поняв о чём идёт речь, нашёл глазами сумку, в которой лежал та самая чёрная записная книга, что он забрал в квартире своей матери. Шершень забрал её не просто так. Он знал, что по легенде, чтобы найти путь в земли Белого Орона, нужно начертить его в книге своей судьбы, точнее, там, где она записана. Другой такой книги, кроме этой, которую Шершень использовал в юношеские годы как что-то подобное личному дневнику, у него не было. Поэтому-то Шершень и потащил Лысого в Эльку -- без книги ничего бы не получилось.

- Какой оберег, отец? Дашь мне? У тебя есть? - нетерпеливо, но скрывая жадность и заинтересованность вопросил Шершень.

Шаман внезапно сменил сердитость на хитрую улыбку, оголив свои жёлтые зубы. В этот момент он считал себя мудрейшим дельцом. Ему казалось, что он мастерски раскусил намерения Шершня обмануть его, и что теперь он обманет Шершня, как ребёнка, выторговав на оберег у него какую-нибудь очень ценную вещицу, какой ни у одного виена не было никогда.

- Э-э, бойе, подарка надо! Хитрый какой!

- На подарка, держи, магия! – Шершень достал из кармана пуговицу, в которую была вдета верёвка, надел верёвку на указательные пальцы рук, накрутил пуговицу, кругами махая кистями рук, и, разводя и сводя руки, заставлял пуговицу быстро крутиться, скручивая и раскручивая нитку. Глаза шамана заблестели. Таких чудес он и представить себе не мог, дожив до своих преклонных лет.

- У-у-у! Красота! Магия! Дай магия? - шаман протянул руку к Шершню, удивленно улыбаясь и открыв свои узкие глаза шире обычного. Шершень хлопнул ладонями, сжав между них пуговицу.

- Дай оберег от духов, дам тебе магия! – с хитростью заявил Шершень. Шаман кряхтя встал, открыл какой-то сундучок, вынул из него гребешок, протянул Шершню и сказал:

- На оберег, когда шаман колдует, в волос себе прячь, а травку не пей, обмани шаман, будет тебе Белый Орон. А страшно совсем станет, перед собой в земля вставь, глаза закрой, дух уколет оберег, дух больно станет, убежит!

***

Холодный расчёт охватил Шершня. Он стал практически ко всему безразличен, безэмоционален. Цель поработила его, пожирала его изнутри, сделала жестоким и эгоистичным. Он практически перестал разговаривать с Лысым, часто срываясь на него по пустякам, перестал улыбаться и смеяться, шутить, а Тубу вечно ругал и шугал. Ему всё казалось мелочным и незначительным, ему казалось, что никто из всех встречающихя ему людей не понимает, как важна для него эта цель. Он жаждал встречи с Белым Ороном.

Лысый перестал узнавать Шершня после того, как тот вышел из чума шамана, где при смерти пролежал несколько дней. Лысый стал бояться старого друга, но не идти за ним не мог. Во-первых, из-за страха, что Шершень причинит ему зло, если Лысый решит покинуть его. Во-вторых, Лысый просто не знал, что ему делать одному и куда идти без него, Шершня, старинного своего друга.

Шершень ощутил на себе в полной мере силу лесного духа. Он был воистину поражён её могуществом. Он жаждал той же силы, жаждал сразить Белого Орона и заполучить с помощью него невероятную силу могучих лесных духов. Шершень считал, что имея такое могущество и свои умные мозги, он будет непобедим. Он мечтал весь мир склонить у своих ног, мечтал повелевать. Он мечтал всем доказать свою значимость и важность. Он теперь только и жил мыслью о том, как всё человечество поставит пред собой на колени он, проживший всё детство в богом забытом таёжном посёлке, а затем пятнадцать лет отсидевший в заключении. Он всем мечтал сказать «вот он я, смотрите! Я тут, над вами, самый сильный и самый главный, а вы жили всё это время и даже не знали обо мне, сибирском босяке!». Никто из живущих на земле людей не может и представить себе того могущества, что ощутил Шершень на своей шкуре. Это могущество манило Шершня к себе, и он шёл к нему, не обращая больше внимания ни на что.

Шершень не замечал, что посещая поселения виенов, он приносил в них горе и боль. Он обманывал духов и шаманов с помощью того магического гребня, что так же обманом заполучил у шамана, выходившего его после схватки с духом Олина. За проделки Шершня духи леса гневались на людей, их сильно оскорбляло столь дерзкое поведение тех, кто должен был поклоняться им. и духи мстили, похищая маленьких детей, устраивая огромные, разрушительные пожары, наводнения, уводя дичь глубоко в тайгу, устраивая мор среди скота. Везде, где проходил Шершень, впоследствии оставались слёзы и боль. Но Шершень не обращал на это внимания, он всё время шёл дальше, не оглядываясь назад.

В каждом поселении он, защитившись магическим гребнем, следил за шаманом в его ритуальном танце и чертил линии в своей книге, составляя карту подземного пещерного лабиринта, ведущего в земли Белого Орона. Шершень чувствовал неприкосновенность и мощнейшую защиту, даруемую ему магическим гребнем. Он перестал остерегаться, стал усмехаться над шаманами во время ритуалов, злил духов еще сильнее, но это приносило Шершню огромное удовольствие. Он уже практически чувствовал себя всемогущим. Оставалось только одолеть Белого Орона.

Глава 9

Покинув последнюю стоянку виенов, Шершень и Лысый отправились искать вход в пещеру, ведущую к Белому Орону. У виенского шамана, служащего духу кабана, Шершень выяснил, что вход в ту самую пещеру находится в норе кабана. Её и искал сейчас Шершень. Лысый же просто шёл за ним.

Лысый уже привык к холодному и жёсткому Шершню. Он практически перестал обращать на него внимание, перестал разговаривать и улыбаться совсем, лишь иногда он чесал за ухом Тубу, жалел его, забытого своим хозяином, которому больше не было дела ни до чего. Лысый начал думать. Сам. Не просто слепо идти за Шершнем. Он рассуждал над тем, что же ждёт их дальше, что же его, Лысого, ждёт дальше. Зачем ему всё это. Он растерял остатки своего энтузиазма, которые подпитывал в нём прошлый, энергичный и весёлый, шебутной и остроумный Шершень. Сейчас же Лысый не уходил только потому, что не мог оставить Шершня, не мог предать его, в Лысом теплилась надежда на то, что они дойдут до Белого Орона, что они его победят, что Шершень станет прежним. Но так же Лысый думал теперь о том, что же будет, если что-то пойдёт вразрез его надеждам.

К вечеру путники остановились на ночлег, развели огонь, грели еду. Молчали. Шершень молча чистил свою винтовку, блекло смотря в пламя костра. Лысый смотрел на Шершня, сейчас он испытывал отвращение к нему, своему другу, сделавшему столько зла за последние несколько дней совершенно безобидному и чистому, по-детски наивному народу. Лысый испытывал тёплые чувства к виенам, ему было больно смотреть, как после их появления в том или ином поселении, начинались беды, лились слёзы. И шаманы обвиняли во всём их с Шершнем, а главное, его, Лысого, не сделавшего ничего плохого никому, тоже.

В тайге, несмотря на непозднее время, уже стояла кромешная тьма. Небо было затянуто тучами. Иногда просыпался и дул несильный, но какой-то гулкий и шумный, холодный ветер, носящий туда-сюда мокрые листья и хвоинки. Лапы елей резко шевелились, будто кто-то их дёргал, а верхушки раскачивались, иногда поскрипывая. Затем ветер так же спонтанно прекращался, и воздух вновь становился душным и тёплым, натянутым как струна, и будто бы даже звучащий от натяжения. Природа была какой-то неспокойной, было ощущение, что совсем скоро, будто бы вот сейчас, должно произойти что-то резкое, стихийное, страшное. Напряжение царило в воздухе, и воздух был какой-то чересчур сжатый, плотный, душный. Но ничего не происходило, и это тревожило, угнетало ещё сильнее. Где-то ухал филин, а где-то иногда что-то трескало, будто бы сухая веточка, под ногами идущего. Это заставляло вздрагивать, сердце ёкать, выпрямлять шеи и прислушиваться. Уши сами по себе, инстинктивно отводились назад, находясь в напряжении какое-то время. Даже Туба, лежавший на земле и сложивший голову на передние лапы, вздрагивал, приподнимался, прислушивался, затем клал голову обратно на лапы и будто бы прижимал её сильнее, будто пытаясь спрятать глаза и уши. По животному было видно, что неспокойно даже ему.

Лысый приспосабливался. Принимая всё очень близко к сердцу и многое на свой счёт, он закаливался, становился безучастен к их похождению, ему становилось плевать куда они пойдут, что будут делать, ведь за этим всё равно будет стоять обжигающая, холодная жестокость Шершня. Лысый охладел душой. Постоянные угрызения совести переросли в зомбирующую, пленяющую мысль о том, что он когда-нибудь сможет всё исправить, что всё это временно. И только об этом мог думать Лысый. Но чем дальше заходил Шершень в своей жестокости, тем сложнее было верить в то, что всё ещё можно будет исправить. Мысли об этом зачастую внутренне доводили Лысого до отчаянья, и с каждым разом, ему становилось всё сложнее взять себя в руки, успокоиться.

Сидя у костра, Лысый, неожиданно для Шершня, достал длинный охотничий нож и начал его усердно точить. Ш-ш-ик ш-ш-ик, раздавались холодные и острые звуки, трущейся о брусок стали, такие же холодные и острые, как и сама сталь, которая завораживающе-резко и холодно поблескивала, отражая на себе пламя костра.

Шершень внезапно заинтересовался Лысым. Взглянул на него исподлобья, слегка улыбнулся.

- Что, Лысый, чувствуешь, да?

Лысый лишь слегка поднял свои глаза, безучастно посмотрев на неожиданно заговорившего Шершня.

- Чувствуешь, говорю? Мы близки, мы уже очень близки! Скоро все наши мечты станут реальностью, Лысый! Совсем скоро я стану величайшим из когда-либо живших людей! Я приобрету могущество! Ты даже не представляешь, на что способна магия духов, Лысый! И я её получу! Готовься, Лысый, готовься! Мне нравится, что ты всё понимаешь, а не тупо плетёшься за мной как корова. Мне нравится, что ты начал готовиться, сам. Что ты осознаешь, насколько далеко мы зашли, насколько серьёзны мои намеренья и насколько опасен наш враг! Но не боись, Лысый, с этим оберегом, - Шершень вытащил из волос шаманский гребень, протёр его пальцами и всунул обратно. – с этим оберегом, нам не страшна магия духов, не страшны шаманы с их дурацкими танцами! А оленя рогатого, уж поверь, я как-нибудь завалю! А ты мне поможешь! Но не расслабляйся, можно многого ожидать. Я так долго шёл к своей цели не для того, чтобы проколоться на какой-нибудь мелочи и проиграть!

Лысый точил нож, звякая лезвием, и молчал. Туба сложил голову к нему на коленки и то-ли спал, то-ли тоже над чем-то серьёзно размышлял. А может и вовсе грустил над тем, как обращается с ним всегда ласковый и всепрощающий хозяин. Напряжение и тревога заставили пса встать с облюбованного возле костра местечка и прибиться поближе к человеку, к его теплу и силе. Рядом с человеком он чувствовал себя спокойнее. Рядом с человеком он чувствовал, что не он хозяин своей судьбы, что не своими силами он будет противостоять опасностям, а за него будет противостоять человек - кожаный огромный бог, а значит, можно быть спокойнее. Но сейчас спокойнее стало ненамного. От человека тоже исходила тревога, напряжение и страх, какой-то непонятный, первобытный и необъяснимый страх, генетически знакомый Тубе. Страх, который также заставлял его предков прибиваться к ногам первобытных людей, напряжённо сидящим у костра, о чём-то думающим, переживающим за что-то. Но, в любом случае, вместе с человеком Тубе было не так страшно бояться.

Лысый глядел на отражающее яркий свет от разведённого костра лезвие, щупал его пальцем. Холодная сталь впивалась в кожу, проминая и почти разрезая её. Нож и без того был довольно острый, но что-то заставляло Лысого точить его дальше.

Внезапная мысль закралась в голову Лысому. Он сразу же её погнал прочь, но она чёрным осадком оставила шлейф в рассудке Лысого. Она будто морским приливом, то накатывала на разум Лысого, то отступала снова. Лысый, сам пугаясь своей мысли, задумался. Последние слова Шершня заставили его задуматься ещё сильнее. Он искоса поглядывал на Шершня, затем, переливая отражающий свет, пристально глядел на лезвие ножа. Лысый думал, охладел-ли он настолько, чтобы совершить столь ужасное действо, адаптировался-ли он к жестокости Шершня настолько, чтобы так холодно, жестоко и подло всё сейчас остановить.

Нет, Лысый не охладел. Нет. Задав себе этот вопрос, Лысый внезапно открыл в глубине себя, в сердце, огромный запал жара, огромную жилу лавы, которая быстро и горячо разошлась по его телу, по его мозгу, по его сущности. Он не холоден, он, Лысый, горяч, в нём пылает огонь, огонь жизни, тот самый жар, что утратил в себе Шершень. А значит он, Лысый, жив, значит он не даст больше себя во власть чёрных и холодных чувств, мыслей и действий. Он оживит и в Шершне эту горячую жилу, откупорит в нём родник живого жара, пробудит в нём, старом друге, сострадание к близким, сочувствие, любовь к жизни.

Но сейчас нужно доделать начатое. Нужно дойти до Белого Орона. Вместе с Шершнем. И сейчас Лысый осознавал полностью, что это его решение. Не навязанное кем-то, а его. Он больше не будет плестись, бездумно, за Шершнем, как корова. Он пойдёт сам, и не важно, есть-ли с ним рядом Шершень или нет. Он пойдёт. Он постарается всё изменить, исправить, вернуть Шершня. Это его решение, он его принял. Что будет с ними дальше, Лысый не знал и думать об этом не хотел, но он знал точно, что пути обратно у них нет. Сзади только пропасть. Впереди только свет. Тот самый бело-лунный свет, столбом поднимающийся над тайгой к небу, и к нему надо идти, как к маячку. И если им суждено погибнуть там, как мотылькам, прилетевшим на свет электрической лампы и опалившим крылышки, значит таков был их с Шершнем путь. Другого пути у них не было.

Глава 10

К вечеру следующего дня поднялся ужасный, ледяной ветер. Деревья под стремительным натиском воздушного потока сильно гнулись, ветви загибались по ветру, оголяя горбатую спину могучих исполинов - огромных, вековых таёжных кедров. Зима коварно и стремительно подкралась к границам осени, нанеся по ней мощный, подавляющий снежный удар.

Снег за считанные минуты покрыл собой почву, он делал тайгу всё менее и менее проходимой. он облеплял стволы деревьев с ветренной стороны, покрывал их белой, ледяной коркой. Плотным и сбитым слоем он стремительно застилал собой всё то, что несколько минут назад ещё было живым и мокрым. Теперь же, весь мир, всё таёжное царство вынуждено было на время умереть, залечь в спячку и остановиться, пригнуться, затаив дыхание, и, будто бы прислушиваясь, ждать, когда непокорная стихия выплеснет весь свой гнев наружу и успокоится.

Ураганный ветер ломал огромные ветки, грозно роняя их на землю. Он с огромной скоростью гнал по небу тяжёлые, кручёные, многотонные тучи, иногда на короткое время озаряя сияющий лунный лик. Всё живое, каждую былинку, букашку, птичку, каждый листик порабощал и угнетал ветер. Он всё старался прижать к земле, сбить с ног, поставить на колени, а затем обездвижить, сковав намертво алмазной ледяной коркой. Оглушительно свистя меж веток, судорожно воя, ветер будто запрещал хотя-бы чему-то издавать звук, окутывая всё своим пронзительным, всепроникающим шумом.

Всё живое, что было способно спрятаться, спряталось, залегло, замерло, утихло и замолкло, не мешая природе выругаться, высказаться и выреветь, излить свою душу и сорваться в нервном гневе. никто не решался встать у неё на пути. И горе тому, кто рискнул бы.

Но человек давно утратил способность слышать голос природы, отделив свои пути и интересы от путей и интересов своей матери - великой природы. Она могла терпеть многое, она давала человеку почувствовать себя хозяином мира, потешить своё самолюбие и тщеславие. Но затем природа срывалась, доведённая выходками своего нерадивого детища. Она давала отпор. Спонтанно и точечно мстила. И человек пред лицом восставшей матери своей всегда был букашкой, которую та нещадно размазывала в труху, стирая его грязные ошмётки со своего безупречного лона. Затем всегда наступало горе человеческое. Люди скорбели по погибшим, плакали над руинами своих жилищ, искали пропавших, затем пытались отстроиться заново, восстановиться, зализать раны. Природа же, молча наблюдала за этим, надменно и царственно взирая на глупое своё порождение - род человеческий, которое возомнило себя тем, кто в силах бросать вызов могуществу и всевластию древнейшей Богине, создавшей всё, что есть на земле.

Стихийный природный апокалипсис настиг Шершня и Лысого неожиданно, они совершенно не были готовы к столь внезапной смене времени года. Им ничего больше не оставалось делать, кроме как бежать, искать укрытие, прятаться. Ветер сбивал их с ног, прижимал к земле. Ноги по щиколотку тонули в плотном снегу, оставляли на нём жирные следы, раскидывали вокруг них лёгкие комья из снега, а через минуту, следы почти исчезали, сошлифованные ветром и притёртые снегом. Подошва ботинок задубела на холоде, обжигала пятки, почти не гнулась. Снег забивался в ботинки, замораживая красную от холода голень.

Дальше пяти метров от себя видимости не было никакой. Заплутать в тайге в такую ужасную погоду было проще простого. Шершень и Лысый, непонятно для самих себя разделились, не сразу поняв, что потеряли друг друга из виду. Шершень бежал, рукавом прикрывая лицо, исколотое мелкими, впивающимися в кожу льдинками. Он завидел впереди себя бугорок, с одной стороны представляющий собой нечто вроде обрыва, сверху которого торчали корни деревьев, создавая естественную выемку. Шершень забился в эту выемку дабы перевести дух. Он вжимался в грунт, пытался согреться, свернувшись в комок.

В метре от себя Шершень увидел неширокое в диаметре углубление, занесённое снегом. Он двинулся туда, ткнул в снег ногой. Перед ним открылась неширокая, но глубокая нора. Шершень кинул туда комок снега, после чего услышал разъярённый визг. Мужчина вскинул винтовку, резко дослал патрон и стрельнул вглубь норы. Раздался ещё более яростный визг, после чего в норе настала тишина. Шершень чиркнул спичкой и увидел в середине норы огромного, лежащего на земле сраженного его пулей вепря.

Шершень выбежал из норы и, чувствуя огромный прилив сил, пустился на поиски Лысого. Он метался по атакуемой снежной бурей тайге, стараясь запомнить путь к кабаньей норе, кричал Лысого, всматривался в каждый куст. Ледяной буран не давал и шанса отыскать кого-либо в зоне своего неистового торжества. Он за считанные секунды поглощал следы, заметал любые намёки на то, что здесь ещё совсем недавно могла быть жизнь. Упавшего он тут же хоронил под толщей плотного, холодного снега, стоявшего, всеми своими силами стремился свалить, обрушиваясь на него, казалось, с ещё большей силой, чем вокруг. Но Шершень не отчаивался. Он знал, Лысый – здоровяк! Он не мог упасть, сгинуть в снегах, он был уверен, что Лысый выстоит в этой смертельной, ледяной схватке с природой.

Но он ошибался. Лысый упал. Его ногу свело судорогой. Лысый упал, схватившись за лодыжку, морщась от боли и холода. Его заметало снегом, встать и плестись на одной ноге в такой ветер было за гранью возможностей даже для такого здоровяка, как Лысый. Руки Лысого опухли, покраснели и переставали двигаться, сковываемые холодом. Попадавший на них снег уже почти даже не таял. Лицо приобрело тёмно-розовый оттенок с белыми пятнами. Лысый лежал в снегу, шумно дыша. Силы покидали его, он засыпал, отдавая себя во власть холоду, который, не церемонясь, с радостью принимал любого остановившегося, свалившегося и проигравшего в схватке с ним, великим холодом!

Туба, не покидавший Лысого всё то время, пока тот искал укрытие, пытался разбудить его. Он облизывал его лицо, тянул за рукав, кусал, рычал и лаял. Лысый не вставал. Он ничего не чувствовал. Туба сел сверху него, задрал морду вверх и начал горестно и пронзительно выть. Туба отчаялся. Он больше никак не мог помочь своему любимому человеку, проигрывающему схватку за свою жизнь.

Шершень брёл по тайге, его охватывала паника, в нём проснулся страх потерять своего единственного и самого верного на свете друга, Лысого. Но надежды найти его, Шершень не мог оставить. Он знал, что Лысый ни за что бы не отступил, не бросил бы его, Шершня, умирать. Даже если бы сам он мог бы погибнуть, он бы не ушёл в укромное местечко. Он бы до последней частички жизни искал друга.

Шершень услышал вой, сначала не отличимый от воя ветра среди согнутых стволах елей. Но прислушавшись, Шершень понял, что это воет животное. Что, если это Туба?! Он ринулся туда, откуда слышался вой. Через несколько десятков метров, Шершень увидел своего пса, дрожащего, жалобно воющего вверх. Он сидел на заметенном снегом бугорке, от холода перебирая передними лапами.

Шершень подбежал к бугорку, погладил Тубу по голове, извлёк из –под снега Лысого, взвалил его себе на плечи. Одной рукой Шершень придерживал ледяного Лысого, второй рукой он сгрёб подмышку Тубу, и, кряхтя, поволок их обоих в найденную им нору кабана.

Глава 11

Лысый очнулся в огромной, сырой пещере. Из её недр тянул тёплый, душный и затхлый воздух. Она представляла собой длинный, витиеватый коридор, с множеством поворотов и ходов, тупиков и провалов. Её пространство постоянно содрогалось звуками эхо от падающих тут и там капель воды, собственно, только это и мешало тишине установить здесь свой чарующий и сдавливающий сознание режим. По потолку в пещере росли сталактиты, отбрасывающие под действием непонятно откуда берущемуся здесь свету длинные и мрачно расплывающиеся тени. В центре коридора текла тёплая, но какая-то мрачная, чересчур сырая и туманная подземная река.

- Где я..? – удивленно спросил Лысый

- Лысый, очнулся?! – раздался из темноты голос Шершня.

- Вуф! – от неожиданности, так же где-то в темноте гавкнул Туба.

- Как я… где… что случилось?! – совсем растерявшись вопрошал Лысый, видимо, не до конца пришедший в себя.

- Мы идём к Белому Орону, Лысый. Отлёживайся сколько тебе нужно, приходи в себя, ты мне там целый нужен. – монотонно и официозно бросил Шершень. Его официозность и деловые нотки в голосе, подчёркиваемые разбегающимся от него эхом, как нельзя кстати органировала с ритмичными и монотонными звуками падающих капель.

***

Шершень шёл впереди, подсвечивая свой блокнот карманным фонариком, сзади него Шёл Лысый и освещал путь большим, громоздким фонарём, оснащённым динамомашинкой для подзарядки. Фонарь Лысого постепенно мерк, и пещера периодически пронизывалась механическими звуками от нажатия Лысым на ручку динамомашинки. Иногда под ногами хлюпала вода, иногда где-нибудь падал какой-нибудь камушек, издавая точечный, высокий по звуку щелчок, похожий на удары бильярдных шаров друг от друга, но сопровождаемые при этом неизменным и вездесущим в этом месте эхом.

Идти пришлось долго, иногда Шершень заводил в тупик, коротко выругивался матом, затем возвращался назад и уже вёл правильно. Путники взмокли, но холодно не было. Наоборот, от душности и тепла они вспотели, на лысине Лысого красовались несколько аккуратных и ровных капель пота, из-за этого его голова скорее напоминала капустный лист, на котором аккуратно красовались холодные капельки утренней росы, словно жемчуг поблескивающие на солнце, только пот на голове Лысого поблескивал не от солнца, а от постоянно мерцающего фонаря. Шерсть Тубы от влажности осела, примялась и свисала вниз закручивающимися сосульками. Без своих лохматых кудряшек Туба выглядел по-стыдному худым и слегка даже мерзким, дрожащим доходягой на тонких ножках и с тонким и длинным хвостом, как у крысы, только всё время виляющим.

Зайдя в пещеру с бессознательным Лысым и дрожащим Тубой ночью, Шершень не знал точно, сколько времени Лысый пролежал вне себя. Шершню за время отключки Лысого удалось даже немного вздремнуть. Теперь же, шли они часа два или три, никто точно сказать не мог. Часы были только у Лысого, но за всё время его бессознательного состояния, часы остановились, так как некому было их заводить. Шершень не знал какое сейчас время суток и боялся из-за этого не увидеть света, исходящего от выхода из пещеры. Это могло бы сбить его с курса и он повёл бы неправильно, впоследствии навечно затерявшись в огромных лабиринтах древней пещеры.

Но им повезло, они увидели тусклый, еле пробивающийся сквозь толщу пещерного пара свет. Судя по нему, на улице начиналось утро, и солнце только-только начало выглядывать из-за далёкой, белой от снега полоски горизонта.

Выйдя из пещеры путники были удивлены тем, что в этом месте будто бы и не было никакой бури, кроме того, будто бы и не было даже никакой осени. Листьев на деревьях было по-летнему много, все они были зелёные, цвели цветы. На кустах гроздьями висели таёжные ягоды, все как одна спелые и огромные. На огромных, необъятных, вековых кедрах висели громадные шишки, которые иногда срывались и, шумно ударяясь о мохнатые ветви кедра, падали, глухо и почти бесшумно стукаясь о землю.

Шершень приложил указательный палец к носу и тихонько прошипел, показывая, что нужно быть предельно осторожным и полностью готовым к действиям. Он вскинул винтовку, стараясь издавать как можно меньше шума дослал патрон, и, согнувшись, тихо и медленно двигался вперёд, с винтовкой наперевес. Лысый косолапо шёл за ним, боясь оступиться, либо что-нибудь задеть, зашуметь и привлечь очень много ненужного им внимания. Туба часто останавливался, высоко задрав шею, наблюдал за своими человеками, затем бесшумно и быстро, вприпрыжку догонял их, склонив голову себе под лапы, и снова останавливался чтобы осмотреться.

Напряжение в этих дивных местах царило такое, что даже Туба старался быть аккуратным. Шершню казалось, что беспокойный стук его сердца слышно за десять метров от него. Дыхание сбивалось от волнения и страха, он старался дышать как можно тише, почти задерживая дыхание, но это ещё больше сбивало дыхательный ритм, тогда Шершень останавливался, чтобы немного отдышаться. Зрачки его расширились, почти затмив собой всю зелень его глаз. Подвох ожидался отовсюду, но, на удивление ничего не происходило.

Отойдя от пещеры на приличное расстояние, Шершень, Лысый и Туба постепенно вышли из богатого плодами леса к огромной поляне, с которой открывался вид на всю эту сказочную долину. Немного впереди текла извилистая река, справа от неё располагался пологий холмик. В воздухе парили два коршуна, высматривающих себе добычу. Поляна была усеяна высокими, плотными кустами, меж которых вились лабиринтом узкие проходы-дорожки. Идти по этой поляне было очень опасно, ведь могущественный Белый Орон мог внезапно появиться из непроглядных кустов в любой момент.

Шершень решил, что нужно двигаться к холму, забраться на него и высматривать в долине хоть что-то напоминающее сказочного оленя. Они уже достаточно долго шли, настолько, что уже полностью успокоились, шли обычным шагом, но при этом стараясь не шуметь и не разговаривать. Шершень старался не терять при этом бдительности, вслушиваясь в любой шум, вглядываясь в любое движение на заросшей кустами коварной поляне.

У подножия холма начинался редкий, молодой лес. Шершень понимал, что идти по этому лесу гораздо безопаснее, чем по усеянной кустами поляне. Подходя ближе, Шершень непроизвольно ускорял шаг, будто бы подгоняемый паникой и страхом. Спешка его подвела. Уже подходя к первым деревьям, у него под ногой щёлкнула незамеченная сухая ветка. От шума, в пяти метрах слева, из кустов внезапно выпорхнула жирная куропатка. Шершень и Лысый испугавшись дернулись в сторону птицы. Шершень поднял винтовку и уже был готов выстрелить.

В этот момент справа из кустов выпрыгнул огромный, мощный, статный белый олень. Его мускулы были хорошо видны через шерсть, по шее тянулись толстые вены, на голове были огромные, ветвистые и острые рога, а копыта были чуть меньше человеческой головы. Шершень не успел повернуться, олень вскочил на дыбы, махая копытами. Одним копытом он выбил у Шершня из рук винтовку, которая далеко отлетела в сторону, вторым копытом олень мощно лягнул Шершня в грудь. Шершень крякнув, гулко упал на спину, растеряв на время умение дышать и мыслить.

Лысый сразу же попытался атаковать сбоку и бросился на оленя с ножом, метясь в шею. Олень резко развернул голову, ударил Лысого рогами, затем поволок его и прижал к дереву. Здоровяк-лысый упёрся ногой в дерево, отталкивая руками рога оленя. Олень медленно давил Лысого, прижимая его к дереву. Ещё немного, и Лысый был бы раздавлен мощными рогами оленя о дерево, но Туба, подобно хищной американской пуме, яростно прыгнул, уцепился зубами за ухо оленя и повис на нём, грозно рыча и скалясь. Олень отстранился от Лысого, в прыжке развернувшись, лягнул задним копытом Лысого в лицо и начал бешено трясти головой, пытаясь сбросить вцепившегося в ухо пса. Лысый медленно стёк по стволу дерева вниз , его глаза закатились, сознание помутнело.

Шершень наконец сделал глубокий вдох, сопровождаемый адской болью в груди. Морщась и кряхтя, он полубоком медленно полз за винтовкой. В пылу сражения с Лысым и Тубой, олень не замечал ползущего Шершня. Ещё немного, ещё метр оставался Шершню до винтовки. Острая, непреодолимая боль в груди с каждым движением и вдохом отдавала глухим гулом в ушах и потемнением в глазах Шершня. Она сковывала его, окутывала своей зудящей пеленой, резала и чесалась, будто бы в лёгкое Шершня впился осколок ребра и мешал дышать и шевелиться. Изо рта Шершня медленно вытекала струйка крови, Шершень задыхался.

Олень резко и очень сильно тряхнул головой. Болтающийся на ухе пёс оторвался и, вместе с куском уха, полетел в дерево. Туба, круто выгнувшись, ударился спиной о ствол сосны. Раздался хруст и короткий собачий взвизг. Героический и верный пёс Туба пал замертво возле сосны с ухом оленя в зубах. Он лежал, мёртвый, с остекленевшими, но добрыми и как-то несвойственно для него грустными глазами. Лапы скрючившись лежали друг на друге, а зубы так и остались, белые и острые, оголённые в хищном оскале. С обгрызанного уха оленя медленно стекала пурпурная кровь, каплями падая на белоснежную шерсть грациозного животного.

Олень оглядывался, проверяя, всех ли противников он поверг. Лысый сидел, не двигаясь у дерева, свесив голову вниз. С его носа часто падали большие и жирные пятна крови. Пёс валялся под сосной. А Шершень… олень резко закрутил головой, осматриваясь по сторонам. Шершня не было нигде, уполз! И винтовки не было. Олень в панике отскочил в сторону, затем круто развернувшись, начал бежать в сторону поляны с кустами. Из-за одного из кустов с яростным криком встал недобитый Шершень. Изо рта его текла кровь, а грудь была вогнута вовнутрь, из-за этого он казался очень горбатым.

Раздался выстрел. Из кустов тут и там выпорхнули с гулом куропатки, бьясь крыльями о ветки. Олень упал. С его шеи мощной струёй текла кровь, заполняя всё пространство вокруг головы оленя, на глазах сворачиваясь, она покрывала липкой и отравляющей пеленой каждую травинку, каждую букашку на своём пути. Долина озарилась ярким бело-лунным светом, столбом поднявшимся высоко вверх.

***

Шершень истерически смеялся, морщась при этом кашляя и сплёвывая огромные сгустки крови. Винтовку он держал дулом вниз за цевьё, из дула струился серо-синий, густой дымок. Из-за кустов к Шершню вышел седой, высокий, длинноволосый, старый виен, в несвойственной для виенов белой одежде.

- Ну здравствуй, человек! – на чистом русском промолвил старик.

- Здорова, отец! – с ухмылкой пролепетал Шершень.

- Твои предки заставили меня увести мой народ в эти богатые земли и запереть эти земли навечно, чтобы никто и никогда сюда не проник. Но мой народ уже давно весь вымер, а я был заперт в теле Белого Оленя великим духом Ороном, в обмен на сохранность и недосягаемость моих земель. Но теперь я свободен, могу спокойно уйти в мир духов, оставив мир смертных навечно. Тебе, как моему спасителю, я дарю любое из богатств, что найдёшь ты на моей земле, готов всё отдать тебе, что ты захочешь.

- Хе-хе, постой, отец, не дури! Не за твоими богатствами я сюда шёл, не ради золота твоего и ягод с грибами я жизнью рисковал, да друзей терял! Я могущества хочу! Как у духов твоих! Всевластия хочу и всеподчинения мне всего сущего на земле!

- Могущества? Что-ж, и ты справишься с ним?!

- Замолчи, отец, не тебе решать! Твоё дело желание моё выполнить и валить в мир духов, без тебя разберусь, справлюсь я или нет!

- Ну что-ж, человек, держи, теперь ты могучий, как сильный лесной дух!

Лысый поднял голову, в глазах двоилось. Где-то недалеко истерично и яростно хохотал Шершень, будто сошедший с ума. С трудом удалось Лысому сосредоточить взгляд на друге. Он стоял немного поодаль, рядом с ним стоял белый старик. Шершень смеясь, одной рукой поднял огромный камень, швырнул его вдаль метров на пятнадцать. Сам не веря в это, он подошёл к дереву, с корнем вырвал его, подкинул и швырнул вдаль.

- Грозу хочу, молнию хочу, ха-ха-ха-ха-ха! – хохотал Шершень, разводя руками.

Неожиданно над ним собрались чёрные тучи. То тут, то там начали сверкать яркие молнии, разрушая дивный и красивый мирок белого шамана. Шершень заливался со смеху, кричал, что хочет больше молний, больше грозы. Он чувствовал себя богом.

Молний уже стало настолько много, что свет от их вспышек ослеплял, стоял резкий шум, всё вокруг взрывалось и горело. Внезапно, одна из молний ударила Шершня прямо в темя.

- Ы-а-а-а-э! – издал Шершень последний свой звук и замертво упал на зелёную траву лицом вниз. Голова его дымилась чёрным дымом.

***

Шаман шёл к сидящему у дерева Лысому.

- А ты что хочешь, человек? Всевластия? Богатства? Могущества? Говори, я и твоё желание выполню. – произнёс он, глядя сверху на избитого и красного от крови Лысого.

- Нет, старик. Не хочу. Оживи моего друга, пожалуйста! Это и есть моё желание.

- Друга..? Но ты ведь за другим шёл ко мне сюда. Ты уверен?

- Да, старик, уверен. Оживи моего друга, больше мне не нужно ничего.

- Что-ж, будь по твоему.

Под сосной, поодаль от Лысого внезапно раздался тихий и слабый скулёж. Пошатываясь, из-за кустов медленно ковылял Туба, неизменно мотыляя хвостом. Увидев Лысого, он замотылял им ещё усерднее, и вяло улыбнулся, высунув язык.

- Но старик, я имел ввиду Шершня! Как же?! Ты смеёшься надо мной?!

- Ты просил оживить друга, я и оживил! Твой Шершень давно перестал ощущать вас с псом как друзей. Забывшись в своих мечтах о всевластии, преследуя свои призрачные цели, он позабыл друзей, он смотрел на вас лишь как на инструмент для воплощения своих идей! Мечты о всевластии лишили его всего человеческого, что было в нём. Но, получив, что хотел, он не смог прожить с этим и часа. Всевластие и могущество оказалось гораздо сильнее, чем простой смертный человек Шершень. И никто из смертных людей никогда не будет силён настолько, чтобы совладать с этим.

Лысый слушал шамана и постепенно ощущал, как его голове становится тепло. Что-то чесалось и зудело там, сверху. Сперва Лысый не обращал на это внимания, но потом рефлекторно поднял руку, чтобы почесать лысину. И…

- Что это?! – удивлённо и нервно вскричал Лысый.

- Волосы!- ответил шаман.

- Но… зачем?! Я ж не просил!

- А это подарок тебе от меня. Хороший ты человек, разве я не могу хорошему человеку подарок сделать? Это чтобы голова не мёрзла.

- И что мне теперь делать, старик?! – немного помолчав, спросил Лысый, внезапно осознавший, что путь его завершился и больше впереди его ничего не ждёт.

- Иди домой, человек! – легко и ласково ответил шаман.

И волосатый Лысый вместе с Тубой пошёл домой.