Белый олень

Введение

- Она заполняет собой всё Пространство, и существует лишь то, что Она заполняет собой.

…

- Не могли бы вы вывести Точку из состояния самодовольства, в котором она пребывает?

Э.Эббот. “Флатландия”

Когда-то не было ничего, кроме единой точки. Что сия точка означала, и кто её поставил – не могут люди пока понять, ибо беден ещё разум человеческий. Но догадываемся мы, что из неё зародился мир со всеми его чудесами.

Мир был сперва юн, и мал, и пуст, но рос с каждым мгновением. Был он заполнен светом, из ниоткуда возникшим.

Из света появлялись малые частицы, и в свет же возвращались, испугавшись мира, одинокие, не оставляя следа. Но потом начало становиться частиц сих больше, а потом и ещё больше, и осмелели они, и уже не все возвращались в свет. И, наконец, образовали они целые облака гигантские. Облака стали сжиматься, и вращаться, и уплотняться, и перестали вскоре быть туманностями безликими, а приняли образ идеальных сфер, в глубинах которых от плотности необычайной вспыхнуло великое пламя.

Так появились в мире светила, сияющие, как путеводные маяки, но некому тогда было смотреть на них. Пылали они внутренним жаром и сплавляли малые лёгкие частицы в тяжёлые. Но не могли светила гореть вечно, и когда сгорали дотла, оставалась от них лишь пыль, остывающий пепел из частиц тяжёлых.

И постепенно сложился из той пыли гигантский диск, твердь, названная Землёю. Но часть пыли оказалась кусочками льда крошечными, растаял потом лёд, и появились на Земле реки и моря, озёра и океаны.

Позже заселили Землю растения, и звери, и птицы, и люди.

Но надо знать, что всё на Земле состоит из пепла светил догоревших.

Дим Фо.

“Инкунабулы” (*)

(*) Слово “инкунабула” (лат. “начало”, “колыбель”) обычно употребляется в смысле - книга, изданная в начальную эпоху книгопечатания.Здесь используется в буквальном значении “начало”, т.е., начало науки.

Глава 1.1. Синь

Годы 1085 - 1090

от воцарения

Темия Гремиталада

И жил на Земле, в глухой деревушке, затерянной в густых северных лесах, мальчик по имени Касьян. Деревушка та лежала далеко от торговых путей, где-то ближе к краю земного диска, и носила короткое название Синь.

Почему Синь? То ли небо над лесом когда-то показалось пришедшим сюда людям необыкновенно ярким, то ли валуны, разбросанные в окрестностях, имели синеватый оттенок. Да неважно уже.

Все знали, что в самом центре земного диска располагается лучезарная столица Трилады, великий град Изберилл. Но от родной деревни Касьяна, или Каськи, как все его тут звали, до Изберилла было как до небес. Почти все местные здесь проводили всю жизнь, редко-редко выбирались на ярмарку в большое дальнее село, и даже не мечтали увидеть что-либо иное.

Жилось Каське непросто. Был он сиротой. Мать его умерла давным-давно, он её и не помнил, а отец женился потом на другой, и сам вскоре после этого погиб на охоте от медвежьей лапы. А мачеха погоревала немного и снова вышла замуж, а нового мужа в дом привела. Был Каська тогда ещё совсем небольшим, лет четырёх. Вскоре появились у мачехи с мужем дети, и кормить чужого мальчишку не больно им хотелось.

Так и стал Каська нежеланным гостем в собственном доме. Мачеха его шпыняла, а её новый муж ещё порой и поколачивал. Прогнать совсем не могли, всё-таки побаивались соседского осуждения.

Когда он подрос, его приставили к работе, носил он воду, рубил дрова, скотину гонял и много чего ещё делал. Правда, оказался у Каськи недостаток – работать он старался, но очень уж был рассеянным. Вечно засмотрится на что-нибудь, что покажется ему диковинным, на облако, или птицу, или любуется, как колесо у мельницы крутится. Потом вспоминал о поручениях, конечно, но мачеха уже успевала разозлиться.

Но другой жизни он не знал и не унывал. Бывало и у него веселье. Летом он играл в прятки и догонялки, купался, бродил по лесу. Зимой с горки катался. Вечерами слушал рассказы древних стариков об иных землях, о домовых и оборотнях, о существах волшебных.

Особенно хорошо знала обо всём бабушка одна, по имени Мара, жившая у самой околицы. В зимних сумерках зажигала она лучину, звала внуков и соседских ребят, усаживала на лавку и, вертя веретено, повествовала удивительные истории.

Каську она всегда особенно привечала, знала, что его мачеха с мужем обижают.

В доме зимой всегда было тепло. Сидели на лавке у белой печи, печь дышала жаром – не коснёшься. За раскалённой железной дверцей тихонько потрескивал ручной огонь.

Лучина тоже потрескивала, пламя её мерцало, по стенам бродили тени.

Белые вышитые занавески чуть покачивались. За ними, за слюдяным окошком, таились те создания, о которых бабушка Мара рассказывала.

Каська порой потом даже боялся домой идти. Но признаваться в этом не хотел, с опаской выглядывал в зимний вечер, искал луну – светит ли? Иногда она была, иногда нет. Над лесом, если туч не было, парил небесный Охотник, гигантская фигура с поясом из трёх звёзд, и от его вида становилось не так страшно. Каська смотрел на окошки изб. Везде была тьма-тьмущая, но кое-где мелькал свет лучины, а то и свечи. Мальчик понимал в эти мгновения тоску волка, одиноко глядящего из дремучего леса на деревенские огни – ну или ему казалось, что понимал. Потом быстро-быстро бежал по хрупкому насту до дома и прятался на своей лежанке в прихожей, стараясь не привлекать внимания мачехи.

Более всего нравилась Каське одна легенда, он слышал её десятки раз, и ещё столько же был готов слушать. Многие её упоминали, и старые люди, да и не только, но у бабушки Мары лучше всего получалось.

В лесах и в полях, на холмах и в долинах появляется порой Белый олень. Существо это удивительное, красоты неописуемой. Мчится он, не останавливаясь, не зная препятствий, мелькнёт – и исчезнет.

Показывается Белый олень лишь издали. Пока видит его человек, испытывает он восторг, счастье несказанное. Только недолго это длится. Сгинет диковинный образ, оставляя в душе тоску о неведомом. И у каждого, кто увидит Белого оленя, остаётся одна страсть – догнать его.

И тут все по-разному поступают.

Бывают люди, которые, увидев Белого оленя, поворачиваются к нему спиной, и уходят. Живут они дальше, но жизнь их горькой становится. Всё время они думают об олене, о несбыточном. И жалеют, что тогда отвернулись, и всегда всё в их руках рассыпается.

Бывают люди, которые, увидев Белого оленя, бросают дома, бросают близких, всё бросают, и пускаются в погоню за ним. Забывают они о еде и питье, о сне – всё спешат и спешат, пока не погибают от изнеможения.

Бывают, редко очень, и такие, которые долго-долго преследуют Белого оленя, и удаётся им подступиться и вблизи его увидеть. Но коротка их радость - если кто-то слишком долго гонится за Белым оленем, то встречается ему на пути страшная ведьма. Стукнет она оземь клюкой и превратит человека в камень.

В общем, как тут ни поступай, приносит встреча с Белым оленем лишь горе.

Но Каське ужасно нравилась эта легенда. Она его прямо завораживала.

- А что он такое, Белый олень? – спрашивал Каська бабушку Мару. – Почему все так хотят смотреть на него?

- Белый олень – это мечта, - задумчиво отвечала бабушка. – Несбыточная мечта, которая людей несчастными делает.

- А можно так, чтобы и оленя увидеть, и счастливым остаться?

- Ишь ты! – бабушка Мара крутанула веретено. - Может и можно, только никогда ещё никто о таком не слышал.

Ребята порой бродили по лесу, с замирающим от страха и волнения сердцем искали следы Белого оленя. Следы-то попадались, их в лесу немало, только пойди узнай – это тот олень? Или самый обычный?

И мачеха порой говорила Каське, пугала его:

- Да чтоб ты Белого оленя увидел!

Каську это не очень тревожило. В глубине души хотелось ему хоть одним глазком посмотреть на Белого оленя. А гнаться потом… ну так он не будет гнаться, он просто взглянет разочек, и всё. Самым краешком глаза, чтоб не стать несчастным.

А вот другая история его действительно пугала. Он сперва её не от бабушки Мары услышал, а от кузнеца местного, когда он как-то вечером сидел с соседом на завалинке у дома. Каська с сыном его дружил, вертелся рядом. Кузнец, суровый, жилистый, от вечного жара горна точно высохший, обычно был немногословен. Но в тот раз захотелось ему поговорить.

Разговаривали сперва об охоте, где какой зверь живёт, где птицу бить.

- С месяц назад промахнулся я в косулю, и рванула она к дальним скалам, - неторопливо проговорил сосед. – А там место гиблое, не пошёл я за ней.

- Да, ясное дело, - понимающе покивал кузнец, разминая могучие ручищи.

И тут Каська, сам не зная почему, осмелился вклиниться.

- А почему гиблое место? – спросил он. И сын кузнеца тоже сразу подкатился поближе, уши насторожил.

Взрослые переглянулись.

- Ладно, расскажу, - буркнул кузнец. – Авось, в лесу поосторожней будете.

Ребята обратились в слух.

- Несколько лет назад пришёл в наши края человек издалека. Не рассказывал, откуда явился, но шептались, что бывал он в стольном граде, в самом Изберилле. Предлагали ему тогда построить дом в деревне, но отказался он, сказал, что для размышлений ему уединение нужно, что хочет он жить у дальних скал…

Кузнец набил трубку. Ребята переминались с ноги на ногу, сгорая от нетерпения.

- Жил он тихо, изредка появлялся в деревне нашей, кое-что покупал, иной раз советы давал. Помог как-то сыроделу нашему, у которого коз много, считать их.

- Как же? – спросил сын кузнеца.

- Есть у него сыроварня, как вы знаете. – Кузнец стукнул кремнём, неторопливо раскурил трубку. – И козы ему для молока нужны. Но у него всегда со счётом плохо было. Как больше десятка, так сбивается. Просит кого-нибудь посчитать за него.

Выпускал он коз своих на луг утром. А их много, вечером никак не мог собрать всех. То одну забудет, то другую. И не мог он понять, все ли козы на месте, намучается, пока всех вспомнит. Забредут они в кусты, их и не видно. А ночью всякое может случиться. Зверь какой явится, и конец козе.

- И что же?

- А тот человек сказал ему – ты, когда коз выпускаешь, выпускай по одной, а как выпустишь – камешек клади на землю. Наберётся у тебя груда камней. Сколько камней, столько и коз. А как загоняешь по одной, убирай камешек. Если все камешки убраны – значит, все козы дома. А если остались камешки, иди, ищи оставшихся. Они ж далеко не уходили, просто не спешили в загончик.

Так и перестали у сыродела козы пропадать.

- Так это ж хорошо, - сказал Каска.

- Хорошо, - подтвердил кузнец. – Тот человек не плохой был и умный, просто…

Он замолчал ненадолго. Наконец, сын кузнеца не выдержал.

- Просто – что?

- Слушайте дальше. Следующим летом случилось у нас засилье волков в окрестностях. Вы не помните, маленькие ещё были. Волки обычно людей опасаются. А эти не боялись ничего. На скотину они нападали, на путников. Сперва в лесу. Потом до того дошло, что по деревне ходить стали. Корову загрызли прямо у дома нашего.

- Точно-точно, - поддакнул сосед. – И они вроде и не голодные были, а как нарочно, по злобе нападали. Нельзя было за околицу выйти. Скот пасти мы боялись. Да и в деревне всё через плечо оглядывались.

- Поговаривали, что, по крайней мере, один из них не настоящий волк, а оборотень, - продолжал кузнец. – Потому и людей ненавидит и не боится. Двоих человек растерзали они в лесу, не наших жителей, проезжих, которые про эту беду не знали.

Вспоминали мы тогда про того, у дальних скал – как он там? Даже хотели отряд собрать, и сходить к нему. Но никто, правда, точно не знал, где он живёт. А тут вдруг он сам в деревне появляется, как ни в чём не бывало. Что, спрашивает, все встревоженные, что тут творится?

Рассказали ему про волков. Он помолчал. Потом говорит: “Да, видел я их”. Спокойно-спокойно. Я помню, удивился тогда – встречал эту стаю, в лесу, один, и даже глазом не моргнул.

Кивнул он нам тогда ободряюще и ушёл.

А через пару дней случилась такая история. Одна наша девушка, Акулина, - ну, знаете её, она теперь замужем, в третьем доме от околицы живёт.

Ребята дружно кивнули.

- Так вот, Акулина эта как-то днём залезла на высокий стог в поле и задремала там. Проснулась, открыла глаза, а уже сумерки. Она сразу и не вспомнила, где находится, потом поняла и испугалась. Думает, надо скорей домой бежать. Вдруг слышит голос снизу. Выглянула она осторожненько с вершины стога. А там как раз стоит приезжий тот и вокруг стая волков.

Акулина сперва чуть со страху не умерла. К счастью, не вскрикнула, не шелохнулась. Лежит и слушает. И смотрит одним глазком сверху.

“Уходите отсюда, - говорит приезжий. – Живите, как обычные волки”.

Один волк был крупнее остальных, и не серый, а бурый. И зарычал этот волк.

“Не все люди виноваты в твоей беде, - продолжает приезжий. – Смирись и жди. Всё ещё может измениться”.

И снова зарычал волк. Приезжий развёл руками.

“Я устал. Люди найдут способ с тобой справиться, хоть ты и неуязвим для оружия”, – бросил он. Повернулся – к волкам повернулся спиной! – и пошёл к лесу. А волки тут уже все зарычали и побежали, только не за ним, а в другую сторону.

Акулина же выждала полчаса и помчалась в деревню. Там она всё это рассказала, но не все поверили, подумали, может, это ей приснилось?

Волки же словно ещё больше озлобились. Заходили в деревню уже не только ночью, но и в сумерки. Удалось как-то выстрелить в бурого из лука, да только стрела отскочила от его шкуры.

И через несколько дней ехал через наши леса путник один по каким-то своим делам. То был воин, вооружённый, в броне. Он и в деревню, видимо, заезжать не собирался.

- И что? – с замиранием сердца спросил Касьян.

- Загрызли его волки с лошадью вместе. И не просто загрызли, а тело к околице притащили – смотрите, мол. Бойтесь. И началась в деревне паника.

А вскоре снова приезжий появился. Ну что, спрашивает, не присмирели волки?

Рассказали ему всё. Он задумался, словно что-то решал про себя. Потом вздохнул и говорит: “Могу вас от них избавить”.

Все, конечно, стали просить спасения от волков.

И занялся он делом.

Для начала дал он мне золотую монету, и попросил сделать железные стержни, длинные, да такие, чтобы их можно было один в другой вставлять. Не хотел я монету брать – ведь против волков делал, для общей пользы, - но он объяснил, что ему надо, и ушёл, а потом смотрю, на столе монета лежит.

Потом велел он добыть ему тушу коровью.

И ещё попросил у меня клещи хорошие, дал я ему такие, которыми что угодно перекусить можно.

Когда были готовы стержни, забрал он их у меня, и унёс. Перед этим предупредил, что нужно будет дня дождаться, подходящего для избавления от волков. Сказал, что день выберет и придёт. Попросил нескольких человек сопровождать его в лес. Оружие, говорит, можете взять, но от него толку мало, без него обойдёмся. Я согласился пойти и Гриц тоже. – Кузнец кивнул на соседа и продолжал:

– И однажды утром явился он и сказал, что время пришло. Велел положить тушу коровью на телегу, запрягли мы её и двинулись к дальним скалам.

Голос у кузнеца вдруг стал похож на голос бабушки Мары, как показалось Каське, завораживающий, распевный – голос сказителя.

- День был мрачный, - говорил кузнец. – Несколько суток до этого шли, не переставая, дожди, и в лесу грязь была непролазная. Мы двигались по извилистой тропе в сторону дальних скал. Впереди быстро шагал приезжий. Его, казалось, не тяготили ни промозглый ветер, ни сырость, ни топь под ногами. За ним следовала телега с коровьей тушей. Парень, согласившийся быть возницей, боязливо озирался, не понукал лошадку, да и она тоже насторожённо озиралась и шла нехотя.

За телегой шли остальные, шесть человек.

Мы давно отклонились от большой тропы, по которой обычно приезжают к нам путники, повернули вбок, дорожка тут была – одно название, мокрая трава по колено, ветви деревьев над головой обнимаются, телега продирается сквозь кусты.

Кузнец вдруг усмехнулся.

- Смешно вот, что я так подробно про лес говорю. Всю жизнь, почитай, мы в лесу проводим, что про него толковать? Но тот день прямо вырезан в памяти в мельчайших подробностях, как на плите каменной. Верно я говорю, Гриц?

Сосед покивал, помотал согласно головой, он казался заворожённым рассказом, взгляд его был устремлён в воспоминания.

Кузнец продолжил рассказ.

- Бредём так по лесу. По краям тропки колокольчики, белые и лазоревые, ягода чёрная, красная. Лошадь ржёт порой жалобно. Над тушей коровьей уж мухи жужжат. Возница всё время головой крутит, глаза испуганные. Я вида не подаю, но самому кажется – неуютно вокруг как-то.

Уж совсем углубились мы в лес. Много валунов стало попадаться, мхом поросших. Их чем ближе к скалам, тем больше. И в какой-то миг понимаю я – всё. Не одни мы на этой тропе.

В кустах вокруг стало то и дело шуршать и потрескивать, но не от ветра. Голову повернёшь – на краю зрения за деревьями серые тени исчезают.

Лошадь захрапела, уши прижала. Возница её успокаивает голосом, а сам не меньше трясётся. Да и мы все тоже.

Приезжий оборачивается, машет как ни в чём не бывало – идём дальше!

“Долго ещё?” – спрашиваю.

“Нет”, - отвечает. – “Чуть-чуть осталось. На большую прогалину нам надо”.

Большую прогалину я знал. Недалеко от скал вдруг расступался лес, и являлась поляна, низенькой травкой и кустами заросшая, и мелкими камешками засыпанная. А в середине поляны был холм, громадный, хоть и пологий, но высокий, много выше деревьев в лесу. Поговаривают, что под холмом великий воитель древности похоронен, но я что-то сомневаюсь, как бы он в нашу глушь попал?

Глава 1.2. Синь

Двинулись мы дальше к большой прогалине.

А за деревьями, уже близко-близко, стремительное движение и вой начались, то в одном месте, то в другом.

Окружали нас волки.

И совсем уже на подступе к большой прогалине вышел на тропу перед нами бурый волк.

Правду говорила Акулина. Был он заметно больше обычного. Смотрел на нас бесстрашно, скалил зубы и словно примерялся, на кого прыгнуть первым.

У одного из наших был с собой лук. Сорвал он его, натянул тетиву и выстрелил. Тетива зазвенела, свистнула стрела, полетела, ударилась в волчью шею.

Должен был бы волк упасть замертво, да только отскочила от него стрела. Зверь ощерился, словно захохотал беззвучно. И пошёл на нас.

Приезжий быстро оглянулся на стрелявшего, покачал головой укоризненно. А потом двинулся навстречу волку. И остановились они друг напротив друга.

“Прости, - сказал приезжий бурому, словно разумному существу. – Люди боятся и совершают необдуманные поступки. Но подождите немного. Мы устроим вам пир и будем привозить мясо постоянно. Только оставьте деревню в покое”.

Снова оскалился волк, будто торжествовал, повернулся и скрылся в чаще.

А мне, признаться, не понравилось это. Не договаривались мы так – волков постоянно мясом снабжать.

Приблизился я к приезжему и говорю ему тихонько:

“Мы так коров не напасёмся, если волкам их всё время отдавать”.

Он так углом рта дёрнул, и ответил ещё тише:

“Это не потребуется”.

Повернулся резко и дальше пошёл по тропе. И мы за ним. Через несколько минут уж большая прогалина впереди замаячила, и вскоре вышли мы на открытое пространство.

Вышли – да лучше б не выходили.

Пока брели мы через лес, что-то непонятное с погодой сотворилось.

Тучи, совершенно чёрные, никогда таких не видывал, заполнили всё небо над прогалиной. Они всё время тревожно клубились, словно нечисть какая-то баламутила их сверху. Темно стало, словно уже сумерки. А ведь день только клонился к полудню.

Ветер подул сильный. Кусты пригибал, деревья. Так и слышалось, как они стонут от его порывов. И то и дело гремел за краем леса гром, похожий на вой.

Жутко всем стало.

Приезжий, которому всё было нипочём, указал на холм и сказал: “Туда”.

Мы двинулись вверх по склону. Склон там весь камнями засыпанный, ехать тяжело, лошади трудно, того и гляди телега поломается.

Он шепчет: “Ещё немного!”

Из леса, смотрю, волчьи морды высовываются. Как отошли мы, они за нами двинулись. Цепью идут, бурый посередине. Не меньше дюжины их, а то и больше. А мы всё тащимся, камни обходим, телегу подталкиваем и ломаем голову: что задумал наш проводник?

Вот наконец вылезли мы на плоскую вершину холма.

И тут, отдышавшись, увидел я чудную вещь. Здесь, на этой проплешинке, которая высоко над лесом поднималась, были вкопаны те самые стержни железные, которые я выковал. Точнее, один стержень получился, потому что были они один в другой вставлены и над холмом поднимались гораздо выше человеческого роста.

“А вот теперь – быстро!” – говорит приезжий. – “Подкатывайте телегу и сваливайте коровью тушу под стержень”.

Начали мы сваливать, чуть замешкались, туша тяжёлая.

“Быстрее, - повторяет он, - да чем ближе к стержню, тем лучше. Только сами его лучше не трогайте”.

“Это почему?” – спрашивает Гриц.

Посмотрел приезжий на него мрачно и отвечает: “Увидите”.

В конце концов, сделали мы, как он велел. Торопились и без его предостережений, потому что волки тем временем совсем уж к нам приблизились.

А потом погнали перепуганную лошадь с телегой вниз, и сами следом.

Тем временем накинулись волки на коровью тушу.

Мы всё ниже спускались, порой оглядывались и наверх поглядывали – что будет? Приезжий, который раньше шёл впереди, теперь отстал. Мы машем ему, но он головой покачал и отвернулся от нас. Уставился на пирующих волков.

Гром стал грохотать чуть ли не каждую минуту, и молнии начали посверкивать, то с одной стороны, то с другой. Вот-вот должен был хлынуть дождь, но никак не начинался.

Мы остановились на середине склона. Рык волков был нам слышен, хотя они почему-то не грызлись, не отталкивали друг друга. Бурый вожак возвышался над всеми и точно повелевал остальным.

“Сейчас они с коровой покончат, - пробормотал кто-то, - а потом за нас примутся”.

Приезжий, стоя к нам спиной, воздел руки к грозовому небу. Зарокотал громовой раскат.

Он стоял так, словно ожидая чего-то, потом вдруг крикнул в клубящиеся облака: “Сойди!”

Ничто ему не ответило. Он сделал пару шагов к волкам, поднял голову кверху и воззрился в небеса.

“Да что он делает?” – в отчаянии выкрикнул наш возница.

Молния полыхнула прямо напротив нас зигзагом, гигантская трещина, расколовшая небо, задержалась на несколько мгновений, озарив оскаленные волчьи морды, и померкла. Грохот наполнил поднебесье.

И когда он стих, наш упрямый проводник ещё раз протянул руки к грозе.

“Сойди же!” – вновь воззвал он повелительно.

И на этот раз молния прямо с зенита на наших глазах ударила прямёхонько в железный стержень на вершине холма!

Она, видимо, ненадолго ослепила нас, потому что, помню, черным-черно стало. Потом, не знаю, как скоро, стал я различать пред собой что-то. Сперва телегу увидел, потом товарищей своих, потом, подальше, приезжего, уже с опущенными руками, с опущенными плечами, неподвижно стоящего.

А где же волки, думаю? Моргаю, стараюсь разглядеть. Тихо, неподвижно на вершине.

И понял я, что лежат волки вокруг коровьей туши неподвижной грудой. Убила их молния, всех до единого.

Долго мы все так простояли. Потом приезжий шевельнулся, двинулся на вершину, и первое, что начал делать, не обращая внимания ни на что вокруг – стержень разбирать.

Я тоже поднялся к нему.

“Что ты делаешь?” – спрашиваю.

Он кивнул на стержень.

“Эта вещь привлекает молнию. Если сейчас не уберём, придёт следующая и убьёт нас тоже”.

Признаться, дрожь меня пробрала. Волки, ещё считанные мгновения назад грозные, полные сил, валялись друг на друге, так и продолжая скалить зубы. Сила, погубившая их, помогла нам, но нас страшила. Сумрак, казалось, сгустился ещё больше, и палёной шерстью попахивало.

А он ведь колдун, чародей, раз молнию призвал.

Смотрю, он успел надеть варежки тёплые, зимние. Зачем, думаю? Наклонился я, прикоснулся к железке одной, а она обжигает, словно из печки её недавно достали.

“Вы будете что-то делать с волками?” – буркнул приезжий.

“Что мы должны с ними делать?” – тревожно спросил кто-то. Остальные тоже уже подошли к нам.

Приезжий бросил последнюю часть стержня на землю.

“Не должны, но можете. Шкуры снять, например. Только бурого не трогайте”.

Я отшатнулся.

“Что ты говоришь? Не притронемся мы к волкам этим!”

Он пожал плечами.

“Все так думают?”

Мы переглянулись. И у всех было одно желание – убраться скорей отсюда.

“Проклятье на того ляжет, кто их коснётся!” – сказал самый старший из нас.

“Как знаете”, - сказал приезжий. – “А вот мне надо кое-что забрать”.

Подошёл он к мёртвым волкам, оглядел их. Варежки с рук стянул. Потом наклонился над бурым, достал клещи, которые я ему дал, поднёс к шее волчьей. Тут звякнуло что-то, и сдёрнул чародей с волка цепь – ошейник на нём стальной оказался.

Чудной, помню, был ошейник. Звенья плоские, квадратные. В каждом звене – такое же квадратное отверстие. Подержал он ошейник на весу, встряхнул, так что лязг раздался, и убрал в суму к себе.

И ещё я заметил, вроде слеза у него на щеке блеснула. Перехватил он взгляд, рукой махнул и стёр её. Впрочем, может и показалось мне.

“Ну что, - спрашивает, - сами до дому доберётесь?”

Закивали мы все, доберёмся, мол. Нам бы с прогалины убраться.

Спустился он вместе с нами с холма и ушёл в сторону скал.

А мы к деревне двинулись. Однако чуть зашли за деревья, как ливанул наконец дождь, как из ведра. И мы точно уже не шли, а плыли, будто напустила какая-то недобрая сила на наш лес воды морские. Но тому были рады, что тучи перестали быть такими чёрными, страшными, а обрели обычный серый цвет, как и положено тучам. И когда до деревни добрались, ни одной сухой нитки на нас не было.

Волки с тех пор нас не беспокоят. Но к большой прогалине никто не ходит с той поры.

Мальчики долго молчали, про себя переживая услышанное. Молчали и взрослые, смотрели в оранжевый закат.

- А чародей? – спросил, наконец, Каська.

- Он и сейчас изредка появляется в деревне. Но боятся его люди.

- Почему боятся? Он же помог от волков спастись.

Кузнец покачал головой, удивляясь Каськиной недогадливости.

- Хоть и благодарны, да всё равно боятся. Такая власть человеку дана – молнией распоряжаться. А если он разгневается на что-то? А если силы, которые он призывает, не захотят повиноваться ему? Много непонятного тут. А непонятное – страшно.

Чародей и сам знает, что боятся его, редко приходит, говорит только о самом необходимом. Да он и раньше был неразговорчив.

Странный человек, конечно, из далёких краёв. И монета, которую он дал, чудная была, со знаками непонятными, я таких раньше и не видывал.

- А что с монетой стало?

- Разменял на ярмарке.

***

Каську ужасно напугала эта история.

Он пришёл к бабушке Маре и спросил у неё про чародея.

- А ты откуда про него знаешь? – спросила бабушка.

- Кузнец рассказывал.

- А, кузнец. Он же тогда ходил в лес-то, видел всё.

- Ты боишься чародея?

Бабушка Мара, кругленькая, уютная, сидела на лавке у окна, вышивала, накладывала цветные нитяные чёрточки на белый холст. Из этих чёрточек потом складывались жар-птицы, летающие змеи, львы, избы, замки, леса и многое-многое другое. Любое страшное создание могла приручить бабушка Мара, выткав его на своём холсте.

- Я не боюсь, - задумчиво ответила она, быстро-быстро орудуя иглой. – Чародей – мудрый человек и не злой. Но многие боятся.

- А если я встречу его в лесу?

- Встретишь, и что с того? – строго сказала бабушка. - Поздороваешься.

- И не убегать?

Бабушка Мара оторвалась от шитья, посмотрела на Каську долгим взглядом.

- Можно убегать от неизвестности, - сказала она, наконец. – Но тогда не узнаешь никогда ничего и не поймёшь. Это как те несчастные, которые от Белого оленя отвернулись.

- А те, кто пошёл за ним, разве счастливые?

- Ишь, ты, разговорился, - проворчала бабушка Мара, поняв, что сравнение с Белым оленем не очень удачное. – Они-то бывают счастливыми, только редко, да и ненадолго. Впрочем, что болтать? Наступит день, сам выберешь, что делать.

- А ты когда-нибудь видела этого чародея?

- Конечно, видела и говорила с ним.

Каська подпрыгнул от волнения.

- Что ты удивляешься? – покачала головой бабушка Мара. – Я хоть с самим царём могу поговорить, если он в нашу деревню заглянет.

- А какой он, чародей? Как выглядит?

Бабушка Мара на минуту задумалась.

- Высокий, худощавый. Больше похож на воина, чем на чародея. И одежду носил воинскую, стёганку (1) с нашитыми пластинами железными. Не старый ещё. Но волосы уже с проседью. Глаза синие, и взгляд такой проницательный, будто он всё про тебя знает, что ты и сам не знаешь.

[1]Доспех из множества слоёв ткани.

Каська потом долгое время провёл в тревожном ожидании. Вдруг сейчас из-за дерева выйдет чародей и обратится к нему? Как тогда поступить?

Однако чародей не встречался мальчику, ни в лесу, ни в деревне. Проходили дни, дни складывались в месяцы, ничего страшного не происходило, и Каська успокоился. К тому же у него начались другие неприятности.

Мачеха с мужем очень уж были недовольны, что он у них место занимает. Начала мачеха выдумывать разные поручения, каждый день новые, а порой прямо противоположные. Сегодня сделал одно, завтра переделывай. И всё время Каська был виноват.

Сегодня велит дерево срубить. Завтра шум – зачем срубил? Велит поленницу перетаскать из одного места в другое. Завтра – зачем так сделал, таскай обратно. Дала задание кормить кур. Через несколько дней обвинила Каську в том, что они несутся плохо. И так во всём.

Уж не знал Каська, что и делать.

Больше всего ему в эти дни нравилось коровье стадо пасти. Коров собирали со всех дворов и пасли по очереди. Но как-то само собой получилось, что Каська стал то одного соседа подменять, то другого, и к середине лета стал пасти стадо почти каждый день. Вставать надо было рано, зато он надолго уходил из дома, от мачехиных нападок.

Пасти коров не так уж легко. Это со стороны кажется, будто пастух ничего не делает. На самом деле всё не так-то просто. Коровы с виду только медлительные, а отвернулся на минуту – и сбежала уже коровка. Домой захотела пойти или, наоборот, на другой луг, где трава ей послаще показалась.

Все они по характеру разные. Какая-то будет гулять по пастбищу целый день, и ничего ей больше не надо. А бывают такие любопытные мошенницы, вроде и на луг её привели, и трава замечательная, вкусная – а она так и норовит в путешествие отправиться, посмотреть, а что там, за перелеском?

Вот корова с их двора такая и была, непослушная. Была она вся чёрная, как туча грозовая, и так и звали её - Тучка.

Вообще Тучка эта стала Каськиной любимицей. Раньше, когда он пастушеством не занимался, то думал, что коровы глупые. Но Тучка была ужасно хитрая. Захочется ей, например, уйти на водопой раньше времени, и начинает она незаметно перемещаться к краю луга. Тихо-тихо пошагивает и порой косит на Каську лукавым глазом.

Каська уже к таким штучкам привык, обегал её так, чтобы спереди зайти, шугал и возвращал в стадо. Тогда Тучка принимала такой невинный вид, что Каська порой начинал хохотать.

“А я что, а я ничего… - словно говорила Тучка. – Я всего лишь травку щиплю, травку да клевер белый”.

И мычала добродушно, оглядываясь на Каську. Она действительно была очень добрая, ласковая, любила, когда хвалят её. И имя своё знала.

У многих коров были колокольчики. Когда стадо паслось на лугу, то стоял удивительно мелодичный звон, будто они друг с другом договорились, в каком порядке головой крутить, чтобы лучше получалось. Значительно позже уже взрослому Касьяну много довелось прекрасной музыки услышать, но никогда ничего не казалось ему чудесней этого звона, сопровождаемого шелестом ветра в листве.

Динь-динь-ш-ш-динь-динь-динь-ш-ш…

Правда, у Тучки колокольчика не было. Мачеха не захотела колокольчик покупать, пожалела монет, но велела Каське получше присматривать за коровой.

Он и присматривал не за страх, а за совесть.

Но как-то однажды выдался у Каськи тяжёлый день.

Точнее, всё началось ещё с ночи.

Тогда повадился к ним на огород шастать по ночам заяц. То морковь погрызёт, то капусту, а что не погрызёт, то потопчет.

Рассердилась мачеха и обвинила во всём Каську.

- Из-за тебя всё, бездельник! Ты дыры в плетне заделать не можешь.

Каська и заделывал дыры, но зайцу это нисколько не мешало.

- Изволь изловить этого зайца, бездельник! Хоть всю ночь сиди.

И муж её присоединился.

- Если нынче ночью хоть один листик пропадёт, выдеру так, что неделю сидеть не сможешь.

Пришлось в ту ночь Каське ночевать в огороде, сторожить. Взял он подстилку, уселся под яблоней. Не так уж тут было и плохо, надо сказать. Прохладно только. Ну, ничего.

Было тихо. Изредка ухала сова. Ветки деревьев покачивались.

Каська сидел, размышлял о зайце, о том, как бы не пропустить его. Поймать, конечно, не получится, но напугать можно. Наверно, лучше было бы собаку во двор выпустить, она бы подняла такой лай, что никакому зайцу мало бы не показалось.

Но мачеха не держит собаку, потому что её кормить надо.

А он у них, значит, вместо собаки, подумал вдруг Каська.

Он был незлобив по характеру, но сейчас вдруг на него нахлынула обида. Каська припомнил все придирки, которые слышал от мачехи с мужем. Хлебом и водой они его попрекали, а между тем жили в его родной избе, и заставляли работать с утра до ночи.

Другие ребята могли играть, общаться друг с другом. Сейчас он вдруг осознал, что уже давненько не успевает этого делать – мачеха придумывает всё более и более сложные задачи для него, с которыми иной раз и за день не удаётся управиться. Стоило подивиться её неистощимой изобретательности.

Из одежды своей он давно вырос, вся она поистрепалась, ещё добро – бабушка Мара подштопает, или кто из соседей, которых он подменял в стаде, со своего плеча что-нибудь отдаст.

И всё время на него кричали. Кричали и ругались, обвиняли в правдах и неправдах. Это было всего обиднее. Он когда-то думал, если будет всё делать хорошо, то его полюбят, но ничего из этого не вышло. Если мачеха не находила, что сказать плохого, то просто молчала. Однако это бывало редко.

Глава 1.3. Синь

Каська почувствовал, что на глаза навернулись слёзы. И без того смутные ночные картины расплывались и туманились ещё больше.

Нет!

Каська мотнул головой так, что стукнулся о ствол яблони. Не будет он плакать. И прислуживать мачехе с мужем не будет.

Почему он вообще с ними живёт?

Так сложилась его судьба, но почему он не может её изменить?

Ведь может же, может!

Каська, взбудораженный, вскочил. Дунул ветер, растрепал его волосы. Вокруг была тьма, и все предметы тонули в ней, но внутренним взором Каська видел нечто необыкновенное, сверкающее, удивительное, видел моря, города, пустыни, дворцы, видел восходы и закаты в дальних странах, видел горы сокровищ, пыльные дороги, неведомых зверей и птиц, видел мудрецов, царей и воинов, видел прекрасных дев, видел себя, совершающего подвиги, себя, творящего, себя, раскрывающего великие тайны.

Всё это явилось ему одновременно, и он стоял, потрясённый, не зная, какой образ выхватить из этой лавины. Видения было нечётки и непонятны, но невероятно заманчивы, они звали вперёд, вдаль, в неведомое.

Каська шагнул вперёд, споткнулся и пришёл в себя.

“Что это? – подумал он восхищённо. - Может, я невзначай Белого оленя увидел?”

Эта мысль лишь развеселила его, не напугала нисколько. Нет, Белого оленя он не видел. То были его собственные мечты, ранее дремавшие, а сейчас, от толчка обиды, всколыхнувшиеся и вскипевшие.

Восторг схлынул, но осталась уверенность – он всё сумеет. У него всё получится.

Но что – получится?

Тут Каська задумался надолго. Он не знал, чем собирается заниматься в будущем, никогда об этом не задумывался, жил себе один день за другим.

Однако сейчас, видимо, надо задуматься?

Пока мир его ограничивался деревней Синью и лесом. Он даже никогда не был в большом поселении Ожерелье, где проходила порой ярмарка. Люди деревню редко покидали, и приезжие появлялись в ней редко.

Нашествие кочевых племён, взбаламутившее всю Триладу десяток лет назад, не докатилось до его деревни. У Ожерелья были стычки, было ополчение, были отряды государевых воинов, вражеские конники, рассказывают, появлялись у самой околицы. Но Синь не заинтересовала кочевников. Добираться сюда непросто, а выгоды никакой.

Изредка, не чаще раза в год, заезжали царёвы служители вершить суд и собирать пошлины. Но пошлины были невелики, а судить никого не требовалось. Приезжие убеждались, что деревня стоит на месте, рассказывали новости, в которых правда переплеталась с вымыслом следующим образом: часть – правды, две части – вымысла. Потом принимали дары мехами, изредка - самоцветами, и отправлялись восвояси.

Нельзя сказать, что совсем уж ничего не происходило в Сини. Порою юноши отправлялись поискать счастья в других краях. Порою за девушками приезжали сваты из других сёл. Порою охотники на недели уходили далеко на север, добывать драгоценного пушного зверя, которого никто, кроме них, отыскать не мог. Порою искатели находили в скалах камни драгоценные, прозрачные, и потом продавали в Ожерелье.

Но большей частью жизнь деревни протекала безмятежно, ровно и размеренно.

Каська и не против был бы так жить, проводя дни в мирном труде и спокойных беседах, кабы не обиды от родственников. А поселиться отдельно, построить свой дом он сможет ещё очень не скоро.

Ну что ж, он не будет ждать.

В эту ночь Каська дал себе клятву, что терпеть больше не будет.

- Я с ними жить не стану! – упрямо произнёс он, негромко, но вслух.

Слова имеют силу, да и мысли тоже. Они неслышно перекинули рычажок где-то в механизме мироустройства, и Каськина судьба была направлена по иному пути. Но он об этом не подозревал, продолжая обдумывать, как перестать зависеть от мачехи.

Он ещё не знал, как это устроит, но устроит обязательно.

Как?

Поток его дум катился по ровному руслу, словно кто-то убрал запруду, раньше преграждавшую им путь.

Напроситься со старшими, с охотниками, с добытчиками золота и самоцветов? Не возьмут его сейчас. Года через три, не раньше.

Самому уйти из деревни?

Эта мысль показалась сперва ему невозможной, пугающей. Да, здесь была недобрая мачеха, но здесь были и его друзья, и бабушка Мара, и кузнец, и даже корова Тучка.

Но тут же он вспомнил свои видения, свой недавний восторг. Не зря же это всё ему явилось. А ведь то были иные края, далёкие земли. Они ждут его.

Думы его испуганно заметались.

Хорошо мечтать об иных землях. Совсем другое дело – отправиться туда.

Я не смогу, подумал Каська. Я ещё маленький. Сразу испытал облегчение, ведь у него есть оправдание, чтобы ничего не делать. Сразу догадался, что сам себе ищет отговорки и рассердился на себя.

Струсил?

- Ничего я не струсил, - проворчал он.

Но идти через леса одному опасно.

Каська уже знал, что такое лес. Он непостоянен и изменчив. Часто он ласков, обступает тебя, ласкает слух своим неумолчным умиротворяющим шумом, ссыпает на травы и хвою сквозь сито листвы солнечные блики. И дорога ровная, и понятно, куда идти, и каждое дерево на твою тропку указывает.

Но бывает иначе, когда лес хмур и страшен. Тогда угроза таится в нём. Тогда он может тебя не выпустить, если окажешься вдруг в чаще. Закружишься, заблудишься, и загрызут тебя звери, или просто сгинешь.

Старшие, опытные люди, знают, как с лесом в любом его настроении обращаться. Но и с ними всякое бывает.

Надо прибиться к кому-нибудь. Только к кому прибиться? Торговых людей здесь не бывает. Если только попасть в Ожерелье, то можно было бы что-то придумать.

Ну что ж, он придумает.

Ему вдруг почудилось, судьба сейчас пошлёт знак, что ему будет сопутствовать удача.

Он огляделся в темноте в поисках знака.

Каська всё ещё стоял рядом с яблоней, и над ним раскинулся небесный свод. Он знал и любил созвездия[*]. Всё это были существа из легенд, которые рассказывала порой бабушка Мара.

[*]В этой реальности созвездия полностью совпадают с земными, но носят другие названия. Небесный Охотник – Орион, Царевна – Кассиопея, Гусли – Лира, звёздная птица - Лебедь.

Величественная звёздная птица, раскинув широкие крыла, поднималась к зениту. Недалеко от неё расположились небесные гусли, украшенные сверкающим алмазом. Если в очень тихую и спокойную ночь прислушаться, можно услышать, как они тоненько звенят.

И почти уже услышал Каська, как звенят гусли, как вдруг раздался тихий шорох в траве. Каська всполохнулся, решив, что пожаловал, наконец, заяц, но то оказался вовсе не заяц, а ёж, круглый и колючий.

Разглядеть его во тьме толком было нельзя. Каська присел на корточки, потрогал пальцами иголочки, ёж сердито фыркнул, уколов мальчика, и неторопливо удалился в сторону плетня.

И снова взглянул Каська на небо, и упал его взор на прекрасную царевну, изящно обрисованную зигзагом из ярких звёзд. Стройная, величественная, в украшенном жемчугами наряде, царевна тоже испытующе смотрела на него, словно чего-то ждала.

Чего-то? Или кого-то? Как раз его и ждала.

Сердце Каськи радостно затрепетало. Он протянул руки к небу, помахал царевне и заплясал на месте так, что чуть не потоптал те самые овощи, которые приставлен был охранять от зайца. Это точно знак.

Словно вспугнутое его движениями, с ветки сорвалось раннее яблоко, с тихим стуком упало в траву рядом с ним. Каська наклонился, нашёл его, надкусил и закинул в сторону. Совсем ещё незрелое, маленькое, кислое.

Сами звёзды, говорят, круглые, как яблоки. Интересно, а что со звёздами бывает, когда они за край земного диска заходят? И что вообще там, за краем диска?

До самого утра хватило ему этих мыслей, пока не разлились на востоке яркие и нежные краски восхода. Спать совсем не хотелось, он был слишком увлечён своими мечтами.

А заяц в ту ночь так и не появился.

Когда уже совсем рассвело, вышла мачеха, окинула взглядом огород, с недовольным видом посмотрела на Каську.

- Поймал зайца?

- Не было зайца.

- Ты, небось, проглядел.

Мачеха спустилась с крыльца, осмотрела грядки. Следов работы зайца действительно не было. Но она тут же нашла другой повод для недовольства.

- Смотри, ты ж вон лук затоптал, разгильдяй! – заявила она, указывая на пару погнутых зелёных стрелок.

И дала Каське подзатыльник.

- Иди коров пасти.

Каська молча убрался в избу, глотнул воды, взял кусок хлеба. Потом вышел на скотный двор, заглянул в сарай, где радостно приветствовала его Тучка. Он подоил её, украдкой, оглядываясь, чтобы никто не заметил, зачерпнул ковшиком молока, выпил. Поставил большую крынку с молоком на стол в избе и погнал Тучку к общему коровнику, где стадо обычно собиралось перед выпасом и отдыхало между утренней и вечерней пастьбой в летние месяцы.

День обещал быть жарким. Солнце, ещё недавно бывшее круглым красным диском, уже начинало плавиться по краям.

Каська почти пробежал по поросшей травой улице, перепрыгнул звенящий ручей, вместо того, чтобы переходить по бревенчатому мостику, сорвал несколько ягод дикой малины. Тучка бодро шагала рядом, отмахивалась от редких слепней хвостом. Через ручей, правда, прыгать не стала, перешла по мостику.

Начинались обычные дневные заботы.

Утренняя пастьба прошла без происшествий. Он следил за коровами, сводил их на водопой, пару раз изловил проказницу Тучку, пытавшуюся сбежать. Днём на пару часов загнал коров на отдых, немного перекусил и собирался тоже передохнуть, однако, тут его разыскала мачеха.

- Ну-ка, вскопай грядку, - велела она. – Мало того, что лук весь затоптал, теперь ещё лодырничать собираешься.

Каська, прикинув, что вскапывание грядки отнимет меньше сил, чем препирательство, пошёл в огород, где провёл предыдущую ночь, и безрадостно взялся за лопату.

Впрочем, земля была мягкая, многократно перекопанная, работать было нетрудно. Он привычно переворачивал и рассыпал чёрно-рыжие комья. Один за другим, один за другим. С землёй перемешивались малахитовые травы, отползал в сторону недовольный жук. Порой Каська вскидывал голову, оглядывался вокруг. Небо было ослепительно ярким, точно подтверждая название, которое некогда придумали первые жители Сини. Листва яблонь и лип колыхалась, отражала солнечные блики, и казалась оттого не зелёной, а прямо серебряной. Каська моргал и снова опускал глаза на чёрно-рыжую землю. Было жарко и душно.

Постепенно всё вокруг стало чёрно-рыжим, даже когда он поднимал голову. Он удивился, но всё копал себе и копал.

Откуда-то, совсем издалека, донёсся пронзительный голос мачехи.

- Ты что, тут спать вздумал?

Каська вздрогнул, и свет дня стремительно хлынул в лицо, почти ослепив его на миг. Он, оказывается, копал с закрытыми глазами. Потому всё и казалось чёрно-рыжим. Чёрным – потому что не видел ничего, рыжим – из-за того, что солнце просвечивало сквозь сомкнутые веки.

Ночь-то бессонная была.

- Не сплю я, - с досадой ответил он мачехе.

Грядка оказалась уже почти вскопана. И солнце начинало сползать на запад.

Пора было идти выгонять коров на вечернюю пастьбу.

Сейчас он шёл уже не так бодро, как утром. Хотя стало попрохладнее. Набрели из-за гор облачка, стали потихоньку клубиться, собираться в груды.

Каська погнал стадо на луг у елового леса.

Завёл всех туда, пересчитал на всякий случай, обошёл несколько раз вокруг.

Его подопечные вели себя на удивление спокойно, даже Тучка невинно щипала травку посередине луга. Хорошо…

Спать только немного хочется.

Каська опустился на землю. Жужжали шмели. Стебли трав покачивались.

Он сидел, поглядывал по сторонам, смотрел больше на коров, изредка на лес. Если войти в этот лес, и долго-долго идти, доберёшься до дальних скал. Но туда мало кто ходит.

Каська припомнил историю кузнеца о волках. Сейчас такого и в помине нет. Конечно, лес остаётся лесом, звери могут и корову задрать, да и человеку лучше быть осторожнее. Но сейчас день, светло, безопасно.

Он вытянулся, оперся на локоть. Перед глазами покачивались лиловые колокольчики. Травы, сквозь которые он видел небо, сплетались в рваную сеть, нет, сплетались… сплетались в косы, как у царевны, которую он видел ночью. У неё точно были длинные косы? Он же не разглядел, на ней был жемчужный убор.

Каська всё вспоминал, как выглядела царевна, колокольчики тихонько подрагивали, и ромашки рядом – тоже, и венок она, наверно, плела. Могла царевна плести венок?

В поле, из простых цветов? Нет, конечно. А жаль, ей бы понравилось.

Мысли его спутались окончательно. Через пару минут он уже спал под бесконечную колыбельную, которую тихонько напевал лес. Спал, даже не успев испугаться, что засыпает.

***

Дремал он, наверно, чуть больше часа, и проснулся как-то сразу, в один миг. Распахнул глаза и не понял, почему над ним вместо потолка избы комкается облачный пух. Через пару мгновений осознал.

Он же на пастьбе заснул!

Каська вскочил, перепуганный.

Коровы продолжали мирно пастись, чуть разбредясь в стороны, он начал, сбиваясь, их пересчитывать. То трёх не хватает, то даже одна лишняя появляется. Наконец, он взял себя в руки и посчитал ещё, медленно, не торопясь. Два раза посчитал. Одной не хватало.

Ну конечно. Можно было даже не гадать, которой.

Метнулся туда, метнулся сюда. Покричал, позвал Тучку. Нет нигде.

Может, Тучка одна домой пошла? Не потащилась же она в лес. Она не такая дурочка.

Он собрал стадо и погнал его в деревню. Всё, как назло, происходило как-то особенно медленно. Его подопечные точно артачились, еле передвигали ноги. Он их даже хлыстом подгонял, чего обычно не делал. Коровы смотрели на него с укоризной.

Погода портилась на глазах, поднимался ветер. Начинало темнеть.

У общего коровника Тучки не было. Разобравшись с остальным стадом, Каська кинулся к дому, осмотрелся, особенно избегая встречи с домашними. Он боялся не того, что его накажут, а потери времени. Если коровы здесь нет, надо возвращаться её искать.

Тучи совсем уже сгустились, и из-за этого тьма наступала быстрее.

В окрестностях дома Тучки он не нашёл.

Если бы она была ещё светлая, в отчаянии думал Каська, когда бежал обратно на пастбище. Она же чёрная, её через полчаса вообще не увидишь.

Впрочем, волкам это не помеха. Он смигнул слезу. Тучка, такая добрая, такая смешная – ну почему она пропала? Как он мог заснуть?!

И колокольчика у неё нет.

Ругая себя, он бежал к лесу. Начало понемногу накрапывать.

Он выбежал на луг, в надежде, что Тучка стоит тут где-нибудь, раздумывая, куда все делись.

Но на лугу было пусто. Колокольчики закрылись, травы поникли. Вот здесь бродили коровы, вот тут он заснул. Он с досадой стукнул кулаком о кулак. Куда теперь? В лес?

Вон за той рощицей, вспомнил он, есть ещё пара маленьких лугов с хорошей травой. Непослушная Тучка могла и туда пойти. Надо торопиться.

Где-то далеко в небе заворчало, зарокотало, не угрожающе, а даже как-то уютно, словно большой кот там мурлыкал. Но Каська почти не обратил на это внимания. Задыхаясь, он бежал дальше.

На первом лугу было пусто. Но за ним есть ещё один, за полосой елей. Если там Тучки не будет, надежда её разыскать станет совсем призрачной.

Луг был большой, неровный, Каська споткнулся, упал, посадил ссадину, ну и ладно. Еловая полоса оказалась словно стена в том месте, где он сквозь неё ломился. Колючие лапы его хватали, царапали лицо, рвали одежду. Надо бы найти проход, но некогда его искать.

Он вырвался на открытое пространство.

И там, на противоположной стороне луга, в сгущающемся сумраке увидел он свою корову.

Она стояла, как ни в чём не бывало, мотая головой, чёрная, гораздо чернее наступивших сумерек, потому и выделялась, и видно её было отлично. Радость охватила Каську. Он рванулся к Тучке, но в ту же секунду застыл, как окаменевший.

Тучка была не одна на краю луга.

Рядом с ней стоял человек. Высокий, лица и одежды издали не разглядишь. Но мальчик уже понимал, что он этого человека никогда не видел.

Однако он знал, кто это.

Вот и наступил миг, которого он боялся много месяцев.

Тут в небе снова зарокотало, далеко, гулко.

Каська во всех подробностях вспомнил историю про волков, про грозу, и страхи подступили к нему и сковали, мешая ступить вперёд.

Зато он мог бы кинуться в лес без оглядки, но ему необходимо было забрать свою Тучку.

Каська, пересиливая себя, потащился к стоящему. Каждый шаг давался ему тяжело. Он с трудом заставлял себя медленно передвигать ноги в сторону незнакомца, вместо того чтобы со всех ног броситься в обратном направлении.

И тут вспыхнуло прямо над головой, и прогремел уже настоящий громовой раскат. Каська упал на колени и закрыл лицо руками.

Глава 1.4. Синь

Он не понял, долго ли так просидел. Казалось, гром никогда не перестанет перекатываться в небе, громыхнуло ещё раз, потом ещё.

Было очень страшно.

Когда стихло, Каська тихонько выглянул из-под прижатых к лицу ладоней. Увидел ноги. Часть - в сапогах, часть - с копытами.

Человек и корова незаметно подошли к нему, пока он пережидал гром.

Каська оторвал руки от лица и взглянул на них.

Тучка смотрела куда-то вбок, словно была смущена своим поведением. Человек смотрел на мальчика в упор.

Высокий, сухощавый, с короткими взлохмаченными волосами, тёмными с проседью. Резкие морщины у углов рта. Взгляд суровый. Короткий нож за поясом. Да, похож на воина, но не на обычного, на десятника, может даже, сотника.

Может, и не чародей это вовсе?

- Не стоит в грозу бродить по полю, - заметил человек. – Молния – опасная штука.

Чародей. Он всё знает про грозу. Испуг, видимо, явственно отразился у Каськи на лице, и подошедший поднял руку в успокаивающем жесте.

- Не бойся меня. Как тебя зовут?

- Каська.

- Каська… - мягко повторил встречный. – Это как же по-настоящему? Кастор?

- Кас… - мальчик поперхнулся было, потом сглотнул, поднял голову и ответил твёрдо, - Касьян.

- Касьян, значит, - звучно произнёс незнакомец, ещё пристальней глядя на мальчика. – Встань, Касьян.

Каська встал. Качнулся, потому что ноги нетвёрдо держали. Но сохранил равновесие. Медленно и почтительно поклонился незнакомцу.

- Путник, будь добр, разреши мне забрать мою корову.

Человек повернул голову, взглянул на Тучку. Ответил довольно дружелюбно:

- Я её не держу. Она сама ко мне прибилась. Что за корова шебутная? Что её понесло в лес?

- Она всегда везде ходит, - выдавил Каська. – Она любопытная. Если бы её здесь не было, пришлось бы искать её в лесу.

- Ты ночью в грозу собирался в лес один за коровой? Не страшно?

- Тогда я не думал об этом. Я боялся, что её загрызут волки.

- Ты смелый мальчик, - одобрительно заметил незнакомец. - Но умён ли ты?

Каська смущённо развёл руками. Он этого не знал.

- А сейчас проверим, - сказал незнакомец и заговорщически наклонился к Касьяну. – Расскажу тебе одну коротенькую историю. Мне приходилось много странствовать в разных землях. И однажды я попал в страну, где любят делать сады из камней.

- Сады из камней? – удивился Каська. – Как это может быть? Зачем?

- Знаешь, это довольно красиво. Раскладывают много-много камней, больших и маленьких. Делают из них на земле разные фигуры. Ещё часто песок туда насыпают разноцветный. Представил?

Каська представил. Получилось интересно.

- Да, - сказал он.

- Однажды я увидел, как в такой сад прилетела ворона. Там стоял высокий узорчатый кувшин, и в нём было немного воды на дне. Ворона хотела пить, но не могла до неё дотянуться.

Рассказчик замолчал.

- А что было потом? – спросил Каська.

- Вот, я как раз и хотел тебя спросить, что было потом? Удалось вороне напиться?

Каська удивился.

- Не знаю. Я же не видел.

- Ладно, подскажу – удалось. Но как?

- Она просунула голову в кувшин?

- Пробовала, но у неё не получилось.

Каська задумался. Думал долго. Незнакомец посмеивался.

- Ворона вот поняла, как напиться, а ты догадаешься?

Каське не хотелось быть глупее вороны.

- Может, она чем-то зачерпнула воду?

- Чем же? Вокруг ничего не было. Кроме камней.

И тут Каську осенило.

- Камни! – воскликнул он. – Там есть маленькие камни? Чтобы их могла поднять ворона?

- Ого, - одобрительно заметил незнакомец. – Ты на верном пути.

- Она покидала в кувшин камней! – закричал Каська. – И вода поднялась.

- Молодец, - похвалил встречный. – А вот ещё одна задачка. Представь, что у тебя есть три клетки и четыре кролика[*].

[*] Задача на принцип Дирихле, сформулированный в нашем мире только в 1834 году.

Каська представил.

- Ты посадил всех кроликов в клетки.

Каська кивнул.

- Но ведь кроликов больше, чем клеток. Верно ли, что в одной из клеток сидят ровно два кролика?

Мальчик задумался.

- А клетки большие?

Незнакомец засмеялся.

- Какая разница?

- Есть разница, - сказал Каська. – Если клетки очень тесные, то много кроликов туда не влезет. Придётся посадить каждого в отдельную, и в одной клетке будут два кролика, хоть им и не понравится. А если просторные, то я же могу всех кроликов в одну клетку посадить. Или трёх – в одну, а одного – в другую. И совсем не обязательно, чтобы в клетке было ровно два кролика. Вот так вот. Правильно?

Он вопросительно посмотрел на незнакомца.

Тот засмеялся ещё громче.

- Правильно. Знаешь, а я как-то не подумал о том, чтобы кроликам было удобно.

Корова между тем потихоньку переместилась поближе к Каське.

- Ну что ж, время уже позднее, - сказал встречный. – Пойдём, доведу вас до околицы. Откуда ты? С кем ты живёшь?

По дороге он выспросил о мальчике всё. И про мачеху, и про пастьбу, и про Тучку, и даже про мечты о странствиях. Только про царевну Каська не стал рассказывать.

Но теперь спутник уже не так пугал его.

- Дальние земли хочешь увидеть, да… - задумчиво пробормотал незнакомец.

Снова сверкнуло в облаках, не молния, а вся округа будто разом озарилась. И опять громыхнуло.

Незнакомец поднял взор к небу.

- Не будет сегодня грозы, - сказал он твёрдо. – Стороной пройдёт.

От этой уверенности, от этой власти над грозой вернулся к Каське, уже почти переставшему бояться, страх. Но кроме страха появилось и другое чувство, не сразу понятное, и уже прощаясь со своим спутником, с удивлением догадался Каська, что это зависть.

И ему бы хотелось так стихиями распоряжаться!

- Мы ещё встретимся, - коротко бросил незнакомец недалеко от околицы, повернулся и ушёл, оставив Каську в растерянности. Что значит – встретимся? И значит ли это что-то вообще? Зачем встретимся? Когда это будет? От этого как-то изменится его жизнь?

Усталый и недоумевающий, он побрёл к деревне. Тучка всю дорогу вела себя на удивление послушно и даже словно подлизывалась. Знала, что виновата. Да и побаивалась, наверно. Обычно она уже не бродила в такой темноте.

Дома его, конечно, обругали. Но он был так рад, что благополучно доставил Тучку, что это его нисколько не огорчило.

***

Перемены наступили гораздо быстрее, чем ожидал Каська.

Эту ночь хоть удалось поспать нормально. Ни зайцев, ни ежей, ни царевен. Каська проснулся, распахнул глаза, увидел над собой деревянный потолок со смешанным чувством успокоенности и досады.

Вот он, потолок, всё на месте, всё как обычно, всё в порядке.

Опять всё одно и то же.

Вскочил, вышел на двор, умылся. Пошёл к Тучке.

Корова выглянула из сумрака хлева, приветственно замычала.

- У тебя совесть есть? – спросил Каська.

Тучка замотала, закивала головой. Есть, есть, а как же? Давай забудем эту историю. Пойдём лучше гулять.

- Сегодня не я пасу, - сообщил Каська.

- Хму-у… - разочарованно заметила Тучка.

Мол, давай вместе хотя бы до коровника тогда.

Каська отвёл её к стаду, передал сменщику и задумался – как бы не попасться мачехе на глаза, чтобы ещё чего не удумала. Решил за грибами отправиться, но надо бы корзинку взять.

Не торопясь, пошёл к дому. Наклонился, сбросил зачем-то росу с травы, повисел на ветке, нависшей над тропинкой, пересчитал на мосту брёвна, запустил камень в ручей. Плоский камень подпрыгнул на воде, и перелетел на другую сторону. Здорово.

Так и брёл Каська, то и дело отвлекаясь на что-то, но, наконец, вывернул к своему плетню. И остолбенел.

У ворот стоял вчерашний чародей, сощурившись, прикрывшись ладонью, смотрел в сторону солнца. Мир, казалось, тоже замер, ни дуновения, ни шороха. Ни один листок не колыхался, ни один жук не полз. Лишь высоко в небе стая птиц отрисовывала в воздухе таинственные знаки.

Чародей, хоть и почти спиной стоял, заметил мальчика.

- Здравствуй, Касьян, - произнёс он низким хрипловатым голосом, опустил руку и повернулся. Сейчас, при дневном свете, можно было рассмотреть его лицо. Обветренное, высокий лоб, густые тёмные брови, бледные губы. Глаза синие, внимательные.

- Здра-, здравствуй… - пробормотал Каська.

- А скажи мне, Касьян, не передумал ли ты ещё новые земли увидеть? – поинтересовался чародей.

И дёрнуло же болтать!

Каська подошёл к калитке, оперся на неё, качнулся.

- Когда? – спросил, чтобы потянуть время.

- Не прямо сейчас, - уточнил его собеседник.

Каська вздохнул чуть свободнее. Калитка распахнулась во двор вместе с ним.

И тут с крыльца раздался гневный окрик мачехи.

- Каська! Лук вытоптал, корову не пойми когда привёл, и теперь калитку собрался сломать?

Мачеха своим детям разрешала кататься на калитке, а ему – нет. Всегда было обидно. Но на этот раз он даже обрадовался, что не один на один с неожиданным гостем.

- Поработал бы хоть немного! Дармоед! Одни убытки от тебя! – с этими словами мачеха сошла с крыльца, встряхнула пуховое покрывало. – А почему вчера так поздно притащился? Может, продать корову хотел, а?

Какой же у неё пронзительный голос… Ну кому Каська мог продать корову? Тут, в Сини и ближайших селениях, каждая мышь всем известна, не то что корова. Но мачеха нередко обвиняла его в самых нелепых преступных умыслах и нападала с какой-то упрямой злостью.

Каськин знакомый, которого она за забором не видела, вдруг подмигнул ему.

- Вижу, ты не обманывал, - быстро шепнул он и вошёл в калитку.

Мачеха яростно трясла пуховое покрывало, видимо, представляя, что это Каська.

- Доброе утро, хозяйка, - громко поздоровался гость.

Мачеха взглянула на вошедшего и, видимо, собиралась резко ответить, но потом тень сомнения мелькнула на её лице.

- Ты кто же это будешь, путник? – осведомилась она неприветливо, но без грубости.

- Меня зовут Ириней. Может, ты обо мне слышала, я у дальних скал живу.

Мачеха уронила покрывало. Видимо, она не знала чародея в лицо, но слышала о нём, как и все жители Сини.

- И что тебе надобно, Ириней? – спросила она, сделав шажок назад.

- Вижу я, надоел тебе мальчишка.

- Это уж моё дело.

- Твоё, не твоё – а только могу тебя от него избавить, - безмятежно заметил чародей.

У Каськи аж ноги от волнения подкосились. Он крутил головой, глядя то на обескураженную мачеху, то на излучающего уверенность Иринея, и не мог понять, какое будущее пугает его больше.

- Это как же это? – пробормотала сбитая с толку мачеха.

- Очень просто. – Пришелец добродушно улыбнулся. – Касьян! Пойдёшь со мной. Собирай свои вещи.

Теперь поперхнулся Каська.

- Далеко? – пролепетал он.

- Да недалеко. Сможешь даже в Синь приходить.

Мачеха, на миг растерявшаяся, вновь обрела голос.

- Что значит – собирай вещи? А ну как он наши вещи заберёт? Что тут его?

- Изба, если не ошибаюсь, - вежливо сказал Ириней.

И откуда он всё знал? Этого ему Каська не рассказывал.

Мачеха передёрнула плечами, подняла покрывало, даже ни разу не встряхнув, гневно развернулась и ушла в дом. Чародей посмотрел ей вслед, стёр с лица усмешку.

- Собирайся, - кивнул он Каське. – Не бойся. Не понравится со мной – можешь вернуться. Если будет, куда, конечно.

Каська поплёлся в избу. Осмотрелся. Поглядел на свою лежанку в сенях. Собирать было особенно нечего.

- Вот проклятье-то! – с досадой зашептала выглянувшая из кладовой мачеха. – Каська, это ты на нас навлёк колдуна этого! Чтоб тебе Белый олень явился, мерзавцу!

Каське было нечего возразить. Ведь действительно он.

Появился муж мачехи, сильный, сухой, угрюмый. Он редко обращал внимание на Каську, лишь иногда под горячую руку давал затрещину.

- Что происходит? – спросил резко.

- Этот! – мачеха ткнула пальцем в Каську. – К колдуну уходить собрался.

- К какому колдуну?

- К тому самому! У дальних скал который. Вон, во дворе стоит, ждёт.

- В нашем дворе? – встревоженно переспросил мужчина. Подошёл к окну, выглянул. Осторожно, стараясь, чтобы его было незаметно снаружи. Посмотрел, убедился в истинности слов жены. Медленно перевёл взгляд на Каську.

- Уходишь, значит, - заметил хмуро. - Вот так сразу.

- Мне казалось, вы даже рады будете, - сказал Каська, окончательно осознав, что путь назад отрезан.

- А кто нас отблагодарит за приют, за хлеб? Кто отработает? Щенок неблагодарный!

Значит, он был им всё-таки нужен, как слуга.

- Думаю, я уже немало на вас поработал, - ответил Каська. – Всего доброго.

Запнулся на миг, подумал, что надо было бы попрощаться с детьми. С ними-то он дружил, хоть они и младше были. Но дети ещё спят. Так стремительно всё получилось.

Он же сам себе ночью клятву дал. Но никак не ожидал, что клятва будет выполнена так скоро.

Повернулся и вышел на крыльцо с пустыми руками.

- И колдуна этого проклятого уводи отсюда быстрей! – крикнули ему вслед.

Чародей стоял во дворе, ждал. Усмехался. Похоже, он слышал последнюю фразу.

- Всё взял? – осведомился он.

Движения нарочито медленные, как у готовящегося к прыжку хищника. Исцарапанные железные пластины, нашитые на стёганку, поблёскивали под солнцем. Этот человек был – чужой, он был не похож ни на кого, виденного мальчиком раньше. Мороз прошёл у Каськи по спине.

- Мне нужно ещё кое-что забрать в доме у околицы, - выпалил он в припадке вдохновения.

- Ну беги, - разрешил Ириней. – Я подойду. Нам всё равно в ту сторону надо.

На самом деле ничего Каське не надо было забирать, но напал на него великий страх. Он повернулся и кинулся через всю деревню к бабушке Маре.

Она была за домом, развешивала сушиться после стирки белоснежные простыни, полотенца вышитые, кружевные скатерти. И напевала негромко печальную былину о недосягаемой мечте, о Белом олене. Но голос её звучал так уютно, что мрачный смысл древней легенды хоть не исчезал, но словно притуплялся, становился не столь уж угрожающим:

Тот, кто не ищет, кто не дерзает

Пусть не тоскует, пусть не страдает,

Ждёт его дома кубок бесценный,

Всем несчастливым дар несравненный,

Мысли преграда, сердцу отрада,

Полная чаша горького яда.

- Бабушка Мара! – закричал Каська, прервав песню. – Что делать? Меня чародей хочет забрать!

Бабушка остановилась, опустила недоразвешенное бельё в корыто.

- Что ты городишь, Каська? Какой ещё чародей?

- Тот… тот, который с волками, - еле переводя дыхание, выговорил Каська. – Который грозой управляет. Я встретил его вчера в лесу.

- Но не съел же он тебя вчера, - рассудительно заметила бабушка Мара. - А сейчас уже сегодня.

- Он пришёл за мной, - просто объяснил Каська.

Бабушка Мара, наконец, осознала, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Нахмурилась, выпрямилась, отряхнула влажные руки.

- Расскажи-ка ещё раз с самого начала.

Каська рассказал. Всё равно сбивчиво, но на этот раз бабушка поняла. Задумалась, помолчала немного. Потом сказала:

- Ну так что ж, это ведь и хорошо. Чего ты испугался? У него ты многому научишься, Каська. Такие люди – редкость в наших краях.

- Он меня забирает туда, к дальним скалам.

- И что тут такого? Если там и есть опасности, он объяснит тебе, как от них защищаться.

- Думаешь, ничего страшного? – неуверенно сказал Каська, переминаясь с ноги на ногу.

Бабушка развела руками.

- На самом деле – не могу сказать. Но я как-то уже говорила – не будешь пробовать, ничего не узнаешь. Да и жить тебе тут не сладко. За что цепляться?

- Ну да... правильно.

***

- Каська! – крикнули на улице.

Мальчик вздрогнул.

- Это он.

Бабушка Мара вздохнула.

- Пойдём, выглянем. Хоть вспомню, как выглядит чародей твой.

Они обошли вокруг дома. Бабушка Мара ещё успела по дороге заглянуть в кладовку и сунуть Каське кусок хлеба.

Ириней стоял, опершись рукой на крышу-домик у колодца, поглядывал по сторонам, высматривая своего подопечного.

- Здравствуй, - неторопливо промолвила бабушка Мара и посмотрела снизу вверх на чародея, властвовавшего над молниями. За её спиной раскачивались жёлтые подсолнухи, почти с неё высотой. – Скажу своё слово, прежде чем вы уйдёте. Знаю, ты человек учёный, а я тёмная старуха. Но так я тебе скажу - обидишь мальчика, твоя сила тебя покинет.

Тот усмехнулся уголком рта.

- Здравствуй и ты. Сила никогда меня не покинет, потому что она не моя, а природы.

- Природа тогда от тебя отвернётся.

- Ты лучше скажи мне, бабушка Мара, - сменил тему Ириней. Каська, хоть и был встревожен донельзя, отметил, что чародей знает её по имени. - Все здесь боятся меня. Одна ты не боишься. Почему?

- Стара я уже чего-то бояться.

- И старики тоже боятся, - сказал Ириней и для пущей убедительности покивал головой.

- Может быть, они и правы. Но мне кажется, ты ищешь знания, а не зла. А ты хочешь, чтобы тебя боялись?

- Нет, - задумчиво ответил чародей. – Просто я привык к этому, и когда кто-то не боится – это… странно. Ладно. Пошли, Касьян.

Глава 2.1. Лес

“…появились люди, которых

не удовлетворяло простое

коллекционирование фактов.

Они хотели объяснить мир”.

Стивен Вайнберг

“Объясняя мир.

Истоки современной науки”

Годы 1090 - 1096

от воцарения

Темия Гремиталада

Леса вокруг Сини старые, деревья могучие, высоченные, макушками облака цепляют. Но у дальних скал встречаются места, поросшие молодыми берёзами, травой выше человеческого роста и кустарником. В одном из таких мест и обосновался в своё время Ириней. Вырубил кустарник, расчистил поляну, поставил небольшой, но тёплый бревенчатый дом. Как он один со всем этим справился, причём за довольно короткое время, никто не ведал. Инструмент только у кузнеца заказывал, а в остальном обходился без помощи.

Дом с трёх сторон окружал невысокий плетень, чтобы не забегала мелкая лесная живность. С четвёртой стороны возвышалась поросшая мхом скала. В скале в одном месте зиял чёрный провал пещеры.

За домом бил из-под горы родник, дальше разливался и утекал в лес.

Касьян сперва немного испугался. Вспомнил, что поговаривали в Сини, будто чародей держит в услужении каких-то жутких созданий. В пещере им было бы очень удобно.

- Что там? – быстро спросил он Иринея, ткнув в тёмную дыру.

- Пещера, - пояснил тот. – Храню в ней кое-что. Иногда там работаю в тёплое время.

- И там никто не живёт? – уточнил Касьян.

Ириней взглянул на него с усмешкой. Но ответил успокаивающе:

- Нет. Никто не живёт.

Он выделил Касьяну целую комнату в доме.

- Можешь звать меня Ириней или учитель, как тебе нравится. – И добавил, - Посмотрим, как у тебя будет получаться. Если ты будешь плохо учиться, то...

- То – что? – спросил Касьян, не дождавшись продолжения.

- Там видно будет. Располагайся пока.

Это немного смутило Касьяна, хоть он и предполагал всё делать хорошо, но мало ли, как пойдёт? Между тем учитель вышел, оставив его одного в комнате.

Располагаться? У него ничего и не было. Он походил туда, сюда, посмотрел в окно, выходившее на родник. Оглядел комнату. Мебель, видимо, сделанная самим Иринеем – лежанка, стол, стул, шкаф. Касьян, чтобы лучше расположиться, посидел на стуле, потом на лежанке. Увидел на стене напротив рисунок – дворец, показавшийся ему чудом красоты. Касьян встал и долго его рассматривал, зубчатые стены, высокие окна с резными наличниками, множество витых, луковичных, треугольных башен. Одна башня – самая высокая, круглая, с плоской крышей, с оградкой по краю крыши.

Полюбовался, вышел. Увидел во дворе учителя.

- А что там на рисунке в комнате?

- На рисунке? – Ириней на миг задумался, припоминая. – Забыл уж. А… Дворец в Изберилле.

Началась у Касьяна новая жизнь.

Эта новая жизнь оказалась совсем не праздной. На самом деле он работал гораздо больше, чем в Сини у мачехи. Только работа была другая.

Началось с того, что учитель засадил его за грамоту.

Читать Касьян кое-как умел. А вот писать, да ещё пером, и не пробовал раньше ни разу.

Ириней с утра выдавал ему лист пергамента, склянку чернил, и Касьян часами чертил прописи. Не очень-то хорошо у него получалось.

Образцами служили толстые книги, написанное в которых Касьян едва мог разобрать по буквам, а если и что разбирал, то большую часть слов просто не понимал.

Он макал перо в чернильницу, тащил к листу, с пера стекали чернила, пачкали руки, да и всё вокруг. Иногда он доносил перо до пергамента, вёл его – линии получались кривые, некрасивые, ничего общего с затейливыми буквицами, украшавшими фолианты, которые показывал учитель.

Ириней поругивался, впрочем, беззлобно.

- Медленно. Тебе предстоит войти в удивительный мир, а ты топчешься у входа, потому что не желаешь учиться ходить.

Когда следы трудов Касьяна высыхали, их надо было соскоблить, и тот же кусок пергамента, вечный палимпсест (*) , неразменный как волшебная монета, снова лежал перед ним, ничуть не изменившийся.

(*) Палимпсест - Рукопись на пергаменте поверх соскобленного текста.

Касьян его ненавидел. Он прилагал множество усилий, чтобы исчертить этот лист, а тот возрождался вновь безупречно незаполненным. Эта повторяемость прямо угнетала.

Ириней, будучи в хорошем настроении, дразнил его, с ехидным выражением рассказывая вслух отрывки из стихов каких-то неведомых Касьяну поэтов.

Плод сомнений так горек на вкус,

Выбор сделанный - необратим.

И всегда остаётся искус

Лист оставить прекрасно пустым.

Касьян не обижался, это было даже забавно. Но успешнее его труды не становились.

В свободное от этих страданий время Касьян готовил чернила.

Чернильные орешки (*) можно найти на листьях дуба, круглые, по виду немного похожие на прошлогодние мелкие яблочки, но твёрдые – домики мелких ос. Касьян обшаривал дубы, разыскивал эти орешки, бросал в туесок, они весело постукивали друг о друга. Надо было брать те, которые оса уже покинула, с круглым отверстием – из таких чернила лучше получались.

(*) Чернильные орешки - образования на листьях дуба, образуемые насекомыми семейства орехотворок.

Потом собранные чернильные орешки следовало истолочь в иготи (*), засыпать в склянку, залить дождевой водой, добавить вишнёвой смолы, и учитель ещё подсыпал туда какой-то зеленоватый порошок.

(*) Иготь - ручная ступка

- Зачем это? – в первый раз спросил Касьян.

- Чтобы придать черноту, – пояснил Ириней.

- А что это такое?

- Камень измельчённый (*). В здешних местах он есть. Покажу тебе как-нибудь.

(*) Камень измельчённый - видимо, минерал мелантерит, сульфат железа.

Дней через десять в склянке настаивались отличные чернила – истинное орудие пыток для Касьяна.

Днём Касьян кое-что делал по хозяйству, и это было самым простым и привычным из того, чем ему приходилось здесь заниматься.

Потом Ириней учил его счёту, давал разные задачи, с каждым днём сложнее и сложнее. Это у Касьяна выходило лучше, чем письмо. Довольно скоро он стал легко управляться с числами, а построения разных фигур и гармоничные соотношения в них порой прямо восхищали его.

Ближе к вечеру Ириней обычно приказывал мальчику заниматься разными упражнениями. Бег. Отжимания. Приседания. Подтягивание. Касьян не возражал – ещё бы ему возражать! – но совершенно не понимал, это-то зачем нужно?

Ладно, учителю виднее.

Несмотря на все трудности, Касьяну нравилось здесь гораздо больше, чем у мачехи. Ириней оказался весьма строг, но не обижал его.

Он был всегда ровен в обращении, но Касьян со временем научился различать его настроения. Порой учитель бывал весел, поддразнивал Касьяна, шутил, порой погружался в какие-то мысли так, что не сразу откликался на обращение к нему, изредка мрачнел и становился ещё более немногословным, чем обычно - его явно тяготили какие-то воспоминания.

В такие часы Ириней даже пугал порой Касьяна. Он робел и тихо занимался каким-нибудь делом, стараясь не привлекать к себе внимания. Но происходило такое редко.

Что ещё сперва немного волновало Касьяна – это разговор Иринея с бабушкой Марой. Она сказала тогда… как она сказала?.. сказала, если обидишь мальчика, сила тебя покинет. А Ириней только посмеялся, мол, не покинет, однако не обещал, что не причинит ему вреда.

Но ведь если бы он был плохой человек, мог бы и обещать, а потом обмануть.

На этом Касьян пока и остановился, тем более что ничего страшного не происходило.

Когда выдавалась свободная минута, мальчик с восхищением рассматривал сказочный дворец на картинке в своей комнате. Как же он хорош! И почему учитель с таким равнодушием говорит об Изберилле? Касьян был бы счастлив, если бы хоть на миг увидел эти дивные башни.

Но Ириней стольный град не расхваливал и о своей жизни там говорил мало. Хотя по некоторым обрывкам фраз Касьян понял, что учитель его бывал не только в Изберилле, но и в других, далёких странах, и их столицы приходилось ему видеть.

Впрочем, этими городами он тоже не восторгался.

Комната Иринея была закрыта для Касьяна. Не то чтобы ему запрещали туда заглядывать, но явно ни разу не звали, а заглянуть самому без разрешения было неудобно. Пока мальчик боролся с прописями, учитель часто уходил туда и чем занимался – неизвестно. Касьян, конечно, при каждом удобном случае старался туда заглянуть. Успел увидеть кровать, шкаф, стол, - ничего такого интересного, на столе вроде книга, чернильница, ряд занятных предметов непонятного ему назначения.

В это помещение Касьян попал в первый раз только через несколько недель после того, как покинул деревню. Произошло это настолько обыденным образом, что разочаровало бы его, если бы не одно странное происшествие.

Мальчик сидел в своей комнате у окна, вычерчивая непослушным пером буквы на вечном желтоватом листе. Ставни были распахнуты.

В этот раз дело шло совсем неудачно. Все руки были в чернильных пятнах. Лист усеивали кляксы.

С досадой отложив перо, Касьян вышел на крыльцо. Ириней пилил дрова на козлах.

- Брусья расходятся, - крикнул он Касьяну, не прекращая пилить. - Принеси-ка молоток и гвозди.

- А где их взять? - спросил тот, обрадовавшись возможности хоть на минуту оторваться от чистописания.

- В моей комнате, в маленьком сундучке справа. Не закрыто. На столе ничего не трогай.

Обрадованный Касьян, сгорая от любопытства, вернулся в дом и толкнул дверь в комнату учителя.

Обычная комната, чуть больше, чем у него, с такой же простой мебелью. Сундучок вот красивый, кованый. Касьян откинул крышку, достал молоток, холщовый мешочек с гвоздями. Не мог удержаться, чтобы не подойти к столу.

А вот на столе были вещи удивительные.

Первое, что привлекло его внимание - это золотое перо. Не гусиное - чёрное, белое, серое, не жёлтое, не рыжее, а именно золотое, словно светящееся. Оно лежало рядом с книгой. Касьян побоялся нарушить запрет учителя и взять его в руки.

Чернильница - обыкновенная склянка.

А вот книга тоже оказалась примечательной.

Толстая, но относительно небольшая, раскрытая на том месте, где Ириней закончил писать. Точнее, даже не писать, а рисовать. На левой странице были изображены странные круги, линии, непонятные знаки. Правая страница чистая. Ириней ещё не добрался до неё.

Касьян не видел оклада, только самый краешек его, но можно было предположить, что он очень красив. Взглянуть на него очень хотелось.

- Не трогай, - приказал он сам себе.

Но руки, словно не повинуясь ему, сами потянулись к книге, чтобы прикрыть её. Он коснулся исписанной Иринеем страницы.

И тут случилось непоправимое.

Руки мальчика были в чернилах. Когда он дотронулся до белого, белоснежного листа, на нём тут же отпечатался след от его пальцев, прямо посреди сферы, тщательно вычерченной Иринеем.

Касьян похолодел и отшатнулся. Предательское пятно чернело, изобличало, вопило.

Надо идти признаваться.

Что сделает Ириней? Касьян не мог даже предположить. Но понимал, что порча драгоценной книги - ужасное преступление.

Учитель прогонит его? Или как-то страшно накажет? Касьян предпочёл бы второе.

Задрожали почему-то колени.

Он бросил последний безнадёжный взгляд на кляксу на странице. И увидел нечто странное.

Пятно, большое, тёмное, несуразное, на глазах светлело. Сперва подтаяло по краям. Потом из чёрного превратилось в тёмно-серое. Потом ещё уменьшилось в размерах. Белое пространство листа пожирало его, неумолимо подступало и заглатывало.

Касьян завороженно смотрел на метаморфозы пятна. Оно всё съёживалось. Стало совсем крохотным, последний раз задрожало, словно от отчаяния, и сгинуло.

На листе остались лишь чёткие штрихи, выведенные пером Иринея.

Касьян, несколько раз моргнув, ещё раз посмотрел. Нет, ему не показалось. Следы его преступления исчезли менее чем за пару минут.

Он вздохнул полной грудью. Кажется, он забыл дышать, пока это происходило.

Молоток и мешочек с гвоздями упали на пол. Касьян подобрал их и, опасливо озираясь, вышел из комнаты.

Книга спасла его, но безжалостное уничтожение пятна произвело устрашающее впечатление. Он ясно понял, что книга стёрла, разрушила бы всё, что показалось ей неправильным.

Касьян не мог, конечно, спросить у Иринея, что это было, и неведение тревожило. Ночью ему приснилось, что мир - книга, он сам - пятно на белом листе, и белизна стирает, поглощает его.

Тогда он в смятении проснулся, широко распахнул глаза, выглянул в окно. Там ощерился лунный серп, похожий на беззубую пасть. Чуть ниже втыкались в небо остроконечные чёрные еловые пики.

Касьян резко сел. Серп повернулся и превратился в обычный бледный месяц. Ночь была настолько тиха, что слышалось даже умиротворяющее журчание ручья, обычно совершенно скрытое за звуками дня.

Нет ничего страшного. Всё спокойно. Или только так кажется?

А за стеной лежит на столе эта книга. Или Ириней на ночь убирает её? Холодок пробежал по спине.

Всё же он слишком устал, чтобы над этим размышлять. Лёг обратно, повернулся пару раз с боку на бок, и заснул снова, уже без сновидений.

Через несколько дней учитель собрался в Синь. Касьян попросился с ним тоже, соскучился по деревне.

- Ну что ж, пойдём, - согласился Ириней.

Ходил он быстро, Касьян с трудом успевал, но не жаловался. Мальчик успел заметить, что Ириней всё делал по-особому, не то чтобы лучше других, но более вдумчиво, более предусмотрительно, более точно, что ли. Если наблюдать за ним и подмечать мелочи, повторять его движения, научишься так же ходить, не уставая. И многому другому тоже.

Добрались до Сини через пару часов. Здесь Ириней пошёл по каким-то своим делам, к кузнецу, или ещё куда, и оставил Касьяна.

Касьян ненадолго задумался. Идти в бывший дом не было смысла. Он направился к бабушке Маре.

Увидев его, она обрадованно всплеснула руками, налила молока, сунула кусок хлеба с сыром и стала расспрашивать о жизни в лесу. С набитым ртом Касьян стал рассказывать обо всём в самых радужных красках, лишь в конце вспомнил про книгу и запнулся.

Проницательная бабушка Мара это заметила.

- Тебя что-то тревожит, Каська?

Касьян к тому моменту уже прожевал хлеб. Ему не хотелось рассказывать подробностей даже бабушке Маре, он чувствовал - то, что происходит в мире Иринея, там и должно остаться.

- Есть некоторые вещи, которых я не понимаю, - сказал он. - И это пугает.

Бабушка Мара пожала плечами.

- Конечно, ты не всё понимаешь, - рассудительно заметила она. - Вряд ли тебе, мальчику, удастся за несколько недель понять Иринея. Но ведь он обращается с тобой хорошо?

- Да, - без колебаний ответил Касьян.

- Тогда не беспокойся. Понимание придёт в своё время.

Она погладила его по светлым волосам.

До встречи с Иринеем ещё было время. Касьян попрощался с бабушкой Марой. Он хотел найти ребят и поболтать с ними.

Бабушка Мара смотрела ему вслед и укоряла себя, потому что выказанной ею же уверенности не разделяла, сама не зная почему. Однако к чему пугать мальчика? К чему выдумывать плохое, его и так на свете много, невыдуманного. Ириней, конечно, человек странный, но до сих пор ни в каких злых делах не был замечен.

Да, но всё когда-то бывает в первый раз.

Бабушка Мара с досадой покачала головой, прогоняя неспокойные мысли, нагнулась, сорвала с грядки несколько репок – твёрдых, жёлтых, хвостатых, и ушла в избу.

Глава 2.2. Лес

Неумолимое время уже подгоняло лето, но то, не желая уходить, заполняло дни пламенным жаром, ночи – стрёкотом кузнечиков. Пахло скошенной травой. После полуденного часа небо сияло ослепительно. Редкие лоскутья облачного кружева на глазах истлевали в синеве, обращаясь в ничто. Трескалась сухая земля в колеях, поднималась пыль, оседала на подорожниках, приютившихся на обочинах. Яблоневые ветки нависали над дорогой, согнувшись под тяжестью плодов, порой срывавшихся и падавших то наземь, то в редкие телеги, влекомые неторопливыми низкорослыми лошадками.

Касьян брёл по знакомой дороге, поглядывая туда-сюда. Ему казалось, он за эти несколько недель вырос. Вроде ничего и не видел, кроме того же леса, нескольких толстых книг и рисунка с видом Изберилла, а горизонты его расширились. Деревня раньше была большой, а теперь казалась не такой уж и большой, и даже маленькой.

Перед изгибом дороги были густые заросли - куст боярышника, высоченная, в человеческий рост, крапива, шиповник, ещё жёлтые круглые цветы. Всё это сплавилось в живую стену, за которой ничего нельзя было разглядеть. Касьян обогнул её и лицом к лицу столкнулся с мачехой.

Он застыл от неожиданности, хотя встреча была не такой уж удивительной.

Мачеха тоже на миг остолбенела, но быстро нашлась.

- А! Явился! Выгнали тебя? К себе не впустим, и не мечтай.

- Нет. Я ненадолго. Пришёл с учителем, - со всем возможным спокойствием ответил Касьян.

- Да ну? С учителем? – привычно пронзительным голосом выкрикнула мачеха. - Это ты думаешь, он тебя чему-то учит?!

Касьяну бы пожать плечами и уйти, но прерывать разговоры с неприятными людьми он ещё не умел.

- Да, учит.

Мачеха недобро засмеялась.

- Сам подумай, зачем ты сдался колдуну этому, учить тебя? Совсем не это надо ему.

Касьян угодил в ловушку.

- А что же? Я ему нужен, он хорошо со мной обращается.

- А, он хорошо с тобой обращается, значит? – мачеха ещё повысила голос. - Ну это до поры, до времени. Думаешь, ты ему зачем нужен? Для обряда какого-то, не иначе. Чтобы скормить какой-нибудь твари потусторонней.

Касьян рассердился.

- Чушь, - резко сказал он, в упор посмотрев на мачеху. Лицо её, тонкогубое, вытянутое, недоброе, казалось совершенно незнакомым.

- Вот скажи, он учит тебя колдовать? – не сдалась мачеха.

Касьян запнулся. Учитель показывал ему, как читать, писать, решать задачи, как защититься от нападения, как лучше ловить рыбу и выслеживать дичь, но действительно никогда не упоминал про чародейство.

Мачеха заметила его замешательство.

- Во-от, вот то-то и оно. Это он вид делает, что учит тебя, а сам какого-то срока ждёт. А потом и порешит. Ты не нужен никому, искать тебя никто не будет. А если и будет -что толку, с него спрос какой? Пропал мальчишка в лесу, и весь сказ. Засунет тебя в мешок и оттащит нежити на болота.

- Чушь, - ещё раз повторил Касьян, обошёл мачеху и направился дальше.

Она посмотрела ему в спину победоносно. Поле боя осталось за ней.

Царапина осталась в душе Касьяна после этой встречи. Он был собой недоволен. Ему казалось, что он уже неуязвим для уколов мачехи, а оказалось, у неё ещё есть власть его задеть. И что самое неприятное, в словах её была правда.

Ириней и впрямь никогда про волшебство не говорил. Почему? Он же чародей. Все знают об этом. Он убил волков волшебством.

Не доверяет? Касьян ухватился за это объяснение. Конечно, ещё рано посвящать его в колдовские тайны.

Потом он встретил друзей из деревни и забыл про мачеху и её недобрые слова.

Вспомнил уже на обратном пути. Возвращались они в молчании, и мыслям Касьяна ничто не препятствовало. Но он постарался унять своё воображение. В конце концов, у него нет никаких оснований доверять мачехе.

Минула неделя.

Жизнь шла обычным чередом. Чистописание, задачи, хозяйственные дела. Касьян уже не думал о мачехиных словах, однако однажды Ириней отлучился куда-то без него и вернулся во второй половине дня с большим мешком, заполненным не более чем на треть. Положил его на лавку в угол.

Скорее всего, это ничего не значило, мало ли что может быть в мешке, и само по себе это не обеспокоило бы Касьяна. Но Ириней был раздражён, не показывал, но это чувствовалось. Как будто ему предстояло какое-то неприятное дело, которого нельзя было избежать.

Вечером Касьян стоял на крыльце и смотрел в сторону заката. Небо на западе было красным, словно отражалось в нём зарево далёкого пожара. Деревья, озарённые умирающим светом, толпились, сливаясь в единый лес, лес рассыпался на отдельные деревья, он никак не мог понять, что видит – часть или целое?

Скрипнула в доме половица, распахнулась дверь. Вышел Ириней. Сказал сухо:

- Ложись спать. Завтра дел много.

“Каких дел?” – подумал Касьян. Завтрашний день не обещал ничего необычного.

Но Ириней уже спустился с крыльца и направился в сторону пещеры, не ответив на невысказанный вопрос.

Касьян заглядывал в пещеру. Ириней держал в ней кое-какую утварь. Там был ровный песчаный пол, каменные ломаные стены, недалеко от входа Ириней соорудил очаг. Дальше в глубину земли вёл извилистый ход. Мальчик пробовал как-то пройти по нему, но ход быстро сузился, впереди было черным-черно, и в тот раз он, некстати вспомнив о чудищах, которых учитель может держать в пещере, вернулся обратно.

Касьян не сразу последовал распоряжению Иринея и успел увидеть, как учитель разжигает огонь в пещере. Впрочем, он не сильно удивился. Ириней и раньше так делал, когда дурное настроение нападало на него. Что вызывало эти приступы тоски, Касьян не знал.

Он ещё немного помедлил на крыльце, пока не почувствовал, что стало холодно. Всё-таки осень неумолимо подкрадывалась, а одежда у него была лёгкая. Поёжившись, Касьян ушёл в дом.

Ночью он опять спал тревожно, просыпался, вспоминал то о книге, то о странностях Иринея, порой невольно открывал глаза и бросал взгляд в окно. Там за белёсой дымкой тлела нарастающая Луна, точно угли в натопленной печи. Глухо и неспокойно ворчал за стенами дома ветер, перекрывая журчание ручья.

На следующий день Ириней словно задался целью измотать Касьяна физическими упражнениями. Наклоны, приседания, подтягивания – в два раза больше, чем обычно. Смотрел на Касьяна внимательно и словно был чем-то недоволен.

Наконец, приказал:

- Беги до уступа и обратно. Быстро.

Уступ, поросший мхом, выдавался из скал дальше к северу от жилища Иринея. К нему вела тропка. Касьян побежал, чувствуя спиной, что учитель за ним наблюдает. Какая муха его укусила?

Ириней гонял его туда-обратно несколько раз. Потом посмотрел на Касьяна, и на лице его отобразилось удовлетворение.

- Молодец. Подойди сюда.

Касьян приблизился, с трудом переводя дыхание, чувствуя, как по лбу, по вискам течёт пот. Он поднял было руку смахнуть солёные капли, но Ириней резко прикрикнул на него.

- Не трогай! Подойди к столу.

Там, на столе у изгороди, стояли различные предметы, которые требовались для приготовления чернил. А сами чернила были почему-то налиты не в склянку, а в широкую плошку, чёрные, непроницаемые.

- Загляни туда, -распорядился Ириней, указывая на плошку.

Что можно там увидеть? Касьян вдруг вспомнил сказки, когда царевны видели необыкновенные чудеса, отдалённые земли в обычном блюдце. Может, Ириней решил наконец показать ему что-то волшебное?

Со стеснённым дыханием, заволновавшись, он склонился над плошкой. Жидкость в ней была черным-черна, ничего нельзя было в ней увидеть, она лишь притягивала свет, но ничего не отражала. Касьян стоял, склонившись, опершись на стол, и пот градом стекал с его лба, капая в чернила.

Ириней за его спиной шумно вздохнул. Касьян повернул голову и краем глаза увидел, что в руке учитель сжимает нож, острейший, тот самый, которым он разделывал крупную дичь.

Вот оно. Началось. Он ведь ждал и боялся именно этого.

Дико вскрикнув, Касьян метнулся от стола к калитке.

- Куда? – крикнул Ириней.

Он успел выскочить за изгородь. Ириней, видимо, не думал, что Касьян увидит нож, не ожидал побега. Но спохватился он сразу. Касьян был уже и так вымотан, так что Ириней нагнал его через минут. Нагнал, повалил, сжал так, что невозможно было и шевельнуться.

“Скормит тебя какой-нибудь твари потусторонней”, - прозвучали в ушах слова мачехи.

- Не убивай меня! – выдохнул Касьян.

Хватка Иринея немного ослабла.

- Ты спятил, Касьян? Зачем бы мне тебя убивать?

Сердце мальчика колотилось так, что, казалось, только давящая в спину рука учителя не даёт ему выскочить через лопатку. Он не мог говорить.

Ириней ещё приотпустил его, но не совсем. Нож, выпавший во время возни, валялся на земле прямо перед глазами Касьяна. Осталось протянуть руку, поднести к горлу…

Но Ириней этого не делал. Мальчик не видел его лица. Он смотрит на нож?

- Так зачем мне тебя убивать? – снова прозвучал вопрос. – Не просветишь?

Касьян облизнул губы. Голос вернулся к нему. Очень неуверенный, срывающийся голос.

- Мачеха… сказала, что ты держишь меня для какого-то потустороннего обряда. Я не поверил, но всё было так странно, а потом я увидел мешок, а потом нож…

- А, понятно. – Смешок из-за спины прозвучал невесело. - Ну ты нашёл кого слушать – мачеху.

Ириней уже почти не держал его. Но Касьян не пытался ничего предпринять, чувствуя себя очень глупо. Дело ведь не только в мачехе. Он ошибся? Тогда зачем был нож?

- Согласись, что если бы я хотел сейчас тебя убить, уже бы убил, правда?

- Да, - глухо ответил Касьян в землю.

- А раз я тебя до сих пор не убил, значит, и не собираюсь. Сейчас я тебя отпущу. Не будешь убегать?

- Нет.

Ириней выпустил его и выпрямился. Касьян сел, чувствуя боль в заломленных руках. Встряхнул ими. Потом поднялся, встал рядом с учителем.

- А что в мешке? – спросил с подозрением. Его выходка дала ему право на расспросы.

Ириней сделал неопределённый жест ладонью.

- Ну хорошо, подожди, покажу.

Повернулся и вошёл в дом. Через минуту вынес мешок и кинул Касьяну.

Касьян вывернул мешок на лавку, и там оказалась одежда на мальчика его лет. Ириней достал где-то новую куртку на осень, штаны, даже сапоги. Очень хорошая одежда, у Касьяна никогда такой не было.

- Померяй, - прозвучал голос из-за его спины.

Касьян опустил глаза. Ему стало очень стыдно.

Ириней, очевидно, это понял.

- Я не сержусь на тебя, Касьян, и не обижаюсь. Твой страх понятен. Здесь и правда много странного.

И всё равно прозвучало это отчуждённо.

Но тут Касьян набрался смелости.

- Ещё мачеха сказала… - он запнулся.

- Продолжай. Что же ещё поведала тебе эта достойная женщина?

И Касьян заговорил со страстью, неожиданной для него самого.

- Она сказала, что ты не учишь меня волшебству, потому что я тебе не нужен. Что ты только делаешь вид, а потом просто меня используешь. Я раньше этого не замечал, а после её слов задумался. Действительно, ты никогда не показывал ничего колдовского, даже не упоминал про него. Почему ты не даже не говоришь об этом? Ты ведь волшебник!

- Вот оно что… - протянул Ириней как-то растерянно.

- Я уверен, что причина есть, - выпалил Касьян. – Я не верю мачехе. Думаю, это из-за того, что я ещё маленький, что это очень сложно, очень опасно, или я вообще для этого не подхожу, или ещё что-нибудь. Но мне очень нужно знать, почему так…

Ириней отвернулся, посмотрел в лес, потом на солнце, словно хотел оттуда какой-то подсказки.

Касьян смотрел на него внимательно и ждал объяснения, очень ждал.

- Ладно, попробую растолковать, - Ириней сел на лавку и посмотрел прямо в глаза мальчику. – Всё очень просто. Касьян, я не учу тебя волшебству, потому что я не чародей. Я учёный. Я вникаю в тайны природы, и использую их, если удаётся.

- Как? Но ты же убил тогда волков с помощью волшебной силы! - шёпотом сказал Касьян. – Мне рассказывали в деревне, как это было.

Лицо Иринея на миг окаменело. Потом он вздохнул и спокойно ответил:

- Мои спутники просто не поняли. Я убил волков не волшебством. Я использовал естественную природную силу, мы мало знаем о ней, однако её можно изучить. Но я почти ничего не знаю о волшебстве и не люблю его. На мой взгляд, его вообще не должно существовать.

- И его не существует? – спросил Касьян частью с облегчением, частью разочарованно.

- К сожалению, существует, - ровным голосом ответил Ириней. - И сейчас я покажу тебе одну волшебную вещь. Подожди.

Он снова ушёл в дом.

Касьян остался во дворе, смятённый, собирающий разметавшиеся мысли. Иринея не было что-то долго. Он успел от нечего делать померить куртку, сапоги. Всё подошло. Раньше Касьян ужасно был бы рад таким вещам, но сейчас нечто более значимое занимало его. Он так привык к мысли, что Ириней – чародей, что сейчас просто не мог представить себе чего-то иного.

Хорошо это или плохо?

Наконец Ириней появился, держа в руках книгу. Ту самую книгу.

Касьян невольно вздрогнул, словно книга могла рассказать о его проступке. Может, действительно могла? Может, и рассказала? Зачем Ириней её принёс?

Учитель положил книгу на край стола, раскрыл на чистом листе. Поставил поближе чернила – не ту непонятную плошку, а обычную чернильницу. Положил рядом гусиное перо.

- Сейчас проведём опыт, Касьян, - решительно сказал он. – Возьми перо, чернила, и напиши что-нибудь.

Касьян, придвинувшийся было близко, отступил на шаг.

- Я не могу писать в такой книге, - возразил он.

- Почему? – спросил Ириней, одним простым словом расширяя границы дозволенного и увеличивая смятение Касьяна.

- Я очень плохо пишу. Ты же знаешь. Я испорчу книгу.

- Надо быть увереннее в себе, Касьян.

Касьян поглядел на книгу. Взялся за неё, закрыл, придерживая пальцами страницу, посмотрел на оклад, изукрашенный драгоценными каменьями и тончайшими золотыми пластинами. Снова открыл. Тончайший, белейший пергамент, такого и быть не могло.

Однако же вот он.

Касьян упрямо помотал головой.

- Пиши, я приказываю.

Подчиняясь, не по своей воле, он сел за стол на скамью, взял тонко очинённое перо. Глухо спросил:

- Что писать?

- Пиши. – Ириней поднял палец. – Пиши: “Земной диск висит в пространстве без опоры”.

Касьян принялся за работу. Это была очень длинная фраза.

Земной… диск…

Висит … в пространстве…

Без опоры…

Почему без опоры? Говорили, что он лежит на диковинных существах… это сказки?

Впрочем, до опоры Касьяну ещё очень долго было добираться. Тщательно он выводил чёрточки, стараясь, чтобы получалось как можно лучше.

Земной… диск…

И дойдя до слова “висит”, он бросил взгляд на написанное.

Всё растворялось.

“Земной” – уже почти пропало. Осталось лишь “ой”.

“Диск” ещё уцелел. Но пока Касьян смотрел на результат своих трудов, на глазах у него то ли таяли, то ли испарялись чернила с листа.

Он удивился так, словно и не было той истории с пятном. Ему казалось, что надпись должна была сохраниться.

- Что это? – растерянно спросил он Иринея. – Почему?

Тот ухмыльнулся, скрестил на груди руки.

- Пробуй ещё.

Касьян попробовал ещё и ещё раз, сперва он писал аккуратно, потом всё небрежней и небрежней, теряя почтительность к книге и к чистописанию, он переписывал эти злосчастные два слова “земной диск” не меньше десятка раз и даже не успевал перейти к слову “висит”… Яростно скрипело перо.

Учитель лишь усмехался.

Касьян, поощряемый молчаливым одобрением Иринея, вошёл в раж. Поставил на листе кляксу, нарисовал рожицу, начеркал бессмысленных линий. Он словно пытался отомстить книге за то, что она так его пугала. Но все его усилия были тщетны. Чем быстрее двигал он пером, тем быстрее стирала начертанное проклятая книга.

Наконец Касьян, устав, бросил перо и воззрился на Иринея с чувством полной беспомощности.

Глава 2.3. Лес

- Понял теперь, почему я не люблю волшебство? – буркнул учитель.

- Неужели это действительно волшебство? – быстро подавшись вперёд, спросил Касьян.

- Смотри. – Ириней шагнул к столу и вытащил из-за пояса тот самый нож. Касьян на этот раз даже не вспомнил о своём недавнем испуге, так был захвачен происходящим.

Ириней сел рядом, положил нож на стол, пододвинул к себе книгу с пером и написал ту же фразу. Через минуту от неё и следа не осталось.

- Видел? – ткнул учитель в пустое место.

Касьян только покивал молча.

- А теперь так. Смотри и молчи.

Предчувствуя развязку, Касьян затаил дыхание.

Учитель уверенно взял нож и легонько ткнул остриём себе в левое запястье. Побежала тоненькая струйка крови.

Касьян вздрогнул, но промолчал.

Ириней протянул руку так, чтобы кровь стекала в ту самую плошку, куда он заставлял смотреть Касьяна. Красная, она капала в чёрное и мгновенно там исчезала.

Касьян не заметил, откуда вдруг появилось золотое перо. Его не было раньше. Но сейчас оно лежало рядом с книгой.

Красная струйка иссякла очень быстро, и минуты не прошло.

- Достаточно, - прошептал Ириней, то ли себе, то ли Касьяну. Взял золотое перо, отвёл в сторону испачканную кровью левую руку, окунул кончик пера в плошку с чернилами. И вывел на чистом листе стройные буквы.

“Земной диск висит в пространстве без опоры”.

Что сейчас будет?

Когда он закончил писать, все буквы оставались на месте.

Прошло мгновение, другое, третье. Минута. Слова не исчезали, и это было истинным чудом. Касьян так привык, что они пропадают.

- Почему они остались? - негромко спросил он.

- Почему остались… - эхом повторил Ириней. – Сам я хотел бы знать, почему они остались, и как это получается. Это и есть волшебство, чтоб ему…

В голосе его звучала искренняя досада.

- Откуда у тебя эта книга? Она твоя? - неуверенно произнёс Касьян.

Ириней покачал головой.

- Не совсем, Касьян. Точнее, совсем нет. Книга эта не моя. Была она дана мне на время, - он запнулся, видимо решая, что стоит говорить дальше, - и была она дана мне во дворце в Изберилле по царскому распоряжению.

Касьян потрясённо ахнул.

- Чему ты удивляешься? – как-то тускло спросил Ириней. Перевернул запястье, посмотрел на рану. Кровь уже совсем перестала сочиться. – Я бывал во многих царских дворцах. Я учил и принцев. Только проку из этого мало было.

Вопросы толпились на языке у Касьяна. Он выхватил первый попавшийся.

- Но зачем… зачем тебе дали эту книгу?

- Я тебе сказал уже – я учёный. Царь хотел получить учёный труд об устройстве нашего мира. И хотел он, чтобы этот труд был сохранён не самым обычным образом.

- Как?

Ириней указал на лежащий на столе фолиант.

- Вот здесь. Понимаешь, эта вещь сейчас используется не совсем по назначению. Есть во дворце такие люди - летописцы. Задача их – описывать для грядущих поколений важные события. – Он вдруг оживился, улыбнулся. – Они очень странные. У них, знаешь, всё непростое, всё по своим правилам. И чтобы не пропадали записи, чтобы хранились веками, много они применяют ухищрений, и истинно волшебные предметы используют, да.

Где только берут их…

И когда царь захотел поручить мне эту работу, то обеспокоился её сохранностью, и приказал летописцам выдать мне книгу, особым образом изготовленную, предназначенную как раз для того, чтобы в ней писали историю, потому что подобных изделий для естественной науки не было. История же, Касьян, пишется потом и кровью. И есть условие - пока не добавишь эти два вещества в чернила, не получится ни буквы на страницы занести. Не примет.

Ошарашенный Касьян смотрел на книгу, теребя губу. Какая-то мысль вертелась рядом, но он никак не мог её ухватить.

- То есть, книга заколдованная? Из-за этого в ней можно писать только чернилами, в которые пот и кровь содержатся, правильно?

- Правильно, - отозвался Ириней, внимательно разглядывая выведенный собственной рукой ряд каллиграфических букв.

Касьян положил ладони на колени и тоже уставился на эту строчку.

- Я вот думаю….

- Что?

- А если взять другие составляющие? Если обмануть книгу?

Сказал и сам перепугался. Ириней посмотрел на него как-то странно, очень внимательно.

- Продолжай.

- Например, пот. Если просто добавить соли? Тогда получатся нужные чернила? - выпалил Касьян, которому после такого кощунства терять было уже нечего.

Учитель продолжал на него смотреть, молча, выжидательно.

- Может, я что-то не то говорю? - голос Касьяна упал. - Тогда прошу прощения. У тебя… и у… у книги.

И тут Ириней улыбнулся и одобрительно кивнул. У Касьяна отлегло от сердца.

- Хвалю себя, - негромко сказал Ириней. - Я не ошибся в тебе, Касьян. Но ты думаешь, я не пробовал? Пробовал. С солью так точно пробовал. Не вышло.

У Касьяна перехватило дыхание от восторга. Ему показалось, учитель говорит с ним как с равным.

- Может, попробуем ещё раз? – уже смело, звонко предложил он.

***

Неделю они проводили опыты с книгой. Но перехитрить её не удавалось. Она не принимала солёную воду вместо пота. Кровь дичи, не человеческая, её не устраивала. Никакие цветные порошки из толчёных минералов из запасов Иринея не подходили.

Заколдованные листы сияли снежной белизной.

- Есть и оборотная сторона, - буркнул Ириней. – То, что в ней всё-таки написано, никакой силой не сотрёшь. Это не обычный пергамент.

А ещё её потерять невозможно. Потому мне её и дали. Конечно, она может исчезнуть на время, но рано или поздно всё равно всплывёт и вернётся в хранилище летописей.

- Как? Она ж книга, ходить не умеет.

- Найдёт кого-то, кто её туда доставит. Она влияет на людей. Ты ведь боялся её, я видел.

- Боялся… - уныло протянул Касьян. – Я однажды испачкал её случайно чернилами. И видел, как пятно исчезло.

Ириней только рукой махнул.

- Книга, в сущности, безобидна. Она лишь защищает себя, и то, что в ней написано. Такие чары на неё наложены. Ей немного надо, пробежка, несколько капель крови – пустяки. Конечно, если бы над ней нависла угроза, скажем, окажись она в горящем строении, то заставила бы кого-то рядом, невзирая на опасность, её оттуда вынести. Но её создавали не для причинения зла.

“Значит, бывают и злые чары”, - машинально отметил про себя Касьян, но спросил почему-то не об этом, а совсем о другом.

- А золотое перо зачем?

- Можно использовать и обычное гусиное, получается, написанное не стирается. Но это перо тоже нетеряющееся, подобно книге, возвращается к владельцу, что в дороге удобно. Собирают эти перья в местах, где гнездятся жар-птицы, птицы огненные, иначе пламеницы. Их, знаешь ли, приманивают на самоцветы. Пламеница падкая на всё блестящее, как обычная ворона.

Ириней всегда говорил об удивительных вещах, как о чём-то простом и само собой разумеющемся. Хотя песни про огненных птиц и в деревне Касьян слышал, но всегда думал, что это сказка.

***

Непобеждённая книга отправилась обратно на стол в комнате. Ириней продолжал её заполнять, и теперь Касьяну можно было в любой момент подойти и посмотреть, что там написано. Впрочем, понимал он в ней мало. А жизнь пошла дальше своим чередом.

- Надолго хватит чернил? – спросил Касьян у Иринея.

- На несколько месяцев. А что, побегать захотелось?

- Не очень. Но если надо…

- Нет пока.

Когда всё разъяснилось, Касьян перестал бояться. Только теперь он понял, как тревога тяготила его раньше.

Хотя он так и не осознал до конца, почему учитель так не любит волшебство. Ему самому оно казалось очень заманчивым.

- Я не хочу, чтобы нечто совершалось по взмаху палочки. Я хочу узнавать причины, - раздражённо говорил Ириней. – Я хочу наблюдать, ставить опыты и делать выводы. Волшебство же не терпит умозаключений, оно необъяснимо по определению. Те, кто им занимается, и не хотят ничего объяснять. Они стремятся нагнать побольше тумана, всё смешать, спутать, напугать.

Касьян не очень понимал.

- А ты разве не делаешь по взмаху палочки? – спрашивал он. – Многое из того, что тебе подвластно, мне кажется чудом.

- Потому что ты пока мало знаешь, - отвечал Ириней. – Но человек стремится знать больше и поделиться этим с другими.

И как-то во время такого разговора, неоднократно повторяемого, вдруг поинтересовался:

- Ты бывал в нашей пещере?

- Заходил, - удивлённо ответил Касьян.

- А туда, вниз?

- Нет. Чуть-чуть прошёл, но там же тьма непроглядная.

- Пойдём. – Ириней встал. – Я тебе кое-что покажу.

Он открыл кованый сундук, порылся в нём, достал несколько толстых свечей.

- Зачем столько? – спросил Касьян. – Нас же только двое.

- Чем больше, тем лучше, - сказал Ириней и заговорщически подмигнул.

Ход, уходивший влево из широкого грота в скале, был очень узкий. Ириней со свечой шёл впереди, Касьян за ним. Казалось, что извилистый каменный путь вот-вот закончится тупиком. Но через пару минут осторожного движения по подземному коридору стены резко разошлись в стороны, явив взорам пришедших мрак.

Касьян остановился за спиной Иринея. Свеча, оранжевый язычок пламени в руке, слепила его, и он ничего, кроме неё, не видел.

- Поставь-ка свечу, - распорядился Ириней и уверенно пошёл вперёд. Фигура его углубилась в темноту, но Касьян слышал шаги и видел мерцание огня. Чуть дальше Ириней остановился и начал зажигать другие свечи. Делал он это небыстро. Зажёг одну, поставил на возвышение, передвинулся, зажёг следующую.

Пока это происходило, глаза Касьяна понемногу привыкли к тьме. Да и свечи, хоть и не озарили пещеру полностью, но дали достаточно света, чтобы осмотреться.

С потолка свисали гигантские колонны. Они не доставали до пола, так и застыли в воздухе.

С пола тоже вздымались колонны. В большинстве мест они взрастали сами по себе, но кое-где соединялись с теми, что спускались с потолка, образуя столбы, словно подпиравшие свод пещеры.

Стены украшали подобные же причудливые каменные изваяния, в них чередовали друг друга извилистые желобки, выступы, делавшие поверхность похожей на застывшие водопады.

Вода тут тоже была, журчала где-то в глубине. Родника отсюда не было видно.

- Как красиво! – ахнул Касьян.

Ириней молчал, давая ему осмотреться. Осмелевший Касьян прошёл со свечой по пещере, оглядел удивительные каменные фигуры. На что только не были они похожи! Змеи, гномы, птицы, замковые башни, львы – всё это, и много большее, было запечатлено здесь в камне и предстало перед глазами мальчика, выхваченное из мрака неярким светом.

Наконец восхищённый Касьян вернулся к Иринею.

- Ты хотел показать это? – негромко спросил он.

Хоть он почти шептал, опасаясь нарушить покой этого места, эхо выхватило последнее слово и прокатило его под сводом пещеры – то, то, то.

- Не только, - так же тихо ответил Ириней. - Здесь ты видишь то, что создала природа. А сейчас я тебе покажу нечто другое.

И он повёл Касьяна в дальний угол пещеры.

Было холодно.

Неровный пол то наклонялся вниз, то под резким углом поднимался вверх, то подсовывал под ноги предательские валуны, о которые Касьян раза три споткнулся. Ириней же, даже не глядя, спокойно миновал все эти препятствия. Журчание ручья стало сильнее. Где-то совсем близко он плескался.

Дошли почти до конца пещеры, здесь образовалась почти правильной формы полукруглая зала. Сталактитов и сталагмитов здесь почти не было, голые стены, неровные выступы с острыми ломаными краями. Что тут интересного?

Ириней поднёс свечу к почти ровной стене.

- Смотри сюда.

И в неровном свете Касьян увидел.

Стена пещеры была покрыта рисунками. Красно-чёрные фигуры заполняли всё обозримое пространство, освещаемое свечой, – это было немного, но когда Касьян шагнул в одну сторону, потом в другую, в поле его зрения стали вплывать новые и новые линии, штрихи, пятна, складывающиеся в изображения, нанесённые некогда чьей-то рукой. Их было очень много.

По большей части это оказались животные, частью знакомые Касьяну, частью невиданные, похожие иной раз на сказочных существ, которых вышивала бабушка Мара. Он увидел косуль, волков, медведей, гигантских полосатых кошек, одних чудных зверей с толстыми ногами, большими ушами, длинным носом и бивнями, других – коротконогих, с одним мощным рогом. Попадались и люди, охотники, целящиеся из луков, и деревья, и просто точки и линии, теснящиеся рядышком и образующие сложные красивые узоры.

Касьян со свечой шёл вдоль стены, рассматривал это удивительное панно расширенными глазами. И наткнулся на фигуру из точек, показавшуюся ему удивительно знакомой. Две трапеции, приставленные друг к другу короткими основаниями.

Касьян уже знал, Ириней рассказывал, как знающие люди называют подобные фигуры. Но что же всё-таки она напоминает?

Подошёл ближе, отошёл дальше. Ириней стоял поодаль, тоже со свечой в руке, не торопил его, терпеливо ждал, пока мальчик насмотрился.

Касьяна озарило.

- Это же Небесный Охотник! – воскликнул он.

Ему стало радостно, будто он встретил старого друга. Небесный Охотник, тот самый, защита которого так поддерживала Касьяна, когда он бежал по зимней деревне.

Ириней приблизился.

- Да, правильно, это он. Они тоже видели его, так, как сейчас мы, те, кто жил в этой пещере.

- Кто они? – спросил Касьян полушёпотом, словно эти ‘они’ могли его услышать.

- Древние, очень древние люди. Думаю, этим рисункам много тысяч лет. Но люди уже изучали природу, видишь? И передавали знание, как умели.

Касьян смотрел на рисунок. И даже страшно стало от несоизмеримости жизни его и Небесного Охотника. Художника давно нет, в пещере и следов человека нет, сотни лет и зим сменили друг друга, а Охотник всё красуется своим сверкающим поясом, как и тогда, когда запечатлевал его на этой стене безымянный творец. Замечает ли он его, Касьяна? Могут ли они быть друзьями?

- Когда-нибудь, Касьян, ты увидишь большие города, увидишь там удивительно искусные произведения великих художников. И, глядя на них, вспомни истоки – все эти совершенные творения уже смотрели на тебя со стен этой пещеры. И они уже тогда рисовали звёзды, - говорил Ириней с необычным для него воодушевлением. – Подумай, у них ещё ничего не было, ни домов, ни печей, ни одежды, ничего, кроме пещеры, шкур и камней. А они смотрели на звёзды и рисовали их.

Говоря всё это, он радовался, как ребёнок, и странно это было Касьяну, привыкшему к невозмутимости своего учителя.

Он двигался вдоль стены, продолжая рассматривать теснящиеся картинки. Но постепенно их стало становиться меньше.

Через несколько десятков шагов он увидел трещину в скале, глубокую, ломаную, а за ней уже ничего не было.

Касьян испытал разочарование. Трещина? Зачем она здесь? Он пошёл дальше, озирая стену, ища ещё чудесных рисунков.

Ириней, кажется, окликнул его, но Касьян даже не обратил внимания. Он шёл и шёл, пристально вглядываясь в серую скалу. Спотыкался, вёл рукой по камню, словно мог сбросить незримую завесу, закрывшую новые изображения.

Ничего не было. Ответвление пещеры сузилось, из залы превратилось в неширокий ход и заканчивалось чуть дальше тупиком, и он уже развернулся, чтобы идти назад.

И тут – вот оно!

Желанный рисунок ждал его на противоположной стене.

- Ириней! – закричал Касьян. – Иди скорее сюда!

Почему – скорее? Куда рисунок мог деться, он был здесь тысячи лет.

И он отличался от других. Он был не чёрным, не красным, а белым. Касьян так торопился посмотреть, что на нём… в спешке сжал свечу, она перевернулась, выпала из руки и погасла.

Оставшись в темноте, он присел в растерянности, нащупывая восковую палочку под ногами.

Сверху упал свет. Его было мало, но свеча сразу нашлась.

- Что ты шумишь? – поинтересовался подошедший Ириней. – Я уж думал, на тебя чудище какое пещерное напало.

- Смотри! – Касьян дрожащими от волнения руками снова поджёг свою свечу от свечи Иринея и ткнул в стену.

Ириней присвистнул.

- Ну надо же! Я этого не видел.

В мерцающем свете двух огоньков они разглядели новое изображение.

Это был Белый олень. Тонконогий, стремительный, с ветвистыми рогами. Мчался он легко, словно летел. Древний художник запечатлел на тысячелетия краткий миг его полёта.

Мужчина и мальчик долго стояли в молчании, созерцая этот неподвижный миг, погружённые в безвременье властью давно исчезнувшего творца.

Глава 2.4. Лес

- Ты знаешь легенду? – наконец, прошептал Касьян.

- Да, знаю, конечно, - ответил Ириней довольно громко и тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. – Получается, она древнее, чем я думал.

- Значит, они видели его, видели?! Те люди?

- Видели или сами создали в воображении. – Ириней приблизился к стене, поднёс свечу, изучая детали рисунка. – Удивительно. Уверен, ты так и представлял его себе?

- Да! – восхищённо выпалил Касьян.

Ириней прошёл вдоль стены, внимательно оглядывая её.

- Он здесь один, - отметил задумчиво. – Он как будто намеренно в стороне от остальных изображений.

- Что это значит?

- Наверно, то, что он был для них чем-то особенным. Надо подумать. Пойдём, Касьян. Надеюсь, рисунок не действует на людей так, как натура.

Они выбрались из мрака пещеры в колдовской осенний день. Лежал туман, зыбкая дымка стирала, ретушировала все резкие грани, растворяла предметы. В белом небе висело одинокое облако, синий летающий остров. Тонкие берёзы, златовласые в это время года, казались трогательно хрупкими перед вечнозелёными гигантами – истинными властителями леса.

Касьян вдруг вспомнил, как Ириней был недавно в хорошем настроении и забавно рассуждал о том, чем люди отличаются от деревьев. Золотые кудри у людей – признак расцвета, а у деревьев – увядания. Странно, правда?

Но воспоминание это промелькнуло мимолётно. Ему ужасно хотелось поговорить об увиденном.

И Касьян сразу взял быка за рога.

- Что ты знаешь о Белом олене? – выпалил он.

Ириней сел на скамью, опустил скрещенные руки на дощатый стол.

- Скажи мне сперва, что ты о нём знаешь, Касьян?

Мальчик задумался. Потом произнёс:

- Я слышал, что это мечта. Несбыточная мечта, которая губит людей.

- Откуда тебе это известно?

- От бабушки Мары.

- Бабушка Мара – мудрая старуха, - заметил Ириней. – Гораздо мудрее иных владык, царедворцев и учёных.

- А ты что скажешь? – упорствовал Касьян.

- Я не знаю, - просто ответил Ириней.

Касьян почувствовал растерянность. Было такое ощущение, что почва уходит у него из-под ног. Он так привык к тому, что учитель всё знает, что может ответить на любой вопрос…

- Но что-то ты же думаешь о нём? Смотри, он ведь был известен даже древним, они его рисовали.

- Да, - усмехнулся Ириней, - твоё открытие меня совсем с толку сбило. Неужели они встречали это создание? Это ведь не обычный зверь, его так просто не увидишь. Значит, у них, охотников, живущих в пещере, уже были – как сказала бабушка Мара? - несбыточные мечты. Мечты о чём-то… скажем так - невещественном.

- Но Белый олень существует? Это не просто легенда?

Ириней с досадой поморщился, как всегда, когда что-то ставило его в тупик.

- Понимаю, тебе очень этого хочется. Да, порадую тебя, вроде бы он существует. Но искать его бесполезно. Его невозможно исследовать. Невозможно понять, что он такое. Непонятно, как он влияет на несчастных, которые его видели.

- Ты встречал таких?

Ириней вздохнул, облокотился на стол, поизучал древесный узор на досках, потом поднял взгляд на лес. Осина за изгородью казалась припорошённой золотым песком. Налетел порыв мягкого, не холодного ещё ветра, тряхнул её, и золото посыпалось наземь.

- Знаю я два случая, – наконец нехотя сказал Ириней. - Видел сам человека, который не пошёл за ним. Был резчик по камню, жил близ Изберилла. Отличный был мастер. После того как увидел Белого оленя, не провёл ни одной линии резцом. Говорил, что недостоин. В конце концов, пьяный упал с обрыва. Погубленная жизнь.

Касьян помолчал некоторое время, частью отдавая дать памяти незнакомого ему резчика, частью погружаясь в привычное при обсуждении этой легенды чувство страха, смешанного с восторженным любопытством.

- А второй случай? – спросил через минуту.

- Второй? Да, и второй такой был. - И тут Ириней замолчал и ни слова больше не произнёс на эту тему, как Касьян ни выспрашивал.

***

Пролетали дни, как костяшки на счётах, складывались в недели, а потом и в месяцы. Прошла золотая осень, листья опали, снег ещё не выпал, деревья стояли чёрные. Ветер завывал в расщелинах скал.

Касьян не уставал радоваться тому, что у него теперь хорошая одежда.

В доме было тепло, кололи дрова, топили. Когда заходили в деревню, бабушка Мара подарила несколько вышитых занавесей с жар-птицами. Повесили, стало уютно.

Ириней добавил занятий, часть из которых ставила Касьяна в тупик.

Он не имел ничего против борьбы и владения ножом и мечом, ему это нравилось, и он понимал нужность этих умений. Хотя само обучение казалось ему странным, требовалось изо дня в день повторять одни и те же движения, рывки, повороты, чтобы они стали такими же естественными, как дыхание. Однако как-то в деревне он встретил знакомого парня, на несколько лет старше себя и гораздо тяжелее, они начали в шутку бороться, и Касьян, совершенно неожиданно для себя, обнаружил, что уронил своего противника наземь и сидит на нём, к общему изумлению всех присутствующих. После этого он понял смысл таких бесконечных повторений.

Ириней вообще требовал терпения, а также самообладания, хладнокровия и смелости.

- А ты использовал это всё на деле? – спросил как-то Касьян.

Ириней ответил немногословно.

- Приходилось.

Появился и другой предмет – язык южного царства, Юоремайи. Касьяну так странно казалось, что где-то живёт множество людей, которые понимают эти певучие сочетания звуков, такие, что слова почти и не разделялись, невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.

А письмо их – это была вообще головоломка. Буквы смешивались со сложными символами, которые могли означать то пятое, то десятое, в зависимости от соседних букв, положения в тексте, а иногда – и от времени написания, которое тут же отдельным знаком отображалось.

Зато Ириней владел этим языком в совершенстве.

- Откуда ты так хорошо его знаешь? – спросил как-то Касьян. – Ты жил там?

- Жил когда-то, - ответил Ириней. – Но я его всегда неплохо знал. Я уроженец Талаяма. Там почти всем этот язык известен.

Касьян нахмурился, припоминая. Что-то он об этом слышал, ещё в Сини. Что-то тревожное, связанное с войной.

- Где это?

- Есть область такая на побережье, там, где река Тала впадает в море. Такой лакомый кусок, равнобедренный треугольник, боковые стороны которого ограничены горными цепями, а основание – береговой линией.

Он с усмешкой ткнул в лежащий на столе лист с перечёркнутыми чертежами Касьяна.

- Для кого лакомый? Почему?

- Для нашего царства, Трилады, чтобы получить выход к морю. Для южного царства, Юоремайи, чтобы не давать Триладе выход к морю. Долгая это история. – Ириней поднялся со скамьи, отодвинул занавесь, выглянул во двор, скупо припорошённый снегом. Потом неторопливо продолжил. - Когда-то в течение нескольких веков был Талаям отдельным государством, небольшим, но преуспевающим. Жители плавали по морям, занимались торговлей, были неплохими воинами, отстроили отличную крепость, даже Юоремайя их не трогала. Но более сотни лет назад пресеклась царствующая династия, образовалось два претендента на престол, один призвал на помощь Юоремайю, второй – Триладу, чьё могущество как раз окрепло к тому времени. И началась большая война за Талаям, ещё до нашего с тобой рождения. Продолжалась лет тридцать.

- И что дальше? – заинтересованно спросил Касьян.

- Трилада победила. Получила крепость Талаям и выход к морю. Но победа не была полной. В дельте Талы множество островов. Война за них продолжалась. Трилада держала крепость и ближайшие поселения, Юоремайя нападала со стороны моря, острова переходили из рук в руки. Множество людей гибло, хозяйство приходило в упадок. Так бы и по сей день продолжалось, если бы не великий Дим Фо.

Касьян знал это имя. Оно было написано на развороте одной из книг, которые давал ему читать и переписывать Ириней. “Инкунабулы” она называлась. Дим Фо. “Инкунабулы”.

- Что же он сделал?

Ириней потёр ладони одна о другую.

- Он придумал Игру. Дим Фо сказал – зачем гибнуть людям, если острова постоянно меняют владельцев без особого проку. Большая часть этих островов не слишком ценна –неприступные утёсы, поросшие кустарником. Но попадаются и населённые.

В общем, Дим Фо нашёл способ, чтобы государи Трилады и Юоремайи играли друг с другом в особенную Игру, где выигрыш – острова Талаяма. Кто выигрывает, в подчинение того переходит тот или иной остров. Тогда он имеет право разместить там сторожевую заставу.

Все тогда настолько устали от многолетней войны, что согласились. Был заключён вечный договор. Трилада владеет городом Талаям, острова переходят из рук в руки. Существует, конечно, опасность для Трилады, если Юоремайя отыграет слишком много островов в восточной части дельты, сосредоточит силы и предпримет попытку отбить Талаям. А он для нас очень важен, это единственный путь, ведущий к заморским землям.

Но пока такого не было. И договор соблюдался честно. Бывают порой стычки, но это всё же не война.

- Как они играют? Они же так далеко друг от друга.

- С помощью волшебства, которое тебе так нравится.

- Значит, от волшебства может быть польза?

- Может, конечно, - с явной неохотой отозвался Ириней, помолчав. - Это я его не люблю. Наверно, потому что не понимаю.

После этого разговора Ириней стал нередко рассказывать Касьяну о разных землях, о том, где они расположены, об их обычаях. А однажды извлёк из сундука какие-то чудные вещи из серебра – палочки с несколькими острыми зубцами, щипчики, ножи в виде лопаток, ни на что толковое не пригодные, правда, довольно красивые.

На вопрос – что это? – пояснил, что этим пользуются за столом в царских дворцах, и надо бы Касьяну на всякий случай овладеть искусством их применения.

Тут Касьян, который кроме ложки ничего не видывал, было воспротивился.

- Я же живу в лесу! Зачем мне это знать?

- Думаешь, тебе удастся всю жизнь провести в лесу? – осведомился Ириней, и невинное это замечание дало Касьяну пищу для размышления о своём будущем на несколько недель вперёд.

“На севере же расположено великое царство Трилада.

Три лада, как рассказывают жители этой страны, суть три силы природы, к ним благосклонные - плодородная земля, щедрые речные воды и горы, изобилующие самоцветами. Все лады созвучны друг другу и создают единую гармонию для процветания царства.

Столица Трилады – град Изберилл. Называется он так, потому что богато украшен драгоценными каменьями, особенно же изделиями из берилла”.

Дим Фо, “Хроники”

Читай, Касьян, читай.

А будущее приближалось своим чередом, становилось настоящим, а затем и прошлым.

Ближе к концу зимы произошло удивительное и пугающее событие.

Ириней как-то вскользь сказал Касьяну.

- Знаешь, в ближайшее время могут быть странные явления в небе.

- Какие?

- Словно солнце потускнеет. Если это произойдёт, когда меня рядом не будет, не пугайся.

Касьян испугался заранее. Вдруг вспомнился уже позабытый страх перед Иринеем, перед его таинственными познаниями.

- Почему солнце потускнеет? – спросил тихо, но с опаской. - Погаснет? Насовсем?

- Да нет. – Ириней поморщился. – Потускнеет ненадолго. На несколько минут. А может, и не будет тускнеть, может я и ошибаюсь.

Касьян несколько дней озабоченно поглядывал на солнце, словно опасаясь, что кто-то его украдёт. Но солнца и так не было видно за тучами. Лишь через неделю облачность поредела, истончилась, из плотной завесы превратилось в тонкий покров.

И тут всё и случилось.

Случилось по дороге в Синь, уже у самой деревни.

Был обычный зимний день, наполненный обычным неярким светом и обычными звуками. Громко каркали вороны. Порой слышался собачий лай и человеческие голоса. Солнечный диск был ясно виден, чёткий, но безобидный для глаз за туманной пеленой.

Впрочем, Касьян на него не смотрел, заботясь о том, чтобы поспевать за Иринеем.

Громкий возглас донёсся со стороны деревни. Один, потом другой.

- Что там? – встревоженно спросил Касьян.

- Придём – увидим, - бросил Ириней на ходу.

Немного потемнело. В воздухе словно появилась чернота. Касьян моргнул, подумав, что ему показалось.

Нет, не показалось.

Истошный вопль из какого-то людского обиталища, полный ужаса.

Ириней резко остановился, так что мальчик чуть не налетел на него, и вздёрнул голову вверх.

- Ого! – воскликнул он.

Касьян забежал вперёд и тоже посмотрел в небо.

За тонким слоем облачного пуха на тускло-жёлтый круг солнца наползал другой круг, тёмный. Он отожрал уже почти четверть дневного светила.

Касьян поднёс сжатые кулаки к губам, подавив готовый вырваться крик. Даже сейчас, в минуту мирового бедствия, он подумал о том, что Ириней такую потерю самообладания не одобрит.

Солнце исчезало, медленно, но неумолимо. Треть.

Ириней взял Касьяна за плечо.

- Смотри! – крикнул он громко, словно удивительное явление должно было не только погасить свет, но и приглушить звуки. – Такое очень редко бывает.

Касьян смотрел.

Половина. Ещё меньше. Оставался полумесяц, всё более истончающийся.

Свет мерк.

Стало темно, как ночью. На месте солнца расположился абсолютно чёрный диск. Вокруг него разлилось белое пламя.

И воцарилось абсолютная тишь. Крики ужаса прекратились. Псы замолчали. Смолкли даже вороны. Всё живое замерло. Никто не знал, что в этом тёмном новом мире делать.

Наваждение продолжалось совсем недолго, минуту или чуть более. Потом чернота стала сдвигаться, и край солнца выглянул из-за неё. Робко, осторожно. Потом ещё чуть-чуть.

Страшное, неведомое уходило не торопясь, явив миру своё могущество, показав воочию, что не всё так просто и незыблемо, как порой кажется смертному.

Ириней торжествующе улыбался.

- Что это было? – выдохнул Касьян, когда тьма уже почти сползла с солнца.

- Природное явление. Называется – затмение солнца. – Ириней нагнулся, захватил горсть снега и стал катать ее в ладонях.

- Никогда такого не видел.

- Неудивительно. Это нечасто бывает. Другое небесное тело проходит между нами и солнцем. – Он скатал снежок и показал его Касьяну. – Примерно такое, только большое. Скорее всего, это Луна.

- Луна? Почему мы тогда не видим её рядом с солнцем?

- Потому что солнечные лучи её затмевают. – Ириней размахнулся и запустил снежок в ближайшую ёлку. – В Юоремайе есть специальные таблицы, по которым тамошние мудрецы предсказывают затмения, учитывая предполагаемое движение Луны. И очень точно, и даже для разных земель. Я из них как раз и знал о том, что оно может произойти, посмотрел, когда жил там.

- Как они составляют эти таблицы?

- Наблюдают. Многие годы. Сотни лет. В Юоремайе это очень важно, они не боятся затмений, как другие народы, а поклоняются им. Ждут их, считают милостью богов.

Касьян умолк, задумавшись. Опасным и болезненно извращённым показалось ему южное царство, Юоремайя – кто знает, чего ждать от людей, которые поклоняются такой страсти? И язык у них какой-то вывихнутый.

Деревня гудела, жители взбудораженно метались. При виде Иринея с Касьяном, точнее, в основном при виде Иринея, конечно, перепуганная толпа повалила в их сторону. Вперёд выступил кузнец, хоть и владеющий собой, но явно встревоженный.

- Ты как раз кстати, чародей. Что это было? – степенно спросил кузнец. – Растолкуй нам.

Ириней успокаивающе кивнул, повернулся к людям и стал повторять то, что говорил Касьяну про затмение. Толпа внимала.

Касьян, уже слышавший это, пробежал по улице, поглядывая по сторонам – кто чем занят? Почти все были напуганы, кто больше, кто меньше.

Только одна бабушка Мара преспокойно выбивала половики во дворе.

- Видела я уже такое за свою жизнь, - безмятежно заявила она. – И ничего, жива. Солнце – не монета, его так просто не украдёшь.

На обратном пути Ириней задумчиво сказал:

- Хорошая у вас деревня.

- Почему? – спросил Касьян, удивившись этому замечанию, сделанному ни с того ни с сего.

- Сам посуди – такое непонятное, страшное событие, и тут вдруг появляюсь я – человек со стороны, непонятный. Знавал я места, где такого гостя сразу бы сожгли, обвинив во всех бедах, прошлых и будущих. Да и тебя заодно. А тут ничего. Выслушали, поняли. Даже поблагодарили.

И опять Касьян подивился чужим обычаям. В его краях никогда ничего такого не бывало.

Глава 2.5. Лес

Просвистело ещё несколько месяцев. Учёба, быт, охота. Скучно не было. Ходили в Синь. Ездили в Ожерелье на ярмарку. Касьяну показалось очень большим это поселение.

Много говорили. Он сам чувствовал, что взрослеет, что многие вещи видит по-другому.

Запоминались беседы об устройстве мира, о планетах и звёздах, о земном диске. Касьян уже прочитал частично “Инкунабулы” Дим Фо, даже кое-что там понял и втайне этим гордился.

Совсем недавно он знал только, что звёзды похожи на яблоки. Теперь же такое представление казалось ему ужасно наивным.

Как-то в начале лета в дождливый день сидели в гроте, делали мелкую ручную работу и в очередной раз говорили обо всём этом.

И Ириней вдруг обмолвился:

- Иногда думаю, действительно ли наша Земля имеет вид диска?

Касьян даже возмутился.

- Это все знают! Так написано у Дим Фо. И в других книгах тоже.

Ириней вздохнул, прошёлся по пещере, выглянул наружу. Там лил дождь, тяжёлые капли сыпались с ветки на ветку. Но дальше над лесом в облаках был просвет, через который спускался куда-то далеко световой столб.

В пещере было уютно, поленья потрескивали в костре.

- Мы слишком мало знаем о мире, - сказал Ириней, вернувшись к Касьяну. - Книги писали великие учёные, но и они не всё знали.

- Обломки из первых светил образовали Землю, имеющую вид диска, - уверенно сказал Касьян. - А в центре этого диска расположен стольный град Изберилл.

Ириней улыбнулся, взял палку, поворошил в костре поленья. Рассыпался сноп искр.

Он делал это так долго, что Касьян решил, он больше ничего и не скажет.

- Я много путешествовал по миру, и многие страны увидел, - произнёс, наконец, Ириней. – И знаешь, что странно - в каждой стране говорили мне, что именно их стольный град в центре диска находится.

Касьян озадаченно сдвинул брови.

- Они ошибаются.

- Особенно интересно было с кочевниками, - неторопливо продолжал Ириней. - Они ведь перемещаются часто, и город их перемещается. Но каждый раз, когда они раскидывают шатры своей столицы на новом месте, то столица эта оказывается в центре земного диска.

Касьян засмеялся.

- Вот тёмные люди.

- Вовсе нет, - одёрнул его Ириней. – Они очень умные и очень много знают о мире. Шатры у них огромные, ты таких домов не видывал. Такие яркие, пёстрые.

- Как же они объясняют это перемещение центра?

- Они говорят, что по мере движения их столицы земля меняет форму. Будто вместе с ними движется.

Касьян упрямо покачал головой.

- Всё равно они ошибаются. Изберилл в центре диска.

- Для нас – да, - загадочно обронил Ириней, оставив Касьяна в недоумении.

***

Несмотря на эти долгие разговоры, на постоянное их общение, Касьян о своём учителе знал, в сущности, очень мало. Ему было известно, что Ириней родом из Талаяма, что он много чего повидал, много чего умеет и был принят в царских дворцах, что он пишет учёные труды. Вот, собственно, и всё.

Есть ли у него семья? Или была ли? Почему он живёт в этой глуши? Впрочем, эти вопросы лишь изредка возникали у Касьяна и не занимали его настолько, чтобы спросить напрямую. А сам Ириней не рассказывал.

Порой его явно что-то угнетало, он замыкался в себе, становился невнимателен и немногословен. Тогда он в тёплое время ночевал в пещере, сидел, смотрел на огонь. Нет, ничего не пил и ничем себя не одурманивал, как бывало в деревне с некоторыми, просто отрешённо смотрел на огонь. Касьяна отсылал, резко, кратко.

- Иди спать. И не суйся сюда сегодня.

На следующий день всё бывало уже по-прежнему.

Впрочем, один раз Касьян почему-то проснулся на заре, и не мог заснуть снова. Удивился, встал, оделся, вышел из дома. За деревьями слабо рдел красный рассвет. Было холодно.

Касьян побродил по двору, сходил за водой к роднику, потом заглянул в грот. Ириней спал на подстилке у погасшего костра. Мальчик осторожно зашёл, коснулся его руки, она была ледяной.

Касьян на миг даже перепугался.

Да нет, дышит.

“И зачем он так?” – с неожиданной жалостью подумал Касьян. Постоял минуту в нерешительности.

Ведь узнает, что он ослушался, и обругать может. Бывали такие случаи.

“Не суйся сюда”. Просто уйти?

Спящий пошевелился, сжался, тщетно пытаясь устроиться поудобнее в утреннем холоде.

“Ну и ладно”, - проворчал про себя Касьян и пошёл в дом за одеялом.

Когда он накрывал Иринея, то тот повернул голову и пробормотал во сне:

- Надо было сразу...

- Что – сразу? – шёпотом спросил Касьян, впрочем, сознавая, что тот его не слышит.

Ириней произнёс ещё несколько неразборчивых фраз на языке Юоремайи. Касьян не слишком хорошо его понимал, смог уловить только обрывок:

- Так не должно быть. Тэс, уедем.

Касьян молча поправил одеяло и вышел. С кем и откуда Ириней хотел уехать? Касьян в то утро от души его жалел, но помочь больше ничем не мог.

Ириней, кстати, про одеяло ничего не сказал. Ни плохого, ни хорошего. Касьян потом заметил, что он не стал его уносить, а свернул и положил в гроте в один из ящиков, где хранилась всякая утварь.

Вдруг понадобится.

Хоть так.

***

И всё-таки он спросил через несколько дней, к слову пришлось.

- Почему ты обосновался здесь, Ириней? Вдали от людей, от других учёных, от библиотек? Ведь есть же они где-то.

Ириней вздохнул.

- Почему я обосновался вдали от людей – тому причина была. Веская. Теперь её нет, и нет смысла о ней рассказывать.

- И ты мог бы вернуться к людям? Например, в Изберилл?

Его собеседник ответил вопросом на вопрос.

- А ты хотел бы в Изберилл?

Касьян сосредоточенно сдвинул брови, обдумывая ответ.

- Не знаю… Я люблю эти места. Я был бы огорчён, если бы пришлось их покинуть, но и рад тоже… потому что посмотреть мир очень хочется.

- Когда-нибудь увидишь… - неопределённо пообещал учитель.

- А ты? – уточнил Касьян.

Ириней нахмурился, потёр костяшками пальцев подбородок.

- Видишь ли, Касьян… Вряд ли я могу появиться в Изберилле. Если ты помнишь, царь дал мне поручение.

- Да, конечно, - живо вспомнил Касьян. - Труд по устройству нашего мира.

- Точно, молодец. Так вот, у меня для царя ничего нет. Я много наблюдал. Ставил много опытов. Изучал силы природы, движения светил, мир животных и растений, минералы и металлы. Делал карты. Но это всё не совсем то.

- Почему не то? Это же удивительные вещи.

Ириней улыбнулся и помотал головой.

- Царю нужно великое открытие, которое изменит мир и прославит его имя. А это так, мелочи.

Касьян почтительно замолк. Он в мыслях царей ничего не понимал.

- Да и работается здесь спокойнее, чем в городах, - продолжал Ириней. – Кстати, необычное место есть здесь. Я его тебе собирался показать. Чуть позже.

- Когда?

- Когда будет летнее солнцестояние.

Горная гряда, у которой примостилось жилище Иринея с Касьяном, начиналась в этих краях и тянулась далее к северу. Горы были не слишком высоки, у подножия зарастали лесом, у вершин их покрывала низкорослая трава. Изредка встречались настоящие скалы, острые пики, без растительности.

Касьян привык бродить по этим склонам. Охотились, искали травы; иной раз самоцветы попадались – зелёные, фиолетовые, рыжие. Но в ночь на солнцестояние Ириней привёл его в место, где он раньше не был никогда. Недалеко, а откуда знать было, что стоит слазить именно на эту гору?

Встали задолго до рассвета, можно было б и не ложиться. Шли в темноте, хоть и по местам, где каждая ветка знакома, а всё равно ночью всё иначе. Наконец, добрались до подъёма.

- Что там? – спросил Касьян, мотнув головой вверх.

- Увидишь.

- А как мы туда в темноте полезем?

Ириней запалил свечу. Сперва склон был довольно пологий. Ломались под ногами стебли, похрустывали мелкие камешки. Потом выплыл из мрака высокий шероховатый уступ, грозно нависший над пришельцами. Ириней ускорил шаг и завернул за него.

Касьян догнал спутника, даже забежал вперёд. Пламя освещало ведущие вверх каменные ступени.

- Ого! – шёпотом воскликнул Касьян. – Вот это да, кто их сделал?

Ириней развёл руками, и огонёк дрогнул.

- Это не те, кто делал рисунки в пещере? – предположил Касьян.

- Да, думаю, это они (*). Полезай, только осторожно.

(*) Либо Ириней ошибается, либо здесь искусство и технология развивались иначе. В нашем мире возраст наскальной живописи измеряется десятками тысяч лет, а мегалитические сооружения строились гораздо позже – не ранее 5 тысяч лет до н.э.

Вскоре они по узким теснинам выбрались на плоскую вершину горы. Справа от них, в северной части, была груда крупных валунов. В остальном площадка казалась почти ровной, но разглядеть что-то было трудно.

- А теперь ждём, - сказал Ириней и уселся на землю, прислонившись к поросшему мхом камню. – Скоро рассвет.

Присел и Касьян. Бродить по площадке было опасно, можно сорваться впотьмах. Да и всё равно не видно ничего.

Невыспавшийся, он незаметно для себя задремал и встрепенулся от запоздалого крика ночной птицы. Сперва даже не понял, где он, недоумённо посмотрел по сторонам.

Явно светлело. Бледное зарево разливалось по окоёму.

Через несколько минут на востоке зарозовело. Стало лучше видно, оказалось, что площадка не пуста, на ней расставлены какие-то предметы, довольно большие, с рост человека.

Касьян потянулся, поднялся и пошёл их рассматривать.

Большей частью это были каменные столбы. Казалось, они были расположены не просто так, случайно, а в определённом порядке, словно какой-то великан решил поиграть здесь в городки.

Сколько их?

Шесть пар каменных столбов – три с западной стороны площадки, три с восточной.

Высокий каменный столб, суженный в верхней части – почти посередине площадки.

Вокруг него расставлены валуны по кругу.

Меж тем небо на востоке покрылось переливами цвета. Фиолетовый, голубой, жёлтый, белый, оранжевый, розовый, серый – да что там! – десятки, сотни оттенков смешались, заполнили пространство.

Ириней подошёл незаметно к стоящему у центрального камня Касьяну.

- Смотри. – Он указал на два столба ближе к северо-востоку.

И, словно повинуясь его слову, ровно между этими двумя столбами появилась над лесом огненная полоса. То поднималось солнце.

Касьян, как то было ему свойственно, залюбовался красками восхода, но Иринея не это интересовало.

- Сегодня день летнего солнцестояния, день высокого солнца, - деловито сообщил он Касьяну. – В этот день с того места, где мы стоим, восход солнца можно наблюдать между этих двух столбов. Это самая северная точка восхода. Потом, понемногу, каждый день она будет смещаться к югу. В день осеннего равноденствия ты увидел бы солнце там.

Он ткнул на два столба прямо на востоке.

- Ты слышишь меня, Касьян?

Касьян с трудом оторвал взгляд от небосвода. Перед ним было зрелище, от которого невозможно оторваться, и которое бессмысленно описывать из-за бедности человеческих языков.

- Слышу, конечно.

- Где будет солнце в день равноденствия?

- Там. – Касьян мотнул головой в среднюю пару столбов.

- Хорошо. Потом восход будет перемещаться на юг, и в день зимнего солнцестояния окажется между тех столбов.

Он махнул на юго-восток.

- И с закатом ровно то же самое. Закат – у противоположных западных столбов.

- Почему так?

- Да вот непонятно. – Ириней рассеянно посмотрел на восход. – Сколько везде наблюдают, но толком не могут объяснить. Во многих землях есть такие сооружения для слежения за светилами, их называют обсерватории. Но эта, наверно, самая древняя из тех, что сохранились.

Пока они говорили, солнце совсем выбралось из-под окоёма и лежало на краю неба, рыжее, вечно юное, звонкое.

- А это зачем? – Касьян указал на валуны и высокий столб посередине.

- Для измерения высоты солнца по тени. Для измерения времени. Такой столб называется гномон. Попозже объясню.

- Думаешь, это строили те люди, которые жили в пещере?.. – полувопросительно пробормотал Касьян и прошёлся ещё раз туда-сюда, внимательно рассматривая камни.

- Не ищи Белого оленя, его здесь нет, - раздался от гномона насмешливый голос Иринея.

Касьян смутился.

- Откуда ты знаешь, что я ищу его?

- Нетрудно догадаться.

***

Год 1095 от воцарения

Темия Гремиталада

Щёлк, щёлк. Времени было всё равно, измеряют его или нет. Один день сменял другой. Месяц сменял месяц. Год сменял год.

Читатель, устроившись поудобнее на диване и попивая кофе, уже задумывается, долго ли ещё придётся ему вместе с героями в лесу сидеть, и когда же начнётся какая-то движуха, action, развитие действия, в общем.

Подожди, нетерпеливый читатель. Налей себе ещё чашечку. Скоро уже поток событий, текущий пока по равнине медленно и плавно, устремится в теснину, закипит, вспенится бурунами и удовлетворит твою охоту к перемене мест.

Но о нескольких событиях ещё придётся упомянуть, поскольку они важны для дальнейшего повествования.

Как-то ловил Касьян рыбу на одном из небольших лесных озёр. Был он к этому времени уже почти взрослый юноша.

Лов шёл неудачно, и Касьян, махнув рукой, решил возвращаться. По дороге попалось грибное место, он лениво нагнулся за одним белым, за другим, потом увлёкся. Рыбы нет, хоть грибы будут.

Но сбор грибов - коварное занятие, и оно увело его с прямого пути. Опомнился Касьян, когда уже забрёл в места, где обычно не бывал.

Заблудиться в лесу средь бела дня он не мог, конечно. Прикинув положение солнца и оценив, где находится дом, Касьян пошёл напрямик.

Через полчаса он вышел на место, которое называли в Сини большой прогалиной.

Хорошо тут было. Пестрокрылые бабочки кружились над травами. Пахло земляникой. Касьян наклонился, сорвал пару крупных ягод. Сладкие.

В середине поляны вздымался холм, высокий, но пологий. Склон холма порос ромашками.

Безмятежно обвёл Касьян взглядом мирную картину. Прилечь бы тут, хотя жарковато. Зажужжал шмель, потом быстро умолк, опустившись на цветок, согнувшийся под его тяжестью. Снова взмахнул крыльями, и полетел в сторону холма.

А холм высокий, повыше деревьев. Касьян рассеянно сорвал ещё землянику. Когда-то раньше он слышал про такое место. Кто-то рассказывал про него.

И тут его вдруг как ледяной водой окатило. Конечно, рассказывал! Ещё как. Он вспомнил, кто это был.

Тот давний рассказ кузнеца, когда он в первый раз услышал об Иринее! Это ж то самое место. Большая прогалина, чтоб ей. Здесь была гроза, клубились тучи, здесь перепуганные жители деревни везли телегу с коровьей тушей. Здесь погибли волки.

Трудно сейчас поверить. Но эта жуткая сцена разыгралась именно здесь.

Вот занесло!

Первым его побуждением было обойти поляну по краешку и скорее покинуть это место. Но он медлил.

Ириней говорил, что не нужно бояться ничего. Можно быть осторожным, но бояться не надо ни человека, ни дикого зверя, ни иного существа или явления. Страх притупляет разум.

“Я струсил? Чем могут угрожать мёртвые волки средь бела дня?”

Ничем.

Но в памяти всплывали, непрошенные, обрывки из мрачного рассказа кузнеца.

“Тучи, совершенно чёрные, никогда таких не видывал, заполнили всё небо над прогалиной. Они всё время тревожно клубились, словно нечисть какая-то баламутила их сверху”.

“Молния полыхнула прямо напротив нас зигзагом, гигантская трещина, расколовшая небо, задержалась на несколько мгновений, озарив оскаленные волчьи морды, и померкла”.

Он стоял, кусая губы.

А велик соблазн вечером небрежно бросить Иринею: “А, ещё случайно забрёл на большую прогалину, ну, помнишь её, то самое место. Сейчас хорошо там”.

Если испугаться и уйти, не получится так сделать. Стыдно будет.

Ладно.

В конце концов, сейчас нет ни грозы, ни волков.

Касьян полез вверх по склону. Торчали из земли крупные камни с острыми гранями. Палило солнце. Наверно, он поднимается быстрее, чем тогда кузнец с товарищами, они ещё с телегой возились.

Конечно, быстрее. Ему хотелось скорее покончить с этим испытанием, которое он сам себе выдумал, поэтому он почти бежал.

Добрался до макушки холма.

Глава 2.6. Лес

На вершине была сухая, будто вытоптанная земля. То ли солнце её иссушило, то ли танцы тут устраивала лунными ночами лесная нежить. Трава редкая, ломкая.

Он ожидал увидеть груду костей. Её не было. Много уже лет прошло, давно звери всё растащили.

На самом высоком месте, наверно, именно там, где некогда Ириней установил металлический стержень, стоял чёрный камень. Не лежал, а именно стоял, вкопанный в землю.

На камне была выбита надпись. Касьян взглянул на неё и присвистнул от удивления.

Небеса, язык Юоремайи! Во всей округе было только два человека, способные её разобрать. Ириней и он сам.

Надпись была немногословна. “Покойся с миром”. И сложный иероглиф, обозначающий имя. Касьян не смог понять, как он читается. Но вид запомнил.

Ниже надписи оказался рисунок. Круг внутри круга. Внешний круг был выщерблен и казался светлее поверхности камня.

Солнечный круг. Внутренний – тёмный, внешний - светлый. Знак поклонения затмению в Юоремайе.

От любопытства всякий страх у Касьяна пропал.

Впрочем, он не сомневался, откуда взялось надгробие.

Вскоре после драмы на холме Ириней вернулся и похоронил здесь бурого волка. Прикатил камень, их тут легко найти, и выбил эту надпись. Но зачем? И главное, почему на этом языке, почему знак затмения?

Касьян побродил еще вокруг. За камнем торчала из земли желтоватая острая палочка, он наклонился, потянул. Да, вот оно, вещественное свидетельство происшедшего, обломок кости. Повертел в руках, вернул кость лесу.

Домой он шёл, терзаемый любопытством, но почему-то уверенный в том, что ничего он сейчас не узнает.

Так и вышло. Разговор недолгий получился.

- Я сегодня случайно забрёл на большую прогалину. Помнишь её?

- А, - немногословно отозвался его собеседник, - и что?

- Я нашёл на холме надгробие, - как можно небрежнее заметил Касьян. - И на нём выбит знак затмения.

- Может, и выбит.

- Это ведь там зарыт бурый волк?

Ириней посмотрел на него отрешённо. Потом бросил:

- За водой сходи. Вёдра пустые.

Тем дело и кончилось.

***

Год 1096 от воцарения

Темия Гремиталада.

Миновал ещё год. В середине весны произошло событие, совершенно перевернувшее жизнь Касьяна. Точнее, то было не событие, а озарение.

Снизошло это озарение на его учителя.

Касьян, хоть и почти взрослый уже был, так его до конца и не понимал. Ириней много работал, вёл рутинные наблюдения за небом, ставил опыты, писал в той колдовской книге, многому учил Касьяна. Кладезь знаний его был, казалось, неисчерпаем.

Жили они спокойно и размеренно, но этой весной что-то изменилось. На Иринея напала какая-то одержимость. Он забывал есть и спать. Целые дни что-то рисовал, чертил, делал вычисления, перечёркивал, с досадой кидал Касьяну неудачное для зачистки и снова чертил. Делал то же самое и ночью, пользуясь увеличением светлого времени суток, да и в тёмное время продолжал – палил дорогие свечи.

Касьян видел эти бесчисленные чертежи. Изображалось на них одно - земной диск. Так, сяк. Сверху, в виде круга, сбоку, в виде линии. В окружении светил и без них.

Земной диск, тот самый, что висит в пространстве без опоры. Что в нём? Ну диск и диск.

- Что ты делаешь? – спрашивал Касьян. – Я могу тебе помочь?

Ириней вскидывал на него воспалённые глаза и отрицательно качал головой.

Но как-то всё же ответил вопросом на вопрос.

- Вот скажи мне, Касьян… Почему мы считаем, что Земля - круглый диск? Почему не треугольник, не квадрат, не звезда?

Касьян быстро прокрутил в уме труды учёных из библиотеки Иринея, к тому времени подробно им изученные.

- Круг – более совершенная форма.

- Вот то-то и оно! Почему Земля суть диск, а другие небесные тела шаровидные?

Касьян задумался. В книгах не было этого разъяснения, только описание картины мира.

- Я не знаю, - ответил он не без досады.

Ириней глубоко вздохнул, откинулся на спинку скамьи.

- Мне кажется, я близок к решению этой задачи.

В его синих глазах вспыхивал лихорадочный блеск. Перо в пальцах подрагивало.

- Тебе отдохнуть надо, - убеждённо сказал Касьян.

- Не могу. – Ириней кинул перо, потёр лоб тыльной стороной ладони. - Надо, но не могу. Какой-то детали не хватает. Пока не найду, не успокоюсь.

- Может, ты её ещё год искать будешь.

Ириней хватил кулаком по столу так, что стоящие на нём предметы подпрыгнули. Перо соскользнуло и улетело к печи. Но ответил почти спокойно:

- Нет. Один шаг остался. Я уже всё понял, Касьян.

Касьян вздохнул, поднял перо, положил на место.

- Ладно.

Перечить явно не имело смысла.

- Я всё понял, - упрямо повторил Ириней. – Но нужно доказательство. Сейчас даже ты не поверишь. Трудно поверить в то, что противоречит нашим чувствам.

Беспокоило это всё Касьяна. Он верил в Иринея безоговорочно, однако видел, что тот вступил на скользкий лёд, нащупал нечто удивительное, никем ранее не мыслимое. Куда это заведёт?

Но Касьян совершенно не предполагал, какой неожиданный поворот примут события.

Развязка наступила довольно скоро.

Однажды утром Ириней растолкал Касьяна.

- Вставай!

- Что случилось? – встревоженно спросил Касьян, приподнимаясь на локте.

- Пока ничего, - ответил Ириней, и Касьян, взглянув ему в лицо, увидел, что тот улыбается. – Вставай. Давно ты с мечом не упражнялся.

- С кем упражняться-то было? – довольно непочтительно буркнул Касьян. Перемене настроения учителя он обрадовался, но решил ничего не говорить, пока Ириней не объяснит, чем она вызвана.

- Так удары бы отрабатывал. Всё забыл, небось. Давай, жду во дворе.

Дверь за ним закрылась.

Касьян встал, оделся, плеснул в лицо воды. Спать почти не хотелось, было не так уж и рано.Вышел на крыльцо.

- Бери меч! – прозвучал вызов.

Касьян взял, почувствовав в руке бодрящую, вселяющую уверенность тяжесть оружия.

***

В третий раз меч, выбитый из руки Касьяна, со звоном полетел в пыль.

- Плохо, Касьян! – подытожил Ириней. - Думаешь, тебе это не понадобится? Это твоя жизнь, между прочим. А может, и не только твоя. И не только жизнь.

- Так нечестно, - тяжело дыша, выпалил Касьян. – Ты лучше владеешь мечом.

- Думаешь, судьба выставит тебе равного по силе противника? Возможно, тебе придётся иметь дело с людьми, которые владеют мечом гораздо ловчее меня.

Ириней посерьёзнел, вставляя оружие в ножны.

- Ладно. Мы ещё к этому вернёмся. Пошли перекусим, потом я тебе кое-что расскажу.

***

Через полчаса Касьян пытался вникнуть в нечто совершенно удивительное.

Ириней снова улыбался. Не просто улыбался, прямо светился от какого-то внутреннего огня, от страсти первооткрывателя. Касьян его никогда таким не видел.

- Ты, безусловно, помнишь “Инкунабулы” Дим Фо, Касьян. Из света возникли частицы, они образовали первые светила, которые, догорев, образовали из пепла земной диск.

- Помню.

- Не умаляя значения трудов Дим Фо и восхищаясь ими, мы в то же время должны постоянно перепроверять его умозаключения. Либо мы удостоверимся в том, что они верны, либо откроем нечто новое, и продвинем дальше мысль человеческую. Мы не должны бояться ошибиться или возразить кому-то, потому что мы ищем истину. Понимаешь?

Он внимательно посмотрел на Касьяна, тот молча кивнул.

- Итак, перехожу к главному. Мысль моя в том, что Земля – не диск. Земля – такой же шар, как и другие небесные тела.

Вот оно и прозвучало.

Надо сказать, по прежним обрывочным разговорам Касьян уже догадывался, к чему клонит учитель. Но всё равно услышать это было очень странно.

- Уверен, - весело сказал Ириней, - у тебя есть тысяча возражений. Выкладывай.

- Этого не может быть, - решительно заявил Касьян. – Почему мы тогда не видим, что Земля – шар?

- Земля слишком велика для нас. Представь себе муравья, сидящего на арбузе. Он тоже не понимает, что арбуз круглый.

- А почему мы тогда не падаем с Земли? Всё бы с неё соскальзывало, если бы она была круглая.

- Муравей тоже с арбуза не падает. Какая-то сила прижимает нас к поверхности. – Ириней облокотился на стол. – Я давно об этом думал, по многим причинам. Но не представлял, как проверить. А теперь знаю. И даже знаю, как вычислить размеры земного шара. Вот, как это выглядит.

И он протянул Касьяну кусок пергамента.

***

Читатель, следующий раздел можешь и пропустить. Ты-то ведь точно знаешь, что Земля имеет форму шара, а точнее - эллипсоида вращения. Тебе преподнесено на блюдечке то знание, до которого когда-то люди доходили умозрительно.

Но можно и прочитать, чтобы напомнить себе, как делать большие выводы из малых предпосылок.

***

Окружность. На неё спускаются справа параллельные линии. На круге три точки, от них идут радиусы в центр круга. Пересечения линий, обозначения углов.

Касьян с минуту смотрел на чертёж.

- Не понимаю. Это тот же диск. Прямые что значат?

- Это солнечные лучи.

- Тогда почему они падают на диск сбоку, а не сверху?

Ириней подался вперёд и постучал пальцем по нарисованной окружности.

- Потому что это не диск, Касьян, - сказал он тихо. - Это шар.

Касьян сглотнул, потёр подбородок ладонью.

- Представь, - настойчиво продолжал Ириней, - вот эта точка на окружности – Синь. Вот эти две – другие места, южнее. Насколько я помню, в разных местах солнечные лучи в одно и то же время падают на Землю под разными углами. В Сини этот угол кажется мне значительно больше, чем, скажем, в Юоремайе. Как это объяснить? С учётом некоторых других явлений – только искривлением земной поверхности.

Касьян, задумавшись, смотрел на чертёж.

- Если речь идёт только о том, что солнечные лучи падают на землю под разными углами, то есть и другое объяснение, - заметил он, наконец.

- Какое?

- Почему ты пришёл к выводу, что солнечные лучи падают на всю Землю параллельно? Возьмём свечу.

Он вскочил и действительно взял свечку с полки. Прихватил ещё пару маленьких берестяных туесков с солью, тут же стоявших.

- Смотри, если мы её зажжём и поставим перед ней туесок, тень от него упадёт в сторону, от свечи прямо противоположную. Если возьмём другой такой же туесок и поставим его чуть дальше, на одной линии с первой, то тень упадёт тоже прямо от свечи, только совсем не в ту же сторону, что первая. Потому что линии, соединяющие свечу и первый туесок, и свечу и второй туесок, направлены не в одну сторону. Понимаешь, что я хочу сказать, да?

Ириней одобрительно кивнул.

- Соображаешь.

- Кстати, - продолжал Касьян, - так расстояние до солнца можно узнать. Если знать расстояние между этими двумя точками на Земле.

Он указал на туески и добавил:

- И еще надо умудриться как-то произвести измерение одновременно.

Возражения его ничуть не умалили уверенности Иринея.

- Правильно, если бы Земля была плоской, так бы и было. Но я всё же уверен, что Земля шарообразна. Помнишь, я сказал, что есть ещё другие явления, которые склонили меня к этой мысли?

Заинтригованный, Касьян вскинул голову.

- Да, какие?

- Смотри, во-первых, из разных мест на Земле мы видим разные звёзды. Представь себе Ступицу (*), вокруг которой вертится весь небосвод. (*) Ступица (ударение на ‘и’) – здесь так называют Полярную звезду. Само слово “ступица” означает центральную часть колеса, соединяемую спицами с ободом.

Касьян представил.

- Вот если ты пойдёшь на юг, Ступица будет склоняться всё ниже и ниже к краю неба, а где-то очень далеко совсем исчезнет. Наоборот, если ты пойдёшь на север, Ступица будет подниматься. Наверно, однажды она окажется в зените, правда, пока никому не удалось это проверить. Но ведь если бы Земля была плоской, сколько бы ты по ней ни ходил, Ступица не меняла бы своего положения? Как думаешь?

- М-может быть, - запнулся Касьян.

- Хорошо, подумай об этом. Следующее рассуждение сложнее. Вспомни, в какое время суток Луна в первой четверти достигает наивысшей точки на небе?

Касьян удивлённо пожал плечами.

- На закате (*).

(*) Современный человек, скорее всего, смог бы ответить на этот вопрос, только потратив некоторое время на поиск в Интернете. Но в древние времена на небо смотрели гораздо чаще, поскольку движение небесных тел являлось единственным мерилом времени. Касьян даёт ответ, даже не задумываясь.

- Луна близка к зениту, а солнце у края неба. При этом мы видим, что солнцем освещена ровно половина Луны, к ней обращённая. Так можно сделать вывод, что солнечные лучи падают и на нас, и на Луну почти параллельно (*). А раз лучи параллельны – значит, поверхность Земли искривлена, другого объяснения разной высоте солнца в разных местах нет.

(*) Подробнее цепь рассуждений можно посмотреть в работе Аристарха Самосского “О величинах и расстояниях Солнца и Луны”, III век до н.э.

Ириней очень быстро набросал на листе прямоугольный треугольник с двумя длинными сторонами и очень маленькой стороной у прямого угла.

- Видишь, Земля и Луна – рядом, а Солнце – очень далеко. Поэтому лучи от него можно считать параллельными.

Касьян молча изучал рисунок.

***

- Ну и третье, - продолжил Ириней, - знаешь, эти легенды всех народов, что их столица в центре земного диска, не давали мне покоя. Если же предположить, что Земля – шар, так это и будет правильно. Какую точку ни возьми, она будет в центре.

Касьян поднял глаза.

- Не знаю. Может быть, ты и прав. Но это очень трудно представить и к этому трудно привыкнуть. Что ты хочешь с этим делать?

Ириней прищёлкнул пальцами.

- Правильный вопрос. Для начала я хочу перепроверить, не ошибся ли я с длиной тени. И заодно попробовать узнать величину земного шара. Для этого нужно всего лишь выполнить пару измерений. Есть лишь одна сложность - не существует способа произвести одновременные наблюдения в удалённых друг от друга местах. Но мы это сделаем.

- Как?

- Чтобы измерить высоту солнца, тебе придётся поехать в другое место.

Касьян на миг услышал стук собственного сердца.

- Куда?

- В Изберилл (*).

(*) Ириней предполагает повторить опыт, известный у нас как опыт Эратосфена. Надо отметить, что Эратосфену было проще, он точно знал, что в Сиене лучи в день летнего солнцестояния падают вертикально, не давая тени. Поэтому ему достаточно было в этот день измерить угол падения лучей в городе, расположенном севернее, в Александрии, и провести несложные вычисления. Ириней не знает угла падения лучей в другом месте, отсюда и необходимость одновременного измерения.

***

Он потерял дар речи.

Изберилл. Лучезарная столица.

Так это не просто картина на стене, которая так долго будоражила его воображение?

Ириней наклонил голову и смотрел на него со странным выражением, то ли с насмешкой, то ли с грустью.

- Поедешь?

- Конечно, поеду, - прошептал Касьян пересохшими от волнения губами.

Перед внутренним взором юноши теснились дворцы, толпы пёстрого народа, витые башни, золотые мосты, воины, акробаты, торговые ряды, зубчатые стены…

- Когда-то это должно было случиться, Касьян, - сказал Ириней, словно извиняясь.

Глава 3.1. Сборы

Говорилось уже ранее, что земной диск,

сложившийся из пепла светил догоревших,

заселили растения, и звери, и птицы, и люди.

Возникает вопрос, откуда явились все эти создания?

Дим Фо. “Инкунабулы”

***

Год 1096 от воцарения

Темия Гремиталада.

И всё завертелось, взвихрилось, заплясало и понеслось.

- Всё очень просто на самом деле, - объяснял Ириней уже в сотый раз. - Приедешь, вручишь письмо от меня. Дождёшься дня летнего солнцестояния. В этот день, ровно в полдень, измеришь высоту солнца. Там тоже есть обсерватория, вроде той, что на горе. И отправишься обратно. Понятно?

- Понятно, - не сразу ответил Касьян, перед внутренним взором которого заманчиво маячили башни Изберилла.

- И спустись с небес на землю, - недовольно заметил Ириней.

Касьян решил спуститься. Сел на скамью верхом и забарабанил пальцами по доске.

- Ты говоришь, передать письмо царю. А меня точно допустят во дворец?

- С письмом – да.

- И мне придётся с ним говорить?

- Скорее всего, он тобой заинтересуется.

Касьян изучил узоры на доске, потом вскинул голову.

- Слушай, а какой он?

Ириней задумался надолго. Потом медленно заговорил.

- Какой царь? Хитрый, дотошный. В меру жестокий, в меру милосердный. Ядовитый на язык. Решения принимает быстро. Не вникает в разные тонкости, но умный. Деловой. Тщеславный. Хочет быть вписанным в историю в наилучшем виде. Может быть, именно из-за этого к своим обязанностям относится довольно ответственно. Любит лесть, однако умеет её раскусывать. Лучше говорить ему правду.

Касьян, хоть и привыкший к равнодушию учителя к внешнему блеску, был настолько явно ошеломлён такими прямыми суждениями о государе, что Ириней поинтересовался:

- Думаешь, царь – это нечто необыкновенное?

- Конечно, - выпалил Касьян.

- Хорошо тебе. Хорошо, когда ещё можно верить, что кто-то мудрее тебя. Это просто человек, и он делает свои ошибки. Но как царь он и впрямь неплох. Бывает много хуже.

- Кто, например?

- В Юоремайе похуже. Да и… - Он запнулся. Сел напротив, посмотрел на Касьяна довольно хмуро. Наконец, произнёс:

- Ладно. Расскажу. Будешь знать, будешь осторожнее. Да и всё равно всем известна эта история, даже и в этих местах слыхали её, ты просто мал ещё был. Кстати, и в другом смысле она для тебя поучительна.

Касьян вскинулся, предвкушая нечто интересное.

Ветер колыхнул занавеску, и за окном раздался птичий щебет.

Ириней начал рассказывать.

***

У нынешнего царя, Аристарха Седьмого, был брат. Его звали Юталл.

Юталл превосходил Аристарха во всём. Он лучше овладевал науками, лучше сражался, лучше владел искусством ведения переговоров. И в мелких делах Юталл преуспевал, прекрасно ездил верхом, играл на лире и занимался стихосложением. Он привлекал к себе и знать, и простых людей. Его уважали.

Главное же – он был старшим братом. Именно он унаследовал трон.

Юталл Четвёртый был справедливым правителем. И судьба оказалась к нему благосклонна. В годы его царстования не случалось ни голода, ни засухи, и больших войн удавалось ему избегать, не ущемляя интересов Трилады. При необходимости он проявлял строгость, но казнил редко и за очень серьёзные преступления. Торговля и ремёсла процветали. Наука совершенствовалась. Строились дороги, мосты, создавались речные переправы, засевались поля и снижались пошлины. Благодать.

Юталл ещё до вступления на престол женился на дочери князя из племён кочевников, Олемме. Брак был династический, конечно. Однако они любили друг друга.

Аристарх, который всегда был довольно честолюбив, тем не менее, хорошо относился к брату, а главное – не желал междоусобиц в Триладе. Возможно, что-то его и подкалывало – он вроде и неплох, но во всём хуже Юталла. Но до поры до времени он смиренно довольствовался ролью младшего.

Но судьба такая штука, знаешь… Осторожно с ней надо. Судьба может возвысить ничтожного, может низвести достойного – и всё в один день, а то и в один миг.

Отправился как-то царский двор на охоту. Царская охота – пышная, шумная, гарцуют нарядные всадники, лошади покрыты яркими попонами, то и дело звучит рог. Но не все ехали только показаться на людях и покрасоваться, многие и поохотиться были не прочь.

И когда приступили к делу, как-то так вышло, что в погоне за дичью Юталл скрылся из вида других охотников.

Сперва никто особо не испугался. Лес он знал прекрасно, наездник был отличный, оружие при нём имелось. Но шло время, а он не возвращался. Прочие участники уже давно собрались в условленном месте, а его всё не было.

Царский двор охватило беспокойство.

Разбившись на несколько отрядов, начали поиски. Один отряд, в котором был Аристарх, нашёл у болота, в сырой земле, следы копыт коня Юталла, они приметные были. Встревоженные, люди двинулись дальше в том направлении. И чуть дальше увидели другие следы.

Оленьи.

Сперва ничего такого не подумали, мало ли в лесу оленей. Отпечатки обоих следов вели выше по склону, и дальше, на сухом месте, терялись. Попробовали выпустить собак.

И тут стало окончательно ясно, что дело плохо. Прекрасно обученные гончие псы выли, скулили и отказывались сделать хоть шаг по тем следам.

Наконец одна из собак, любимица Юталла, медленно, словно через силу двинулась вверх по склону. Сперва она визжала в страхе и еле двигала лапами, потом неожиданно зарычала, оскалила зубы и кинулась в лесную чащу.

Аристарх бросился за ней. Он звал собаку и Юталла. Белая гончая мелькнула в зарослях и исчезла. Только её лай доносился. Потом и он затих.

Аристарх остановился среди столетних дубов. Раздосадованно осмотрелся, услышал за спиной шорох, оглянулся и встретился взглядом со старым псарём, последовавшим за ним. Старик с трудом переводил дух.

Отдышавшись, он выговорил чуть слышно:

- Пойдём обратно, царевич. Потерять тебя нам теперь совсем не годится.

- Что ты говоришь, старик! – гневно крикнул Аристарх.

Старик вздрогнул. Из глаз его потекли слёзы и он закрыл лицо рукой.

- Царевич… Разве ты не понимаешь, чьи это следы?

- Чушь! – отрезал Аристарх. – Ты выжил из ума.

Но сколько злых слов не произноси, пришлось вернуться на тропу. Тут больше нечего было делать. Собака скрылась, ни следа, ни звука.

Старик заронил зерно сомнения в сердце Аристарха. А если Юталл действительно не вернётся? Он гнал от себя эти мысли и стыдился их.

Оленьи следы… Пойди пойми, что это за олень?

А вечером прискакал конь Юталла. Один, без всадника. Было к тому времени уже почти темно, искать бесполезно.

Решили вернуться к опушке леса, откуда начиналась охота, и продолжить поиски с первыми лучами солнца. Юталла тогда очень любили и вопреки обстоятельствам продолжали надеяться на лучшее.

Ночь на опушке прошла тревожно. Почти никто не спал.

Но утром, на рассвете, когда уже седлали лошадей, из леса вышел человек. То был Юталл.

Он стоял и озирал собравшихся, словно в недоумении, словно не понимая, почему в первый миг всё вокруг смолкло, а потом сразу наполнилось радостными возгласами, ликованием и слезами счастья.

На устах Юталла играла восхищённая улыбка. Он прошёл среди толпы. Всеобщее внимание как будто удивляло и стесняло царя Трилады, что было, конечно, странно. На все расспросы он ответил тогда только:

- Я видел его.

Тем охота и кончилась.

Только всё после этого изменилось.

Первое время после злополучной охоты Юталл пребывал в рассеянном, восторженном состоянии. Он словно не понимал, что делать, витал в облаках, забыв о своих многочисленных обязанностях. Нет, ум его был вполне ясен, но казалось, Юталл спустился из мира горнего на землю, и то, что он здесь находил, уже не имело для него значения.

Он пренебрёг военными и хозяйственными делами. Мог явиться на совет с опозданием и букетом ромашек. Мог не обратиться к народу в канун праздника или час бедствия. Мог встать и уйти с приёма иностранных послов.

Но это было бы ещё полбеды. Постепенно настроение его стало меняться. Видимо, он понимал, что он не может уйти в свои грёзы полностью, что делать что-то должен, что-то простое и обыденное, но заставить себя не мог. Это изводило его.

Да и воспоминания о встрече с тем, чудесным, вероятно, начали тускнеть, и он уже сомневался, видел ли он что-то вообще или то была только игра воображения.

И всё это сказывалось на его характере.

Он стал раздражителен. Его стали бояться. Он стал подозрителен. От подозрительности до жестокости – один шаг. Редкие ранее события – казни – участились, причём часто по пустяковым поводам.

Дела царства довольно быстро стали приходить в упадок, даже удивительно, насколько быстро всё приходит в упадок без некоей движущей силы.

За пару лет Юталл прошёл путь от всеобщей любви к всеобщей неприязни, а то и ненависти.

На мой взгляд, обидно, конечно, что сейчас Юталла так и помнят. О прежних его делах, до той роковой охоты, все забыли. Но такова людская память.

Состоянием царя живо воспользовались, если раньше его окружали люди достойные, то теперь, откуда ни возьмись, появилось множество пронырливых скользких личностей, ловящих рыбу в мутной воде.

Ослабел порядок в войске, и участились набеги кочевников. Они стали жечь пограничные города. Племён у кочевников немало, есть влиятельные, есть совсем маленькие, незначительные, они большей частью и нападали, воспользовавшись неразберихой. Но Юталл к тому времени опустился настолько, что возложил вину за это на царицу, которая происходила из самого могущественного рода кочевников. Заодно он подумал, что у неё связь с Аристархом.

Подозрения его усугубило то, что Аристарх, у которого была жена и двое сыновей, видя неспокойную обстановку во дворце, под благовидным предлогом выслал их из столицы. Сам остался. Он ждал двух вещей. Во-первых, удобного случая, чтобы сместить Юталла на основании его помешательства.

А во-вторых, благосклонности царицы Олеммы. Тут Юталл не так уж ошибся. Аристарх действительно имел склонность к жене брата, склонность, о которой она знала, но не разделяла. Но сейчас, когда всё смешалось, когда Юталл стал другим человеком, всё могло бы измениться – так, во всяком случае, казалось Аристарху.

Итак, он выжидал. Однако дождаться желаемого не успел.

Во дворце есть белая круглая высокая башня, которую называют Брана (*). В ней шесть этажей. Она строилась для наблюдения за звёздами, но заодно служит тюрьмой для высокопоставленных узников, когда таковые есть.

(*) Башня Брана имеет двойственную природу. Брана - в теории струн многомерный физический объект размерности меньшей, чем размерность пространства, в котором он находится. С одной стороны, ограничение размерности можно интерпретировать как ограничение свободы, что соответствует ипостаси Браны-темницы. С другой стороны, само использование термина “брана”представляет собой отсылку к научному мировоззрению, к образу Браны-обсерватории.

На первых этажах сидят за мелкие проступки, так иной раз наказывают детей или подростков. А вот если попасть в верхний – дело плохо.

Неожиданно Юталл отдал приказ заключить жену и брата в Брану. Её – на шестой этаж, его – на пятый.

Аристарха просто заперли. Что делали с царицей – неизвестно. Но Аристарх слышал её крики и днём и ночью, и это было истинной пыткой.

Мучения его усугубляло сознание своей вины. Не обрёл ли Юталл после своей столь прискорбной метаморфозы способность заглядывать в сердца? Нет, тогда бы пытали его, не её.

Но продолжалось это недолго. Через несколько дней, при большом скоплении потрясённого народа, царица Олемма была обезглавлена на площади как предательница Трилады и изменница супружескому ложу.

Почему Юталл не казнил вместе с ней и Аристарха – непонятно. Но его поступки уже не поддавались объяснению.

В узилище Аристарха установили стул, изукрашенный резьбой – подобие трона, и стали каждый день приковывать к нему. Когда он бывал прикован, являлся Юталл, метался по помещению, угрожал, сумбурно выкрикивал обвинения. Аристарх сперва пытался успокоить его, потом отвечал односложно, потом вообще перестал отвечать.

- Зачем ты предался кочевникам? Думал, они дадут тебе трон? Ты ничего не получишь. Отец проклянёт тебя из могилы. Признайся. Ключи от врат Изберилла… я храню их. Ни ты, ни она не получите их… лучше я брошу их в Талу. Ты совратил её… признайся.

Аристарх молчал.

Между тем известие о гибели царицы действительно дошло до кочевников. А она была дочерью князя.

Тогда и случилось нашествие кочевников на Триладу, самое кровопролитное за последнюю сотню лет. Они разорили много городов и сёл на востоке и быстро приближались к Избериллу.

Войска сопротивлялись, но мешало отсутствие управления и чувство вины. В справедливость казни царицы не верил никто.

В помещение, где содержался Аристарх, однажды принесли большую – в рост человека - жаровню и положили на неё решётку. Царь решил перейти от слов к делу.

Аристарх, глядя на жаровню, вспоминал крики, которые слышал с верхнего этажа.

В окно – царская тюрьма располагает этой роскошью, окном, - он и так видел дым, дым пожаров. Нападавшие жгли городские предместья.

В полдень в узилище вошёл палач. Один. Начал разводить жаровню. На поясе у него висел меч.

Закончив свой мрачный труд, палач долгим взглядом посмотрел в окно. Потом подошёл к Аристарху, разомкнул оковы и склонился пред ним в земном поклоне.

- Что это значит? – спросил Аристарх, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. В конце концов, он принадлежал к роду Гремиталадов и должен был умереть достойно.

- Это значит, - прозвучал ответ палача, - что нужно сделать то, что можешь сделать только ты.

И он отцепил от пояса меч и протянул Аристарху на вытянутых руках.

Аристарх взялся за рукоять. Происходящее казалось ему сном. Пока он смотрел на лезвие, палач исчез.

Он покачал в руке меч. Тяжёл. Его собственный был легче, привычнее. Но какая разница?

- Они уже у стен города. – Взвинченный, пронзительный голос от двери. - Ты рад?

Аристарх поднялся и поднял перед собой меч.

- Защищайся, - сказал он.

Юталл шумно выдохнул, но звук этот больше походил на шипение.

- Откуда у тебя меч? А! Измена!

И он выхватил своё оружие, с которым не расставался последние месяцы даже во сне.

Глаза Юталла дико блестели, спутанные длинные волосы падали на лицо. Но бойцом он оставался отличным, лучше Аристарха - как всегда, вдобавок изнурённого заточением. Двигался он стремительно. Клинок метался вверх, вниз, поворачивался так и этак, казалось, за ним остаётся в воздухе серебристый след.

Он зацепил Аристарха несколько раз, в бедро, в рёбра, сам же оставался словно неуязвимым.

И тут Аристарх отчётливо понял, что этот человек не был его братом, с которым он вместе рос. Это даже не тот человек, который был царём Трилады. Тот ушёл за несбыточной мечтой, туда, за пределы мира земного.

Да какая разница, кто это? Предложение защищаться было смехотворной нелепостью со стороны Аристарха. Ему удавалось лишь отражать удары. До каких пор? Юталл теснил его.

К жаровне.

Она должна была стать гибелью Аристарха, а стала его спасением.

Он забежал за жаровню, опрокинул её под ноги противнику и подсёк его. Юталл грохнулся на раскалённые угли. Крик его прозвучал воем. Больше для того, чтобы прекратить этот жуткий звук, Аристарх пригвоздил к полу горло лежащего на углях человека, лишь бы он замолчал.

Прошла пара минут. Или больше.

Покрытый кровью Аристарх стоял над изувеченным телом. Пахло горелым.

- Это был уже не он, - пробормотал вслух.

Тут неожиданный шорох напугал его, и он вскинулся. Напротив стоял палач. Откуда только взялся? Где он был, когда шёл бой?

- Это был уже не он. Давно уже, - настойчиво повторил Аристарх для появившегося слушателя. Это казалось ему значимым.

Но мрачный пришелец лишь равнодушно мотнул головой, разведя огромные руки.

- Может быть, но сейчас есть дела поважнее твоей совести, - глухо сказал он. – Надо остановить кочевников.

И палач поклялся в верности новому государю прямо в пыточной башне.

Вечером того же дня Аристарх, босой, с непокрытой головой, но в парадном царском облачении, вышел из ворот города, один. Он вёл в поводу лошадь, тащившую телегу с телом брата.

Вокруг был дым и хаос войны. Крепость в центральной части города держалась, но окрестности полыхали. Плач, крики, лязг оружия, мертвецы, разграбленные дома, огонь. Аристарх шёл через весь этот ад, и нападавшие, которые могли бы тысячу раз зарубить его, расступались перед ним в недоумении.

Выйдя из пекла, он потребовал встречи с князем и был препровождён на холм, с которого старый кочевник наблюдал за побоищем.

- Вот убийца твоей дочери.

Он указал на телегу.

И без того узкие глаза кочевника сузились ещё более.

- Зачем он это сделал? – крикнул князь, схватив Аристарха за изукрашенный жемчугом ворот царского одеяния.

- Он видел Белого оленя, – в первый раз назвал Аристарх причину трагедии Юталла. – Он больше не ведал, что творит.

Пальцы князя разжались, и рука бессильно упала. Он отвернулся.

Публичное унижение Аристарха удовлетворило кочевников. Они потребовали дань немалую, конечно. Но вскоре ушли. Княжну не воскресишь, а задерживаться в городе было им без надобности.

Аристарх Седьмой вступил на престол. И тогда, после всего, никому и в голову не пришло возражать, все были рады до смерти.

Глава 3.2. Сборы

Касьян затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово. Когда Ириней закончил, долго молчал, и, наконец, спросил:

- Откуда ты всё это знаешь?

- В столице все знали. Это не тайна. Точнее, такая тайна, которая всем известна.

- Да, но в таких мельчайших подробностях?

- Умный ты парень, Касьян. – Ириней вздохнул. – Многое я знаю от самого Аристарха. Он был со мной достаточно откровенен. Это кстати ещё одна из причин, по которой стоило уехать из столицы. Не основная, но всё же… Аристарх тоже человек, и ему, видимо, надо было всё это выплеснуть. Но потом он мог и пожалеть об этом. А он, знаешь ли, непредсказуем.

Противоречивые мысли кружили голову Касяьна.

- Я почему-то, - медленно начал он, - всё равно не могу поверить, что Белый олень – безусловное зло.

- Знаешь, для чего я тебе всё это рассказал? – неожиданно спросил Ириней и порывисто наклонился к нему.

- Нет. Для чего?

- Чтобы ты понял опасность, наконец, - раздражённо проговорил его собеседник. - Ты всё думаешь, это сказка. Красивая сказка. Так вот - нет. Серьёзно предупреждаю тебя, Касьян, почувствуешь, что Белый олень рядом – беги.

- Ты ведь всегда говорил, ничего не надо бояться, - легкомысленно возразил Касьян.

- А его бойся.

Касьян увидел, что Ириней на самом деле сердится, и предпочёл сменить тему.

- А кто сейчас в Бране?

- Когда я уезжал из столицы, Брана пустовал. А сейчас – кто знает? Но что бы там ни происходило, не вмешивайся в дела двора, Касьян. Это не твои игры. Приедешь, сделаешь измерения и поедешь обратно.

От этих слов молодого человека вдруг охватила тревога, которая на миг погрузила его в себя целиком, так что по всему телу прошёл трепет.

- Я точно справлюсь? Сам посуди, где я, а где царский двор?

- Справишься, - махнул рукой Ириней. - Ты даже есть за царским столом умеешь.

Касьян фыркнул.

- А когда ты меня этому учил, то предвидел такой поворот событий?

Ириней взял со стола глиняую чашку, покрутил в пальцах.

- Скажем так, я предвидел, что ты не вечно будешь сидеть здесь безвылазно. Но дело для тебя новое, так что будь внимателен, никому до конца не верь и ни к кому не привязывайся душой. В дела двора не впутывайся, измерил – и поехал. Попадёшь во дворец – веди себя осторожнее, чем в лесу с дикими зверями.

И подготовка к поездке продолжалась.

С упражнениями на мечах Ириней его загонял совершенно.

- Зачем мы так много этим занимаемся? – выпалил как-то Касьян, в очередной раз подбирая упавший меч.

- Боюсь, что мало, - серьёзно ответил Ириней.

***

И однажды утром он позвал Касьяна идти в Синь.

За спиной у Иринея был небольшой мешок, в котором порой что-то позвякивало.

Добрались до деревни, прошли по ней, перехватывая любопытствующие взгляды. К тому времени все уже знали об отъезде Касьяна.

- Идём в кузницу, - бросил Ириней.

Кузнец встретил их во дворе, взглянул, как показалось Касьяну, с опаской.

- Работа какая есть? – спросил он. Прозвучало угрюмо, но он всегда так разговаривал.

- Есть, - кивнул Ириней. – Зайдём внутрь, покажу.

Озабоченное выражение его лица бодрости кузнецу явно не прибавило. Но он молча повернулся и пошёл в кузницу, мотнув головой, чтобы пришедшие за ним следовали.

Кузница – глинобитная, с небольшой пристройкой, где хранилась всякая утварь. В эту пристройку как раз попадали со двора. Дальше было помещение самой кузницы, откуда веяло жаром. В пристройке стоял стол, лавка, по стенам висели всевозможные клещи, молоты – всё было в порядке в этом хозяйстве.

- Нам нужен меч, - кратко сказал Ириней. – Выкуешь?

- И только-то? Отчего бы не выковать? – отозвался кузнец с чуть заметным облегчением. – А есть из чего ковать?

- Есть.

Ириней сбросил с плеча мешок, сунул в него руку и швырнул извлечённый предмет прямо на стол. Раздался лязг металла.

На столе лежала тяжёлая стальная цепь с плоскими квадратными звеньями. Касьян раньше её не видел.

Зато кузнец видел. Он сразу резко отшатнулся.

- Ты хочешь, чтобы я из этого ковал?! - спросил он хриплым шёпотом, выделяя слово ‘этого’.

- А! – Ириней поставил ладони на край стола и порывисто наклонился к кузнецу. - Смотрю, ты помнишь, что это такое.

- Ещё бы не помнить, - глухо ответил кузнец, стараясь держаться подальше от цепи. – Извини, Ириней, но уходи отсюда.

Ириней обезоруживающе вскинул перед собой раскрытые ладони.

- Послушай, если будешь настаивать, мы уйдём. Но выслушай меня.

Кузнец глубоко вздохнул и отступил в сторону двери, ведущей в главное помещение, там пылал горн, готовилась к привычному звону наковальня, ожидая его; там было его убежище, его царство, которое должно было его охранить от всех колдовских сил мира.

- Что ты можешь сказать, чародей?

- Ты знаешь, - медленно начал Ириней, - Касьян отправляется в дальнее путешествие. Сам посуди, он же не может ехать без меча? Защищаться чем-то надо?

Кузнец только отмахнулся.

- Дело только в этом? Зачем парню эта колдовская штука? Я выкую вам меч. Хороший меч. Если у вас нет другого металла, я вам дам. Хорошую сталь. Отличную. И денег никаких не возьму. – Он даже воодушевился. – Подобного меча не будет ни у кого, уж я постараюсь.

Ириней отрицательно покачал головой.

- Ты же понимаешь, что дело не только в этом.

Кузнец умолк, опустил руки, и они бессильно повисли по швам. Касьяну удивительно было видеть эти рабочие руки в бездействии.

- Дорога опасная, сам понимаешь, - невозмутимо продолжал Ириней. - А что может помочь в пути лучше этой стали? Ты ведь помнишь, как она защищает своего владельца? Помнишь, да?

Кузнец дёрнул углом рта.

- Помню, помню я, как от этого зверя стрелы отлетали, словно в броне он… отстань.

- Видишь, - тихо сказал Ириней. – Это особенная сталь. Она дороже золота ценится.

- Я не хочу иметь дел с колдовскими силами, - отрезал кузнец.

- А тебе и не надо иметь с ними дела, - вкрадчиво произнёс искуситель. - Тебе надо выполнить свою работу. Неужели тебя не прельщает эта задача? Ты только посмотри на это. Ты не соглашайся, просто посмотри.

Ириней указал на квадраты цепи, покрытые волнистым узором.

Кузнец дрогнул, сделал шаг в сторону стола. Его взгляд непроизвольно метнулся в сторону цепи, потом обратно.

- Ты же искусный мастер, - продолжал Ириней. - Твоя метка известна не только в здешних краях. Неужели тебе не хочется поставить её на меч, подобного которому уж точно не будет?

- Не на такой, - ответил кузнец. Но голос его прозвучал менее решительно.

Ириней протянул руку, потянул вверх крайнее звено цепи. Свет, падавший в дверной проём, заиграл на поверхности металла.

- Ты считаешь, - произнёс он задумчиво, - колдовство – это зло, и часто это действительно так. Но колдовство зло не само по себе, а лишь тогда, когда его используют плохие люди. Если же делать колдовской предмет с добрым намерением, это не повредит ни мастеру, ни тому, кто будет им владеть. И это будет необыкновенная вещь. Понимаешь?

Кузнец молчал.

- Касьян действительно пропадёт без такого меча, кузнец, - серьёзно сказал Ириней.

Тот переступил с ноги на ногу. Метнул взгляд на Касьяна. С раздражением бросил:

- Оставь эту штуку здесь на столе. Я подумаю.

- Спасибо. – Ириней благодарно наклонил голову - Ты мудрый и добрый человек. Делай всё, как обычно, работай, как всегда, и у тебя получится.

- Не льсти мне, чародей.

- Я не льщу, - ответил Ириней просто. - Уверяю тебя, не каждому я бы дал эту цепь. Немногие смогли бы достойно работать с таким металлом. Заставь его послужить добру.

***

- Чуть было не сказал – я и сам колдовство терпеть не могу, - усмехнулся Ириней, выйдя на улицу. – Но он бы не понял. В его глазах я и есть чародей.

- Я понял, что это, - невпопад отозвался Касьян. – Это тот ошейник, который был на волке, да?

- Что, и ты туда же?

- Я же должен знать, с чем я поеду.

- Вовсе необязательно. Ну ладно, да, это тот самый ошейник. Этот кусок металла даёт своему владельцу… ну, не то чтобы неуязвимость, но удачу в бою, граничащую с чудом.

- И его можно ковать так, словно это обычный меч? Не накладывая новых чар?

Ириней покачал головой.

- Ты же должен знать, с такими вещами всё тонко. Я не просто так обратился к нему. Важны мысли, с которыми такой меч куют (*). Если думать о зле, то и меч будет служить злу. А кузнец – хороший человек. Он будет думать о том, что помогает тебе. И меч получится, какой нужно.

(*) Например, по японской легенде, кузнец Мурамаса ковал проклятые мечи, всегда требующие крови. Делая меч, он приговаривал : “да будет ужас в мире”. Мечи в итоге стали пользоваться столь дурной славой, что правитель Японии Токугава велел уничтожить все клинки Мурамасы.

- Думаешь, кузнец его сделает? Это не опасно?

- Для него не опасно, - ответил Ириней спокойно. – Сделает, куда он денется.

Но Касьян случайно заглянул ему в лицо и заметил, как быстро-быстро дёргается жилка под левым глазом.

***

Вечерело. Кузнец, в красной льняной рубахе, неистово орудовал молотом. Полоса металла рдела на наковальне.

Чуть раньше он расклепал и рассыпал проклятую цепь. Длинными хваткими щипцами, сделанными когда-то собственноручно, – весь инструмент в его кузнице был изготовлен им самим – брал он по одному звену, отправлял их в горн и смотрел, как серебристые квадраты превращаются в ярко-красные. Горн гудел так яростно, словно в нём выли злые силы, изгоняемые пламенем из колдовского металла. Порой мерещился кузнецу лязг, взвизги, хрипы – никогда он таких звуков из горна не слышал.

Но он уже решился противопоставить своё мастерство неведомому чародейству и изгнал страх из сердца.

Кузнец швырял раскалённые квадраты на наковальню и обрабатывал их молотом, спаивал один с другим, превращая цепь в длинный продолговатый брусок.

Остался последний, раскалившийся до прозрачности. Кузнец и его хотел бросить на наковальню, но вдруг передумал. Нетронутым окунул в бочку с ключевой водой. Раздалось шипение, заклубился пар.

Кузнец отложил этот квадрат и вернулся к наковальне.

Зазвенел молот, истончая брусок по краям. Бесформенный кусок металла мало-помалу обретал вид клинка.

Кузнец то отправлял его обратно в горн, то возвращал на наковальню. Дёргал рукоять старых мехов, из них с шумом вырывался горячий воздух.

Над наковальней поднимались невиданная фиолетовая дымка, в ней рисовались причудливые лики, то оскаленные, то умоляющие. Но кузнец смотрел сквозь них, на то, как меняется клинок под ударами его молота. И радовался.

- Ступай отсюда, нечисть, - говорил он почти добродушно.

И бормотал вполголоса:

Металл драгоценный

Из дальнего края,

Под молота громы

Мысль злая растает

Очищен от гнева,

Явись из горнила

Защитником слабых,

Опорой невинных.

Звенел молот.

***

Через пару дней Ириней забирал меч.

Кузнец вынес его на свет, во двор, положил на лавку. Грозное оружие, прекрасное в своей простоте. Лёгкое, прочное. Причудливый узор на лезвии. Пара зелёных камней на рукояти. Широкий дол (*) почти по всей длине клинка.

(*) Жёлоб, продольное углубление на клинке.

Ириней взял меч в руку, повертел так и этак. Взмахнул несколько раз. Со свистом рассёк воздух.

- Совершенство.

- Я оставил одно отдельное звено, - буркнул кузнец. – На шею повесит, амулет будет. Я прокалил его в горне, если там зло было – ушло оно.

Ириней взглянул на него с удивлением. Потом широко улыбнулся.

- Отличная мысль, кузнец. Как же я сам не догадался? Не могу передать, как я тебе благодарен.

Тот махнул рукой, достал трубку. Произнёс добродушно:

- Ладно, я парня знаю с детства. И потом, у меня тоже есть сын. Я понимаю.

Ириней озадаченно сдвинул брови. Опустил меч.

- О чём ты?

Кузнец не спеша набивал трубку.

- Волнуешься ты, вижу. Как сын ведь он тебе. Ты ж его вырастил.

Ириней отозвался не сразу. Ещё раз взглянул на меч, сунул за пояс. Медленно сказал:

- Может, ты и прав. Не думал об этом.

- Ну подумай на досуге, чародей. За работу денег не возьму. За камни на рукояти можешь дать пару монет.

***

Он и правда об этом не думал. Но слова кузнеца сломали в душе какую-то плотину, и накатила такая тоска, какой он давно не испытывал. Каково-то будет без мальчишки? Привык к нему за много лет. И дорога... всё может случиться в дороге.

Может, зря он его отправил?

У колодца Ириней столкнулся с бабушкой Марой.

- Здравствуй. Получилось? – деловито осведомилась она.

- Что получилось? – переспросил он непонимающе, погружённый в свои мысли.

- То, что кузнец делал.

- Откуда ты знаешь?

- Так он заходил ко мне, кузнец. Спрашивал совета, как защититься от колдовского морока, пока ковать будет. Сплела я ему нужные слова. За слова разум всегда может держаться.

- И после этого меня в этой деревне обзывают чародеем, - проворчал Ириней, вытаскивая меч. Показал оружие бабушке Маре на вытянутых руках.

- Хорош. – Она с интересом, внимательно, осмотрела меч. – Не понимаю я, конечно, где уж мне, но, наверно, хорош. И всё же скажи мне, Ириней…

- Что?

- Почему отправляешь его одного? Почему не едешь с мальчиком?

Он хотел ответить односложно, но зачем-то всё-таки пояснил:

- Так нужно. Кто-то должен быть здесь, а кто-то – там. В определённый день, в определённое время.

- А-а…

Бабушка Мара понимающе покивала.

- Спросишь, почему не еду сам, а посылаю его? – хмуро сказал он.

Она улыбнулась. В уголках рта нарисовались морщинки, похожие на маленькие лучики, и лицо её словно осветилось. Отблеск этого света упал на него, и он облегчённо выдохнул, вдруг уверившись, что поступает правильно.

- Это ясно, – без тени сомнения ответила бабушка Мара. - Конечно, он хочет ехать. Пора повидать мир.

Глава 4.1. Дорога

И первый бешеный скачок

Мне страшной смертию грозил…

Но я его предупредил.

М.Ю. Лермонтов, “Мцыри”.

Ожерелье

Первой остановкой на пути Касьяна в столицу было Ожерелье. Ожерелье – большое, по сравнению с Синью, поселение, окружённое множеством небольших прозрачных озёр в каменистых белых ложах. Отсюда и пошло название.

С холмов эти озёра выглядели как капли жидкого серебра.

Из одного из этих озёр вытекала неприметным ручейком Искрень, которая вливалась потом, далеко отсюда, в Талу, собиравшую воды множества рек и речушек Трилады и разливавшуюся у Изберилла в могучий поток, неустанно стремившийся далее, к скалистым берегам Талаяма.

В Ожерелье проводили ярмарки, здесь бывало в эти дни многолюдно и весело, приезжали люди издалека, купцы, воины, странствующие музыканты, ремесленники из окрестных деревень, шумели, торговались. Касьян бывал здесь раньше только в такое время и сейчас удивился затишью. Всё спокойно, почти как в Сини, только дома побогаче.

Пришёл он сюда к вечеру, обосновался на постоялом дворе. То ли из-за безлюдья, то ли из интереса к его мечу и положению – с виду не землепашец, не ремесленник, не воин, а кто тогда? - ему выделили за гроши целую комнату. Касьян пристроил вещи – один маленький мешок – и спустился вниз перекусить.

Вошёл, поздоровался, скромно сел в углу. Попросил, что можно быстрее подать. Хозяин сразу метнул на стол кружку медового хмельного напитка, непонятно откуда извлечённую, в кармане, что ли держал её? И поинтересовался:

- Рыба пойдёт? Окуньки в сметане?

- Да, пожалуйста.

Из-за обилия озёр в Ожерелье всегда была пропасть рыбы.

Хозяин скрылся.

Касьян отхлебнул из кружки. Медовуха была сладкая, пенистая. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Он чувствовал на себе взгляды. Новое лицо. Наверняка сейчас кто-то обратится.

Так и вышло.

- Приветствуем, путник, – окликнул его человек из-за стола напротив. – Я – мельник из Каримы. А ты откуда?

Он был крупный, рыжеволосый, в сером кафтане, с добродушным лицом. Рядом сидела его жена, дородная, с белоснежной кожей, в тёмно-зелёном дорожном платье, украшенном вышивкой.

- Я из Сини, - ответил Касьян.

- Из Си-и-ни, - протянул мельник. На лице его жены столь явно отразилось разочарование, что Касьяну стало смешно. – Тогда новостей ты, наверно, не знаешь.

- Не знаю, - согласился Касьян. – А какие новости?

Мельник захохотал.

- Так вот у тебя хотели спросить. Думали, ты издалека откуда-то. Выглядишь ты не по-здешнему.

Он смеялся так заразительно, что сразу расположил к себе. Касьян улыбнулся.

- Погоди, - сказал мельник, отсмеявшись, - а кто ж ты там будешь? Я в Сини многих знаю.

Касьян замялся, соображая, как лучше объяснить.

- Я не из самой Сини. Я ученик человека одного, который там у гор живёт.

Мельник потёр рукой подбородок.

- Вспоминаю, говорили… Есть там такой. Колдовством промышляет, но не плохим, вроде…

- Да. – Касьян не стал спорить.

На полное живое лицо мельничихи вернулся интерес.

- Мальчик, а ты тоже колдун? Зачем тебе тогда меч?

“Меч никакому колдуну не помешает”, - подумал про себя Касьян, много чего узнавший от Иринея. Но ответил просто:

- Нет, к чародейству я не склонен. В камнях разбираюсь, в травах.

В камнях он и впрямь кое-что соображал, а в травах, честно говоря, разбирался слабо. Но его собеседнице пояснение понравилось.

- Ну и правильно, чародейство - тёмное дело! – убеждённо воскликнула она. – Вот травы – это хорошо. А ты куда направляешься?

- Далеко, к столице. Учитель послал.

Мельник восхищённо, с уважением присвистнул.

- Зачем же он тебя послал туда, в этакую даль? – сочувственно охнула мельничиха.

Цель путешествия Касьяна не была тайной, но он подумал, что вряд ли имеет смысл в подробностях объяснять этим добрым людям замысел Иринея. Он и сам-то порой терял его нить.

- Письмо везу.

Про царский двор он тоже решил не упоминать, зачем людей будоражить?

Тут как раз кстати появился хозяин, поставил на стол окуньков. Касьян быстро поинтересовался, какой клёв на озёрах и перевёл разговор от себя.

Впрочем, вскоре присутствующие обсудили ловлю окуньков, карасей, сазанов, налимов, щук, перешли на охоту – на оленей и газелей, потом на добычу пушнины, а потом и на крупного хищника. Тут опять вспомнили про Касьяна.

Мельник, размахивая руками, что-то толковал про какую-то волчью доху, которая удачно ему досталась на прошлой ярмарке, хозяин в ответ рассказал, как недавно, безоружный, наткнулся на волка в лесу, но тот сбежал сразу.

Мельник многозначительно покивал.

- Сейчас волки робкие. Вот несколько лет назад бывали неприятности с ними. А! кстати! – он повернулся к Касьяну. – Парень, учитель твой – это ведь тот, что волков молнией убил?

- Да.

- А! – встрял хозяин. – Помню его. Бывал он здесь.

- Хорошо он тогда поступил, окрестности от них избавил, - прогудел мельник.

***

- Правда, он же их и привёл, - прозвучал шамкающий голос из-за соседнего стола.

Касьян оглянулся.

Там, в нескольких шагах от него, сидел старик, седой, с редкими волосами, торчащими в разные стороны, с красными прожилками на белках глаз.

Хозяин, подливая медовухи в кружку мельника, неодобрительно покрутил головой.

- Ну с чего ты это взял, Арай? Как человек может волков привести? И зачем?

- Откуда я знаю, как и зачем? Я ж не чародей. Знаю, что пока не было его, и волков таких не было. С ним они появились. Вон, у него спросите.

Арай обличающе ткнул рукой в Касьяна.

Касьян дожевал кусок рыбы. Поднёс к губам кружку, запил медовухой, в надежде, что кто-то прервёт вопросительное молчание. Но не дождался, пришлось ответить.

- Я ещё маленький был, когда волков убили, - сказал он просто. - Не знаю.

- А учитель не рассказывал? – ехидно спросил старик. – Не говорил, сколько народу они погрызли?

- Нет. – Вот уж про волков Ириней ничего не рассказывал, как Касьян ни допытывался…

- Врёшь. И ты говоришь – колдовать не умеешь. Тоже врёшь, небось. Намутите чего, чародеи, а людям потом отдуваться.

- Ну что пристал к парню? – спросил укоризненно мельник.

- Что пристал? Да то и пристал. Я знаю, что говорю. А ты бы помалкивал. Вы, мельники, хуже колдунов, хуже волков, цену на муку задираете и задираете.

Он сердито, громко задышал, поднялся, кинул на стол монету, подобрал свою палку и похромал к выходу.

Дверь хлопнула.

Смешливый мельник захохотал.

- Злой он, Арай, - словно извиняясь, сказал хозяин. – Жена померла, дети разбежались, сидит один, злой на весь свет.

- Бывают же такие люди вредные! – сердито воскликнула мельничиха, проникшаяся симпатией к Касьяну. – Не огорчайся, мальчик.

Касьян обезоруживающе улыбнулся и развёл руками. И попрощался при первом удобном случае, чтобы избежать лишних разговоров.

Вошёл в комнату, сел на кровать и против воли задумался над словами Арая. Он никогда не смотрел на вещи с этой стороны, но знал достаточно, чтобы понимать, что недобрый старик был прав. С Иринеем пришли волки.

Хотя в Сини никто его в этом не обвинял.

Касьян тряхнул головой. Ириней ничего плохого совершить не мог. Он был в этом уверен.

“Без крайней необходимости”, - услужливо шепнул внутренний голос.

Касьян отмахнулся и улёгся спать.

***

Утром он встал на рассвете. Плеснул в лицо холодной водой из кувшина. Заметил, что на стене висит бронзовое зеркало. Заглянул в глаза отражению. Это я?

Давно он так хорошо отполированного зеркала не видел. И себя в нём.

Светлые волнистые волосы. Серые глаза с золотистыми вкраплениями у зрачка. Лицо треугольное, узкий подбородок, изящно обрисованные губы. Как у девчонки, право.

Пожалуй, он хотел бы иметь более мужественную внешность.

От этого мимолётного недовольства собой Касьян нахмурился, сдвинул брови и вдруг заметил, что он уже не мальчик. Наверно, ещё не мужчина, но уже не мальчик. Мелькнуло в его лице нечто взрослое, словно некий груз заботы придавал ему значимости.

Но ведь так и есть. Он занят взрослым ответственным делом, которое никто другой не может выполнить.

Эта мысль его обрадовала. Насвистывая, он собрал вещи и вышел с постоялого двора.

Тала

Из ледяных пылинок возникла на Земле вода. Вода – сущность текучая, неудерживаемая, лишь в сосуде её пленить можно. И распространилась она по всему земному диску, где препятствий ей не было, заполнив все низины и впадины, образовав озёра, и моря, и океаны. Но несвойственно воде стоять на месте, и отрывались от ее поверхности частицы малые, и поднимались в небеса, изливаясь оттуда дождём. На суше стекались дождевые воды в малые потоки и подземные источники, а оттуда - в большие реки, вновь стремящиеся к морю. Так круговращается вода на земном диске.

Есть у рек сознание, подобное человеческому, но и отличное от него, ибо срок жизни рек неизмеримо дольше срока, отпущенного смертному, и потому мыслят они иначе.

Дим Фо, “Инкунабулы”

***

Долог ещё путь до столицы.

Лес для него был дом родной. Несколько ночёвок под открытым небом, и он оказался у Талы.

Она была не так уж широка в этих краях, но Касьян не видел больших рек, и она поразила его.

Тала петляла, влекла своё бесконечное тело среди холмов, извивалась, словно гигантская змея с переливчатой чешуёй, то синей, то зелёной, то ржавой. Над нею кружили стаи белых акеримов.

Касьян их тоже раньше не видел, но узнал по рассказам Иринея.

Акеримы – крупные птицы, белые с золотистыми хохолками, обитающие близ крупных рек. Птицы эти весной вьют плавающие гнёзда в верховьях Талы, потом откладывают в них яйца и движутся вместе с гнездом вниз по течению. Вылупляются птенцы, растут, а гнездо плывёт себе и плывёт к югу. И когда юные акеримы становятся на крыло, эти чудные плоты Тала уже выносит к тёплому морю, где они и проводят зиму. Но следующим летом вновь возвращаются.

- А почему они так живут? – спросил тогда Касьян.

Ириней покачал головой.

- Никто не знает. В мире много созданий, которые живут странно.

И сейчас Касьян видел с высоты прихотливо извивающуюся полосу Талы, сверкающую под солнцем, а над ней – бесчисленные стаи белых птиц, издающих торжествующие клики. Леса тут поредели, холмы поросли высокой травой, перед юношей лежал необъятный простор. И Касьян с необыкновенной ясностью осознал, что мир велик и принадлежит ему.

Пьянящий восторг охватил его. Он вскинул вверх руки и крикнул:

- Э-э-эй!

Голос улетел, затерялся, подхваченный ветром. Касьян бросился бежать с холма. Его путь вёл к реке.

Берег был покрыт жёлтым песком, из воды торчали тростники, над ними склонялись кое-где редкие ивы.

Касьян опустился на песок, посмотрел на реку, на противоположный берег. И вдруг услышал тревожное курлыканье. Повернул голову.

В нескольких десятках шагов от него топтался на берегу акерим. То подбегал неуклюже к воде, к гуще камышей, то взлетал и скрывался в зарослях, потом возвращался и продолжал бродить по песку.

Касьян встал, подошёл ближе. Акерим отлетел, но недалеко. Уставился на Касьяна, забавно наклонив хохлатую голову.

Удивительная птица. Белая, как.. как листы волшебной книги Иринея.

Акерим вдруг взлетел и устремился в камыши. Там выбрал свободное местечко, сел на воду и начал бормотать:

- Пиу-пиу.

И всё смотрел на Касьяна, словно звал его.

Юноша заглянул дальше в заросли. Там застряла в стеблях коряга, разлапистая, чёрная. И за одну из ветвей её зацепился громадный ком веток.

Гнездо.

- Пиу-пиу, - сказал акерим по-своему. – Да, гнездо.

Касьян, не разуваясь, полез в воду, пробрался сквозь заросли камыша. Обошёл корягу, приблизился к сплетённым веткам.

Там, в уютном, выстланном листьями углублении лежало пять яиц, крупных, голубых с разноцветными прожилками, удивительно красивых, точно пять драгоценных камней.

Касьян осторожно отцепил гнездо от коряги и вывел его из камышей. Подтолкнул посильнее, так, чтобы унесло ближе к середине реки. Неторопливое течение подхватило маленький плот и повлекло, ласково, бережно.

- Пиу-пиу! – хлопая крыльями, акерим последовал за своим плавучим домом.

Касьян смотрел ему вслед. Акерим кружил над гнездом, потом торжественно уселся на него, сложил крылья. Поплыл. Туда, мимо полей и лесов, мимо деревень и посёлков, мимо стольного града Изберилла, к далёкому морю.

Этим вечером он ужинал рыбой. Наловил, запёк на углях. Хорошо. Подбросил в костёр ещё немного хвороста. Пламя рдело в сумраке, потрескивая.

Солнце уже ушло, звёздный узор потихоньку проявлялся на небе. Он лежал на спине, закинув руки за голову. И через полчасика явилась перед Касьяном царевна в жемчужном своём уборе. А ведь несколько лет назад его новая жизнь с неё и началась, вспомнил он.

И тут мысль его неожиданно сделала скачок в сторону. В ненужную совершенно сторону, надо сказать.

Там, куда он едет, действительно есть царевна. Царская племянница, дочь Юталла.

Он приподнялся на локте, отвёл взгляд от неба и уставился в огонь.

Интересно, какая она? Удастся ли на неё поглядеть? Похожа она на небесную царевну?

Говорить с ним она, конечно, не будет. Ну а вдруг?

Он закусил губу. Вдруг так сложатся обстоятельства, что ему удастся услужить ей? И она поблагодарит его? Может же такое быть.

Касьян долго думал об этом, пока глаза не стали закрываться.

Похихикивая, из пламени высунули мордочки огненные ящерки, которых вышивала порой на белом полотне бабушка Мара.

- Что вы смеётесь? – спросил Касьян.

- Ишь, чего удумал – говорить с царевной! Хи-хи-хи, хи-хи-хи-и-и-и…

- Это мы ещё посмотрим, - с достоинством ответил Касьян. И тут покрывало сна опустилось на него.

Вехи

А на следующий день – снова в путь. До поры до времени судьба благоприятствовала ему. Дорога хорошая, широкая. Дождей было мало. Ночевал в лесу или в сёлах, где его с удовольствием принимали за небольшую плату. Шёл, посвистывал, иногда удавалось прокатиться на попутной подводе.

Тала осталась в стороне, она здесь делала большой зигзаг, огибая возвышенность, уходила на запад. Касьян же следовал на юг, прямым путём к Избериллу, сверяясь с картой, набросанной Иринеем.

Через пару недель он подходил к поселению под названием Вехи.

В пути приходили на ум разные мысли, и все они были лёгкие, скользящие, необременительные, появлялись, порхали, словно цветные бабочки, улетали, и появлялись другие. Даже то, что в обычной жизни пугало, или настораживало, или удручало, сейчас казалось занимательным и легко преодолимым.

По обе стороны дороги раскинулась пахотная земля, бурая лошадка тянула плуг. Вдоль обочин пестрела россыпь весенних цветов.

На окраине Вех располагался большой постоялый двор с белёными стенами. Там Касьян и обосновался. Он думал заночевать здесь, заодно порасспросив местных о неожиданностях, которые могут подстерегать по дороге в Балгу, следующее поселение на пути к Избериллу.

Касьян успел осознать, что на карте, нарисованной Иринеем, всё гладко, но некоторые происшествия картой не предусмотрены, например, обрушившийся мост или камнепад, заваливший дорогу валунами.

Глава 4.2. Дорога

На постоялом дворе Вех его огорошили сразу.

- В Балгу идти нельзя! – громогласно отрезал хозяин постоялого двора, крупный человек с залысиной на лбу и огромными руками, более подходящими для кузнеца, чем для трактирщика.

- Почему? – нахмурился Касьян.

Хозяин с неудовольствием поджал губы и закачал головой – туда-сюда – как деревянная игрушка.

- Тигр там завёлся в проходе через скалы, - прозвучал ответ с соседнего стола. Касьян повернулся, там сидел черноволосый человек, узкоплечий, но, кажется, очень высокий, с густыми, неровно растущими бровями. – Тигр-людоед. Большие убытки терпим.

- Тигр-людоед? – переспросил Касьян, поглядев на черноволосого, затем на хозяина. – А вы не пробовали убить его?

Хозяин насупился ещё больше, черноволосый хихикнул.

- Были такие, пробующие… Ты только глянь на него, Фарел! Парень, а ты когда-нибудь видел тигра?

- Нет, - честно ответил Касьян. – Волков видел, медведей. Охотился даже. Не один, конечно.

- А это не медведь, - буркнул хозяин по имени Фарел. - Это берёзовый тигр.

- Берёзовый? – переспросил Касьян.

- Чёрно-белый. Водятся такие в наших краях в берёзовых лесах. Он крупнее обычного. Троих лучших охотников загрыз, и ещё нескольких человек. Больше желающих не находится.

Закончив эту длиннейшую речь, Фарел отвернулся к стоящему у стены бочонку, наполнить кувшин. На затылке у него тоже оказалась проплешина.

Черноволосый отхлебнул из большущей кружки.

- Арлам, - сказал он.

- Что? – переспросил Касьян.

- Арлам. Так меня зовут. Я работаю с драгоценным камнем. Вожу в Балгу его, а иной раз и в Изберилл. – И поправился. – Возил. До этой истории.

Касьян назвался. Он уже давно кратко отвечал, что везёт в Изберилл письмо. Чем ближе к столице он был, тем меньше любопытства вызывало это сообщение.

Арлам с хозяином двора совершенно не заинтересовались.

- Ну, долго придётся ждать этого письма, - проворчал только Фарел.

- Через перевал не пройдёшь, - подтвердил Арлам. – Зверь – хитрая тварь.

- Мне нужно срочно письмо доставить, - упрямо возразил Касьян.

- Всем что-то нужно срочно. Придётся дождаться, когда появятся хорошо вооружённые люди, они смогут его убить.

- Когда это будет?

- Кто ж знает? Может, месяц, может, два, - небрежно отозвался Фарел. – Поработаешь пока где-нибудь здесь.

- Я не могу ждать. Я поеду.

Арлам ещё раз оценивающе посмотрел на него. Потом хмыкнул.

- Ты не воин. Тебе нельзя туда идти, мальчик.

- Но я должен. И у меня есть меч.

И тут даже Фарел посмотрел на Касьяна, на меч у него за поясом, и расхохотался.

- Кто может тебе запретить? Но не советовал бы.

Касьян прикусил губу с досадой. Всё-то его юношеская внешность. Против тигра, конечно, не попрёшь, но если бы он выглядел, как воин, эти люди не стали бы смеяться.

Между тем Фарел так ловко тасовал глиняные миски своими огромными руками, что Касьян прямо загляделся. Метал их на нужные места, словно фокусник. И ни одна до сих пор не разбилась.

Арлам вдруг предался воспоминаниям.

- Живут такие тигры обычно далеко от людей, в лесах, в скалах. А тут именно людоед. Не бывало подобного с самой волчьей напасти.

Касьян вскинулся.

- Что за волчья напасть? – быстро спросил он. Чуть быстрее, чем нужно для вежливого вопроса.

- Несколько лет назад, - охотно ответил собеседник, - тут путник один проходил. Остановился тут на несколько недель, у старухи одной, и вдруг появилась в окрестностях стая волков, которые до людей охочи были.

- Ничего себе! – Касьян надеялся, что его удивлённый возглас прозвучал искренне.

- Да, вот так. Потом неожиданно собрался, да и съехал.

- А волки остались?

- Нет, ушли. Тут все окончательно убедились, что за ним они следовали. Сперва-то многие сомневались.

- А что за старуха? – возможно беззаботнее спросил Касьян.

- Односельчанка наша, Ненила. В крайнем доме у леса живёт. Не зря он в крайнем доме поселился, как потом поняли.

- Ясно, - сказал Касьян, уставился в кружку и задумался.

У него не было в запасе много времени. Дни шли, солнцестояние близилось. Что ещё встретится в пути – кто его знает? Ждать здесь неизвестно чего?

Хищники часто охотятся ночью. Если идти утром, вовсе не обязательно наткнёшься на тигра. Должен же он когда-то спать.

Но сегодня лучше заночевать здесь. И до вечера ещё несколько часов.

В задумчивости он вышел на улицу. Можно успеть ещё кое-что узнать.

Вехи больше Сини. Оно и к лучшему, надо привыкать к поселениям покрупнее. Дальше будут ещё больше.

Он обошёл все Вехи. А вот и покосившийся домишко у леса. Низенький плетень, калитка на одной петле держится.

В огороде копошилась пёстрая сухощавая фигура, пёстрая, потому что закутана вся была в какие-то цветные тряпки, в шерстяные лоскуты.

- Здравствуй, бабушка Ненила! – громко сказал Касьян.

Старуха выпрямилась, посмотрела на него. Седые космы торчат во все стороны. Глаза бледно-бледно-голубые, почти сливаются с белками. Губ нет, лишь прорезь рта.

- Откуда знаешь меня? – спросила она скрипуче, не ответив на приветствие.

- На постоялом дворе мне тебя назвали. Сказали, ты пускаешь к себе постояльцев. Мне, может, придётся тут задержаться из-за тигра.

Старуха медленно помотала головой вправо-влево.

- Врёшь. Не могли тебе так сказать. Никого я не пускаю.

- Там и не говорили, что сейчас пускаешь, - начал плести Касьян, - я сам так подумал. Сказали, что раньше останавливался у тебя человек один. Мне и показалось…

- У меня? Останавливался? – переспросила Ненила с недоумением.

- Да, давно уже это было, сказали.

- А, это… Понятно. Давно. А они всё помнят, не забывают. Говори прямо, что притащился? Делать нечего? Любопытство заело?

Касьян решил сказать правду. Выдумывать он всё равно умел плохо.

- Это не праздное любопытство. Расскажи мне об этом человеке. Мне это важно.

Он вытащил серебряную монету и показал старухе. Она взглянула без особого интереса.

- Ишь ты – расскажи. Дай-ка я сначала посмотрю на тебя.

Ненила извлекла откуда-то из лоскутов странный блестящий предмет и водрузила себе на лицо. Перехватила удивлённый взгляд Касьяна.

- Устройство для улучшения зрения. Из далёких мест. Очки, называется.

И старуха воззрилась на него сквозь стёкла. В очках она была похожа на необыкновенную птицу с серебристыми вздыбленными перьями.

Что она в нём разглядела, было непонятно, но в конце концов согласно кивнула.

- Ладно. Вреда в том не будет. Зайди.

Она ввела его в дом, в небольшую горницу, тёмную, увешанную пучками травы.

***

Ненила оказалась не лучшей рассказчицей. Она сбивалась, перескакивала с одного на другое, что-то повторяла, путала, что-то надо было выспрашивать. Но говорила она, словно радуясь возможности высказаться, а не из-за монеты. Касьян вдруг вспомнил, как Ириней сказал про Аристарха Седьмого, государя Трилады – он тоже человек, ему надо всё это выплеснуть. Вот и со старухой было то же самое.

***

Лет десять назад случился в деревне один путник. Хорошо вооружённый, на отличной лошади. Правда, и человек, и лошадь были совершенно измотаны. Почему-то он миновал постоялый двор и попросился пожить несколько дней у Ненилы.

Старуха удивилась, почему он не захотел остановиться на постоялом дворе, и так напрямик и спросила, но он кратко ответил, что там ему дорого. Хотя это была неправда, деньги у него водились, сразу видно.

Ненила разумно рассудила, что ей дела нет до его блажи, и если он хочет отдать деньги ей, а не Фарелу, так тем лучше.

Она отвела ему место в сенях. Путник обмолвился, что скакал, почти не отдыхая, откуда-то издалека, то ли от Изберилла, то ли из ещё более удалённых мест. Дальше он не мог ехать, и лошадь устала, и сам он был утомлён, болен и подавлен чем-то. Несколько дней пролежал, почти не вставая.

Нелюдимая Ненила сперва немного жалела, что польстилась на деньги и впустила постороннего человека, но хлопот от него не было. Когда ему лучше становилось, даже помогал её кое в чём по хозяйству. Хотя видно было, что его шатает.

Он почти всё время молчал. Старуха подумала, может, потому он и не остановился на постоялом дворе, чтобы не донимали расспросами, которых там трудно избежать. Её же полностью устраивала эта немногословность.

Так постоялец прожил несколько дней, а потом началось это.

***

Ненила примолкла, словно потеряв нить повествования.

- Что – это? – тихо спросил Касьян.

Старуха с неожиданным проворством повернула к нему голову. Её выцветшие глаза, и так увеличенные стёклами очков, ещё больше расширились, в них появилось выражение, напугавшее юношу.

- Смерти! – выдохнула Ненила.

Касьяна пробрал озноб.

- Продолжай, - попросил он.

***

В окрестностях деревни появились волки. Само по себе это было дело обычное, они всегда там жили, в лесах. Но тут они обрели странную дерзость, странное коварство и странную злобу. Обычно волки и на скот не особо нападали, довольствовались лесной добычей, а эти искали даже не скот, а людей.

Убили рыбака, отправившегося рано утром к лесному озеру. Убили двух девушек, собиравших грибы. А когда они подобрались к дому, стоявшему на отшибе, и загрызли ночью семью из трёх человек, терпение жителей лопнуло. Но что делать, было неясно.

Кому-то от отчаяния пришло в голову, что волки появились почти одновременно с жильцом Ненилы. Пораскинули мозгами. Пришли к старухе порасспрашивать, не видела ли она чего подозрительного.

Ненила честно развела руками. Ничего такого она не замечала. Да и замечать, казалось, нечего. Постоялец лежал в сенях на топчане, головы не поднимал, трясся в ознобе.

Заглянули, посмотрели. Да, болен человек, не до волков ему. Посоветовали дверь запирать покрепче на ночь и ушли.

А к вечеру он спросил у Ненилы, заходил ли кто или ему почудилось? Ненила и выложила всю историю, и сколько народу уже погрызли, тоже рассказала. Он, казалось, не заинтересовался, плечами пожал, сказал что-то вроде: «ну надо же!»

И к стене отвернулся.

Ночью старуху разбудили голоса с улицы. Точнее, один голос.

Кому бы там быть, подумала Ненила. Сейчас, когда волки эти непонятные, люди не шляются по улицам ночью.

Она потихоньку выглянула в окно. Светил месяц, ярко освещал двор. На крыльце стоял её жилец. Перед ним был зверь, которого Ненила сослепу приняла за пса, но потом он двинулся, и она поняла – нет, не пёс это.

Человек говорил, видимо, забывшись, довольно громко, резко, звуки его голоса её и разбудили.

- Прошу тебя. Прекрати это. Прекрати убивать людей.

Волк крутанулся на месте, посмотрел на месяц, глухо завыл. Человек продолжал:

- Я не представляю, каково тебе. Не могу. Но люди тут при чём?

Он опустился на крыльцо, закрыл лицо ладонями.

Зверь вдруг заскулил и мордой ткнулся о ноги сидящего.

Потрясённая Ненила задела рукой ставню, та скрипнула. Волк вскочил и одним прыжком скакнул к низкому окну, оперся лапами на завалинку. Прямо перед лицом старухи разверзлась волчья пасть.

Человек тоже вскочил.

- Остановись! – крикнул он. – Уходи!

Волк зарычал, припал к земле, коротко взвыл, легко перемахнул плетень и скрылся во мраке.

Человек повернулся и вошёл в дом. Сжавшаяся от ужаса Ненила услышала его шаги, а потом увидела и его самого в дверном проёме.

- Не бойся, - негромко сказал постоялец. – Он не вернётся.

И ушёл к себе в сени.

Ночь Ненила провела в смятении. Что делать? Бежать за помощью? А добежишь ли? И волки рядом, да и самому жильцу ей шею свернуть ничего не стоит.

На рассвете она встала, осторожно выглянула. Он лежал тихо, видимо, спал.

Старуха вышла из дома незамеченная. Никто не остановил её. Вышла со двора и миновала полдороги до ближайшего дома. Остановилась передохнуть, боязливо озираясь.

Вокруг было пусто. На востоке разливалось кровавое зарево.

Старуха посеменила дальше. Еще немного, и впереди соседский двор, там в избе много народу, там есть оружие. Там ей помогут.

Оставалось толкнуть калитку. Но тут нежданная мысль озарила её.

Сейчас она всё расскажет про эту ночь.

Если разгневанные односельчане узнают, что человек этот причастен к волчьим бесчинствам, живому ему не быть. Но проку что? Погибших не вернуть. А волки-то никуда не денутся, останутся здесь.

С минуту она стояла, уставившись в багряное рассветное небо. Думала. А потом решительно повернулась и побрела обратно.

В доме ничего не изменилось за время её похода. Сразу будить постояльца она не стала, прилегла отдохнуть. Удивительно, но ей даже удалось вздремнуть. Проснулась она через час-другой как-то мгновенно, помня, что должна сделать. Вышла из горницы и увидела его в дверях избы.

- Ты должен уехать из деревни, - заявила она твёрдо. – Сейчас.

Он мотнул головой во двор.

- Это я уже понял. Мне среди людей не место.

Ненила выглянула. Там стояла осёдланная лошадь.

- А они уйдут за тобой? – с тревогой спросила Ненила.

- Да.

Он пошатнулся, схватился за косяк.

Старуха с беспокойством покачала головой. Он же еле стоит, чтоб ему.

- Ты сможешь доехать?

Почему она так спросила? Куда доехать? Она ведь отправляла его в никуда.

Он, видно, тоже так подумал, привалился к стене спиной, невесело усмехнулся.

- Доехать – не знаю. Уехать подальше – смогу.

- Что за проклятье на тебе? – не удержалась старуха. Несмотря на происшедшее, он не казался ей плохим человеком.

Он дёрнул углом рта.

- Так получилось. – Вздохнул. – Спасибо тебе, бабушка Ненила. Возьми вот эту штуку, у тебя зрение плохое, а мне они без надобности.

Отдал старухе те самые очки, которые сейчас видел на ней Касьян. Сел на лошадь и выехал со двора.

Больше Ненила его не видела. И волки больше не появлялись в деревне.

***

Касьян сдвинул брови, задумавшись. Что связывало его учителя, человека, которого он любил и уважал, с этим жутким созданием?

- Вот и думаю иногда, - прервала его размышления старуха, - правильно я сделала, что не выдала его? От нас он ушёл, но куда дальше пришёл с волками своими? По ночам часто про это думаю.

Юноша взглянул на неё. Она искательно смотрела на него, словно хотела поддержки и утешения. Эти странные прозрачные штуки – очки – поблёскивали.

Стоит ли ей сказать?

Стоит. Пусть спит спокойно.

- Правильно, - сказал Касьян уверенно. – Этот человек убил волка потом. А если бы ты поступила иначе, волки остались бы в деревне, вконец обозлённые. Вы не справились бы с ними.

Старуха с видимым облегчением наклонила голову.

- Небеса прислали тебя мне, мальчик.

Сплела узловатые пальцы, кивнула на стол.

- Забери свою монету.

- Оставь себе.

- Нет, забери. Ты тяжкий груз снял с моей души.

Касьян перестал артачиться, взял серебро.

Она удовлетворённо кивнула. Неторопливо сняла свои стёклышки, убрала их в пёстрые лоскуты, окутывавшие её. Нелепая одинокая старуха, спасшая деревню.

- Как они работают? – спросил Касьян про очки. – В них какие-то чары?

- Не-е-е-т, - насмешливо протянула Ненила. – Я не так глупа, чары распознаю. Вот у тебя, мальчик, кое-что такое есть.

Она протянула руку, указывая на меч.

Глава 4.3. Дорога

Тигр

На следующее утро Касьян шёл к горному проходу, ведущему в Балгу.

Скалы здесь были такие же, как у Сини, невысокие, поросшие мхом. Из Вех выходила удобная широкая дорога, но через пару часов пути она сужалась. Телеги, наверно, с трудом по ней проезжали.

Но Касьян шёл легко, пружинистым шагом, обходя камни, перепрыгивая рытвины.

Справа возвышалась скала, поросшая лишайником, мхом и мелким кустарником, неровная, вся в трещинах, в изломах. Слева колыхался невысокий, но густой берёзовый лесок, прямо не лесок, а частокол, а за ним – тоже скала.

Тропа – не дорога уже, тропа – извилистая, заворачивала то туда, то сюда, огибая каменистые выступы.

За одним из таких выступов и оказался зверь.

Ждал ли он Касьяна, почувствовав его приближение? Или то была его обычная утренняя прогулка по человеческой тропе? Прогулка с надеждой поживиться, сейчас чаще всего тщетной?

Касьян резко остановился. Правы были люди в Вехах.

Тигр был огромный, гораздо крупнее медведя.

Он наступал медленно, понимая, что деться Касьяну некуда, лениво показывал свою мощь, позволял рассмотреть себя во всей красе. Мех лоснился. Узор на шкуре был великолепен, бело-чёрные полосы, чёрные как уголь, белые как снег.

Глаза широко распахнутые, тёмно-зелёные, цвета лесного мха.

Неплохо перед смертью видеть такую красоту.

Касьян, понимая, что путь его закончен, мысленно извинился перед Иринеем, сбросил в сторону вещевой мешок, чтоб не мешался, и обнажил меч. Да что в нём... Эта громадина прикончит человека одним движением лапы.

Он мог бы противостоять в сражении воину, но не тигру же.

Меч.

“Этот кусок металла даёт своему владельцу удачу в бою, граничащую с чудом”, - вспомнил Касьян слова Иринея.

В бою. Но может ли столкновение с тигром считаться боем?

Не решив для себя этого вопроса, он начал отступать.

Тигр следовал за ним не спеша, видимо, развлекаясь, гигантский кот, играющий с мышью. Торопиться ему было некуда. Касьян отходил боком, следя за зверем, попутно озираясь, ища хоть какой-то возможности спастись.

Трещина в скале! Большая, глубокая трещина. Такая, что в неё может протиснуться человек.

Вот и удача. Хватай её.

Касьян метнулся к этой расщелине, протиснулся в неё без особого труда, продолжая сжимать меч.

Хищник, раздосадованный неожиданностью – мышь, хоть и временно, ускользнула, - подошёл к трещине, просунул туда громадную лапу.

Он чуть-чуть не доставал до Касьяна.

Вот незадача!

Он встал перед юношей и издал утробное рычание. Касьян отлично видел тёмно-розовую пасть, из верхней челюсти торчала пара желтоватых клыков длиной в половину человеческого пальца, другие зубы короче, ровные, острые. Тяжёлое дыхание тигра-людоеда долетело до Касьяна, и его передёрнуло.

Хищник убрал морду от расщелины и повернулся к ней спиной. Сел, уставился в лес.

Он может сколько угодно так сидеть, подумал Касьян хмуро. Пока жажда не выгонит человека из его укрытия.

Но ему не оставалось ничего, кроме ожидания. Время потянулось медленно.

Тигру было хорошо. Он разлёгся перед расщелиной, положив голову на лапы, изредка потягивался, менял позу, заваливался на бок. Неторопливо шевелил хвостом. Бока его мерно вздымались, солнечные блики скользили по бело-чёрной шкуре. За ним покачивался берёзовый лес, его родная стихия.

Касьяну было далеко не так удобно. Он переминался с ноги на ногу, понемногу начиная уставать. Места для того, чтобы стоять, было достаточно, но присесть уже не получилось бы. Он продолжал сжимать в руке меч, хотя проку в нём?

Может, тигр заснёт, и тогда удастся сбежать?

Прошёл, наверно, час, а может, и больше.

Зверь встал, выгнул спину, словно кот. Скользнул взглядом по Касьяну. И двинулся вдруг по тропе обратно, туда, откуда появился, медленно, ставя лапы ровно-ровно одну за другой, словно по канату шёл.

Скрылся за поворотом.

Касьян стоял в своём укрытии, и его трясло. Ему в жизни так страшно не было.

Вряд ли тигр ушёл. Хотя, может, ему надоело?

Он стоял ещё минут двадцать, следовало принимать решение, но он не мог покинуть спасительную трещину. Ноги подкашивались.

Пора.

Вышел, оторвался от скалы, озираясь.

Бежать нельзя. Надо отступать медленно, надо следить за дорогой. Так и двигался, пятясь. Его спасла сорока. Она вдруг взвилась над берёзовой рощей, панически треща. Касьян, потеряв самообладание, метнулся обратно к укрытию.

Он на несколько секунд опередил хищника. Тигр, оказывается, завернул за поворот, зашёл в лесок, и выскочил уже оттуда, не с тропы, напрямую к расщелине, ломая тонкие деревца.

Взбешенный тем, что хитрость его не удалась, зверь издал рык, самый громкий, что слышал от него Касьян, казалось, даже скалистые вершины заколебались. Встал на задние лапы, опершись передними на края расщелины, продолжая рычать в злобе.

А вот это точно было удачей. Почти отчаявшийся Касьян поднял руку и яростно воткнул меч туда, в лоснящуюся шкуру, в гору стальных мышц. Послышался чавкающий звук.

Меч был остёр. Юноша навалился на него всем телом, потом провёл сверху донизу, стремительно, вообще всё произошло очень быстро, хлынула кровь, зверь изумлённо завизжал, замолотил лапами, одна пролезла в расщелину, зацепила плечо, толкнула его спиной на камни, меч вылетел куда-то, но сейчас он был уже не нужен. Удача была дарована, и Касьян ею воспользовался.

С трудом переводя дыхание, еле держась на ногах – если бы не каменные стены, завалился бы, - он наблюдал за агонией хищника. Зверь хрипел и катался по земле, и вместе с диким облегчением Касьян вдруг испытал неожиданную жалость.

Через несколько минут он стоял у трупа поверженного врага с колотящимся сердцем, с трясущимися руками.

Он был весь залит кровью. В основном не своей, тигриной. Только на плече след когтей, зверь зацепил в последней судороге. И о камни здорово стукнулся. И нога подвернулась.

Где меч? Куда он делся?

Оглядел землю, камни – нет меча. Мгновенный испуг охватил Касьяна – неужели пропал? А, нет, вот он. Тигриная лапа на нём лежит.

Вытащил меч из-под тигра, внимательно посмотрел на него. Глухо сказал:

- Спасибо.

То ли мечу, то ли Иринею, вручившему его, то ли кузнецу, который его выковал.

Вытер о траву, сунул в ножны.

Надо было понять, что делать дальше. Он еле ступал на ногу. Голова кружилась. Надо вернуться в Вехи. Там помогут. И можно будет попросить повозку. Тигра-людоеда больше нет.

Да, только ему не поверят. Местные и идти сюда побоятся, чтобы проверить. Решат, что ему каким-то чудом удалось убежать.

Он ещё раз посмотрел на зверя.

А! Его озарило.

Он несколько раз взмахнул мечом над хищником. Потом наклонился и подобрал кончик тигриного хвоста с несколькими бело-чёрными полосками.

Теперь поверят.

Хромая, Касьян побрёл в сторону дороги. Тут подобрал вещевой мешок. Срезал деревце, сделал палку. Опираясь на неё, пошатываясь, двинулся обратно в сторону деревни.

Добрался в Вехи он уже к вечеру, хотя было ещё светло.

На постоялом дворе на этот раз оказалось более многолюдно. С десяток человек ошарашенно воззрились на вошедшего Касьяна. Вид его явно производил впечатление.

- Парень, ты откуда? – выкрикнул кто-то из собравшихся. – Что случилось?

Фарел неспешно отставил в сторону миски.

- Эй, как там тебя? Касьян? Сядь-ка сюда.

Он подставил стул, и Касьян буквально упал на него. От усталости и боли в глазах темнело, предметы наплывали один на другой.

- Он тут был вчера, - пояснил Фарел окружающим. – Его сдуру на перевал понесло.

Кто-то охнул, кто-то присвистнул, кто-то покрутил пальцем у виска. Откуда-то появилась кружка вина, чьи-то руки касались Касьяна в поисках места ранения.

- Предупреждали же тебя, - укоризненно прогудел Фарел.

Касьян вскинул голову, посмотрел ему в глаза.

- Я убил тигра.

Прозвучало неубедительно, он и сам это понял.

Кто-то захохотал.

- Спятил мальчишка, - произнёс женский голос с сожалением.

- Он на перевале, - отрывисто сказал Касьян. – У тропы. Справа.

- Слушай, - успокаивающе произнёс Фарел, - хватит смешить. Сбежал – и молодец. Тебе ведь говорили умные люди, не суйся на перевал.

Человек, осматривавший Касьяна, вдруг выпрямился и с недоумением посмотрел на собравшихся.

- На парне одна царапина, – сказал он громко. - Это не его кровь.

Касьян успел отхлебнуть вина, и от нескольких глотков его повело. Сильно болело плечо, болела нога, ныли ушибы. Что-то он должен был показать этим людям… Ах, да!

Запустил руку в вещевой мешок, швырнул на стол тигриный хвост.

Вот только что было гудение голосов, а тут сразу воцарилось молчание. Все смотрели то на кусок чёрно-белого меха, то на Касьяна, и, похоже, никак не могли эти явления свести в единую картину.

Появился вдруг вчерашний знакомец, Арлам. Кажется, его сперва не было на постоялом дворе. А может, Касьян просто не заметил.

Поглядел на юношу, взял в руку хвост, поднял, словно взвешивая. Уронил обратно.

- Я готов съездить к перевалу, - заявил он. – Дайте лошадь.

Остаток дня прошёл как в тумане. Остался в памяти Арлам, который склонился над ним, сдвинув кустистые брови:

- Как тебе это удалось, мальчик?

- Мне просто повезло.

Действительно, повезло, не так, что ли?

Потом появился Фарел, недоумённо и укоризненно приговаривающий:

- Ну надо же было так попортить шкуру… И хвост ещё отрубил.

- А вы бы мне поверили без хвоста? Теперь вы довезёте меня до Балги?

- Теперь? Теперь довезём. Почему ж не довезти, если дорога свободна. В Балгу давно пора съездить.

В общем, стычка с тигром даром не прошла. Из следующих двух дней мало что запомнилось Касьяну, лежащему в телеге на подстилке из соломы. Его лихорадило, ломило всё тело, мучила тошнота, болело плечо, и вереница бело-чёрных тигров следовала за ним, неслышно ступая и обнажая бритвенно-острые клыки.

Но телега, подскакивая на камешках, медленно, но верно двигалась к столице.

***

Белый олень

Балга оказалась уже не деревней, а небольшим городком. Здесь были дороги, мощёные камнем, трёхэтажные здания, разноцветные черепичные крыши. Касьян, пришедший в себя за время дороги, поблагодарил своих попутчиков и пошёл бродить по городу. Многое показалось бы ему странным, если бы не совет Иринея – ничему не удивляйся.

Хотя всё равно непривычно было.

Много людей, много суеты.

Жители Балги промышляли кузнечным делом, изготовляли оружие, доспехи, всевозможную утварь. Делали украшения из металла, они тут были повсюду. Причудливые вертуны (*) на крышах, ажурные решётки на окнах, кованые шары на воротах. Всё это продавалось и в лавках, местечко было оживлённое.

(*) Здесь - флюгеры

Касьян из интереса зашёл в такую лавку. Торговец без особого любопытства посмотрел на него. Но потом увидел меч и вытянул губы дудочкой, словно хотел присвистнуть.

- Искусный мастер делал твоё оружие. Не продаёшь?

- Нет.

- Жаль, жаль… Хорошую бы цену дал.

Ага, размечтался.

Касьян пошлялся по главной улице, купил пару пирожков. День клонился к вечеру. Пора было искать ночлег.

Ночью приснился ему сон, встревоживший его.

Яркий солнечный день. Ослепительное высокое небо. Холмистая зелёная равнина, вроде тех, которые видел он у Талы. Равнину пересекает извилистая широкая дорога.

Простор.

Вдалеке, чуть правее, струится река, расшвыривает слепящие блики.

Он торопится, бежит по дороге, иногда переходит на шаг, задыхаясь, но не останавливается. Непреодолимое стремление гонит его вперёд.

Над дорогой клубится пыль, поднимается высоко, становится золотой от солнечных лучей.

Изредка попадаются у дороги деревья, бросается в глаза сочная зелень липы, белёсое серебро ивы, чернота ели.

Касьян бежит, страшится не увидеть того, за кем гонится, и увидеть его тоже страшится. Но задержаться или повернуть назад он не волен. Его обуревают смешанные чувства – он испытывает восторг, ужас, любопытство, тоску – и всё сразу.

Впереди появляются несколько человек, занятых работой. Как он сразу их не заметил? Эти люди строят дорогу, подводят под неё бревенчатое основание, укрепляют булыжниками.

- Вы Белого оленя не видели? – выпаливает Касьян.

В жизни от него бы сразу шарахнулись в сторону от такого вопроса.

Но тут на него смотрят равнодушно и устало, потом один, в серой рубахе, утирает пот со лба и машет рукой вдаль, туда, куда ведёт дальше дорога.

- Туда побежал.

Касьян благодарно кивает и бежит дальше, мучимый невыносимым томлением.

Проснулся он с этим же чувством тоски, которая понемногу отступала, по мере того как откатывали от него волны сна и выплывал из мглы надёжный берег житейских забот. Но смутное, потустороннее, не хотело оставлять его в это утро и вновь настигло на пути из Балги.

Шёл он один, пешком.

Было прохладно, свежо, в низинах лежал густой туман. Дубрава шелестела. Дорогу здесь было видно лишь на несколько шагов вперёд.

Касьян уже бодро прошёл через несколько таких низин, когда ему стало чудиться впереди постукивание копыт.

Остановился, прислушался. Стук затих. Двинулся дальше – снова слышится.

Поднялся выше, где туман редел, остановился. Простоял пару минут, передыхая, вслушиваясь. Стук словно дразнил, повторялся то с птичьим чириканьем, то с порывом ветра – не поймёшь, то ли он есть, то ли кажется этот стук.

Ну ладно же!

Касьян спустился вниз. Туман здесь был особенно густ. Журчал негромко ручей, Касьян с трудом разглядел ведущий через него мостик. Встал, оперся на перила, замер.

Что я здесь делаю? Если то, о чём я думаю, правда, то почему я здесь? Почувствуешь, что Белый олень рядом – беги!

Но он не мог противостоять этому искушению, словно в сегодняшнем сне. Оно поработило его волю.

Звук, тревожащий его, зазвучал сверху ясно, отчётливо, это был именно стук копыт, и ничто другое.

Ах, так?

Он взбежал на горку, вырвался из этой ложбинки, заполненной туманом. Белёсые клубы вдруг сразу оборвались. Они остались за его спиной, заполнив низину, словно озерцо. А перед Касьяном простиралось открытое пространство, неяркое, укрытое сверху светло-сизыми облаками. Впереди возвышалась большая бревенчатая постройка, житница, наверно. За неё заворачивала дорога, и вновь послышался Касьяну цокот копыт.

Касьян рванулся, совершенно забыв наставления Иринея, кинулся к житнице, дальше уже не скроешься, всё открыто. Он должен был увидеть, что за поворотом!

И увидел бы.

Но когда он повернул за угол и вскинул голову, всматриваясь, в тот же миг в сизом небе полыхнула тонкая стремительная молния, острая, как игла…

Он крепко зажмурился, прикрыл глаза ладонью. А когда вновь обрёл способность видеть и обвёл взглядом окоём – ничего и никого вокруг не было. Лишь купы деревьев чернели в поле.

Задыхаясь, Касьян присел на кстати подвернувшийся валун у дороги. Сердце стучало. Способность рассуждать возвращалась к нему.

Был ли то Белый олень? Или игра его воображения? Нет, стук копыт был слишком отчётлив. Или заплутавшая лошадь? Куда она тогда делась?

Он запустил пальцы в спутанные волосы, стиснул лоб ладонями.

Если то был Белый олень, смог бы он, Касьян, дальше продолжать своё путешествие? Смог бы он выполнить доверенную ему задачу? Вряд ли. Легко же его завлечь!

Касьян долго так сидел и корил себя за легкомыслие. Надо сперва дело сделать, а потом уже за мечтой гоняться.

Ладно. Он стиснул зубы. Что бы это ни было – пронесло. В следующий раз надо лучше владеть собой.

Вскочил, закинул мешок на плечо, поправил пояс с мечом.

Его ждал Изберилл.

Глава 5.1. Изберилл

Вторая богатство сулила:

«Ко мне, корабельщик, ко мне!

В подводных дворцах из берилла

Мы счастливы будем вполне!»

Н. Заболоцкий

Изберилл. Торговые ряды. Скоморохи

Великий град Изберилл стоял на своём месте уж больше тысячи лет. Как и другие города, он вырос из маленького поселения, люди селились в нём, рождались, жили и умирали, на него нападали враги, к нему подступал голод, его терзала чума, в нём играли свадьбы, в нём собирали ополчение, в нём праздновали победы, в нём казнили преступников, он застраивался теремами и дворцами, украшался фонтанами и статуями, погибал и возрождался ежедневно.

В общем, много чего происходило в столичном граде. Все дороги Трилады вели в него, как и положено.

Касьян, признаться, оробел при виде этих стен. Он видел громадные белые ворота, перед ними стояла стража, но она не препятствовала никому входить в город. Однако Касьян медлил. Стоял у обочины и растерянно глазел по сторонам.

- Э-эй, посторонись! – в паре шагов от него с грохотом пролетела разукрашенная крытая повозка, запряжённая четвёркой лошадей.

Касьян отскочил.

- Подай грошик! – вскрикнул появившийся откуда-то нищий в лохмотьях.

Касьян нащупал в кармане монету, кинул ему.

- Да пошлют тебе небеса красивую любовницу, - пожелал нищий, проворно хватая монету. Промчалась за спиной ещё одна повозка. За ней – кавалькада всадников.

Несколько человек, тащивших какие-то громадные узлы, тоже соскочило на обочину, один из них задел Касьяна, толкнул.

- Не путайся на дороге!

Сообразив, наконец, что выбрал не лучшее место для созерцания, Касьян, оглядываясь по сторонам, быстро зашагал к стенам, подтянув поближе вещевой мешок. И врата Изберилла втянули его, словно водоворот – щепку.

Страшная толчея. Он в жизни столько людей не видел.

Ну и громадный же город. И как разыскать тут дворец? На миг его охватил страх, который он, правда, сразу подавил. Дворец не иголка, уж как-нибудь найдётся. Но надо бы передохнуть, не тащиться же туда сразу с дороги. И с мыслями стоит собраться.

После нескольких часов бесцельных блужданий по Избериллу он снова встретился с Талой и обрадовался ей, как старому другу. Здесь она был широка. Река протекала через город, её пересекали два моста, по воде шныряли лодки, а вдали Касьян увидел и довольно большие корабли.

Берега, выложенные камнем, мощёные мостовые, ровненькие, плоские белые булыжники один к одному.

Ярмарочная площадь. Торговые ряды с одеждой, посудой, всевозможной утварью. Куча вещиц, даже назначения которых он не знал.

- Ничему не удивляйся, – припомнил он слова Иринея и ближе притянул к себе мешок.

На краю площади возвышалась подмостки. Скоморох в одежде из разноцветных ярких лоскутов размахивал деревянным мечом, кувыркался, ходил на руках. Его красные туфли с загнутыми носами так и подпрыгивали над помостом.

Ветер раскачивал пёстрые занавеси по краям подмостков. В глубине, за спиной скомороха, был изображён на белом полотнище большой, выше человеческого роста, чёрный квадрат (*), и казалось, если плясун оступится, то провалится в эту черноту и сгинет.

(*) В этом мире несколько раньше пришли к идее чёрного квадрата Малевича.

Вокруг курились дурманящие благовония.

Касьян устал. Огромные терема, фонтаны, людские толпы – от всего этого уже голова кружилась.

Не зная, где остановиться, не зная города, он незаметно двинулся в тёмную, небезопасную часть Изберилла.

На постоялом дворе толклось много народу. Было шумно, душно и чадно. Касьян поинтересовался потихоньку у соседей, как передать письмо в дворцовые службы, ему надавали советов, во многом противоречивых, но в какую сторону завтра идти, он выяснил. Вообще люди тут попадались какие-то непростые, себе на уме, а может, так казалось с непривычки. Неуютно ему тут было.

Ему выделили крохотную каморку на втором этаже. Он пошёл спать настороженный, вытащил меч из ножен и пристроил под кроватью. Внизу ещё что-то кричали подвыпившие посетители, на улице била в колотушки ночная стража.

Он выглянул в окно, посмотрел вверх, вниз. Красный месяц торчал из-за края соседней крыши, как огненный рог. По каменной мостовой еле тащила повозку усталая лошадь.

Грабитель

Сон его был некрепок. И проснулся он неожиданно, как от толчка.

Светало. Тёмная фигура наклонилась над его дорожным мешком, пристроенным в ногах кровати. - Эй, ты кто?

При окрике человек прыгнул, замахнулся, в руке его оказался нож. Касьян стремительно скатился с кровати под ноги нападавшему, подкосил его. Тот тоже грохнулся на пол.

Вскочили они одновременно, но Касьян успел подхватить меч, возблагодарив себя за предусмотрительность. По силе они были примерно одинаковы, соперник проворен и зол, но всё же - меч против ножа, и опять же, удача. Всё произошло быстро и странно, как в детстве, когда он бездумно ронял наземь более сильного противника.

Через несколько минут ночной посетитель валялся на полу, и Касьян приставлял меч к его горлу. Нож куда-то отлелел.

- Перережь мне глотку, - прохрипел побеждённый.

Уже почти рассвело, и Касьян разглядел его хорошо. Прекрасно сложенный, с бледной кожей, с тёмно-рыжими волосами, с красивыми мелкими чертами лица. Но выражение злое, неприятное.

Касьян хмыкнул.

- Какая мне с этого радость?

- Я б тебя прирезал, - откровенно ответил рыжий.

- И к чему?

- Ты доносчик. У тебя денег должно быть много.

- Денег у меня почти нет. И я не доносчик.

- Да? – рыжий осклабился. – А что за письмо ты отдаёшь в дворцовые службы?

Да уж. Он, видно, слышал расспросы Касяьна. А тут надо язык за зубами держать.

- От письма, что у меня, - хмуро ответил Касьян, - никому вреда не будет.

Он отвёл меч от горла рыжего.

- Убирайся отсюда.

Тот приподнялся на локте, на лице его отобразилось удивление.

- Как?

- Как сюда попал, так и убирайся. У меня своё дело. Ты мне без надобности.

Рыжий медленно встал, поглядывая на Касьяна. Сел верхом на подоконник.

- Думаю, ты об этом пожалеешь, - заметил он равнодушно. Ловко извернулся и исчез. Подошедший к окну Касьян видел, как он карабкается по выступам стены.

А что с ним было делать? Прирезать, как просил? Не мог же он так просто убить безоружного. Позвать на помощь? Ещё неизвестно, чью сторону приняли бы окружающие.

Он поморщился. Напомнили о себе синяки и ссадины, полученные в расщелине под Вехами.

Хорошо день начинается.

Хотя да, хорошо. Он остался жив.

***

Триладой издавна правил царственный род Гремиталадов. Были среди них великие мудрецы и великие воины. Были среди них также ничтожества и предатели, ибо всё на земле имеет свою оборотную сторону. Но каковы бы они ни были, деяниями своими двигали они божественные кросна (*), как и самые простые люди.

Вот уже пятый десяток лет я летописец, и до сих пор я не постиг, как из незначительных, неумных и нелепых людских поступков ткётся величественное полотно истории.

(*) Кросна – ручной ткацкий станок.

Дим Фо, “Хроники”

Дворец. Карты

За то короткое время, что Касьян пробыл в городе, его постоянно одолевали какие-то тревоги, заботы, и он напрочь забыл о том, что приближается знаменательный момент - он вот-вот должен был увидеть сказку своего детства.

Дворец его не разочаровал.

Он раскинулся на берегу Талы, на невысоком плоском холме.

Точь-в-точь как на картинке у Иринея. Нет – он присмотрелся, – лучше, чем на картинке. У него дыхание перехватило от восхищения. Неизвестно, что за этими стенами, но издали дворец был прекрасен.

Касьян дал себе пару минут полюбоваться этим видом, выкинув из головы всё.

Потом набрался решимости и двинулся к дворцовым воротам.

Его, разумеется, сразу остановила стража.

Молодые ребята, чуть старше его самого. Долго потешались, не впускали во дворец, конечно. Потом появился кто-то поопытнее. Расспросил Касьяна. При упоминании имени Иринея удивлённо присвистнул:

- Однако да, есть распоряжение - препровождать к государю того, кто принесёт известия об этом человеке.

Касьяну велели сдать меч и впустили во дворец.

***

Помещение, в которое его привели, было светлым, просторным, обитым золотистой тканью. Велели сидеть и ждать. Сколько сидеть – не сказали. Стражи, понятно, сами этого не знали, вряд ли царь перед ними отчитывается. Но Касьяну было от этого не легче, он волновался и вздрагивал от каждого шороха.

Прошло полчаса, потом час. Он бродил по комнате, присаживался на лавки, выглядывал в окна. За окнами шла своя дворцовая жизнь. Ходили туда-сюда разные люди, для развлечения он гадал, кто они.

Наконец, скрипнула одна из дверей. Их тут было много, штук пять. Касьян вскинулся. Но это был не царь, просто какая-то девчонка его лет, со светлыми рыжеватыми волосами, заплетёнными в косу, в холщовом простом помятом сарафане. У неё была корзинка, полная цветных ниток. Служанка?

Девчонка увидела Касьяна, удивилась.

- Здравствуй. Ты кто?

- Здравствуй. Я должен передать письмо государю.

- А, гонец, понятно. Ну жди.

Села в угол, вытащила вышивание, нитки, и начала изображать узор крестиком. Похоже, не очень ей нравилось это занятие, она то и дело удручённо вздыхала и отводила со лба пряди волос.

- Слушай, - не выдержал Касьян, - а долго еще ждать, как думаешь?

Она безразлично сказала:

- Понятия не имею.

Касьян украдкой её рассматривал, поскольку делать больше всё равно было нечего. Тоненькая, довольно высокая. Волосы на солнце прямо золотые. Правильный овал лица, округлый подбородок, бледные обветренные губы. Тёмные дуги бровей сердито сдвинуты.

- Тебе помочь? – предложил Касьян.

- Чем? – с досадой спросила девчонка. - Ты шить умеешь?

- Я вообще всё умею, - скромно сказал он.

- Да? А ну, покажь.

Касьян подсел рядом, взял пяльцы, положил на ткань несколько крестов. Он и правда знал, как это делается, насмотрелся у бабушки Мары.

- О, - оживилась девчонка, - у тебя и правда получается! Только проку что… Не будешь же ты вышивать всё это полотенце.

Касьян оценил длину полотнища, с руку взрослого человека. Узор пока появился только с одного края.

- Да, - улыбнулся он, - боюсь, всё не вышью.

- Вот и я так думаю. – Она вздохнула. – А ты ведь уже давно тут сидишь. Обычно царь уже бывает в такое время в этих покоях. Может, как-то пропустили…

Она отложила вышивание, встала, подошла к двойной двери напротив и распахнула её.

Касьян тоже встал и заглянул внутрь.

Ого. Пришлось опять обратился к совету Иринея – ничему не удивляться.

То помещение, в котором он находился до этого, выглядело довольно скромно. Просторное, конечно, но так с ходу и не скажешь, что это царский дворец. А вот новый зал, который перед ним открылся…

Белые колонны с бороздками растут до потолка, наверху расширяются, смыкаются в округлые своды. На стенах многочисленные фрески. Между фресками статуи диковинных существ.

- Заходи, - небрежно махнула ему девчонка. Она была уже в зале.

Касьян вошёл, прикрыл за собой двери, осмотрелся.

Кое-где стояли столы, на которых были выложены различные драгоценные вещи – в числе, как показалось Касьяну, неизмеримом. Книжный оклад, приводивший его в Сини в такое восхищение, - это была капля в океане, песчинка в пустыне, маленькая звёздочка в Млечном пути. Здесь были десятки подобных предметов. Возвышались чаши, окаймлённые жемчугом, ласкал глаз изысканный узор на шкатулках, на тончайшей работы золотом кружеве лежали округлые капли драгоценных камней.

Посередине зала стоял круглый белый мраморный столик, украшенный по краю прозрачными берилловыми вкраплениями. На нём лежало несколько карт. Рядом высокая тумба, на ней рассыпана карточная колода.

Девчонка вдруг замерла. Уставилась на эти карты на столе и словно окаменела.

- Эй, - осторожно окликнул Касьян.

Она вздрогнула. Поглядела на него расширенными глазами, со странным выражением, то ли сожалея, то ли извиняясь.

- Да, я… - она запнулась, - я всегда смотрю на эти карты, когда мимо прохожу, уж очень они красивые. Тут играли вчера, забыли убрать.

Красивые? Касьяна ошарашило само помещение, и на карты он особого внимания не обратил. Кстати да, действительно красивые. Серебристые, как будто из металла. Изображения точёные, словно выгравированные.

Она ткнула в колоду.

- Возьми, покажу, какая моя любимая.

Он машинально взял стопку карт, развернул её.

- Вот эта. – Девчонка указала на картинку, изображавшую женщину с короной на голове. У неё были совершенно белые локоны, карие глаза, крохотные губы бабочкой, нежный румянец. Она прижимала к груди руку, и Касьяну даже показалось, что грудь вздымается. Женщину окутывал тёмно-голубой наряд.

- Кто это? – спросил Касьян.

- Дама.

Он отложил другие карты на тумбу, посмотрел на даму. Она и впрямь была прекрасна.

Девчонка встала рядом, протиснулась между ним и тумбой. Слишком близко. Тоже глядела на карту, и щека ее была совсем рядом, словно она нарочно так голову наклонила. Касьяну даже подумалось, она хочет, чтобы он её поцеловал, хотя с чего бы, конечно, но кто их, девчонок, знает?

Он всё же не осмелился, чуть отступил в сторону, отодвинулся от неё и от тумбы с колодой заодно. Дама осталась в руке.

Касьян ещё раз взглянул на карту и бросил её на мраморный стол.

С губ девчонки сорвался дрожащий вздох. Она поднесла руку к губам и закрыла глаза.

Нежно заиграли незримые свирели. На несколько мгновений стало трудно дышать. Зал озарился призрачным светом, и все карты исчезли со стола. Касьян совершил ход в великой Игре на острова Талаяма.

Резные дубовые двери распахнулись с грохотом, шваркнулись о стены. На пороге появился человек в простой белой рубахе, с короткой тёмно-русой бородкой, впалыми щеками и бешеными глазами цвета лесного мха. Лоб его перерезали ломаные глубокие морщины.

Внешне он напомнил Касьяну кузнеца из деревни, только ростом пониже. Правда, глаза другие. Где-то он такие тоже видел.

На лице девчонки отобразилось удивительно высокомерное выражение.

- Стасия! – загремел вошедший. - Ты же клялась не прикасаться к картам!

Девчонка закусила губу, заложила руки за спину.

- Я и не прикасалась.

Разгневанный взгляд остановился на Касьяне.

- Взять!

Касьян ахнуть не успел, как его схватили люди, возникшие из-за спины человека, похожего на кузнеца, и куда-то потащили.

***

В моей Игре должны быть сложные правила.

Казалось бы – лучше сделать проще. Но я учёл, что играть в неё будут царственные особы, любое действие которых влияет на судьбы множества людей.

Пока они заняты Игрой, то не смогут принять какой-нибудь неправильный указ или совершить иной ложный шаг.

С другой стороны, бездействие такого лица смущает умы и вносит хаос. Народу спокойнее знать, что власть на месте и при деле. Моя Игра же – самое что ни на есть значимое дело.

Я возьму количество карт по числу островов и ещё добавлю управляющие карты, от сочетания которых будет зависеть переход островов из рук в руки.

Чтобы преуспеть в Игре, необходимо тренировать ум и память.

Я изготовлю два одинаковых стола для перемещения карт между игроками. Сколь далеко бы они ни находились друг от друга, ходы будут совершаться мгновенно. Не буду описывать здесь, как я это сделаю, потому что к правилам Игры это отношения не имеет (*).

(*) Эта маленькая оговорка стала здесь своего рода аналогом великой теоремы Ферма. Десятки лет пытались понять, как Дим Фо сделал игровые столы, но решения так и не нашли.

Дим Фо, “Правила Игры”

***

Глава 5.2. Изберилл

Клеть

Касьян находился в каменном мешке. Под ногами хлюпала вода. Очень высоко было крошечное окошечко, забранное решёткой, сквозь него проникала толика света. Стены мешка поросли мхом и лишайником.

Судя по всему, темница была ниже уровня Талы.

С краю стоял низкий топчан, который был чуть посуше, чем всё остальное. Касьян присел на него. Из щели в каменной кладке напротив высунулась крыса, пискнула и неторопливо всунулась обратно.

В окошечке появилось лицо стражника.

- Эй! – крикнул Касьян.

- Чего тебе?

– Можешь растолковать, что я сделал?

- Натворил ты дел, парень, - укоризненно покачал головой стражник. – Тебе теперь из Клети только на плаху.

- Каких дел? Я только на карты посмотрел. Кто была эта девушка?

Стражник присвистнул, посмотрел на него как на дурачка.

- Откуда ж ты такой взялся? Это царевна Стасия.

Он исчез. Потрясённый Касьян остался один со своими мыслями.

Значит, это место называется Клеть. Подходящее слово.

Надо же было попасть в такую историю на первом шагу во дворце. Что теперь будет? Предупреждал же Ириней – будь во дворце осторожнее, чем в лесу со зверями дикими.

Да, о зверях. Касьян вдруг вспомнил, где он такой взгляд видел, как у вошедшего. У тигра, которого он убил в Вехах, тоже были глаза цвета лесного мха. Глаза хищника.

Царевна Стасия! А тот человек, стало быть, Аристарх Седьмой, государь Трилады. В ужасе Касьян опустил лицо в ладони.

И всё-таки, что же он сделал то? Почему царь был в таком бешенстве?

“Ты клялась не прикасаться к картам…”

“Тут играли вчера, убрать забыли…”

Играли…

Игра!!!

Он понял.

Игра на острова Талаяма.

Почему-то Ириней не рассказывал, какая это Игра, а сам он тоже не спрашивал. А зря.

Стасия просто использовала его, чтобы сделать ход.

Небеса светлые, ну и глупость же! Взбалмошная девчонка из-за какого-то каприза решила сделать ход приглянувшейся ей красивой картинкой. Но он-то.. мог бы понять, мог бы догадаться…

Какие могут быть последствия этой выходки для Трилады, да и для него самого? Сколько островов проиграно?

***

Пока Касьян предавался отчаянию, дворец наполнился шёпотом.

- Шесть островов сразу, - летел по дворцу шёпот, перелетал из уст в уста, колыхал гардины, тревожил пыль на золотой лепнине. – Шесть островов!

***

Аристарх Седьмой стоял над игровым столом. На нём лежало семь карт. Одна – та самая дама, которую столь неосторожно бросил Касьян. Остальные – такие же серебристые, с тщательно прорисованными островами, со всеми их заливами и мысами, скалами и прибрежными песчаными полосами. На одном острове возвышался маяк. Маяк!

На лице Аристарха отображалась быстрая смена выражений – гнев, досада, радость, удивление, восхищение, снова досада. Наконец, смешная сторона происшедшего взяла верх. Он расхохотался.

Почтительно стоящий чуть позади старичок в синем кафтане тоже позволил себе улыбнуться. Очень тонко.

Если бы царь разгневался, он так же повторил бы его настроение, подобно зеркалу.

Аристарх сгрёб карты со стола, развернул их веером, выставил перед собой, повернул так и этак, любуясь.

- Ты погляди, какая красота!

- Получилось очень удачно, - вежливо подтвердил старичок.

Звали его Ольтем, и был он дворцовым управляющим. Невысокий, лысоватый, он знал наизусть все предметы во дворце, и мог бы их перечислить с закрытыми глазами. Он строил новые помещения, следил за приёмами и трапезами, расселял царёвых гостей, добывал статуи, гобелены, причудливые растения для сада, распоряжался прислугой, поварами и даже немного стражей.

Он был незаметен и незаменим.

Ольтем оказался здесь в малой должности ещё при деде Аристарха, потом возвысился при его отце, сохранил положение при Юталле, остался на прежнем месте при Аристархе, а дальше он не загадывал – там видно будет.

Он был частью дворца, такой же неизменной, как башня Брана.

- Удачно? Ты, как всегда, скромен. Да, было бы нелепо казнить мальчишку за такую добычу. Тем более, что его Стасия подбила.

- Царица Аннела не одобряет поведение царевны Стасии, - мягко заметил Ольтем.

- А кто одобряет поведение царевны Стасии? – громогласно вопросил Аристарх, продолжая рассматривать карточный веер в руке. – Хотя эта её выходка оказалась небесполезна, надо сказать.

- Войско ее любит.

- И пускай себе любит, - отмахнулся царь. – Пока от того вреда нет.

- На мой взгляд – тоже. – Ольтем пошевелил губами. - Но это обстоятельство заставляет беспокоиться царицу Аннелу.

- Царица Аннела слишком много беспокоится. Стасия, конечно, будет наказана, посидит недельку в Бране. Но войско её от этого не разлюбит.

Аристарх многозначительно посмотрел на собеседника и добавил:

- Лучше бы Аннела думала, как унять высокомерие Гателия, а то в один прекрасный день действительно начнутся неприятности с войском.

Ольтем чуть заметно кивнул.

Царь сложил карты стопкой, медленно положил их на тумбу.

– Да, Ольтем, приведи мне через пару часов этого парня.

***

Ольтем

Касьян собрал мысли в кучу.

Выход из Клети только на плаху, сказал страж. И поделом.

Но дело, которое привело его сюда, должно быть сделано. У него есть письмо от Иринея. Он должен отдать его кому-то ответственному и разъяснить, что нужно сделать. В сущности, это несложно. Измерить тень в день солнцестояния.

Когда скрипнула дверь и вошёл человек в синем кафтане, Касьян встал и почтительно наклонил голову.

Человек оценивающе оглядел его.

- Ты хоть понял, что натворил, гонец?

- Понял, - глухо сказал Касьян. – Я готов принять наказание. Но письмо, которое я везу, необходимо передать государю.

Он достал свиток и протянул его вошедшему. Тот не взял, равнодушно отстранился.

- Оставь себе. У тебя будет возможность сделать это лично.

- Что? – опешил Касьян.

- Иди за мной. – Он повернулся и быстро вышел. Касьян, подхватив мешок, последовал за ним, успев бросить взгляд на давешнего стражника, застывшего у входа в темницу. Лицо последнего выражало полное недоумение.

Они поднялись из сырого подземелья по узкой скользкой лестнице, прошли по длинным переходам, миновали хозяйственные помещения, выбрались в светлые палаты. Проводник Касьяна быстро шёл впереди, тот – за ним, не задавая вопросов. Он видел, что происходит нечто странное, но это странное было явно в его пользу, так что оставалось положиться на волю судьбы и плыть по течению.

Наконец они добрались до небольшой комнаты со стрельчатым окном.

- Меня зовут Ольтем, - степенно произнёс спутник Касьяна, - со всеми вопросами можешь обращаться ко мне. Оставайся здесь, приведи себя в порядок. Через два часа государь тебя примет.

- Почему мне оказана такая милость? – всё-таки не удержался Касьян.

- Потому что твоя глупость принесла Триладе шесть островов! – вспышка ликования на миг прорвала сдержанность Ольтема. – Поэтому ты до сих пор не на плахе, дурень!

Он протянул руку и легонько постучал Касьяна по голове костяшками пальцев.

У молодого человека прервалось дыхание. Дикое облегчение затопило его.

Ольтем вернул на лицо выражение спокойствия и добавил:

- Не пытайся это повторить, такое не случается дважды.

Он вышел и закрыл дверь. Касьян остался один.

***

Разговор со Стасией

Присел на лежанку, уронил мешок на пол. Его потряхивало. Ну и денёк. А до вечера ещё далеко. Хорошо ещё, есть время на передышку.

Он огляделся. Комнатка скромная, но не без изысков. Стрельчатый оконный проём обрамлён каменной резьбой, по стене бежит полоса цветных изразцов, солнышко в окно заглядывает, играет на них. В углу на столике кружка, кувшин с водой.

Приведи себя в порядок, сказал Ольтем. Надо бы, после Клети, перед царским приёмом.

Касьян встал, кинул взгляд в висевшее рядом зеркало, пригладил волосы. И вдруг почувствовал, как по левому предплечью струится влага. Опустил глаза. На рукаве проступили красные пятна. Ткань липла к коже.

Понятно. В Клеть его тащили не слишком любезно. В утренней стычке с грабителем как-то обошлось, а тут задели почти затянувшуюся рану на плече, след тигриных когтей. Не больно, он тогда даже не заметил, не до того было. Но кровить стало.

А, чтоб тебе…

С досадой он стянул рубаху, кинул на спинку стула. Снял и квадрат-оберег, сделанный кузнецом, сунул в карман. Рубаха ещё и разошлась по шву. И синяков и ссадин полно осталось, но это ерунда. Надо найти какую-нибудь тряпицу, да и одежду бы неплохо.

Шкафчик тут же стоял, чёрный, блестящий. Касьян распахнул его, выдвинул одну полку, другую – пусто. Опустился на одно колено, полез в нижний ящик. Здесь оказалось льняное полотенце.

За спиной стукнула дверь. Он вздрогнул, оглянулся.

***

У двери стояла давешняя девчонка всё в том же холщовом сарафане, смотрела на него испуганными глазами, прижимала к подбородку сжатые кулаки.

Касьян медленно встал, ощутив прилив такой злости, на которую даже не предполагал себя способным.

- Они не должны были тебя трогать! – с негодованием воскликнула девчонка.

- После того, что произошло, - тихо сказал он, - меня должны были, по крайней мере, повесить, царевна Стасия.

- Повесить – может быть! – возмущённо выпалила Стасия. – Но не бить же!

Столь подкупающая искренность лишала Касьяна дара речи. Повисла неловкая пауза. Он подбирал язвительный ответ, вспоминал, что перед ним царевна, и дерзить ей нежелательно, сдерживался и искал новый ответ, не менее ядовитый.

Удивительно, но сейчас бесило больше не то, что его могли запросто казнить из-за неё, а то, что она его выставила в нелепом свете. Не зря его Ольтем дурнем обозвал. Живи теперь с этим клеймом.

Наконец, ему удалось вернуть хладнокровие. Грубо отвечать не стоило, не было в этом смысла – в этом ему удалось себя убедить.

- Никто меня и не бил, - пояснил он спокойно. - Мне случайно рану задели, она с дороги ещё.

Девчонка покачала головой, кажется, с выражением сочувствия. Его это не тронуло.

- Очень больно?

- Ерунда, царапина.

Стасия опустила руки. На лице её явственно отобразилось облегчение.

- Вижу, тебе сказали, кто я, - заметила она.

- Да, объяснили, - сказал он. - Лучше бы тебе пойти в свои покои, царевна.

Прозвучало резко. Стасия нахмурилась.

- Ты тоже собираешься говорить, что я должна делать?

- Не собираюсь, где уж мне, - не выдержал Касьян.

Она вздохнула, прислонилась к двери.

- Я понимаю, ты на меня сердишься. Я пришла извиниться. Прости.

Этого Касьян не ожидал и смешался. Опять повисло молчание. Было так тихо, что он услышал, как капля крови с его локтя шмякнулась об пол.

- Ладно, - произнёс он, наконец, - всё в порядке, ничего страшного.

Наклонился, достал полотенце из ящика. Подошёл к окну, плеснул на него воды из кувшина и начал стирать кровь.

- По-другому нельзя было, - сказала царевна примирительным тоном. - Тебе помочь?

- Благодарю, не надо. Тебе и правда не стоит здесь находиться, царевна Стасия.

Стасия ещё раз метнула взгляд на него, на окровавленную рубаху на стуле, и молча вышла.

***

Касьян посмотрел на закрывшуюся дверь. Его вдруг охватило чувство острой печали. Он грезил о прекрасной царевне с той самой ночи, когда сторожил зайца, она была его стремлением, его мечтой, его надеждой.

Касьян, конечно, понимал, что это игра воображения. Но Стасия оказалась слишком уж несходна с образом, который он себе измыслил. Взбалмошная, не понимающая последствий своих поступков, полностью лишённая царственного достоинства, как он себе его представлял, небрежно одетая, выглядящая проще, чем иные девчонки в Сини.

Он устыдился своей наивности, своих полудетских грёз, своих смутных мечтаний. Хорошо ещё, никто, кроме него, о них не знал.

Ладно, сейчас есть дела поважнее. Он сел на стул, упёрся локтем здоровой руки в колено, опустил лоб на ладонь.

Почему-то ему казалось, что главное – дойти до дворца, а здесь всё будет просто. Но началось скомкано, и какие подводные камни впереди – неясно. Ещё нужно убедить царя, чтобы он не отправил его восвояси. Вдруг подумалось, что это вовсе не подразумевается само собой.

Касьян затосковал по Сини. Вспомнилось, как Ириней, всё повторявший одни и те же распоряжения, за пару дней до его отъезда вдруг затих, и как в час его ухода молча обнял его, крепко, в первый раз в жизни.

“Будь осторожен, Касьян”, - сказал он, наконец, и легонько оттолкнул юношу от себя.

Тревожился он, понятно. И не зря. Касьян тогда это до конца не осознал.

***

Снова открылась и закрылась дверь. Он вскинул глаза. Перед ним стояла всё та же Стасия. В руках у неё была какая-то ткань.

- Я принесла повязку. Замотать надо, - деловито сообщила она. – Извини, я не могу тебя так оставить.

Она стояла перед ним простоволосая, в холщовом платье, и выглядела… не выглядела она, как царевна. И не вела себя, как царевна.

- Говорю же – обойдусь, - устало сказал Касьян, отбросив колкое обращение “царевна Стасия”.

Стасия вздохнула.

- Слушай, ты пойдёшь на приём к царю в драной окровавленной рубахе? Государю Аристарху Седьмому, в общем-то, наплевать, надо отдать ему в этом справедливость. Но во дворце найдутся люди, которые за такое нарушение приличий не просто повесят, а четвертуют.

Он отмахнулся.

- Ладно, оставь… замотаю.

Стасия покачала головой.

- У тебя не получится закрепить. Согни руку. Нет, локоть лучше на спинку стула.

Она перевязала ему плечо, довольно умело. Стёрла высохшую кровь.

Царевна Стасия. Его начало тревожить чувство невозможности происходящего.

- Спасибо, - нехотя проговорил Касьян.

Ужасно не хотелось её благодарить, но пришлось.

- Не за что. Я ещё рубаху принесла, - сказала Стасия. - Стянула её у Гателия.

Гателий был старшим сыном Аристарха, наследником престола. Касьян вдруг окончательно почувствовал себя в каком-то дурном сне.

- И что он скажет, когда обнаружит, что заезжие гонцы крадут его одежду?

- Ничего не скажет, - удивлённо отозвалась Стасия. - Он даже не заметит. У него знаешь сколько этих рубах?

Касьян с сомнением посмотрел на неё. Она пожала плечами.

- Ты прав, что мне не доверяешь. Но я могла бы и не говорить тебе, откуда рубаха. Я её оставлю, решай сам.

Она ещё раз взглянула на повязку и поинтересовалась:

- Кстати, а откуда у тебя эти раны?

- Тигр напал, - кратко ответил Касьян.

- Ти-и-игр? – недоверчиво протянула Стасия. – Шутишь? Как ты жив остался?

- Убил его.

Стасия скорчила недоверчивую гримасу.

- Врёшь!

- Я обычно не вру, в отличие от иных.

- Так, - с досадой сказала Стасия, - это камень в мой огород. И в чём я тебе соврала? Сказала, что дама – моя любимая карта? Так оно и есть. А бросать её на игровой стол я тебя не просила, ты сам это сделал. Ты не знал про Игру?

- Знал.

- А зачем тогда послушался меня?

Он не ответил. Не нашёлся, что ответить. Просто взял карту. Просто положил на стол. Кто ж знал, что тут всё так… затейливо.

- Ты пойми, - назидательно заявила Стасия, - это дворец. Здесь каждый может тебя подставить.

- Учту, - односложно отозвался Касьян.

- Ладно, я пошла. В обычное время Ольтем бы тебе больше внимания уделил, но он занят устройством празднеств, шесть островов не каждый день с неба падают. Ничего перед собой не замечает.

В её голосе прозвучало торжество, приглушённое, но Касьян его почувствовал, вспомнил, что сыграл роль марионетки в её руках, и благодарность его развеялась. Ему захотелось её осадить.

- Слушай… С этой дамой, конечно, дико повезло, но не стоило так делать.

Стасия резко обернулась к нему. На лице её вдруг отразился гнев.

- По-вез-ло? – медленно, по слогам проговорила она. – Ты говоришь – повезло?!

- А что, разве нет? – тихо сказал Касьян.

Стасия сделала шаг ему навстречу, и дыхание её отяжелело от негодования.

- Так ты считаешь, что это случайно? Что я – избалованная дурочка, которая не знает, что делает? И решила поиграть первой попавшейся красивой картинкой?

Застигнутый врасплох, он не сразу ответил.

- Ну уж говори! – настаивала Стасия.

Касьян не умел лицемерить. К тому же, он до сих пор был порядком зол, и злость толкнула его на откровенность.

- Каюсь. Именно так я и думал. Ты не только картой, ты и человеком поиграла. Ты ж меня как пешку использовала.

- Использовала, - угрюмо ответила Стасия. – Пусть так. Похоже, это тебя и бесит. Но шесть островов для Трилады не стоят твоего самолюбия? А опасности никакой там не было. Я прекрасно знала, к чему приведёт этот ход.

- Поэтому с тебя взяли клятву не прикасаться к картам? – с издёвкой спросил Касьян.

Они были знакомы полдня, а он ругался с ней, как будто Стасия была с соседнего двора, как будто он знал её всю жизнь, и не с лучшей стороны.

- Что ты вообще в этом понимаешь?! – гневно воскликнула царевна.

И решительно вышла из комнаты, изо всей силы хлопнув дверью.

Глава 5.3. Изберилл

Касьян покачал головой, вздохнул. Что на него нашло? Выдержки не хватило. Ну, будь что будет.

Посмотрел на рубахи. Хотел надеть свою, но она и впрямь и порвана, и в пятнах крови. Взять ту, которую принесла Стасия? Оглядел её. Ничего примечательного. Рубаха как рубаха. Почти как его собственная, только новая. А, ладно…

Вот стоило ли всё это говорить? Мальчик из глухого селения вздумал воспитывать царевен. Зачем?

Правду ли она сказала? Она и в самом деле знала, что выиграет?

Долго размышлять, к счастью, не пришлось, появился Ольтем и поманил его за собой.

***

В рабочих покоях Аристарха Седьмого царил управляемый хаос.

Стены затянуты светло-зелёной переливающейся тканью с прихотливыми узорами. Ближе к углу, наискосок, стол из чёрного дерева. На столе в беспорядке свитки, книги, самые простые игральные кости, бронзовая чернильница в виде свернувшейся в спираль змеи, подсвечник, грифельная доска, пара кубков. Справа и слева от стола – золотые фигуры львов в половину человеческого роста, с рубиновыми глазами.

Выпуклый потолок цвета слоновой кости накрывал комнату словно крышкой. По краю его были нарисованы листья и сплетённые ветви дуба. Пол покрывала каменная мозаика, иссиня-чёрные круги под ногами, будто по тёмной воде идёшь.

У правой стены стояла статуя обнажённой девы. Рядом с ней кресло, обшитое бархатом. На спинку кресла хозяин покоев бросил какое-то парчовое одеяние. Усевшись в это кресло, можно было сквозь высокие окна любоваться отличным видом на башню Брана, но доставлял ли этот вид Аристарху Седьмому удовольствие – о том история умалчивает.

Ольтем распахнул резные двери и почти втолкнул Касьяна в покои. Сам заходить не стал.

Касьян, конечно, в тот раз не смог рассмотреть всех деталей помещения. От волнения он вообще мало чего перед собой видел.

За столом сидел человек, который отправил его в Клеть, и без особого интереса проглядывал какой-то свиток.

- Государь…

Касьян поклонился.

Аристарх поднял голову, нахмурился, словно припоминая. Потом лицо его оживилось.

- А! Нарушитель спокойствия! - Он раздвинул губы в жёсткой улыбке. – Из-за тебя теперь вся эта суета во дворце.

Касьян не понял, о чём он, но решил не переспрашивать.

- Видимо я, государь.

Аристарх бросил свиток на край стола.

- Под суетой я подразумеваю торжественный пир, ужасно скучное дело, но его по такому случаю не избежать. Ладно. По какому делу ты вообще оказался здесь? У тебя письмо от учёного, от Иринея, так мне сказали?

- Так, государь.

- Давай сюда.

Касьян полез в мешок, достал потрёпанный в дороге пергамент. Подошёл к столу, вручил царю из рук в руки. На пальцах Аристарха сверкнули драгоценные перстни.

- Это что за пятно? – он мотнул головой, подбородком указывая на нечто на пергаменте. – Кровь?

Из тигриного хвоста. Касьян же его в Вехи в мешке нёс.

- Кровь, государь.

- О, как! – Аристарх с любопытством поднял бровь, потом опустил глаза и углубился в чтение.

Пока он читал, Касьян украдкой рассматривал его более внимательно.

С виду человек как человек. Да, резкий, решительный, дерзкий, уверенный в себе. Но таких Касьян и в своих краях немало видел.

Аристарх дочитал, небрежно отложил лист.

- А! Так ты воспитанник Иринея. Неожиданно. Откуда-то из северных селений?

- Да, государь.

- Тебя зовут Касьян?

- Да, государь.

Царь вдруг прищурился, дотронулся рукой до подбородка, словно сомневаясь, задавать ли некий щекотливый вопрос. Потом поинтересовался:

- А как там у вас с волками? Не беспокоят?

Касьян насторожился. Он что-то знает про историю с волками? Ему неожиданно пришло в голову, что в своё время Аристарх рассказал Иринею мрачную историю про Юталла, а ведь откровенность могла быть и обоюдной… Но не спрашивать же царя об этом.

- Нет, государь. Только изредка.

- Оставь эти условности, - Аристарх небрежно махнул рукой. – Не повторяй “государь” после каждого слова. Можно слов через десять. Что вы хотите сделать? Ириней пишет, ты объяснишь.

Вот и настал первый ответственный момент. Касьян вспомнил совет Иринея: “Я не хотел бы прежде времени посвящать Аристарха в суть опыта. Но он всё равно из тебя это вытрясет. Так что рассказывай всё, как понял”.

Следующие полчаса дались ему тяжело. Он рассказывал Аристарху про солнцестояние, про гномон, про длину тени в разных местах. Поскольку он сам не мог во всё это поверить, звучало, как ему казалось, малоубедительно. В конце концов, Касьян начал изображать на грифельной доске доказательство всех этих тезисов, грифель крошился, линии кривились, окружности выходили какие-то грушевидные.

- Так, - подытожил Аристарх. – Чертежей ваших я не понял. Но это неважно. Ты можешь мне в двух словах сказать, что вы имеете в виду?

В двух словах? Ну хорошо.

- Наша Земля – суть не диск.

- Суть не диск, - повторил Аристарх, опустив взор вниз и рассматривая перстни на пальцах. – Суть не диск, значит.

Слова его прозвучали насмешкою, и Касьян встревожился.

Царь вдруг оторвался от созерцания перстней, уставился на Касьяна и кратко спросил:

- А что тогда?

- Шар.

Аристарх вдруг поднялся, вышел из-за стола. По дороге задел золотого льва, и лев начал мотать головой.

- Дай подумать. Ириней предполагает, что Земля – не диск, а шар. Так?

- Да, государь.

- А что нам это даёт? – с расстановкой проговорил царь.

Касьян опешил. Открыл рот, потом закрыл. Аристарх заметил его смятение, махнул на него рукой.

- Да я не у тебя спрашиваю. Просто рассуждаю. Хорошо, ставьте свой опыт.

Касьян услышал, как за спиной тихо открылась и закрылась дверь. Быстро оглянулся – в комнате появился Ольтем.

- Ольтем, ты вовремя. Устрой Касьяну доступ на башню Брана.

Касьян почувствовал, как сердце упало куда-то вниз.

- Хорошо, - сказал Ольтем.

- Хоть пыль там сметёт, - как ни в чём не бывало продолжал Аристарх. – Звездочётом пока побудет. А то от нынешнего толку мало. Да, об этом чёртовом пире. Касьян, ты тоже приглашён.

Ольтем тихонько покашлял.

- Что ещё? – резко бросил Аристарх.

- Это действительно необходимо? – спросил Ольтем. – Царица Аннела…

Аристарх перебил.

- Невозможно же обойтись без основного виновника торжества. В конце концов, Ириней когда-то присутствовал на подобных собраниях. А это его замена.

Ольтем с сомнением посмотрел на Касьяна и пробормотал:

- Так то был Ириней…

- Не обсуждается. – Аристарх легонько стукнул костяшками пальцев по столешнице. – Всё, Касьян, иди.

Касьян послушно кивнул, повернулся и пошёл к выходу.

- Стой! – окликнул вдруг Аристарх. Касьян оглянулся. – Чуть не забыл. Запомни – никогда, слышишь, никогда не слушай Стасию!

***

Встреча с Илланией

Касьян шёл в ту комнату, где его разместили, несколько озадаченный. Хотя пока дела шли хорошо, Аристарх отнёсся к нему достаточно благосклонно. Но всё равно тревожно.

Он усмехнулся, вспомнив, как напугали его слова про башню Брана. Только потом сообразил, что изначально она и была предназначена для астрономических наблюдений.

Солнцестояние ещё не скоро. При мысли, что придётся месяц с лишним провести во дворце, становилось неуютно.

Он заплутал в переходах и выбрался к своей комнате каким-то сложным кружным путём. Только собрался открыть дверь, как вдруг услышал за спиной голос:

- Мальчик! Мальчик!

Повернулся. По переходу к нему бежала женщина в тёмно-синем сарафане, по подолу украшенном серебристой вышивкой. На плечи её была наброшена кружевная накидка, на белых волосах лежал обруч с прозрачным камнем. На ногах – сапожки из тиснёной кожи, тоже синие.

И под глазами синева, прямо жилки видны.

Весь облик её напоминал засушенный цветок ириса. Она была очень маленькая, ниже Касьяна на голову, и выглядела такой сухой и хрупкой, что, казалось, одно неосторожное движение, лёгкое дуновение воздуха, и она рассыплется на благоухающие частицы, тончайшие эфемерные осколки.

- Мальчик, - совсем запыхавшись, воскликнула женщина, - скажи, как она?!

- Кто? – осторожно спросил Касьян. – Царевна Стасия?

Странно, конечно, спрашивать его о царевне, но больше он никого во дворце не знал.

На личике женщины отобразилось недоумение.

- Стасия? При чём тут Стасия? Ах, ты не понял! Про царевну я всё знаю. Как, - она с почтением понизила голос, - как книга?

Женщина наклонила голову, обруч поехал вниз, и упал. Касьян наклонился, поднял его и вручил ей. Она вернула обруч на место, но продолжала смотреть на молодого человека с прежней тревогой.

- Какая книга? – не сразу понял Касьян.

- Ах, ну конечно! Я должна объясниться. – Она приложила сухую маленькую ручку к груди. – Иллания, летописица.

Молодой человек наклонил голову.

- Касьян. Учитель мне рассказывал о летописцах во дворце.

- Вот, вот, о нём и речь! – обрадованно закивала Иллания. – О твоём учителе. Я хотела спросить, как он обращается с книгой.

Тут Касьян догадался, о какой книге идёт речь. О той самой, волшебной, которую они с Иринеем так и не обманули, чтоб ей.

Похоже, этой женщине их бесплодные попытки не понравились бы…

- Очень хорошо обращается, - произнёс он успокаивающе.

- К ней надо относиться с величайшей осторожностью. Это очень чувствительная вещь. Я была так против, когда царь принял это решение, так против!

Она в волнении ломала руки, повторяя это на разные лады. Касьян не знал, что и делать.

- Уважаемая Иллания, не волнуйся. Учитель очень ценит книгу и, - Касьян запнулся, пытаясь на ходу выдумать, какие почести Ириней ежедневно оказывает оной книге, но ничего не сообразил и продолжал просто, - и она в полном порядке.

Иллания облегчённо выдохнула.

- Хотелось бы, чтобы было так. На ней всё может сказаться, сотрясение, наклон пера, плохое слово. Как можно было отправить её в дальний путь, с человеком, которого не обучали обращаться с такими предметами? Вот как?

- Я не знаю, - сказал Касьян. – Но уверяю, книге ничто не угрожает.

Только бы не проболтаться невзначай про их с Иринеем кощунственные опыты с исчезновением текстов… Вообще Касьян про себя усомнился, что книга столь ранима, как представляется летописице. На него она производила совсем другое впечатление.

Иллания немного успокоилась и улыбнулась ему.

- Спасибо тебе. Наверно, я была невежлива. Но когда я узнала, что появился человек от Иринея, я сразу побежала спросить о книге. Ты отдыхай пока. Но мы ещё обязательно побеседуем подробнее.

- Конечно, в любое время, - Касьян кивнул. Взгляд его упал на вышивку на сарафане, и он с удивлением осознал, что эти узоры – на самом деле обрывки текстов. Он успел прочитать “память”, “истина”, и на языке Юоремайи – “ясность ума”.

***

Пир

Пир по поводу обретения Триладой шести островов остался в памяти Касьяна очень обрывочно. Лица, события, всё – моментами, всё очень кратко.

Там было довольно много народу, человек тридцать. Слева от Касьяна сидел старый воин, который всё расспрашивал его, как он владеет мечом. Касьян отвечал вежливо и подробно, в конце концов, собеседник обещал похлопотать о возвращении юноше оружия, что его очень обрадовало.

Касьян сидел в дальнем конце стола, но порой царь о нём вспоминал и начинал приговаривать:

-- Молодец, молодец… Надо же, какой был ход, какой ход!

Царь прилюдно расхваливал Касьяна, а тот не знал, что и ответить. Ход ведь был не его совсем, и Аристарх прекрасно об этом знал. И знал, что Касьян знает, что Аристарх знает, что ход был Стасии.

Касьян видел её, она сидела справа наискосок, близ царя и царицы. Стасия презрительно молчала, сдвинув тонкие брови. Он чувствовал себя неловко, во-первых, общее внимание его смущало, во-вторых, все эти похвалы должны были относиться к ней, чем бы она там ни руководствовалась при выборе карты.

Наконец Касьян не выдержал.

- Я лишь послужил орудием судьбы, государь, - сказал он как можно простодушнее.

Аристарх усмехнулся.

- Скромность похвальна, но в меру, - отозвался он и осушил кубок. Но от Касьяна потом отстал, решив, что развлечения от него не получишь, переключился на кого-то рядом с собой.

По левую руку Аристарха сидела его супруга Аннела.

Вот она выглядела как истинная царица. Белокожая, полноватая, величественная, строгая, неторопливая в словах и движениях. Она правила дворцом, пока Аристарх правил Триладой.

Многочисленные царственные достоинства Аннелы не сделали её брак счастливым. Измены Аристарха, как позже узнал Касьян, были известны всему двору и за его пределами. Деловому сотрудничеству супругов это уже давно не мешало, но по щекотливым вопросам они общались друг с другом через посредника в лице Ольтема.

Аннела порой обводила собравшихся внимательным взглядом, пару раз со значением задержав его на Касьяне – не выкинет ли чего? Сперва на лице её читалось явная неприязнь. Касьян, понимая, что Аристарх притащил его сюда, чтобы позабавиться его оплошностями и заодно позлить Аннелу, про себя мысленно поблагодарил Иринея, обучившего его поведению за таким столом. Он старался быть как можно незаметнее, слиться с окружением и преуспел в этом. Раздражение на лице царицы постепенно сменилось равнодушием. Она перестала его замечать, он для неё растворился в толпе.

Справа от Аристарха сидел наследник престола, Гателий. Стройный, темноволосый, с надменным лицом. Говорил он всё время, когда ему представлялась возможность, говорил об Игре, о Южном царстве, об островах. Рассуждал он неглупо, но слишком уж назидательно и многословно.

По сравнению с высокомерным братом второй царевич, Тамиан, выглядел блёкло. Блондин, с небольшими серыми глазами, с округлым лицом, с мягкими впадинами у губ, держался он неуверенно и, казалось, не всегда понимал, о чём идёт речь.

Шумно было. Бренчали гусляры у стены, выкрикивал что-то шут в красном колпаке, гул голосов перекатывался в воздухе.

Место справа от Касьяна долго пустовало. Потом, он не заметил, когда и как, на нём вдруг оказалась летописица Иллания.

Она, конечно, была чудная, но Касьян обрадовался знакомому лицу.

Стасия тем временем что-то возразила Гателию, рассуждавшему о ходах Игры, они обменялись несколькими фразами. Касьян почти не слышал слов, только тон: у него – снисходительный, у неё – равнодушно-презрительный, словно она объясняла нечто законченному невежде. Наконец, Гателий высокомерно произнёс:

- Ну что ты можешь в этом понимать?

Стасия пожала плечами и не удостоила его ответом. Холода в её взгляде хватило бы, чтобы заморозить все реки Трилады.

- Стасия, увы, разбирается в Игре гораздо больше, чем Гателий, - шепнула на ухо Касьяну так вовремя появившаяся летописица. – Но он так уверен в себе...

- Правда? – Касьян взглянул на Стасию новым взглядом. – А почему – “увы”?

- Потому что лучше бы наоборот, - ещё тише зашептала Иллания. – Гателию стоило бы уделять внимание делам царства, а не распускать павлиний хвост. А дарования Стасии приносят ей мало пользы, зато неприятностей всем создают уйму.

С этим Касьян искренне согласился.

- Но закончим о царских делах, - продолжала Иллания и помахала ручками, отгоняя неуместные мысли. – Я слышала, тебе нужно попасть в обсерваторию на башне Брана?

- Да, - оживился Касьян. – А кто во дворце смотрит за обсерваторией?

Летописица поджала губы.

- Так я, - сообщила она неохотно.

- Ты? – опешил Касьян. – Уважаемая Иллания, но почему?

- Тоже задаю этот вопрос! - возмущённо сказала Иллания. – Мне это навязали. Они же не разбираются, что наблюдение за светилами и ведение хроник – это совсем, совсем разные занятия! Мне сказали – ты же учёный? Вот ты и следи за звёздами, составляй список. То есть, понимаешь, я должна весь день составлять летописи, это очень-очень кропотливая работа, а потом ещё ночью звёзды измерять?

Касьяна начал душить смех, хотя Иллания ничего смешного не говорила. Он понял, почему Ириней, когда разговор заходил о летописцах, всегда начинал как-то странно улыбаться.

- Между нами говоря, - быстро-быстро тараторила Иллания, - я ничего не понимаю в небесных светилах. И царю я это говорила, и всем. То есть, знаю немного, конечно, но там сложные приборы, надо их настраивать, измерять углы и прочее. Ты в этом что-то смыслишь?

- Я разберусь, - самонадеянно сказал Касьян. – А книги есть?

- О, найдём! Буду очень благодарна.

Они уже плохо слышали друг друга, за столом становилось всё шумнее, порядка всё меньше.

- Пламень-птица! – требовательно выкрикнул кто-то с другого конца стола.

Гусляры затянули старую песню, которую Касьян слышал не раз ещё в Сини.

Не рассыпь ты во ржи самоцветных камней,

Прилетит пламень-птица от дальних морей.

И обронит перо, драгоценнейший дар,

И на хлебном на поле устроит пожар.

Здесь Касьян никак не ожидал услышать знакомый мотив. При его звуках в этом чужом месте стало как-то уютнее.

Глава 5.4. Изберилл

На следующий день с утра Иллания повела его в башню Брана.

Башня стояла на холме внутри стен, окружавших все дворцовые постройки. Это было самое высокое здание в Изберилле.

Располагалась Брана в стороне от других зданий, и идти к ней пришлось кружным путём, вдоль высоких стен.

- Надо было идти через сад, - заметила Иллания. – Только я забыла ключ.

Башня издали выглядела изящно, но вблизи показалась Касьяну огромной. Она была так велика, что даже не бросалось в глаза, что она круглая, если стоять рядом.

Как и всё во дворце, Брана была построена из белого камня. Её покрывала резьба и увивал дикий виноград.

- Нам на самый верх, - с грустью сказала Иллания. Касьян задрал голову. Шесть этажей, как и рассказывал Ириней.

- Я слышал, башню Брана как тюрьму используют? – поинтересовался он.

- Темницы с другой стороны. Есть ещё вход. Но там сейчас только Стасия, к счастью.

- Как? – опешил Касьян. - Царевна Стасия сидит в Бране?

- Конечно. Она же наказана за историю с картами. А где ей еще сидеть?

Поднимались по винтовой широкой лестнице. Касьян бы быстро взбежал, однако приходилось через каждые десять ступеней поджидать Илланию, которая еле плелась, приподнимая подол длинного платья и горестно вздыхая. Ему уже казалось, подъём никогда не кончится. Но, наконец, спустя вечность, они добрались на самый верх, до небольшой комнаты, в которой стоял стол и тянулись по всем стенам полки с книгами. В дальнем конце комнаты – дубовая дверь, Иллания зазвенела ключами на связке, ткнула в скважину. Перед Касьяном открылась астрономическая площадка на крыше Браны, круглая, обнесённая зубчатой каменной оградой.

Отсюда был сногсшибательный вид на Изберилл. Но больше Касьяна потрясло то, что находилось на самой площадке.

Множество предметов причудливых форм. Бронзовые сферы. Большие, в половину человеческого роста, поддерживаемые изящными витыми подпорками. Просто шаровидные и составленные из отдельных дуг. Кольца. Стержни. Треугольники. Полукруги. Всё вычурное, покрытое письменами.

Он подобного никогда не видел, но кое-что узнал по рассказам Иринея. Всё это были устройства для измерения хода светил. Как всем этим пользоваться, у него было представление весьма смутное, если не сказать – никакого не было.

Его вдруг охватило смятение. Как я с этим разберусь? Летописица сказала, ничего не знает, на неё нельзя рассчитывать. Книги? Да что ещё там написано, в этих книгах? Поймёшь ли?

За спиной раздался звон и аханье. Запыхавшаяся Иллания уронила ключи. Касьян уже привычно поднял их и вручил ей обратно. Подошёл к одному из устройств, повернул. Шар крутанулся вокруг оси со странной лёгкостью, подражая вращению небесных светил вокруг земного диска.

- Знаешь, что это? – спросила сзади летописица.

- Это армиллярная сфера, - небрежно ответил Касьян.

- Молодец! – восхитилась Иллания. – Нечасто встретишь человека, который знает, что это такое.

Да, но, к сожалению, его познания не заходили дальше названия. Он знал, что эта штука предназначена для отслеживания движений Луны и Солнца. И, собственно, всё.

Касьян шагнул дальше и увидел за армиллярной сферой беломраморный бюст. Ему показалось, это какой-то скоморох. Лукавые насмешливые глаза смотрели на Касьяна, курносый нос задорно задирался вверх, уши торчали в стороны, тонкие губы трогала добродушная улыбка.

- Кто это? – удивлённо спросил он.

- О-о, - с воодушевлением выдохнула Иллания, - это сам Дим Фо.

Касьян с удивлением смотрел на великого мудреца, чей облик так и лучился обаянием. Он чем-то напоминал бабушку Мару. А Касьян был уверен, что у Дим Фо должнен быть вид сурового пророка.

Иллания поняла его недоумение.

- Дим Фо так говорил, - произнесла она выразительно.

- Когда блуждаешь ты в ночи

И далека заря,

Крупицы радости ищи

Во мраке бытия.

Касьян обошёл площадку. Посередине возвышался гномон, та единственная вещь, которая ему, собственно, и была нужна. На противоположной стороне ещё один вход, такая же тяжёлая дверь, сквозь которую они вошли.

***

Второй раз они поднялись на площадку ночью.

Изберилл был тёмен. Лишь кое-где мелькали огни.

Касьян весь день читал книги про угломерные устройства и кое-чего там даже понял. Теперь следовало применить эти сведения в деле. Робея, он подошёл к трикветруму (*).

(*) Трикветрум (от лат. triquetrus — треугольный) — древний астрономический угломерный инструмент, применявшийся для измерения зенитных расстояний небесных светил.

- Да, - воскликнула тут Иллания, - я же должна пояснить, как записывать измерения. Давай попробуем. Выбери какое-нибудь созвездие.

Касьян на миг задумался. Впрочем, что тут думать?

- Царевна.

- Оно очень красиво, - заметила летописица и решительно взялась за треугольник.

И тут – о, радость! - выяснилось, что Иллания, столь настаивавшая на своём невежестве в области наблюдения за светилами, на самом деле прекрасно в этом разбирается. Она показала, как определять положение звёзд, как оценивать их блеск, и как потом это всё записывать – внизу, в комнате с книгами, в мерцающем свете факела.

- Почему же ты говоришь, что ничего в этом не понимаешь? – удивлённо спросил Касьян.

- Мои знания в этом вопросе несовершенны, - скромно разъяснила летописица.

Всё бы ничего, но когда спускались с башни, Иллания упала на последней ступеньке. Касьян её поднял, но она здорово хромала. Довёл её до покоев, вернулся к себе и завалился спать. Дело шло к рассвету.

Стасия в Бране

На следующую ночь Иллания на башню не полезла. Да и не смогла бы она подняться наверх.

- Продолжай измерять положение звёзд в созвездии Царевны, - удручённо сказала она, вручая ему связку ключей. – И не подходи к краю!

Всё-таки смешная она.

Поздно вечером Касьян направился в Брану.

Удивительно, вчера, с летописицей, которая вздыхала, причитала и роняла ключи, он совершенно не ощутил мрачности этого места. Яркая личность Иллании словно заполняла собой эти переходы, вытесняя недобрые тени. Сейчас же он был один. Его окружало гнетущее безмолвие, нарушаемое лишь звуком его шагов. Чадил факел и на стены падали красноватые отблески.

Касьян был рад выбраться на волю, на крышу башни.

Около часа он развлекался с астролябией, измерял углы. Спускался вниз, в комнату с книгами, где оставил факел, делал записи.

А потом небо заволокла тончайшая облачная дымка. Мерцающие точки на небосводе, которые следовало отлавливать и измерять, стали дрожать и скрываться от глаза.

Касьян с досадой выпрямился. Чтоб тебе. Были бы хоть тучи настоящие. А то эти обрывки тумана как нарочно дразнят. И что теперь тут делать?

Стало холодно. Нет, холодно было с самого начала, но раньше, занятый делом, он этого не замечал.

Присел на каменную приступку, задумался. Мысли невольно обратились к тому, что он знал о месте, в котором находился.

Башня Брана была построена около трёхсот лет назад. Строил её Аристарх Второй, предок ныне царствующего государя. Аристарх Второй был крайне увлечён исследованиями неба, приглашал учёных со всех сторон света, поощрял науки и искусства. Всё бы было хорошо, но случился многолетний неурожай, голод, неудовольствие народа, этим воспользовался двоюродный брат царя Верамий, возглавивший беспорядки. Аристарх Второй погиб в смуте, Верамий вступил на престол, но неурожай от смены власти почему-то не закончился. Явились некие посланники из сопредельных стран, предлагавшие помощь в обмен на ряд областей Трилады. Верамий на это почти согласился, но тут вмешалось войско. Верамия сбросили на копья как раз из окна башни Брана, где он попытался укрыться. Воцарился сын Аристарха Второго, который на тот момент был маленьким ребёнком. Точнее, к власти пришла его мать царица Ираида. Ей повезло – неурожай закончился, она благополучно процарствовала до совершеннолетия сына, да и в его правление продолжала иметь большое влияние на дела государства.

Именно Ираида стала использовать Брану как место заключения, отправив туда младших братьев и племянников Верамия. Большинство из них оттуда не вышло.

Поговаривали, что Ираида всегда башню недолюбливала, ревнуя мужа к небосводу.

В общем, мрачная история у этого сооружения.

Хотя была и другая сторона медали. Некоторые государи использовали Брану по первоначальному назначению. Здесь была собрана обширная библиотека, в башне наблюдали за звёздами, совершали открытия и создавали учёные труды знаменитые мыслители. В их числе – великий Дим Фо. Здесь он писал “Инкунабулы”, и Игру он задумал тоже здесь. Потому и памятник ему стоит.

Игра…

Мысль Касьяна перепрыгнула на вчерашний день.

По словам Иллании, Стасия, видимо, действительно знала, как сделать лучший ход? Или это всё же была случайность?

А даже если она знала, зачем обманула, объяснить нельзя было?

Это тебя и бесит… Шесть островов для Трилады не стоят твоего самолюбия?

Слова эти так и крутились в памяти, он не мог от них отвязаться.

При чём тут моё самолюбие…

Нет, объяснить она бы ничего не успела.

Я начинаю её оправдывать?

Касьян с досадой вскинулся, тряхнул головой. На пальце висела связка ключей. Он крутанул её. Три ключа.

Да. Три. Один от двери внизу. Второй от входа на площадку. А третий от чего?

Насторожённо ёкнуло сердце.

Может быть…

Нет, я проверю только.

Он встал и медленно, как во сне, двинулся к противоположному краю площадки, к второму входу. Или выходу.

Третий ключ повернулся в замке легко, почти бесшумно. Но сама дверь противилась, не распахивалась гостеприимно, он потянул её на себя с силой, и она нехотя повернулась, осевшая от времени, шумно процарапала по каменным плитам и застыла. За дверью была чернота.

- Царевна Стасия сидит в Бране? – Конечно, где ей ещё сидеть?

На следующий логический шаг Касьян был уже обречён.

Он и не сопротивлялся. Покорно запалил свечу и двинулся во тьму.

На шестом этаже все двери были закрыты. Он спускался на пятый, запоздало размышляя о смысле своего поступка. Куда меня понесло? Что я ей скажу?

Всё равно везде должно быть заперто, мелькнуло успокоительное соображение.

Но уже на пятом – неожиданно! – дверь, ведущая внутрь башни, была приоткрыта. Он шагнул туда. Под ногами похрустывали мелкие камешки.

Проклятое любопытство. Не заблудиться бы. И не наткнуться на кого-нибудь живого… или не живого… От последней мысли дрогнула в руке свеча и заметались вокруг кровавые блики.

Темница. Дверь с маленьким решётчатым окном. Проклятье, она тоже открыта.

Касьян вошёл.

Белые стены. Пыточные приспособления вдоль стен. И среди них – трон со свисающими с него цепями.

По спине Касьяна прошёл трепет, льдистый, мешающий дышать, сжал позвоночник, залез под рёбра и остался там.

Это то самое место, о котором рассказывал Ириней, предостерегая Касьяна от поисков Белого оленя. Здесь палач вручил Аристарху меч. Здесь Аристарх убил Юталла.

Тело Юталла было отдано кочевникам, а где теперь его душа?

А где души тех, кто был здесь до Аристарха?

Касьяна терзала разница между неистовством страстей, кипевших в этих стенах, и сегодняшним безжизненным покоем. Он обводил взглядом каменные стены, пытаясь достучаться до памяти о мучениях, боли и отчаянии, которую они хранили. Ему стало бы понятнее, если бы из мрака выступили страждущие тени, простирая бесплотные руки к незваному пришельцу.

Здравствуйте, царственные призраки. Я из селения на краю света, я плоть от плоти, я кость от кости народа. Я сам – народ. Я ваш смиренный раб. Я ваш грозный властелин. Поговорите со мной, Гремиталады!

Камни молчали, как мёртвые. Они и были мёртвыми.

Скажите мне что-нибудь. Сейчас ночной час, никто не помешает нашей беседе.

Он стоял с сильно бьющимся сердцем, ожидая отклика от давно ушедших, приобщаясь к сокровенным тайнам Трилады. Но всё как онемело. Даже звуки ночи умолкли.

Он резко повернулся и вышел.

О, башня Брана, сердце Изберилла, как ты тяжеловесна и зыбка, как двойственна и противоречива – мрачное узилище и светлый храм науки, и всё единовременно!

***

Юная пара, служанка и посыльный, удачно уединившиеся на чердаке богатого дома в Изберилле, увидели сквозь полукруглое окно огни на верхних этажах башни Брана – а все знали, что это за этажи - и прижались друг к другу в испуге, забыв на миг, зачем онисюда пришли. Видел эти огни и старик-перевозчик, запоздало гнавший лодку через Талу, ночной сторож, плюнувший через плечо при виде этого призрачного света, и ещё, наверно, кто-то их видел.

На следующий день из уст этих людей послышались тревожные шёпотки, будоражащие воображение, тоненькие ручейки, которые, впрочем, просто влились в огромное озеро легенд Изберилла, не причинив никому никакого вреда.

***

Касьян спускался дальше, чутко вслушиваясь в безмолвие. Интересно, является ли тень Юталла его дочери?

На четвёртом и третьем выходы с винтовой лестницы оказались закрыты. Касьян спустился до второго, чутко прислушиваясь к малейшему шороху. Тут выход был открыт. Касьян двинулся туда, предположив, что помещения расположены так же, как на пятом.

Да.

Только дверь темницы заперта, как и следует ожидать. И что теперь? Он заглянул в решётчатое окошечко, словно страж, наблюдающий за узником.

Удивительно, но она не спала в этот поздний час. Даже не лежала. Стояла и смотрела в окно. Светлый силуэт, растушёванные тьмой очертания белого сарафана.

- Эй! – негромко окликнул Касьян.

Стремительное движение. Поворот.

- Кто здесь? – зазвенел отрывистый решительный голос, таким бы приказы воинам отдавать, если б он не девичий был.

- Тише! – шикнул Касьян. – Это я всего лишь.

- Ты – это кто? – голос стал потише, но не менее жёсткий.

Он запоздало вспомнил, что она и имени его не знает.

- Тот, кто вчера ход в Игре сделал.

Стасия приблизилась. Сейчас она более всего походила на одного из сонма призраков Браны. Лицо в мерцании свечи бледное, восковое. Но вот её глаза остановились на Касьяне, и взгляд её ожил, в нём отразились изумление и настороженность.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Стасия, нахмурившись.

Она злится. Почему-то это его позабавило. Касьян прислонился плечом к двери темницы.

- Работаю я теперь здесь, - непринуждённо сообщил он. – Звездочётом. На крыше.

- А сюда как попал? – спросила она хмуро.

- Просто. Подобрал ключ от верхней двери.

Она неодобрительно скривила губы.

- Понятно. И зачем ты пришёл? Посмеяться надо мной?

Касьян удивился. Поставил свечу на оконце, рядом с решёткой.

- Нет, - сказал он серьёзно. – Спросить хочу. Скажи, ты вчера действительно была уверена, что выиграешь?

Он ожидал вспышки, как днём, но её не последовало. Стасия подошла ещё ближе и взялась обеими руками за прутья решётки.

- Я уже это тебе объясняла, - произнесла она с ноткой досады. – Конечно, знала. Конечно, было бы правильно сказать царю о нём, но беда в том, что он никогда не сделает ход, который я посоветую.

- Почему?

- Понятия не имею. Чтобы я знала своё место, вероятно. – Она задумчиво сдвинула брови, уставилась куда-то вверх, в невидимый потолок. – Понимаешь, ходов может быть множество. Каждый раз – десятки, а то и сотни. Ведь Игра – это жизнь. И я не хочу сказать, что царь выбирает плохие ходы. Но если я что-то предложу, он сделает по-другому.

- А ты пробовала предлагать?

- Давно уже перестала. Обычно и так всё хорошо. Но этот ход, который мы сделали вчера… Царь мог не заметить. А его нельзя было упустить, понимаешь?!

В ней полыхнул скрываемый доселе огонь. Губы приоткрылись, пальцы сжали прутья, Касьяну показалось, металл под ними сейчас расплавится от подобной страсти. Сейчас дверь рассыплется в щепы, падут засовы, и наследница Юталла призовёт живых и мёртвых на защиту границ Трилады из окна башни Брана.

На миг Касьян увидел то, чего алкал и страшился в верхней темнице. Глазами Стасии взглянул на него древний род Гремиталадов.

Он невольно отпрянул.

Глава 5.5. Изберилл

Но больше ничего не случилось. Стасия перевела дыхание, сделала несколько глубоких вздохов. Разжала пальцы, уронила одну руку. Стала обычной. Не показалось ли ему?

- Ладно, - примирительно проговорил Касьян, возвращаясь к решётке. – А только царь делает ходы?

- Царь, конечно. Он бы не прочь привлечь к этому сыновей, но Гателий больше занят… другим вещами. А Тамиан в облаках витает.

Она вдруг вся передёрнулась.

- Как же ты меня всё-таки напугал! Стража идёт, её слышно, а ты так подкрался… я не пойми что подумала…

- Что же?

Стасия усмехнулась углом рта.

- Одного царевича лет сорок назад, знаешь ли, задушили в этой темнице. Подушкой.

- Кого это?

- Тихона. Это получается, - она углубилась в подсчёты, - мне он двоюродным дядей приходился бы.

- Жуть какая.

- Да. В детстве мне было так страшно в этой башне.

Касьян представил себе маленькую девочку в темнице Браны, и ему стало очень её жалко.

- А сейчас?

- Сейчас обычно ничего. Только есть хочется.

- У меня ватрушка есть, - сказал Касьян. - Будешь?

- Давай, конечно.

Достал из кармана, просунул ей сквозь прутья.

Странно это всё было. Царевна Стасия, дочь государя Юталла, жевала ватрушку, в окне прорывалась местами облачная вуаль, сквозь которую мелькали дразнящие, скрывающиеся от глаза наблюдателя звёзды, по царственным темницам бродили неприкаянные тени.

- Да, - вспомнила Стасия, - зовут-то тебя как?

- Касьян.

- Рада познакомиться, - пробормотала она неразборчиво, отгрызая ещё кусок ватрушки. – Ещё зайдёшь?

- Зайду.

Ветер прошелестел за окном.

- Слушай, а что бы было, если бы ты сейчас проиграла? – задумчиво спросил Касьян.

Она остановила на нём безмятежный взгляд.

- Думаю, мне – особенно ничего. Я недёшево стою. Меня ещё замуж продать можно. Посадили бы на хлеб и воду на месяц, подумаешь. А вот тебе бы, наверно, голову отрубили.

Это прозвучало совершенно равнодушно. Касьяна покоробило.

- Интересно, тебе было бы совестно?

- Да, - просто ответила Стасия. - Но я тут как полководец. В битве, даже выигранной, всё равно кто-то погибнет, понимаешь?

Снова накатила злость на неё, как днём, но он не успел придумать ни ответа, ни нового вопроса. Лязгнул этажом ниже металл, то был звук открываемой двери. Послышались голоса.

Стасия стремительно поднесла к губам стиснутые руки, глаза её широко распахнулись, и в них сверкнула огненная точка – отражённое пламя свечи.

- Уходи! Быстрей!

Касьян подхватил свечу, загасил её и метнулся на лестницу, во мрак.

***

Без приключений он поднялся на крышу, замкнул дверь. Было свежо. Короткая летняя ночь уже задумывалась об уходе. Звёзды тускнели, на востоке занималось зарево.

Смешанные чувства остались у него от этого приключения. Пожалуй, преобладало бы сочувствие, если бы не последние слова Стасии, вновь раздосадовавшие его. Но всё же… Ну как можно было сажать девочку в башню, где погибли её мать и отец? Другого места не было?

В воображении Касьяна вдруг нарисовалась язвительная ухмылка Аристарха.

- А у меня что, тысяча башен, подходящих для царских особ? Не в Клеть же её сажать? В Бране очень даже уютно. Сам там немало времени провёл.

Слова царя прозвучали в ушах настолько живо, что Касьян даже вздрогнул и оглянулся, проверяя, не стоит ли Аристарх рядом, отвечая на его мысли.

***

Гремиталады. Темий и Тала

Если б нам убить пространство, друг мой, друг мой, сон мечты, Я б с тобой устами слился, как со мной слилась бы ты. Мы бы вместе проникались этой стройной тишиной, Ты со мной бы чуть шепталась, как в реке волна с волной.

Бальмонт, “Разлученные”

В незапамятные времена воин по имени Темий направлялся на ратную службу в удалённую крепость. Путь был долгий. В одну ночь он устроил привал на песчаном берегу у излучины Талы.

Пробудившись на заре, Темий увидел дивное диво. Вода речная стала гладкой, словно искусно выделанный камень, и стояла на воде дева невиданной красоты. Были на ней переливающиеся шёлковые одежды, то синие, то зелёные, то рыжие, то серебристые.

Смеясь, поднимала она руки, и спускались к ней с небес белые акеримы, и дева ласкала их.

То была сама река Тала в человеческом облике.

Перехватило дыхание у Темия. Понял он, что влюбился бесповоротно, и на миг объял его страх, ибо нельзя смертному возомнить себя равным стихиям.

Но страх он отринул, потому что страсть была сильнее. Он смело поднялся и приблизился к самой воде.

- Я люблю тебя, дева Тала. Позволь коснуться тебя, и я умру счастливым.

Тала в лицо ему расхохоталась, стала волною речною, и обрушилась, и рассыпалась брызгами.

- Тогда я утону в твоих водах, - сказал Темий.

Плеснулась река. Сорвался с ивовой ветви акерим и пролетел мимо с насмешливым криком:

- Тони!

Зашёл Темий в реку. По колени, по пояс, по горло. Но не смог он себя заставить вдохнуть воды. Так и не получилось у него утопиться.

Бесславно вернулся он на берег и продолжил свой путь, удручённый, преследуемый смехом Талы. Вода стекала с его одежд, но потом солнце и ветер высушили их.

Не хотел Темий более возвращаться, потому что Тала отвергла его. Уехал он далеко, участвовал во многих битвах, претерпел много бед, но однажды узнал, что хитростью пробрались в его родной край несметные полчища вражеские, и распоряжаются они на его земле и убивают тех, кто осознаёт их злую суть и восстаёт против них. Только тогда повернул он назад. И когда возвратился, рассказали ему, что все ручьи и речки вокруг окрасились кровью, и сама Тала покраснела от крови. И ивы сохнут от такой воды, и скорбно кричат белые акеримы.

Возглавил он ополчение, напал на врагов и разбил их.

Посветлели речные воды. Однажды вышел Темий на берег и увидел вновь деву Талу. И произнесла она:

- Благодарю тебя, воин Темий.

Вспыхнула в нём прежняя страсть, ступил он на водную гладь, и прошёл по ней, как посуху, и слился устами с прекрасной девой.

Но сказала ему Тала:

- Не может человек быть с речной стихией. Найди самое бедное селение, разыщи там самую бедную девушку и приведи на берег.

Сделал он так.

Окунулась девушка в воды речные и вышла преображённой, земным воплощением Талы-девы. Женился он на ней, и получил прозвище Темий Гремиталад, что означало на древнем языке “благословлённый Талой”.

И пошёл от них род Гремиталадов, государей Трилады.

Дим Фо, “Хроники”

Сад. Шимия. Казнь грабителя

В общем, жизнь Касьяна стала налаживаться. Спать только мало удавалось из-за ночных бдений на крыше Браны.

Иллания, избавленная от обузы звездочётства, радостно предоставила ему свободу. Хотя о его еженощной работе расспрашивала подробно, уточняла, что сделано, потом восхищалась Касьяном и милостивым провидением, его приславшим, и возвращалась к своим летописям. Кстати, она нашла ключ от дворцового сада, и теперь к Бране можно было ходить напрямую.

Ириней научил Касьяна без удивления и преклонения относиться ко всем проявлениям внешнего блеска, и юноша воспринимал всё, что видел в Изберилле и в самом дворце, с интересом, но спокойно. Но сад – это было нечто иное. Сад его потряс. Было в нём нечто изощрённое, искажённое, тревожно покачивающее утлое судёнышко разума.

Сад располагался в границах неправильного изломанного многоугольника. Одним углом он касался башни Брана, другими – тронного зала и большой царской трапезной, почти дотягивался щупальцем до высокого берега Талы, растекался, как клякса. Где-то посередине – если у этой фигуры была середина – располагался круглый фонтан. С десяток струй били под углом вверх, сталкивались в одной точке и с шумом обрушивались. Плескалась вода, омывая бортики из чёрного мрамора.

Добраться до фонтана было не так просто. Множество дорожек, посыпанных фиолетовым песком, сходилось и расходилось, образуя путаную сеть, кое-где свивающуюся в петли, кое-где обрывающуюся тупиками. Вдоль дорожек возвышались живые изгороди из шипастых серебряных роз.

Касьян, когда их увидел, подумал, что они не настоящие. Дотронулся до лепестков – нет, живые. Но на вид – чистое серебро. Цветы как серебро, листья как серебро, стебли как серебро. Шипы – как мелкие серебряные гвозди.

Вблизи чувствовался аромат этих странных растений, приятный, но совсем не цветочный, ни на что в природе не похожий.

На поворотах встречались большие, в рост человека, песочные часы, заполненные тем же фиолетовым песком. Песчинки струились, неумолимо отсчитывая время бренного существования смотрящего.

Деревья в саду тоже были невиданные, с прихотливо изогнутыми, чуть не в узел завязывающимися ветвями, со странными листьями – внешняя сторона почти чёрная, гладкая, внутренняя – белая, бархатная.

Касьян с нескольких попыток выучил верный путь и напрямую добирался до Браны. Иногда проскакивал быстро, иногда, поддавшись смутному соблазну, садился на одну из чёрных гладких скамей перед какими-нибудь часами, облокачивался на спинку и бездумно смотрел на движение песка в стекле. Завораживало.

Фиолетовый песок. Привозили его от озёр на юго-западе, столь отдалённых, что непонятно было, то ли они принадлежат Триладе, то ли это какая-то ничейная земля. Жили в тех краях племена, именуемые сотары, немногочисленные, поскольку земля их была неплодородна, камениста, питались жители в основном за счёт совершенно чумовых коз, которые и в скалах находили, какой колючкой поживиться. Сотары были мало похожи на триладийцев и полагали себя независимыми. Тем не менее, царёвы служители к ним заезжали, кое-чем обменивались по мелочи, завозили стальные изделия и брали взамен песок. Больше в тех краях ничего и не имелось. Козы посланцев не интересовали. Сотаров такой подход вполне устраивал, поскольку песка было девать некуда, а других желающих на него не находилось. Кстати, были эти озёра очень красивы, но безжизненны, поднималась в них ядовитая вода из недр земли.

У сотаров был свой язык, своя щёлкающая таинственная поэзия – о небе, о скалах, о звёздах, о тех самых озёрах с фиолетовым песком. Ириней как-то про них рассказывал. Вообще много вокруг Трилады народов со своими непонятными обычаями.

***

Народов-то много, но жил сейчас Касьян в великом граде Изберилле, столице Трилады. И у него оставалось достаточно времени на знакомство с ним.

Впечатления оказались противоречивые. Город был жесток, город был ласков, город был грязен, город сверкал, как бриллиант.

Касьяну удалось вернуть меч. Выполнил обещание старый воин, который сидел рядом с ним на царской трапезе. Это был начальник дворцовой стражи, тысячник, человек, уважаемый войском и народом, прямодушный, честный, отважный и по-своему добрый. Он отнёсся к Касьяну со снисходительным покровительством, хотя и намекал изредка, что считать звёзды – занятие бестолковое, годное для учёных дев вроде Иллании, а мужчине следовало бы заняться более правильным делом – военной службой. Знал он и Иринея, и порой удивлялся, как такой умный человек этого не понял.

- Был бы воином, и в ту историю бы не попал, - обронил тысячник как-то.

- В какую? – навострил уши Касьян.

- С волками.

Касьян вздрогнул.

- Можешь рассказать?

Тысячник отмахнулся.

- Не могу, даже если б хотел. Я не знаю толком, что там было. Да и тебе не советую выяснять.

Все звали его Рокот, но было ли то имя или прозвище, Касьян не знал. Он был высоченный, у него тянулся глубокий шрам наискосок вдоль лба, перескакивающий на скулу – подарок от давнего нашествия кочевников. Глаз каким-то чудом уцелел.

Не то чтобы было опасно ходить по Избериллу без оружия, но с мечом Касьяну больше нравилось. Привык к нему за время пути.

Ольтем снабдил его одеждой и кое-какими деньгами. Хватало на то, чтобы побродить по местным заведениям и торговым рядам. Долго засматривался на кольчуги, но дорого было, да и не воин он, к чему. Взял стёганку, пригодится.

На ярмарочной площади, там, где Касьян в самый первый день видел чёрный квадрат, вечерами выступали акробаты и плясуны. Невероятным успехом пользовалась певица и танцовщица Шимия, представлявшая Талу-деву в легенде о Темии Гремиталаде. Белокурая, в зелёных одеждах, она выходила, воздевала руки и пела низким грудным голосом:

Волна речная, Тала-дева,

Твоя безмерна красота.

И Темий целовал несмело

Полуоткрытые уста,

Волос распущенные пряди,

Её блестящие глаза,

Горел огонь в ночной лампаде

И взор туманила слеза.

Толпа ревела и рукоплескала. Были желающие заскочить на подмостки, но их отшвыривала дворцовая стража, всегда стоявшая рядом при появлениях Шимии. Касьян сперва удивлялся присутствию стражи, а потом узнал, в чём дело.

Изредка его вызывал к себе Аристарх. Касьян всегда робел перед такими встречами, но избежать их, естественно, не мог. Аристарх мог быть очень груб, очень ядовит, очень резок, такое Касьяну уже приходилось видеть, и это отпугивало, несмотря на то, что к нему самому царь относился неплохо. Поддразнивал, но достаточно добродушно, больше спрашивал о делах Иринея и во все подробности вникал, похоже, его это действительно занимало.

Однажды Касьян так подходил к покоям Аристарха, и вдруг оттуда ему навстречу выпорхнула женщина в ярких шелках. Касьян вскинул на неё глаза и узнал Шимию.

Он уже несколько раз видел её на подмостках, и восхищался, конечно, хотя души его не трогала её ослепительная красота. Но сейчас юноша буквально онемел – столь совершенна она была. Видимо, на лице его отразилось такое изумление и восторг, что Шимия рассмеялась, послала растерявшемуся мальчишке воздушный поцелуй, но ничего не сказала и полетела дальше сверкающей переливчатой бабочкой.

Она показалась ему торжествующей.

Прекрасная Тала-дева. И наследник Темия Гремиталада. Закономерно.

Вот это уж точно дело не моего ума...

Увидеть Стасию в Бране больше не получилось, хоть он и пробовал. Стража запирала выходы с винтовой лестницы. Видимо, в первый раз просто забыли это сделать.

Происходили разные события, Касьяну что-то поручали, куда-то звали. Суета.

Как-то он попал на сбор перьев пламень-птиц. Было близ Изберилла тщательно охраняемое место, куда их приманивали. До рассвета сборщики высыпали там несколько корзин самоцветов и затаивались в укрытии.

И прилетали с восходом солнца пламень-птицы.

Изумительное зрелище. Они и впрямь светились, полыхали золотом. Хватали камни, толкались, распускали хвосты, дрались друг с другом, точно воробьи, роняли перья. Выждав часок, стаю вспугивали. Птицы изящно, но недовольно взлетали, сверкая крыльями.

Не рассыпь ты во ржи самоцветных камней

Прилетит пламень-птица от дальних морей…

Люди собирали перья и оставшиеся драгоценности.

На подступах к этой святыне Касьян увидел бездыханное тело неудачливого искателя сокровищ. Охрана расправлялась с ними беспощадно. Золотое перо принадлежало государю Трилады.

Касьян постепенно привыкал к быстрой смене впечатлений, в Изберилле они чередовались стремительно, сиюминутная радость сменялась огорчением, неведение – открытием, и наоборот.

Послал его как-то Рокот с небольшим поручением за город. Дали коня, хорошего, ещё бы, из царских конюшен. Касьян отвёз, что было велено, и поскакал назад. На обратном пути он уже не торопился. Дорога шла вдоль Талы.

У отлогого берега он спешился, подошёл к реке. Обвёл взглядом водный простор и увидел, как мимо неспешно движется по течению гнездо акерима. Можно было разглядеть, как высовывают головы птенцы.

На гнездо с ликующим криком опустился взрослый акерим, взглянул на Касьяна и вдруг широко распахнул крылья, замахал ими, словно желая обнять, то ли благодаря, то ли благословляя.

Касьян заулыбался. На душе стало хорошо. Он зачерпнул воды, брызнул на лицо – жарко уже было, - вскочил на коня и поехал в сторону города.

Глава 5.6. Изберилл

Изберилл встретил его сутолокой, к которой он успел привыкнуть и даже немного полюбить. Проехать было можно лишь потому, что толпа немного раздвигалась, замечая дворцовую сбрую его коня. Он выехал на Соляную площадь.

Название появилось из-за того, что несколько сот лет назад здесь была стычка из-за введения пошлин на соль. Стычка давно забылась, но в последующие годы на Соляной стали проводиться казни, и площадь обрела мрачную славу.

Вот и сейчас посреди Соляной красовалась виселица. Касьян, не будучи любителем таких зрелищ, хотел объехать это сооружение, но людское море упорно двигало его в сторону помоста.

А, чтоб тебе. Он бросил взгляд на казнённого. Молодой, чуть старше его самого. Глупо.

- Что он сделал? – спросил он у столпившихся зевак.

- Убил старика со старухой, - охотно объяснили ему. – Зарезал за несколько монет.

- А второй, говорят, сбежал, - взволнованно добавил седой краснолицый торговец. – Рыжий тот, главный убийца. Ночью сбежал, как можно сбежать из самой Клети, непростые люди помогли ему.

Касьян насторожился.

- Рыжий?

- Да, да. Он этого на тёмное дело склонил, а сам сбежал.

Немолодая, но нарядно одетая женщина рядом с торговцем, видимо, жена, ткнула его локтем. Она умудрялась льстиво улыбаться Касьяну и одновременно шептать на ухо мужу. Причём так, что Касьян всё слышал.

- Что ты несёшь, дурак старый? Парень непростой. На сбрую посмотри.

Тот посмотрел и недовольно пробурчал:

- А впрочем, кто ж знает. Никто ничего не знает.

Действительно, кто ж знает. Мало ли рыжих? Задумавшись, юноша подобрал поводья и повернул коня.

Во дворце отыскал Рокота, отчитался о поручении. Поинтересовался:

- На площади говорят, кто-то сбежал из Клети?

Рокот нахмурился.

- Да не из Клети. Слышал про это. Даже видел грабителя этого пару дней назад. Опасный человек, только собирались перевести его в Клеть, а он исчез по дороге.

- Как это могло случиться?

Рокот еще больше помрачнел.

- Боюсь, отпустили его втихаря.

- Как?

- Так. Сильным мира сего иногда нужны тёмные люди. Для тёмных дел.

- Как он выглядел? – быстро спросил Касьян. Рокот посмотрел на него с недоумением.

- Рыжий такой. Бледный. С тебя ростом. А что?

Поколебавшись, Касьян рассказал историю на постоялом дворе.

- Ох уж эти учёные люди… - недовольно проворчал Рокот. – По твоим словам – точно он. Отпустил, видите ли… Что он ещё теперь натворит, никому не ведомо.

***

“Ты об этом пожалеешь”, - сказал тогда этот человек, имени которого он не знал. Наверно, рыжий имел в виду иной поворот событий, но по иронии судьбы угадал. Касьян действительно жалел. Не мог отделаться от мысли, что поступи он тогда иначе, старики были бы живы. Наверно, и не только они.

И посреди этих мучительных размышлений на него вдруг нашло неожиданное озарение.

Касьян живо вспомнил своего учителя, его ночные бдения, перепады настроений. И понял.

Он осознал, какое чувство вины тяготило Иринея.

Летописцы

Описывай, не мудрствуя лукаво, Все то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны.

А.С. Пушкин, “Борис Годунов”

Ле-то-пис-цы… Когда появились летописцы?

Очень, очень давно.

Был ли летописец у Темия Гремиталада? Да, разумеется. Просто книга утрачена, но она ещё найдётся.

Где могут быть летописцы? Во дворцах, в шатрах, в тесных каморках, в хижинах, в храмах. Им всё равно, где быть. Они пишут.

Пишут, поскрипывая перьями, порой обмакивая очин в тёмную чернильную жидкость.

Как становятся летописцем? По зову сердца. По воле божественного случая.

Кто может стать летописцем? Кто угодно. Торговец, воин, нищий, царь, кружевница. Главное – чтобы его слушались книга и перо. Но летописец – уже не торговец, не воин, не нищий, не царь и не кружевница. Он отрекается от своих прежних занятий и не вернётся к ним.

Зачем нужны летописцы? Человеческая память не простирается дальше памяти деда. А созидательному народу надо помнить дольше, много дольше. Столетия назад. Тысячелетия. Иначе он утратит себя на путях перемен, утратит и рассыплется.

Без летописца может существовать лишь народ, пребывающий в созерцательном бездействии. Вроде сотаров.

Властители могущественных государств нуждаются в летописцах. Нет летописца – что-то в государстве не так. Поступки и события, хорошие, плохие, великие, ничтожные, уходят бесследно, стираются их следы на фиолетовом песке вечности.

Летописца не так просто найти. Истинного летописца примут в любом дворце.

Летописцы изготовляют свои книги. Как – никто не знает. Даже если увидишь – ничего не поймёшь и не повторишь.

Летописцы знают, как встречаться друг с другом. Узнают по жужжанию пчелы, по крику птицы, по надписям из облачной вязи в небе.

Есть у летописцев свои правила:

- Будь справедлив.

- Не восхваляй власть имущих, пиши честно.

- Пиши честно, но будь на стороне страны, которой служишь.

***

Первый летописец был у Темия Гремиталада. Это был великий чародей.

Говорят, что жил этот человек на севере, в верховьях Талы, там, где множество ручьёв и маленьких речек сливается в единое русло. Был он уже стар в те годы.

Явился к нему царь Темий в дорогих одеждах, расшитых золотом, и сказал:

- Мудрец, стань моим летописцем, чтобы прославить в веках моё имя.

Чародей сидел на камне. Равнодушно поднял он глаза на Темия и отрицательно покачал головой.

Разгневанный Темий схватился за меч, но старец взирал на него столь равнодушно, что царь опустил меч в ножны и уехал, недоумевая.

Началась война, и Темий забыл про чародея. Вспомнил только после победы, и решил попробовать ещё раз. Приехал он вновь к старцу в иссечённой ударами броне и сказал:

- Мудрец, стань летописцем, чтобы поведать о подвигах моего войска.

Чародей посмотрел на него, улыбнулся и покачал головой.

Вновь уехал царь Темий ни с чем. И поведал царице Тале про упрямого чародея.

- Не так надо делать, - сказала Тала.

Она надела рубище, которое носила, когда была ещё простой девушкой, пришла к чародею и произнесла:

- Мудрец, стань нашим летописцем, чтобы вечно сияли великие свершения народа Трилады.

Тогда согласно кивнул старец и поднялся с камня.

Пошёл он в лес и набрал там разных листьев – кленовых, дубовых, ольховых, липовых и прочих. Сложил их в стопочку, а сверху и снизу положил по дощечке. Махнул сверху рукавом, и превратились листья в переплетённые тончайшие листы белейшего пергамента, а дощечки – в книжный оклад.

Пошёл он в горы, и разыскал там самоцветов. Пока ходил, устал. Стекла капля пота в его чернильную склянку.

Пошёл он в поле, рассыпал там самоцветы. Прилетели пламень-птицы, похватали самоцветы, оставили взамен огненные перья.

Дело уж шло к вечеру. Чародей протянул руку и снял с неба тонкий узенький месяц. Очинил им огненное перо. Потом лёгким щелчком отправил месяц обратно. Тот улетел, тихонько звеня.

Чародей уколол себе палец очином и уронил каплю крови в чернила. Чернила вскипели, вырвался из них клуб дыма и юркнул в книжные страницы.

Довольно чародей потёр руки, окунул перо в чернильницу и вывел на самом первом листе:

“Написаны эти слова в лето девятое после воцарения Темия Гремиталада”.

Так рассказывает легенда.

Летопись Иллании

Легенда легендой, но летописцы и сами по себе существа довольно таинственные.

Ириней, который терпеть не мог всего, связанного с волшебством, - а летописцы, несомненно, были с ним связаны – почему-то всё им прощал. Рассказывал о них Касьяну с доброй улыбкой, словно о блаженных.

Кроме Иллании, во дворце был ещё один летописец, со странным прозвищем Часоврат, лохматый старик с длинными густыми седыми космами. Был он ещё лекарем по совместительству.

Как-то Касьяну довелось заглянуть к нему, Иллания попросила занести что-то.

Часоврат молча указал на угол стола – оставь, мол.

Касьян положил свёрток и уже хотел выйти, но старик вдруг щёлкнул пальцами.

- А! Ты же ученик этого, как его? бывал тут раньше…

- Иринея.

- Возможно. Имена не запоминаю. Здоровье у него как?

Вопрос прозвучал совершенно бездушно, деловито, словно старик осведомлялся об итогах какого-то опыта.

- Да не жаловался, - удивлённо ответил Касьян.

Часоверт подвигал кустистыми бровями.

- А, понятно. Ладно. Ступай.

Ходил он с клюкой, выглядывал из своего убежища редко. Незачем ему было выглядывать, служил он некогда ратником у деда царствующего государя, ему хватало, о чём писать.

А вот Илланию часто можно было встретить на людях. Она блуждала по дворцу в своих странных нарядах, то в приёмные залы заглядывала, то на скамье в саду сидела. То оступалась, то теряла что-то.

Разные люди говорили о ней разное.

Как-то утром, возвращаясь к себе после бессонной ночи на крыше башни Брана, Касьян неожиданно наткнулся на царевича Гателия.

Обычно щеголеватый, Гателий выглядел мутно. Похоже, тоже возвращался после бессонной ночи.

До этого они ни разу не разговаривали, да и сейчас Касьян предпочёл бы без этой встречи обойтись. Но что делать, так получилось. Он учтиво наклонил голову.

Гателий не очень осмысленно взглянул, пошатнулся.

- Эй! – окликнул Касьян и подхватил его. Пары медовухи так окутывали царевича, что самому впору было опьянеть.

Он почти дотащил Гателия до его покоев. Никто им не встретился в этот утренний час. С облегчением Касьян повернулся, чтобы уходить, как вдруг царевич, доселе ничего членораздельного не говоривший, окликнул:

- Ты. Никому не говори, что меня видел.

- Я забуду, - пообещал Касьян.

- Я тебя наг- награжу… Кстати, а ты кто?

- Звездочёт. Помощник Иллании.

- Иллании? – царевич пожал плечами, покрепче ухватившись за косяк, и ухмыльнулся. – Иллания, да над ней весь двор потешается!

Касьяна покоробило. Да, Иллания была смешная, и в словах Гателия была доля правды, но... не надо было так пренебрежительно о ней говорить.

Гателий покровительственно махнул рукой.

- Потом напомни мне… я тебя к богиням с собой возьму…

И скрылся в своей опочивальне.

Касьян пожал плечами. “Никому не говори”. Интересно, а стража у ворот? С ней тоже договорено? Или он возвращался, как-то минуя её?

Вечером того же дня Касьян видел Гателия, но тот выглядел уже совсем иначе, смотрел сквозь него и ничем не выдавал, что помнит утреннюю встречу. Скорее всего, он её и не помнил. И больше Касьяну в таком виде не попадался. Хотя пьяный он, пожалуй, был приятнее в общении, чем трезвый. Добрее, во всяком случае.

Ольтем, сухарь, живые счёты, обмолвился об Иллании так:

- Она умеет то, чего больше никто не умеет. Но с ней невозможно иметь дело. Она всё путает.

Он порой покупал что-то по просьбе Иллании, и у них вечно происходили какие-то ссоры. Ольтем сердился и задавал уточняющие вопросы вежливым до издёвки тоном. Летописица не могла объяснить, что ей надо, говорила слишком много слов, ломала руки и требовала всякую чепуху. То ей дерево чёрное подавай, то валуны с горных притоков Талы – а такие же из-под Изберилла не подойдут, гораздо ближе и удобнее? То ещё чего-нибудь.

Но больше всего удивил Касьяна отзыв Аристарха. Как-то царю вздумалось узнать, как дела на башне Брана. Касьян рассказал кое-что о своих измерениях. Аристарх слушал, сощурившись. Задал пару вопросов. Касьяна искренне поражало его умение мгновенно выхватывать в любом деле – даже в таком, в котором он ничего не понимал - главное, небрежно отшвыривая частности.

- Ладно. Иллания всё, что нужно, тебе показала?

- Да, государь. Она очень умная.

Ему показалось важным как бы невзначай замолвить слово за Илланию – может быть, царь думает так же, как Гателий. Вспомнилась ещё обронённая Аристархом фраза: “От нынешнего звездочёта толку мало”.

Но Касьян ошибся.

- Да, Иллания немало чего знает, - просто, без тени издёвки заметил Аристарх. - Она много странствовала и изучала мир.

Касьян опешил. От удивления он даже почтительность утратил.

- Как странствовала?!

Мысль о том, что Иллания может отойти от дворца хотя бы на сто шагов, так, чтобы при этом с ней ничего не случилось, не уложилась в его сознании.

- Можешь смеяться, - великодушно разрешил Аристарх. – Сам дивуюсь. Понятия не имею, как она странствует. То ли её чары какие защищают, то ли люди не так плохи, как кажутся.

Как-то Иллания таинственно поманила Касьяна за собой.

Он вошёл в прохладную летописную, под белые стрельчатые своды. Помещение было заполнено книгами, свитками и грифельными досками.

- Касьян, - серьёзно сказала Иллания, - мне надо расспросить тебя о твоих краях. Для летописи, понимаешь.

Он удивился.

- Мои края интересны для летописи?

- Конечно, - убедительно произнесла Иллания.

Он беспечно улыбнулся.

- Ну хорошо. Прямо сейчас надо?

Летописица посмотрела на него с сомнением.

- Имей в виду, это не так просто. Это надолго. И не очень приятно.

- У меня полно времени до вечера.

Иллания чуть поколебалась, потом кивнула.

- Хорошо. Попробуем.

Она уселась за стол и жестом пригласила Касьяна усесться напротив. У него почему-то отложилось в памяти кресло, высокое, тонконогое, со спинкой, покрытой ажурным деревянным кружевом. На поверку – неудобное.

Но он недолго оценивал удобство кресла, потому что тут произошло чудо.

Иллания изменилась на глазах. Лицо стало решительным, голос – отрывистым. Она была беспомощным хрупким цветком, а превратилась в безжалостного проницательного дознавателя.

В какой местности деревня Касьяна? Леса? Какие? Сколько народу в деревне? Как решаются общие вопросы? На сходке? Когда выпадает снег? Много ли в деревне коров? А коз? Избы украшены резьбой? А какой? Нарисуй. Как часто приезжают государевы посланцы? Раз в полгода? Это хорошо или плохо? Какие ремёсла есть? А какие дороги? Какие самоцветы находят в местных горах? Достаточно ли выращивается хлеба?

Перед ней лежала стопка грифельных досок, она заполняла одну, быстро откладывала в сторону и брала следующую.

Допрос продолжался часа три. У него уже голова гудела и мысли путались. Резное кружево остро впивалось в спину.

Она быстро-быстро черкала грифелем по доске. В её голосе звучал металл.

- Да, а как у вас с волками? – она посмотрела на Касьяна со значением, как раньше Аристарх.

- Волки? – устало переспросил он. – А чего с ними может быть?

- Касьян. Я спрашиваю тебя, было ли что-то необычное в вашей деревне, связанное с волками?

Он не хотел рассказывать. Сам не знал, почему. Ничего, что могло бы причинить вред Иринею, он сообщить не мог. Тут, во дворце, наверно, многие больше знали. Но говорить всё равно не хотел. Это были не его тайны.

Промолчу.

Застучало в висках. Перехватило дыхание. Он схватился за ворот рубахи.

Иллания посмотрела на него проникновенно.

- Не сопротивляйся, - мягко сказала она. – У тебя не получится.

Запинаясь, против воли, он передал давний рассказ кузнеца. Вспомнил и про Ненилу. Эта новая Иллания не выказала ни удивления, ни интереса, только черкала непонятные знаки на доске.

Да когда это кончится?

Но пришлось подробно рассказать ещё про дорогу в Изберилл. И только тогда Иллания отпустила его, отодвинув последнюю доску.

Касьян был совершенно опустошён. Его сознание было как кувшин, из которого выплеснули всё, что наполняло его ранее, всякую мысль, всякое чувство.

Между тем летописица, отложив грифель, вновь преобразилась, стала прежней. Почти.

- Как ты себя чувствуешь? – спросила она озабоченно.

Он вытер пот с виска.

- Как будто меня через мельничные жернова пропустили. Что это было?

Иллания смотрела на него с сочувствием.

- Я предупреждала, что это будет неприятно. От меня нельзя ничего скрыть. Я летописец. У меня чары истины.

Касьян вздохнул, облизнул пересохшие губы. Летописица поднялась, плеснула в кружку воды из кувшина, подала ему.

- За всю мою жизнь, - медленно произнесла она, - был только один человек, который смог сопротивляться.

Она посмотрела на него многозначительно, и Касьян понял, что от него ждут вопроса.

- Кто он?

- Твой учитель.

Касьян даже не очень удивился. Отпил воды, отставил кружку.

- Он так и не рассказал мне, что случилось с ним в Юоремайе. - Она порывисто стиснула перед собой руки. – Мне. Летописице. Он нашёл в себе силы сказать, что это его личное дело. Можешь себе это представить?

Касьян сглотнул, в мимолётной дрожи передёрнул плечами. Противостоять этому удушью, этому оцепенению сознания? Нет. Не мог он себе это представить.

Летописица несколько раз кивнула, продолжая сжимать руки у груди.

- Да, и никто не может. Это необъяснимо, необъяснимо.

Глава 5.7. Изберилл

Липкая паутина соскользнула с разума Касьяна, и он ощутил необыкновенную ясность мысли.

Спросить, не спросить? Ну что ж, самое худшее – она не ответит.

- Иллания, можешь рассказать историю с волком, если это не тайна?

Иллания взметнула тонкие округлые брови.

- Я не имею права обсуждать всуе то, что узнаю в летописной беседе. Но то, о чём говорил Ириней, я и так знала. Так что… - она снова уселась напротив Касьяна, поправила сложенные грифельные доски, чтобы лежали ровненько-ровненько, одна на одной, - слушай.

- Ириней родился в Талаяме в семье морского торговца. Родичи его не брезговали и морским разбоем, но это к делу не относится.

С юности все мужчины семьи, а порой и женщины, ходили на кораблях в Юоремайю. Занялся этим и Ириней, но торговля у него не задавалась. Не то чтобы у него не получалось, но не оказалось у него к этому делу страсти, он был полностью равнодушен к обогащению. Его интересовали тайны природы.

В пятнадцать лет он покинул Талаям и начал искать знания, скитаясь по разным землям. Знание нашёл. Лет через десять прибыл в Изберилл и предложил свои услуги государю Юталлу.

Некоторое время Ириней работал в обсерватории, в башне Брана и приносил большую пользу. Но потом… случилось то, что случилось.

- Что случилось? – не сразу понял Касьян.

- То, что произошло с Юталлом, - полушёпотом отозвалась Иллания. – С его разумом. Слышал, конечно, об этом?

- Да, кое-что слышал, - ответил Касьян тоже шёпотом.

- Всё изменилось. Над Избериллом простёрлась тьма. Сознание Юталла было вывихнуто, его одолевали то болезненные фантазии, то вспышки ярости. Он обрёл привычку днём подниматься на башню Брана. Там он мог провести несколько часов, бесплодно озирая окрестности в поисках вечно неуловимого видения. В очередной раз потерпев неудачу, срывал гнев на первом, кто ему попадался.

Эта тягостная опасная обстановка навела Иринея на мысль покинуть Изберилл. Он размышлял, под каким благовидным предлогом это сделать, но тут прибыли гонцы из Юоремайи. У них была серьёзная задача, они подыскивали наставника для принца-наследника. Там детей царя принцами называют.

Ириней согласился на их предложение, и Юталл, к счастью, не стал ему препятствовать. Так он оказался в Алматиле, царской столице Юоремайи. Ты ведь знаешь, что у Юоремайи две столицы?

- Знаю, - кивнул Касьян. - Алматиль и Мерцабо. Мерцабо – жреческая столица. Там проходят обряды поклонения затмению.

- Точно так, - кивнула Иллания. – Знаешь, Касьян, в Изберилле немало мрачных тайн. Но по сравнению с Мерцабо и Алматилем столица Трилады – воистину светла и лучезарна.

Она умолкла на самом интересном месте, ушла куда-то в мысли. Касьян кашлянул.

- А дальше?

- Ах, да! – Иллания вскинулась. – Ириней оказался в Юоремайе. Он много чего рассказывал об этой стране, о дворе государя Тенгара, о жрецах затмения, но я не буду на этом останавливаться. Через несколько лет в Юоремайе один могущественный царедворец по имени Эоларем, - она сделала ударение на последний слог, - попытался устроить переворот и захватить власть. Погибло много людей, в том числе, увы, принц-наследник. А вот дальше начинается нечто непонятное и несуразное. То, что Ириней назвал своим личным делом.

- Что? – взбудораженный Касьян подался вперёд.

- А я не знаю. – Иллания обескураженно развела руками. – Знаю, что в итоге Тенгар устоял. Эоларем исчез. Не погиб, но скрылся. А Ириней покинул Юоремайю. Со спутником.

- С волком, - не спрашивая, подытожил Касьян.

- С волком, - согласно кивнула Иллания. - Из Юоремайи два пути. Первый – плыть на корабле, этот путь был для него закрыт из-за необычного спутника, ты понимаешь. Второй – через бесплодные земли, через Пустошь Мёртвую. Там земля дышит огнём и извергается из земли кипящая вода. Там Ириней шёл.

Касьян сжал похолодевшие руки.

- Дальше.

- Он пришёл в Изберилл, совершенно измученный. Ранение ещё у него было, довольно тяжёлое. Юталла уже не было, Аристарх принял его охотно. Но потом… ты, наверно, догадываешься, что стало происходить потом.

- Догадываюсь, - мрачно ответил Касьян.

- Да. Началось с окрестностей, но это существо каким-то образом стало пробираться и в город, подходить к дворцу. Ириней принял решение увести его. Дальше ты знаешь.

Касьян молча кивнул. В уме царила неразбериха.

- Странный человек твой учитель, - задумчиво добавила Иллания. – Как я его поняла, он хочет мир разложить на части, и каждую часть объяснить. Мы, летописцы – созерцатели, не деятели.Мы не боремся с миром, потому он не борется с нами. И позволяет нам порой больше, чем смертному положено.

Она придвинула к себе чернильницу, достала откуда-то иглу, уколола палец и уронила каплю крови в чернила.

- А пот откуда берёте? – рассеянно спросил Касьян. Он не мог представить, чтобы Иллания начала бегать.

- О! – Иллания заулыбалась. – Это большая честь для всех во дворце – помочь в приготовлении чернил для хроники. Обычно Ольтем кого-то присылает, в качестве поощрения.

Ну конечно, им хорошо, во дворце народу много. Касьян про себя подумал, что предпочёл бы обойтись без таких поощрений. Он с книгой Иринея достаточно набегался.

Один вопрос у него остался.

- Иллания… Ещё на минуту отвлеку. Раз уж об этом речь зашла… Что такое Белый олень?

На лице летописицы отразился испуг.

- Тс-с… - еле слышно выдохнула она. – Никто толком не знает. Не надо об этом. Тебе – так особенно.

- Почему мне особенно? – настороженно спросил он.

Иллания помолчала, потом неохотно произнесла:

- Потомо что такие как ты, его и видят.

- Что значит – такие как я?

Она грустно развела руками.

- Не знаю, как точно сказать. Ищущие странного. Им Белый олень является.

- Не знаю, таков ли я, но это не повод совать голову в песок, - с досадой сказал Касьян.

Иллания боязливо оглянулась по сторонам, словно ища тот самый песок, в который можно было бы сунуть голову. Фиолетовый песок сотаров подошёл бы… Потом наклонилась вперёд и накрыла его ладонь своей, сухой, маленькой.

- Послушай моего совета - не зови беду. Да и в доме повешенного не говорят о верёвке.

Нападения пиратов на Талаям

Время шло и быстро, и медленно одновременно. Быстро, потому что много чего происходило каждый день, медленно, потому что день солнцестояния был всё ещё далёк.

Слова Иллании про Белого оленя, увы, оказали противоположное действие. Они лишь подлили масла в огонь. И Касьян был сам тому не рад.

Тщетно перебирал он слова предостережений, которые слышал в своей жизни неоднократно.

Почувствуешь, что Белый олень рядом – беги…

Несбыточная мечта, которая людей несчастными делает…

Не зови беду. Не зови… Не зови беду…

Умные люди, много умеющие, много знающие и много делающие, упорно советовали остерегаться Белого оленя, избегать даже дум о нём. Но у него не получалось.

Нет, интерес его подогревало не упрямство – он не стремился к тому, что запретно, из чувства противоречия. Но Белый олень понемногу становился для Касьяна чем-то вроде земного диска для Иринея. Он был задачей, требующей решения. А решения не было. И подсказок никаких не было.

Касьян размышлял о нём иной раз бессонными ночами на крыше Браны. После откровений Иллании он узнал, что ещё один человек прежде думал о том же и в том же самом месте. При воспоминании об его судьбе внутри леденело, и разум сковывал тёмный страх.

Этак и натуру видеть не надо, чтобы спятить.

Он перетягивал мысли на другое.

Его беспокоил опыт. Казалось бы, всё очень просто. В день летнего солнцестояния измерить высоту солнца, он тысячи раз это делал. Но одолевали сомнения – а вдруг спутаю день, спутаю время, а вдруг небо будет затянуто тучами, а вдруг – ух! – затмение случится? На полдня.

Нет, затмения, конечно, не случится. Ириней бы знал. Но груз ответственности всё равно не давал жить спокойно.

Хотя глупо. Волноваться было вообще не о чём. Они с Иринеем договорились, что измерения начнут еще до дня летнего солнцестояния, как раз на случай непогоды в Изберилле или в Сини. За пару недель хоть один ясный день должен быть одновременно в обоих местах.

Его задача – записать, что получилось, и ехать домой.

Да, но вдруг?

Вдруг что?

Гномон на крыше Браны. Громадный – почти в руку в основании – квадратный каменный столб с заострённой вершиной. В солнечные дни падала от него чёткая чёрная тень.

Касьян несколько раз уже поднимался в полдень на Брану, жара в это время тут бывала особенная, адская. Сперва касался зачем-то с солнечной стороны серого раскалённого камня гномона, обжигался. Измерял тень. Быстро озирался по сторонам.

Эти сверкающие безлюдные полдни здесь были наполнены отголосками прошлого даже больше, чем ночи.

Вздрагивал от неожиданного шороха, оборачивался. Но то лишь ветер волок по площадке сухой лист.

Солнце слепило глаза. Как Юталл находился здесь часами? Наверняка сидел в тени гномона. Всматривался вдаль, ждал чуда.

А, чтоб тебе, опять я об этом!

Вот что восхищало его – это всевозможные устройства в обсерватории. Сперва большая их часть казалась ему непостижимой и таинственной. Только сейчас он начал понемногу с ними осваиваться. Кое о чём он спрашивал Илланию, кое о чём читал, дело шло не так быстро, но, в общем, всё это было завораживающе.

Как рыбак серебристую рыбу, ловил он мерцающие звёзды в прорезь астролябии.

Ириней перед его отъездом обронил про обсерваторию:

- Ты должен это увидеть.

Касьян не понял, ему и древние сооружения в скалах тогда казались совершенными. Только начав вникать, как обустроена обсерватория Браны, он осознал, что имел в виду Ириней, и насколько далеко с тех далёких времён ушла человеческая мысль.

Мраморный Дим Фо поглядывал на него с лукавой скоморошьей усмешкой.

Да, об Иринее… Касьян чуть больше узнал о его прошлом. И что теперь делать с этим знанием? Оно только тревожило своей неполнотой.

Что-то там случилось у Иринея в Юоремайе…

“Я учил и принцев. Только проку из этого мало было”.

А почему мало? Принц-наследник погиб, но это же не вина Иринея была?

Тайны, тайны…

И дворцовые обычаи.

Он научился сторониться царицы Аннелы.

Почему так уж хотелось её сторониться – вот вопрос. После того, как ещё на пиру Аннела убедилась, что Касьян не внесёт беспорядка и хаоса в тщательно налаживаемый ею дворцовый механизм, он перестал для неё существовать. Хотя нет, не так – он стал частью этого механизма, ибо при уважающем себя дворе должны быть учёные люди. Возможно, частью он был временной, возможно, не такой важной, но тем не менее здесь и сейчас он выполнял свою роль. А какой смысл обращать внимание на деталь, которая работает исправно?

Царица Аннела не шла, а величественно плыла по дворцу. Она была очень невысокого роста, но это смущало не её, а тех, кто к ней приближался. У них возникало желание съёжиться, сникнуть, даже присесть, чтобы не оказаться выше царицы. Говорила она мало, но с огромной уверенностью и достоинством.

У неё было округлое лицо с белоснежной гладкой кожей и глазами цвета ореха.

Царица Аннела не любила небрежности. В её покоях царил строго вымеренный порядок.

Она проводила свои особые приёмы с некоторыми – избранными – гостями дворца, которые могли оценить тончайшие расписные чашечки чуть больше напёрстка, необычайный терпкий вкус плодов вэджу, привозимых морем из дальних краёв южнее самой Юоремайи, тонкий, едва уловимый аромат масла артацийского жасмина.

Она наводила этих гостей на правильные мысли, полезные для младшей ветви царствующего рода Гремиталадов.

Старшая ветвь была сейчас представлена лишь царевной Стасией. Стасия была деталью, нарушающей порядок.

Если бы Стасия была мальчиком, у неё были бы все права на престол Трилады. Аннела, пожалуй, не остановилась бы перед тем, чтобы повторить историю с Тихоном, тем самым, который сорок лет назад был задушен в Бране при сходных обстоятельствах. Она не сомневалась, что благо мира в том, чтобы трон Трилады унаследовали её сыновья.

Но Стасия беспокоила Аннелу, даже будучи девочкой – её интерес к Игре, любовь к ней войска, её дарования и непокорный нрав. Сейчас она ни на что прав не заявляет, да и юна ещё. Но потом… как знать. Случалось, Триладой правили женщины.

Аннела заглядывала далеко вперёд. Смутные опасения Стасии, о которых она обмолвилась в Бране Касьяну, имели под собой почву.

Аннела полагала, что супруг её, государь Аристарх Седьмой, относится к царевне Стасии слишком мягко. И не потому, что она дочь Юталла. А потому, что она дочь Олеммы.

Аннела знала об увлечении Аристарха Олеммой. И тогда она была обижена смертельно, это позже она утратила интерес к сменяющим друг друга красавицам на ложе государя. Но Олемма была не одна из, к ней стоило ревновать. Аннела была единственным человеком в Триладе, который про себя считал явление Юталлу Белого оленя благом.

Стасия, вдобавок, внешне стала очень похожа на мать и одним своим видом напоминала о той неприятной истории. Пора бы от неё избавиться. Пора продать её замуж, и повыгодней.

Даже в столь чувствительном вопросе Аннела свято блюла интересы Трилады.

Аннела ни в коем случае не выступала вперёд Аристарха. Она умела облечь его дела, его решения в покровы непреложности, так что Аристарх еще указ не успевал издать, а его необходимость становилась очевидной и народу, и войску, и послам иноземным.

Прекрасные подруги Аристарха порой забывались, стремясь занять место Аннелы. Это всегда становилось первым их шагом из царских покоев, ибо Аристарх не смешивал дела государства и свои любовные увлечения.

***

Стасия вышла из Браны, немного похудевшая и побледневшая. Касьян как-то увидел её в одном из дворцовых залов. Он был готов обрадоваться встрече, но наткнулся на такой равнодушный высокомерный взгляд, что приветствие замерло на его губах.

Хорошо, улыбнуться не успел.

Вспомнила, кто она, а кто он. Значит, она с ним говорила, когда он ей нужен был.

Не хотелось самому себе признаваться, но это его задело.

Ну её.

Работаем дальше.

Царевна Стасия прекрасно знала, кто она.

Из-за сомнительного положения царевны при дворе к её воспитанию приложило руку множество разных людей.

Царевна Стасия воспитывалась войском и хорошо понимала суровую воинскую справедливость.

Царевна Стасия воспитывалась дворцовой челядью и знала, что существует доброта.

Царевна Стасия воспитывалась царицей Аннелой и знала, какое значение могут играть внешние признаки царственного достоинства.

Отдадим справедливость царевне Стасии. Не то чтобы она возомнила о себе и захотела указать Касьяну его место.

Она просто чувствовала себя уязвлённой. Касьян же обещал зайти. И не зашёл. А она ждала, потому что делать всё равно больше было нечего. К тому же, ночами в Бране очень тоскливо и неуютно, и перекинуться с кем-нибудь словом – это многого стоит.

Сама Стасия всегда выполняла свои обещания и справедливо возмутилась. А про то, что стража стала запирать дверь, она не знала.

Но Касьян тоже не знал, что Стасия не знала про дверь. Так что – ну её.

И работаем дальше.

Все-таки он порой здорово не высыпался. Прямо как в Сини у мачехи, только во дворце не было коров и их нельзя было потерять.

Ночи – в Бране. Углы. Записи. Яркость звезд – определить на глаз.

Днём тоже много чего происходит. Повадились все задания давать, и Ольтем, и Рокот, и Иллания, и сам Аристарх, никто не разбирает, спит он или нет.

Если ночь облачная – можно на Брану не ходить, толку нет. Но погода стояла ясная, жаркая. Желтели поля за Избериллом. Один лишь раз вечером наползли сизые тучи, брызнули с небес благословенную влагу.

Дворец уютно покачивался в объятиях дождя. Покачивался, точно. Как в колыбели.

В ту ночь, поняв, что работать не надо, он просто упал, как добрался до комнаты.

Спать.

***

А поручения ему иной раз давали странные.

Во дворец стекалось множество разнородных сведений со всех концов Трилады. Они проходили через всевозможные дворцовые службы, смешивались, дополняли друг друга или противоречили друг другу, выписывались на пергаменте, настаивались на чернилах, из них делались глубокомысленные выводы.

Вот ему порой и велено было, обычно Ольтемом, присутствовать на обсуждениях некоторых событий. Видимо, по каким-то витиеватым дворцовым правилам, там желательно было наличие учёного лица, кое он собой представлял. Проку от него не было никакого, но слушал он внимательно.

Глава 5.8. Изберилл

Талаям.

О нём говорили всегда. О нём говорили много. Говорили медленно и обстоятельно. Талаям – ключ к морскому простору, жемчужина в короне Трилады. Говорили об Игре. Говорили об островах. Говорили о торговых путях. Говорили об обороне Талаяма от нападений лихих людей, которые порой случались. Говорили о кораблях и близости Юоремайи. Много о чём ещё…

Юоремайя не нападёт на Талаям по договору об Игре. Договор нерушим и вечен. Это знали все в столице.

Или хотели это знать…

Но всякое спокойствие порой нарушается. Однажды на такой совет влетела царевна Стасия, которую никто не звал, и потребовала усиления отрядов, охраняющих Талаям.

Она, видите ли, общалась с людьми, прибывшими из Талаяма. И люди эти поведали ей, что нападавшие на город стремятся не столько грабить, сколько уничтожить как можно больше. В первую очередь – причалы для постройки судов.

Это было правдой, часть причалов действительно сожгли. Но Стасия сделала из этого вывод, что нападения исходят не от лихих мореплавателей, принадлежащих к разным племенам побережья, и прибирающих к рукам всё, что на побережье плохо лежит, а непосредственно от Юоремайи, намеренно препятствующей строительству кораблей.

- Пираты сами не сунутся к укреплённой крепости, - убеждала Стасия. – Зачем им это? Их подсылает Юоремайя. Она им платит. И она же снабжает их оружием. Зачем они жгут причалы? Что пиратам до них? Их цель – грабёж. А они причалы пожгли и отступили. Странные какие-то пираты.

Она говорила так страстно, что некоторое время её речи никто не мешал. Наконец, Гателий язвительно засмеялся.

- Ты, никак царствовать собралась? Без тебя разберутся.

- Я не к тебе обращаюсь, - презрительно ответила Стасия.

- Юоремайя никогда не нарушит договор об Игре. Вышивать иди.

Стасия не дрогнула.

- Ещё раз повторяю, я обращаюсь не к тебе.

Аристарх стукнул по полу скипетром, который до этого вертел в руках.

- Стасия! То, о чём ты говоришь, я знаю.

- Хорошо, - с явной досадой ответила Стасия. – Но люди гибнут, а мы бездействуем.

- Давай-ка, иди, займись своими делами.

Стасия обвела собравшихся вызывающим взглядом и вышла из зала.

То, что она говорила, выглядело заслуживающим внимания, и Касьяну показалось несправедливым, что её так выгнали. Хотя он и не собирался её жалеть.

- А теперь скажите мне, ленивые бездари, - хмуро произнёс Аристарх, поворачиваясь к Гателию и Тамиану, - почему девчонка узнала, что происходит, а вы даже не пошевелились? Может, из неё лучшая наследница для Трилады была бы, а?

Царевичи потупились.

Совет продолжался.

***

Чуть позже, проходя через сад, Касьян наткнулся на Стасию. То есть, не наткнулся, просто увидел её на одной из уходящих в сторону дорожек. Она стояла, обрывала листья с ветки. Уклониться от встречи не получится. Подойти, нет?

Толку. Сейчас ведь опять пренебрежительно смотреть будет.

- Что в башню больше не заходил? – вдруг окликнула Стасия.

Ну хоть говорит. Он развёл руками.

- Заперто было.

Что-то в лице её изменилось, она взметнула брови, наклонила голову вбок.

- А ты пробовал?

Мелькнула нелепая догадка. Она что, из-за этого с ним не разговаривала?!

- Пробовал.

Касьян подошёл ближе. Стасия ломала ветку и бросала обломки на дорожку.

- Если тебя это утешит, - мягко сообщил он, - совет решил последовать твоему предложению.

Царевна размахнулась и отшвырнула ветку.

- Не сомневалась. Как я иной раз всё ненавижу. Если бы я была мужчиной, то я бы была царём.

Касьян пожал плечами.

- Всё равно ты бы сейчас не царствовала. Ты ещё маленькая.

- Значит, я стала бы царствовать через год.

- Если бы дожила, - рассудительно заметил Касьян.

Почему-то это задобрило царевну. Она улыбнулась и горделиво вскинула голову.

- Ты повиновался бы мне, если бы я была царицей, Касьян?

- Нет, - сказал Касьян. – Ты, конечно, умная. Но самоуверенная и тщеславная.

- Я? – вспыхнула Стасия. – Да как ты смеешь?

- Мой наставник учил меня говорить правду царям.

- Вот буду царицей, тогда и станешь говорить правду. А сейчас не надо.

Её голос сорвался, и Касьян с изумлением увидел слёзы на её глазах. Она повернулась и убежала.

Касьян остался один, размышляя.

Кому он сказал это? Наследнице царствующего рода или девчонке, которую ему захотелось подразнить?

А хватило бы смелости заявить нечто подобное Аристарху?

Так и не найдя ответа, он побрёл в сторону Браны, не слишком довольный собой.

***

- Лучшая наследница, говоришь? – Аннела стояла у окна своих покоев, хмурилась.

- Да. Это неприятно, когда отец заявляет подобное, да ещё и прилюдно. Хорошо хоть Стасию выгнал. Но слышало много народу, вплоть до мальчишки-звездочёта. Унизительно.

- Стасии скоро здесь не будет. Но тебе следует проявлять больше внимания к делам царства.

- Да знаю я, знаю, - раздражённо поморщившись, отмахнулся Гателий.

Посольство. Сватовство к Стасии.

Через несколько дней во дворце заговорили о скором прибытии большого посольства.

Засуетилась обслуга, подтянулась стража у ворот, Ольтем обрёл способность появляться в нескольких местах сразу. Смахивали пыль с лепнины, пересчитывали золотую посуду,подсыпали фиолетового песка на дорожки сада.

Послы махиола. Махиола – один из самых могущественных кочевых народов. У них столица на равнинах, Ксомкедра, движущийся город. Город великих шатров. Город, вместе с которым движется центр земного диска.

- Зачем они приезжают? – поинтересовался Касьян у Иллании.

Летописица, как обычно, ответила щебетом, всплёскивая руками.

- Ах, обычные переговоры. Торговые дела. Военные соглашения. Хотя поговаривают, - она спрятала руки за спину и понизила голос, - что речь пойдёт и о другом деле.

Это прозвучало столь многозначительно, что Касьян просто обязан был спросить:

- О каком?

Иллания прошелестела ещё тише, но он разобрал.

- О сватовстве.

Он понял, на что намекает Иллания, но почему-то очень удивился и решил уточнить.

- Чьём?

С губ Иллании слетел вздох сокрушения его недогадливостью.

- К Стасии, конечно.

- А..

Хотя чему тут удивляться? Он же изучал историю. Всегда царевен выдают замуж. Затем они и существуют.

- Стасия мешает, - между тем тихо продолжала Иллания. – Она по пониманию государственных дел превосходит обоих братьев. Конечно, власть Аристарха прочна, ему Стасия не угрожает. Но спокойнее будет услать её подальше. На этом настаивает Аннела. И предложение выгодное. Махиола сильны.

Касьяна покоробило. Выгодное предложение… То есть, её продают.

- Обычное дело, - подвела итог летописица.

Да, обычное дело.

- За кого её выдают?

- За Дарро, царя махиола. Надо сказать, по законам махиола участь жены царя незавидная, её никто не должен видеть, она проводит век словно в темнице. Причём у него может быть ещё наложница, которая живёт свободно, в роскоши и почёте.

- Почему так?

Иллания развела руками.

- Жена – духовная опора, наложницы – телесное отдохновение. Разные у разных народов обычаи. Очень-очень разные. Ещё и не такое бывает.

- А Стасия кем будет?

- Женой, конечно, - грустно сказала Иллания. - Царицей.

“Вот буду царицей, тогда и будешь говорить правду…” – вспомнил Касьян.

Неужели она уже знала?

Его первым порывом было разыскать Стасию. Но – светлые небеса! – зачем? Что он может ей посоветовать? Да кто он вообще такой?

И всё же как-то это несправедливо. Несправедливость, которую не можешь поправить, оставляет на сердце не шрам, но царапину.

***

Быстро-быстро отщёлкивали костяшки, как на счётах Ольтема, день-ночь, день-ночь. Каждый занимался своим делом, предназначенным ему мирозданием. Зрели хлеба, шумели рыночные площади, двигались к морю гнёзда акеримов. Бабушка Мара далеко в Сини иглою переносила мир на белый холст. Плескались воды Талы, гонимые ветром, рассекаемые ладьёй, подталкиваемые рыбацким веслом. Люди думали свои думы, отражались в речных водах, и отражалась Тала-река в людях, в образе человеческом, иной раз как в гладком зеркале, а иной раз – как в кривом.

- Я хочу быть царицей, - прожурчала Тала-дева, волна речная.

И ответил ей человек:

- Разве ты не царица души моей?

- Хочу быть царицей земною.

- Зачем тебе это, звезда ночей моих?

- Хочу славы и почестей. Хочу, чтобы народ поклонился мне.

- Разве он не кланяется каждый вечер тебе на подмостках, прекрасная дева? Разве не восхищается тобою?

- Да, но этого мне мало.

Может, и не всё это было сказано, и не совсем так или совсем не так, но государя Аристарха Седьмого определённо начинала тяготить божественная Шимия. Слишком много у неё появилось прихотей, слишком много желаний…

***

Ещё несколько костяшек перещёлкнулось.

Посольство махиола прибыло однажды в полдень, появилось в белых воротах, через которые заходил в город Касьян несколько недель назад.

Сам он был в это время на крыше Браны, наблюдал сверху, как вливается в бурлящий котёл города яркий поток новоприбывших.

Ветер доносил до него приветственные возгласы. Гостеприимные, жаждущие впечатлений жители Изберилла радовались, впереди были новые зрелища и оживление торговли. Если кто и недолюбливал кочевников, то держал своё мнение при себе.

Большая часть явившихся растворилась ещё в городе, по рядам, по постоялым дворам, меньшая докатилась до дворца и медленно, но шумно и празднично просачивалась сквозь главный вход.

Касьян следил за их движением, пока ему не стало скучно. Тогда он толкнул дверь и ускользнул с солнцепёка вниз, в густую тень, на витые лестницы Браны.

***

И понеслось что-то рядом. Пиры, переговоры, зрелища, вот эта вся суета. Его не сильно затрагивали дворцовые дела, людей стало больше, ну и ладно. Он сам удивлялся мрачности своего настроения.

Прошли эти дни, как во сне, запомнилось мало.

Он почему-то думал, что Дарро старик с дурным нравом. Это оказалось не так. Царь махиола был хоть и не юноша, но мужчина лет тридцати с небольшим, ловкий наездник, умелый воин, внешне обходительный и довольно красивый. Он удостоился даже приглашения на особый приём к государыне Аннеле, что само по себе немало значило.

Жена царя махиола никого не видит? Жить с таким человеком – так может, больше никого видеть и не захочется.

Можно было бы и порадоваться за Стасию, но не получалось.

Впрочем, он её не встречал. И не искал. Хотя порой и удивлялся, почему Дарро не показывают невесту. Дворцовые условности, кто их поймёт. И потом, может быть, их давно познакомили. Ему-то откуда знать?

Не надо ему этого знать.

Углы. Высоты. Искорки в прорези астролябии. Блеск.

Земной диск висит в пространстве без опоры. В центре диска – лучезарный град Изберилл. Не Ксомкедра, не Алматиль и не Мерцабо.

Нет, Земля – не диск. Так сказал Ириней.

Какую выгоду может извлечь Аристарх из того факта, что Земля – шар? Если она шар, конечно. В том, что Аристарх извлечёт выгоду, Касьян не сомневался.

Иногда он замечал, что звёзды теряют для него смысл и значение, становятся отдельными скучными светящимися точками, положение которых нужно измерять. Тогда он давал себе передышку, ложился на кошму на крыше Браны и смотрел в небо. Созвездия обретали прежние манящие очертания.

Царевна, небесная царевна. Ты ввела меня в заблуждение. Земные царевны не такие, как ты. Нет в них твоей красоты, достоинства и величия. Царевны лезут не в свои дела, одеваются небрежно, беспрестанно тешат свою гордыню и обижаются не пойми на что.

- Этого не может быть, - ответила небесная царевна. – Наверно, ты что-то не разглядел.

- Всё я разглядел, - возразил Касьян. Его томила тоска, причин которой он не понимал. Тоска по дому, тоска по близкой душе? Не разберёшь.

Царевна качала головой в жемчужном уборе, не соглашалась. Он встретил её взгляд, всепонимающий, всепрощающий, и утонул в нём, пал в небесную бездну.

Вернуло его оттуда через несколько часов солнце, поднявшись повыше и швырнув лучи ему в лицо. Он вскинулся, не сразу поняв, где находится.

Прохладно. Звёзды – не коровы, но уже сбежали, конечно.

Что я Иллании скажу? Ругаться она не будет, но начнёт так многословно причитать и жалеть его, что лучше бы ругалась.

***

Ириней. Ожидание

В ту же самую минуту в северных лесах проснулся Ириней, в очередной раз ночевавший в пещере.

Встал. Поднял и сложил одеяло, когда-то принесённое Касьяном. Тут же вспомнил про Касьяна, хотя нет, не то чтобы вспомнил, он про него и не забывал ни на минуту.

С уходом мальчика к нему вернулись сны о Юоремайе. Несколько лет уже не было.

Плохие и хорошие. Плохих больше.

Снились мрачные мистерии Юоремайи. Пышность обрядов, бессмысленных для него, исполненных значения для их участников. Изощренные казни. Тонкие каплевидные шпили Мерцабо.

Снилась беспомощность перед лицом многословной лжи.

Снились сражения, бесконечные сражения, мельтешение копий, лязг колесниц, непрестанное отражение ударов тяжёлых мечей.

Снился выход из храма, ведущий в пропасть.

Снилась дорога из Юоремайи. Мёртвая Пустошь. Озёра, наполненные отравой. Жажда. Низкие скалистые пики, острые копья, нацеленные в небо.

И дикий вопль, то ниспадающий до гула, то поднимающийся до визга, не человеческий, не звериный, отражающийся от острых каменных стрел, противоестественный, чуждый. Что то было? Жрецы Юоремайи знали и говорили о том, только он им не верил в Мерцабо, не верил и сейчас, в лесу близ глухой триладийской деревни Сини. Только тогда, в Пустоши, слыша его, готов был поддаться. Но всё равно хватило воли не поверить.

От этого истошного вопля перебивалось сердце, отнимались руки и ноги, а его странный спутник трясся и отказывался ступить дальше.

Огонь, выползающий из-под земли. Ядовитые испарения.

- Ты не выйдешь живым из города.

- Какая тебе теперь разница?

- Хотя ты и так давно должен быть мёртв.

Провал. Сон во сне.

Эти сновидения опустошали невыносимо. Лучше б забыть это всё. Удар молнии на большой прогалине поставил точку, и хватит уже.

Есть у жизни свойство – она не останавливается. Можешь устать, можешь упасть, можешь хоть умереть – а она всё равно не останавливается, и тебя за собой тащит, каково бы тебе ни приходилось. Засыпает пеплом минувшее, начинает созидать заново – может, и то же самое, но заново – неумолимый закон времени. И ищи каждый раз в этом новом новый смысл существования.

Вот он и начал заново. Мальчик здорово помог, что да, то да, спасибо ему.

Он ждал Касьяна, отгоняя мрачные юормийские воспоминания.

***

Посольство. Сватовство к Стасии. 2

Много чего обсуждалось с посольством махиола, много чего решалось, кажется, успешно. Впереди был большой пир.

Иллания с самого начала советовала Касьяну воспользоваться случаем и хоть немного поучить язык махиола. Раз уж он заделался учёным, надо использовать любую возможность для расширения своих познаний.

Это было разумно, Касьян поблагодарил и не шевельнулся. Ему упорно не хотелось с ними ничего общего иметь. Не нравились они ему.

В тот день он случайно попал в парадные помещения дворца. Что-то ему поручили, какую-то мелочь. Он шёл по колоннаде, соединявшей залы. В лицо бил солнечный свет.

В противоположном конце колоннады распахнулись двери, и навстречу Касьяну явилась небесная царевна. Точь-в-точь такая, какой он её себе представлял. В длинном парчовом одеянии, украшенном драгоценными камнями, в жемчужной диадеме. Она двигалась прямо к нему.

Что это, у меня видения от недосыпания? Он провёл рукой по глазам. Небесная царевна не исчезла. За ней следовала толпа сопровождающих.

Проклятье, Стасия!

Касьян отступил вбок, к колонне.

Стасия шла медленно, степенно, он и вообразить не мог, что она умеет так ходить. Поравнявшись с ним, на миг остановила на нём взгляд. Но ни тени узнавания на её лице не отразилось. Она неспешно прошествовала дальше.

Касьян с изумлением смотрел вслед. Он никак не мог соединить в уме прежнюю Стасию, упрямую растрёпанную девчонку, и эту новую Стасию, величественную и молчаливую, так похожую на небесную царевну.

Впрочем, какая бы она ни была, сегодня она будет продана.

Зажужжал над ухом комар. Касьян рассеянно отмахнулся, случайно коснулся ладонью щеки и неожиданно вздрогнул – насколько ледяной была его рука.

Глава 5.9. Изберилл

Позже, уже на пиру, он снова её увидел, в начале стола, напротив царя махиола. Его предположения, что их уже знакомили, оказались ошибочны. Дарро смотрел на Стасию, царевну небесную, в первый раз, несомненно, и был явно удовлетворён увиденным.

Что думала Стасия, понять было трудно. Лицо её не выражало ничего.

Пир, чтоб ему, да когда же он кончится?

Касьяна никто там не держал, конечно, но крики пирующих разносились по всему дворцу, бесконечные заздравные речи, клятвы в нерушимой дружбе – всё это сливалось в неумолчный торжествующий гул, который не давал ни на чём сосредоточиться мыслями.

Он глотнул хмеля, но не опьянел, лишь остро ощутил неуместность своего присутствия здесь.

Лучше куда-нибудь убраться. Всё едино чуть позже на Брану идти.

Седовласый старец из махиола тоже выходил из трапезной. Касьян придержал перед ним дверь.

Тот с достоинством кивнул ему.

- Эуретинге.

Спасибо? Голос был совсем не старческий, и слово прозвучало, как начало неведомой песни.

Мелодичный язык у них.

Всё равно не люблю.

Касьян пошёл через сад. Смеркалось уже. Пересижу здесь немного, потом на башню двинусь.

Он искал уединения. У дорожки стояла скамья, но он обогнул живой колючий серебряный забор и опустился на корень, прислонился к древесному стволу.

Здесь было тихо. Шум дворца доносился, но совсем издалека. Под ногой пружинил мох.

Во мху выделялись вкрапления цветов, мелких-мелких, ярких-ярких точек. Цветы – точки, звёзды – точки.

Уж совсем скоро день солнцестояния, день высокого солнца.

Подтвердится ли предположение Иринея?

Они поймут это, только когда сопоставят оба измерения.

Если Ириней прав, что это значит, что это влечёт? Можно пойти в одну сторону и вернуться на прежнее место с противоположной стороны. Насколько велик этот шар?

Это они тоже узнают.

Его чувства всё же не принимали этого. Его зрение убеждало, что мир плоский. С ним трудно было спорить. Он мог повторить рассуждения Иринея, мог согласиться с ними, но не мог их осознать, не мог ощутить это странное свойство Земли – шарообразность.

Читатель, если тебе смешны сомнения Касьяна, вспомни, например, замедление времени в теории относительности. И честно ответь себе на вопрос – ты это понимаешь? Ты это чувствуешь?

Или представь и пропусти через свой разум, чем отличаются друг от друга шесть видов кварков (*), тоже очень увлекательно.

(*) Элементарная частица, фундаментальная составляющая материи

Нам в голову вкладывают факты, мы запоминаем их и думаем, что очень умны. Но подлинно постичь вещи, которые мы не наблюдаем наглядно – трудно, иной раз надо совершать множество подходов к сделанному другими людьми объяснению, пока в твоём разуме не блеснёт вспышка озарения – я понял! Самостоятельно сделать обобщение из несвязанных явлений, выстроить их в определённом порядке – это ещё труднее.

А каково было тому, кто делал это с нуля?

Касьян то ухватывал умом это понимание, ему казалось, что вот-вот он постигнет истинную суть мироустройства, то терялся, построения рассыпались, как шалашик из веток, сметённый вихрем. Он представлял себе шар, арбуз, мяч, клубок ниток у бабушки Мары, круглый набалдашник скипетра Аристарха. Могут ли обмануть чувства, можно ли вообразить, что шар – плоский? Если ты по сравнению с ним – муравей, песчинка?

Уже почти стемнело. Ночное светило нарисовалось на небосклоне.

За серебряной живой изгородью вдруг послышались негромкие голоса. Касьян и так был неподвижен, а тут совсем замер. Ему не хотелось, чтобы его заметили.

Потом он понял, кто ведёт разговор, и оцепенел окончательно.

- Сад прекрасен при лунном свете.

Аристарх говорил негромко, но голос его обладал свойством заполнять окружающее пространство.

- Присядем, Дарро.

Они сели на скамью в нескольких шагах от Касьяна. Незаметно ускользнуть не получится.

Речь шла об оружии. Мечи, кинжалы, копья. Трилада продавала их народу махиола. Оба собеседника проявляли большую осведомлённость в вопросах их изготовления, использования и стоимости.

Касьян прижался затылком к узловатой коре и задумался. Если его обнаружат, самое разумное - прикинуться спящим. Неплохая мысль. Шёл с пира на башню, ну и отключился по дороге. Может, не сразу казнят.

Интересно, долго они собираются здесь сидеть?

Сидели долго. О чём-то спорили, в чём-то соглашались, порой смеялись, как простые люди. Касьян не следил за их переговорами, потерял нить, точнее, и не находил её. Только по интонациям говоривших юноша понял, что они пришли к соглашению.

- Деловые вопросы мы решили, так что можем перейти к отдыху, - удовлетворённо произнёс Аристарх. – Впереди у нас приятное времяпрепровождение.

И поднялся, насколько мог судить Касьян.

Скорей бы уж убрались.

Дарро помолчал немного. Потом отозвался, но в голосе его прозвучало то ли сомнение, то ли смущение. Про оружие он говорил гораздо увереннее.

- Есть ещё один вопрос.

- Какой же?

- Этот сад полон прекрасных цветов, - издалека начал Дарро. - И твоя племянница – тоже прекрасный цветок.

Касьян за изгородью вздрогнул. Силы небесные, подслушивать разговоры государей на подобную тему! За такое точно голову срубят. Он не дышал, но звон собственной крови в жилах оглушал его, гремел набатом, ему казалось, те двое не могут не слышать этот звон.

Тем временем государь Трилады пренебрежительно присвистнул.

- Стасия? Она всего лишь бутон. Причём не розы, а репейника.

- Ты не собираешься выдать её замуж?

Аристарх рассмеялся.

- Понимаю, о чём ты. Дарро, к чему тебе Стасия? Она слишком молода. К тому же глупа и своенравна, а царице махиола нужен ум. Наш договор будет нерушим и без таких обязательств с твоей стороны.

Царь махиола тоже встал со скамьи.

- Но она красивая девушка. Она понравилась мне.

- Давай вернёмся к этому потом, - живо предложил Аристарх. – Кстати, мы не обсудили снижение торговых пошлин на…

Касьян уже не расслышал, на что собрался царь Трилады снижать торговые пошлины. Захрустел фиолетовый песок, и шаги стали удаляться.

Ушли…

Касьян уронил голову на колени. Можно дышать. Сердце сжималось и разжималось, как кузнечные мехи.

Так значит, Аристарх не хочет выдавать Стасию замуж за Дарро?

Неожиданно он поймал себя на том, что улыбается.

***

Незадолго до этой встречи состоялся во дворце ещё один разговор.

Аристарх сидел за столом, рассеянно подбрасывая кости, порой делая глоток из золотого кубка. Бесшумно открылась дверь. Царь вскинул голову, сощурился.

- Ольтем.

Ольтем склонился и стал похож на вопросительный знак.

- Нужно, чтобы Дарро и Шимия произвели друг на друга благоприятное впечатление.

- Шимию любит народ, - заметил Ольтем, словно бы не к месту.

- Не сомневаюсь. – Размышляя, Аристарх поднёс к подбородку руку, украшенную перстнями. – Наши гости подарили нам саблезубую львицу (*). Не может народ полюбить львицу?

(*) В землях кочевников до сих пор встречаются саблезубые кошки. Они крайне редки, и подарок весьма ценный.

Ольтем с сомнением покачал головой.

- Не в такой степени.

- Тогда подумай над этим.

- Слушаюсь.

- Я запретил Шимии быть наедине с Дарро, - сказал Аристарх, усмехнувшись.

- Она очень своенравна, - понимающе кивнул Ольтем.

- О, да.

- А что с царевной Стасией?

- Со Стасией? Ничего. Здесь пока побудет.

- Но царица Аннела настаивала…

- Переживёт, - равнодушно бросил Аристарх, поднося к губам кубок.

***

Белый олень рядом.

Где бы ты ни находился, в городе ли, в лесу, дома, на работе, на лыжном склоне или на самом высоком небоскрёбе, он рядом. Остерегайся. Он выходит из пространства, где рождаются сны и образы. Оно всегда близко.

Белый олень уводит бедный человеческий разум в царство хаоса, туда, где земля уходит из-под ног, обращаясь в туман, а облака становятся твёрдыми, как камень.

И когда люди возвращаются из этого царства, им мучительно необходимо о нём рассказать. Они стремятся выразить невыразимое, высказать невысказываемое, и от невозможности этого сгорают во внутреннем пламени. Их невыносимо гнетёт бедность собственной речи, скудость собственного воображения, беспомощность собственного ума. И они гибнут.

Избегай их участи. Остерегайся Белого оленя.

Но что такое Белый олень? Скроешься ли от него? Может, это твоя овеществлённая мысль?

***

Через несколько дней посольство отбывало.

На царской колеснице покидала Изберилл прекрасная Шимия, ибо когда Дарро увидел её вблизи, про всё остальное забыл напрочь.

Спасибо судьбе за эту встречу. Эуретинге.

Шимия занимала место наложницы царя махиола – почёт, роскошь и всеобщее поклонение ожидали её. Она лучезарно улыбалась и посылала воздушные поцелуи в толпу, уверенная, что отвергла Аристарха ради Дарро.

“Ты меняешь государей, как заколки, божественная Шимия”, - так сказал Ольтем. Старый ничтожный льстец. Но в этом он прав, не так ли?

Касьян следил за отъездом махиола и думал – и что я не занялся их языком, красиво же звучит. Одно слово только и узнал. Эуретинге.

Царица Аннела хмурилась. Странно, отъезд Шимии должен был бы её радовать.

Тем временем на подмостках готовились к представлению две канатные плясуньи – совершенно одинаковые, тонкие и гибкие, в лоскутных пёстрых шароварах; обе с огромными тёмными глазами, подрисованными хной.

Покушение на Стасию

День летнего солнцестояния. Тот день, когда солнце достигает самой высокой точки на небосклоне. Он совсем скоро.

Касьян занимался повседневными делами, но о предстоящем пути уже задумывался. Рокот обещал дать коня. Так совсем быстро можно добраться. Путь уже знакомый, надо надеяться, новых тигров не появилось.

Иллания стискивала перед собой руки, причитала об опасностях дороги и о том, как много он сделал, и как теперь без него справляться с этим оборудованием. Она, конечно, лукавила, ибо в приборах летописица разбиралась в сто раз лучше него, просто совершенно не хотела забираться на башню. Но её беспокойство всё равно трогало, хоть и утомляло.

- Езжай с попутчиками! – умоляла Иллания. – Так безопаснее.

У него уже голова кругом шла. Да, это сколько ж можно с попутчиками тащиться, и зачем, если хорошего коня дадут?

Сперва он пытался возражать, но быстро понял, что лучше этого не делать.

- Да, книга! – вдруг вспоминала летописица после многословных рассуждений о безопасности. – Приедешь, обязательно убедись, что с книгой всё в порядке.

- Обязательно, - обречённо кивал Касьян, вздыхая. Что может случиться с этой проклятой книгой? Она всех переживёт.

Аристарх кинул распоряжение уведомить его, плоская всё-таки Земля или нет, и снова небрежно поинтересовался:

- Так ты говорил, как там у вас с волками?

Стасию Касьян не встречал. Где-то она пропадала в покоях царицы. Возможно, он её и не увидит. Да и зачем, чтобы опять поругаться? Больше хотелось сохранить в памяти тот образ, который явился ему тогда в галерее.

На самом деле он сейчас мало о ней думал. Она осталась на своём месте, во дворце, её не отдали махиола, и это было хорошо.

Ночи он продолжал проводить на Бране. Внизу была тьма во тьме. Лишь порой мелькали искорки факелов на городских стенах.

Звёзды спускались к Касьяну, а может, он возносился к ним, плыл между ними на диске, нет, не на земном, на маленьком диске, на пустившейся в самостоятельное путешествие астрономической площадке. Казалось, вокруг ничего нет и быть не может, кроме звёзд.

Летний треугольник (*) сверкал перед ним, основание огромного тетраэдра, в четвёртой вершине которого находился Касьян, песчинка, одинокий наблюдатель. И вновь и вновь у него дух захватывало от величественности этого зрелища.

(*) Как уже отмечалось, в этом мире расположение звёзд аналогично нашему. Летний треугольник – у нас Вега (альфа Лиры), Денеб (альфа Лебедя), Альтаир (альфа Орла).

На рассвете он возвращался к себе через сад, всегда безлюдный. Да и кто мог здесь оказаться в такое время?

Но в один из последних дней перед солнцестоянием это спокойствие было нарушено самым неожиданным образом.

В предшествующий вечер он бродил по Избериллу, слушал его гул, смотрел на пестроту улиц, куда-то заходил, с кем-то здоровался, где-то что-то пил, смотрел на пленительных дев – преемниц Шимии, - канатных плясуний, изгибающихся так, что не верилось, что люди на такое способны. Невольно задумался, снискала ли какая-нибудь из них уже расположение Аристарха Седьмого? Или обе?

Добравшись до дворца, он пошёл сразу на Брану, не заходя к себе.

Впоследствии Касьян нередко задумывался, было ли случайностью то, что он из-за этих шатаний по Избериллу с утра оказался с оружием? Или то была колдовская удача, дарованная мечом? Но не мог же меч предвидеть будущее?

Он так никогда и не узнал ответа. Чары, чем бы они ни были, – тонкая штука.

Крик послышался, когда Касьян на рассвете брёл по узкой тропке среди серебряных зарослей. Сперва совсем короткий. Он замер, вслушиваясь.

Молчание. Молчание. Молчание.

И снова женский крик из глубины сада, от фонтана. Но он быстро прервался, приглушённый.

Что происходит?

Касьян побежал. Хорошо, что успел выучить тут все дорожки.

Время летело стремительно, в стеклянных часах струился фиолетовый песок.

У фонтана тёмная фигура тащила светлую, перекинув через плечо. Касьян выскочил прямо на них.

- Стой! - он выхватил меч из ножен.

Человек повернулся. На голове – сплошная маска, видны лишь глаза. Он от неожиданности уронил свою ношу. Девушка откатилась и села на краю дорожки. Но подняться ей мешали наскоро замотанные верёвки.

Касьян взглянул на неё лишь мельком, не до того было, но узнал, конечно.

А того, в тёмном, в маске не узнаешь. Он тоже вытащил оружие и попытался сперва ударить по девушке, видимо, для того он и явился. Касьян подставил лезвие, отразил удар, клинок противника соскользнул, и удалось его оттеснить.

Дальнейшее Касьян помнил смутно. Слишком быстро всё происходило, можно было только действовать, но не запоминать.

У того клинок потяжелее и подлиннее. Он почти сразу изловчился дотянуться до Касьяна, но кончик лезвия ткнулся в железную пластину стёганки. Молодой человек отскочил. Следующий удар он отбил. Он перестал чувствовать тяжесть меча, тот стал продолжением его руки. Но не так просто сразу из звёздных далей спуститься на земную твердь, где тебя хотят убить.

Сперва он не думал вообще, тело выполняло заученные движения, и этого было достаточно, чтобы держать оборону. Но недостаточно, чтобы победить, для этого надо думать.

Он сделал замах за спиной, выбросил руку с клинком вперёд, перестал управлять ею, позволил свободно лететь к горлу похитителя. Тот легко подставил свой меч, отразил удар, но сделал пару шажков назад. Маленьких.

Так, хорошо.

Повторить. Но по-другому.

Вражеский клинок снова коснулся стёганки сбоку. Касьян не обратил на это внимания, отвёл его.

Быстрый короткий прямой удар. Ещё шаг.

Он вёл противника к живой изгороди. Осталось немного. Мечи скрестились, Касьян собрал силы и, улучив момент, толкнул человека в тёмной одежде на серебряные шипы.

Налетев на эти прекрасно-грозные иглы тот, потеряв сосредоточенность, открылся. Лишь на миг. Но этого было достаточно.

Лезвие вошло ниже рёбер, прямо под грудиной. Противник рухнул, зацепившись одеждой, повис на изгороди, потом медленно осел на моховую подстилку рядом с дорожкой.

***

Звуки.

Прекратился звон оружия. Наступила тишина, и в эту тишину робко вкрадывались звуки. Звуки летнего утра.

Он поискал глазами предметы, являвшиеся источниками этих звуков, отодвигая миг, когда придётся посмотреть на дело своих рук.

Кузнечики. Птицы. Листва. Облака.

Нет. Облака не издают звуков. Они ни при чём. На них можно не смотреть.

Кто-то тряс его за плечо.

- Касьян!

Он медленно повернул голову. Рядом стояла Стасия. Она успела освободиться от пут за время схватки.

- Касьян!

Он провёл рукой по лицу, выдохнул.

- Касьян, ты цел?

- Цел, - ответил он и, наконец, опустил взгляд вниз. Сперва на окровавленный меч в руке, потом на землю.

- Очнись тогда.

Касьян, разглядывая неподвижное тело, ответил невпопад:

– Я раньше не убивал людей.

Стасия сделала пару шагов вперёд, тоже посмотрела на мёртвого. Потом на Касьяна, прямо в глаза, серьёзно.

- Но когда-то это должно было случиться. Тебя же воспитывали, как воина, разве нет?

- Ты откуда знаешь?

- Это видно.

- Да. – Он нагнулся, вытер клинок о мох. – Ладно. Кто это хоть?

Подошёл и стянул маску с головы убитого.

Глава 5.10. Изберилл

Да.

Перед ним лежал давний его знакомец, рыжий грабитель. Полуприкрытые глаза уже остекленели, изо рта стекала струйка крови.

Судьба.

Интересно, он узнал Касьяна?

А ещё интереснее, и, главное, важнее, почему он напал на Стасию?

“Сильным мира сего иногда нужны тёмные люди. Для тёмных дел”, - сказал Рокот.

Убийство царевны Трилады прямо во дворце было бы дело, безусловно, тёмное.

- Стасия. – Он в первый раз за всё время назвал её просто по имени.

- Что?

- Скажи, а как ты сюда попала?

- Так этот притащил. – Она указала подбородком на рыжего.

- Я не об этом. Зачем ты вообще сюда пришла в такую рань?

- Мне назначили встречу.

- Кто?

И тут Стасия, только что хладнокровно смотревшая на тело своего неудавшегося убийцы, покраснела и смешалась.

- М-м.. это неважно.

С кем ей вздумалось встречаться в такое время? В нём поднялось глухое раздражение.

- Я не хочу вмешиваться в то, что меня не касается. Но этот человек заманил тебя сюда, понимаешь? Кто он?

Она стояла перед ним и кусала губы. В лице её была странная растерянность.

- Кто это был, Стасия?

- Так ты, - выпалила она, решившись. Как в воду прыгнула.

Он опешил.

- Что?

И тут она опустила руку в карман сарафана и достала обрывок пергамента. Быстро сунула ему.

- На, читай.

Отошла, села на скамью на противоположной стороне дорожки. Уставилась в сторону.

Озадаченный, Касьян тоже сел и развернул сложенный обрывок.

“Царевна моя. Это неуместно и бессмысленно, но я тебя люблю. Не могу отделаться от мыслей о тебе, ничего не могу поделать с собой. Впрочем, это неважно. Я уезжаю, если бы ты позволила попрощаться, я был бы счастлив. Буду ждать на рассвете у башни Брана. Ты не придёшь, но я всё равно там буду.

Без надежды, Касьян”.

Он прочитал. Один раз, потом второй, потом ещё третий, для верности.

Уронил руку с пергаментом на колено, повернул голову.

- Я этого не писал.

- Это я уже поняла, - ответила Стасия. Она прижимала тонкие пальцы к пылающим щекам.

Касьян ещё раз взглянул на письмо. Сердце странно стукнуло.

- Погоди. Я что-то не понял. Давай разберёмся. Ты, значит, получила это письмо…

- Да. Нашла у себя на столе. – Она отняла руки от лица.

Молодой человек закинул локоть на спинку скамьи и развернулся к Стасии.

- И что, решила прийти? – в лоб спросил он. – Почему?

Стасия прерывисто вздохнула. Она сидела на краешке скамьи очень прямо, стряхивая с платья фиолетовый песок.

- Только не возомни о себе, пожалуйста.

- Я стараюсь. – Касьян изо всех сил пытался удержаться от улыбки, чувствуя как она, ещё не появившаяся, щекочет края губ. – Очень-очень. Но что мне остаётся после такого?

- Конечно, я должна была прийти и объяснить, что между нами ничего быть не может.

И тут Касьян расхохотался в лицо триладийской царевне.

- Ничего смешного не вижу, - обиженно сказала она. – Ну и я хотела послушать, если честно. Никогда подобных писем не получала.

- Извини. – Он запустил пятерню в волосы, помотал головой, стараясь успокоиться. - Я просто никогда бы не осмелился такое тебе написать. Даже если…

- Не скрою, мне было приятно, но подозреваю, ты так трогательно написать и не сможешь, - заявила Стасия. - Ещё скажи, что в этом что-то есть.

- Не знаю. Но раз можно, я подумаю, – сказал он, продолжая ухмыляться.

Нравилось ему её дразнить, и всё тут. Он напоминал себе, кто перед ним, но это слабо помогало. Хорошо, что её не отдали Дарро, и можно её дразнить.

- Думать надо о том, что теперь делать, – проворчала она, чуть кивнув на противоположную сторону дорожки. - В саду я ещё раз задумалась, стоит ли идти. Остановилась у фонтана. И тут он напал на меня.

На Касьяна как холодным дождём ливануло. Он разом спустился с небес на землю.

Если бы он возвращался пятью минутами раньше или позже…

Предупреждал Ириней – не вмешивайся в дела двора и ни к кому не привязывайся душой. Но не получилось не вмешиваться.

Касьян помрачнел.

- Он ведь действительно тебя убить хотел, - проговорил он медленно. - Не похитить, а оттащить куда-то и убить. Когда я появился, он первым ударом в тебя метил.

Стасия содрогнулась. Она, видимо, тоже только сейчас это осознала.

- Кто может желать твоей смерти?

Она посмотрела на него, изменившись в лице, посмотрела взглядом царевны из рода Гремиталадов.

- Кто угодно.

- А точнее?

- Не знаю. Аннела, Гателий, Тамиан, да хоть сам Аристарх, хоть послы иноземные, хоть здешние царедворцы. Все в свои игры играют. И все в них пешки.

- Ты царицу первой назвала.

- Да, она была очень разочарована, когда я не уехала с махиола. – задумчиво произнесла Стасия и несколько мгновений молча сидела, уставившись в пространство. Потом вскочила.

- Есть только один человек, который может помочь.

***

Рокот не зря был начальником стражи.

Он понял, что случилось, через минуту после того, как они его разбудили, после кратких, невнятных и сбивчивых объяснений. Понял всё и даже больше.

- Всё ясно. – Он зевнул. – Убийца нёс её на Брану. Там бы и зарезал.

- Зачем на Брану? – не понял Касьян. – На месте было бы проще.

- Чтобы на тебя свалить, - спокойно пояснил Рокот. – Там бы её нашли. С этим письмом от тебя. Не отвертелся бы.

У Касьяна на миг сбилось дыхание.

- Но зачем вообще надо было это сейчас делать?

- Просто такой удобный случай представился, думаю, жаль было упускать. И исполнитель оказался под рукой, и списать было на кого. Хорошо придумано. А причина всегда есть. – Он перевёл тяжёлый взгляд на Стасию. – Беспокойства от тебя много, царевна.

Стасия сидела, сложив руки на коленях, и рядом с Рокотом казалась маленькой и хрупкой.

- Что теперь делать? – спросила она.

- А ничего. – Рокот неторопливо поднялся, попил воды из ковшика. – Ты, - он указал на Касьяна, - доделываешь свои дела и тут же уезжаешь. А к тебе, царевна, я человека приставлю.

- Я что, буду находиться под стражей? – хмуро полюбопытствовала Стасия.

- Под охраной, - наставительно поправил Рокот.

- А как быть с убитым? – напомнил Касьян чуть дрогнувшим голосом.

- Переживаешь? – неожиданно спросил Рокот.

- Ну… - он запнулся, вскинул глаза на старого воина. – Пожалуй, да.

- Так прекрати. Ты в честном бою его убил. Ты сделал то, что должен был ещё несколько недель назад сделать. Забудь об этом. Это моя забота. Пусть думают, что этот человек просто исчез. Испугался. Сбежал. А ещё лучше – предал.

- А с тем, - он кашлянул, - или той, кто его послал? Так всё и останется?

- Ты кого обвинять собрался? – сощурился Рокот. – Назовёшь?

Когда через пару часов смешанное чувство любопытства и возбуждения вновь привело Касьяна на место схватки, он не увидел ничего. Фиолетовый песок покоился ровно в ложах дорожек, фиолетовый песок равномерно сыпался в часовых колбах, розы безмятежно серебрились, источали свой ни на что не похожий аромат, недвижные, не колеблемые даже ветром.

Солнцестояние. Измерение тени

Бывает такое, когда время просто тащит тебя за шкирку, превращаясь в жестокого надсмотрщика, подгоняющего раба. Солнцестояние уже – вот оно.

Удивительно, но именно в этот день случилась гроза. Летняя, весёлая, с гулкими раскатами грома.

Касьян распахнул дверь на крышу, сел на пороге и стал ждать, когда она закончится. Он был почему-то уверен, что она прекратится в нужное время.

Она закончилась за полчаса до полудня. Солнце вышло. Тучи ещё не разбрелись.

Касьян вышел на крышу, посмотрел на Изберилл с высоты Браны. Теперь не скоро удастся сюда попасть. Блестели мокрые крыши. Маленькие человечки суетились на площадях.

Солнце в наивысшей точке.

Касьян измерил тень. Цель его приезда во дворец была выполнена. Всё очень просто и обыденно.

Ему вдруг захотелось, чтобы рядом кто-то был. Кто-то, с кем можно было бы разделить торжественность момента. Всё-таки для него это имело значение.

Но кто сюда потащится? Касьян ещё несколько минут постоял в одиночестве, рассматривая город.

За спиной лязгнула дверь. Неужели Иллания решила подняться? Он оглянулся.

***

Под Синью дождя в этот день не было.

Ириней по каменной лестнице поднялася на плоскую вершину скалы. Посмотрел на солнце, оценил высоту. Час тот.

Он ощутил странное волнение, хотя действие, которое надлежало выполнить, было проще некуда. Что-то очень сложное можно составить из простых действий.

Подошёл к гномону, обвёл взглядом окрестности. Лес внизу кучерявился древесными шапками. Вокруг высилось шесть каменных врат, ведущих в обрыв, выбирай любые.

Ложный выбор. Есть пути получше.

Ириней измерил тень.

***

Это была Стасия.

- Ты? – Касьян удивился и обрадовался. Но, в конце концов, прошлая встреча была так полна событиями, что они даже не успели поссориться.

Стасия улыбнулась.

- Да. Поблагодарить и попрощаться. Больше возможности не будет.

Он кивнул, искренне тронутый.

- Да, не будет.

- Ой, смотри, - воскликнула Стасия.

Касьян повернулся. У них на глазах под сизыми обрывками туч ярчела, обретала нежную цветность радуга в полнеба, сияющее отражение горнего мира.

Он услышал, как Стасия восторженно вздохнула.

- Красиво как…

Действительно. Не по-земному красиво.

Дверь за спиной лязгнула ещё раз, то зашёл на крышу подручный Рокота, по имени Берчет, охранявший Стасию. Раздался восхищённый свист. Радуга ему тоже понравилась.

Вообще в эти минуты на мокрой крыше было необыкновенно хорошо.

Письмо

На следующий день – отъезд.

Только сейчас Касьяна перестало смущать это “а вдруг?”, которое тупым шипом кололо где-то в мыслях. Готово, измерения сделаны, всё записано, и несколько раз. В книге наверху, ещё Иллании список отдал, ещё с собой взять надо. И ещё запомнил.

Смущало теперь беспокойство за судьбу Стасии. Встретив Рокота, он невольно заговорил на эту тему. Старый воин похлопал его по плечу, усмехнулся:

- Уезжай, мальчик. Всё будет в порядке.

Сборы, сборы… Вроде и брать особо нечего, а всё равно суета.

***

Аристарх Седьмой подходил к игровому столу в дурном настроении. Прошлый ход его был неудачен. Он понял это слишком поздно, и сейчас думал, чем ответит Юоремайя. Потеря одного из островов неизбежна, а то и двух.

Его словно ждали, хотя человек у парного игрового стола не мог, конечно, его видеть. Ответный ход последовал, как только он приблизился к картам.

Нет, не ход!

На беломраморной столешнице под дивное пение свирелей появилась одна карта. И означала эта карта – пропуск хода. Он даже взглянуть не успел, по особому звуку свирелей это понял.

Странно. Очень странно. Аристарх не обрадовался, он насторожился. Приблизился к столу, взглянул на карту.

И вздрогнул.

Напугать Аристарха Седьмого было не так просто.

Аристарх долгое время не без успеха правил государством, что значило немало, ибо народ Трилады хоть и позволял роду Гремиталадов выполнять скучные управленческие обязанности, но предпочитал, чтобы государь угадывал и осуществлял его, народа, намерения – в противном случае царствующее лицо ждали большие неприятности. Аристарх ждал собственной казни в башне Брана. Аристарх, босой и безоружный, прошёл через кровавое поле битвы под Избериллом. Аристарх знавал многих прекрасных дев, иные из которых были опаснее тигриц. Аристарх успел немало повоевать с сопредельными государствами. В общем, Аристарх много чего видел.

Аристарх не боялся ничего земного. Опасаться он мог только предметов зыбких, непостижимых и непознаваемых. Белого оленя, например. И имел на то основания.

И сейчас он как раз увидел перед собой нечто немыслимое и непостижимое.

На карте, которую сделал мудрец Дим Фо, было что-то написано. Довольно много. Мелким почерком. На карте, которая использовалась для Великой Игры, о, кощунство!

Аристарх, опомнившись, протянул руку и прикоснулся к карте, осторожно, словно опасаясь, что она раскалена от совершившегося святотатства.

Но карта была холодна. Он осторожно взял её и приблизил к глазам.

Это был язык Юоремайи, впрочем, понятно, подумал он с раздражением, какому языку там ещё быть?

Он учил его когда-то, при необходимости мог объясниться с послами, особенно после пары чар хмеля, но письменную речь давно подзабыл. Да и как можно помнить язык, где смысл написанного от времени чтения зависит? Или от времени написания? А, чтоб ему!

Аристарх попытался разобрать текст, но прочитанное казалось столь странным, что правильность понимания была под большим вопросом.

Кто тут этот проклятый язык знает?

Он стремительно подошёл к дверям, выглянул из зала. Мимо пробегал слуга.

- Летописицу сюда! – громко приказал Аристарх. – И парня-звездочёта разыщи.

Через несколько минут Иллания и Касьян изучали письмена на карте.

“Я, Эальиме Аретта, принцесса Юоремайи. Тот, кто потерпел неудачу в прошлый раз, вернулся. Он желает разрушить Игру.

Мы с отцом заточены. Прошу о помощи. Освободитель может просить моей руки”.

- Что. Сие. Значит? – раздельно вопросил Аристарх. – Кто мог осмелиться написать на карте для Игры эту чушь?

Иллания держала карту в руках. Это была вторая Иллания, та, которая проводила дознания для летописи. Грозный взгляд царя она встретила бестрепетно.

- Принцесса Эальиме Аретта, полагаю, - ответила она. – Написано в спешке, но человеком, в совершенстве владеющим искусством юормийского письма. Вот эти мелкие чёрточки, они все расставлены с безукоризненной точностью, не каждый писец в Юоремайе знает их значение. Она писала очень ранним утром, а потом положила карту на стол.

От мелких чёрточек Аристарх отмахнулся. Касьян же испытал чувство неподдельного восхищения наблюдательностью летописицы. Он из письма смог понять только текст, не сделав никаких выводов.

- Писавшая – женщина, - заметила Иллания, ещё поизучав письмо. - И она в отчаянии. Возможно, она действительно заточена.

- Мне плевать, кто у них там где заточён. – Аристарх откинулся в кресле, побарабанил пальцами по подлокотнику. - Хотя насчёт её руки… если это действительно принцесса Эальиме… гм, гм… Тут надо подумать.

И начались думы.

- “Тот, кто потерпел неудачу в прошлый раз” – это кто может быть? – спросил Касьян у Иллании.

Летописица поморгала, коснулась пальцем века, словно убирая соринку из глаза.

- Эоларем, скорее всего. Этот человек хотел захватить трон Юоремайи. Помнишь, я тебе рассказывала?

Рассказывала. Это ещё было как-то связано с Иринеем и с волком. Непонятно, как.

Касьян недоумённо хмыкнул.

Хотя, если честно, он смотрел на это всё отстранённо, словно был уже в дороге, не здесь. Царские игры, заточения, убийства – повлияет это всё на урожай? На улов рыбы? На форму Земли, наконец?

Мысли блуждали. Думалось о просторных полях вдоль дорог.

Он слушал, как в течение этого дня что-то говорили разные люди. Слушал не как участник событий, как неодушевлённый предмет, как вещь, которую вот-вот должны забрать.

- Нельзя оставить без внимания слова принцессы Юоремайи, – вкрадчиво, как всегда, высказывался Ольтем. – Если вмешаться, это будет выгодно.

- Надо проверять, - раздражённо бросал Аристарх. – Что, посылать войско в Юоремайю ни с того ни с сего? Может, это какая служанка сумасшедшая написала.

Летописица, поджав губы, качала головой.

- Вряд ли это служанка.

- Вот что я скажу, - неспешно рассуждал Рокот. – Нападения на Талаям действительно идут. Необычные. Не удивлюсь, если это и правда делается кем-то, кто хочет сломать Игру, разрушить вековые договорённости и развязать войну.

- Но зачем?

- Откуда мне знать?

- Плыть на кораблях? Может быть, следовать тем путём, каким возвращался Ириней? Он же не мог ехать морем со своим… - Гателий запнулся, - спутником.

- Ириней возвращался через Мёртвую Пустошь, - бросил Аристарх. – Это жуткий путь.

Тамиан помалкивал.

Что-то решалось. Очень тайно.

Проходя по галерее, он лицом к лицу столкнулся со Стасией, которую уже не предполагал увидеть. Она была явно взволнована, глаза её блестели.

- О, Касьян! Хорошо, что ты здесь. Мне не дадут послушать. – Она подняла палец вверх, потом указала им на него. - Ты будешь моими глазами и ушами на совете.

- Да с чего бы? – огрызнулся Касьян. – Кстати, я бы сам добровольно в жизни туда не пошёл. Вызвали как переводчика.

- Я и так знаю, что они решили, - уверенно заявила Стасия, не обратив на его слова внимания. - Маленький отряд быстро едет в Талаям, там ожидают небольшие отборные части, и с ним заходят в Южное царство. Отряд ведёт один из царевичей. Гонец в Талаям уже ускакал, я полагаю.

Касьян опешил. На этих советах вообще можно что-то скрыть?

- А ты откуда знаешь?

- А что, можно придумать что-то другое? Действовать надо быстро. Если отсюда двигаться с войском, до Юоремайи не скоро доберешься. И потом – это война. А нужно на всякий случай списать все эти проделки на пограничные стычки. Вдруг это шутка, и государь Тенгар спокойно сидит на троне. Вот он удивится, обнаружив на своих землях триладийское войско.

- Лучше скажи, на тебе это всё как скажется? – хмуро спросил он.

Стасия посерьёзнела, посмотрела на него.

- Понятия не имею, что может и не может на мне сказаться. Потому и спрашиваю.

Ему стало неловко. Он остро ощутил, что Стасия скрывает за бравадой свой страх и не хочет, чтобы он это заметил. Опять кольнуло чувство беспомощности.

Хоть что-нибудь… А!

Совсем забыл.

Он сунул руку за ворот и снял с шеи шнурок, на котором болталось звено от ошейника бурого волка.

- Возьми это.

Стасия даже отступила на шаг, посмотрела с недоумением. На украшение железка на шнурке не была похожа.

- Что это?

- Он защиту от нападений даёт.

- И что, действует? – вопрос прозвучал насмешкой.

Касьян вспомнил щель в скалах и разъярённого зверя, чуть не достающего до него.

- У меня подействовало.

Стасия нерешительно протянула руку и взяла серый квадрат.

- А ты? Тебе в дороге понадобится.

- У меня меч есть. Носи, не снимая, - сказал он и ушёл, потому что больше ничего не мог ни сказать, ни сделать. С тяжёлым сердцем вернулся к совету, проскользнул на место.

- Если хотя бы предположить, что к власти в Юоремайе придёт человек, который попытается нарушить Игру… - Аристарх, похоже, поверил в подлинность письма. – Их внутренние дрязги нас не касаются, но этого допустить нельзя.

- Говорят, Эоларем – великий чародей и учёный, - прошелестела Иллания. - В этом может быть опасность.

- Учёный, да… Погодите-ка! – Аристарх хлопнул себя по колену. - У нас тоже есть учёный! Касьян!

Касьян, не ожидавший подвоха, вздрогнул.

- Да, государь.

- Ты поедешь с отрядом!

Вот и догнало Касьяна это “вдруг”, о котором он только перестал думать. Рано перестал.

Как гром с ясного неба.

Он открыл было рот, попытался придумать, что возразить, тут же прокрутил в уме, что ответит Аристарх и закрыл рот обратно.

Сомнение в своих возможностях противостоять истинному чародею? А Эоларем, скорее всего, именно чародей, из тех, что не любил и опасался Ириней. Но вряд ли Аристарх поймёт разницу между учёным и чародеем. Хотя нет, поймёт, но прикинется, что не понял.

Передача измерений Иринею? Ничего, побудет Земля ещё немного плоской. Была же тысячи лет, и ничего.

Сохранение этих измерений? Так не пропадут. В трёх местах записаны. Получит их Ириней как-нибудь, даже если Касьян вообще не вернётся.

“Ну что ж, поля вдоль дорог на ближайшее время обеспечены”, - подумал он мрачно.

***

На рассвете следующего дня отряд вооружённых всадников стрелой вырвался из ворот Изберилла и повернул на юг.

Глава 6.1. Отряд

Застоявшиеся кони сразу понеслись галопом. Но скачка продолжалась недолго, их довольно быстро придержали, не прогулка, путь неблизкий. Силы лошадей и людей надлежало беречь. Перешли на мерную рысь. В этом беспрестанном покачивании предстояло провести ближайшие дни, а то и пару недель. Впрочем, всё не пешком.

Один всадник на почтовом коне, да ещё если менять на станах, быстро бы добрался. А тут отряд вооружённых воинов.

Лошади изредка ржали, прядали ушами. Над дорогой стояла пыль.

Кое-где, то справа, то слева, простирались заросли голубых цветов, сияющих, как опрокинутое небо, словно куски небосвода отрывались и падали здесь в траву.

Кое-где пересекали дорогу малые ручьи, через которые даже не было мостков.

Касьян почти ни с кем из своих спутников раньше знаком не был. А если кого и встречал во дворце – сейчас всё равно не узнал бы. На лицах многих – кольчужные сетки, опущенные забрала.

Только двух человек он знал лично – Рокота и Тамиана.

Хотя второго, в общем, и не знал, только видел во дворце.

Он был уверен, что в Юоремайю пошлют Гателия, а не недотёпу Тамиана. Но Аристарх решил иначе. Касьян видел тогда лицо младшего царевича. Было заметно, что неожиданно свалившаяся поездка обрадовала его ещё меньше, чем самого Касьяна.

Хотя понятно, почему Тамиан. С одной стороны, чести слишком много из-за такой несуразной истории наследника престола посылать. С другой стороны, раз уж зашла речь о руке принцессы Юоремайи, естественным образом возникла необходимость включить в отряд одного из царевичей. А вдруг что выгорит?

Пока Тамиан выглядел потерянным, будто его ведут поневоле, не пойми куда, не пойми зачем. Впрочем, так оно и было.

Касьян, напротив, смирился с неизбежным и начал находить в нём некие плюсы. Увидеть Талаям, увидеть Юоремайю. Не так уж и плохо. Конечно, опасно это всё, но его с детства приучали к неизбежности опасностей.

К тому же они оказались не столь велики, как показалось поначалу. Аристарх Седьмой перекинулся с ним несколькими словами наедине перед отъездом, и Касьян честно выразил сомнения в своих силах при противостоянии с Эоларемом.

- Эоларем? – хохотнул Аристарх. - Эоларем тебя испепелит и не заметит. Даже не лезь к нему. У тебя другая задача.

- Какая, государь?

- Считать.

- Считать что? – с недоумением спросил Касьян.

- Всё. Корабли. Орудия. Войска. Запасы. Людей. Во всех местах, где доведётся побывать.

Он многозначительно посмотрел на юношу, и тому стал ясен смысл его присоединения к отряду.

- Понял.

- Мы о Юоремайе и так много знаем, - поделился Аристарх. – Но сейчас вас может занести в такие сферы, куда наши люди попадают редко. По возвращении напишешь отчёт.

Ага, значит, царь полагает, что они вернутся. Здорово.

Так и пошли дела.

На путях Трилады считать было особо нечего, кроме деревьев по краям дорог. Так что можно было бездумно предаваться мыслям. Да-да, вот именно бездумно предаваться мыслям, и нет в этом никакого противоречия.

Мысли Касьяна, лишённые сознательного управления, убредали в сторону чудесного. На поиски Белого оленя, конечно, а куда ещё?

***

Когда-то, много десятков тысяч лет назад, когда не существовало ещё ни Трилады, ни Юоремайи, ни махиола, ни сотаров, скитались по миру племена охотников. У них не было домов, и они жили в шалашах и пещерах. У них не было одежды, и они заворачивались в шкуры. У них были копья с каменными наконечниками, и они добывали огонь трением. Но эти существа были ещё не совсем люди. Чего-то им не хватало.

Однажды на равнине явилось такому получеловеку-полузверю видение. Ранним утром, когда трава купалась в росе, и небо сияло нежными красками, которые, впрочем, его не интересовали, смотрел он с холма вдаль, думая о новой добыче.

И тут посреди равнины возник Белый олень, существо совершенной красоты.

Теперь уже не узнать никому и никогда, что это на самом деле было. Настоящий ли олень, белый от природы? Или самый обычный, просто утреннее солнце так блеснуло на его шкуре? Или не было никакого оленя, просто пригрезилось задремавшему охотнику?

Как бы то ни было, оказался он потрясён до глубины души, наличие которой в первый раз ощутил. Белый олень мчался, не касаясь земли, и не жаль было всё бросить и пойти следом, лишь бы иметь счастье видеть это чудо и воспарить за ним в горние выси.

Да, тогда охотник понял, что такое подлинное счастье. И понял, что он, человек - не только зверь, но ещё немного бог.

Продолжалось это недолго. Белый олень скрылся. Кстати, с тех самых пор, с самого начала, никто не видел это создание неподвижным. Только – скачущим.

Охотник вернулся к племени. Но у него не хватило слов, чтобы объяснить, что он видел. Мало слов тогда у людей было. Все остались лишь недовольны тем, что он вернулся без добычи.

Он попытался нарисовать Белого оленя на стене пещеры. Люди тогда рисовали существ, которых хотели бы убить на охоте. Рисовали их красной охрой и углём. Трудно нарисовать белое красным или чёрным. Все потешались над ним.

Все, кроме одного старика, такого древнего, что непонятно, как он столько прожил. Старик всегда сидел где-то на краю, там, где заканчивалось людское убежище и начинался лес, раскачивался и пел бессловные песни, ждал, когда смерть придёт за ним.

Похоже, он её не боялся, всё время словно посмеивался, и уши у него забавно торчали в стороны.

Однажды старик поманил охотника за собой. Они углубились в чащу. Старик все выводил свою песнь, вплетал её в шум леса и свист ветра, размахивал руками. Охотник же сердился и думал, зачем он с ним идёт?

И когда он был готов повернуть назад, старик остановился и ткнул рукой вверх.

С ветки свисала продолговатая белёсая глыба, испещрённая отверстиями. То было покинутое пчелиное гнездо.

Обитателей в гнезде уже не было. Зато был воск. Белый воск.

Охотник замер в безмолвном созерцании. Это был нужный цвет.

Пока он смотрел, старик воздел руки к небесам, счастливо, по-детски рассмеялся и пошёл, но не к пещере, а прочь от неё. Охотник окрикнул его, пытаясь остановить, однако старик отмахнулся от него небрежно, словно закончил все дела с людским родом, и на глазах исчез, растаял в мириадах подпространств матери-Земли. И потеряв его из виду, охотник, лучший следопыт, не сумел отыскать ни единого его следа.

Рисовать просто воском не получилось. Он был слишком плотен. Охотник - или уже художник? - вспомнив, что огонь растапливает жир животных, попробовал нагреть воск на плоском камне. Воск тоже расплавлялся, но очень ненадолго, он даже не успевал донести его от очага до стены.

Под насмешки соплеменников он сделал другой очаг прямо у стены. И, обжигаясь, нарисовал на ней расплавленным воском – нет, не Белого оленя – белую поверхность, гладкую, ровную, безукоризненную. А потом взял кремнёвый скребок и стал сцарапывать лишнее.

И когда он сделал всё правильно, раздвинулись стены пещеры, и Белый олень явился ему вновь в бездне, наполненной звёздным светом.

Позже он покинул своё племя и стал скитаться по необжитой неуютной земле, снова и снова ища то, что вознесло его над выживанием. И где только удавалось, изображал он Белого оленя на скалах, на стенах пещер.

Он всегда рисовал его отдельно от других изображений, если такие ему попадались. Белый олень был не предмет для охоты, совсем нет.

Он опередил своё время. Умение рисовать воском было потом утрачено на много веков. Сам художник вскоре сгинул бесследно, может, в снегах замёрз, может, со скалы сорвался. Но через несколько десятков лет другие люди подошли к стене, где был нарисован Белый олень.

И одна маленькая девочка подумала: разве бывают олени белые? Совсем белые?

Она потом всю жизнь его искала, но так и не встретила, на своё счастье, потому и прожила долго. И рассказала детям и внукам своим, что видел раньше кто-то такое диво дивное. А они дальше рассказали.

Так и стал Белый олень являться людям и смущать умы. Это давно уже был не подлинный зверь – если он был им когда-то, - это был образ его, отпечаток, тысячекратно отражённый и преображённый в мыслях, потом в горних сферах и снова в мыслях. И за много столетий он приобрёл свою великолепно-пугающую завершённость.

***

Касьян видел всё это отчётливо, но не смог бы пересказать.

- Эй, придержи!

В его думы врывался окрик Рокота, или ещё чей-то, и это бывало очень кстати. Он натягивал узду и осаживал, не столько коня, сколько собственный разум, гасил мятущиеся искры воображения, которые не могли довести до добра.

***

В остальном всё было тихо-мирно. Сперва. А на четвёртый день пути, вечером, поднялся шум.

Касьян ходил за водой. А когда вернулся на место привала, понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Посреди поляны стоял Рокот и громогласно возмущался. По его возгласам было непонятно, что, собственно, случилось. Ясно лишь было, что он крайне зол.

- Тебе что было поручено?! Вы хоть что-то соображали?

Перед Рокотом, спиной к Касьяну, стояли два воина, один высокий, широкоплечий, второй – по виду мальчишка, в шлеме с кольчужной сеткой.

Чуть поодаль стоял Тамиан. Он озирался из стороны в сторону, словно прикидывая, куда лучше сбежать. На его лице была такая растерянность, что Касьяну стало его жалко.

- Ты ведь собирал отряд, царевич!

- Я не знал, клянусь… - пробормотал Тамиан.

- А ты? – Рокот в ярости обратился к широкоплечему воину. Тот чуть повернулся, и Касьян сперва с удивлением заметил, что он посмеивается, а только потом его узнал.

Берчет. Он был назначен охранять царевну.

Он оставил Стасию во дворце одну?!

Касьян разделил чувства Рокота. Правда, ненадолго. Пока маленький воин, стоявший неподвижно, не шевельнулся. И не снял шлем. И ему на спину не соскользнула светлая коса.

- Ты должен был её охранять! – загремел Рокот.

Берчет поставил ногу на подвернувшийся камень и зевнул, словно происходящее ему смерть как надоело.

- Я так и делал. Ничего с ней не случилось. Я охранять её должен был, а не в заточении держать.

- Это она тебе так наговорила?

- У меня своя голова есть, - сообщил Берчет с достоинством.

Стасия повертела в руках шлем и позвякала звеньями кольчуги.

- Рокот, - сказала она, - не ругайся, я тебе всё объясню.

***

Судя по оживлённой жестикуляции, объяснение далось Стасии непросто. Они ушли втроём к дальнему краю поляны – Стасия, Рокот и Тамиан. Рокота, судя по всему, раздражала необходимость всюду таскать с собой Тамиана, от чего он злился ещё больше.

Тамиан же спрятался в себе. Это первое испытание на пути к Юоремайе окончательно повергло его в пучину неуверенности.

Сперва их всех было видно, потом они скрылись за деревьями. Потом снова исчезли, потом опять появились. Так и метались туда-сюда. Потом стало видно одного Тамиана, который стоял, прислонившись к дереву, устранившись от неприятного разговора.

Разговор был мало похож на беседу племянницы государя с почтительным верноподданным. Особенно, когда Тамиан перестал их слышать.

- Стасия, ты царевна, ты принадлежишь к роду Гремиталадов, ты обязана блюсти достоинство, а не бегать по лесам!

- Как я буду блюсти достоинство, будучи мёртвой? - оправдывалась Стасия.

- У тебя была охрана!

- Берчет тоже согласился, что уехать будет безопаснее.

- Берчет болван! Ты собралась в это проклятое место, где затмению поклоняются?

- Он не болван. И мы туда ещё не приехали. И там никто не хочет убить именно меня.

- Мы спешим. Ты будешь задерживать отряд.

- С чего бы? – фыркнула Стасия. - Я же не задерживала его всё это время.

- На нас могут напасть.

- В Триладе? На отряд царёвых воинов? И потом, я умею владеть мечом. Ты сам меня учил.

- Стасия, это просто смешно.

- Зато сидеть во дворце и трястись от каждого шороха не смешно.

- Тебя охраняли.

- Кто? Все уехали, защитить меня мог только Берчет. А ему надо когда-то спать.

- Защитников не хватило… Небось, и мальчика этого не прочь была ещё раз увидеть, - уже тише буркнул Рокот.

Стасия гневно воззрилась на Рокота.

- Касьяна?! Я вообще не знала, что он здесь!

Рокот опекал Стасию с детства и мог определить, когда она лжёт, а когда нет. Сейчас она не лгала, впрочем, она вообще лгала редко и не для себя. Она хорошая девочка. Но здесь ей не место.

- Стасия, пойми, царевна Трилады не может странствовать подобным образом.

Разговор пошёл на второй круг, потом на третий… пятый… Потом им потеряли счёт.

Все устали.

- Рокот, я ведь всё равно уже здесь. Давай не будем ссориться. Можно, я останусь? – Стасия примирительно улыбнулась. – Ну кто может защитить меня лучше тебя?

Рокот уже смирился с судьбой и последние круга три препирался больше для порядка. Девать царевну действительно было некуда. Сопровождающих не выделишь, все люди нужны. Не отправлять же её одну в Изберилл. Это ещё хуже, чем взять с собой.

- Хорошо, ты едешь с нами до Талаяма, - распорядился он. – Там разместишься в крепости. Сомневаюсь, что тебе там будет удобно…

- Мне там будет замечательно! - воскликнула Стасия и захлопала в ладоши.

Они вместе вышли к поляне.

- Тамиан, - уронил Рокот.

- Да? – вскинулся тот, думавший о чём-то своём. – Что?

- Стасия едет с нами до Талаяма. Ты одобряешь?

- А, ну да, конечно, одобряю.

Рокот безнадёжно махнул рукой.

***

Поединок

С явлением Стасии в отряде, в сущности, ничего не изменилось. Кроме мыслей Касьяна.

Сперва он испытал облегчение из-за того, что она в безопасности.

Это было странное представление о безопасности - в дороге, в беспрестанной скачке, посреди дремучих лесов, в боевом отряде, посланном на разведку в край затмения.

Но он не без оснований думал, что здесь лучше, чем во дворце, где может ожидать яд в кружке воды или нож за поворотом. И что люди вокруг – лучшая охрана, которую можно найти в Триладе.

И здесь он сам, что обеспечивало её безопасность само по себе.

Нет, вот этого последнего он уже не думал, не совсем же дурак он был. Но, увы, он это чувствовал, не складывая в слова, даже не осознавая.

То, что она здесь – спокойнее. Пусть лучше под приглядом будет. Под его приглядом, разумеется.

Правда, под приглядом Стасия держалась не так, как ему бы хотелось.

Тогда, на башне Брана в день солнцестояния они были очень близки друг другу. Душой близки. Он не мог ошибиться.

Она даже спросила потом о сути опыта. И слушала внимательно. И поняла лучше Аристарха. А может, он просто лучше объяснил.

Не то чтобы он сейчас чего-то ожидал. Но нельзя было не заметить, что Стасия обращается с ним приветливо, но очень сдержанно. Подчёркнуто отстранённо.

Может, показалось? Но прошло несколько дней, и уже можно было заключить точно. Она ловко и вежливо его избегала.

Он даже мог понять, почему, и навязываться не собирался. Но его задевало прекрасное настроение Стасии. Ей явно было хорошо. Она весело разговаривала, шутила, он часто слышал её смех. Она словно на волю вырвалась. Хотя почему ‘словно’, так оно и было.

Ещё Иллания говорила, что воины любят царевну Стасию, а к обоим царевичам относятся прохладно. Это действительно было так. Тамиан был совершенно незаметен, пока Стасия непринуждённо и с удовольствием болтала с подручными Рокота. Да, это всё люди, на глазах которых она выросла, многие из них ей в отцы годились, но, но… в конце концов, спас её Касьян, а не они.

Могла бы и уделить немного внимания.

Конечно, Рокот или Берчет уложили бы незадачливого убийцу за одну-две минуты, а не возились бы с ним четверть часа. Но их же там не оказалось.

***

Всё равно он однажды наткнулся на Стасию как-то на стоянке вечером. Она стояла, прислонившись к дубу, чуть заметно улыбалась и махала перед собой мечом, поворачивала его так и этак, словно упражняясь.

- Зачем тебе меч, Стасия? – не выдержал Касьян. – Только тяжесть таскаешь зря. В бою ты бесполезна.

Стасия от неожиданности вздрогнула и посмотрела не него. Не обиженно, скорее вопросительно.

- Я, конечно, немного могу, но это не значит, что я бесполезна, - проговорила она рассудительно. – В бою всякое может быть.

- Да ладно. – Он хотел её зацепить. - Против меня хотя бы сколько ты продержишься? Одну минуту?

Стасия нахмурилась, оттолкнулась спиной от дубового ствола, словно хотела уйти. Но тут же заколебалась. Опустила глаза на меч в своей руке. Небольшой меч, чуть подлиннее, чем у Касьяна.

- Больше, - заявила она решительно. – Можем попробовать.

Этого он не ожидал. Но почему бы и нет?

Глава 6.2. Отряд

Вечерами воины нередко упражнялись на мечах. Ничего необычного. Когда они скрестили клинки, сперва никто и не посмотрел.

Неспешно протекало обычное стояночное время, на костре грелся котелок, пара голосов выводила старую песню, ещё времён войны за Талаям:

Я шлемом в море

Воды черпну,

Найду я жемчуг

В седой волне.

Я б им украсил

Твою весну.

В краю далёком

Приснись ты мне.

Касьян с удивлением обнаружил, что минуты ему не хватит. Стасия и впрямь владела мечом неплохо, для девчонки, конечно. Впрочем, Касьян всё равно теснил её к краю поляны, к огромному дубу. Но если бы он не был неплохо обучен, и если бы это был настоящий бой, солоно бы ему пришлось.

Она медленно отступала, отражая удары. Дзынь. Дзынь. Попыталась атаковать. Ха. Главное, не поранить её, да и самому не пораниться.

А хорошо машет, красиво. Ну всё, сейчас выбью меч.

Стасия отпрыгнула. Ещё удар, и…

Широкая серебристая полоса свистнула, разделив Касьяна и царевну, воткнулась в ствол дуба на уровне их лиц, точно стальная стена вдруг выросла там, где только что Касьян видел блестящие глаза Стасии.

Рокот вогнал меч в дерево между сражающимися. Это был серьёзный меч, не то что у них обоих, почти в рост человека, с широченным лезвием.

Стасия и Касьян воззрились сперва на меч, потом на старого воина, оба тяжело дыша.

- Что вы затеяли? – укоризненно буркнул Рокот. – Прекратите оба. Негоже царевне так себя вести. Будто не понимаете.

Легко выдернул свой меч – у Касьяна бы много времени заняло вытащить эту махину из дубового ствола – и удалился к костру.

Молодые люди посмотрели друг на друга.

- Я продержалась больше минуты, - со сдержанным торжеством сказала Стасия. Потом вдруг лукаво улыбнулась. – Зря ты со мной связался, у меня же защита от оружия.

Она прикоснулась к шее, вытянула из-под доспеха его собственный шнурок, на котором висел квадрат-оберег, показала ему на пальце.

Сунула клинок в ножны и тоже ушла, улыбающаяся, лёгкой походкой, словно готовая взлететь. Светлые пряди выбивались из косы.

Касьян остался на прежнем месте. Не удалось выбить меч. Его томило чувство незавершённости.

***

Ириней

Вечер. Солнце спускается за лес чуть южнее, чем пару недель назад. Световой день стал неуловимо короче. Летнее солнцестояние позади.

Дорога из Изберилла до Сини должна занять около месяца.

Или меньше, если Касьяну дадут лошадь.

Или больше, если… если задержаться. Если выехать не сразу. Если на пути встанут соблазны. Если что-то случится в дороге.

Много если.

Ириней произнёс это вслух. Насмешливо закаркала в лесу ворона.

Хорошо, пусть будет полтора месяца. Ещё месяц остался.

Соблазны… Соблазны не должны помешать. Касьян ответственный мальчик.

Ответственный, да. Но люди… Кто их поймёт?

Ириней отсёк это направление мыслей. Лучше обмануться, чем заранее так думать.

Опасности дороги туда. Доехал ли он вообще? Дворцовые интриги. Опасности дороги обратно.

Да почему он должен не доехать?

Ещё интерес Касьяна к Белому оленю тревожил Иринея.

Чем бы это существо ни было, встреча с ним приводит к распаду личности.

Но тут дорога вообще ни при чём. Увидеть Белого оленя и из окна собственного дома можно. Если не повезёт.

Вот о чём Ириней совершенно не беспокоился, так это об итогах опыта. Он был в них совершенно уверен. Редко когда он был в чём-то уверен настолько.

Как хорошо, когда укрощаешь хаос, поняв его закономерности!

Озарение оставило в нём ровное неугасаемое пламя. Связались все нити. Нашлись все ключи. Он умозрительно созерцал шарообразную Землю. Красота этого решения приводила его в восхищение. Он лишь дивился, что никто раньше этого не видел. И до сих пор ведь не видит.

Сколько всего из этого последует!

Мысль его двигалась дальше, неудержимая, растекалась, как водный поток в дельте Талы, он не знал, какой рукав выбрать, куда направиться, за что схватиться.

Кстати, о воде. Реки. Моря. Почему они не стекают с шара? Стало быть, есть какая-то незримая сила, которая их удерживает. Как она работает?

Есть, о чём подумать.

Но сперва нужно дождаться Касьяна. Касьян привезёт измерения, по которым можно будет рассчитать радиус Земли. И мир станет бескрайним. Ибо у шара границ нет.

У мечты не бывает преград,

Мысль не ищет дорогу назад,

Хоть бредёт не всегда напрямик,

Никогда не заходит в тупик.

***

Разговор с Тамианом

Ночь.

Все спят, кроме часовых.

Касьян ворочался в полудрёме.

Небесная царевна в жемчужном уборе склонялась над поляной. Она носила его оберег, звено от цепи.

Земля – шар. Она с этим согласилась. Но тогда оба они думали, это их последняя встреча. Лучше бы так оно и было.

Ещё недавно хотелось совсем малого.

“Вдруг так сложатся обстоятельства, что ему удастся услужить ей? И она поблагодарит его?”

Получилось ведь. Чего ещё надо?

Небесная царевна взмахивала мечом, из звёзд составленным, не грозя, но маня за собой.

Он делал шаг, и перед ним вырастала стальная стена.

И так снова и снова, тысячекратно.

Наконец, сон слетел с него.

Он в первый раз отдал себе отчёт, что качается на очень опасной грани. Пропади всё пропадом…

***

Касьян приподнялся на локте, обвёл взглядом тьму, потом встал. Часовой сидел у костра, порой подкидывал поленья. Касьян повернулся, и через лес побрёл к реке, к обрыву. Было недалеко.

Через несколько минут он вышел к Тале.

В этих местах она была уже очень широка, чёрная ровная гладь, позолоченная луной. Противоположный берег терялся во мраке.

Вид этот напоминал о мимолётности всех людских дел. Река была такой же, когда Темий Гремиталад искал благосклонности Талы-девы, и через тысячу лет такой же будет.

Как там у Дим Фо: “Есть у рек сознание, подобное человеческому, но и отличное от него, ибо срок жизни рек неизмеримо дольше срока, отпущенного смертному, и потому мыслят они иначе”.

Но Касьяну было от этого не легче. Смятение одолевало его здесь и сейчас.

Более всего мучил этот проклятый квадрат на груди Стасии. Он открывал и закрывал глаза, но и так и этак видел перед собой лишь блеск колдовского металла на белой девичьей коже.

Зачем она его носит? Что это значит?

В первый раз в жизни он испытывал такой сумбур в ощущениях, и справиться с ним не мог.

Надо успокоиться. Ничего это не значит, он же сам ей этот квадрат для защиты от покушений отдал, без всяких тайных намёков.

Да что на него нашло?

В лицо дунул порыв ветра с реки. В тот же миг Касьян уловил совсем рядом какое-то движение и понял, что он здесь не один.

Он насторожённо повернулся на шорох.

За большим валуном сидел человек, обхватив руками колени, низко опустив голову.

Касьян непроизвольно положил руку на рукоять меча. Хотя вряд ли сидящий чем-то мог угрожать ему или отряду.

- Кто здесь?

Человек шевельнулся, вскинулся.

- Свои.

Он узнал голос Тамиана. Раньше они друг с другом напрямую не перекидывались и словом. Неожиданно. Но надо что-то сказать.

- Вечер добрый, царевич.

- Уже ночь давно, - безучастно заметил Тамиан. – Касьян, ты?

- Да, - отозвался Касьян, немного удивлённый тем, что царевич помнит его имя. Он сам за это время выучил далеко не всех участников вылазки. Хотя, наверно, Тамиан во дворце его слышал.

Впрочем, сам Касьян недавно понял, что запоминает людей гораздо хуже, чем тексты и цифры.

С неба ухнула звезда. За ней другая.

- Ого, звездопад! – чуть оживившись, сказал Тамиан. - Желание можно загадать.

С минуту они молча смотрели, как пересекают небосклон огненные росчерки.

Касьян почувствовал, что даже рад ночному собеседнику. Всё лучше, чем оставаться наедине с хаосом в мыслях.

- Ты ведь звездочёт? – вдруг спросил Тамиан. - Давно думал, а не может упасть, например, Ступица? Или небесные гусли осыпаться?

Касьян улыбнулся в темноте. Приятно, когда интересуются тем, что составляет твою жизнь. И когда тебе задают вопрос, на который можешь ответить.

- Нет. Мой учитель предполагал, что падающие звёзды – это не совсем звёзды. Они меньше и движутся близко к нам. Потому и падают. Настоящие звёзды вроде Ступицы очень далеко, они не могут упасть.

- Это хорошо. А то представь небосклон без звёзд. Жутко.

Касьян представил, ему не понравилось.

- Пожалуй.

Тамиан поменял позу, подогнул под себя ногу, упёрся затылком в камень. На воде внизу мерцала золотая полоса.

- По таким лунным дорожкам, говорят, Белый олень гуляет, - задумчиво проговорил он.

- Я бы посмотрел, - отозвался Касьян неожиданно для самого себя. Обстановка и настроение располагали к откровениям.

Тамиан повернул к нему голову. Непонятно было, удивлён ли он, испуган ли, или просто заинтересован – во тьме выражения лица не разберёшь.

- Не боишься… разума лишиться?

- Я и так сумасшедший. Я же звездочёт.

- А. Хорошо тебе, - сказал Тамиан серьёзно, без тени насмешки.

Удивительные слова. И снова Касьян почувствовал к нему смутную жалость, как тогда, когда Стасия в отряде появилась.

Он опустился на землю. Огненные полосы исчёркивали небосвод.

- А ты чего не спишь-то? – спросил Тамиан.

- Не спится. Думаю. – Касьян протянул руку, сорвал травинку.

- Вот и я думаю. Слушай…

Он начал и замолчал надолго. Внизу тихо плескалась вода. На лунную дорожку вдруг выплыла тень. После разговоров о Белом олене Касьян даже вздрогнул, но мигом позже понял, что это всего лишь гнездо акерима.

- А, не знаю даже… - Тамиан вдруг уронил голову на руку, запустил ладонь в волосы.

Касьян понял, что противоречивые мысли терзают не его одного. Только тут явно что-то другое. Девушка здесь одна, и она Тамиану сестра.

- Ты чего? – спросил он сочувственно.

Тамиан выпрямился, нашарил рядом камешек и швырнул его в воду.

- Ты мне вот что скажи, только честно, - произнёс он медленно. – Вот, по-твоему, кто должен руководить отрядом?

О военном порядке Касьян представление имел. И Ириней немало рассказывал, и воины порой заезжали в Синь. Понравится ли ответ Тамиану? Что-то не похоже.

- Ты, - кратко ответил он.

- Я. Правильно. – Тамиан швырнул в воду второй камень. - А, угораздило же родиться царевичем!

Слова прозвучали с таким искренним чувством, что Касьян невольно улыбнулся.

- Многие дорого бы дали, чтобы оказаться на твоём месте.

- А ты?

- Не-а, - ответил Касьян беспечно.

Его собеседник вдруг засмеялся, тихо, но так, что у Касьяна тень улыбки стёрлась, и дрожь по спине прошла.

- Вот то-то и оно, - произнёс он, отсмеявшись. – Уйти бы… от себя. И того не могу.

Касьян успокаивающе развёл руками, хотя Тамиан заворожённо смотрел на воду, и этот жест должен был пропасть втуне.

- Слушай, ну что делать, судьба у тебя такая, - как можно мягче сказал он. - А что не так-то?

Тамиан опять помолчал, потом заговорил бессвязно, словно пьяный, хотя пьян он точно не был.

- Для меня – всё. Я боюсь. Не за себя боюсь. Я боюсь за этих людей, за знакомых и незнакомых. За Рокота. За всех, кто здесь есть. За Стасию теперь, чёрт её принёс... Я в растерянности полной. Боюсь, что моё действие или бездействие кому-то повредит. Сейчас ещё просто дорога, а дальше что будет? Как это всё на меня свалилось, вообще ничего не могу сделать. Ни шевельнуться, ни сказать чего-то. – Он вздохнул. - Как я со стороны выгляжу?

Касьян, встревоженный страстностью этой исповеди, замялся.

За Стасию он боится, блаженный... Стало быть, он не знает, что его мать подсылала к ней наёмного убийцу. Ну, пусть не знает.

- А, - Тамиан безнадёжно махнул рукой, - ясно, можешь не отвечать.

Отвечать было надо. И честно. Это было… милосерднее.

- Нет. Я скажу. Попробую. – Он повернулся к Тамиану. – Понимаешь, ты сейчас никак не выглядишь. Тебя нет.

- Пустое место, - без гнева подытожил царевич. – Согласен. Свалить всё на Рокота? Тоже не выход. Да и там не только сражения. Ответственность лежит на мне, я это понимаю. Но ничего не могу сделать.

- Почему? – спросил Касьян серьёзно.

- Так получилось, - задумчиво проговорил Тамиан. – Никогда у меня не складывалось ничего. Не могу принимать решения. Должен, но не могу. Выбор решения всегда отсекает столько путей, мне кажется. В общем, отцу это надоело, и он меня в этот раз просто сюда кинул, сказал – выплывешь, так выплывешь, утонешь, так утонешь.

- Так и сказал?

Похоже на Аристарха.

- Да. - Царевич не отрывал глаз от речного простора. – Что-то слова эти вспомнились, а тут как нарочно, вода… дорожка лунная…

Касьян испугался окончательно.

- Так. – Он придвинулся к Тамиану, взял за плечо. – Прекрати это. Не смотри туда. Посмотри на меня.

Царевич перевёл взгляд на него. Белки глаз блеснули в лунном свете.

- Да не волнуйся, не собираюсь я туда прыгать, - сказал он вполне осмысленно. – Но притягивает, правда?

Касьян отпустил его, чуть успокоившись.

- Мало ли что кого притягивает, - пробормотал он.

Они помолчали.

- Всё равно не понимаю, - заговорил Касьян. - Знаешь, мне ведь тоже казалось, что тебя нет. А ты есть, оказывается. Выйди, покажись людям.

- Зачем? Войско меня не уважает и не любит. Кому я нужен?

Касьян задумался, как объяснить это – ни много, ни мало - триладийскому царевичу.

“Вот Стасия знает”, - вдруг пришла непрошеная мысль. И у него самого, сироты из глухого селения, никогда не возникало такого вопроса.

Но разве передашь это словом? Либо он поймёт, либо нет.

- Триладе.

- Что я для Трилады? – безразлично сказал Тамиан. – Впрочем, даже если бы я вдруг кому-то понадобился, не смог бы ничего сделать.

Вот, вбил себе в голову…

- Послушай, - посоветовал Касьян, - пока мы в дороге до Талаяма, ничего особо делать и не надо. Ты начни просто говорить, что ли? А там видно будет. Может, научишься.

- Не знаю. – Но голос царевича стал веселее. - Навязалась эта Эальиме на мою голову.

- Думаешь, она тебе не понравится?

- Понятия не имею, - равнодушно сказал Тамиан. – До неё ещё добраться живым надо. И я тут над собой не волен. Какая разница, понравится, не понравится. Отец вон живёт как-то, и ничего, всё у него хорошо.

Он осёкся.

- Что я несу… Странная ночь.

- Я забуду, - сказал Касьян и невольно усмехнулся, вспомнив, что во дворце он то же самое обещал Гателию. Положение учёного подразумевает выслушивание исповедей?

Хотя Гателий ничего и не говорил, только велел молчать о его ночных похождениях.

- Да это и так все знают, - грустно заметил Тамиан. – Слушай, а ты встречался с девушками, Касьян? Умеешь за ними ухаживать?

Стасия не в счёт, за ней он не ухаживал. А прежде у Касьяна не было особенных увлечений, рассказать было не о чём. Он целовался с девчонками ещё в Сини, однако всё это было легкомысленно. Жил он, конечно, далековато. Хотя путь от их с Иринеем жилища до деревни и не мог служить препятствием для любви, любви-то у него и не было. Может быть потому, что в глубине души он грезил о небесной царевне.

- Ничего серьёзного.

- Вот и у меня ничего серьёзного. Гателий там, в Изберилле, ходил в разные дома, знаешь… Я как-то был с ним. Но мне не понравилось. Неправильно это.

- А где вы там бывали? – из любопытства спросил Касьян.

Тамиан хмыкнул.

- Погоди, а тебе для чего? Ты ж звездочёт.

- Так для науки исключительно.

Оба захохотали.

Лёд был сломан. Разговор перескочил на темы более легкомысленные, потом опять на движение небесных тел, потом на Талаям и Игру, потом ещё на что-то…

Летние ночи коротки. Рассвет пришёл стремительно, они даже не успели почувствовать его приближение и заметили лишь тогда, когда он явил себя во всей красе. Облака на краю неба казались скалами, и между двумя острыми пиками лучилось солнце.

Касьян зевнул.

- Уж выезжать скоро.

- Да, пошли. – Тамиан поднялся. – Спасибо, что поговорил. Другие бы не стали. Они меня не любят.

- Может, они тебя не знают?

Глава 6.3. Отряд

Дорога. Мерный топот. Мелькание копыт.

Чем ночной разговор помог Касьяну – отвлёк от смятенных мыслей о Стасии. Весь день он думал не о ней, а о том, как бы с коня не упасть.

А потом он смог рассуждать уже более или менее здраво.

Такое впечатление, что стены дворца были возведены не только в мире вещей, но и в пространстве мыслей. Сейчас убралась эта преграда, у него голову и снесло. Тем не менее, от того, что Стасия покинула дворец, она не перестала быть триладийской царевной. Надо бы запомнить.

Царевна, наследница Гремиталадов. Драгоценность из дворцовой сокровищницы. Карта из Великой Игры. Предмет торга в государевых сделках.

Так и есть. Хватит. Да закрой ты уже эти мысли где-нибудь на задворках сознания в ящике покрепче!

Он подхлестнул коня, и тот недовольно всхрапнул и понёсся вскачь.

Следующие дни Касьян уже сам избегал Стасии.

После этой ночи в отряде тоже ничего не изменилось. Только Тамиан стал что-то говорить. Иногда невпопад, а иногда даже по делу. Воины сперва удивились, а потом начали привыкать.

Ещё Тамиан стал общаться со Стасией. Она тоже удивилась, а потом привыкла.

Рокоту явно стало легче, когда Тамиан – главный в отряде, Рокот, как человек военный, прекрасно это понимал – перестал быть бессловесной куклой. Возможно, он и нёс порой чушь, но всё-таки высказывался.

А к тому, что все люди несут чушь, Рокот давно притерпелся.

Острова Талаяма

Дни шли, неотличимые один от другого, покуда отряд не добрался до места, где Тала величественно втекала в разрыв в Актармийских скалах. Талаям лежал за скалами, на противоположном берегу.

Лошадей оставляли здесь, на стане, и дальше сплавлялись на лодках, туда, где река распадалась на сотни протоков.

Мимо неспешно проплывали гнёзда акеримов. Подросшие птенцы весело махали крыльями, пытаясь взлететь.

Касьян, Берчет и Тамиан стояли на берегу, глазели на рябь, на белых птиц. Потом Берчет сплюнул.

- Тьфу, смерть не люблю воду. Здесь хоть берег видно. А в Талаям придём, плыть оттуда через море Актармо, куда ни глянь, везде волны проклятые. Только и думай, потонешь или нет?

Касьян рассмеялся.

На лице Тамиана тоже появилась мягкая улыбка. В уголках рта обозначились ямочки.

- Не потонем, - уверил он.

Это был уже не тот Тамиан, который безнадёжно вглядывался в тёмную воду Талы, внезапно подумал Касьян. Чуть-чуть другой. Тот никогда бы так не сказал.

- Вы молодые, - проворчал Берчет добродушно. – У вас головы нету.

Конечно, один из мальчиков был царевичем, но Берчет не испытывал почтения к титулам. Потому и не продвинулся дальше десятника, что его, впрочем, устраивало.

***

Случайно брошенный парнем-звездочётом совет начать говорить произвёл странное воздействие на Тамиана. Он попробовал ему последовать и заметил, что его слышат. Это было само по себе удивительно. Но было и кое-что ещё.

Похоже, он мог вселять в людей спокойствие и уверенность.

Тамиан понял это несколько дней назад случайно. Он наблюдал за схваткой на мечах и почему-то приободрил более слабого бойца.

- Давай, у тебя получится.

И слабый выиграл.

Он сперва не придал этому значения, но подобное повторилось ещё несколько раз.

Это показалось ему приятным, но Тамиан не мог понять, какое применение найти этому умению. Воодушевлять других на какие-то поступки? Почему он? Он не чувствовал права распоряжаться чужими жизнями. Да и чего ради?

***

Острова. Десятки, сотни островов. Между ними сновали над водой переливчатые яркие стрекозы, таких Касьян нигде не встречал. Некоторые острова обжитые, некоторые пустынные, песок один. Мохнатые, заросшие лесом или каменистые, где только лишайник. Большие и маленькие. С постройками и без. Но на каждом – обязательно одно из двух знамён, знак сиюминутной принадлежности острова.

Триладийское знамя. Внизу светло-синяя полоса – вода. Над ней слева красное поле – дары гор, металлы и самоцветы, справа зелёное поле – юный колос. Три цвета, три лада, вечное единство сущего, залог процветания.

Знамя Юоремайи, тёмно-синее полотно, посередине большой белый круг, чистое сияние, в белом круге круг поменьше, чёрный. Символ затмения, в просторечии у триладийцев - “кошачий глаз”.

У одного из островов Касьян впервые увидел юормов. Они оставляли один из островов. Аристарх выиграл очередной ход в Игре.

Когда-то, ещё в Сини, Касьян пытался представить себе, как это происходит.

Происходило всё очень обыденно. Юормы, не торопясь, садились в лодки, узкие, длинные, нетерпеливо виляющие на мелких волнах. Прибывшие им на смену триладийцы, тоже не спеша, высаживались на берег, перекидываясь с отъезжающими фразами на двух языках, о каких-то лопатах и котлах, которые уже давно были общими.

- И будете уезжать, не запутайте сети, как в прошлый раз!

- Сейчас проверим, что там запутали вы, - насмешливо ответили с триладийской лодки на юореми.

Снимали с крыши кошачий глаз и вывешивали лады.

Что было дальше, Касьян уже не увидел, потому что их лодка обогнула остров.

После нескольких дней блуждания между островами – ему иной раз уже казалось, из этого лабиринта нет выхода – впереди открылась широкая водная гладь. По правую руку эта гладь была бескрайней, смыкалась с небом. А чуть левее, на дальнем берегу протоки, виднелся город Талаям.

Волнения в Талаяме

Талаям был зажат между морем и скалами. Здания из серого камня, город богатый – ещё бы! – великое пересечение водных торговых путей.

Сам город был тёмен, как соседние утёсы, но на море и на берегу пестрели паруса, флаги кораблей, шатры, ярко одетые толпы. Издали это смотрелось странно, будто к чёрной строгой одежде пришили разноцветную лоскутную оборку.

Ближе к скалам располагалась приземистая тяжеловесная квадратная крепость. За стенами - тёмные угловатые постройки. И к самому высокому, самому мрачному зданию, вознёсшемуся над стенами крепости, прямо под крышей прилепилась ажурная открытая аркада; словно бы зодчий всего этого, угрюмый и расчётливый человек, имел в душе тщательно скрываемую тягу к бесполезной эфемерной красоте, к игре света на волнах, к переливам стрекозьих крыл и к рдяным закатам над морем Актармо.

Талаям был встревожен. Это ощущалось ещё на пристани. Народный гул перекрывал шёпот моря.

- Ночью…

- Столько убитых, столько…

- И семьи…

Высадившийся на царский причал отряд встретили сотни взглядов, в которых отражалось множество чувств - от робкой надежды до откровенной злобы.

В прошлую ночь неизвестные напали на жилища рыбаков на окраине города, у скал. Убили человек двадцать, кто-то успел скрыться. Убивали, не разбирая, мужчин, женщин, стариков, детей.

Строительные причалы после нескольких прошлых нападений стали охранять. Жилища рыбаков, естественно, никем не охранялись. Да и смысла в этом не было – грабить там нечего.

Тем не менее, кто-то пришёл к ним этой ночью. Уцелевшие рассказывали, что нападавшие говорили на юореми.

Окраины всколыхнулись. Стали требовать… впрочем, чего они стали требовать, было неясно. Кто-то – найти убийц, кто-то – изгнать юормов из Талаяма, а их там жило полно, кто-то – полностью прекратить связи с Юоремайей, что было вообще невозможно.

Руководство города, в лице наместника Заренга, распорядилось оттеснить волнующийся народ на окраины, что и было проделано. Но бунтари заняли несколько общественных зданий и требовали встречи с властями. Таково было положение дел, когда отряд вступил в Талаям.

Наместник Талаяма Заренг, высокий, сутулый, худощавый мужчина с медальным профилем, рассказал всё это уже в крепости.

Отряд направился туда сразу от пристани. Там они и повстречали Заренга, который позвал Рокота обсудить происходящее. Тысячника он знал в лицо, хотя явно недолюбливал.

Касьян, хорошо изучивший Рокота, понял, что тот тоже наместника не любит, хотя старается этого не показывать.

Рокот ткнул в нескольких человек.

- Ты, ты и ты. Ещё ты. Идёте со мной.

В числе названных оказались Тамиан, Касьян, Берчет, ещё пара надёжных людей. Стасию Рокот, конечно, не позвал. Впрочем, никто не сомневался, что она и так всё узнает.

- Что ты собираешься предпринимать дальше, почтенный Заренг? – спросил Рокот, выслушав рассказ.

- Ничего, - осклабился наместник. – Такое порой бывает. Пошумят и успокоятся.

- Но подобное нападение – дело серьёзное. Много людей погибло.

- Было бы о ком говорить… - раздражённо бросил наместник. – Рыбаки обычные. Всё равно потонули бы рано или поздно. Что, ради них торговлю с Юоремайей прервать?

- Разумеется, нет, но нужно понять, что произошло. И с жителями надо поговорить, успокоить их.

- Я этого делать не собираюсь, - бросил Заренг. – Чести много. Возомнят потом о себе невесть что.

Рокот недовольно поморщился. Приказывать наместнику он не мог.

- Если потребуется, торговля с Юоремайей будет прервана, - послышался негромкий голос.

Точнее, голос был совсем тихий, но он высказал такое кощунство, что его услышали все.

Заренг на миг онемел, потом рассмеялся.

- Кто ты, неразумный юноша?

- Я царевич Тамиан.

Повисло неловкое молчание. Заренг, нарочито высоко подняв брови, воззрился на Рокота.

Рокот кивнул, подтверждая. На лице его мелькнуло чуть заметное удовлетворение.

- Ах, да. Гонец же был. Ну если так, - с явной издёвкой проговорил Заренг, - я тут ничего не решаю. А как мы определим, требуется прерывать торговлю или нет?

Тамиан шагнул вперёд.

- Для начала я намерен поговорить с этими людьми, - сказал он с непривычной решительностью. - Сегодня. Отряду немедленно предоставить отдых в крепости. Меня также сопровождает моя сестра, царевна Стасия, нужно дать ей подобающее помещение.

Если наместника и удивило, что царевна путешествует в мужской одежде в составе вооружённого отряда, вида он не подал. Да и не до царевен тут было, когда речь шла о доходах с торговли.

***

Касьян в выделенном ему закутке разместился быстро. Собственно, он туда только заглянул – каменные стены, низкий потолок, маленькое окно, еле помещается лежанка, но она удобная, а больше ничего и не надо – и пошёл выяснять, что делать дальше, и куда заведёт Тамиана – и их всех заодно – столь неожиданно вспыхнувшая в нём кровь Гремиталадов.

Тамиана он разыскал в царских покоях, были и такие в крепости. Ряд небольших залов, порядком запылившихся. Запылившихся не полностью – внизу, на полу и вообще на уровне человеческого роста была совершенная чистота, а выше, на лепнине, на потолке, на стенах – клочья пыли и огромные паутины.

Царевич зачем-то шарил по шкафам.

- Что теперь делать будем? – спросил Касьян.

Ещё месяц назад он и вообразить не мог, что задаст такой вопрос Тамиану.

Тот прервал осмотр полок.

- Честно говоря, понятия не имею. Но Рокот прав, с пострадавшими надо поговорить. Наместник не собирается, ну значит, мне придётся.

Касьян взглянул на царевича, словно впервые. Худощавый мальчик, ничем не примечательный, с тихим голосом, в запылённой дорожной одежде. В нём не было ни властности Аристарха, ни надменности Аннелы. Откуда он у них такой вообще взялся?

Доспехи, правда, хорошие, ну и что? Касьян покачал головой.

- Тамиан, боюсь, если этот мерзавец тебя не представит, народ тебе просто не поверит.

- Конечно, не поверит. – Тамиан вернулся к своему занятию. – Что я тут, по-твоему, делаю? Ищу царское облачение. Надо же хоть как-то подтвердить, кто я. Помоги.

Касьян тоже полез смотреть. Почему-то большей частью везде была посуда и покрывала. И охотничьи рога попадались. На кого тут охотились – в море на китов, что ли?

- Тебе тоже показалось, что он мерзавец? – поинтересовался Тамиан.

- Да. Я даже удивился, почему такой человек – наместник в Талаяме.

- Почему? – переспросил Тамиан. – Это понятно. Ты представляешь, какой доход в казну идёт с Талаяма?

- Нет, конечно.

Царевич заглянул в очередной ящик.

- Впрочем, я тоже не знаю. Знаю, что большой очень. Пока Заренг его обеспечивает, всё остальное Изберилл мало интересует.

- Ты и правда готов остановить торговлю с Юоремайей? – осторожно спросил Касьян.

- Если я такое сотворю, меня в башню Брана на самый верхний этаж посадят. Но нападавшие – не те юормы, которые здесь много лет торгуют. Это сделал кто-то, желающий нарушить равновесие. Правила Игры нарушить.

Послышался скрип открываемой двери и шарканье. Молодые люди одновременно взглянули в ту сторону. Перед ними стоял дряхлый старик, с седыми редкими волосами, с трясущимися руками.

- Я слышал, - произнёс он глухо, - что в крепость прибыл царевич триладийский.

- Да, это я, - осторожно отозвался Тамиан.

- Благословенный день! - воскликнул старик. – Я уж не чаял увидеть наследника Гремиталадов.

И он склонился в низком поклоне.

- Не надо, старец, – мягко сказал Тамиан. – Кто ты?

- Я Кром. Я смотритель. Я тут… хожу... убираю, каждый день. – Старик отвечал не сразу, слова, проникнув сквозь его ухо в мозг, сперва бродили где-то по закоулкам воспоминаний, непонятые, и лишь потом ему удавалось их ухватить и осмыслить.

- Ты тут один?

- Один. Я всегда один. Я жду.

- Чего ждёшь, старец?

Старик медленно поднял на царевича бесцветный взгляд и торжественно изрёк:

- Твоего прихода.

Что почувствовал Тамиан, Касьян не знал, но у него самого холодок пробежал по коже.

- Талямом правят бездушные торгаши, - продолжал старик, уже бормоча, невнятно. – Они забыли о справедливости. А я жду. Один. Всегда один.

Поэтому тут и убрано так странно, понял Касьян. Он стирает пыль постоянно, но только там, где может дотянуться.

Кстати… он же стирает пыль. Он знает, где тут что лежит.

- А подскажи, старец, - тихо вмешался Касьян, - есть ли здесь царское облачение?

- Есть, разумеется, - неспешно ответил Кром. – Есть мантия пурпурная, которую носил сам государь Легедан Второй.

Легедан Второй. Прапрадед Тамиана. Правил более ста лет назад.

- Где она? – быстро спросил Тамиан.

Старец просеменил к одному из кованых сундуков, извлёк откуда-то ключ, повернул. Поднять крышку у него не получилось. Юноши подскочили с двух сторон и откинули её.

Вот тут всё и было. И мантия, цветом похожая на фиолетовый песок сотаров, но темнее. И даже царский венец.

Тамиан торопливо выхватил мантию, встряхнул. Она запылилась, но была прочной.

- Её нельзя брать, – всполошился старик. – Не берите! Это мантия государя Легедана Второго.

Тамиан, держа в руках тяжёлую материю, поднял на старика глаза.

- Кром, она теперь моя. Ты ведь хранил её для наследника Гремиталадов, помнишь?

Старик в затруднении поморгал. Потом вдруг словно озарился внутренним пониманием.

- Да. Возьми.

- Клянусь, я верну её на место, - обещал Тамиан, накидывая мантию на плечи.

Глава 6.4. Отряд

Сперва поехали к месту нападения, раздобыв лошадей в крепостной конюшне. На всех не хватило. Часть отряда, включая Стасию, осталась в крепости.

Новоприбывших встретили сожжённые хижины. Редкие встречные смотрели на воинов с испугом. У хижин лежали мертвецы.

Над двумя телами у колодца стояла на коленях, ломая руки, седая старуха.

Касьян ощутил острое чувство вины. Почему-то не жалости, а именно вины, словно мог предотвратить происшедшее, но почему-то этого не сделал.

Он оглядел своих спутников. Лица почти у всех были серьёзно-сосредоточенными, но спокойными, большинство из этих людей не раз видели подобное. Лишь у Тамиана выражение было странное, словно, словно он только что осознал нечто необычайно важное.

Что было это важное, Касьян каким-то образом понял.

“Кому я нужен?”

“Триладе”.

Озарение.

Бунтари заняли каменные торговые склады там, где заканчивались богатые дома, и начинались рыбацкие хибары, построенные из того, что попалось под руку. Вокруг стояло оцепление из войск наместника. За оцеплением встревоженно метались купцы, владельцы товаров, хранившихся на складах. Сочувствующая толпа роптала.

- Наместника!

- Пусть явится!

- Где теперь людям жить?

- Месть юормам!

Напряжение нарастало. Толпа двигалась неотвратимо, как волна. Достаточно было неосторожного слова, чтобы направить её гнев на дома юормов.

Отряд прошёл сквозь людское море, потом сквозь оцепление, словно клинок сквозь воду.

В широко открытых дверях склада сгрудились хмурого вида люди, вооружённые чем попало.

- Мы хотим говорить с властями города!

Касьян посмотрел на Тамиана и прочитал в ответном взгляде царевича откровенный страх. Осудить его он не мог, ему и самому было не по себе.

- Пойти с тобой? – тихо спросил Касьян.

Тамиан миг поколебался.

- Нет. Мне одному проще будет.

Он подхлестнул коня и выехал на открытое пространство перед дверями склада. На плечах у него была мантия, на голове – царский венец. Народ примолк, осознав, что происходит нечто неожиданное.

- Жители Талаяма! Я царевич Тамиан, сын государя Аристарха Седьмого! Я готов вас выслушать.

Человек, стоявший в дверях и державший в руках топор, шагнул вперёд.

- Зайдёшь к нам, царевич? Один? Нам много чего порассказать есть.

В голосе прозвучал нескрываемый вызов.

- Зайду, - спокойно ответил Тамиан.

Человек, видимо, не ожидавший такого ответа, чуть смешался. Рокот ощутимо дёрнулся, но промолчал.

Тамиан спешился и вошёл в здание склада. Его пропустили. Двери за ним закрылись.

***

В первый раз Касьян увидел, что Рокот может волноваться.

Прошло пять, десять минут. Полчаса. Изнутри не доносилось ни звука. Безусловно, там о чём-то говорили, но камень стен вбирал в себя всё, не давая просочиться ни единому слову.

Он чувствовал, как неприятно замирает всё внутри от этого тревожного ожидания. Беспокойные мысли роились в голове.

Что там происходит? Почему тихо? Безопасно ли Стасии находиться в крепости? Да, уж наверно безопаснее, чем здесь. Хотя как знать. Мало ли, чего можно ждать от наместника… Зачем напали на рыбаков? Кому они понадобились? Что-то в этом деле было неправильное, какой-то излом, никакой выгоды, нарочитая бесцельная жестокость.

И всё-таки, почему тихо?

Касьян облизнул пересохшие губы.

- Если тихо, - мрачно заметил Рокот, словно подслушав невысказанные слова, - его, по крайней мере, не убивают.

Мысли продолжали метаться, запертые в клетке разума. Толпа почти не шевелилась, выжидала. За людским морем виднелось море настоящее, ярко-синее Актармо.

Актармо – слово из юореми, означает “бездна”.

Только через час двери распахнулись. Вышло несколько человек, в их числе Тамиан.

- Можете уходить, - обратился он к начальнику оцепления. – Рыбаки освобождают здание. Им будут выданы средства из казны на восстановление их жилищ.

Тот растерянно нахмурился.

- Мы не можем уйти. Мы должны дождаться распоряжения наместника Заренга.

Тамиан пожал плечами.

- Дожидайтесь.

Из открытых дверей хлынул людской поток. Какая-то женщина со спутанными волосами подбежала к Тамиану, ухватила его за рукав и страстно выдохнула:

- Отомсти ему!

Царевич успокаивающе кивнул. Женщина отпустила его и исчезла в толпе.

***

В окно верхнего этажа крепости врывались косые лучи солнца, ложились на каменный пол. Солнечный коврик был единственным жизнерадостным украшением зала. Всё остальное выглядело строго и сумрачно.

- Как ты с ними договорился? – спросил Рокот.

Тамиан опустился на дубовую скамью, поставил локти на стол. Стало заметно, что он порядком измотан. Встреча с рыбаками далась ему нелегко.

- Очень просто, - ответил он. – Рассказал им правду. Про письмо Эальиме, про то, что власть в Алматиле непонятно у кого. И этот кто-то пытается нарушить мир между Триладой и Юоремайей.

- И что они на всё это сказали? – поинтересовался Касьян.

Тамиан развёл руками.

- Да как-то прониклись. Жалели Эальиме. Некоторые женщины плакали даже. Себя бы лучше пожалели, как по мне. Надо с наместника стребовать деньги на восстановление их домов. Убитых не вернёшь, конечно. Но гнев их теперь направлен на того человека, или кто он там ни есть. На Эоларема.

- Стоило ли всё говорить? – задумчиво произнёс Рокот. - Мы и сами пока в этом не уверены.

- Они и сами подозревали нечто подобное, - устало проговорил Тамиан. – И от юормов они слышали, что в Алматиле происходит что-то неладное. Только непонятно, что. Слышали даже, что там войско собирают.

Все присутствующие, человек десять, разом насторожились.

- Странно это. Войско для удара по Талаяму? – полувопросительно, полуутвердительно пробормотал Рокот.

- Не знаю. – Тамиан снял с головы царский венец и вместе с рукой уронил на стол.

***

Касьян в городе

Уже не день, но ещё не вечер. С аркады далеко видно. Вольготно раскинулись каменные городские постройки, с украшениями на крышах, с внутренними двориками. Дальше начиналась торгово-корабельная полоса, отсюда ещё больше похожая на пёструю оборку. За ней расстилалось море. Бездна. Актармо.

Касьян внимательно смотрел, запоминая, что где находится. Рокот велел побродить по городу и послушать, что люди говорят. Касьян был этому рад. Ему хотелось сбежать из крепости. Странным образом она напоминала ему Клеть. Кроме аркады, но нельзя же сидеть там всё время.

Пока Касьян озирался, вспомнил, что Талаям – родной город Иринея.

Неудивительно, что Ириней его покинул. Трудно было бы найти место, менее для него подходящее.

Талаям дышал прибылью. Шелка и бархат, драгоценности и оружие, специи и розовое масло, меха и плоды вэджу и много ещё товаров, несметно много. Касьян лишь мельком увидел всё это богатство, проходя через торговые ряды, но ясно понял, что в нём – душа Талаяма, его гордость и смысл его существования.

Не сохраняемое богатство ценилось здесь, но богатство продаваемое и покупаемое, переходящее из рук в руки – и чем быстрее, тем лучше. Монеты со всех концов света ненадолго попадали в кошельки, чтобы быть тут же снова пущенными в оборот.

Ириней жил в другом измерении. К богатству он был равнодушен, но даже не это отчуждало его от Талаяма. Дело в том, что Ириней избегал спешки. На те вопросы, что занимали его, ответы искались годами. Основательность во всём. Тысячи наблюдений. Исследование. Доказательство. Познание ради познания, оно требует времени, огромного количества времени. Служение, не терпящее суеты (*).

(*) Служенье муз не терпит суеты”. А.С. Пушкин

Ради сиюминутной прибыли, столь же быстро расходуемой, Ириней – каким Касьян знал своего учителя - и пальцем бы не шевельнул. Вероятно, родным его – если они были преуспевающими жителями Талаяма – это не могло понравиться.

Впрочем, не спросишь. Родных Иринея Касьян тут не нашёл бы, даже если б захотел. О человеке, который вырастил его, он не знает ничего, кроме имени.

Касьян стряхнул с себя воспоминания и сбежал по винтовой лестнице в конце аркады в толщу крепостной стены. Пора было взглянуть на город.

Вблизи богатые улицы Талаяма были совсем не серыми. Каменные изгороди увивали пышные цветы-колокольчики размером с кулак. От них шёл дурманящий аромат, который был бы почти осязаемым, не разгоняй его ветер с моря.

Дороги, вымощенные плоским булыжником, иной раз шире, чем в Изберилле. Высокие дома с колоннами. Порой попадались входы прямо с улицы в торговые помещения, а в их зарешеченных окнах виднелись всякие диковинки.

Касьян толкнулся в одну такую лавку. В ней стояли песочные часы. На полу и на полках. Десятки. Сотни. Большие и маленькие. С разным песком, белым, жёлтым, даже чёрным. Были и другие вещи, но часов больше всего.

Хозяин, стоявший у прилавка, равнодушно посмотрел на него, словно на неодушевлённый предмет.

- Ты с пристани? Что, корабль уже прибыл? – деловито осведомился он, обмакивая перо в чернильницу. – Расчёты принёс?

- Нет, - удивлённо ответил Касьян. – Я не оттуда.

- Тогда чего тебе надо? – грубо спросил хозяин.

- Часы купить хочу. Вот эти сколько?

Хозяин неохотно назвал цену, процедил сквозь зубы с откровенным пренебрежением. Посетитель не производил впечатления человека, готового приобрести такую дорогую и хрупкую вещь.

- Я бы взял, - сказал Касьян, не моргнул глазом. - А с фиолетовым песком есть?

- А ну катись отсюда! – рассердился хозяин. – Дожили. Фиолетовый песок сотаров каждому бродяге подавай.

Касьян отошёл к двери.

- Значит, нет. Тогда не возьму, - подытожил он, широко улыбнувшись, и вышел из полумрака обратно к солнечному свету.

Корабли, расчёты… А ведь именно тут средоточие дел Талаяма.

У моря шла шумная весёлая торговля. Но истинно крупные сделки заключались здесь.

Придя к разумному выводу, что тут с ним говорить никто не будет, Касьян побрёл к побережью. Дома становились проще и ниже, улицы – шумнее.

Он бродил по торговым рядам, уворачиваясь от грузчиков, таскавших туда-сюда разнообразные тюки, и вслушивался в обрывки разговоров.

Толковали о деньгах, о ночном нападении, о тканях и посуде, о рыбацких волнениях, о серебре и драгоценностях, настороженно - о прибытии наследника престола, и снова о деньгах.

Строго говоря, Тамиан наследником престола не был, но тут никто в эти тонкости не вникал.

Говорили про юормов, большей частью про местных купцов. Но не говорили о том, что более всего интересовало Касьяна – о самой Юоремайе, о странных делах, происходящих в ней.

Захотелось есть.

Перед ним возникла лавка, выкрашенная в косую оранжево-белую полоску, с приветствием на юореми над дверью. Из лавки пахло свежим хлебом. Касьян толкнул дверь и зашёл внутрь.

За прилавком стоял торговец, седой юорм в белой накидке и остроконечном пёстром колпаке. Перед ним высились хлебы, сухари, ватрушки, крендели. Круглые, квадратные, витые. Обсыпанные сахаром, маком, изюмом, ещё чем-то. В общем, чего там только не было. У Касьяна разбежались глаза. Он поздоровался и ткнул в первый попавшийся хлеб.

Торговец посмотрел на него внимательно и вдумчиво.

- Добрый день, - произнёс он медленно и торжественно, делая паузы между словами. - Ты приехал с царевичем, я тебя видел. Вы предотвратили сегодня большую беду, очень большую.

- Какую беду? – уточнил Касьян, чтобы сказать что-то в ответ.

- Побоище. Избиение юромов, которые живут здесь. Люди ведь думали, что мы причастны к этому страшному делу, к убийству рыбаков.

Молодой человек с пониманием кивнул и подумал, что надо воспользоваться случаем. Этот человек наверняка знает что-то о событиях в Юоремайе.

Неожиданно Касьян смутился. Он ведь никогда не говорил на юореми по-настоящему. С Иринеем говорил, но это ж просто попробовать. Вдруг он не знает его на самом деле?

- А кто напал на рыбаков, как ты думаешь? - спросил он на чужом языке, не без труда преодолев эту странную скованность.

Старый торговец замер с полуоткрытым ртом. На лице его отобразилось искреннее оживление.

“Понял”, - с удивлением подумал Касьян. Теперь дело за небольшим – понять, что он ответит.

- О, день затмения! Мальчик, ты говоришь на настоящем юореми!

- Я учил его. Но почему на настоящем юореми? – спросил Касьян. – А есть не настоящий?

У-ух… и правда срослось. Он действительно говорил на этом языке. Это казалось чудом, словно с его собственных губ слетали заклинания.

- Конечно! Конечно! – юорм взмахнул обеими руками. – Здесь все говорят на ужасном наречии, не юореми, не триладийский, а не пойми что.

Касьян тоже это заметил, пока бродил по Талаяму. Он, правда, от этой мешанины языков в ужас не пришёл, она показалась ему забавной.

- Здесь мало кто имеет понятие об истинном юореми, - продолжал его собеседник. – Все потеряли себя. Никто не помнит даже лькехи. А без них юорм – не юорм.

Лькеха – мудрое изречение из старинных текстов, вспомнил Касьян. Ириней рассказывал про них. Изречения эти приписывают полубезумным божествам Юоремайи, в сложных взаимоотношениях которых, не будучи юормом, разобраться невозможно.

- Вот, послушай, - воодушевлённо продолжал продавец хлеба.

Мне ведома, ведома мне

Каждая песчинка в пустыне,

Каждая волна в море.

Я видел вечность.

Носил оковы невольника.

Носил царский венец.

Парил в небесах и лежал на дне...

Надо же. А ведь он это знал. В памяти всплыл Ириней, произносящий на юореми слова этой самой лькехи, полушутя, полусерьёзно. Касьян медленно продолжил:

И я постиг, что в любой стране

Рождён человек для горя.

И горя он ищет.

В том тайна всего.

Тоска по несчастью

Терзает его.

- Невероятно! Ты знаешь и это? – умилился старый юорм.

- Знаю. Но никогда не понимал, - искренне признался Касьян.

Торговец сощурился, запрокинул голову, раздвинул губы в улыбке.

- Это неудивительно. Молодость. – Он произнёс это так, что юноша догадался, что речь идёт не о нём. И действительно, юорм добавил. - Трилада молода.

- Триладе тысяча с лишним лет, - возразил Касьян.

- А Юоремайе – почти четыре.

- Да, конечно, - согласился Касьян, мимоходом подумав, что обсуждение поэзии Юоремайи не входит в его задачу. Вряд ли Рокот обрадуется, если он вернётся с ворохом лькех.

Торговец посмотрел на него со странным выражением.

- Всё же и вы знаете, что без несчастья жизнь пресна и скучна, увы. Ты ведь знаешь вашу древнюю легенду? Те, кто последовал за Белым оленем, разве не шли за несчастьем?

Касьян, несмотря на жару, вздрогнул. Такой поворот разговора застал его врасплох.

- Нет. Они шли за мечтой, так у нас говорят. А у вас тоже эта легенда есть?

- Да, да, - торговец закивал головой. – Мы её знаем. Может, мы её раньше вас знали. Белый олень был от начала времён. В Мерцабо, в самом древнем храме, даже есть изображение его.

Касьян вспомнил дрожащее пламя свечей, неровную стену пещеры и белый летящий образ, дразнящий своей недосягаемостью. Нет, подумал он с тайным удовлетворением, сколь ни древен храм в Мерцабо, то, что он видел, было нарисовано много ранее.

- Вы боитесь его?

Юорм посмотрел на Касьяна изумлённо.

- Конечно, очень боимся. Белый олень – существо надмирное, когда человек с ним сталкивается, у него разрушается разум. Разве ты этого не знаешь?

- Знаю, конечно.

- Иной раз я думаю, - сменил тему торговец, - сейчас несчастья ищут в Алматиле. И найдут.

Касьян насторожился.

- Почему ты так считаешь, почтенный?

- Ты разве не знаешь? Об этом говорят все. Там собирают войско. Собирают большое войско для похода на юг.

- На юг? – удивлённо переспросил Касьян, вспомнив карту Юоремайи.

Ириней рисовал карты. На пергаменте, на песке, даже на снегу иной раз. Нет ничего к югу от Юоремайи. Выжженная пустыня там. Далеко за пустыней есть населённые земли, те самые, откуда плоды вэджу привозят, но до них можно добраться только морем.

- Так говорят те, кто оттуда приезжает, - развёл руками торговец. - Много пеших и конных вооружённых воинов собирается близ Алматиля. Я уверен, что этот поход не благословит жрица Затмения. А нет хуже несогласия между жрицей Затмения и государем.

Говорю же, мы ищем несчастья. Мы его просто жаждем. Даже мудрые люди не могут избежать этого соблазна.

Он замолчал, мерно покачивая головой из стороны в сторону.

- А кто напал на рыбаков, как ты думаешь? – повторил Касьян свой первый вопрос.

Его собеседника понесло в туманные дебри.

- Это плод с того же дерева. С того же смертоносного дерева. Когда жажда несчастья в людях множится, всегда приходит кто-то хитрый. Кто не ищет беды сам, но находит выгоду в разрушении. И он поэтому хочет больше разрушений. Кто-то исподтишка сеет хаос. Во многих местах. Думаю, так.

Он перевёл дыхание и ещё долго говорил, рассказывая лькехи, тут же поминая шалости юормийских божеств, вкус вэджу, обитателей синих глубин Актармо, и множество другого, странного и будоражащего воображение. Касьян не был уверен, что понял все витиеватые речи старого юорма, но суть его рассуждений казалась ясна – на рыбаков напали, чтобы вызвать волнения в Талаяме.

Глава 6.5. Отряд

Хлеб. Мягкий, с хрустящей корочкой, вкусный до безумия. Особенно с голоду. Касьян шёл, раздумывая, грыз хлеб и не замечал вокруг ничего.

Догадка подлетела к нему, звеня, и так и звенела в уме, как комар в ночи. Он поворачивал её так и эдак, искал в ней изъяны. И не находил.

Но она должна быть ошибкой.

Так он добрался до крепости.

Перед его закутком кто-то окликнул:

- Касьян!

Он вздрогнул, почти столкнувшись с царевичем.

- Ты не у себя? – удивлённо спросил Касьян.

Тамиан усмехнулся.

- Я в царских покоях спать не буду. Больно наместник на меня зол, после того как пришлось рыбакам денег дать. Вот только мантию с венцом Крому отнёс, он счастлив. А переночую здесь.

- Правильно, - рассеянно сказал Касьян и уставился в стену. Чушь, не чушь? Сказать, не сказать?

- Касьян? Ты о чём думаешь?

А, ладно.

Касяьн толкнул дверь.

- Зайдём лучше сюда.

Царевич вошёл, присел на лежанку, обхватил руками колено.

- Что случилось?

- Пока ничего. – Касьян остался стоять, только к стене прислонился. – Думаю, Эоларем собирает сейчас войска не для удара по Талаяму. Он собирает их для удара по Мерцабо.

Тамиан присвистнул.

- Почему ты так считаешь?

Касьян скрестил на груди руки.

- Потому что это сухопутные войска, - заявил он, словно это всё объясняло.

- И.. и что? Не понимаю.

- А куда они пойдут? В Триладу через Мёртвую Пустошь? На Талаям нападать – это корабли нужны. Много.

- Может, они вообще не с Триладой воевать собрались?

- А с кем? Юоремайя ни с чем не граничит. Южные земли не заселены, там пустыня. На востоке – море, на западе – малочисленные поселения у оазисов. На севере – Актармийские скалы и Мёртвая Пустошь. Им некуда посылать пешие войска.

- Значит, это их внутренние дела.

- Внутренние, конечно. – Начав говорить, Касьян почувствовал уверенность. – В Юоремайе – двоевластие, исторически. Кто-то хочет от него избавиться. Для начала.

- А потом?

- А вот потом этот кулак ударит по Талаяму. Тот, кто это задумал, сейчас заранее пытается внести смуту, неразбериху, чтобы в дальнейшем проще было скинуть Игру со счетов. Отсюда эти убийства рыбаков и поджоги причалов.

Тамиан опустил голову, задумавшись. Потом вскинул глаза.

- Ты говорил об этом Рокоту?

- Нет ещё. Сам только что додумался.

- Так ты скажи.

***

Касьян разыскал Рокота и рассказал ему о торговце и о своих предположениях, благоразумно умолчав про лькехи и Белого оленя. Рокот крякнул и погрузился в размышления.

***

Принятие решения

Ночь, ночь, полная стрекотом цикад, полная шумом моря. Не кончалась бы она никогда.

В ночи нет людей. И не надо.

Забиться в уютную тьму, слушать шорохи и поскрипывания старой крепости. Как хорошо.

Но время – адова колесница, мчит вперёд, давит мгновения, которые хрустят и крошатся под ободами.

Скоро придётся выходить из своего угла на свет, на общее обозрение. И сказать то, что от него ждут. Но чего от него ждут?

Не знаю я! Проклятье, за что мне это всё?

Узреть бы Белого оленя в ночи. Это скинуло бы сразу всю ответственность.

Скинуть ответственность?

Кому я нужен?

Триладе.

За что мне это всё?

Отчаянием делу не поможешь. Тихо, тихо.

Сегодня же получилось. Получилось поговорить с этими людьми. Только он сам и знает, чего ему это стоило. Но получилось. Так и придётся – зажмуриться и что-то делать.

Думай, думай.

В Талаяме есть воинские отряды. В Талаяме достаточно кораблей.

Достаточно для чего?

Для дерзкой высадки в Алматиле? С учётом того, что к Алматилю стянуты юормийские войска?

В обычное время сил, сосредоточенных в Талаяме, хватило бы для захвата дворца в Алматиле. Конечно, не учитывая последствия, если письмо на игровой карте – ложь или ошибка. Можно было бы потом извиниться, конечно. Мол, случайно так получилось.

Он кратко беззвучно засмеялся, представив это. Потом горло перехватило судорогой.

Но сейчас – нет. Даже нет смысла рассматривать такую возможность. Их сомнут сразу после высадки.

То, что сказал Касьян… Неожиданный вывод. Может ли это быть правдой? Это всё меняет. Должно поменять.

Но как бы это проверить? Кто может это сделать? И если это правда, то как это использовать?

Круговорот мыслей повторялся и повторялся, Тамиан не знал, как вырваться из него, и лежал с открытыми глазами, пока ответ вдруг не пришёл к нему в кристальной ясности.

Он удивился этому ответу. Сейчас, в ночи, он был совершенно чёток и прост.

Каким он покажется утром? Таким же правильным, как сейчас, или утратит стройность и разрушится, как порождение лихорадочного сна?

Завтра выяснится, была ли та мысль надёжным плотом или соломинкой, за которую цепляется утопающий.

Ночь, не уходи.

Он уже начал дремать, когда в окно, прорезав чёрную ткань мрака, ворвался пронзительный ликующий крик. Через несколько мгновений отозвался другой такой же торжествующий клич хозяина неба. То напоминали о себе приручённые акеримы, которых держали в крепости для почтовой службы.

***

С утра Касьян выглянул в окно на внутренний двор крепости и увидел Стасию и Тамиана у крепостного колодца.

Он оперся обеими руками на подоконник. Окно маленькое. Можно смотреть, не опасаясь, что они его заметят. Или что кто-то заметит, что он на них смотрит.

Не на них. На неё, поправил Касьян в порыве откровенности перед собой.

“Ну что с того, что мне нравится на неё смотреть…- подумал он устало. - Я всю дорогу старался этого не делать”.

Он вглядывался и вглядывался, не отрываясь, пил глазами каждое её движение, словно жаждущий в пустыне, добравшийся до источника. Стасия махала руками, то кивала, то прижимала ладонь к губам, словно скрывая смешок. Голосов он не слышал.

Нет, не похоже, что они спорили, просто оживлённо обсуждали что-то.

Ладно. Как будут дальше развиваться события, пока неясно, но в любом случае отряд в ближайшее время двинет в Юоремайю. Стасия останется здесь. Теперь уж точно в последний раз он её видит.

И это к лучшему.

Стасия перекинула на грудь косу.

Перед внутренним взором Касьяна матово замерцал квадрат-оберег.

Он решительно оттолкнулся от окна и сел под ним на пол, прислонившись спиной к холодному камню.

С улицы донёсся выкрик акерима, то ли хохот, то ли призыв к бою. Они тут звучали постоянно.

***

Птичий дом.

Птичий дом располагался в полом выступе стены, направленном к скалам. Здесь издавна обитали акеримы.

Акеримы особенной породы, ручные, ведущие необычный для этих птиц образ жизни. Они не улетали далеко к истокам Талы вить плавучие гнёзда.

Зато они приносили послания. Из Изберилла, из Алматиля, из Мерцабо в редких случаях, от пограничных застав.

В удалённые места путники брали с собой таких акеримов. Когда требовалось отправить послание, его выцарапывали на бересте, тонкой берёзовой шкурке, заботливо прятали в трубочку, в обрезок пера, привязывали к лапке акерима, и выпускали птицу.

Акерим взмывал в небо и летел к Талаяму, к крепости. Никто в мире не мог сравниться с ним по скорости.

В некоторых краях использовали для переноски писем голубей. Но у акеримов было перед ними необычайное, удивительное преимущество.

Акеримы летали не только к своему птичьему дому.

Они могли отыскать друг друга, как бы далеко их не занесло.

Если разлучить пару таких птиц, например, забрать у акерима подругу и увезти далеко, он её найдёт. Такое умение делало их бесценными письмоносцами.

Не будучи на задании, жили акеримы в птичьем доме вольготно. Их не запирали, они свободно летали над городом, над морем, днём и ночью оглашая окрестности самоуверенными криками.

Эти птицы знали себе цену.

***

Но вернёмся к Касьяну. Обстановка мало располагала к тому, чтобы сидеть на полу. В воздухе носилась неопределённость.

Касьян пришёл к той же мысли, что и Тамиан ночью – было бы безумием высаживаться в Алматиле, когда там сосредоточены войска. Но какое будет принято решение, он не знал, и это не могло не тревожить.

Рокот прихлопнул неопределённость, как комара, изложив простой и очевидный порядок действий.

Направить разведчиков в Алматиль под видом купцов. Они должны были выяснить, какое там войско и куда оно направляется. А заодно постараться понять, что происходит во дворце. Если Алматиль собирается напасть на жреческую столицу – власть там явно не у государя Тенгара.

В то же время направить посланников в Мерцабо выяснить обстановку, осторожно поговорить со жрицей Затмения.

Если подтвердится, что войско из Алматиля готовится выступить на Мерцабо, убедить в этом жрицу, согласовать время и ударить по Алматилю одновременно с двух сторон – жреческие войска со стороны Мерцабо, помощь со стороны Талаяма – с моря.

Эоларем – чародей? Да, возможно, но в прошлый раз с ним справились как-то. Вот разведчики с обоих направлений и выяснят, как.

Для связи использовать акеримов.

Всё проще некуда.

Всё и было проще некуда, пока не перешли к подробностям.

С первой частью особых сложностей не возникло. Подходящий для разведки человек в отряде имелся. Звали его Крейлем. Он служил прежде в Талаяме, хорошо знал юореми и торговлей тоже раньше занимался. Не очень понятно оставалось, как он узнает, что происходит во дворце, но Крейлем уверенно заявил, что на месте разберётся.

Худощавый, невысокий, жилистый, внешне он мало походил на воина, зато был очень проворен, ловок и остёр на язык.

Дальше возник вопрос – кого послать в Алматиль?

У Рокота ответ оказался сразу.

- Касьяна.

Касьян опешил.

Прежде чем он обрёл дар речи, Рокоту возразил один из собравшихся. Прозвучало даже укоризненно.

- Рокот, ну что ты говоришь? Кто такой Касьян? Странствующего звездочёта к жрице Затмения просто не допустят.

- Представим его послом, - небрежно бросил Рокот.

Поднялся гул. Кто-то выступал за, кто-то против. Сам Касьян молчал, не зная, что сказать.

Крейлем решительно помотал головой.

- Жрица Затмения будет говорить только с высокими особами лично. Там же надо не просто передать послание. Нужно, чтобы этого человека приняли во дворце жрицы, чтобы он наблюдал за происходящим, и имел возможность в него вмешиваться.

Рокот скосил глаза, наблюдая за залетевшим в зал шмелём. Крейлему он в юормийских вопросах доверял.

- Хорошо, убедил. Но у кого есть достаточное положение для этого?

Все умолкли. Потекли мгновения, отрывочные, как капли, одно, другое…

- Я так и думал, что мы к этому придём, - смущённо сказал Тамиан, доселе долго молчавший. – Я знаю, кто поедет в Мерцабо.

Шмель, низко гудя, сделал круг почёта над столом и вылетел обратно в распахнутое окно. И зачем прилетал?

- Кто? – кратко поинтересовался Рокот.

- Стасия, - почти неслышно произнёс Тамиан.

Та-да-да-дам!

Удивительная черта у него открылась. Чем тише он говорил, тем более взрывоопасный смысл несла его речь.

Рокот побагровел.

- Что за несуразная мысль?

- Почему? - так же тихо спросил Тамиан.

В зале повисло молчание. Потом Крейлем осклабился.

- Ха! Что-то в этом есть. Триладийскую царевну жрица Затмения примет. А кого-то ещё – сомневаюсь.

- Стасия… не согласится, - без особой надежды пробормотал Рокот.

- Согласится. Я с ней уже говорил.

- Она недостаточно знает юореми.

Тамиан вскинул глаза на старого воина.

- Недостаточно. Вот Касьян с ней и поедет, переводить. Больше некому.

Рокот, похоже, потерял дар речи.

- Вот так только и получается… - царевич потёр ладонью подбородок. – Скажу Стасии, чтобы собиралась. Пусть приобретёт подобающую одежду.

- Тамиан! – загремел Рокот. – Ты не должен отправлять Стасию в Мерцабо! Это серьёзное, опасное дело.

- Я знаю, - глухо ответил Тамиан. - Это не обсуждается. Прости, Рокот.

Он подошёл к старому воину, примирительно коснулся его плеча, наклонил голову, вздохнул и вышел.

***

Это похуже, чем одному в Мерцабо ехать.

Ужас был ещё и в том, что Касьян полностью разделял разумность распоряжений царевича.

Но – проклятье! – сопровождать Стасию ему невозможно.

Он выбежал вслед за Тамианом.

Тот шёл быстро, Касьян догнал его в самом конце каменной галереи, у лестницы.

- Тамиан!

- Что? – тот остановился, обернулся.

- Тамиан, слушай, поручи мне другое дело. Какое угодно.

Царевич отмахнулся. Внешне он совсем не был похож на Аристарха, но тут вдруг проступило сходство. В выражении, что ли?

- Касьян, ты спятил? Где я возьму для Стасии переводчика, которому можно доверять?

- С царевной едет Берчет, это лучшая охрана.

- Конечно, только Берчет на юореми знает три слова – ‘налейте ещё чару’. А, может, ещё ‘здравствуйте’ и ‘спасибо’, он вежливый.

- Ты не понимаешь, - беспомощно сказал Касьян. - Я просто не могу ехать со Стасией.

- Она тебя не укусит.

Касьян привалился спиной к стене, и ножны лязгнули о каменную кладку.

- Тамиан… Пошли меня разведчиком в Алматиль, хоть к самому Эоларему пошли, хоть в Мёртвую Пустошь. Но только не в Мерцабо со Стасией.

- Извини, ничем не могу помочь, - отрезал Тамиан. – Ты в Мерцабо нужен.

И быстро сбежал по ступеням.

Касьян остался в аркаде один. Перед его взглядом пылала ослепительно синим пламенем бездна, море Актармо.

Да, Тамиан прав. Тысячу раз прав. Он нужен в Мерцабо, чтоб провалиться жреческой столице Юоремайи.

Вдруг живо вспомнилась звёздная ночь над Талой, лунная дорожка, отчаявшийся мальчик в двух шагах от обрыва.

“Не смотри туда. Посмотри на меня”.

Его начал душить смех.

“Он таким не был. Проклятье, я ведь сам его этому научил”.

Но как бы то ни было, все предосторожности летели в пропасть.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Глава 7.1. Юоремайя

Год 1096 от воцарения Темия Гремиталада по триладийскому летоисчислению

Год 3975 от основания града Мерцабо по юормийскому летоисчислению.

Таулмареф

Некоторые невежды полагают, что земной диск висит в пространстве без опоры. Разумеется, это не так. Без поддержки земной диск был очень давно, когда мир пребывал в Эоне Хаоса. Теперь же диск подвешен к небосводу на божественных нитях Съямитайль. Наши ограниченные чувства не позволяют нам ни увидеть, ни ощутить их. Тем не менее, они, безусловно, есть.

Тому, что диск земной по сей день болтается без привязи, как щепка в волнах, ничем не поддерживаемый, учил в давние времена некий проходимец Дим Фо. Удивительное дело! Рассказывал этот человек совершеннейшую нелепицу. Но, увы, стыдно признаться, даже в нашей благословенной просвещённой стране некоторые до сих пор его почитают.

Дим Фо прибыл к нам невольником из страны, где растут плоды вэджу. Здесь он хитростью нахватался обрывков знаний, обманом получил свободу и стал выдавать себя за учёного. Но потом он был разоблачён, и ему пришлось убыть в дикие земли Трилады и даже дальше, как говорят.

Но довольно об этом ничтожном человеке. Почему я о нём вспомнил?

Я думал о возникновении нашего мира, да. О том, как мы оказались там, где мы есть.

Как повествовать о безначальном? Это самое трудное. Не найти на то ни слов, ни звуков, ни мыслей. Молчание и бездумие лучше для выражения безначального.

Но как объяснить это другому человеческому существу?

Никак. Тот, кто хочет приобщиться этой тайны, должен находиться в одиночестве и думать, думать о том, каково это – быть без времени? Без движения? Без живых тварей?

Долгие, долгие дни, месяцы, годы размышлений. И тогда, может быть, что-то ему и откроется.

Попытки это объяснить бесплодны.

***

Пока наш новый собеседник рассуждает, сделаем маленькое примечание. Читатель, если хочешь, пропусти несколько страниц. Тут речь идёт о божествах Юоремайи, без них, конечно, не обойтись, но толку от них никакого, а разобраться в их делах и поступках, как уже подметил раньше Касьян, совершенно невозможно.

***

О… не… ма... арх… ра… сэ… и…

Не быть ничего.

Негде, негда камень всё. Тяж. Твёрд.

Сон Съямитайль.

И был это Эон (*) Совершенства.

(*) Век, эпоха.

Нет, чуть-чуть по-другому, чтобы донести до слабого людского понимания. Хоть это и будет неточно.

Некогда, когда время ещё не двигалось, весь мир был камнем. Камень сей был необычайно тяжёл и необычайно твёрд, и невозможно было выйти за его пределы.

Внутри камня грезила Съямитайль, без слов осознавая своё бытие и наслаждаясь им.

Что есть Съямитайль?

Растворённая душа мироздания.

Камень вещественен, грузен и плотен, Съямитайль же бестелесна и заполняет его вещество.

Так оставалось всегда. Так воистину прекрасно.

И был это Эон Совершенства.

Но увы, явилось нечто, ломающее совершенства – ворвался в стройный порядок Белый олень. Не к нашему миру он принадлежал, был он существом надмирным, чуждым, зло несущим. Ударил он копытом, и разлетелся камень, разлетелся мир на мириады осколков.

И пришёл Эон Хаоса.

Брызнули осколки во всё стороны. И что самое ужасное – из-за этого бедствия двинулся ход времён. Не было более счастливого единовременья всех событий, стали они следовать одно за другим, толкаясь и напирая.

Породило движение времён множество диких существ, злобных бестий, яростно грызущих друг друга.

Съямитайль, душа мироздания, вырванная из убежища предвечного, обрела плоть. Кувыркаясь, падала она в бездну, и острые камни ударяли и ранили её. Наконец, она рухнула на то, чему предстояло стать земным диском, и лежала без движения.

Беспомощная, не знала она, как шевельнуть рукой или ногой, как поднять веки. И началось у неё удушье, поскольку ей, бесплотной раньше, была неведома тайна дыхания.

В голове у неё был шум, и в груди теснение, и сердце остановилось после нескольких ударов. Ещё не начав жить, она умирала, умирала душа мироздания. Неспособная двинуться, задыхалась Съямитайль, замкнутая в страдании своём и страхе.

В тот час из недр земного диска через жерло вулкана вышел огненный сти́хий Цремквиэт, возникший из первородного камня. Увидел он бездыханную Съямитайль, наклонился над нею и сделал вдох в её уста, и надавил на грудь её, толкая сердце. И так не единожды, но много раз.

И стало дышать тело Съямитайль, впуская в себя живительный воздух. Сердце стало отсчитывать ход времени. Губы приоткрылись, и грудь стала вздыматься, мерно, так, ещё, раз за разом.

Увидев сие, ушёл огненный сти́хий Цремквиэт осматривать свои владения.

Стала Съямитайль учиться новому существованию.

Медленно, медленно… Но поняла она, как двигаться. И научилась открывать глаза и взглянула вокруг себя и вверх.

И всё вокруг было чёрным и красным, и небеса над земным диском были чёрные, а местами оранжево-багровые. В небесах клубились твари неописуемой злобы и безобразия – создания, порождённые хаосом. И метался среди них виновник всех бедствий – Белый олень, топча тварей и оставляя за собой светящиеся следы копыт.

Содрогнулась Съямитайль от отвращения и ужаса, и придумала она ловить лучи красные, из недр земного диска исходящие, и сжимать их, и они от этого становились голубыми. Сделала Съямитайль из этих лучей нити, сплела из них покрывало великой прочности и натянула его в небе, отгородившись от тех тварей.

Возлегла она после этого труда на скалу, и с грустью смотрела в небо, однако небо виделось не голубым, а по-прежнему чёрным, поскольку ничто не светило в нём.

Но не от этого грустила Съямитайль. Сейчас, в покое, искала она в себе чистой безмятежности, которая была с ней там, в коконе каменном. Но не находила, ибо знала теперь, что существует хаос, хоть и отгородилась она от него. Знала, что всякое равновесие можно нарушить, и будет оно нарушено, то лишь дело времени, раз уж ход времени по неосторожности запущен.

Но не знала она, как именно нарушится на сей раз равновесие, и что случится, и какие несчастья это принесёт, и от незнания испытывала великий страх, и тревогу, и трепетала от страдания душевного, и члены её слабели и наполнялись холодом.

Текли слёзы из глаз Съямитайль и становились они водою морскою, заполняли впадины земного диска.

И пока она предавалась отчаянию, вернулся вновь огненный сти́хий Цремквиэт. Увидел он Съямитайль, и разглядел, что она красива, и возжелал её. Сперва испугалась Съямитайль, но потом поняла, что согреет её огненный сти́хий. Вспыхнула меж ними страсть.

Однако вскоре после того стала Съямитайль испытывать нестерпимые боли во чреве. И стонала она, хватаясь за чрево, и горестно жаловалась на великий жар, сжигающий её изнутри. Отыскал Цремквиэт в толще земного диска воду пресную, вскрыл источники и сделал реки, и пила из них Съямитайль, но все воды мира не могли уменьшить этот жар. А потом Цремквиэт взял остатки сплетённых ею нитей и подвесил на них диск земной к небосводу, чтобы покачивать Съямитайль и облегчать её страдания. Раскинулась она на этом ложе, но так и корчилась в жесточайших муках и кричала от болей.

Крики не затихали, а уходили бродить эхом по земному диску и за его пределы (*). Говорят, в уголках Мёртвой Пустоши, там, где бурлит лава и клубится ядовитый пар, до сих пор слышны отголоски стонов Съямитайль, вселяющие священный ужас в безумца, который осмелится приблизиться к тем местам.

(*) Космология Юоремайи поэтизирована и мало накладывается на научные представления. Тем не менее, крики Съямитайль, слышимые в поздние эпохи, можно рассматривать как своеобразный аналог реликтового излучения. Нужно отметить, что в нашей ранней Вселенной, по некоторым данным, были акустические колебания. https://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/436048/Zvuk_v_kosmose_Vozmozhno_li_eto

Невыразимо долгое время, называемое Эон Мучений, терзалась Съямитайль, и ослабела, и уже не могла кричать, и лежала неподвижно, запрокинув лицо в небо, словно бы разучившись дышать снова. Решил Цремквиэт, что его возлюбленная близка к смерти, и от горя погасил все огни, истекающие из недр земного диска, и наступила полная тьма и тишина.

***

Дальше по-разному пишут священные книги. Но чаще всего так рассказывают.

Царило вокруг чёрное безмолвие, но вдруг сверкнула на небе искра-зерно, и выросла она в огромную ветвистую молнию, ударившую в земной диск.

И задрожал земной диск от громовых раскатов.

В тот же миг, пока молния ещё заполняла небо, содрогнулась Съямитайль, изогнулась дугой, охватил её чрево последний приступ боли, и разродилась она младенцем, произвела на свет сына - Солнце-Шембркайо. Хотя неверно сказать – произвела на свет, ибо до рождения Солнца и не было истинного света, лишь багровые отблески лавы.

Потому и страдала так Съямитайль, что вынашивала в себе священное сияние, невиданное прежде.

Юное Солнце явилось на голубой простор неба в славе и блеске.

В месте, куда ударила молния, остались опалённые куски руды, кои обрели тогда необычные свойства и по сей день порой всплывают в разных руках.

А под голубым небом по чёрной земле мчался Белый олень, проклятая химера, тревожащая даже первоначала. Смотрели ему вслед Цремквиэт и Съямитайль и понимали, что они боги этого мира, и дитя их является светилом, но есть в мире нечто, неподвластное богам.

И наступил Эон Творения.

***

Был некогда Эон Совершенства. Не существовало там такой напасти, как время, и были дух и вещество в счастливом единении. Из-за удара копыта Белого оленя отторглись дух и вещество друг от друга. Но когда-нибудь они воссоединятся, чего желают Съямитайль и Цремквиэт.

Родилась у них ещё дочь, Луна-Иркхил. И создали они себе помощников, чтобы искать пути к новому совершенству, божеств-зиждителей, коих мы видим на небосклоне в образе звёзд.

Сотворили зиждители растения, и птиц, и рыб, и зверей.

Говорили они на языке лькех и на нём славили Цремквиэта, Съямитайль, и Солнце-Шембркайо, и Луну-Иркхил.

Высоко ценилось среди зиждителей искусство создавать новые лькехи. И однажды один из них, чьё имя теперь намеренно затёрто богами, Безымянный, поленился сам их складывать, но подумал – сделаю-ка я механизм для написания лькех.

И стал он создавать народы человеческие. Но лькехи складывать только у народа Юоремайи получилось. Обрадовался Безымянный и стал выдавать их за свои.

Узнала про то Цремквиэт, разгневался на Безымянного за леность и лживость, и изгнал его с небес. Но Съямитайль сказала – раз эти существа, обладающие разумом, уже есть, придётся дать им душу. Так она и поступила. Самую совершенную душу меж людских племён дала она народу Юоремайи, и поведала ему о том, как возникло сущее. Потому юормы по сей день выше всех иных племён и народов.

В день затмения длань Съямитайль заслоняет от нас лик сына своего, чтобы представили мы, каков земной диск без Солнца. И тогда благоговейно склоняемся мы перед Съямитайль и празднуем рождение божественного светила.

Называется наше время Эон Ожидания, потому что ждём мы воссоединения духа и материи. И тогда наступит Эон Нового Совершенства, который продлится всегда.

Кто я? Я – Таулмареф, жрец Цремквиэта, воплощение его среди людей. Я супруг Съямитайль.

Есть у Съямитайль и жрица, зовущаяся в простонародье жрицей Затмения, но она лишь кукла, изображающая душу мироздания. Ничтожная пустая кукла.

Приходилось мне слышать от мудрецов, что ранее люди больше поклонялись жрецу Цремквиэта, и то было правильно и достойно. Но за последние тысячелетия усилились жрицы Затмения, ужимками своими и хитростями толпу привлекая. И из-за того знаки есть, указывающие на нарушение равновесия. Много стало прорех в небесном покрывале Съямитайль, и сквозь них вкрадываются на земной диск твари жуткие.

Многие разрушения несёт Белый олень. Мечется он и в земных, и в занебесных пределах. Его копыта пробивают дыры в небесном покрывале, и тогда бьёт по земному диску молния.

А через дыры льётся хаос.

Приходят порой в мир выдающиеся люди, которые обладают способностью чинить эти прорехи… И был мне знаком такой человек, но потерпел он крах из-за козней жрицы Затмения и вынужден был скрыться.

Но он вернулся и обратился ко мне за помощью, да.

И я займу подобающее мне место, и объявлю себя Верховным жрецом.

Глава 7.2. Юоремайя

Берег и дорога

Жар. Песок.

Касьян стоял на берегу, озирался.

Вот она, Юоремайя. Древняя страна, иссушённая, искушённая.

Впору бы испытать священный трепет, хоть немного. Но он не чувствовал ничего. Его волновали вопросы приземлённые, их было море, только решался один, тут же подступала толпа следующих.

Где тут брать воду? Где подковать лошадей? Безопасна ли дорога?

Отряду несколько дней брести до Мерцабо по выжженной земле. А можно ещё с пути сбиться.

О том, что будет в Мерцабо, он пока старался не думать.

Духота. Спина под стёганкой взмокла от пота. Снимать её он не хотел, мало ли что, место незнакомое. Один раз она уже спасла ему жизнь.

Местные смотрели настороженно. Появление вооружённых людей с моря озадачило их. Никто не ездил в Мерцабо отсюда, кроме них самих, и то редко. От Алматиля шла хорошая вымощенная дорога с постоялыми дворами. Но путникам нельзя было соваться в Алматиль.

Поселение называлось Дефме, в переводе на триладийский - зола. Касьяна удивила крайняя нищета его. Он такого нигде не видел. Ни в Сини, где стояли крепкие бревенчатые избы, украшенные резьбой, ни в Талаяме, где рыбацкие хижины хотя бы не превращались в прах на глазах.

Глиняные хибары были полуразрушены. Рыбья чешуя и черепки усыпали всё вокруг.

Было отчётливое ощущение, что здесь не дом для местных жителей, а лишь временное пристанище. И витают они мыслями в сферах, куда чужакам пути нет.

Впрочем, пусть витают, где хотят, ничего от них не надо, лишь бы не препятствовали.

***

Они высадились утром на утлой пристани, вытащили предназначенную для Стасии крытую колесницу и еще пару крытых повозок, вывели лошадей из трюма.

Стасия нашла себе в Талаяме служанку по имени Ламиль-Фа, юорму средних лет, вдову, желавшую поклониться святыням Мерцабо. Строгая, с тонкими поджатыми губами, прямая, как палка, она выглядела неприятной и высокомерной.

Касьян был рад её появлению. Она повсюду сопровождала Стасию, одним своим видом внося холод и отчуждение. Того ему и нужно было. Холода.

Особенно в этой пустыне.

Ближе к вечеру все вопросы кое-как утряслись. Выезд был назначен на завтра, на раннее утро. Солнце тем временем уползло на запад. В тени низких построек неподвижно сидели люди с выветренными морщинистыми лицами, созерцали море.

Рыбацкие сети висели на слегах, колыхались, как занавеси. Нити скрещивались под разными углами, неожиданно напомнив Касьяну карту небесной сферы.

Мысли сделали скачок. Кстати, о сфере. Ночами он видел, что вид небосвода сильно изменился. Он был и тот, и не тот. Ступица опустилась низко к черте, отделяющей землю от неба. Появились новые, незнакомые звёзды.

Ириней рассказывал об этом явлении и считал его подтверждением своей мысли о шарообразности Земли. Касьян пока никаких выводов не делал, просто наблюдал. Надо бы зарисовать эти новые сочетания звёзд при случае.

Никакие потрясения и неожиданности не должны мешать познанию – это он у Иринея усвоил.

***

Поскрипывали колёса.

Пустыня не была так уж пуста. Местами её, да, засыпал сероватый песок, но большей частью она была каменистой, и эти твёрдые плоскости заполоняли разноцветные лишайники. Сейчас они были блёклыми. Солнце выжигало их нещадно, стремясь уничтожить всякую яркость на этой земле. Маленькие сухие лишайники сопротивлялись, мужественно держали строй, единственные в этом краю. Простиралась во все концы выбеленная зелень, выбеленная розовость, выбеленная синева, но кое-где цвет яростно вспыхивал, не желая поддаваться солнечному гнёту.

Знающие люди говорили, что в дожди пустыня вся становится такой, вся заливается ярчайшими красками. И в эти дни под благодатным покровительством воды лишайники торжествуют над солнцем.

Но сейчас было так как было. Сейчас мучила жажда от одного вида этой земли. Пить хотелось постоянно.

Поскрипывали колёса. Постукивали копытами кони.

Стасия ехала одна в колеснице. Занавеска на окне была опущена. Оно и понятно, раз есть возможность скрыться от палящего зноя, надо ею пользоваться. Ламиль-Фа – в отдельной повозке. Вот она смотрела по сторонам, и её невыразительное лицо немного смягчалось. На ней были дорожные одежды благородной юормы – под стать пустыне, бледно-серое холщовое одеяние, по которому были раскиданы треугольники, квадраты, круги – всё выбеленно-розовое, выбеленно-зелёное, выбеленно-синее, как лишайник в безводное время.

Ещё в одной повозке везли нескольких почтовых акеримов.

Стасия позвала к себе Берчета, долго с ним разговаривала.

Потом Берчет вышел и проворчал, садясь на лошадь:

- Размечталась… Река Мерца, река Мерца… До реки Мерцы ещё добраться надо по этой жаре.

Пустыня нравилась ему не больше моря.

Первый день как-то прошёл, и вечер, и ночь. Ночь с этими чужими звёздами. Касьян, вглядываясь в незнакомые фигуры, осознал, что они тревожат его. Ничего не было на свете незыблемей, чем звёздное небо. И вот – оно изменилось. Не полностью, но всё же ощутимо.

Чтобы не тревожиться, надо овладеть этим изменением, подчинить его своей мысли. Надо искать причину. Человеку дан разум для поиска причин.

Ха! сказало мироздание. Ишь, чего захотел, причины найти. Слаб человеческий разум!

Он прикрыл глаза. Потом, казалось ему, снова открыл.

Звёзды – старые, новые – смешались, закружились в спиралевидном вихре и, ускоряясь, помчались от Касьяна в необозримые дали.

***

Он, конечно, понимал, что вечно избегать Стасию не сможет. Однако доселе каким-то образом это удавалось. Ламиль-Фа очень помогала, спасибо ей.

Но такое положение дел должно было кончиться. Не тысячу лет же им ехать по пустыне. Говорить о том, что делать в Мерцабо, неизбежно придётся.

И оно кончилось.

- Касьян, зайди, поговорить нужно.

Голос Стасии прозвучал негромко. У него внутри всё оборвалось. Касьян скинул кому-то поводья своей лошади и обречённо поднялся в колесницу.

Колесница была, как шкатулка для драгоценностей. Мягкие стены, обитые бархатом, мягкие лавки – одна напротив другой, четыре человека с лёгкостью бы разместились.

Но здесь была одна Стасия.

Касьян сел рядом.

Он не был с ней наедине с… с той истории с поединком.

Даже тогда всё было ещё по-другому. Тогда он мог с ней свободно говорить. Однако сейчас мучительное волнение охватило его, обездвижило. Даже губы перестали повиноваться, Касьян почти забыл, как произносить слова.

С усилием он выговорил:

- Слушаю, царевна Стасия.

Она живо подалась вперёд, наклонила голову к плечу, взглянула ему в лицо.

- Ты на меня сердишься до сих пор?

У него сбилось дыхание. Он строил преграду между ними, Стасия её обрушила одним движением, несколькими словами. Но он всё же попытался сохранить хотя бы расстояние.

- Конечно нет, царевна Стасия.

- Ты называешь меня “царевна Стасия”, когда злишься.

Она ядовито передразнила его, Касьян невольно улыбнулся, и оцепенение отпустило. Он вновь обрёл способность двигаться и говорить. Хоть немного легче.

- Как я могу злиться на триладийскую царевну? – спросил он тихо.

- Никак не можешь, - Стасия дёрнула плечиком. – Не понимаю, как тебе это удаётся.

Касьян выждал несколько мгновений, унимая смятение. Собравшись с мыслями, медленно ответил:

- Не в этом дело. Мы на чужой земле, Стасия. В Мерцабо вольности в обращении могут повредить, там порядки строгие. Надо привыкать.

Он надеялся, что прозвучало правдоподобно. И сработало, Стасия смягчилась.

- Тогда ладно. Это правда. Но до Мерцабо ещё добраться надо. Сейчас нас никто не слышит. Так что заканчивай, Касьян, не до этого.

***

Не до этого… А до чего?

Она в платье, дорожном, скромном, но украшенном вышивкой. И на шее – тот же шнурок, ускользающий под кружево. Она его не снимает. Под воздушным кружевом, значит, кусок металла, стальной квадрат, он его сам носил, в руках держал…

У него кружилась голова.

Помоги мне, небо…

***

- Касьян, - тем временем деловито сказала Стасия, - кстати, о порядках в Мерцабо. Расскажи мне, пожалуйста, что ты знаешь о жрице Затмения.

Просьба привела его в чувство. Стыдно даже стало. Не вовремя всё это на него нашло. Действительно, не до того. Естественно, что Стасия хочет узнать о жрице. Ей со жрицей переговоры вести.

Он овладел собой, чуть расслабился, поудобней устроился на сиденье.

- К сожалению, не очень много. Мой учитель жрецов недолюбливал и особо о них не распространялся. Кто ж знал-то, что так получится, что мы сюда попадём…

- Да, это трудно было предвидеть, - со смешком заметила Стасия.

- Да. В общем, жрица Затмения – это жрица богини Съямитайль.

- А при чём тут затмение? Затмение же – это когда Солнце днём исчезает, а потом появляется?

- Ну да. Съямитайль – мать Солнца-Шембркайо. Затмение у юормов рождение Солнца обозначает.

- Красиво звучит. А отец у Солнца кто?

- Сти́хий Цремквиэт.

- Сти́хий? Кто это? Стихотворец? Поэт?

- Нет. Это от слова ‘стихия’. Стихия огня. Огненный дух он.

- Понятно. Кстати, ты когда-нибудь видел затмение?

- Видел один раз, зимой. Пугающе.

- А сама Съямитайль – чего богиня?

- Если не ошибаюсь, богиня неба и богиня ткачества.

- Сразу и того, и другого? Почему?

Касьян задумался, ища в памяти обрывки рассказов Иринея. Тот, действительно, замыкался или переводил разговор на другую тему, когда дело касалось жрецов. Впрочем, Касьяну тогда плевать на них было. Знать бы, что однажды он будет мучительно вспоминать каждое слово, созерцая из тряской колесницы юормийскую пустыню.

- Это всё взаимосвязано. Съямитайль соткала голубое небесное покрывало. Поэтому небо и ткачество. А, ещё она…

Он вспомнил и снова смешался.

- Что?

- Богиня любви.

Стасия чуть улыбнулась. Ему показалось – со значением.

- Как любовь связана с небом и шитьём?

Нет, она уже смеялась.

Сердце поднялось к горлу и перекрыло дыхание.

Она издевается? Она понимает, что с ним происходит?

Нет, это невозможно. С чего бы ей понять? Внешне между ними ничего не изменилось.

- Игла Съямитайль пронзает сердца, вызывает в них любовь, - медленно проговорил Касьян. - Если нить свяжет два сердца и останется целой, будет любовь на всю жизнь. Если порвется – в сердце останется рана.

- Сердце иглой пронзить – это больно. - Она всё ещё посмеивалась, шутила, это было заметно.

- Больно. – Сил улыбнуться в ответ он в себе не нашёл.

- Хм.

Стасия потёрла рукой подбородок и задумалась, умолкла. Отвернулась, посмотрела в окно, там проплывала иссушённая пустыня, выбеленная зелень, выбеленная розовость, выбеленная синева. А выбеленная чернота? Такое может быть?

Он тоже молчал, пытаясь – не слишком своевременно – исследовать себя самого, понять, что привело его в это странное полуболезненное состояние – то ли оно, что называют любовью?

Ириней не учил этому. Темы любви он не избегал, как многих других, но ничего определённого не говорил. Задумчиво усмехался.

- Тут не подскажешь, Касьян. Каждый разбирается, как может.

Вот он и пытался разобраться. Получалось плохо.

В Изберилле ведь не было у него ничего подобного.

Хотя… разве не было? Почему он так не хотел, чтобы Стасию выдали замуж за Дарро?

Его озарило. Он давно ходил по краю этой пропасти, да что там, по самой пропасти ходил, по воздуху. А сорвался в неё только по дороге в Талаям, когда пропасть разглядел.

Так-то. Бывают бездны, которые не опасны для тебя, пока ты о них не знаешь.

Так шьёт игла Съямитайль…

Он опустил голову, зажмурился, провёл рукой по глазам.

- Касьян.

Пока он вспоминал, Стасия успела повернуться обратно.

- Касьян, ты чего?

- Голова что-то кружится, - ответил он, даже не слукавив.

- Тяжело в этой пустыне. – Её голос прозвучал сочувственно. Она сунула руку за сиденье, достала кожаную бутыль с водой. – Выпей.

Он отстранился.

- Спасибо, не надо.

Вода была большой ценностью здесь.

Стасия нахмурилась.

- Касьян, пей. Это приказ, если хочешь.

Он не стал спорить. Вскинулся, протянул руку за бутылью. Их пальцы соприкоснулись, и его словно молнией ударило.

Головокружение меньше не стало, скорее наоборот. Но какое же это счастье… он глотнул тепловатой воды, божественный напиток, принятый из рук воплощённой небесной царевны.

Пару глотков, не больше…

- Пей, не бойся. У меня есть.

Ещё с час она засыпала его вопросами. Про Юоремайю, про жрецов, про божественную Съямитайль…

- Ты много знаешь.

Это не могло ему не польстить. Но он ответил то, что думал.

- Гораздо меньше, чем нам сейчас нужно.

- Слушай, а откуда тебе это всё известно?

- От учителя, Иринея. Он много жил там.

Стасия посмотрела на него так, словно хотела ещё что-то узнать, но не решалась. Что бы это могло быть?

- Если что-то ещё нужно – спрашивай.

Ему страстно хотелось быть ей полезным.

- Д-да… Ириней – это ведь тот человек, который когда-то привёл волков в Изберилл?

Вот это было неожиданно. Касьян вздрогнул.

- Да, это он. Стасия, ты что-то об этом знаешь?

Стасия развела руками.

- То же, что и все. Он приехал в Изберилл из Юоремайи, его охотно приняли при дворе, но тут начались непонятные смерти людей от нападений волков. Иной раз прямо в городе. Он уехал, не знаю, куда, и волки исчезли.

Это Касьян как раз знал. В Синь Ириней уехал. На край света. Через Вехи и Ожерелье.

- Ириней убил потом этого волка, - пробормотал Касьян, словно оправдываясь. - Но он очень не хотел его убивать почему-то. Тянул до последнего.

- Так ты тоже ничего не знаешь?

- Нет. – Он вздохнул. – Ириней ничего не рассказывал. Но я видел, что его до сих пор мучает эта история с волком. Да и меня тоже стала, когда я понял, сколько народу погибло. Лучше б я знал точно, что бы там ни произошло... Ириней… понимаешь, я ж сирота, он вместо отца мне.

- Я понимаю, - мягко сказала Стасия. – Знаешь, если тебе будет легче, я не слышала, чтобы кто-то обвинял его. Считали, что на нём лежит какое-то проклятье.

Он встретил её взгляд, внимательный, участливый, словно смотрела на него небесная царевна, и снова захолонуло сердце.

Из колесницы Касьян вышел, как пьяный. Даже ногой в стремя не сразу попал.

***

Впрочем, после первого разговора со Стасией он как-то смирился со своей участью, начал привыкать к этому полу-наслаждению, полу-пытке.

Всё хорошо. До Мерцабо ещё вечность ехать. Около недели.

Порой невыносимо хотелось признаться, но он понимал, что этим лишь усложнит жизнь Стасии. Да и поверит ли она ему? Вдруг, ни с того, ни с сего…

Ещё записка эта проклятая, от наёмного убийцы. Он припомнил её слова. Нет, в ней не было и тысячной доли того, что он переживал сейчас.

- Я просто никогда бы не осмелился такое тебе написать. Даже если…

- Не скрою, мне было приятно, но подозреваю, ты так трогательно написать и не сможешь, Ещё скажи, что в этом что-то есть.

Не мог он ни написать, ни сказать…

Не зря Рокот, человек многоопытный, велел ему сразу уезжать после этой истории.

Нет, а если бы Стасия не была царевной? На миг только представить, пожалуйста, только на миг, не более… Если бы она была простой девушкой? Как бы она отнеслась к нему тогда?

Грёзы клубились, становились вещественными и осязаемыми, смешивались с песком юормийской пустыни, с горячим пыльным ветром, с солнечным блеском. Пересыхали губы. Но жажду он почти не замечал. Его томила жажда иная.

***

Пустыня понемногу раскрывалась перед путниками. Лишайники были не единственным проявлением жизни в ней. Шныряли в их тени суслики, для которых то был высокий лес. Выползали из песка рогатые жуки. Порой ускользала в сторону змея.

Как-то утром забралась на обод колеса крупная, в ладонь, ящерица.

Стасия уставилась на неё, как на диво дивное, и немудрено – то было на редкость красивое создание. Зеленоватая чешуя ящерицы переливалась под солнцем. На спине стоял, словно маленький парус, красный гребень.

Ящерица поблёскивала чёрными глазками и словно улыбалась. С виду она была само очарование.

- Ух ты, какая… - Касьян подошёл. – Её надо с обода убрать.

- Не трогай лучше, - с осторожностью заметила Стасия. – Палкой столкни.

- Да ладно, смотри, она хорошая.

Касьян, недолго думая, взял ящерицу за гребень и посадил на ладонь. Поразглядывал несколько мгновений, опустился на колено, положил руку на плоский камень.

За спиной раздался странный звук, то ли вскрик, то ли хрип. Ящерица, не спеша, слезла с руки Касьяна, зыркнула глазками и проворно соскочила вниз, исчезла. Только лишайники заколыхались.

Касьян оглянулся и встретил потрясённый взгляд Ламиль-Фа.

- Она ядовитая. Смертельно. – На лице её в первый раз отображалось какое-то чувство. –Тебе безумно повезло, мальчик.

Надо же. Он посмотрел на ладонь, потом невольно благодарно прикоснулся к рукояти меча.

Конечно, повезло. Ему всегда везёт. Есть ли предел прочности у этого везения?

- А такая красивая, - пробормотал он.

- Такова Юоремайя… - сказала Ламиль-Фа с мечтательным выражением.

Стасия гневно уставилась на него. Касьяну показалось, она с трудом удерживается, чтобы не дать ему затрещину.

- Я ведь предупреждала!

Он виновато закусил губу, потом рассмеялся.

- Ну ладно, ничего же не случилось.

Не ответив, Стасия влезла в колесницу и сердито задёрнула занавесь.

Однако её злость даже обрадовала Касьяна. Значит, ей не безразлично, что с ним будет.

Конечно, не безразлично, подсказал голос здравого смысла. Остаться на этой чужой земле без переводчика.

Но всё равно хорошо на душе стало.

Глава 7.3. Юоремайя

Стасия, кстати, знала юореми. Но плохо.

- Я лучше знаю язык махиола, - обмолвилась она как-то. – Меня же туда хотели замуж отдать. Но не отдали почему-то.

- Ты расстроилась?

- Вот уж нисколько, - фыркнула Стасия.

***

Костёр ночью не зажигали, но часовых оставляли. Сидели по одному, порой по двое, говорили о том, о сём.

- А она неплохо выглядит, эта Ламиль-Фа… - заметил как-то Берчет такой ночью.

- Она очень надменная. Да и лет ей лет уже не мало, - удивился Касьян.

- Для тебя, конечно, была бы старовата, а мне так и ничего. Но да, она серьёзная женщина. К ней так просто не подойдёшь.

Касьян кашлянул.

- Берчет, а правду говорят, что у тебя в каждой деревне под Избериллом подруга есть?

- Кто это так говорит? – засмеялся Берчет. – Не в каждой. Всего в двух. А, нет – в трёх.

Касьяну тоже стало смешно. Похоже, Берчет в вопросах любви разбирался хорошо.

- Они друг о друге знают?

- Конечно, знают. Я ж не обманщик какой-нибудь.

- Как у тебя это получается?

- Просто я хороший и весёлый человек, вот они меня и любят. Вообще женщины, Касьян, лучше и благороднее нас. Я так думаю.

- Наверно. Слушай, Берчет…

- Что?

Касьян хотел спросить, как поступить, если между тобой и любовью – стальная стена. Но сдержался. Два и два сложить – дело нехитрое. Берчет догадался бы сразу, о чём речь.

Интересно, что бы он сказал? Предостерёг или благословил?

- Н-нет, ничего.

***

Наконец, местность изменилась. Отряд вышел к Мерце. Мерца, неширокая река, вытекала с гор, делала петлю на плоскогорье, и снова уходила в скалистое ущелье, чтобы потом кипящим водопадом влиться в Актармо.

Где-то в этой петле был некогда возведён град Мерцабо.

После пустыни река с её тростниками казалась чудом, видением. Плескалась рыба.

По заводям скользили золотистые водомерки.

Касьян, спустившись к реке за водой, долго на них смотрел. Казалось, они выписывают на тёмной глади тайные знаки. Лькеха какая-то знаменитая была про водомерок, теперь понятно, почему.

А, вот.

Водомерки всегда скользят по поверхности,

Легковесные, тонконогие.

Не могут взлететь, чтобы узнать связь явлений,

И погрузиться в глубины, чтобы понять их суть.

Человек им подобен.

Наш век – век водомерок.

Мы скользим по поверхности,

Высот и бездн не постигая ничуть.

Он пробормотал это вполголоса. Усмехнувшись, зачерпнул воды, и золотистые водомерки метнулись в разные стороны.

Вставая, Касьян увидел рядом Ламиль-Фа. Юорма с любопытством смотрела на него. Не слишком одобрительно почему-то.

- Ты не понимаешь лькехи, мальчик, - вдруг сказала она. – Да, ты знаешь слова, но ты не чувствуешь их смысла. Не содрогаешься от их горечи. Тебе неведома бездна отчаяния, которая за ними таится.

Она говорила на триладийском. Она вообще не говорила с ним на юореми, то ли не желая его утруждать, то ли, наоборот, считая его недостойным использовать этот язык. Впрочем, Касьяна это не беспокоило, тем более что Ламиль-Фа была немногословна.

Не обиделся он и сейчас. Юорма была совершенно права, он и впрямь обо всём этом понятия не имел.

- Для чего нужны лькехи, достойная Ламиль-Фа?

Юорма взметнула брови.

- Для разговора с богами. А ещё лькехи нужны, чтобы увести душу со стези порока… или чтобы привести её туда.

Очень понятно, да.

***

Снова говорили со Стасией.

В числе прочего он рассказал о Белом олене в древнейшем храме Мерцабо.

- Белый олень… - пробормотала Стасия и стиснула ладони.

- Всегда хотел узнать, что он такое, - мимоходом заметил Касьян.

У неё расширились глаза.

- Никогда не говори так!

Он посмотрел на неё, чуть улыбнулся.

- Почему?

- Ты не знаешь, что он делает с людьми! – с жаром воскликнула Стасия. - А я знаю. Я видела.

Государь Юталл, запоздало вспомнил Касьян. Небо, она ж совсем маленькая была.

- Неужели… - осторожно спросил он, - неужели ты это помнишь?

- Помню, - просто сказала Стасия. - Это страшно. Я тогда боялась очень отца.

Он, не успев подумать, на миг легонько коснулся её пальцев – ощущение это преследовало его потом остаток дня.

- Не вспоминай об этом.

Стасия не отняла руку. Может, просто не успела. И её мысли занимало другое.

- Нельзя думать о Белом олене. Нельзя призывать его. Никогда.

Она повторяла это снова и снова, настойчиво, убедительно, пылко, и в голосе её звучала тревога.

- Понял, - солгал Касьян.

Будто это от него зависит. Как ни отвлекайся, всё равно думается. Даже сейчас, когда голова была занята совершенно другим, он об этом вспомнил. Сколько человек уже сказало ему – не надо этого делать? И всё без толку.

Все боятся. Но ведь это неправильно – отворачиваться от опасности? Белый олень может явиться хоть в лесу, хоть в этой пустыне, хоть даже в море. Разве не так?

***

То были рыцари, полные сил,

И каждый ложе со мной делил

И в верности клялся. Чтоб клятвы святой

Они не нарушили ложью пустой,

Велела я ныне

Сгубить их в пучине…

Как печально плывут мертвецы!

Гейне, “Пфальцграфиня Ютта”

Уже немного оставалось. Вечером остановились на возвышении у Мерцы. Далеко видно и вверх и вниз по течению.

- Похоже, лодку унесло, - громко сказал кто-то.

По реке неторопливо скользила украшенная ладья. В ней никто не сидел.

Когда она приблизилась, стало видно, что в ней лежит человек. В дорогих доспехах, с закрытыми глазами, со скрещенными на груди руками.

Погребальная ладья.

- Что это? – настороженно спросила Стасия.

- Воин, погибший в бою? – предположил Берчет.

Касьян покачал головой, обеспокоившись.

- Интересно, с кем воюет Мерцабо?

Берчет хмыкнул с беспечностью человека, проведшего жизнь на ратной службе.

- Мало ли… Это всегда найдётся, с кем.

Ламиль-Фа опустилась на колени, протянула руки к реке и стояла так, пока ладья не миновала путников, неся свой печальный груз к бездне, к морю Актармо.

Из уважения к её обычаям все замолчали.

Наконец, юорма встала, всё ещё провожая взглядом ладью.

- Кто это может быть, достойная Ламиль-Фа? – спросила Стасия.

- Это возлюбленный жрицы Затмения, - торжественно ответила юорма. – Только их так хоронят.

Берчет свистнул.

- Похоже, не вовремя мы. Жрица грустит, небось.

Ламиль-Фа посмотрела на него с неодобрением, примерно как на Касьяна, когда застала его за чтением лькехи. Нет, с ещё большим неодобрением.

- Разумеется, нет. Тот, кто становится возлюбленным жрицы, отправляется к первоначалу Съямитайль, через срок, когда Иркхил трижды явит свой полный лик.

Берчет почесал в затылке, обдумывая полученные сведения.

- Правильно ли мы понимаем, - осторожно спросил Касьян, переведя слова юормы в более понятные выражения, - что того, кто становится возлюбленным жрицы, убивают через три месяца и отправляют вниз по Мерце в погребальной ладье?

- Если вам так понятнее – да, - ответила Ламиль-Фа. – Только в день затмения можно стать возлюбленным жрицы и остаться в живых. Но встретить такую ладью – добрый знак.

- И много желающих стать возлюбленным жрицы? – заинтересованно спросил Берчет.

Ламиль-Фа снова смерила его неодобрительным взглядом. Но долгое время в Талаяме приучило её к дерзости триладийцев, так что она ответила, правда, сухо и кратко:

- Много.

- Ха, - сказал Берчет и задумчиво проводил глазами ладью. - Хотелось бы посмотреть на эту самую жрицу.

- Только посмотреть? – хохотнули из отряда.

- Да, только посмотреть, причём не очень приближаться.

Стасия сердито одёрнула его и прошипела:

- Прекрати, Ламиль-Фа обидится.

Берчет покосился на юорму, приложил руку к груди и поклонился.

- Прости, достойная Ламиль-Фа. Не думал тебя задеть. Я лишь хотел… э-э… лучше понять ваши нравы.

Юорма сдержанно кивнула – да, да, отвяжись только.

Берчет скромно удалился. Чуть позже Касьян подошёл к нему, тот, продолжая ухмыляться, спросил:

- Вот скажи мне, Касьян… Ты человек учёный. Если это у них добрый знак, то какие же тогда дурные знаки?

Касьян честно признался, что сие ему неведомо, и он предпочёл бы обойтись без этого знания.

***

А на следующий день вдали появились шпили Мерцабо – узкие длинные серебристые капли – воплощённый призыв дождя, так необходимого в этом краю.

Ириней. Ожидание

Сроки вышли.

Касьян не приехал. Может, искушениям поддался, может, сгинул где-то.

Неизвестно, что хуже.

От ударов судьбы душа покрывается твёрдым панцирем, как орех скорлупой. Съёживается там и замирает. Не видно её и не слышно. Наверно, больно ей там. Тесно.

Больно ему или нет, Ириней не знал, но не знал также, что делать дальше. Непривычно.

Спустился зачем-то в пещеру, долго смотрел на Белого оленя.

Касьяна так захватывала эта опасная химера. Может быть и…

Кто знает…

Вернулся.

Умом он понимал, что Касьяна много чего могло задержать, но ничего с собой поделать не мог. Теснило в груди. Тоска.

Хотелось опустошить сознание, только внимать шуму леса, плеску воды и голосу ветра. Но это было ему недоступно. Разум, увы, вечный двигатель, работает безостановочно, пока его носитель не сломается окончательно.

Он смирился. Хорошо, ладно. Вы лезете ко мне, назойливые мысли. Приходите, побеседуем. Мне всё равно нечего делать.

Они пришли и устроили ему допрос.

Ты так свято веришь в свою науку, в силу разума, сказали они. Но есть же необъяснимые вещи, согласись.

Какие?

Их множество. День затмения, помнишь?

Ириней невесело усмехнулся. Он тогда чуть сознание не потерял, наблюдая за этим действом. Но это как раз не удивительно, ведь всё-таки…

Вот то, что произошло потом, действительно не поддаётся объяснению.

А, хватит об этом, гори оно всё… Счёт в твою пользу, тоска моя.

А Пустошь помнишь, Мёртвую Пустошь? Жрецы Мерцабо ведь объясняли тебе, что слышно там?

Глупости. Мало ли что может быть услышано в таком месте. Пар из расщелины выходит или лава кипит.

Хорошо, хорошо – а Белый олень? Что он такое?

Не знаю.

Он почувствовал себя загнанным в угол.

Мир сложнее, чем тебе хочется, да? А книга, в которой ты пишешь? Не странные ли у неё свойства? А ошейник у волка как действовал?

Я же не утверждал никогда, что могу объяснить всё и сейчас. Я говорю лишь о подходе к познанию, что позволяет нам приблизиться к истине через опыт и доказательство.

А! Начались отговорки?

Нет. Путь познания труден.

Хорошо, когда есть, у кого учиться. А то уж давно ищешь сам пути, ощупью впотьмах.

Какая же это утомительная, мучительная, кропотливая работа. Тяжким трудом человек платит за миг озарения.

Но когда хоть раз этот миг испытаешь, начинаешь искать его снова и снова.

Хорошо, когда есть книги. Иначе пишешь сам, восполняешь эти пробелы. Но ты идёшь первым.

И когда ты нащупываешь строй явлений, мироздание подбрасывает тебе новое явление, ломающее порядок. Эта бесконечная игра, когда твоя картина мира рассыпается на глазах, и ты, стиснув зубы, снова и снова складываешь её в единое целое.

Нет конца тому пути.

Конца нет. Он посвятил жизнь химере, изнурительной гонке за знанием, не несущим пользы. Кому какое дело до того, шар ли Земля?

Она всё же шар, упрямо настаивало что-то внутри.

Да, пускай, но смысл это подтверждать, доказывать – к чему это?

А если ни к чему, в чём тогда смысл человеческого существования?

Ириней очнулся от задумчивости. Он сидел, облокотившись на стол, и вечерело уже.

Что за бессвязные противоречивые мысли… Не испытывал он такой безысходности никогда раньше, что бы с ним ни происходило.

Не отчаяние, нет. Усталость просто. Безмерная.

Вдруг остро замерцала боль в давно зажившей ране, забытой много лет назад. Он прижал руку к рёбрам, сдержал вздох, хотя мог и не стараться, всё равно никто бы не услышал, хоть кричи.

Старею я, что ли? Наверно, пора уж.

В один из таких потерянных дней он дошёл до Сини, продал мелкий камень-самоцвет, купил бутыль крепкой медовухи.

***

Хмель не остановил и не задержал работу разума вхолостую, но дал размышлениям иное направление.

Нет, сперва Ириней ещё думал с удивлением об этой усталости, о грузе лет, обрушившемся на него так внезапно, словно груз этот был над ним подвешен, и с исчезновением Касьяна оборвалась верёвка, на которой он висел.

Потом, когда бутыль начала понемногу опустевать, в памяти стала вставать Юоремайя.

Не те мрачные воспоминания, которые тревожили его раньше. Просто виды этой земли. Юормийская пустыня, выбеленная солнцем. Бледные краски, серый песок. Только яркая ящерица быстро пробегает, оставив за собой бороздку.

Почему-то даже хорошо стало, спокойно. Он не шевелился, боясь спугнуть это настроение, боясь вернуться к своим мучительным думам.

Раздался скрип. Ириней вздрогнул, вскинулся.

Напротив сидела, сплетя пальцы на груди в замок, нежданная гостья, бабушка Мара, смотрела на него внимательно. Ему сперва показалось, она какая-то воздушная, бестелесная, словно бы образ её.

Чушь. Никого здесь быть не может.

Удивлённый донельзя, он протёр глаза ладонью. Бабушка не исчезла. Напротив, она окончательно стала явью, с шумом передвинула стул и устроилась на нём поудобнее.

- Ну и зачем это, чародей? – укоризненно спросила она, указывая на бутыль.

От звука её голоса Ириней окончательно понял, что не спит.

- Устал, - коротко ответил он.

Помолчал минуту и добавил:

- Ты же знаешь, что я не чародей. Я учёный.

- Это не важно.

- Важно. В тебе больше чародейства, чем во мне. – Он щёлкнул по бутыли. – Выпьешь со мной?

- Ну, раз приглашаешь, налей. Тебе меньше достанется.

Ириней поднялся, достал с полки вторую кружку. Пол под ногами взбрыкнул, но потом встал на место.

- Как ты сюда попала, бабушка Мара? – спросил он, усаживаясь обратно.

- Пришла из Сини. Далековато уж для меня, кончено. Но ничего.

- Ты меня искала?

- Искала.

- А как нашла?

- Очень просто. Пещера.

- Что – пещера?

- Про большую пещеру как-то обмолвился Касьян. Я же знаю, где она.

Вот так поворот.

- Откуда? – удивлённо спросил Ириней. – Ты ж не была здесь никогда.

- Вот ещё. Это ведь мой родной лес. Я знала о пещере задолго до твоего прихода сюда. Это сейчас все боятся сюда забрести.

- Вот как, - он чуть улыбнулся. – Не сообразил.

- Даже задолго до твоего рождения я о ней знала, - уточнила бабушка Мара.

- Надо же. - Ириней вдруг рассмеялся. Нет, старость ещё далека. Кто-то ещё стоит между ним и вечностью.

Непонятно, зачем она пришла, но спасибо, что пришла и напомнила ему об этом.

Он налил ей, сам тоже отхлебнул из кружки.

- Что ты хотела от меня, бабушка Мара?

- Касьян не вернулся, - строго сказала бабушка Мара.

Ириней помрачнел.

- Нет, - ответил он, хотя бабушка Мара и не спрашивала.

- А ты почему здесь?

- А где мне быть?

- Поезжай в Изберилл.

Изберилл. Стольный град. Лучезарная столица. Зачем ему туда?

- Зачем? Касьян до него не доехал, скорее всего, - равнодушно обронил Ириней.

- С чего ты взял?

Он не ответил.

Она заговорщически наклонилась к нему через стол.

- Ириней, да, он мог пропасть на пути туда. Тогда, если удастся, ты хотя бы узнаешь, как это было. Но он мог и доехать. Он мог сделать то, что должен был сделать. Тогда ты закончишь то, что вы начали.

Ириней, учёный человек, составитель научных трудов, советник царей, молча посмотрел на старуху, прожившую жизнь на краю света.

Да. Он в этом направлении вообще не думал, но да.

Во дворце наверняка Иллания до сих пор, она всё записывает. Впрочем, даже если на её месте кто-то другой, он делает то же самое. И записи там остались в любом случае. Это если что-то случилось с Касьяном не на пути туда, а на обратном.

Могло и так быть.

Могло, запросто. Человека, допустим, и нет уже, а записи есть.

А с человеком что угодно произойти может.

Словно трещина прошла по панцирю, сковавшему душу, и осталась она уязвимая, без защиты. Правильно говорили мудрые люди, ни к кому не привязывайся сердцем… Сколько раз уж проверено.

Он оперся локтями о стол, опустил голову на руки.

- Не зря, стало быть, я приплелась сюда, - промолвила бабушка Мара. – Ладно тебе. Найдётся Касьян.

И погладила его по плечу.

***

Ириней выпрямился, вздохнул.

- Спасибо.

Улыбнулся ей.

- Бабушка Мара, ты бывала в пещере. А ты знаешь, что есть в пещере внизу?

- Вот это не знаю, туда во тьму не спускалась, а что там?

- Пойдём, я покажу тебе.

Глава 7.4. Юоремайя

Мерцабо

Мерцабо. Бесплотный какой-то город. Как видение в пустыне. Чужой.

Касьян очень боялся дня прибытия – а ну как развернут, если не чего похуже. Но их впустили.

Стасия величественно представилась, став такой, какой он видел её однажды в Изберилле, перед приёмом махиола. Касьян острее ощутил пропасть между ними, огорчился, потом вспомнил, что несколько дней назад сам хотел эту пропасть копать, запутался в собственных намерениях и плюнул. Тем более что надо было работать, и это оказалось тяжело.

Храмовый город… Огромные сооружения из светлого серо-голубого камня, розовые плиты мостовых, белые округлые валуны разложены тут и там. Низкорослые хвоистые кусты, тоже круглые. В небо уносятся каплевидные шпили, тонкие, длинные, только туч не видно, которые могли бы обронить эти капли. Всё яркое, полыхает под солнцем. Яркость неприютная.

Приходили жрецы. Вещали многословно, приходилось ухватывать их речь, и тут же передавать Стасии, слушать и говорить одновременно. От этого голова шла кругом.

Порой он совсем не понимал смысла – все слова знал, в предложения складывал, но уловить, что они имеют в виду, не мог.

Хорошо, в первый раз это быстро кончилось. Через полчаса он был как лимон выжатый.

Выяснилось, что жрица Затмения совершает некий обряд, который нельзя прерывать, но через несколько дней будет готова принять триладийскую царевну.

Ожидание. Впрочем, они и не торопились. Всё равно нужно было дождаться известий из Алматиля.

Второй день.

Касьян смотрел из окна на торговую площадь. Занятная тут была торговля, как он успел понять. Торговали заклинаниями, списками лькех, оберегами, ковриками плетёными с таинственными знаками. Где продавалось нечто более полезное, скажем, еда или оружие, он пока не понял.

Впрочем, какая разница, еду дают, а оружие у него есть.

Хотя наблюдать всё равно надо. Никуда не делось поручение Аристарха – то самое, из-за которого он, собственно, сюда попал.

“Считать всё… сейчас вас может занести в такие сферы, куда наши люди попадают редко”.

Вот и занесло. Может, удастся выбраться отсюда живыми, тогда любая мелочь понадобится.

Начало дня. До вечера – вечность. Впереди – неведомое. Касьян вдруг почувствовал неуверенность и острую тоску по Триладе, по её замшелым лесам, бликам света на тёмной воде озёр и искрам земляники в сплетении травинок. Почему-то больше всего тосковалось именно по этой землянике, невозможность почувствовать её вкус здесь и сейчас казалась почти нехваткой воздуха.

Касьян тряхнул головой с досадой. Некогда. Сегодня Стасия будет говорить со жрецом Цремквиэта, как его зовут, Таулмареф, вроде.

Почему-то он не ждал от этой встречи ничего хорошего.

***

Храм Цремквиэта. Огромная ступенчатая пирамида. Внутри – пустота. Пол с красными полосами, напоминавшими реки - не то огня, не то крови.

Они шли вчетвером – Стасия, Касьян, Берчет и ещё один воин из охраны. А, нет – был и пятый, младший жрец, который пришёл их проводить. Он и подвёл их к странному сооружению, похожему на клетку с золотыми прутьями.

Зашёл туда сам, сделал приглашающий жест.

Если у кого и были колебания, виду никто не подал. Убить их могли и без всяких ухищрений.

И когда все зашли внутрь, клетка дрогнула и стала возноситься вверх.

Касьян встретился взглядом с Берчетом. Тот усмехнулся краем рта и пренебрежительно проворчал:

- Баловство. Надеюсь, эта люлька не сломается.

Касьян тоже очень на это рассчитывал.

Не ломалась, поднималась себе и поднималась, хотя что-то и поскрипывало. Вознеслась к потолку храма, а потом и сквозь потолок.

Да, и вознеслась в царство бестий.

За золотыми прутьями явилась чёрная решётка, за которой свободно бродили крупные мощные звери, похожие на тигров, но серые, цвета здешнего песка. Глаза у них были рыжие, отдающие в красноту.

Увидев людей, хищники оживились. Самый крупный подошёл к решётке, взревел, подняв голову, оскалив жёлтые клыки. До него было близко – только руку протяни.

Самое жуткое – в этом зверинце валялись окровавленные останки. Человеческие.

Касьян порывисто шагнул вперёд, отодвинув Стасию, встал перед ней, загораживая ужасающее зрелище.

Хищник протянул лапу с огромными когтями сквозь решётку, но до клети не достал.

- Это ещё что? – резко кинул за спиной Берчет, обращаясь, видимо, к их сопровождающему.

- Яргодм, - чирикнул тот. Похоже, Берчет держал его за горло, поскольку дальше прозвучало совсем неразборчиво.

Но Касьяну этого было достаточно. Ириней рассказывал, точно. Яргодм. Властелин юормийских пустынь.

От рыка яргодма сотрясался храм Цремквиэта.

В голове Касьяна вдруг включился странный вычислитель, работавший сам собой, независимо от его воли. Так, берёзовый тигр кажется с виду гораздо крупнее. Но он гибок, строен, а этот зверь приземист, плотно сбит, может и потяжелее будет. Лапа у яргодма широкая, больше, чем у тигра. Но короче. Вообще тигр красивее, надо отметить, Касьяну ли этого не знать? Он в берёзовом лесу обитает, потому и полосатый. А этот – в выбеленной пустыне.

Тьфу, нашёл время сравнивать! Он смотрел хищнику в глаза, держась за оружие, загораживал собой Стасию, и думал о причинах окраса этих проклятых кошек. Яргодм облизывался. Радужки его лучились красным, и посередине чёрным углём тлел зрачок.

Их клетка, не торопясь, продолжила путь, двинулась далее, выше и выше, к острию пирамиды. Яргодмы уплыли вниз. Потом лязгнуло что-то, и клетка остановилась.

Провожатый отомкнул дверь, и Берчет со спутником прошли вперёд, насторожённые после увиденного, ладони на рукоятях мечей.

Кто-то тронул Касьяна за рукав. Он повернул голову и встретился взглядом со Стасией.

- Спасибо, - она улыбнулась ему.

Касьян смешался, чуть махнул рукой – ладно, всегда пожалуйста. Безумно хотелось коснуться её в ответ, но он не осмелился, боясь себя самого, боясь вспышки молнии, которая даже при случайном прикосновении к ней почти ослепляла его.

- Ты сильно испугалась?

Привлечь её к себе, пока никто не смотрит… нет, может, ну её, вспышку, пусть слепит?

Стасия вернула ему разум, отрицательно покачав головой.

- Зверей - не очень. Ну да, нам показали смерть и дикую кошку. Переживу, у нас тоже всякое приходится видеть. Но… Я ведь царевна, я понимаю эти игры. В нас хотели вселить страх, зачем? Конечно, может у них тут так принято…

- Сейчас выясним, - обещал Касьян.

Самонадеянно. Поди угадай, что придёт в голову жрецам Мерцабо…

Таулмареф.

Огромный человек, весь какой-то квадратный. Он казался ходячей частью пирамиды. Тяжеловесно говорил, тяжеловесно двигался.

- Не удивляйся увиденному там. – Главный жрец Цремквиэта указал вниз, в пол. - К свету можно вознестись только через страх и страдание.

- А те, кого звери растерзали, тоже хотели к свету вознестись? - пробормотала Стасия вполголоса, услышав перевод.

Касьян с сомнением покосился на неё.

- Это так ему и сказать?

- Нет, ты что, с ума сошёл? Раздражать его нам не нужно. Скажи, что я восхищена его мудростью, чтоб ему...

Таулмареф снисходительно кивнул.

- Я говорю о свете, над которым властвует Цремквиэт, - пояснил он. - Иные скажут - это свет подземный, тусклый. Но мы в Юоремайе знаем, что без подземного огня не было бы сияния небесного.

- В твоих словах глубокий смысл, жрец. Я подумаю над ними.

- Что привело тебя сюда, триладийская царевна?

Стасия скромно опустила глаза.

- Я хотела поговорить со жрицей Затмения.

Таулмареф взглянул на неё из-под полуприкрытых век.

- Всё, что ты хотела сказать жрице Затмения, ты можешь сказать мне.

Стасия чуть поколебалась.

- Хорошо. Я ищу истину. Я слышала, что в Мерцабо есть мудрые люди, которые знают, как возник мир, и в чём смысл человеческой жизни.

- Есть такие люди. Ты хочешь знать о возникновении мира?

- О, да.

- Ну что же. Слушай, некогда, когда время ещё не двигалось, весь мир был камнем…

Получила ли Стасия удовольствие от этой занимательной истории, Касьян не знал. Сам он – не особенно, у него голова кругом шла от этого словопада, из которого нужно было на лету собирать юормийские легенды.

Стасия – вроде ничего, воодушевлённо кивала, вставляя не очень осмысленные восклицания, которые хотя бы переводить не требовалось.

Долго ли, коротко ли, Таулмареф завершил своё повествование. Касьян облегчённо вздохнул. Но преждевременно.

На Стасии надолго остановились глубоко посаженные глаза жреца, казавшиеся колодцами, в коих не увидишь дна.

- Всё-таки странно, почему царевна из рода Гремиталадов скитается по чужим странам ради удовлетворения любопытства?

- Не понимаю, - Стасия изобразила удивление.

- Ты всё понимаешь, - уронил Таулмареф. – Либо ты не царевна – хотя по твоему достоинству и облику ты на царевну похожа. Либо…

- Либо что?

- Вот и я спрашиваю – что?

Касьян говорил медленно, давая Стасии время подумать. Ему самому ответа в голову не приходило. Но подлинную историю про письмо на карте Игры, а потом ещё и про предполагаемое нападение на Мерцабо рассказывать этому человеку было нельзя.

Стасия глубоко вздохнула, поднесла к груди стиснутые кулачки. Глаза её заметались.

- Ты прав, о жрец Цремквиэта. Я расскажу тебе всё. Мудрый Таулмареф, я ищу помощи. Я покинула Триладу, потому что жизнь моя подвергалась опасности.

И Стасия оживлённо поведала жрецу про неудавшееся покушение на неё. То самое, в дворцовом саду Изберилла.

Касьян, дивясь внутри, сохраняя невозмутимость внешне, переводил эту совершенно правдивую историю, которая была сплошной ложью.

Получилось.

- Не бойся, триладийская царевна. - Жрец в первый раз изобразил улыбку. - Тебе ничто не угрожает здесь.

- Благодарю, достойный Таулмареф.

- За ложь строго наказывают в Мерцабо. Рад, что ты смогла убедить меня в своём царственном происхождении.

- Я тоже рада. – Стасия величественно кивнула.

- Яргодмы не рады, - совершенно серьёзно продолжил Таулмареф.

Касьян даже замешкался, думая, стоит ли переводить.

Она молча зыркнула на него – ну?

- Он говорит, яргодмы не рады, - неохотно произнёс Касьян. Краем глаза увидел, как дёрнул углом рта неподвижно стоявший Берчет.

Стасия мило улыбнулась.

- Прекрасная шутка.

- Это не шутка, - сквозь зубы пробормотал Касьян.

- Переводи так.

Таулмареф в ответ изобразил улыбку, которая больше напоминала оскал ягдорма. Потом ноздри его расширились, словно жрец принюхивался к чему-то. Он озадаченно повёл головой, медленно, вправо, влево, взгляд его прошёл по Касьяну, как по предмету неодушевлённому, по дереву или стене, и остановился на мече.

***

Вниз они спустились по винтовой лестнице, минуя яргодмов, вот мелочь, а приятно.

- Опасный человек, - задумчиво сказала Стасия. - Думаю, он обладает способностями, вроде как у наших летописцев, только менее выраженными. Он ложь считывает.

Касьян ухмыльнулся, чувствуя, как только сейчас медленно отпускает дикое напряжение.

- А ты сказала ему святую правду.

- Безусловно.

- Кстати, любопытно, а летописцы тут есть?

- Есть в Алматиле наверняка. В Мерцабо – вряд ли. Жрецы сами чего хочешь напишут.

- Как здесь мило, - добродушно проговорил Берчет. – А со жрицей Затмения так же приятно будет? О ней столько хорошего рассказывают.

Стасия расхохоталась.

- От неё хоть ничего скрывать не надо, - отозвался Касьян. Оглянулся. Солнце ударило в глаза. Ступенчатая пирамида Цремквиэта показалась чёрной.

***

- Вот чего я не понимаю… - спросила Стасия чуть позже. – Помнишь эту легенду, которую жрец рассказывал?

- Да, конечно.

- Цремквиэт же не злой. Зачем все эти ужасы с хищниками… и всё прочее?

Касьян задумался. Что бы Ириней ответил на это?

- Цремквиэт – образ природной силы, стихии земли. Он злым быть не может. А люди, которые за него говорят – могут.

- Неправильно это, - подытожила Стасия. – Но в мире много неправильного.

- Пожалуй.

- Кстати, о хищниках, - вдруг вспомнила она. – Слушай, а ты и правда убил тигра?

- Да.

- Как это у тебя получилось?

- Да просто повезло мне.

Замыслы Таулмарефа

Она слишком глупа, чтобы так лгать. Похоже, она рассказала истинную правду. Если это так, она весьма ценна. Её можно и нужно использовать.

Когда Эоларем сделает свой ход, и он, Таулмареф, займёт подобающее ему место, придёт очередь Талаяма.

Нечего Триладе делать на морях. Необходимо вытеснить её обратно, за Актармийские скалы.

Избавиться от проклятой Игры, от этих нелепых договорённостей, навязанных мошенником Дим Фо.

Будет совсем другая игра, в которой триладийская царевна станет неплохой картой. Это хорошо.

Её переводчик… Нет, сам он ничем не интересен, хоть и неплохо знает юореми. Но его меч… О, Цремквиэт, тут невозможно ошибиться - это меч из того металла, что был опалён молнией при рождении Солнца-Шембркайо. Где только не скитаются подобные ценности. Такой предмет в руках триладийца – сколь кощунственно.

И изъять его не получится – такие вещи не так легко меняют владельца.

Возможно, у них ещё что-то подобное есть. Я чувствую.

А, неважно. Главное сейчас – поставить на надлежащее место жрицу Затмения. Этот день близок.

Глава 7.5. Юоремайя

Встречи со жрицей

Мир наш земной спрятан в коконе небесного покрывала Съямитайль. Внутри кокона есть стройность, упорядоченность и красота. За пределами кокона клубится хаос, и запутанность, и неопределённость.

Там, в занебесье, роятся первозданные твари, ни мёртвые, ни живые до конца, там сталкиваются и разлетаются первозданные камни, там гуляет по бесконечным струнам Белый олень, химера надмирная.

Но ужас не в том, что это всё есть.

Ужас в том, что хаос необходим духу человеческому, ищущему совершенства.

Разве напишешь лькеху, разве построишь храм, разве познаешь любовь, если ты не отравлен хоть чуть-чуть этим ядом?

Человек исполнен противоречий и нуждается в лекарственных целях в толике безумия.

И в том задача жриц затмения, чтобы впускать частицы хаоса в мир по строго вымеренным законам.

***

Жрица Затмения.

Касьян потом долго пытался вспомнить подробности этой встречи. Но не мог. Не мог вспомнить, с чего она началась, что спрашивала жрица Затмения, что отвечала Стасия – через него, конечно. Какие-то обрывки, клочья впечатлений. Порой очень яркие. Но клочья.

Из любопытства спросил у Стасии, у Берчета – оказалось, что у всех то же самое.

Не проста была жрица Затмения.

Но главное всё же осталось в памяти.

Полутемны и прохладны покои жрицы. Заполняет их аромат южных растений. Безмолвный раб играет на мангуре (*), высыпаются из неё металлические звуки, один за другим, то отрывисто, то сливаясь в неумолчное журчание.

(*) Юормийский музыкальный инструмент, нечто вроде барабана с колокольчиками внутри.

На первый взгляд жрица Затмения на живую женщину не очень похожа, более – на куклу необычайного изящества. Лицо у неё белое-белое, губы – бабочкой, оранжевые. Тёмные блестящие волосы подняты к темени, собраны в высокий пучок, и воткнуты в него длинные пики-заколки.

Глаза её раскрашены чёрным, тонкие линии тянутся почти к вискам.

Платье жрицы голубое, странное, воздушное, колыхается вокруг него множество полукружий, похожих на крылья, при взгляде - в глазах рябь (**). Она сидит очень прямо, говорит певуче, голосом сладким, околдовывающим.

(**) Времена и эпохи иной раз неожиданно соприкасаются. Наряды жрицы напоминают творчество Iris van Herpen.

Имя у неё длинное, труднопроизносимое – Альтэсцхомэа.

В ту первую встречу долго-долго говорила жрица о вещах утончённых, но малозначительных.

О цветах.

О дожде.

О пыли в солнечном луче.

О ядовитых ящерицах пустыни.

Касьян терпеливо переводил, хотя и утомительно было. Альтэсцхомэа сперва не обращала на него внимания, подобно Таулмарефу, но где-то через час он заметил в её взгляде, скользнувшем по нему, искру любопытства.

Наконец, жрица Затмения соблаговолила перейти к делу.

- Что привело тебя сюда, триладийская царевна? Ты ищешь убежища в наших землях?

- Не совсем, жрица Затмения.

- Мне передавали, что это так.

- Есть то, что я могу поведать только тебе.

Томная улыбка жрицы.

- Говори же.

Стасия рассказала о письме и о подозрениях насчёт нападения на Мерцабо. Слушая, Альтэсцхомэа постепенно неуловимо менялась. В чём это выражалось, непонятно. Ни глазом она не моргнула, ни волосок в причёске не шелохнулся. Нет, она так и походила на прекрасную куклу, но то была кукла, способная мыслить, решать и действовать. Это отчуждало и пугало.

- В Алматиле действительно непонятные вещи происходили, - произнесла жрица Затмения, внимательно дослушав до конца. – Но они мало волновали меня. Цари могут свергать друг друга, сколько душе их угодно, если они не теряют почтения к богам.

- Принцесса пишет, что её держит в заточении тот человек, который устроил волнения в Юоремайе десять лет назад. Он почитал богов?

- Девять, - поправила жрица Затмения. – Девять лет назад это было, мне ли не помнить. Богов Эоларем может и почитал, по-своему. Но он посягнул на священное равновесие. Он хотел, чтобы жрецы подчинились ему. Точнее, тому, кто был его орудием.

- Кто был его орудием?

- Принц Лемдайо. Сын и наследник государя Тенгара. Несчастный юноша.

- Что с ним случилось?

- Его покарали боги за непочтительность и нарушение древних обычаев. Можно увидеть его могилу у стен этого храма. Стоит поклониться ей, чтобы вспомнить, сколь ничтожно человеческое бытие перед величием первоначал.

Она назидательно посмотрела на Стасию. А потом так же и на Касьяна, хотя его для неё вообще не должно было существовать.

Касьян вдруг осознал, что сперва Альтэсцхомэа говорила очень простыми словами. А постепенно стала выражаться замысловатее и замысловатее.

Он довольно легко с этим управлялся, наловчился уже. Но почему-то появилось смутное ощущение ловушки.

***

- И всё же, что ты хотела от меня, триладийская царевна? – Голос жрицы Затмения сплетался с неумолчным звуком мангуры.

- Предупредить об угрозе для Мерцабо.

- И что дальше?

- Выступить раньше противника, - коротко ответила Стасия.

Оранжевые губы жрицы сложились в тонкую улыбку.

- Смело. Быстры вы на действия, триладийцы. Кстати, в Мерцабо раньше даже войск не было, после тех событий появились. Но сейчас я не вижу подобной угрозы. Кто бы ни был в Алматиле, пока он добивается лишь трона. Даже если это Эоларем.

- Но он хочет разрушить Игру, об этом пишет принцесса Веальиме.

Жрица певуче рассмеялась.

- Так пусть разрушает. Что Мерцабо до Игры?

Стасия заметно смешалась. Договор о Великой Игре был нерушим для триладийцев, да и для простых юормов тоже. Пренебрежение Альтэсцхомэа неприятно поразило её.

- Жрицу волнует только её власть священная, - пробормотала она сквозь зубы. – А сколько обычных людей погибнуть может – ей без разницы.

- Да, похоже, - тихо отозвался Касьян, не переводя, естественно.

- Ты говоришь, - неторопливо продолжала Альтэсцхомэа, - собирается войско для нападения на Мерцабо. Но принцесса об этом не пишет. По моим сведениям, войско идёт на юг, что не очень умно, но не касается жрецов.

Стасия решительно вскинула голову.

- Через несколько дней я смогу получить подтверждение своих слов.

- Когда получишь, тогда расскажи мне об этом. – Жрица благосклонно кивнула. – Всё в этом мире возможно. Предательство в Алматиле меня не удивит, но я не верю вам на слово.

Она вдруг взглянула на Касьяна и произнесла:

Предательство неотъемлемо от человека.

Каждый из нас предаст и предан будет

Тысячекратно. Так движется без помехи

Колесница лет с тяжким грузом судеб.

Предательство. Ощути его на себе,

Насладись им сполна.

Предадут тебя сын и дочь,

И твой друг, и отец, и мать, и твоя страна.

И ничья в том вина.

Касьян перевёл. Эту лькеху он тоже как-то от Иринея слышал. Сути её, правда, не понял, ни тогда, ни сейчас.

Стасия, озабоченная вопросами сугубо деловыми, не оценила достоинства юормийской поэзии. Но брови жрицы недоумённо поднялись.

- Мальчик, ты говоришь не просто хорошо. Ты понимаешь высокий юореми.

- Да, жрица.

Она чуть нахмурилась, словно что-то вспоминая. Взяла в руки веер, помахала им небрежно, и проговорила неспешно:

- Итак, что бы вас сюда ни привело, я рада видеть гостей из Трилады. И я бы тоже вспомнила ваш язык.

Касьян опешил. Альтэсцхомэа повернулась к Стасии и повторила то же самое на триладийском.

Царевна тоже потеряла дар речи. Судя по её лицу, она вспоминала, что успела наговорить о жрице, думая, что та их не понимает.

- Ты думаешь, что могла сказать обо мне нежелательного. Только то, что я безразлична к гибели людей, - благосклонно напомнила жрица, - но не огорчайся, это правда. Не потому что я так жестока. Я ведь воплощение Съямитайль, я мыслю Эонами. Жизнь человеческая так коротка, что не кажется мне большой ценностью.

Стасия вернула лицу спокойное выражение, не без труда, как показалось Касьяну.

- Моё имя сложно для вашего слуха и вашего языка. Когда мы говорим на триладийском, можете звать меня короче – Альтэс. Мы ведь ещё не раз побеседуем.

Она помолчала и повторила по слогам:

- Аль-тэс.

Аль-тэс-цхо-ме-а. Аль-тэс. Аль. Тэс.

Тэс?..

Что-то насторожило его. Где он слышал это слово?

И воспоминание услужливо и живо встало перед его внутренним взором.

Далеко на севере, далеко от городов и дворцов. Лес у Сини. Холодный рдяный рассвет. Человек, спящий у погасшего костра в пещере.

Так не должно быть. Тэс, уедем.

Что?!

Касьян замер, потерялся мыслью в той давней утренней заре. Он продолжал что-то говорить и делать, но совершенно бездумно.

- Эй! – прикрикнула Стасия и провела ладонью перед его глазами.

Касьян вздрогнул.

Жрица уже покинула их. Раб продолжал играть на мангуре.

- Да, извини, задумался.

- Позволь тебе напомнить, что бывает с теми, кто излишне много думает о жрице Затмения, - ядовито заметила Стасия.

Берчет, всё это время безмолвно стоявший за спиной Стасии, предостерегающе погрозил ему пальцем.

- Да, Касьян, ты это, не того…

Что они себе вообразили?.. Касьян отмахнулся.

Из прохлады храма вышли на площадь, полыхающую жаром.

Чуть поодаль колыхалась роща невысоких деревьев, окутанных синим цветением. Деревья всплёскивали ветвями под ветром. Касьян почему-то вспомнил Илланию.

- Вот там, кстати, кладбище у них, - Берчет указал на рощу. – Там, стало быть, этот принц похоронен. Которого боги за нарушение обычаев покарали.

От жары аж в ушах зазвенело. Касьян закинул руку за голову, потёр затылок.

- А пойдём-ка взглянем.

- Могил не видел? – хмыкнул Берчет. – Что ты там найти думаешь?

- Понятия не имею.

Что найти… Да откуда знать, пока не проверишь.

Его вело ни на чём не основанное предчувствие.

В роще у ограды кладбища стоял человек в рваной одежде, с длинными, до плеч, волосами. Руки его были покрыты ссадинами и пятнами разноцветной краски.

Человек держал кисть и выводил по каменной ограде беспорядочные линии. На первый взгляд они казались нелепыми. На второй – тоже. Но в них было нечто завораживающее.

За оградой поднимались из земли могильные камни, частью новые, частью завалившиеся, опутанные вьюном.

- Подскажи, пожалуйста, где могила принца Лемдайо? – обратился к нему Касьян.

Встречный вздрогнул, посмотрел на него непонимающим взором. Помолчал. Касьян уже решил, что ответа не услышит.

Но человек вдруг заговорил.

- Зачем она вам?

Касьян повторил слова жрицы.

- Чтобы вспомнить, сколь ничтожно человеческое бытие перед величием первоначал.

- Дело стоящее. Помню я, как он упал в тот день… день затмения. Но есть то, что сильнее первоначал. – Человек протянул руку. – Могила там.

И указал на белый склеп поодаль.

В склепе хоть попрохладней чуть. Круглое отверстие в потолке – Касьян безотчётно прикинул, что в день летнего солнцестояния лучи упали бы прямо на могильный камень. Сейчас он был в тени, но разглядеть надпись это не мешало.

Берчету и Стасии она, естественно, не сказала ничего. А вот Касьян, и так до сих пор прокручивавший в уме бессвязные слова Иринея в то давнее утро, потерялся окончательно.

Надпись была немногословна. “Покойся с миром”.

Ниже сложный иероглиф имени.

Ещё ниже рисунок. Круг внутри круга. Внешний круг был выщерблен и казался светлее поверхности камня.

Касьян уставился на могилу, как заворожённый. Иероглиф имени был тот же самый. Он мог жизнью поклясться в этом.

- Ничего не понимаю…

Стасия встревоженно посмотрела на него.

- Касьян, что происходит?

Касьян облизнул пересохшие губы.

Про мысли, на которые навело его короткое слово ‘Тэс’, он рассказывать не хотел – то были его досужие домыслы, казавшиеся совершенно невероятными.

Но камень – это всё-таки вещь бесспорная. Что может быть более настоящим, чем камень?

- Я уже видел такую надпись. Далеко очень отсюда.

- Где это?

- После того, как Ириней убил волка, - медленно проговорил Касьян, - он похоронил его, там же, на холме, и на камне выбил вот эту самую надпись, с этим самым именем. Я забрёл как-то туда случайно.

- Но зачем? – озадаченно спросила Стасия.

- Сам хотел бы знать.

- А ты у него не спрашивал?

- Спрашивал, он не ответил.

Стасия недоумённо хмыкнула, развела руками.

- Загадочный человек твой учитель.

- Угу.

А что ещё скажешь?

***

Времени прошло немного, но тянулось оно ужасно медленно.

Стасия обмолвилась мимоходом, что не знает, кто пугает её больше – Таулмареф или жрица Затмения Альтэсцхомэа. Касьян с ней согласился, он и сам этого не знал.

Таулмареф сразу взял быка за рога и предложил Стасии ни много, ни мало – трон Талаяма. На робкое её возражение, что Талаям принадлежит Триладе, лишь снисходительно отмахнулся. Тебе ж бежать из Трилады пришлось, царевна? Лишь справедливо будет отобрать для тебя эти земли. С помощью Юоремайи, разумеется.

Стасия изобразила заинтересованность и нерешительность, жадность и страх. Не сказала ни да, ни нет, затянула время. Опасные настроения у главного жреца Цремквиэта. Интересно – только у него?

Впрочем, уже понятно, что служителям юормийских божеств плевать на договорённости с Триладой.

Жрица Затмения, правда, ничего такого не предлагала. Беседовала с гостями с видимым удовольствием, похоже, это её забавляло. Но и содействовать не собиралась.

За её томной бледностью скрывалась стальная броня. И что-то ещё – изощрённо-ядовитое.

Стасия тщетно пыталась выудить хоть что-нибудь полезное.

- Альтэс, как в прошлый раз удалось изгнать Эоларема?

- С благословенной поддержкой Съямитайль.

- Ты могла бы поведать, как это произошло?

Жрица вскидывала голову, широко распахивала зеленоватые глаза, безмятежно улыбалась.

- Нет смысла рассказывать. Это вам не поможет.

Глава 7.6. Юоремайя

Ламиль-Фа полностью пренебрегла своими обязанностями, поскольку бродила по святыням Мерцабо. Впрочем, Стасия и без неё прекрасно обходилась.

Как-то вечером Берчет сообщил, что к жрице прискакал гонец из Алматиля.

- Откуда ты знаешь?

- Рассказала Ламиль Фа, когда я сопровождал её в храм Съямитайль.

Касьян и Стасия переглянулись, немало удивлённые таким поворотом.

- Как это? Она же тебя терпеть не могла.

- Вовсе нет, - преспокойно заявил Берчет. – Мне просто не сразу удалось убедить её в моем искреннем расположении к юормийским божествам. Но когда она поняла, что я не шучу, то сама меня позвала.

Стасия сложила ладони домиком, поднесла к губам.

- Берчет, а у тебя совесть есть?

- Это тут при чём? Полно её у меня.

- У тебя расположение к юормийским божествам? – еле выговорил Касьян, которого начал душить смех. – Берчет, при нашем положении дел это немного смущает.

- К самим божествам – вообще-то нет, - пояснил Берчет. – У меня интерес к Ламиль Фа. А к ним – поскольку для неё они имеют значение.

- А, тогда ладно.

- Э.. а что гонец сказал? – наконец, спросила Стасия.

- Этого я ещё не знаю.

- То есть, Ламиль Фа не знает? – уточнил Касьян, который никак не мог успокоиться.

Берчет посмотрел на него осуждающе.

- Не знает пока. Кстати, если вы что-то не то подумали, прошу не оскорблять эту достойную женщину своими домыслами.

- Да мы теперь на неё прямо молимся! – воскликнул Касьян совершенно искренне. – А что она ещё рассказала?

Стасия не сдержала смешок. Их взгляды снова встретились, без тени смущения или неловкости. Просто быстрое соприкосновение людей, понимающих друг друга без слов.

Совместное дело сближало. Никто тому не препятствовал.

- Рассказала, что нынешняя жрица Затмения пользуется среди юормов большим уважением, - сообщил Берчет. - Лишь одно вызывает осуждение – она очень нечасто выбирает себе спутников. Только когда обычай совсем уж того требует. Так что нам тогда у Мерцы – ну считайте, повезло, редкое зрелище.

Жрица и Касьян

Касьяну удалось напроситься в местное хранилище книг и свитков. Голова особо не работала. Просто сидел и разбирал всё подряд, что под руку попадалось.

Впечатления были противоречивые. С одной стороны, сведений было много, очень. Накопили их юормы за четыре тысячи лет. С другой стороны, не было в них упорядоченности. Касьян привык к другой школе - к всеобъемлющим обобщениям Дим Фо, к стройности умопостроений Иринея, к скрупулёзной точности Иллании. Здесь всё было лоскутно, перемешано. Немного того, немного этого. Астрономические наблюдения сливались со священными текстами, священные тексты с трактатами о медицине, трактаты о медицине – с летописями.

Для него это был первозданный хаос, словно в мире до того как Съямитайль набросила на небеса своё покрывало.

Он сидел в одном и том же месте, в небольшой круглой комнате где-то в дебрях хранилища, и листал свитки, ища точки опоры в этом хаосе.

Как-то Касьян разбирал запутаннейший сказ про хвостатые звёзды (*). Он знал, что такие бывают, хотя сам не видел. Но в свитке столь явно утверждалась таинственная и непостижимая природа этого явления, что он начал понимать раздражение Иринея.

(*) Кометы.

“Волшебство же не терпит умозаключений, оно необъяснимо по определению”.

- Так не должно быть… - пробормотал он.

Вскинул голову. И обомлел.

Сдвинув брови, за ним наблюдала Альтэсцхомэа, жрица Затмения.

Казалось, все предметы при её появлении сами собой пришли в движение. Закачался странный маятник на стене, зашелестели книжные страницы, резной каменный шар, красивая бесполезная вещица, покатился по столу.

Касьян его вовремя поймал, водрузил на место.

Он не успел даже приветствовать жрицу Затмения. Встретив его взгляд, она произнесла убеждённо, словно продолжала какой-то давний спор.

- Так не должно быть – говорите вы. Люди из вашей земли вечно пытаются познать непознаваемое. Но так есть. Почему не принять вещи такими, как они есть?

- Мы не выступаем против порядка вещей. Мы просто хотим его объяснить, - ответил Касьян, сам себе немного удивившись – он подхватил разговор, словно ждал этого, словно вёл его не в первый раз.

- Зачем?

- Такова природа человеческого разума. Ему свойственно искать ответы.

Альтэсцхомэа посмотрела на него так, словно он её поставил в тупик. И вдруг заговорила о другом.

- Скажи, а почему ты выбрал это место?

- Не знаю. Случайно.

Жрица улыбнулась.

- Смотри.

Она распахнула дверцы шкафчика у стены, взяла с полки пять небольших одинаковых шкатулок и поставила на стол перед Касьяном.

- В одной из этих шкатулок – очень ценный свиток. Я его тебе подарю, если угадаешь, в какой он шкатулке.

- А если не угадаю? – полюбопытствовал Касьян. Он предпочёл бы избежать загадок жрицы Затмения, но если без этого никак – так хоть правила узнать.

Она на миг отвернулась, подошла к стене, шелестя платьем. Щелкнула по кадильнице – из неё пополз вверх белый дымок.

- Понимаю твои опасения, - бросила она через плечо. - Не бойся, не угадаешь – всего лишь свиток не получишь.

Он посмотрел на шкатулки.

- Вот эта.

Положил руку на вторую справа.

- Хорошо, - улыбнулась жрица. Придвинула к себе остальные четыре. Потом три из них вернула на полку. – Смотри, здесь осталось две шкатулки. Одна у тебя, другая у меня. В одной из них свиток. Предлагаю тебе обмен. Ту, что ты выбрал, на вот эту.

Она чуть приподняла свою шкатулку.

Касьян пожал плечами. Понять бы, чего она хочет на самом деле. Ну хорошо. Он в детстве нарешался таких задачек.

- Согласен.

- Ты легко меняешь решения?

- Нет.

- Тогда почему ты сразу согласился?

Он легкомысленно усмехнулся.

- Потому что это увеличило вероятность выигрыша в четыре раза (*).

(*) Задача теории вероятностей, известная как парадокс Монти Холла.

Лицо жрицы Затмения на миг утратило невозмутимость, обрело выражение. Что это было за выражение, он не понял, слишком быстро оно мелькнуло. Недоумение? Испуг? Грусть?

Из курильницы поднимались два столбика дыма, свивались в спираль. Маятник тикал, отсчитывая равные промежутки времени.

- Ну что ж, открывай, - Альтэсцхомэа подтолкнула к нему шкатулку.

Он откинул крышку. На сафьяновом ложе и впрямь лежал свиток пергамента.

- Бери.

Взял, развернул.

Но не успел прочитать ни слова. Чёрные знаки вдруг ожили, обратились в чёрных жуков и бросились с листа врассыпную. Касьян отбросил его. Лист соскользнул со стола и упал на пол, сияя девственной белизной.

Что за?..

Подступил непреодолимый соблазн - так бы и голову опустошить. Выплеснуть из неё все мысли, все воспоминания. Пустота. Наслаждение пустотой.

Чистый лист, сияющий белизной. Восторг.

Стены хранилища изогнулись, ему показалось, он внутри огромных песочных часов. Песчинки сыпались, тикая.

Он забыл язык. Не только юореми, триладийский тоже. Любой человеческий язык. Забыл имена и назначение вещей.

На время – он не знал, какое – стало немыслимо хорошо.

Потом появились неудобные вопросы.

Кто я? Зачем я здесь?

Память начала возвращаться, боязливо и болезненно. Взбаламученные воспоминания медленно оседали в мозгу, становясь на прежние – или не на прежние – места.

Сознание понемногу прояснялось.

Но разом нахлынула могучая волна, которая понесла куда-то в сторону это самое сознание.

- Следуй за мной.

Туда не нужно. Он лихорадочно искал, как противиться, за что ухватиться мыслью, искал какой-то якорь, удерживающий на краю тёмных вод.

Стасия.

- Любовь к женщине? Она тебя не спасёт.

Сфера небесная.

- Знание? Нет, и оно не поможет.

Белый олень. Мечта недосягаемая…

И тут молния вспыхнула перед его внутренним взором. Волна зашипела, закипела, буквально обожгла его сознание – мучительное ощущение! - и испарилась, предоставив Касьяна самому себе.

Равномерно щёлкал маятник.

Комната обрела привычный вид.

Жрица Затмения, стоявшая прямо перед ним, отшатнулась. Стены распрямились. В углу Касьян заметил пыль, и рукав платья жрицы чуть замялся. Несовершенство.

Она применила к нему чары, сходные с чарами истины Иллании, запоздало сообразил Касьян. Вот зачем только? Тяжело дыша, он облокотился на стол. Сердце металось, как пленённый дикий зверёк в клетке.

- Ты мне не подвластен, - прозвучал ровный голос жрицы Затмения. - Но есть и другие бездны, не лучше.

Чего больше в этих словах – разочарования или злорадства? Альтэсцхомэа повернулась, чтобы уходить.

- Подожди, - крикнул ей вслед Касьян.

Перед ним плыли стеклянные осколки. Он прикрыл глаза. Затем открыл. Не помогло.

Альтэсцхомэа остановилась, обернулась.

- Что ты хотела от меня? – спросил он прямо, теряясь в догадках.

Помолчав миг, жрица Затмения устало ответила:

- Знать бы, чего я хочу от тебя, мальчик. У меня такое ощущение, что боги запоздало карают меня безумием. Кто ты?

- Я переводчик у триладийской царевны, - ответил он, надеясь, что ответ не прозвучит издёвкой. Другого у него не было.

- Я не об этом.

- Понимаю. Но я же не знаю, что во мне тебя тревожит.

Жрица Затмения шагнула вперёд, глядя на него испытующе.

- Начнём с простого. Ты знаешь лькехи наизусть. Откуда?

- Человек, который меня учил юореми, жил у вас долго.

Альтэсцхомэа опустилась в кресло напротив него.

- Человек, который учил тебя юореми... – повторила она раздумчиво. – Вот давай ты мне о нём и расскажешь.

Касьян вздохнул. У него вдруг бешено застучало в висках. Вред от колдовства один, Ириней прав.

- Жрица, неужели нельзя было для начала просто спросить?

Хоть плыть всё вокруг перестало, и на том спасибо.

- Я не хотела, чтобы ты запомнил это, - равнодушно пояснила жрица Затмения.

Он провёл рукой по лицу.

- Давай так. Я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. А ты расскажешь мне, как в прошлый раз был изгнан Эоларем.

Альтэсцхомэа посмотрела на него оценивающим взглядом. Наконец, кивнула.

- Не будут ли это разные части одной и той же истории? Хорошо.

Касьян тоже кивнул. Ещё раз с опаской оглядел комнату. Как же удобно, когда предметы стоят на своих местах!

- Итак, как его звали? – сделала свой ход жрица Затмения.

- Ириней.

Она замолчала, сдвинув брови. Её раскрашенные глаза, не мигая, смотрели куда-то мимо Касьяна.

- Высокий, темноволосый, мечом владеет хорошо, знает юореми и кочевые наречия, не терпит ничего необъяснимого и любит звёзды по порядку строить? – произнесла она наконец.

Касьян невольно улыбнулся, вдруг ощутив, что Иринея ему не хватает.

- Да, он.

- Так он… жив? – тихо спросила жрица.

Касьян не в первый раз помянул недобрым словом скрытность своего учителя. Он не смог уловить, какие чувства вызовет эта новость у его собеседницы.

Но отступать было некуда.

- Жив.

Жрица снова умолкла. Взглянула вверх, вздохнула, провела рукой с золотыми ногтями по мраморной шее.

- Кто ты ему? – обронила она, наконец.

- Ученик.

- И давно?

- Лет семь.

Альтэсцхомэа вдруг рассмеялась.

- Это многое объясняет. Что ж, значит, я не сошла с ума. И всё же удивительно. Да, неисполненным остался мой долг перед богами.

Касьян не понял, сожалела ли она об этом. Какой долг – ему было уже ясно.

- Догадываешься о чём я, мальчик?

Медовый голос.

Она напомнила ему ту ящерицу в пустыне. Убийственно красивую, смертельно ядовитую. По спине прошёл озноб. Он ничего не ответил.

- Есть такой обычай, – продолжала жрица Затмения неторопливо, словно занимая его приятной беседой. - Тот, кто становится мне близок, должен отправиться к Съямитайль через три полных лика Иркхил. Понимаешь?

- Я слышал об этом. - И видел даже, посчастливилось. Погребальная ладья. Он набрался смелости для прямого вопроса. – Значит, с Иринеем обычай был нарушен, да?

Так не должно быть. Тэс, уедем.

- А ты не удивлён, я вижу, - заметила жрица Затмения. – Ты знал?

Касьян посмотрел прямо в её нефритовые глаза.

- Не знал. Он не рассказывал. Я догадался.

- Каким образом?

- Случайно. Несколько дней назад. По имени Альтэс. – Он изучал её лицо, прекрасное лицо воплощённого первоначала Съямитайль. – Тэс, так ведь?

- Продолжай.

- Ириней однажды во сне говорил… и произнёс это имя.

Жрица Затмения взметнула брови.

- И что ты тогда услышал?

- Тэс, уедем.

И тут что-то в её лице дрогнуло.

Касьян поспешил опустить взгляд на резной каменный шар на столе.

- Тэс, уедем… - очень медленно повторила Альтэсцхомэа. – Немыслимое предложение жрице Затмения, согласись?

Он рассматривал причудливые узоры на шаре. Потом снова вскинул на неё глаза.

- Не знаю.

В самом деле, откуда ему знать, какие предложения Ириней считал себя вправе ей делать?

Она помолчала несколько мгновений.

- А волк? – Её ресницы опустились, потом вновь поднялись. - Что стало с волком, ты знаешь?

- Знаю. Убил Ириней волка.

Губы жрицы Затмения округлились.

- Убил всё-таки? Не хотел ведь. И что его заставило?

Касьян начал рассказывать историю, услышанную от кузнеца в детстве. Вдруг она прервала его изумлённым возгласом:

- Ты говоришь, на волке ошейник был? Колдовской, от ударов защищающий?

- Да.

- О, божественная Съямитайль! – жрица Затмения закрыла лицо руками, и плечи её стали вздрагивать. Касьян на миг перепугался, привстал, но тут же понял, что она смеётся. - Из этого металла сделать защиту не себе, но зверю! Удалось же до такого додуматься! Продолжай, мальчик. Как ему удалось вывернуться из своей собственной ловушки?

Касьян досказал.

Альтэсцхомэа покачала головой, то ли с восхищением, то ли с осуждением, всё ещё усмехаясь.

- Изобретательно, конечно. И всё же надо было сразу.

Она один-в-один повторила слова Иринея в то холодное утро.

- Что – сразу? – как и тогда, спросил Касьян. По крайней мере, сейчас собеседница его слышала.

Жрица Затмения свела ладонь с ладонью, словно молясь, потом сплела тонкие пальцы в замок. Прижала руки к груди. С её губ слетел едва уловимый вздох.

- Слушай, мальчик, - прошептала она. – Я расскажу тебе.

Нить

Далеко-далеко, в Сини, бабушка Мара принимала важное решение.

Какую взять нить для новой вышивки?

Она пока ещё не приступала к работе, просто думала. Перед тем, как начать что-то делать, нужно очень хорошо всё обдумать. Тогда работа будет спорой и приятной.

Чёрную? Нет, будет мрачно. Может, красную? Или зелёную? Нет, нет, всё не то.

Синюю. Правильно – синюю. Как небо.

Синяя – ценная нить, краска делается из редкого лазоревого камня. Для такого дела самая подходящая.

Пошарив в сундуке, она нашла тонкий выбеленный холст. Вот и хорошо.

Она понимала, что её работа – не из тех, что можно будет показать людям. Но руки так и рвались за неё взяться.

Чародей ушёл. Заглянул несколько дней назад с утра попрощаться.

Мелкими-мелкими стежками стала покрывать бабушка Мара край полотна. Ряд за рядом, потихоньку напевая старую песню:

Тот, кто не ищет, кто не дерзает

Пусть не тоскует, пусть не страдает,

Ждёт его дома кубок бесценный,

Всем несчастливым дар несравненный,

Мысли преграда, сердцу отрада,

Полная чаша горького яда.

В синем обрамлении потихоньку рождался новый образ.

Глава 8.1. Мерцабо

Любовь, любовь — гласит преданье — Союз души с душой родной — Их съединенье, сочетанье, И роковое их слиянье, И… поединок роковой…

Тютчев, “Предопределение”

Год 1084 - 1087 от воцарения

Темия Гремиталада

по триладийскому летоисчислению.

Год 3963 - 3966 от основания

града Мерцабо

по юормийскому летоисчислению.

Ириней

Ириней шёл той же дорогой, что и Касьян несколькими месяцами раньше. В голове крутились мысли, о том, о сём.

Опять Юоремайя, чтоб провалиться ей.

Хотя почему…

Делать в пути нечего, можно и об этом подумать. Переосмыслить, что ли.

Ладно.

Он сам отомкнул ржавый засов на дверце в закоулках памяти, оттуда хлынул яркий свет, и в лучах этого света явилась перед его внутренним взором…

Альтэсцхомэа, жрица Затмения, во всём блеске…

Начнём с начала. По юормийским представлениям, жрица Затмения – не вполне человек, точнее, вполне не человек. Жрица Затмения – воплощение первоначала Съямитайль. Жрица Затмения хранит сжатые воспоминания всех предыдущих жриц от основания мира, каким мы его знаем, ибо первой жрицей Затмения была сама Съямитайль.

И правда хранит, кстати, как – непонятно. Может, ей это кажется, не проверишь.

Все события подсыпаются в прозрачный сосуд ее памяти непрерывно и равномерно и складываются в слои. В своё время она передаст этот сосуд следующей жрице Затмения. Все однообразные людские хлопоты столь кратковременны, что жрицы Затмения их мало замечают.

Жрицы Затмения мыслят Эонами.

Жрицы Затмения существуют в двух ипостасях.

Ипостась первая – хранительница божественного начала, вершительница воли Съямитайль на земном диске. Чтобы постичь волю богини, жрица проводит часы и дни в сложнейших и томительных обрядах и непрестанно совершенствует знание священных текстов.

Ипостась вторая – земная заступница юормов. Повседневные дела – вопросы войны и мира, полива и урожая, управления городами решает государь Юоремайи. Но в часы бедствий жрица Затмения говорит своё слово.

Иных ипостасей жрице Затмения не полагается.

У жрицы Затмения нет человеческих привязанностей. Жрица Затмения может избрать себе возлюбленного при его согласии, но век счастливца будет краток – три следующих полнолуния. После этого срока он присоединяется к свите Съямитайль.

Как ни странно для стороннего наблюдателя, желающих вступить на сей скользкий путь находится предостаточно. Кого-то прельщает красота. Кто-то ищет почестей и роскоши, пусть и на краткий срок. Кто-то мечтает об определённости в потусторонней жизни. Побуждения сердца человеческого бывает трудно объяснить.

Жизнь жрицы Затмения выстроена таким порядком, чтобы привязанностей у неё и не возникало. Жрица Затмения знает одну страсть – наилучшим образом исполнить волю богов. Люди для неё – лишь орудия для решения этой задачи.

Как-то так.

Альтэсцхомэа

Ириней оказался в Мерцабо, сопровождая принца Лемдайо, наследника юормийского престола. По обычаю принцы проводят несколько месяцев в год в храмовом городе.

Альтэсцхомэа помнила десятки таких мальчиков – нет, то были не её собственные воспоминания, но воспоминания её предшественниц.

А вот таких, как Ириней, она не помнила. Бывал некогда в Мерцабо лукавый и добродушный хитрец Дим Фо, которого до сих пор кто-то почитает, а кто-то ненавидит страстно. Дим Фо тоже ни на кого не походил. Но Ириней был другой.

Не стоит рассказывать много, ибо получилось то, что получилось. Но о нескольких событиях стоит упомянуть – для ясности.

***

Жрица Затмения находилась в храме, читая священные свитки. Письмена были очень-очень мелкие, их с трудом можно было разобрать. Но жрица разбирала. У неё имелась тайна.

Для её зрения изготавливались прозрачные стёкла, увеличивающие предметы.

Она надевала их на глаза, когда читала в уединении свитки, и расплывчатые штрихи обретали ясность и чёткость. Ведали сие только посвященные, ибо негоже простому люду знать, что жрица Затмения не во всём совершенна.

Услышав шаги, Альтэсцхомэа отложила свиток.

Быстро вошёл воин из свиты принца Лемдайо. Да ещё и не юорм, судя по виду. Триладиец, наёмник. Куда мир катится…

Откуда он здесь взялся? Её рука метнулась к стёклам на глазах, потом упала. Этот человек… поймёт ли он что-нибудь? Лучше просто выставить его.

- Здравствуй, жрица Затмения. Я Ириней, наставник принца Лемдайо. Достойный Таулмареф прислал меня посоветоваться с тобой о ближайших шагах принца.

Альтэсцхомэа поняла, кто это. Про нового наставника Лемдайо она слышала. Мальчишка не злой, но глуповат, безволен и нуждается в твёрдой руке. В Мерцабо он всегда был тише воды, ниже травы, тут не побалуешь. Но в Алматиле он разбалтывался. Царедворцы-юормы боялись перечить наследнику. Вот и подвернулся триладиец, которому терять было нечего. Жрица Затмения ожидала увидеть почтенного старца, но перед ней стоял молодой мужчина, на учёного мало похожий. Впрочем, какая разница, Лемдайо всё равно не выучишь. Если удастся его в рамках приличий держать, так этого достаточно будет.

- Никто не должен нарушать мой покой здесь, - неприветливо ответила жрица Затмения. Но гнев её повернулся на Таулмарефа. Завистник, нарочно ведь подослал постороннего, чтобы досадить ей хоть в мелочи.

Неожиданный посетитель кивнул.

- Хорошо. Прости за вторжение.

Его юореми был безупречен. Впрочем, так и должно быть, в наставники принца не возьмут кого попало.

Недостойно воплощению Съямитайль испытывать злые чувства. И вообще любые чувства. Альтэсцхомэа отдала несколько распоряжений. Но стёкла оставались на лице, и она ощущала беспокойство.

- Благодарю. - Он внимательно посмотрел на неё. – Извини за любопытство, это ведь у тебя устройство для чтения мелких рукописей? Слышал про такие.

Альтэсцхомэа подавила досаду.

- Да, так. Но об этом не стоит никому говорить, - многозначительно произнесла она.

Триладиец чуть заметно улыбнулся.

- Разумеется. Но ты ещё прекраснее с этим украшением. Жаль, что мало кто тебя с ним видит.

Он поклонился, повернулся и вышел.

Эта смесь дерзости и почтительности озадачила жрицу Затмения. Она непроизвольно поискала глазами своё отражение в гладкой поверхности каменного столба, подпиравшего свод храма, но увидела лишь смутную тень.

***

Лемдайо был тогда совсем юн. Мальчик, думающий только о забавах, бросающий любое дело, только начав его, зато жалеющий рабов и животных – что, впрочем, в глазах жрицы Затмения достоинством не являлось.

Ириней призвал его к порядку довольно быстро. Как – Альтэсцхомэа не знала, но подозревала, что на Лемдайо произвела впечатление схватка Иринея на мечах с каким-то бойцом в Алматиле, убивавшим себе подобных на потеху государю. Она, конечно, за такими суетными развлечениями не следила, но знала, что триладийцу удалось выиграть.

Принцев полагалось учить языкам, математике, астрономии, землеописанию, чем Ириней и занимался. Впрочем, сейчас принц был поглощён разнообразными обрядами, так что времени у Иринея было много. Он листал свитки в том самом помещении, в котором много позже обосновался Касьян (невольно наведя Альтэсцхомэа на мысли о запоздалой божественной каре).

Встречая жрицу Затмения, Ириней вежливо перекидывался с ней несколькими словами. Сперва парой-другой. Потом больше. Потом они стали говорить долго – насколько позволяли дела жрицы.

Потом они незаметно перешли к вопросам мироздания. Альтэсцхомэа поведала единственную истинно верную историю о возникновении мира.

- Любопытно… Вы считаете, что Белый олень – сторонняя сила, отделившая вещественное от бестелесного? И ход времени он запустил?

- Безусловно.

- По Дим Фо, мир возник из света. Не было до начала времён камня.

Жрица Затмения нахмурилась.

- Дим Фо не во всём прав.

- А я и не говорю, что во всём.

- Не рассказывай эту ересь Лемдайо.

В его синих глазах вспыхнули лукавые искры.

- Не собираюсь. Вы уж там сами как-нибудь объясняйте в храме. А то расскажешь что-то не то, а ему потом жить с этим.

Альтэсцхомэа удивилась.

- А тебе не всё равно, с чем он будет жить?

Ириней отрицательно покачал головой.

- Нет. Он хороший мальчик. Слабый только. Воли у него мало.

- Это его и погубит, - равнодушно заметила жрица Затмения. Она хранила в памяти десятки таких Лемдайо, отравленных, зарезанных, задушенных во сне, безвинных и виноватых жертв вечной войны за престол.

Ириней грустно улыбнулся.

- Наверно. Жаль мне его. Не по нему эта ноша.

Ириней обрёл большое влияние на принца, жрица это видела. Но в личных целях им не пользовался. Он искренне пытался сделать из Лемдайо человека.

Ему это почти удалось.

Если бы не…

Но об этом чуть позже.

***

Жрицы Затмения не знали любви.

Если бы знали, они бы, наверно, быстро сходили с ума из-за многотысячелетнего обычая отправлять любовников жрицы на тот свет.

Но эти трёхлунные связи были мимолётны и поверхностны и не оставляли в душе жрицы следа. Избрание жрицей Затмения возлюбленного было всенародным торжеством, да и закономерное завершение их отношений – тоже. Толпа следила за каждым их шагом.

Жрица Затмения знала, что вызывает вожделение, и ощущение это было для неё столь же постоянным, как дыхание.

Я дышу, значит, я желанна.

Это желание, за которое платят жизнью. Всё просто.

***

Как долго могла жрица Затмения беспечно вести разговоры с человеком, чуждым ей по обычаям, духу и крови? Да не так уж часто они и говорили. Но случаются в ткани времени разрывы, лакуны, когда движение есть, а само время словно застывает. Вот и казалось им обоим, что их мимолётные встречи были долгими. Они нравились друг другу, да. Оба осознавали это прекрасно.

Как и то, что близости между ними быть не может.

Но игры с огнём рано или поздно приводят к пожару.

Искрой послужили шкатулки.

Вопрос про шкатулки задавали обычно младшим служителям, нередко с важным для них выигрышем – следили, как человек себя ведёт, принимая решения.

Однажды Ириней вошёл, шкатулки эти стояли у неё на столе, и она из любопытства предложила ему выбор, а потом обмен.

Он согласился на замену, даже не задумываясь.

- Почему?

- Потому что это увеличило вероятность выигрыша в четыре раза.

Они стояли рядом, плечом к плечу. Ириней распахнул крышку шкатулки. Что-то там лежало, жрица уж забыла, что.

- Выиграл. Награда будет?

Он быстро развернул жрицу Затмения к себе и поцеловал её.

Сквозь круглые окна, вереницей обегавшие стены у самого потолка, проникали яркие лучи.

Жрица Затмения отшатнулась. Её испугал не столько его поступок, сколько солнечный свет.

- Огненное око Шембркайо видит нас, - сказала она. Дыхание её прерывалось.

- Согласен, - спокойно ответил триладиец, сняв руки с её плеч. - Предлагаешь мне прийти ночью? Я не против. Куда?

Жрица сделала шаг назад.

- Жить надоело? – откровенно спросила она. - Я должна буду тебя выдать.

- Выдай. Только утром, пожалуйста.

- Какая разница? После этого три месяца будет в твоём распоряжении, - с досадой сказала Альтэсцхомэа. – Ты серьёзно этого хочешь?

- Я не хочу, чтобы за нами твои одержимые следили три месяца. Мне одной ночи достаточно.

Жрица Затмения подавила гнев.

- Мой избранник через три месяца присоединяется к свите Съямитайль, - объяснила она ему, словно неразумному. – Это большое счастье.

Объяснение его явно повеселило.

- Мне туда не надо. Я триладиец.

- Но этот шаг и делают ради Съямитайль.

- Я этот шаг делаю не ради Съямитайль. – Он медленно и осторожно сомкнул пальцы на запястье Альтэсцхомэа. - Так куда мне прийти, Тэс?

***

Ириней

Так как-то и пошло.

Приходилось ему тогда видеть разные таинства с участием Тэс. Насмотрелся.

Чего он терпеть не мог, так это обряд обращения к предшественницам. Причин тому было несколько.

Обращалась она к ним посредством танца. Странный, конечно, способ общения, но в Мерцабо ещё и не то случается. Само зрелище было завораживающее.

Жрица Затмения являлась в длинном холщовом одеянии, расшитом драгоценностями. Двигалась она нарочито медленно, словно сопротивляясь неведомой силе, словно даже воздух был ей препятствием. И от этой борьбы уже сразу глаз было не оторвать. Сделает она следующий шаг, не сделает?

Сияли лампады с десятками свечей. Помещение без окон, но светло, как под солнцем.

Войдя в центр очерченного круга, Тэс начинала танец, медленный, рваный, изломанный.

Она отбрасывала тени, не одну, множество. Каждая из этих теней была её повторением, но и особой личностью, выражали они единовременно разное, одна грустная, другая страстная, третья нежная, четвёртая… десятая…

Тэс воздевала руки, роняла их, прижималась к земле, изгибалась в невозможных позах. Казалось, в её теле не было суставов. Наклонялась так, что просто обязана была упасть, но не падала, нарушая законы природы. Вытягивалась в струну, обрушивалась безвольно, как мёртвая. На гранях драгоценностей играли всполохи света.

Заунывно гудели мангуры.

Почему он это не любил? С самых первых звуков и движений всё это действо отчуждало её от него, поворачивало к нему ту грань её жизни, где какого-то триладийца просто не существовало и существовать не могло. Но это ещё полбеды.

Ещё в таком подобии танца слишком явственно выражались недуг, безумие и тоска, однако отторжение вызывало даже нечто другое.

По поверью, танцуя, жрица перестает быть собой, так она обращается к наслоениям в своей памяти, которые уже не её собственные, а предшественниц. Чем дольше танец, тем глубже она погружается в их воспоминания.

И через некоторое время становилось невыносимо тревожно именно от этого.

Грань её жизни… Да её ли это жизнь?

Звуки шли ровной чередой, внимание рассеивалось, погружение шло дальше, жрица тонула в эонах. Она словно теряла людскую суть, становилась птицей, ящерицей, кувшинкой в заводи Мерцы…

Да человеческая ли это жизнь?

…сухим листом, камнем, чем угодно…

Да жизнь ли это вообще?

Откуда-то сверху сыпался тонкой струйкой песок. Тэс падала и её засыпало песком, словно труп погибшего в пустыне.

Танец этот не предназначен для постороннего взора. Триладийцу тут было не место, конечно. Но Лемдайо просил его сопровождать, говорил, от этих таинств жуть берёт. Действительно брала, да.

Тэс тогда против его присутствия тоже не возражала. Это много позже она распорядилась не допускать чужеземцев… но то другой обряд был, другая история.

А тогда можно было… Как-то она даже обмолвилась:

- Мне бы хотелось, чтобы ты хоть немного понял, с чем связался.

Но вряд ли её пожелание исполнилось.

Альтэсцхомэа

Она его не выдала. Ни утром, ни через день, ни через неделю, ни через месяц.

Люди не знали о её преступлении.

Хотя нет, пока преступления не было. Торжества – это лишь для развлечения толпы. Они не столь важны.

Но три месяца истекали. И богам это было ведомо. От них не скроешь.

В жрице Затмения рос страх.

Она точно знала день, когда их гнев обрушится на неё. Если… Если её тайный возлюбленный будет жив к этому сроку. Если нет – боги простят, они милосердны.

Выдавать его было уже поздно. Возникли бы щекотливые вопросы.

Она могла просто подослать к нему убийц. В её распоряжении были люди, которые не задавали вопросов жрице Затмения.

Но она медлила. И отнюдь не потому, что убить Иринея было не так-то просто.

Убили бы.

Но у неё язык не поворачивался отдать этот приказ.

Он, единственный, видел, как день за днём увеличивается её смятение.

- Тэс. Не бойся. Пока ты со мной, ничего с тобой случиться не может.

Когда Ириней был рядом, её странно убаюкивали эти речи, но как только повседневные дела разделяли их, жрица Затмения оставалась одна перед грозным судом мироздания.

Он искренне не понимал, что приводит её в такой ужас.

- Тэс, послушай, ты ведь никому не изменяешь, никого не предаёшь. Что до богов…Да есть ли дело первоначалам до любви смертных?

- Я не смертная. Я воплощение Съямитайль.

- Хорошо. Но Съямитайль же тоже любила, разве нет? Откуда вы вообще это правило взяли? Я так и не понял.

Она смотрела на него опустошённо.

Днём, перед людьми, она скрывала своё отчаяние. Но в одиноких бдениях перед ликом божеств она рыдала, ломала руки и молила о смерти.

Срок близился.

Глава 8.2. Мерцабо

В ночь, когда должно было свершиться божественное правосудие, жрица Затмения, распустив волосы, поднялась по винтовым лестницам в толщах стен на самую высоту, в то помещение храма, где прикасались к тайне сотворения мира. Там изображалась на стенах эта история, там же был и Белый олень – химера, искра, спалившая благословенное равновесие.

Жрица привыкла всегда чувствовать в душе опору, едва уловимую, но всечасную поддержку Съямитайль. Сейчас внутри была пустота.

Она отвержена? Боги покинули её? Как это узнать?

Среди бесчисленных жреческих обрядов был один и на такой случай.

Очень древний. Очень редкий. Единственный обряд, который связан с Белым оленем.

Белый олень, по юормийским представлениям, суть существо внемирное. Видят его те несчастные, кто сам себя добровольно за пределы мира изгоняет, либо же те, кого изгнали созидающие божества.

Правила обряда были просты - провести ночь в бдении в святилище. Если от неё отвернулись первоначала, то в час восхода ей явится сей образ.

В восточной стене был арочный проём. За ним – полукруглый уступ, от которого начинался мост в небо, к восходящему солнцу. Начинался и завершался через несколько десятков шагов круглой площадкой, иссечённой по краю делениями – лимбом. Её использовали для некоторых обрядов, которые требовали... требовали особенного самообладания.

Сам мост - узкая дорожка над бездной. Много отваги требовалось, чтобы на неё выйти и узреть явление Солнца-Шембркайо в славе и сиянии. Одно неосторожное движение…

Падали, да. И нередко.

Сейчас жрице предстоял один из таких обрядов. Восход солнца следовало встречать на лимбе. Там ей предстояло узнать решение богов. Каким оно будет?

Горели свечи, источая дурманящий древесный аромат. Роспись была почти неразличима, лишь Белый олень чуть светлел на северной стене.

Жрица безмолвно стояла посреди святилища, закрыв лицо руками. Потом опустилась на колени, обратившись к Съямитайль. Ей предстояло тут находиться несколько часов, до первых лучей солнца.

Ночь была беспокойной. Где-то далеко в пустыне зародился ветер. Сперва он был робок и слаб, чуть трогал песчинки, струился среди лишайников. Потом окреп, осмелел, играя, стал пробовать силу, двигая горы песка. Потом, опьянённый своей крепнущей мощью, взмыл в небо, пронёсся над пустыней, взбаламутил воды Мерцы и ворвался в город.

После полуночи жрица услышала этот ветер. Он блуждал среди шпилей Мерцабо, свивался в вихри, свистел в изломах храмовых стен. Порой младшие жрецы Съямитайль в боковых залах били по гулким мангурам, подсчитывая часы, миновавшие от начала времён. Изредка доносились снизу рыки яргодмов.

Да, это была тяжёлая ночь, ночь раскаяния и страха. Ледяные клинки тревоги пронзали всё существо жрицы Затмения, и её охватывало удушье, словно Съямитайль после воплощения. В ушах стоял гул, и не понимала она, то ли то ветер, то ли взывает к ней грозный голос первоначал, каким слышат его иной раз заплутавшие души в уединённых местах земного диска.

Когда очертания на стенах стали зримы, Альтэсцхомэа повернулась к востоку. Небо было сизым. В воздухе стремительно неслась пыль, даже в святилище её заносило.

Трудно будет дойти до лимба при таком ветре.

Колебаний она не испытывала, полностью положившись на волю мироздания.

В арочном проёме появилась невесть откуда тень человека. В первый миг жрице померещилось, что кто-то спустился с небес, дабы свершить правосудие, и она испуганно ахнула и поднесла стиснутые кулаки к губам.

- Не пугайся, - негромко сказал явившийся, и Альтэсцхомэа поняла, что это не посланец богов.

- Как ты узнал, где я? – спросила она безучастно.

- Я всегда знаю, где ты, - ответил Ириней.

Она ступила вперёд, чтобы отстранить его. Их разделяло несколько шагов.

- Ты мешаешь. Отойди. Мне нужно взойти на лимб.

Триладиец не двинулся с места.

- Догадывался. Тэс, я тебя туда не пущу.

Альтэсцхомэа остановилась, озадаченная, не в гневе, но в недоумении. Чтобы кто-то воспрепятствовал жрице Затмения совершить таинство обряда?!

- Там буря песчаная, Тэс, - мягко сообщил триладиец то, что и так было очевидно. - Ты сорвёшься.

- Это не имеет значения.

- Для меня - имеет, - возразил Ириней. Из соседнего зала донёсся звук мангуры, полу-гул, полу-звон, и оба настороженно посмотрели в ту сторону.

- Отойди, - повторила жрица. Ей надо было спешить, небо уж начинало чуть заметно алеть, понемногу разгоралась заря.

Ириней лишь прислонился плечом к откосу проёма.

- Знаешь, я никак не могу уложить это в голове... - проговорил он с укоризной. – Ты и впрямь считаешь, первоначалам угодно, чтобы ты из-за нас выкинулась с лимба? Как ты в это веришь?

- А ты во что веришь, триладиец? – спросила жрица пренебрежительно с высоты древней юормийской мудрости, непостижимой слабому разуму смертных.

Ириней промолчал.

- Отойди лучше, - приказала жрица. - Ты не можешь стоять здесь вечно.

Он вдруг засмеялся.

- Вечно – нет. Могу до той минуты, когда сюда кто-нибудь не явится и не спросит, что мы здесь делаем. Выдашь меня тогда… как по вашим правилам положено. Ты ведь думала об этом, да?

- На этот раз я так и поступлю.

- Хорошо, ждём.

Томительно ползло время. Восход подкрадывался неспешно, но неумолимо. Оба молчали.

За дверью послышалось движение, шарканье – кто-то прошёл мимо. Остановился. Что-то зашуршало, зазвенело, кажется, даже упало. Потом шаги стали удаляться. Кто бы там ни был, он не стал пока нарушать уединение жрицы Затмения. Но счёт шёл уже на минуты, не на часы.

- Пойми, - предприняла она последнюю попытку, - объяснить твоё присутствие здесь в этот час невозможно. Кто-то появится, и я ведь действительно вынуждена буду тебя выдать. И себя тоже. Но на тебе вины на самом деле нет. Ты триладиец. Это у меня есть долг перед моими богами. Не мешай. Если я не увижу Белого оленя с лимба, то вернусь.

Видела Альтэсцхомэа плохо от усталости, да и лицо его было в тени, она не могла разглядеть выражения. Но голос в ответ прозвучал с небрежностью, не вязавшейся со смыслом сказанного.

- Ты до лимба даже не дойдёшь… Тебе ведь моя смерть нужна? Это легко устроить.

Песчаный вихрь сразу после его слов яростно взвыл. Ириней вдруг сделал именно то, чего жрица хотела - отошёл от проёма, только не внутрь святилища, а туда, к мосту, ведущему на лимб.

Альтэсцхомэа давно заметила в нём странное противоречие. Обладая трезвым холодным умом, он порой с полным спокойствием совершал заведомо безрассудные поступки.

Жрица в смятении шагнула на уступ, и даже отсюда её чуть не столкнуло ветром, радостно затрепавшим её одежды.

В небе сизость перетекала в багрянец, в алость, в розовость – близилось восшествие Шембркайо.

Ириней

Мостик шириной в половину длины руки взрослого человека, даже меньше. Замечательно. Удар ветра посильнее – и всё.

Жалеть о нём некому, если только Лемдайо к нему привык. Но у него память короткая.

Восход они с лимба смотрят. Очень подходит местным нравам - любование солнцем сочетать с пронзительным чувством близости смерти. Всё у них вывернуто.

Ириней своего порыва сам не очень не понял. Видно, захотелось хоть как-то это безумие прекратить… заменив другим безумием.

Хотя выбор был не такой уж и большой.

Позволить ей выкинуться в пропасть у него на глазах. В длинном платье и при таком ветре не прошла бы она по этому мостику и пяти шагов.

Попробовать её скрутить и унести оттуда. Так-то можно было бы… Но это не получилось бы проделать бесшумно. А совсем рядом – другие служители. Услышат – и конец.

Стоять и ждать, пока кто-то не явится. Это тоже конец. Для него – точно. Возможно – для обоих, смотря кто придёт.

Он выбрал четвёртый путь, по узкой тропинке над бездной, сорваться там было – дело проще некуда.

Интересно, если до лимба дойти, и впрямь Белого оленя увидишь?

Он всегда боялся этого странного создания, но сейчас ему было всё равно.

И всё же…

Окликнет, нет?

Он не дошёл до лимба.

Звук падения.

Нет, не в пропасть. Ближе.

Ириней остановился, осторожно оглянулся.

Тэс лежала ничком на краю уступа, волосы её ссыпались вниз, рука свешивалась. Ещё чуть-чуть – и тело её соскользнёт вдоль храмовой стены, рухнет оземь, как ненужная оболочка, и освобождённую душу подхватит божественная длань Съямитайль.

Проклятье.

Доигрались.

Запоздало Ириней ощутил страх высоты, путь обратно оказался гораздо сложнее, каждый шаг давался тяжело, он смятенно смотрел вниз, на розовеющие плиты, белые валуны, похожие на свернувшихся спящих зверей, на вьющуюся над всем этим пыль.

Успеть бы.

Успел.

Мимоходом подумал, что она потеряла сознание, но его так и не остановила.

Он поднял её, и тут из-за края земли в разрыве между облаками вырвался первый луч солнца. Кощунство, конечно, для Мерцабо. В таком месте и в такое время – человек, прервавший священный обряд.

Ничего, солнце светит для всех.

Он внёс жрицу Затмения в святилище, осторожно опустил на пол, сел рядом.

На противоположной стене, в неглубоких нишах, разделённых полуколоннами, расположилась вереница фресок. Фрески эти были словно окна, выходящие в мир ещё более причудливый, чем подлинная Юоремайя. На боковых – тонкие многорукие существа, свидетели начала времени, вышагивали по каменистой пустыне. На средней, самой большой, среди каменных обломков мчался Белый олень.

От усталости Иринею показалось, что перед ним и впрямь окно. Он вздрогнул. Белый олень, предвестник умопомешательства, самое время ему явиться после такой ночи.

Вдруг вспомнился несчастный Юталл, с надеждой высматривающий недосягаемый образ с крыши башни Брана.

Нет, померещилось, не окно это.

Ириней вздохнул, потёр висок ладонью.

Отвёл взор от стены, и тут жрица распахнула глаза. Лицо беломраморное, радужки как неживые, из камня-нефрита. Красота нелюдская…жизни не жалко… что ж за мука-то?

Их взгляды встретились. Ириней уронил руку, бережно провёл по её точёной шее, задел впадинку на горле, и почувствовал под пальцами торопливое биение крови в жилах.

- Рассвело уже, - сказал он негромко. – Тэс, развлеклись и будет. Пойдём, а?

Боги промолчали.

Альтэсцхомэа

Очень, очень странно…

Но после ночных событий Альтэсцхомэа вновь ощутила присутствие Съямитайль в своей душе. Немного иное, чем раньше, почти неуловимое. Но всё же оно было.

И Альтэсцхомэа благоразумно решила более не тревожить первоначала всей этой историей.

Есть вещи, о которых лучше меньше рассуждать.

***

Вот и всё про это. Хотя нет, ещё одно.

Заканчивалось пребывание Лемдайо в храмовом городе.

- Я вернусь через несколько месяцев, - проговорил Ириней, приподнявшись на локте и накручивая на палец пряди её тёмно-каштановых волос.

- Хорошо.

- Тэс.

- Что, любимый?

- У тебя в это время другие мужчины будут?

- А как ты думаешь?

- Если бы мог, я бы об этом вообще не думал.

- И не надо, - посоветовала жрица Затмения.

- Понял. – Он невесело улыбнулся. – Народ хочет зрелищ… и жертв.

Ириней

Ничего не ответив, жрица Затмения посмотрела сквозь него в пространство, далёкая, словно сама Съямитайль.

Он, кстати, других её любовников и не видел. До самого дня затмения.

Хотя, естественно, знал об их существовании.

И то, что его возлюбленная отправляет этих людей на казнь, тоже знал. Это Иринея особо не смущало. В конце концов, никто их не принуждал. И не она своей волей это решала, а юормийские обычаи.

Другое его изводило.

Долго скитаясь по миру, Ириней привык относиться к чужим нравам без возмущения, страха и гнева.

Пока они его не касались. Обычно он смотрел на всё со стороны. Сейчас слишком болезненно затронуло его самого.

Не ревновать Ириней не мог, хотя умом и понимал, что переходит все границы дозволенного, и то, что он до сих пор жив – это вообще невероятный подарок судьбы.

И всё же он порой не удерживался.

- Не нравится мне это.

- Не нравится – ступай, - безмятежно отвечала жрица Затмения. - Кто тебя держит?

Что правда, то правда. Никто его не держал.

***

Так несколько лет прошло.

В Алматиле оказалось такое огромное количество царедворцев, что Избериллу столько и не снилось. Главный казначей, начальник стражи, смотритель оросительных каналов – это было понятно. Но имелись ещё податель веера, толкователь снов, хранитель засушенных розовых лепестков, коим находилась тысяча применений, наблюдатель за облаками и многие другие – все они имели свои особые названия, своё значение и свои пышные дома в Алматиле. Впрочем, богатый город-порт мог без особого напряжения просодержать всю эту ораву бездельников.

Государь Тенгар выдёргивал из их пёстрой алчной толпы кого-то, становившегося его любимцем на некоторый срок. Не слишком долгий. Год, два – много три. Государь Тенгар не любил принимать решений. Он перепоручал это своему ставленнику, но через какое-то время его менял. Иногда по-хорошему, иногда бывший любимец лишался головы.

В прошлый раз так и было, некоего попечителя поющих чаш четвертовали на площади.

Теперь доверием государя пользовался Эоларем.

Когда Ириней появился в Изберилле, Эоларем был управителем царских усыпальниц.

Удобная должность. Деньги из казны выделялись немалые, а усопшие недовольства чем-либо по понятным причинам не высказывали. Не то что, скажем, смотритель каналов – там всем угодить надо, решить, где чего копать, когда и как пойдёт вода, потом ещё проследить, чтоб выкопали и воду пустили, и вечно препираться с жалобщиками.

Потом Эоларем побыл немного блюстителем чести – так почему-то назывался царедворец, устраивавший бои рабов для развлечения государя.

Бойцов таких было немало, порой они погибали от мечей своих товарищей или когтей хищников, но вообще жили вольготно. Им сходило с рук многое.

Один из них, именем Яорре, был чуть ли не первым впечатлением Иринея от дворца в Алматиле. Ириней встретил его у самых дворцовых ворот, огромного, грозного, потрясающего мечом.

Под ноги воителю попалась белая пушистая собачонка, крутившаяся у ворот, воитель небрежно махнул оружием, и пёсик упал.

Ириней дёрнулся непроизвольно, потом благоразумно решил смолчать. Не лезть же в драку из-за незнакомой ему собаки. Бес их знает, юормов, может, у них тут так принято.

Приглушённо вскрикнул рядом мальчишка-подросток, ярко одетый, с тонким бледным лицом. Яорре ушагал, сопровождаемый – но чуть в отдалении – толпой почитателей.

Мальчишка присел над собачкой, кусая пальцы. Из глаз его лились слёзы.

- Жаль, - мягко сказал Ириней.

- Мы дружили. Он же добрый. Он никому не делал зла, - бормотал мальчик, вытирая глаза.

Ириней вздохнул, положил руку ему на плечо.

- Слушай, ничего уже не поправишь. Жестоких людей в мире много.

- Яорре плохой человек. Очень.

- Хороший человек беззащитное существо не обидит.

Мальчишка взглянул на него с недоумением, словно услышал нечто непривычное. Потом спросил:

- Путник, а кто ты? Я тебя раньше во дворце не видел.

Ириней усмехнулся.

- Во дворце людей много. Ты что, тут всех знаешь?

- Конечно, а как иначе? - ответил парень как-то удивлённо.

- Я новый наставник принца Лемдайо. Раз всех знаешь, скажи, где бы мне его найти?

Его собеседник приоткрыл рот и уставился на триладийца. Ириней уже готов был его подтолкнуть, но тут мальчик растерянно улыбнулся и произнёс:

- Я принц Лемдайо.

Глава 8.3. Мерцабо

Через несколько недель Ириней столкнулся с Яорре по капризу государя Тенгара.

Тенгар был человеком опасным, неприятным и противоречивым. Выглядел он уже тогда по-стариковски, с худым лицом, лысоватый, странно скрюченный. Порой расточительный, порой скряга. Ловкий каверзник. Любитель птиц, цветов и жестоких зрелищ.

Вот от его любви к зрелищам Ириней и попал в историю.

- Ты ведь будешь обучать принца, - прокряхтел Тенгар. – А покажи-ка, на что ты способен. Меч не зря с собой таскаешь, учёный человек?

- Не зря, государь, - как можно равнодушнее ответил Ириней.

- Ну что ж. – Губы Тенгара приоткрылись в ядовитой усмешке. Он хлопнул в ладоши. – Яорре!

Чего Тенгар хотел, Ириней тогда не понял. Припугнуть? Испытать? Поразвлечься?

Поразвлечься - получилось.

***

Яорре медленно наступал на него, и Иринею казалось, перед ним не человек - ничего человеческого в этом существе не было, - а совершенное устройство для убийства.

Меч чуть не вылетел из его руки при первом соприкосновении с клинком противника. Но Яорре не пытался его сразу прирезать. Его задачей было устроить занимательное зрелище для Тенгара. Возможно, он даже убивать триладийца не должен был, но проверять этого не хотелось. Ириней отскочил, прикинул, что ему хватит парочки таких прямых ударов.

Быстрота – единственное спасение. Он крутился вокруг Яорре в тщетной попытке его вымотать.

На краю зрения мелькали зрители. От души смеющийся Тенгар, похоже, готовый удовольствоваться любым исходом сражения. Несколько красавиц с миндалевидными глазами – государевых наложниц. Потом величественный Эоларем в кроваво-красной мантии, исполненный достоинства. Потом какой-то щуплый старикашка, державший свиток. Потом бледный перепуганный Лемдайо. Ещё кто-то.

Ириней увернулся, отбил свистнувший слева клинок.

Толпа свистела, шумела, и даже делала ставки.

Яорре начал приходить в ярость. Развлечение занимало больше времени, чем он ожидал. Каждый его промах сопровождался рукоплесканиями со стороны Тенгара.

Яорре заторопился. Если он и получил распоряжение триладийца до смерти не убивать, то забыл про него. На кону была его честь непобедимого бойца. Меч ещё несколько раз прошёл в опасной близости от Иринея, но цели не достиг. Яорре слишком далеко наклонился вперёд, триладиец заскочил сбоку, ударил. Зацепил лишь предплечье, но противник открылся.

- Может быть, достаточно, государь? – произнёс низкий властный голос. Эоларем.

Возможно, он чуть раньше это произнёс. Тут всё решала малая доля мгновения. Эту малую долю Ириней колебался, взвешивая за и против, мысль работала стремительно, всё вокруг казалось застывшим. Потом принял решение, ударил снова. На этот раз в шею.

Яорре захрипел и обрушился вбок.

Ириней стоял, тяжело дыша. Ну что ж, надо играть по местным правилам. Выдернул окровавленный меч, непринуждённо поклонился зрителям.

Тенгар хохотал.

- Не ожидал, не ожидал. Ай, потешил! Ладно, обучай принца дальше. Может, толк выйдет.

Много позже Ириней случайно узнал, что Тенгар просто поспорил с Эоларемом, всего лишь на то, что триладиец примет бой, не запросит пощады сразу. Из-за этого спора Яорре и погиб. Впрочем, Ириней не сказал бы, что эта смерть тяжким бременем легла на его совесть.

***

Лемдайо был совершенно потрясён.

- Я так боялся, что он тебя тоже убьёт.

- Это не так просто.

Сейчас можно так равнодушно бросить. Бой-то кончился.

- Ты… колебался. Ты ведь мог его не убивать? – неуверенно спросил Лемдайо.

Ишь, наблюдательный.

- Мог не убивать. Собачку вспомнил.

Правда, вспомнил. Но не только. Ещё подумал, что не стоит врага, подобного Яорре, оставлять за спиной. За такое унижение тот рано или поздно рассчитался бы.

- Ладно, хватит об этом, ты столицы выучил?

- Я… да. – Глаза Лемдайо забегали. – Я сделаю до вечера.

И выучил. В тот раз, во всяком случае.

Беспокойно после этого было. Не вздумается ли государю Юоремайи повторить?

Но больше Тенгар подобных опытов не проводил. Люди вроде Яорре стоили дорого, а Тенгар, как ни странно, умел считать деньги.

Тем не менее, после этого боя взбалмошный государь Юоремайи подарил триладийцу неприглядный кусок железа, чёрный, словно опалённый, изъязвленный рытвинами. Иринею почему-то показалось – чтобы кого-то позлить. Он уловил, что это вещь дорогая, но толком не разобрался, почему.

Спросить сразу не представилось случая. Он тогда был здесь человеком совсем чужим. Довольно необычно, что в замкнутый мир Алматиля вообще впустили постороннего, но царедворцы действительно опасались Лемдайо. Когда была жива мать принца, всё было ещё ничего, но с её смертью после родов младшей сестры он стал неуправляем. Его воспитатели лишались расположения Тенгара быстро.

Много позже, когда у него уже появилась Тэс, Ириней отвёз железку в Мерцабо, показал ей. Она изумлённо приоткрыла губы. Глаза широко распахнулись, уголки их чуть поднялись вверх… эти чёрточки тогда сводили его с ума, век бы смотрел.

- Это кусок небесного металла, опалённого молнией при рождении Солнца.

- Что? – переспросил Ириней, не скрывая недоверия.

- Такой металл приносит владельцу удачу в бою, – серьёзно сказала она. - Не знаю, что нашло на Тенгара, но это действительно очень ценный дар.

- Ну, пусть здесь пока полежит.

- Ириней, - настойчиво произнесла жрица Затмения и провела рукой по чёрному искорёженному осколку.

- Да.

- Сделай себе доспех. Мало ли что.

- Потом. Оставь. Иди ко мне, свет мой.

Доспех так и не довелось сделать.

Но надо вернуться к Эоларему. Всё-таки он очень повлиял на происходящее.

Эоларем привлекал к себе все взоры. Только он входил, как все замолкали и оборачивались к нему.

Эоларем был везде. Он словно мог присутствовать в нескольких местах сразу. Он носил рдяную накидку, расшитую золотом, и из-за этого иной раз казалось, что это не человек во плоти, а сгусток стихии огненной.

Эоларем говорил. Говорил со всеми, от государя до последнего раба. В словах была его великая сила. Он тонко играл на людских слабостях – на жадности, тщеславии, трусости. Задавал вызывающие вопросы. Сбивал с толку.

Голос его обволакивал собеседника. Когда он хотел, чёрное становилось белым, белое – красным, красное – чёрным.

Эоларем умело преувеличивал достижения свои и умалял заслуги своих противников. Он выхватывал мелочь, раздувал её до огромных размеров, она становилась великой победой – если дело касалось его, и великим провалом – если дело касалось других.

Эоларем собирал слухи и множил их – с пользой для себя.

Что поражало Иринея более всего – на его взгляд, уловки Эоларема были видны насквозь. Но все внимали ему безоговорочно. Кто-то молчал, оттого что в его речь невозможно было вклинить слово. Кто-то понимал, что если слово всё-таки вставить, то ответ растянется ещё на полдня, и сам же виноват окажешься. Кто-то был просто очарован им самим и его речами, не вникая даже в их суть. Кто-то осознавал, что невозможно препятствовать всемогущему любимцу государя.

Впрочем, Ириней подозревал, что государь Тенгар Эоларему цену знает, но держит при себе, чтобы держать в напряжении двор.

К самому Иринею Эоларем обращался не раз, явно прощупывал, как его можно использовать. Доверительно расспрашивал о Лемдайо, о Триладе, о Талаяме. Искал слабые места. Делал прозрачные намёки, закидывал удочки насчёт денег, насчёт должностей, женщин и прочих соблазнов. Ириней отвечал очень вежливо, очень почтительно, очень подробно – и не говорил при этом ничего. В смысле, ничего для Эоларема нового. Иринея эти разговоры даже забавляли, хотя были небезопасными – не стоило раздражать могущественного царедворца.

В итоге эти игры с Эоларемом плохо и кончились. Впрочем, какая разница, если бы даже Ириней искал его благосклонности, ничего бы не поменялось.

Властолюбие Эоларема не имело границ. Начиная подниматься, он захватывал двор, подминал его под себя, и через пару лет завладел им полностью.

Не подчинялся ему только Тенгар, вроде бы спящий, но порой неожиданно зоркий, по-звериному коварный. Тенгар властен был одним движением обрушить все хитросплетения Эоларема. И тот это прекрасно знал.

Знал, но замышлял, как прыгнуть выше головы даже с этой ненадёжной площадки. Происходящее во дворце – это была не более чем обычная грызня царедворцев. Эоларему было тут тесно, он жаждал великих дел, всеобщего поклонения и славы, уносящейся далеко за пределы Юоремайи.

Ириней уже задним числом это понял. Он тогда вообще не интересовался подковёрной дворцовой борьбой, не было до неё дела ему, человеку пришлому. Его больше свиткохранилища Алматиля занимали. Особенно подлинники рукописей Дим Фо. И зря, как выяснилось.

Но это всё, то что было сказано выше про Эоларема – обычные человеческие свойства. Имелись у Эоларема и умения необычные. Из тех, что Ириней не понимал, как объяснить, посему терпеть не мог.

Нет, не так. Ириней даже не знал, имелись ли у Эоларема эти самые умения. Поскольку на себе он их не испытывал. Испытывали другие. Они клялись, что по мановению руки Эоларема созерцали странные вещи, слышали странные зовы и даже осязали странные предметы.

Тут начиналась какая-то муть, морок, как так – люди стоят рядом, один видит некое явление, другой – нет?

Но они действительно наблюдали чудесные вещи, такого не сыграешь.

Начинал Эоларем с малого, один человек поддавался его чарам, затем – другой, они объединялись, кто-то сомневался, но шли месяцы, годы, таких становилось всё меньше, покорившихся ему - всё больше. С течением времени Эоларем устраивал зрелища всё более и более многолюдные.

Ириней перебирал наиболее яркие картинки в памяти.

Эоларем спускается по дворцовым ступеням, и стоящий неподалеку смотритель садов вдруг восклицает:

- Сияние вокруг него!

И падает на колени. Эоларем милостиво протягивает к нему открытую ладонь.

Ириней, сияния не видя, и не считая нужным прикидываться, незаметно отходит подальше, за птичью клетку. Клетка величиной с небольшой дом, сидят там такие занятные создания, попугаи ростом с человека. Разноцветные. Злые.

Эоларем велит рабу поднять камень. Тот наклоняется, расставляет руки и поднимает несуществующую тяжесть. По его лицу течёт пот, он дрожит всем телом от напряжения. Но камня на самом деле нет.

Эоларем обещает поднять в небо огненного дракона. Возбуждённый люд собирается, жаждет зрелища. Кто-то кричит:

- Летит!

Все присутствующие простирают руки к небесам.

Незримый дракон снижается. Огненное дыхание опаляет, люди с криками разбегаются, падают, калечат друг друга в давке. Но что удивительно – ни у кого не остаётся следов от ожогов.

И ещё много такого.

Принц Лемдайо к Эоларему сильно склонялся. Чудесное его прельщало.

Лемдайо, легкомысленный, беспамятный, безвольный, скучал в золотой клетке дворца. Отец его не любил и не доверял ему, впрочем, государь Тенгар вообще вряд ли кого-то любил, кроме себя. У Лемдайо было всё и ничего. Он имел любые удовольствия, но не имел никакого толкового занятия, поскольку ни на чём сосредоточиться не мог.

Вместе с тем Лемдайо был чуток и понимал, что многие во дворце его презирают почти открыто. Он нередко чувствовал скрытые уколы издёвки, вполне одобряемые Тенгаром, и не умел им противостоять. Это его огорчало, но он совсем не держал зла.

Ириней его не презирал, скорее жалел. Что-то хорошее в Лемдайо было. Вот эта незлобивость, например. Ириней пытался пробудить в нём осознанный интерес хоть к чему-нибудь – просто с целью научить защищаться от недругов с помощью самостоятельной мысли. Успеха особого не имел, хотя принц им искренне восхищался и привязался к нему – насколько мог. Но зачатки воли и здравого смысла появлялись у Лемдайо, только пока он был в пределах видимости Иринея. Выйдя за порог, он тут же терял точку опоры и плыл по воле волн, послушный любому подхватившему его течению.

А Эоларем умел создавать сильные течения, увлекающие неискушённые умы.

***

Что ещё…

Был тогда в Алматиле летописец, по имени Мицкар. То был желчный вредный старикашка. Даже удивительно вредный для летописца, такие люди обычно странные, но не злые.

Иринею Мицкар мешал нередко. В мелочах. То помещения запирал, то рукописи прятал. Старик не любил его особо – как чужеземца. Ириней относился к этому спокойно, что Мицкара ещё больше злило.

Впрочем, своих соотечественников он любил не больше. Ему нравилось раздражать людей.

Как-то случайно Ириней оказался свидетелем того, как к этому Мицкару явился Эоларем и потребовал внести в летопись описание его чародейств.

Мицкар тут же отказался со злорадством, обрадовавшись возможности кому-то отказать. Но не на того напал.

Вообще летописцы – люди непростые. Даже цари опасались им явно что-то указывать, памятуя их связь с потусторонностью. Но Эоларем никаких колебаний не испытывал, у него голова не так работала. Он накинулся на Мицкара с угрозами.

Старик, ошеломлённый таким натиском, растерялся. Будучи летописцем, он не привык к нападениям. Однако возразить толком не мог, махал руками и заикался. Выглядело это жалко.

Ириней, не сдержавшись, вмешался.

- Почтенный Эоларем, старик не может исполнить твоё справедливое требование. Если летописец будет писать то, что ему велят, он лишится своих способностей. Так уж они устроены.

Эоларем, только что его заметивший, метнул на Иринея гневный взгляд, потом взглянул на Мицкара, который молча торопливо закивал, и в раздражении вышел. Зацепил рукавом водружённую на столе гору свитков, она обрушилась на пол.

Ириней посмотрел в лицо старику, рассмеялся и развёл руками.

- Странно, что он не понимает таких вещей, - сказал он весело.

Мицкар, что-то бормоча, отвёл глаза и полез под стол.

Вместе они собрали свитки.

Впрочем, внешне отношение Мицкара к Иринею после этого лучше не стало. А внутренне – кто его знает.

***

Да что Эоларем…

Вот Тэс действительно могла сотворить из ничего зримые образы. И Ириней их видел. Только жрица Затмения делала это не для забавы, по строго определённым правилам, следуя освящённому тысячелетиями канону. Жрецы не зря ели свой хлеб.

Хотя тоже как знать, виделись эти самые образы во время долгих обрядов, на которые он порой попадал с Лемдайо. Вроде того обращения к предшественницам, у них ещё полно подобного было. Обряды сопровождались однообразной музыкой, воскурением неведомых трав, перетаскиванием подсвечников с места на место, причудливыми танцами жриц – после нескольких часов таких бдений что угодно увидишь. Ириней никогда не мог вычленить, что здесь непознанная тайна, а что – обман зрения, тщательно выпестованный морок.

Тэс ему в этом не помогала. Не хотела или не могла.

Глава 8.4. Мерцабо

- Объясни мне, как это работает? – как-то попросил он прямо.

Тэс поджала губы, взглянула на него с раздражающей жалостью.

- Я высвобождаю свой разум. Я отправляю его скитаться в глубины и высоты мироздания, куда нет пути простым смертным. Там я беседую с божествами, и склоняюсь перед ними, и прошу помочь мне, чтобы передать нам, ничтожным, их величие. Как передать это несведущему? Это годы и годы постижения. Это разрушение сознания и выстраивание его заново из песчинок. О чём ты спрашиваешь?

- Эоларем, что ли, разрушал себе сознание? – с сомнением поинтересовался Ириней.

Тэс снисходительно улыбнулась.

- Нет. Конечно, нет. Эоларем – ловкий мошенник. Но он может чуть-чуть касаться разумом тех сфер, иногда это доступно простым людям.

- Что это значит?

Жрица Затмения задумчиво провела рукой по полке со свитками. Молочно-белый шёлк её одеяния замерцал в ниспадающем сверху рассеянном свете.

- Как бы это объяснить… Ты видишь сны?

- Конечно.

- Цветные?

- Да.

- Что ты во сне обычно видишь?

- Тебя, - откровенно ответил Ириней.

Жрица Затмения возвела очи к небу. Он засмеялся.

- Я несколько о другом. Не бывает у тебя таких снов, когда вдруг в один миг становится понятным и стройным то, что только что было бессмысленным хаосом?

Ириней посерьёзнел, задумался.

- Снов – нет, не помню. Наяву – бывает такое.

- Пусть наяву. Вот когда ты переживаешь этот миг, ты выходишь из границ, предначертанных человеку, и заглядываешь в иные пределы мироздания.

При её словах свет вдруг чуть померк, видно, на солнце наверху наползло – нет, не настоящее облако, откуда ему тут взяться в эту пору – эфемерное облачное рваньё, тончайшее, клубок еле видимых белёсых нитей.

- Хорошо, допустим, - кивнул Ириней, - но что это даёт? Это лишь вспышка озарения.

- Лишь! – почти с негодованием воскликнула Альтэсцхомэа. - Согласись, что это одно из самых сильных чувств, которое может пережить человек.

Он мимовольно скользнул раздевающим взглядом по складкам её одеяния, пытаясь сравнить несравнимое.

- Может быть. Но это не более чем чувство.

- Вот тут твоя ошибка. Это не просто чувство. Это связующая нить с душой мироздания, с самой Съямитайль. Мироздание исполнено доброты. Оно даёт каждому то, чего он желает, если услышит просьбу. Но эти дары бывают искажены, потому что оно не всегда понимает, чего ты хочешь.

Есть люди, которые умеют очень точно выражать некоторые желания, которые этому учились. Скажем, мы, жрецы. Мы искушены в древних обрядах, позволяющих нам творить то, что кажется чудом. Или летописцы, они действуют сходным образом, хотя круг наших умений гораздо шире.

Есть такие люди, которые научились обращаться к мирозданию с некоторыми просьбами, имея врождённые способности – таков Эоларем, таков был Дим Фо, до того, как стал летописцем.

Хуже, когда мироздание слышит зов человека с мятущейся душой, ищущего возвышенной красоты или познания, но не овладевшего силой эту жажду выразить, запутавшегося в своих смутных порывах. Оно не знает, что ему дать.

- И что тогда?

- Ему является Белый олень, - полушёпотом сказала жрица Затмения. – Белый олень – существо не нашего мира. Поняв своё бессилие в исполнении чьей-то мечты, мироздание призывает его.

Ириней почувствовал, что разговор уходит в тревожащую отвлечённость. Словно бы он хотел научиться делать первый шаг, а ему стали подробно толковать об опасностях, подстерегающих в дальних землях.

- Нет, давай сначала, - предложил Ириней. – Каким способом ты создаёшь зримый образ, который видит другой человек?

- Говорила же. Я высвобождаю свой разум…

В общем, не понял Ириней, каким образом мироздание помогает показывать подобные фокусы. И главное – зачем Эоларему оно тоже помогает? Человека более приземлённого сыскать было трудно.

- Эоларем, конечно, личность необычная, но ему не так много доступно. Он далеко не Дим Фо, - обронила жрица Затмения. – Главное орудие его - это слово. Сказанное вовремя и так, как нужно ему.

- Ты хочешь сказать, он просто говорит?

- О! Ты недооцениваешь силу слова.

- Но люди видят то, что он им внушает.

- Они не видят. Они думают, что видят.

Ириней задумался. Потом осторожно спросил:

- А он вам, жрецам, не опасен, тебе не кажется?

- Каким образом?

- Он умы к себе перетягивает. На ересь не смахивает?

- Какое это имеет значение? – ответила Альтэсцхомэа, непоколебимо уверенная в незримой опоре, в открытой руке, протянутой к ней из иных пределов. - Съямитайль и Цремквиэт охранят нас.

Альтэсцхомэа

Шемрамаэ, великое таинство затмения…

Редчайшие минуты, когда простой смертный может почувствовать близость первоначал.

Этот день – наиглавнейший в жизни жрицы Затмения. Перед этим торжеством меркнет всё.

День шемрамаэ никогда не проходит спокойно. Всегда, все многие сотни лет, что помнят летописи, что хранит сама жрица Затмения в сжатых слоях своей памяти, в этот день происходят устрашающие события, бури, разрушения, убийства. Священные книги говорят, что в преддверии затмения зло в человеке и в природе начинает корчиться в муках и изобличает себя в уродливейших явлениях. Говорят они также, что в эти часы в мир входит хаос, и зло радуется тому и торжествует.

Книги писались долго, очень долго. Местами они противоречивы. Много в чём противоречивы. В юности жрецы изучают их беспрестанно, чтобы доказать, что противоречия эти кажущиеся… но тут же найти множество новых.

Набравшись мудрости, жрецы перестают воевать с этими разномыслиями, и смиряются с ними, осознав, что невозможно пройти все тропы мира.

Великое таинство затмения, шемрамаэ…

Задолго до торжественного дня Альтэсцхомэа испытывала страх. Это был не страх чего-то определённого. Это был страх ради самого страха.

Она просыпалась одна на своём роскошном ложе. Перед торжеством затмения у жриц не бывало возлюбленных.

Взглядом обводила опочивальню, ища следов разрушения, ожидая, что треснул свод или охватил стены огонь.

Настораживала слух, ожидая гула гневных толп, звона оружия или воя урагана.

Касалась висков, чувствуя в себе смертельный недуг.

Ставила стопы на пол, уверенная, что ощутит сотрясение земли.

Страх казался лишь мучительней, оттого что не было ему зримой причины, то был страх грядущих бедствий, которые могут свершиться или не свершиться.

Страх этот был подобен голоду. Постоянный, он искал себе пищи, искал, на что он может быть обращён. Когда находился повод для опасений, страх утишался, переставал быть всеобъемлющим, для него находилась узда. Но когда повода не было, он нестерпимо терзал Альтэсцхомэа.

Странно, но в эти дни Альтэсцхомэа не боялась именно того, чего следовало бояться – шемрамаэ, торжества затмения.

Вдоль стен мелькали тени, нет, не тени, создания, облечённые в плоть, но овладевшие умением казаться незримыми. Они следили за ней испытующе и одобрительно кивали.

- Ты хорошая жрица Затмения. - шептали ей старые служительницы. – Твоё волнение – это благоприятный признак. То, что ты испытываешь – это страх будущих несчастий, неведомых, но неизбежных. Это малая крупица того, что испытывала Съямитайль на пустом земном диске. Ты сейчас сближаешься с ней.

- Тебе очень повезло, - шелестели они. - Грядёт полное затмение. Твоё слияние со Съямитайль будет совершенным.

- Тебе нужно опустошить себя, - учили они. – В твоём обличии явится людям божество.

Альтэсцхомэа была жрицей Затмения. Толпы падали перед ней ниц. Но в эти недели ею самой руководили те, кто обычно был незаметен, те, кто изведал в жреческих таинствах много, много больше. Она чувствовала себя жалким существом, случайно вознесённым на высоту, где ей невозможно даже вздохнуть.

За тысячи лет жрецы изобрели множество способов управлять своим телом, духом и желаниями.

Альтэсцхомэа спускалась в храмовые подземелья. Она проводила одинокие часы в полной темноте. Гулко рокотали мангуры. Из них выливались тягучие звуки. Альтэсцхомэа ощущала, как эти звуки проникают ей в голову и струятся там, отмывая разум, вынося пыль дурных чувств и сор мелких мыслей, проникая в укромные уголки сознания.

Порой мангуры замолкали, и она слышала, как тихо бурлят водные потоки в жилах земли – глубокие корни Мерцы.

Альтэсцхомэа входила в клетку к яргодмам, и они жмурили красноватые глаза и опускали головы к её ногам.

Альтэсцхомэа ступала на песок пустыни, раскалённый прикосновением Солнца-Шембракойо, и шла по нему босая, и жар не обжигал её.

Альтэсцхомэа сбрасывала одежды, опускалась под воду и переставала дышать, подобно Съямитайль на первозданном земном диске.

Всё это необходимо было, чтобы отодвинуть вторую ипостась жрицы Затмения – ипостась земной властительницы. В это время жрица должна была думать лишь о слиянии со Съямитайль. Для своего же блага - то, что ей предстояло, было делом опасным.

День затмения – немыслимое испытание для жрицы.

- Главное – уступить себя Съямитайль, - шелестели тени. - Но потом ещё нужно вернуться. Ты понимаешь? Вернуться.

Ириней

Старик Мицкар имел привычку что-то бормотать вслух. Недоброе. Ругал разных царедворцев, обвинял их в кражах и разврате. Ругал купцов, задирающих цены. Ругал Триладу, прибравшую к рукам морские торговые пути. Ругал женщин, продажных и лживых. Ругал молодых людей, невежественных, ленивых и алчных. Ругал человеческий род вообще.

Он не ждал ответа на свои речи, но слушатель ему всё же был нужен. Когда он думал, что рядом никого нет, то молчал.

Ириней, оказываясь с ним поблизости, почти не отвечал. Порой усмехался краем рта – ядовитый старик иногда удивительно попадал в точку. Порой раздражённо кривился – старик слишком хорошо попадал в точку, вытаскивая на свет гниль натуры человеческой, кою стоило бы оставить там, где она была.

Но как-то Мицкар начал рассуждать на тему, Иринея зацепившую.

- Затмение через несколько месяцев, - скрипучим недовольным голосом заявил он. – Вот ещё напасть.

- Почему? – спросил Ириней рассеянно.

- Так торжество в Мерцабо будет. Шемрамаэ называется.

- А.

Да, точно. Как без этого. Новость сперва его не заинтересовала. Ну их, эти жреческие обряды. Не любил он их.

- Затмение проклятое… - продолжал бормотать Мицкар. - А ну как случится что со жрицей Затмения? Сама она – потеря небольшая, другую найдут. Но так брожения начнутся. Сперва в Мерцабо, потом и сюда доберутся.

Ириней насторожился. Выдержал паузу, показывая, сколь безразличен ему разговор. Потом равнодушно полюбопытствовал:

- Ну что может случиться со жрицей во время затмения?

Мицкар посмотрел на него с презрением.

- Ты ж столько времени в Мерцабо торчал, и не знаешь… Шемрамаэ – самый для жрицы Затмения опасный обряд. Гибнут они часто во время него. Падают мёртвыми после появления солнца. Или через несколько дней после умирают. Сколько таких случаев в летописях.

- Где это в летописях такое? Не встречал.

То ли в лице у него что-то дрогнуло, то ли в голосе. Но Мицкар почувствовал заинтересованность.

- Не встречал – значит, не надо. Тебе, триладийцу, что до этого? Не буду говорить даже.

Ириней безучастно посмотрел в окно. На площади красовалась золотисто-рубиновая стена с мозаикой – Цремквиэт в образе вставшего на дыбы яргодма, в царской короне.

Он долго разглядывал мозаику, словно в первый раз видел.

Выждав, Мицкар разочарованно ушёл куда-то, шаркая.

***

Конечно, с датами было бы проще. Но услышал Ириней достаточно. В тот же день, позже, раскопал он нужные свитки.

Не обманул старик. Никогда не обманывал.

Действительно, шемрамаэ, торжество затмения, нередко заканчивалось смертью жрицы. Про сам обряд в летописях не говорилось. Лишь кратко и сухо обозначался его печальный итог, а далее уже подробно шло описание всевозможных потрясений в стране, обычно продолжавшихся до явления миру новой жрицы Затмения.

Ириней отодвинул свитки.

Жрецам о затмениях известно много заранее. Когда они расставались пару месяцев назад, Тэс не могла об этом не знать. И об опасности для неё этого действа – тоже.

На него вдруг нахлынула злость. Ириней не смог усидеть на месте, резко встал, чуть не опрокинув стул, прошёлся по хранилищу свитков.

Какого беса она ему не сказала?!

Понятное дело. Жрица Затмения будет советоваться с триладийцем? Или хотя бы посвящать в свои намерения?

А ведь их встреча могла быть последней. Хоть как-то намекнула бы, что ли.

Если бы Альтэсцхомэа, воплощённое первоначало, оказалась сейчас рядом, Ириней наговорил бы ей многое, не посмотрев на её высокое предназначение. Но к сожалению – или к счастью, – её здесь не было. И вообще никого не было. Лишь красовалось за окном рубиново-золотое изображение Цремквиэта, а с другой стороны стены, невидимой отсюда – бело-голубая Съямитайль, ткущая небесное покрывало.

Ириней скользнул неприязненным взглядом по знаку почитания юормийских божеств.

Постепенно злость отступила, не пропала совсем, но отхлынула, оставляя вместо себя томительную, неизбывную тревогу.

Тэс.

Не то чтобы он не мог себе представить жизни без неё. Мог вполне. Жил же как-то месяцами. Даже и вспоминал не каждый день.

Но он точно знал, что она – есть, со своими тайнами, болезненно изломанными танцами, подрисованными глазами и чередой незнакомых ему любовников.

Про воздух он обычно тоже не вспоминал, однако ж дышал им.

Багровый шар солнца, скинувший лучистое облачение, светил прямо в лицо, и у Иринея вдруг возникло желание расколоть его молотом. До затмения.

В чём хоть заключается этот проклятый обряд?

Мицкар был первой ласточкой.

День затмения, шемрамаэ, стал давать о себе знать, всплывать то в одном разговоре, то в другом. Сперва робко, кто-то бросал упоминание о нём, словно с опаской, потом этих упоминаний стало больше, они сталкивались друг с другом, сливались – и вот час, когда никто не вспоминал о дне затмения, незаметно сменился часом, когда только о нём и говорили.

В чём опасность для жрицы, никто толком сказать не мог, но все признавали, что она есть.

Иринею дали понять, что присутствие чужестранца на сём священнодействии не предусмотрено. Удивительная строгость. Обычно в Мерцабо не обращали внимания на такие вещи.

А вот Лемдайо, наследник, должен был там присутствовать.

Нездоровое возбуждение нарастало в Юоремайе. Боялись, что затмение настанет, но не закончится. Боялись, что оно не случится вообще – такое тоже плохо. Боялись его последствий. Боялись царедворцы и воины, торговцы и хлебопашцы.

Происходили бедствия малые, предтечи больших. Прорвало плотину, рухнуло двухсотлетнее древо, юормийское войско ни с того, ни с сего проиграло морское сражение каким-то дикарям на плотах где-то на юге. Вспышки раздражения в людях прорывались из-за любой безделицы.

У Иринея настроение было хуже некуда. То ли общая обстановка действовала, то ли тревога продолжала грызть. От делать нечего нашёл таблицы затмений, поизучал, но они его не успокоили, скорее наоборот.

Лишь Эоларем был улыбчив и радостен. Он приветствовал всех встречных с необычайным благодушием, обращался к ним доверительно, чуть ли не с объятиями, словно друг лучший, успокаивал и подбадривал.

Вроде бы и ничего плохого. Но Ириней почему-то чувствовал смутное беспокойство.

Мицкар вдруг ядовито поинтересовался:

- Чем это ты досадил жрице Затмения?

- Я её почти не знаю, - спокойно ответил Ириней, мельком подумав, что не так уж далёк от истины.

- Распоряжение из Мерцабо, подписанное жрицей Альтэсцхомэа, не допускать на шемрамаэ чужеземцев. Сроду такого правила не оглашалось. Какие чужеземцы могут оказаться в Мерцабо, кроме тебя?

Вот как.

А умён Мицкар. Просто пронзительно проницателен. Как он дожил до такого возраста, как не прибил его кто-нибудь?

- Понятия не имею. - Ириней пожал плечами.

Мицкар ещё долго пытался его зацепить, но не получив отклика, отстал.

Глава 8.5. Мерцабо

За пару недель до затмения Лемдайо отбывал в Мерцабо, во главе небольшого войска, выделенного ему для приличия, и ещё Эоларем поделился людьми из своей личной охраны. Как Ириней слышал, были некоторые опасения, но в итоге решили, что за это время принц особенных глупостей натворить не успеет. В конце концов, невозможно было водить его за руку вечно. Всё равно когда-то он должен был вступить на престол.

Оставшиеся до шемрамаэ дни слились в один. Свершилось бы уж это мучительное событие побыстрей, но время, казалось, встало навек. Лучезарные слепящие небеса перечёркивала дуга солнечного пути. Каменные постройки вбирали жар, заполняясь им до краёв. Ночами как-то особенно поярчевшие звёзды обводили круги вокруг смещённой к окоёму Ступицы. Воздух сгустился, было дышать трудно в вязкой духоте.

Двое суток оставалось до дня затмения.

Поздно вечером в дверь к Иринею громко постучали.

Удивившись, он взял свечу, открыл. Перед ним стоял Мицкар.

Старик запыхался, дышал тяжело. Он тряс перед собой пальцем, но не мог ни слова выговорить.

- Что случилось? – озадаченно спросил Ириней. - Пожар, что ли?

- Лемдайо поднял мятеж, - выдохнул Мицкар. – Эоларем донёс Тенгару, что по твоему наущению. К тебе уже идут.

Он боязливо оглянулся и с неожиданным проворством метнулся в темноту, в дворцовые переходы.

Недоумённо хмыкнув, Ириней вернулся в комнату, подошёл к окну. Было тихо.

Уж не пошутил ли старик?

Ладно, проверим.

Он парой движений заправил постель, накинул стёганку, прихватил оружие, мешочек с золотыми, вышел и запер дверь.

Надо выждать, проследить – правда, нет.

Поодаль, в нише, расположилась статуя Шембркайо, он присел за ней на мраморный выступ, прислушался.

Ого. Шаги.

Из своего укрытия он не видел, сколько человек пришло, но судя по звукам, не меньше пяти-шести. Лестно.

Дверь в его комнату не выбивали, открыли отмычкой – очень быстро.

Ириней с любопытством ждал развития событий, наблюдая за мятущимся отблеском факелов на противоположной стене.

Впрочем, ничего особенно интересного не случилось.

- Нет его здесь, - громко сказал кто-то. – Похоже, что и не было.

- Кто бы сомневался…

Через пару мнут шаги незримых стражей удалились.

Ириней вернулся в свою комнату, без особого труда спустился по каменным украшениям стены со второго этажа.

Да, поднятые с пола свитки окупились. Мелочью, конечно. Всего лишь жизнью.

Странно, кто бы ждал такого поступка от Мицкара, вечно злорадствующего над чужими несчастьями.

Неисповедимы движения человеческой души.

Ириней улыбнулся неизвестно чему и шагнул в тёмную неизвестность, только сейчас ощутив, насколько тяготило его бездействие.

***

Он не узнал храмовый город.

В обычно чинном, по линейке упорядоченном Мерцабо клубились возбуждённые толпы. Тысячи путников стеклись к жреческой столице из дальних краёв Юоремайи. Они заполнили город, те, кому не хватило места, ютились пока вдоль Мерцы. Но к часу затмения они всё равно двинутся к храмам.

Ириней доскакал до Мерцабо за два дня. Гнал день и ночь, словно царский гонец, меняя коней на станах. Там ему всё сразу давали, знали в лицо, не знали лишь, что отношение к нему властей Юоремайи несколько изменилось.

Рано утром он проезжал мимо стремительно возникшего поселения у Мерцы на утомлённой лошади. Там уже многие не спали, с волнением смотрели в небо, словно ожидая наступления тьмы уже сейчас. На востоке солнце выставляло из-под окоёма ровный острый край.

В городе люди предусмотрительные прятали ценности в кладовые, запирали на замки и выбрасывали ключи. Придя в себя после затмения, вполне можно было обнаружить, что золото и драгоценности разбросаны и розданы самим их владельцем. Иной раз так лишались огромных состояний.

Такое уж оно - затмение.

Ириней разыскал Лемдайо, тот бросился ему на шею.

- И ты здесь!

Ириней мрачно отстранил его.

- Лемдайо, - поинтересовался он, - ты чего творишь?

Принц быстро посмотрел вправо, влево, глаза его забегали.

- Я не виноват. Войско… Войско недовольно отцом. Мне предложили возглавить их. Мне сказали, что я мог бы быть лучше.

- Кто сказал?

- Я говорил с Эоларемом. И сейчас воины, которые сопровождали…

- Понятно, тоже люди Эоларема.

- Это неважно. Меня всегда считали никчёмным. Все, может, кроме тебя. Я покажу, что я чего-то стою.

- Лемдайо, - тихо сказал Ириней, - подумай. Ты устраиваешь междоусобную войну. Ты обрекаешь на гибель сотни людей. Чего ради? Чтобы показать, что ты чего-то стоишь?

Лемдайо смутился.

- Нет, конечно нет. Но войско действительно недовольно правлением отца. Оно возмущено тем проигранным сражением, на море. Поэтому оно и возмутилось, я лишь их поддержал.

- Можно подумать, ты бы сражение выиграл. Лемдайо, останови это, пока не поздно.

Принц упрямо покачал головой.

- Поздно. Но я знаю, что делать. Я подчиню себе жрецов. С их поддержкой удастся сместить отца, не причинив ему вреда. И я стану единоличным правителем Юоремайи, не будет двоевластия, от которого один вред стране.

Ириней присвистнул.

- Уж до этого ты точно не сам додумался!

- Какая разница, кто до этого додумался? Это правда. Я говорил с самой жрицей Затмения.

- И что?

- Я ей заявил, что она всего лишь женщина. Кукла! Я потребовал, чтобы она отреклась от своего положения. Сразу после затмения. Я заставлю её это сделать.

Ириней не сдержал смешок.

- Слушай, а она вообще поняла, кто ты, и чего от неё хочешь? Подозреваю, такие мелочи, как какой-то принц, её сейчас совершенно не волнуют.

- Её, может, и не волнуют, - с обидой сказал Лемдайо. - Она не слишком умна, не может оценить серьёзность положения. Жрец Цремквиэта лучше подходит мне. Он на моей стороне, обещал помощь.

Жрице Затмения, вероятно, было и впрямь не до того, но Ириней серьёзность положения оценил. Дерзкий замысел.

Подбить войско и Лемдайо на мятеж, и одновременно стакнуться со жрецом Цремквиэта, Таулмарефом, обещав ему верховную власть в Мерцабо… под покровительством Эоларема, конечно. Убрать жрицу Затмения, убрать Тенгара, сделать Лемдайо царём – опять же, ручным. И – хлоп! – вся власть в Юоремайе в руках Эоларема.

А потом и расширить влияние можно на окрестные земли. На Талаям, например.

При этом ещё и остаться в тени, на случай провала – в глазах государя Тенгара свалить эту затею на стороннего человека, на чужеземца. Блестяще.

Ириней даже восхитился всем этим построением, как невольно восхищаются иной раз красотой приближающейся бури.

Отмахнувшись от честолюбивых мечтаний Лемдайо, он пошёл разыскивать Тэс. До затмения оставалось несколько часов.

Альтэсцхомэа

Благословенные часы перед шемрамаэ!

Впервые за много месяцев Альтэсцхомэа обрела спокойствие.

Это было её время. Время от рассвета до мига, когда её призовут на главную площадь Мерцабо.

Время, когда она чувствовала, что каждое её действие, каждый шаг, каждое слово будет лёгким, правильным и совершенным.

Через несколько часов жрица Затмения выйдет к народу, чтобы совершить ответственнейшее деяние – явить народу божественную Съямитайль. Тогда она перестанет принадлежать себе.

Она могла умереть. Её могла постигнуть участь хуже смерти.

Но это потом. Здесь и сейчас Альтэсцхомэа пила каждую минуту, она наслаждалась ею.

Чувства не то чтобы обострились, просто каждая мелочь сейчас казались исполненной значения.

Сложно и тонко было благоухание ириса.

Ласкал слух шелест падающего лепестка.

Блик света превращал в драгоценность простой камень.

Она никуда не спешила. Вышла в храмовый сад, здесь прогуливались по беломраморным дорожкам павлины с распущенными хвостами. Подняла лицо к небу и долго изучала безупречную синеву, глубокие переливы цвета на божественном покрывале Съямитайль.

Потом медленно опустила глаза.

У дверей в сад стоял человек, не сводил с неё взгляда. Она его знала. Кажется, он что-то для неё значил.

Много значил даже.

Сперва ей показалось, что всё правильно. Она чуть не улыбнулась.

Потом Альтэсцхомэа вспомнила. Вот именно его присутствия она стремилась избежать в день затмения. И вспомнила причину.

Алтэсцхомэа не видела льда. Она знала о нём лишь по рассказам того, кто стоял сейчас перед ней. И она ощутила, что позвоночник её словно превратился в ледяной столб, и пошли от него опоясывающие волны холода, сталкиваясь на груди и растекаясь по всему телу.

Нерождённая улыбка, ещё не успев появиться, замёрзла.

- Тебя тут не должно быть, - сказала она как можно спокойнее, скрывая растерянность.

- Не должно.

По его неприветливому тону Альтэсцхомэа поняла, что про её распоряжение он знает. Что ж, тем лучше.

- Тогда почему ты здесь? – укоризненно спросила жрица.

Она вдруг остро ощутила, что на самом деле у неё мало времени. Очень мало. И потеря душевного равновесия сейчас опасна смертельно.

Стало трудно дышать. Его присутствие отвлекало её, сбивало прицел, словно стрелку, кладущему на лук последнюю стрелу.

- Из-за Лемдайо. Он говорил с тобой? – спросил тем временем Ириней решительно, словно это что-то значило.

Какие-то несущественные мелочи, ну о чём он…

- Лемдайо? – Мысли её блуждали далеко. - Не помню.

Ириней взглянул на неё встревоженно. Под глазом дёрнулась жилка.

- Тэс. Это было вчера. Лемдайо по наущению Эоларема требовал, чтобы ты после шемрамаэ всенародно передала власть в Мерцабо жрецу Цремквиэта. Во всяком случае, мне он так рассказывал.

Да, и правда, приходил мальчишка и что-то говорил, она не вслушивалась.

- Ах, это… - жрица Затмения рассмеялась. – Это совершенно не имеет значения.

- Ну как не имеет… - настойчиво начал Ириней.

Альтэсцхомэа отмахнулась.

- Съямитайль защитит меня. Лучше скажи, почему ты не в Алматиле? – заговорила она о том единственном, что ей казалось важным.

- Потому что меня обвинили в мятеже, - кратко и резко сказал он.

Новость эта всей своей тяжестью обрушилась на неё, но сейчас она была не в силах её осмыслять.

- Но ведь это же смертный приговор, - тихо выговорила Альтэсцхомэа вдруг пересохшими губами.

- Наверно. Сперва поймать надо, - бросил Ириней небрежно. - Меня больше дурость Лемдайо волнует. Я попытаюсь, конечно, его остановить. Но при нём войско, и глупостей натворить он может. Охрана у тебя небольшая.

Как же объяснить, что это неважно? Что это обычные вспышки безумий перед затмением, которые не могут причинить ей вреда? Что страшиться следует совсем другого?

Невозможно это объяснить.

- Не вмешивайся, - попросила Альтэсцхомэа.

Конечно, это лишь подлило масла в огонь.

- Почему? – с вызовом спросил он. – Триладийцу не доверяешь?

Она почувствовала, что у неё срывается голос.

- Ириней, прошу тебя... Не сейчас. Мне нужно… сосредоточиться. Это важно.

Триладиец перевёл дыхание, провёл ладонью по глазам. Когда он отнял руку от лица, то смотрел уже по-другому.

Похоже, осознал, что есть что-то поважнее Лемдайо. И что ей очень страшно.

Оба помолчали минуту.

- Тэс, - наконец, тихо произнёс Ириней, - прости. Я точно ничего не могу для тебя сделать?

Неуместное – особенно сейчас, в день затмения - чувство нежности к нему на несколько мгновений захлестнуло её.

Потом отхлынуло. Но он не должен быть на шемрамаэ, как этого избежать, о, боги – нет, боги тут не помогут, это её преступление, её кара. Её третья ипостась, не положенная жрице Затмения.

- Можешь. – Она шагнула вперёд и сжала его руку, словно пытаясь остановить. – Не ходи туда.

Ириней

Ириней прекрасно понимал, что его к Альтэсцхомэа не допустят, посему просто прошёл в покои жрицы тайным ходом, про который по понятным причинам знал.

Тэс он застал во внутреннем саду. Стоя в тени деревьев, она смотрела на небо и беззвучно шевелила губами, словно просила о чём-то.

Ириней, не окликая, ждал, когда она его заметит.

Заметила.

В первый миг показалось, она обрадовалась, но он сразу понял, что ошибся. Видимо, просто хотелось этого.

- Тебя тут не должно быть, - холодно сказала Тэс, Алтэсцхомэа, жрица Затмения. Так отчуждённо она с ним никогда не говорила.

- Не должно, - подтвердил Ириней. Конечно, приказ же был не допускать его до этого действа. Почему? Да какое это имеет значение – почему. Бремя её долга перед богами всегда перевешивало неуместную случайность их любви, кто ж спорит.

- Тогда почему ты здесь? – высокомерно спросила жрица Затмения.

Ириней подавил порыв ответить зло, либо вообще хлопнуть дверью. Чужой так чужой.

- Из-за Лемдайо. Он говорил с тобой?

Она понимает, что, в сущности, беззащитна перед войском, вошедшим в город?

Во взгляде жрицы мелькнуло недоумение.

- Лемдайо? Не помню.

Ириней насторожился. Как такое можно не помнить? Это-то Лемдайо не выдумал.

- Тэс, - проговорил он медленно. - Это было вчера. Лемдайо по наущению Эоларема требовал, чтобы ты после шемрамаэ всенародно передала власть в Мерцабо жрецу Цремквиэта. Во всяком случае, мне он так рассказывал.

Хотел добавить – предупреждал же, но сдержался. Какая теперь разница?

- Ах, это… - Альтэсцхомэа всплеснула руками и рассмеялась. – Это совершенно не имеет значения.

Ему показалось, она не в своём уме.

- Ну как не имеет… - Он чуть не крикнул, сдержался, понимая, что это бесполезно.

Жрица и глазом не моргнула.

- Съямитайль защитит меня. Лучше скажи, почему ты не в Алматиле?

Только это её занимало, да почему она так хотела избежать его присутствия в Мерцабо?

- Потому что меня обвинили в мятеже, - пояснил он.

Она нахмурилась. Безучастно обронила:

- Но ведь это же смертный приговор.

Её равнодушие его задело. Помнится, она считала, что его смерть угодна божествам Юоремайи… да и сейчас так считает, скорее всего.

- Наверно. Сперва поймать надо. Меня больше дурость Лемдайо волнует. Я попытаюсь, конечно, его остановить. Но при нём войско, и глупостей натворить он может. Охрана у тебя небольшая.

- Не вмешивайся, - распорядилась жрица.

- Почему? Триладийцу не доверяешь?

Не время высказывать нарекания, но Ириней был к этому близок.

И тут он увидел на её лице мольбу. Мольбу и страх.

- Ириней, прошу тебя... Не сейчас. Мне нужно… сосредоточиться. Это важно.

У него внутри что-то оборвалось.

Что он делает?

Шемрамаэ может закончиться смертью жрицы Затмения и без участия Лемдайо.

Ириней провёл рукой по глазам. Он хотел спросить, в чем опасность этого проклятого обряда, и осёкся. Уже не было времени на объяснения.

Они стояли друг напротив друга, но ему вдруг показалось, что между ними висит пелена, дымный занавес.

- Тэс, - тихо сказал он, - прости. Я точно ничего не могу для тебя сделать?

На миг рассеялась завеса, лицо Альтэсцхомэа прояснилось, и Ириней на месте жрицы Затмения увидел женщину, которая его любила.

- Можешь. – Она порывисто шагнула к нему и стиснула холодными пальцами его запястье. – Не ходи туда.

Но выполнить эту просьбу он был не в силах.

Глава 8.6. Мерцабо

Ириней. Шемрамаэ

Тревога изводила его.

Пошёл, конечно, в свите Лемдайо.

Обряды эти юормийские – многочасовые. Солнце было уже высоко, струило слепящее сияние, кто только вообразил, что сегодня оно погаснет средь бела дня.

Перед входом в храм Съямитайль водрузили помост, покрытый парчой. На помосте возвышалось роскошное ложе под балдахином. В углу невесть зачем сидел на цепи волк бурой масти. Водились такие между горами Актармо и Мерцей.

Не ручной, судя по виду. Дикий зверь, порядком напуганный, рвался с привязи, рычал и выл.

Лемдайо кусал губы. Похоже, он уже пожалел о своей затее, однако разговаривать с ним было некогда.

- Я подумал… - выпалил он на ухо Иринею. – Зря я связался со жрицей Затмения. Я боюсь.

Ириней вздохнул.

- Бойся.

Больше он ничего сказать не успел, начинался древний обряд шемрамаэ.

Площадь была полна. Люди стояли почти локоть к локтю. Толпа – многоглавая тварь -заполняла своим телом пространство, выбрасывала щупальца в улицы, затапливала возвышения, растворяла инаковость. Она рокотала за спиной Иринея и страшила его, поскольку он её частью не был.

Потихоньку затих гул, воцарилась тишина, и в тишине зазвучал из храма Съямитайль невидимый хор жриц.

Ириней думал, его уже ничем не проймёшь. Ошибся.

Эти звуки в любую человеческую душу вселяли священный трепет. Странным образом они были видимы, черкали перед смятёнными взорами линии, обращавшиеся в виды пустой земли, над которой тяжело зависло оранжево-багровое небо. В безжизненные чёрные камни яростно били молнии.

Люди не выжили бы в таком месте.

Воскурили какую-то смесь, и над площадью поплыл красноватый едкий дым.

Толпа за спиной Иринея перестала дышать и двигаться. Он не знал, сколько времени так прошло. Наверно, долго. Его вышвыривало из обжитого времени в неприютные иные эоны, волокло к первоначалу через смертную тоску и одиночество. Невыносимое чувство.

Но грозный хор смягчался, постепенно сменяясь пленительным сладкоголосьем. Развеялся дым.

И из храма на помост медленно и торжественно вышла Альтэсцхомэа, жрица Затмения.

Явление Тэс отрезвило Иринея, хотя он, безусловно, был единственным человеком здесь, на которого она так подействовала.

Волк на цепи рванулся, завыл. Ириней непроизвольно положил руку на рукоять меча. Но жрица Затмения прошла в одном шаге от зверя, не уделив ему внимания. Её взгляд был обращён к людям, руки раскинуты в стороны.

Ей поднесли золотую чашу, она выпила её до дна и отбросила.

Толпа вдруг затаилась, чего-то ожидая.

Грохнули мангуры, долго, гул шёл словно из недр, земля дрожала под ногами. Альтэсцхомэа стояла, не двигаясь.

Когда мангуры умолкли, что-то странное случилось с волком. Он перестал рычать и зашатался. Сделал несколько неуклюжих шагов, словно разучился ходить. Потом лапы его разъехались, и он упал на помост.

“Умер?” – озадаченно подумал Ириней.

Нет, живой, шевелится, но как-то дёргано. Ладно, бес с ним.

Здесь было кое-что поинтереснее.

Тысячи глаз испытующе следили за мельчайшим движением жрицы. За поворотом головы, вздохом, шевелением мизинца. Ничто не ускользало от многоглавого чудовища.

Ириней тоже смотрел, напряжённо, пытаясь понять, что здесь может представлять опасность для Тэс, и осознавая тщетность своих попыток это угадать. Да всё, что угодно. Полумёртвый волк. Безумие толпы. Камень с неба.

Жрица сошла с помоста и двинулась по кромке людского моря, разглядывая лица. Ириней запоздало вспомнил, что она просила его здесь не быть, но отступить было некуда – плотно сплавилась за спиной толпа, шагу назад не сделать. Тэс на миг остановилась, и он встретился с ней взглядом.

И оцепенел, потрясённый.

Это была не она.

Нет, перед ним, безусловно, стояла жрица Затмения Альтэсцхомэа, ему ли её не знать, каждую чёрточку её лица он наизусть помнил, каждый изгиб тела. Но вместе с тем его охватила уверенность в том, что вот эту женщину он в первый раз видит. И она его тоже.

В первый миг этого безумного чувства он странным образом он испытал облегчение. Если это не Тэс, его присутствие ей никак не помешает.

Что за дичь, вмешался в дело здравый смысл. Это Тэс.

Противоречие казалось неразрешимым. Два обратных впечатления – она? нет? -столкнулись в мозгу, как кремень и кресало, высекая искру, зажёгшую боль в висках.

Жрица Затмения прошла мимо. Она кого-то искала в толпе. Не его, точно.

- Эон хаоса! – пронзительно выкрикнули с середины площади.

Иринея опять обожгло. Эон хаоса. Проклятье. Он понял. Это воплощение Съямитайль, воистину. Она настолько вошла в образ, что её собственная личность где-то потерялась.

Стало жутко.

Понял он и почему Тэс – именно Тэс, не жрица Затмения – так не хотела, чтобы он оказался на шемрамаэ.

Потому что Съямитайль должна встретить Цремквиэта.

Жрица Затмения окунулась в людское море, расступившееся перед ней. По толпе прошли упругие волны, то сжимавшие, то освобождавшие мыслящие живые частицы, из которых толпа состояла. Целое из частиц. Локоть к локтю. Сердце с сердцем бьётся в один лад. Дыхание единой грудью.

Жрицу он уже не видел, только богато украшенный помост с ложем, понятно, для чего предназначенным.

С неба изливался жар, площадь за спиной гудела невнятно. И вдруг взревела, взорвалась в едином ликующем крике.

Жрица Затмения нашла того, в кого воплотился на этот час дух Цремквиэта.

Через несколько минут Альтэсцхомэа поднялась на помост со своим избранником – то был рыжебородый мужчина, по виду – моряк, явившийся на шемрамаэ из Алматиля в числе тысяч других путников.

Ириней почти не спал третьи сутки и сейчас почувствовал, что в глазах у него темнеет. Он вскинулся, вещи на миг обрели невыносимую яркость, потом снова затуманились.

Пожалуй, оно и к лучшему. Но упасть здесь, в зачарованной толпе, шатающейся из стороны в сторону, – верная смерть.

С трудом он удержался на ногах.

Происходящее на помосте Ириней видел урывками. Его трясло. Впрочем, состояния его никто не замечал, тут все были не лучше, правда, по другим причинам.

Он окончательно потерял счёт времени. Сколько ещё до затмения? Мицкар говорил, самый опасный момент сразу после появления солнца. И в летописях на это намекалось.

“В то лето случилось затмение, и жрица пала мёртвой после воссияния Шембркайо, что привело к многим бедствиям”.

Много там такого было.

Жарко невыносимо, убралось бы это солнце куда-нибудь. Ириней вытер пот со лба.

Волк подал признаки жизни. Из пасти его вырвался невнятный звук, то ли визг, то ли вой.

Счастливец, воплощение Цремквиэта, сходил с помоста. У Иринея даже ненависти к нему не было. Частица толпы, слепой исполнитель безумия шемрамаэ.

Выбежала пара десятков жриц в цветных одеждах, закружилась, рассыпалась по помосту.

Альтэсцхомэа с распущенными волосами вышла на середину, снова грохнули мангуры. Начался один из её странных танцев.

Танец радостным не был, что и понятно, Эон Мучений он выражал, в невесть который раз от основания Мерцабо. Было очевидно, что жрицу от пят до макушки переполняет сущность Съямитайль, что бы это ни значило.

Лицо её выражало неподдельное страдание, вся скорбь и боль от основания мира на нём отражались. Она не изображала муку, она её испытывала.

“Чаша… чаша с отравой”, - осознал Ириней со страхом. Потому она его и не узнала, зелье мысли спутывает. И умереть от него можно запросто, если не рассчитать.

У него сил не было на это смотреть. Хотелось одного – забрать её отсюда.

Долго ещё?

Нарастало смятение в толпе, это чувствовалось. Ириней бросил взгляд на окружающих, на Лемдайо, на его свиту. Бледные лица, непонимающие глаза… Пожалуй, Тэс была права. Вряд ли эти люди будут способны что-то против неё предпринять по завершении шемрамаэ.

И вообще предпринять хоть что-то.

Жрица вытянулась в струну, протянула обе руки к небу, указывая на солнце. С её губ сорвался крик, пронзительный, неистовый, от которого дрожь пробирала. На солнце всё равно смотреть было невозможно. Но небосклон как-то медленно, вкрадчиво менялся – вот только что плавился, изливая сияние, и вдруг потускнел, затвердел – по нему теперь постучать можно было бы, окажись он чуть пониже.

Постучаться в занебесье…

Площадь ахнула единым голосом, тысячеликая.

Темнело. Вот уже можно было бросить прищуренный взгляд на светило, чёрный круг пожирал его, из-под круга яростно рвались лучи.

Всё как рассчитано, как предсказали десятилетия назад юормийские жрецы. На месте солнца истаивала красная кромка. Потом совсем исчезла.

Спустился мрак. Похолодало сразу.

Вокруг чёрного диска заполыхала белая корона.

Так продолжалось вечность. Вечность страха – что свершится после?

После? после появился огненный росчерк. Он превратился в тонкий красный серп, который стал потихоньку расти.

Солнце-Шембркайо возвращалось в мир. Что в нём изменилось?

Внешне – ничего. Площадь безудержно ликовала.

Жрица Затмения стояла на коленях, раскинув руки. Медленно поднялась и низко поклонилась народу. На страшный миг ему показалось, сейчас она упадёт, но нет – Тэс выпрямилась и растерянно огляделась по сторонам. Хоть не свалилась замертво, и на том спасибо.

Ириней облегчённо вздохнул.

Рядом с ним, в паре шагах, вдруг началось какое-то движение, суета. Ириней повернулся.

Принц Лемдайо оседал наземь. Рядом стоящие не обращали внимания, лишь чуть расступились, ещё опьянённые шемрамаэ.

Ириней протиснулся, наклонился к нему.

- Лемдайо?

Мальчишка лежал не шевелясь. Этого ещё не хватало. Люди вокруг, даже из свиты принца, выкрикивали что-то в безумии. Затопчут же…

Бойся толпы.

Он наклонился, толпа вдруг подалась в сторону, его чуть не повалили. Оттолкнул кого-то, подхватил бесчувственного Лемдайо под мышки, с трудом поднял. Встретился взглядом с человеком рядом и неожиданно увидел в его глазах искру сознания.

То был бесприютный чудак по имени Исквэтто, обычно блуждавший среди храмов Мерцабо. Ириней видел его не раз и всегда считал помешанным. Но похоже, сейчас, в отличие от остальных, он ещё мог что-то соображать.

- Его унести надо, - разумно посоветовал Исквэтто.

Тело казалось невыносимо тяжёлым.

- Поможешь?

- Почему бы нет…

С трудом они протиснулись сквозь толпу, таща принца.

Сумасшедший волк на помосте дёргал лапами, делая нелепые движения. Они прошли совсем рядом с ним.

“Добил бы его кто-нибудь”, - подумал Ириней с невольной жалостью. Впрочем, о волке он сразу забыл, не до того было.

Добрались до бокового входа в храм Съямитайль. Не нашли ничего лучше, как положить Лемдайо на жертвенное возвышение.

Ириней нагнулся, встревоженно потряс его.

- Лемдайо…

Исквэтто, казалось, исчерпал свой запас осознанных действий, и стал разглядывать расписную колонну, тонко изукрашенную причудливыми растениями.

- Они великолепны, эти нарисованные цветы, - восторженно сообщил он. – Они тысячекратно лучше настоящих. И у них нет шипов.

Он обнял колонну, прижался к ней губами, потом щекой.

Ириней вдруг подумал, что дико устал от Юоремайи, её сложностей, её совершенств и её безумств.

- Ты лучше скажи, воды нет у тебя? – вздохнул он.

Исквэтто оторвался от созерцания колонны, посмотрел на Лемдайо.

- Да не нужна ему уже вода, - заметил он небрежно.

Ириней коснулся лица принца, приподнял веко. Глаза Лемдайо остекленели. Тело стало слишком холодным, он только сейчас это заметил.

- Да как же это… - выдохнул Ириней потрясённо.

Чудак развёл руками.

- Разгневал первоначала? – предположил он. – Не стоило, особенно в день затмения.

Ириней не ответил. Он всё смотрел на Лемдайо, и сердце сжималось от сожаления.

“Я боюсь”.

“Бойся”. - В раздражении бросил. Но не ошибся ведь.

- Но есть то, что сильнее первоначал, - многозначительно шепнул Исквэтто с таким видом, словно эти странные слова могли служить утешением в чём угодно.

Что он подразумевал, Ириней не стал спрашивать. Бережно сложил руки принца на груди и прикрыл ему глаза.

***

В городе творилось то ли торжество, то ли безумие. Тяжело быть в здравом уме среди помешанных. Вроде как трезвому среди пьяных, только хуже.

Исквэтто полюбовался ещё колоннами, потом незаметно куда-то делся.

Помаявшись у тела Лемдайо, Ириней решил, что надо думать о живых. Надо узнать, как Тэс. Опасность ведь ещё не миновала. И минует не так скоро.

Войти в покои жрицы прямо через главный вход ему никто не воспрепятствовал.

Тэс лежала на постели в той же позе, в которой он полчаса назад оставил Лемдайо – на спине, со скрещенными на груди руками.

Только не это. Ириней рванулся к ней, в смятении схватил за плечи. Её губы слабо шевельнулись.

Жива.

Пока жива, всколыхнулась тревожная мысль. Нет. Не надо. Жива, сейчас довольно и этого.

Жрица приоткрыла глаза.

- Ты… не послушался, - с трудом выговорила она. – Зря.

Значит, она его всё-таки заметила.

- Так вышло. – Сердце ещё колотилось как бешеное. - Ничего. Всё кончилось.

- Ты не должен здесь... Я должна быть одна... по нашим обычаям.

- Тэс, да плевать мне на ваши обычаи, - ответил он откровенно. – Что с тобой?

- Я сейчас использованное орудие. Пустой сосуд. Из меня ушла Съямитайль.

Она опять обессилено закрыла глаза.

Ириней придвинул стул, сел рядом.

На её лице была смертельная бледность.

Он долго следил за её дыханием. Грудь Тэс слабо поднималась и опускалась. Ему было страшно отвернуться, мнилось, она не может перестать дышать, пока он на неё смотрит.

Но отвернуться пришлось. Он уловил шорох у входа, пришлось туда взглянуть.

Перед ним стояла женщина, странно неяркая, словно бы не человек, а тень, набросок на трёхмерном холсте пространства. Лицо, когда-то очень красивое, в паутине тончайших морщин. Длинная блёклая накидка, разрисованная кругами и многоугольниками.

Ириней её прежде не встречал. Или не замечал.

- Тебя не должно быть здесь, триладиец, - произнесла тень спокойно, без малейшего удивления или испуга.

Она, стало быть, его раньше видела.

- Я не уйду, – просто сказал Ириней и снова перевёл взгляд на Тэс. Ничего. Всё в порядке. Дышит.

Тень приблизилась.

- Она умирает. Такое случается после часа затмения.

В её голосе прозвучало сожаление.

Ириней протянул руку, коснулся холодных пальцев Тэс, сжал их.

- Нет.

- Её душа вернулась, - сказала тень даже как-то успокаивающе. – Она может уйти, но это будет лишь смерть тела.

- Нет.

- Она и так дала тебе слишком много, триладиец, - упрекнула его тень, и Ириней понял, что она всё знает. Впрочем, тут только слепой бы не догадался.

- Мало.

Его хватало только на односложные ответы. Он не смотрел на собеседницу, только на бледное лицо Тэс, не отрываясь.

- Хорошо, оставайся, - вдруг разрешила тень. Следовало бы добавить что-нибудь вроде “бес с тобой”, но, видимо, это не подобало служительнице храма.

Он и остался.

Усталость брала своё, Ириней порой отключался, уронив голову на стол рядом с постелью, через несколько минут в смятении вскидывался, чуть успокаивался, уловив звук её дыхания.

После одного из этих бесчисленных мучительных пробуждений он услышал, что Тэс зовёт его по имени. Вздрогнул, склонился к ней.

- Тэс, я здесь, ты чего хочешь?

Жрица смотрела в потолок широко распахнутыми глазами.

- Ириней, сейчас ночь?

- Нет ещё.

Она закрыла лицо руками.

- Я не вижу. Я ничего не вижу. Найди стёкла… там… в ящике.

Ириней отыскал очки, но она взглянула сквозь них и тут же ему вернула. Он бездумно сунул их в карман.

- Не вижу…

Из глаз жрицы потекли слёзы.

Он пересел на постель, привлёк её к себе, заговорил сбивчиво:

- Тэс, Тэс, не надо... Это пройдёт, не бойся. Обещаю…

Самонадеянно. Но не читал он в этих проклятых летописях, чтобы жрицы слепли после шемрамаэ. Умирали – да, было.

Укачивал потихоньку, пока она не задремала.

Потом действительно стало смеркаться. Кто-то прошёл по покоям, зажёг светильники.

Потом раздался уже знакомый шорох. Снова появилась тень и что-то ему сказала.

Ириней непонимающе посмотрел на неё.

- Поешь, - повторила тень снисходительно, указывая на невесть откуда появившуюся на столе тарелку.

Он удивился. Неуверенно спросил:

- Не отравите?

- Нет, к чему?

И правда, к чему так себя утруждать? Убить его сейчас и так можно было.

Ириней вспомнил, что не ел почти столько же, сколько не спал. Горячая похлёбка, вроде с мясом. После еды он стал лучше замечать окружающее, и в нём проснулось любопытство.

Тень не была похожа на прислужницу. Она распоряжалась по-хозяйски властно.

- Спасибо. Кто ты?

- Я была жрицей Затмения.

- Как? – Ириней опешил.

- Давно. Очень давно. Чему ты удивлён?

- Я думал… - он смешался.

- Что жрица Затмения остаётся ею до самой своей смерти? Нет. Конечно, нет. Она передаёт этот тяжкий долг другой, когда приходит срок.

Ну конечно. Мог бы и сам догадаться. Жрица Затмения вообще-то должна быть молодой женщиной.

Передаёт долг… передаёт. А когда этот срок наступает? Его подвинуть можно?

Он вдруг увидел в этом проблеск надежды для себя.

Лишь бы только Тэс жива осталась…

Ириней поймал себя на том, что молится деве Тале, что было вполне закономерно для триладийца, но совершенно несвойственно ему лично.

Глава 8.7. Мерцабо

Альтэсцхомэа. Шемрамаэ

Альтэсцхомэа мало могла вспомнить о шемрамаэ. Она ведь в нём почти не участвовала.

Хор жриц гремел вокруг неё, но Альтэсцхомэа его слабо слышала. Она стояла и думала о том, что её ждёт величайшее испытание, которое только может выпасть на человеческую долю.

Опаснейшее испытание.

В нужный миг она вышла на площадь и заглянула в глаза существу многоликому, многоглавому. Там ей поднесли чашу, и пришлось испить настой, неприятный на вкус.

Грохнули невыносимо громко мангуры, и тут это случилось.

Альтэсцхомэа потеряла себя.

Нечто, что всегда казалось ей её “я”, вдруг оказалось во мраке, сознающим себя, но не чувствующим ничего. Она словно бы ослепла, оглохла и потеряла всякое представление о пространстве и времени.

Это было необычайно странно, но однажды закончилось. Её “я” было выдавлено из мрака и втиснулось в иной восприемник ощущений, в иное тело.

Да, да, именно таков древний обряд шемрамаэ. На жрицу снисходит божественная суть Съямитайль. А где быть в сие время самой жрице?

Неспроста приводят на шемрамаэ дикого зверя, особым образом пойманного за три зари до дня затмения.

Множество звуков и запахов обрушилось на Альтэсцхомэа. Она попыталась шевельнуться, и осознала, что вместо рук и ног у неё лапы, которые не слушались её, не сгибались, разъезжались в стороны.

Её временное телесное пристанище страдало от шума, от дыма, от жары. Оно завалилось набок, вывалив язык.

Глаза её были устремлены на саму себя, на жрицу Затмения, идущую по кромке моря людского. Нет, то была сейчас не жрица, то первоначало явилось в мир.

Зрение, которым пользовалась сейчас Альтэсцхомэа, было непривычно острым. Она видела, как Съямитайль остановилась перед Иринеем. Сейчас, своим новым зрением она его заметила в толпе. На миг ей показалось, что богиня выберет его, и Альтэсцхомэа, запертая в теле волка, испытала – о, нелепость, как всё спуталось! – укол ревности.

Но Съямитайль прошла мимо. Вряд ли дух Цремквиэта снизошёл бы на триладийца.

Дальнейшее смутно помнилось. Она всё пыталась научиться владеть своим пристанищем. Волк, она чувствовала, не исчез, он рядом, его смятённый ограниченный разум соседствовал с её собственным, изливая страх и ярость. Ей было душно и тесно.

А потом стало темнеть, темнеть в неурочный час, и зверь, ночной хищник, обрадовался мраку. И тут Альтэсцхомэа вырвалась из тесноты.

Не было нигде площади, не было людей вокруг, не было и города Мерцабо.

Альтэсцхомэа стояла на чёрной земле под багрово-оранжевым небом. Молнии-щупальца извивались в вышине, тянулись к ней.

Если шемрамаэ проходит благополучно, жрица Затмения соприкасается со Съямитайль, она об этом знала. А если неблагополучно, возможно всякое.

Жрица Затмения может остаться в теле зверя. Может потеряться в иных временах, иных эонах.

“Наверно, неблагополучно на этот раз кончится шемрамаэ. – подумала Альтэсцхомэа безысходно. - И это повергнет страну в бедствия”.

Чего ещё можно было ожидать? Разве она достойна пройти этот путь?

Сие был эон, которого Съямитайль ещё не коснулась. Если и можно было увидеть здесь некое существо – то лишь надмирное, чуждое, химеру и морок.

Альтэсцхомэа померещился стук копыт.

Повернувшись, она побрела прочь, по чёрным камням, обходя трещины. Ни единого ростка тут не было, ни зверя, ни жука, ни рыбы, и казалось ей, она в этом чуждом мире не дышит, потому что нечем. Неуместен был здесь сам трепет её живого сердца.

Каким-то образом она понимала, куда идти. Но стук копыт преследовал её. Часы, дни?

Однажды молния ударила совсем рядом, и Альтэсцхомэа закрыла лицо скрещенными руками.

Когда она отняла руки, всё стало по-другому.

Она оказалась на цветущему лугу, а навстречу ей шла женщина невероятной красоты. И Альтэсцхомэа вдруг поняла, что это она сама. Она сама шла к себе навстречу, своё собственное отражение в первоначале.

Альтэсцхомэа, восхищённая, шагнула к отражению. Но когда их разделял десяток шагов, рухнули с неба две решётки и стали между ними, как вкопанные.

На лице отражения была грусть.

- Затмение свершилось. Ты нашла выход, - сказала Съямитайль. – Ты вернёшься. Но мы не сможем соприкоснуться. Твоё сознание не свободно. Вторая твоя ипостась спит, как и нужно. Однако есть и третья, правда?

- Я виновата, - с тоской прошептала Альтэсцхомэа.

- Ты знаешь, что следует сделать. – Съямитайль с упрёком покачала головой. – У жрицы Затмения не должно быть человеческих привязанностей.

Укор прозвучал мягко, но поверг Альтэсцхомэа в отчаяние. Она опустилась на колени, держась за прутья решётки.

- Ты вернёшься. Там есть тот, кто угрожал тебе, - заметила Съямитайль. – Не волнуйся, я смогу оградить народ Юоремайи от этой опасности.

Ах, да, Лемдайо. Альтэсцхомэа со всей ясностью ощутила, как Съямитайль это сделает, и невольно содрогнулась.

Богиня в её обличье закрыла глаза. И Альтэсцхомэа тоже прикрыла свои, на миг.

Когда она их открыла, то увидела перед собой площадь в Мерцабо.

Альтэсцхомэа встала и поклонилась. Юормийский люд, притихший до этого, разразился ликованием.

Всё кружилось. Тело казалось чужим. Но всё же это была подлинная победа, миг торжества, может, и не заслуженного ею.

***

А потом ей следовало вновь обрести себя, чтобы продолжить существовать дальше.

То непросто для жрицы Затмения после шемрамаэ. Она долго испытывает мучения телесные и великую тоску от расставания с первоначалом.

Может быть, Альтэсцхомэа помогло как раз то, что повергало её в скорбь. Она не слилась разумом со Съямитайль и не постигла её совершенства. Для неё сохранились какие-то смыслы на земле.

Она знала, ей следовало сейчас находиться одной. Но она была не одна.

Откуда взялся Ириней, кто его пустил, почему ему позволили остаться – Альтэсцхомэа не знала. Но он сидел рядом, всё время, давал ей воды, стирал с лица пот и слёзы.

У неё пропало зрение, и не видя ничего, она цеплялась за его руку, единственное, что удерживало её от падения во мрак.

Он шептал ей ласковые слова, которых никогда не говорил раньше.

Шелестел за окнами ветер, качались в саду растения, гудели насекомые. Далеко в пустыне скользила по песку ящерица, подставив ветру гребень-парус. Всё это происходило здесь и сейчас, в уютном Эоне Творения, и даже зная, что были предшествующие безжизненные эоны и будут такие же последующие – не стоило думать о них.

Имело смысл думать о человеке, который рядом. Она разрешила себе это.

Альтэсцхомэа сделала глубокий вдох, и грудь её наполнилась воздухом, чистым, благоуханным, несущим живительную силу, обновляющим кровь.

Потом, через некоторое время, она услышала другой знакомый голос, голос старой служительницы, многому её научившей. Он обращался к Иринею, почему-то с ноткой жалости.

- Ты выиграл, триладиец. Но будет ли тебе от этого прок?

***

Завершение

Совсем мало рассказать осталось.

Мерцабо приходил в себя после шемрамаэ, после саморазрушения, пожаров и всякого рода безумств. В город вошли царские войска. С мятежниками они расправились беспощадно.

Смерть Лемдайо рассыпала карточный домик построений Эоларема, да и Таулмарефа заодно. Но им предъявить было нечего. Пострадали лишь исполнители.

Тело Лемдайо подлежало скромному захоронению.

Сожалел ли государь Тенгар о судьбе Лемдайо – неведомо.

Иринея объявили в розыск по всей Юоремайе. В Мерцабо его искали особенно.

Эоларему было жизненно необходимо Иринея найти. Он ясно понимал, что государю Тенгару поднадоел, и тот в ближайшее время сделает обычный ход по смене любимца. Понимал и то, что ему самому могут припомнить участие его людей в мятеже Лемдайо, если не удастся отвлечь внимание, разыскав и казнив основного назначенного виновника.

Так что Мерцабо перетряхивали и переворачивали, просеивали сквозь сито. Единственно, где не догадались посмотреть – в храме Съямитайль.

***

Альтэсцхомэа уже следовало явить себя народу. Но тому предшествовал один разговор, тяжёлый и жрице Затмения не подобающий.

Никто не помнил всех поворотов этого разговора, но к чему? важна лишь суть.

На песчано-рыжеватых стенах бирюзовая роспись, птицы, цветы, истёртые письмена на древнем юореми, столь древнем, что только жрецы разберут.

Мраморная скамья, изогнутая полукругом, со спинкой в виде лежащего яргодма. Перед ней водоём с ярко-красными мелкими рыбами, невероятно проворными, каждый миг складывающими в воде новый узор, исполненный глубочайшего смысла.

Жрецы на них даже гадали.

Вот и Тэс, опустив руку на голову мраморного хищника, смотрела на рыбёшек со вниманием, словно пыталась вычитать в их хаотичных движениях некое предначертание. А может, хотела избежать встречи взглядов, предчувствуя… предчувствуя что?

Был тут и живой хищник, кстати. Поодаль, в углу, сидел на цепи тот самый злополучный волк с шемрамаэ. Зачем притащили?

***

- Тэс… Так не должно быть.

- Ты о чём? – рассеянно спросила жрица, не отрывая глаз от ряби на воде.

- О шемрамаэ. Это всё… не по-человечески как-то.

Жрица невольно улыбнулась. Верно он почувствовал. Что может быть человеческого в обряде, призывающем первоначала?

- Не нужно было тебе идти туда, - упрекнула она.

- Это неважно. Дело не во мне, а в том, чего тебе это стоит. Это тебя убивает.

Альтэсцхомэа развела руками и, наконец, взглянула на него.

- Случается. Но, Ириней, я жрица Затмения. Это мой долг. Боюсь, изменить такие вещи не в моих силах. Чего ты хочешь?

- Тэс, уедем.

Прозвучало просто и буднично, как будто он в сад выйти предложил. Альтэсцхомэа подумала, что ослышалась, и недоумённо сдвинула брови.

- Что?

Ириней, внимательно глядя ей в лицо, чуть заметно усмехнулся.

- Уедем. Из Юоремайи.

Предложение теперь стало понятным, но столь безумным, что Альтэсцхомэа не сразу нашлась, что на него ответить. Потом рассмеялась.

- С ума сошёл? Как ты это себе представляешь?

Ириней медленно накрыл её ладонь своей.

- Подожди. Не отказывай сразу, Тэс. Подумай. Сейчас это действительно просто, именно сейчас. Ведь бывало, что жрицы умирали после дня затмения, правда?

- Откуда ты знаешь? Да, бывало. И что? Я же жива.

Она чуть не добавила “благодаря тебе”, но что-то её удержало.

- Об этом мало кто знает. Ты можешь просто исчезнуть, Тэс, - пояснил он.

Она растерянно молчала, словно узрела открытый проход там, где всегда была глухая стена.

- Знаешь, я думаю, тебе помогут, - добавил Ириней. - Если ты захочешь. Раньше не было такого, э? Поройся там в памяти предшественниц.

Жрица Затмения вновь посмотрела в воду, где рыбы метались, словно в вихре. Но вихря на самом деле не было, смятение себе они создавали сами.

- Не могу, - сказала она, наконец. - Я служу богам Юоремайи.

- Какой смысл в том, чтобы принести себя в жертву на этот алтарь? – с жаром заговорил Ириней. - Боги - лишь природные силы, которые мы пока не можем объяснить. Им совершенно безразлично, что ты делаешь. Проверяли ведь уже, помнишь?

Альтэсцхомэа, беседовавшая с самой Съямитайль пару дней назад, нахмурилась.

- Это не так. Не много ли в тебе гордыни, триладиец?

Она его так называла, когда хотела на место поставить. Ириней только хмыкнул.

Жрица решила, что не время для богословских споров.

- Хорошо. Я служу народу Юоремайи. Моё исчезновение повергнет его в великие бедствия. Ты это знаешь, если читал летописи. Это тебе понятнее?

Ириней выслушал внимательно, кивнул.

- Это-то понятно…

- Ещё бы. – Она снова повернулась к нему. - Удивительно, полжизни проскитавшись в чужих краях, ты остаёшься предан Триладе до мозга костей.

- Да, – согласился Ириней. – Но при чём тут это?

Можно подумать, не будь он триладийцем, у них как-то иначе бы складывалось. Хотя да. Юорм давно уже отправился бы вниз по Мерце в погребальной ладье.

Однако жрица промолчала, и он снова заговорил.

- Тэс, я не могу так больше. Я не хочу, чтобы у тебя были другие мужчины.

- С этого бы и начинал, - холодно сказала Альтэсцхомэа. - Но ты же как-то мирился с этим раньше.

- Раньше я этого не видел.

- Конечно, не видел. Никогда не задумывался, почему?

- И почему? - Он споткнулся на слове, губы пересохли.

- Я ведь знала, какие месяцы проводит здесь несчастный Лемдайо, - просто объяснила жрица.

Ириней дёрнулся, как от пощёчины.

“Она и так дала тебе слишком много, триладиец”.

- Кстати, о Лемдайо... – тихо спросил Ириней. - Как он умер?

- Почему ты спрашиваешь меня?

- Ты ведь знаешь, - сказал он убеждённо.

Жрица Затмения многозначительно улыбнулась.

- Ты говоришь, умер? О, нет. Он жив. Съямитайль никого не убивает.

- И где же он, по-твоему? – с издёвкой спросил Ириней, уставший от юормийской зауми. – Я сам труп в храм внёс.

- Вот он.

Его возлюбленная перстом указала на бурого зверя, прикованного цепью к стене.

- Тело его – да, мертво. А разум – здесь.

Ириней, сбитый с толку, встал со скамьи, обошёл водоём по краю.

При его приближении зверь вдруг распластался на полу, закрыл морду передними лапами, как хватается за голову человек на грани отчаяния. По его телу пробегала дрожь.

Ириней, как заколдованный, опустился на колено, протянул руку, коснулся бурой шерсти, и хищник приподнялся, прижимаясь к ладони, и поскуливая.

Было бы легче, если бы он вцепился в руку зубами, как простой зверь. А так…

Волк оторвал от морды лапы и посмотрел на человека. И человек понял, что всё правда.

Ириней не мог обратиться за поддержкой к богам, ибо в них не верил. Его недавняя мольба к Тале-деве была лишь порывом отчаяния.

Но второй раз за последние дни он понял людей, которые этой поддержки ищут.

Ириней выпрямился, посмотрел на Альтэсцхомэа, так и сидящую на скамье.

- Ничего себе… Да лучше бы ему умереть.

- Убей, - равнодушно отмахнулась жрица. – Лучше сделать это сразу.

Он обнажил меч. Волк завизжал, как щенок, и забился в угол.

Ириней остановился. Оперся рукой о стену и обезоруженно засмеялся, глядя на зверя сверху. Оружие опустил. Острие меча почти касалось шеи волка.

- Не могу… чтоб тебе. Людей убивал, а его не могу.

Жрица посмотрела на него с любопытством, словно в первый раз.

- Надо полагать, те люди не безоружными на цепи сидели, - заметила она. – Но мне всегда казалось странным... Ты не веришь в высшую силу, и тем не менее избегаешь совершать зло. Хотя можешь. Что тебя удерживает?

- Совесть. – Он вогнал меч в ножны.

Наступило молчание. Из водоёма вдруг высоко выпрыгнула рыбка, яркая, словно язычок пламени, и нырнула назад. По воде пошли круги.

- Тэс, - мягко сказал Ириней, - я не тороплю. Но решить надо. Подумай до вечера, ладно?

***

Летописи. Альтэсцхомэа стала их зачем-то листать, и обнаружила, что очков под рукой нет. Куда-то делись. Надо сказать, чтобы принесли новые.

Без них ей не разобрать мелкие тексты. Но она и так знала их наизусть.

“В то лето случилось затмение, и жрица пала мёртвой после воссияния Шембркайо, что привело к многим бедствиям”.

Многим бедствиям…

Бедствиям…

Бедствиям…

Что нового она в летописях откроет, даже если прочитает в тысячный раз?

***

К вечеру рыбы немного угомонились. Волк обречённо лежал на прежнем месте, уложив голову на лапы.

В окна вливался густой свет, касался стен, и проявлялась на них светящаяся иззолоть (*).

(*) Иззолоть (триладийский) – примесь золотого цвета, золотой проблеск на каком-либо предмете или поверхности.

- Ириней, это невозможно. Нет.

Он кивнул.

- Понимаю.

Альтэсцхомэа, приготовившаяся к возражениям, взглянула на него – одновременно с облегчением и с ожиданием подвоха.

Подвох не заставил себя ждать.

- Я ухожу, - кратко сказал Ириней.

Лицо жрицы окаменело.

- Ты забыл, что на тебя идёт охота. Ты не выйдешь живым из города.

Ириней отмахнулся. Произнёс отчуждённо:

- Какая тебе теперь разница?

В ней вспыхнули гнев и обида, и она обронила жестокие слова, о которых потом сожалела.

- Хотя ты и так давно должен быть мёртв. Твоя смерть сняла бы с меня прегрешение перед богами.

Причинить ему боль ей удалось. Ириней на миг замер. Потом вдруг медленно улыбнулся, глядя ей в глаза, язвительно, вызывающе. И уверенно бросил:

- Я выйду.

Волк вдруг вскочил, стал рваться с цепи, жалобно скуля. Ириней приблизился к нему, расстегнул цепь, и она упала. Волк быстро завилял хвостом.

Триладиец свистнул принцу Юоремайи, словно дворовой собаке.

Потом повернулся и вышел, не оглядываясь.

Волк побежал за ним.

***

Жизнь в Мерцабо потихоньку возвращалась в обычное русло после шемрамаэ.

Через пару дней жрице донесли, что триладийца, подговорившего Лемдайо на мятеж, пытались задержать у городских ворот.

- Поймали? – без особого интереса спросила жрица.

- Нет. Убил нескольких человек, угнал лошадь, ушёл в сторону Мёртвой Пустоши. Но ранили его, там всё равно не выживет.

Она равнодушно кивнула.

Странно, следующей ночью над Мерцабо прошёл дождь – внезапный, внеурочный, никогда не выпадающий в этот месяц.

Альтэсцхомэа была рада дождю, словно она сама его позвала.

Не спалось. Она вышла в сад, прислонилась к дереву, посмотрела вверх. По лицу её стекали дождевые капли. А может, и не только дождь то был – но всё равно никто не узнал бы об этом.

Глава 9.1. Алматиль

Касьян

Касьян молчал, укладывая в голове услышанное. За час с лишним он узнал о прошлом Иринея больше, чем за предшествующие семь лет.

Чего не рассказывал? Сожалел? Хотел забыть? Себя в чём-то винил?

- Видишь, - приветливо улыбнулась жрица, - я выполнила уговор. Но эта история действительно никак не поможет вам в борьбе с Эоларемом. Он тогда действовал через Лемдайо, который давно мёртв и похоронен.

Касьян, признаться, про Эоларема даже подзабыл.

- Так Эоларем тогда куда делся? Он же избежал обвинений?

- Через неделю после бегства Иринея, - пояснила жрица, - Эоларем покинул Алматиль. Списать вину не на кого было, он предпочёл исчезнуть. По слухам, написал Тенгару некое письмо, с сожалениями о том, что ему не удалось распознать зёрна мятежа, и разъяснениями, что, мол, угрызения совести заставляют его скрыться. И скрылся. Как видим, до поры до времени.

- А принц Лемдайо? Выходит, он похоронен в двух местах? – спросил Касьян. - Тело его покоится здесь, а душа – далеко в северных лесах?

- Выходит, так, - непринуждённо согласилась Альтэсцхомэа. – Говоришь, надпись Ириней там выбил?

- Да.

- Это правильно. – Она вдруг изменилась в лице, отрешённо уставилась в пространство. – И всё-таки – не понимаю.

- Чего? – насторожился Касьян.

- Он должен был умереть. – Жрица заговорила очень тихо, почти бессвязно, словно для себя, не для собеседника. – После того, как он ушёл, меня преследовали странные образы. Во сне и наяву я видела цветные пятна. Ярко-жёлтые, ярко-зелёные, ядовитые цвета, таких в мире нет. Они словно затмевали моё внутреннее зрение. Потом исчезли. Прошло ещё побольше месяца. Даже точно помню день, это был день, который напугал всех, тогда ещё нежданно возникла на небе хвостатая звезда. И в этот самый день мне явилось откровение. Я видела его умирающим. Это была не грёза, не сон, точно не сон.

И тут Касьяну стало дико страшно.

Жрица помолчала чуть-чуть и задумчиво добавила:

- Тогда я подумала, что первоначала простили меня. Но сейчас я не так уверена в этом.

Касьян глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, провёл рукой по лицу.

Как у юормов всё сложно, чтоб им… Накручивают, накручивают одну сложность на другую, множат сложности в отражениях, возводят в искажающую степень, строят на этом зыбком основании нечто ещё более запутанное и всем этим наслаждаются.

Триладийские отношения с потусторонними силами были гораздо проще. Имелись, конечно, сущности, с которыми стоило дружить, вроде девы Талы, или такие, которых следовало избегать, вроде Белого оленя. Но в целом взгляды триладийцев сводились к тому, что в сём мире человеку негоже переступать через свою совесть, а что ждёт в мире горнем, будет ведомо там. Даже Ириней этих несложных правил придерживался.

Ириней… Касьян очень хотел бы убедиться, что у того всё в порядке, вот именно сейчас, в данную минуту. Напугало его это откровение.

Его смятенные размышления были прерваны неожиданным вопросом.

- Как он? – просто спросила жрица, и в её голосе прозвучала необычная мягкость.

Касьян, смешавшись ещё больше, вскинул на неё глаза. Сам бы рад был теперь узнать, провалиться ей…

- Не знаю, что сказать. Мне кажется, он мало изменился. Что-то его порой угнетало, но он не делился со мной этим.

Жрица задумчиво кивнула.

- Женщина у него есть?

- Нет. – Касьян покачал головой. И увидел мимолётное выражение удовлетворения на лице жрицы Затмения.

- Почему я тебе вообще о нём напомнил? – спросил он.

Альтэсцхомэа усмехнулась.

- На твоём сознании словно его чекан выбит. Ты так же рассуждаешь. Ты делаешь то же самое. Ты знаешь то, что он знал. Ещё лькеха о предательстве меня насторожила с самого начала, где бы её тебе услышать? Шкатулки – это была последняя проверка, и ты ответил прямо его словами. – Жрица вздохнула. - Ты и впрямь меня чуть с ума не свёл. Хорошо, хоть внешне не похож.

***

Касьян брёл по Мерцабо.

Покои для почётных гостей, отведённые триладийской царевне, располагались за многочисленными храмовыми постройками. Недалеко, но в улочках легко было заплутать.

Колдовские выкрутасы жрицы не прошли для него даром, кружилась голова, в раскалённом воздухе сгущались прозрачные льдинки и вертелись перед глазами, поворачивались то одной, то другой блестящей гранью. Хотелось одного – упасть куда-нибудь.

Вдобавок, вкрадчиво вползла в мозг и укрепилась там ненужная, но очень навязчивая мысль о святилище, где изображён Белый олень. Надо туда попасть. Надо посмотреть. Вдруг там есть подсказка. Есть что-то, объясняющее природу этого существа.

Юормы говорят, Белый олень вне мира. Что это значит?

Загадка дразнила его, бахвалясь своей неразрешимостью.

Касьян, задумавшись, случайно повернул не туда, заплутал в мелких улочках. Возвращаться к перекрёстку не было ни сил, ни желания. Он сделал большой крюк, прошёл за храмовым городом, вдоль реки, где обитали странники, желающие прикоснуться к святыням Мерцабо, но не нашедшие в городе иного пристанища. Здесь они временно обустраивались, счастливые близостью первоначал. Жили в хижинах из хвороста, кто-то просто довольствовался спальными местами, ограждёнными камнями.

Пёстрое это сборище было странно молчаливым, даже как будто вбирало и глушило всякий шум. Касьяну здесь показалось тише, чем в пустыне.

Ну и хорошо, шума сейчас только не хватало...

Каким-то сложным обходным путём он добрался до дома.

За оградой, у лестницы, ведущей к входной двери, стоял Берчет, который при его виде наклонил голову набок и изумлённо хмыкнул.

- Касьян, ты пьян, что ли?

Сесть можно, вот счастье.

Он опустился на ступени, держась за перила.

- Завидую, - добродушно проговорил Берчет. – Вот мне тут служба не позволяет.

Касьян вдруг осознал, что Берчет – обычно никогда не отказывавшийся от лишней чары – не выпил ни капли дурманящего напитка по прибытии в сей прекрасный град.

- Не пьян я…

Берчет склонился к нему и, не уловив запаха хмельного, встревоженно вздёрнул бровь.

- Касьян, что с тобой?

Он прислонился виском к мраморной балясине. Было трудно вздохнуть, словно на груди лежал невыносимой тяжестью один из юормийских храмов.

- Сейчас расскажу.

Берчет притащил ковшик с водой, явно поколебался, то ли дать Касьяну напиться, то ли вылить ему на голову, но всё-таки склонился к первому.

Через полчаса Касьян пересказывал Стасии и Берчету историю, услышанную от жрицы. Изложил очень кратко, но их и это поразило. Каждого по-своему.

- Ишь, как, - воин понимающе усмехнулся, покачал головой. – Не мог он найти кого попроще? Было бы меньше неприятностей.

- Так выходит, - медленно проговорила Стасия, - обряд шемрамаэ переселил сознание принца Лемдайо в волка?

Касьян молча кивнул.

Стасия на миг погрузилась в задумчивость, посмотрела куда-то в угол. Потом вздохнула:

- Как жестоко.

- Такова Юоремайя, - повторил Касьян утверждение Ламиль Фа, правда, без умиления. – А жрица права. Не поможет нам эта история найти уязвимые места Эоларема. Он тогда использовал Лемдайо, его больше нет. Сейчас, наверно, кого-то другого использует, только мы в волков превращать не умеем.

Стасия с досадой закусила губу и перевела взгляд на выставленную на окно клетку с парой акеримов. Те деловито чистили перья.

Не пришло ещё новостей из Алматиля, нет птицы-посланца. А пора бы уже.

Пока нет связи, нельзя даже ничего предпринять.

Касьян встал, плеснул себе ещё воды из амфоры. Пить хотелось неимоверно. И беспокойство не отпускало.

- Мне кажется, тебя ещё что-то смущает, - проницательно заметила Стасия.

Он прислонился к столу, пригубил чашу. Посоветоваться, нет? А, ладно.

- Да. Тревожно как-то… Она сказала, что видела Иринея умирающим.

Стасия нахмурилась.

- Где?

- В видении, где ещё… Тогда, когда он ушёл.

Берчет кашлянул, всем своим видом выразив недоумение перед таким способом получения сведений.

Стасия рассудительно покачала головой.

- Вряд ли тут стоит тревожиться. Это было девять лет назад. Не знаю уж, что и почему она там узрела, но с тобой он встретился намного позже вполне живой.

От того, что эта очевидная мысль была произнесена вслух, стало чуть спокойнее. Он допил воду, отставил чашу на стол.

Стасия облизнула губы.

- Меня другое беспокоит.

Касьян вопросительно взглянул на неё.

- Святилище. Где Белый олень изображён. Ты ведь посмотреть хочешь. Не надо туда лезть.

Как она догадалась?

- Стасия, но… - он усмехнулся, стараясь показать, что речь идёт о чем-то малосерьёзном. – Ты же не думаешь, что если подняться на какую-то башню, Белый олень явится? Да не связано это никак.

Запоздало вспомнил, что Стасия и так это знает, получше него.

- Касьян! Не зови беду. Обещай мне, что ты туда не полезешь.

Он развёл руками.

- Ну, не могу обещать. Честно.

- Я приказываю.

- Всё равно не могу.

Стасия метнула на него гневный взгляд. Махнула рукой и вышла из комнаты.

Берчет посмотрел ей вслед, потом на Касьяна. Раздвинул губы в чуть заметной усмешке. Не торопясь, подошёл к окну, подсыпал акеримам сушёных ягод.

Под окном, в тени здания, полулежал наблюдатель от жрицы, также ожидающий появления птицы-гонца.

Остаток дня Касьян продремал. Накатила сонная одурь, мысли обрывались и начинались вновь хаотично, бессвязно. Когда он открывал глаза, то видел в окне пару тонких шпилей, и гадал, как же они не ломаются под тяжестью неба. Когда закрывал, красноватая тьма заполняла пространство, и всплывали в ней чёрные точки, похожие на зрачки яргодмов. Сон не приходил, хотя сил шевельнуться не было.

Казалось, спать теперь будет хотеться вечно, от этого чувства аж страшно делалось.

Встал к вечеру, совершенно разбитый. Наткнулся опять на Берчета.

Берчет сообщил:

- Стасия плакала из-за тебя. Она скрывала, но я заметил. Ты не обижай её. Ей тут нелегко приходится.

- Из-за меня? – растерянно переспросил Касьян.

- Ну а из-за кого? Ты же её расстроил с этим святилищем. Она боится. Тебе забава, а ей от Белого оленя одно несчастье было.

- Я правда не мог обещать. Знаю же, что все равно туда пойду. Тянет меня. Не забава это.

- Это тебе так кажется, - пренебрежительно фыркнул Берчет. - Ну и сходил бы потом, коли у тебя такая блажь. Ежели охота лезть на какую-то башню в такую жару.

- Но я не хочу её обманывать, - возразил Касьян.

Воин хмыкнул.

- Да, конечно, лучше тревожить зря.

Касьян помолчал, обдумывая, прав ли Берчет. Ничего не придумал и спросил:

- Берчет, а ты боишься Белого оленя?

- Не особенно. Я человек простой. не ищу в себе бездн, чтобы в них упасть, – спокойно ответил воин. – Я знаю о них, но обхожу.

Отправка войска

На следующий день Стасия держалась ровно, но прохладно, и совсем непохоже было, что она из-за него плакала. Может, показалось Берчету? Впрочем, к полудню случилось долгожданное событие, которое все прочие заботы оттеснило.

От окна раздался торжествующий клёкот. Рядом с клеткой сидел ещё один акерим, подпрыгивал радостно, расправляя крылья. На лапке красовался привязанный обрезок пера.

- Акерим! – восторженно крикнула Стасия. – Акерим прилетел!

Поднялась суета. Птицы ручные, но долбануть клювом могут хорошо, если решат, что к ним относятся без должного уважения.

Живо явился снизу человек от жрицы, чьей задачей было следить, чтобы триладийцы письмо не подменили.

Погладив акерима по взъерошенным перьям, Касьян осторожно срезал трубочку и вытряс из неё тоненькую берестяную кожицу. Записку.

Войско в Алматиле готовится к нападению на Мерцабо. Воины убеждены, что жрица Затмения совершила преступление против первоначал, из-за которого Юоремайю постигнет кара. Всё втайне. Народ вводят в заблуждение, что войско идёт на юг. Выступление через неделю. Что происходит во дворце, выяснить не удалось.

***

Жрица Затмения вопросительно взглянула на своего слугу, следившего за вскрытием письма. Тот подтверждающе кивнул.

Прищурившись, жрица разгладила берёзовую шкурку, которая так и норовила свернуться. Долго разбирала выцарапанные буквы.

Потом с досадой нахмурилась, сунула руку в ящик и достала поблёскивающие стёкла. Такие Касьян видел жизнь назад, у одинокой старухи в триладийской деревне Вехи.

Стасия скользнула по ним взглядом, но промолчала, не к лицу царевне проявлять любопытство.

- Давно не читала на триладийском, - наконец, заметила жрица и отпустила листок. Берёзовая кожица скрутилась в маленький свиток.

- Ты ведь и так уже проверила наши слова, жрица Затмения, - уверенно сказала Стасия. - Гонцы ведь неспроста ездят.

- Всё-то вы замечаете, триладийцы, такие наблюдательные. Проверила. Единственно, что для меня ново – предлог. Мое преступление против первоначал.

- Есть ли разница, каков предлог? - проговорила Стасия с чуть большей торопливостью, чем следовало бы царственной особе.

Жрица сняла с глаз стёкла, опустила ресницы.

- Разницы нет. Но лично мне хотелось бы выяснить, откуда Эоларем это взял. Выдумал? Или нечто иное?

- Войско Мерцабо выступит? – задала Стасия единственный волновавший её вопрос.

Альтэсцхомэа рассеянно изучала солнечный блик на мраморе. Касьян уже решил, что ответа не будет, когда жрица небрежно обронила:

- Войско готово. Приказ должен быть отдан завтра. Выпускайте вашу птицу.

***

Часом позже из окна покоев триладийской царевны вылетел другой акерим и направился к северо-востоку. В Талаям. В родной птичий дом.

- Вот ведь… - вздохнула Стасия. – Почему же она делала вид, что нам не верит?

Касьян пожал плечами.

- Нарочно изводила, думаю. Развлекалась.

- У нас и так поводов для беспокойства достаточно. – Стасия покусала губы. – Смотри, отряд Тамиана высаживается в Алматиле, в день, который мы согласовали со жрицей. В условленном месте они встречаются с Крейлемом. Потом должны войти во дворец. Так?

- Так, - нехотя ответил Касьян, невольно подумав, что в Талаяме всё выглядело проще. - Рокот побольше нас в таких делах соображает. Он счёл это возможным. В Алматиле не ждут нападения с моря.

Стасия сжала руки в кулаки, взволнованно постучала друг о друга костяшками пальцев.

- Нам остаётся только ждать. Это ещё хуже, чем до прилёта акерима. От нас теперь совсем ничего не зависит.

Глава 9.2. Алматиль

В храме

И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье.

А.С. Пушкин, “Пророк”

Да, снова ожидание…

Войска они не видели. Оно даже не заходило в Мерцабо. Всё было проделано очень быстро и очень скрытно.

Стасия в эти дни начала разбирать лькехи, путаясь в знаках юормийского письма. Просила Касьяна подсказать то одно, то другое.

- Зачем тебе?

- Голову занять.

Он незаметно улыбался. Лькехи, как нарочно, попадались очень поучительные.

Как можно любить любовь?

Как можно радоваться

Этому затруднению мысли,

Помутнению разума,

Прерывистому биению сердца,

Хлопанью тайной дверцы

Из-за которой

Вырываются

Ревности муки

Как шершней ядовитых рои.

Нет, не люблю я любви.

Яд лькех должен был бы предостерегать от любых чувств. Но с примесью их горечи любовное зелье лишь больше опьяняло.

На шее Стасии висел квадрат-оберег.

Святилище с Белым оленем из мыслей не уходило, маячило где-то на краю сознания, ненавязчиво, но неизбывно. Ни беспокойство за отряд Тамиана, ни даже грёзы о Стасии его оттуда не вытеснили. В конце концов Касьян решил последовать совету Берчета и просто туда зайти, никому не говоря.

Пошёл на рассвете.

Храм Съямитайль в этот час казался дышащей живой громадиной. Он возвышался над прочими строениями, похожий на гору. Подниматься повыше, чем на Брану.

Поднялся.

Розовое зарево разлилось по краю неба. Уже совсем посветлело. Роспись на стенах была видна отлично.

Касьян затаил дыхание, приблизился. Белый олень мчался не по земле, где-то в занебесье, когда и опоры не было, среди летящих обломков, непонятно, куда копыта ставил. Хотя ему без разницы, какая опора нужна мечте недосягаемой?

Захватывающе. Но всё же не то, что в пещере в Сини. То, что он видел там, было величественно, неуправляемо и первозданно. Здесь же юормийские художники словно пытались обуздать хаос, втиснуть стихию в границы фрески. От этого умаления стихия и впрямь становилась менее страшной, да только на картинке. На деле же она никуда не девалась, и Касьяну показалось, зрителя намеренно заставляют недооценить опасность.

Или это тот случай, когда бездна не страшна, пока ты о ней не знаешь?

Хорошо же! Посмотрим на мир действительный.

Он выглянул на полукруглый уступ, знакомый по рассказу жрицы. Вот и мостик. И лимб.

Узкий, конечно, мостик. Но сейчас не было не то что песчаной бури, вообще ни малейшего дуновения. Не успев даже задуматься, Касьян прошёл несколько десятков шагов над пропастью. До лимба.

Встал посередине круга.

И – ничего.

Мироздание никак не откликнулось на его порыв. Не произошло ничего, выходящего за границы обыденности. Равнодушный рассвет разливался над землёю, окрашивая воды Мерцы в нежную алость.

Никаких тайн Касьяну не открылось.

Просто юный день спускался из горнего мира, в этот час, на утренней заре, ещё уверенный в своей исключительности и превосходстве над днями иными.

Слегка разочарованный, Касьян вернулся назад, посмотрел вниз с уступа. Усмехнулся углом рта – а ведь мог и сорваться сдуру.

Обругал себя за безответственность.

Шагнул обратно в святилище и неожиданно увидел там человека, того самого художника, который указал на могилу Лемдайо. Он озирался, оглядывая фрески.

При звуке шагов человек оглянулся.

- Ждал? – без особого любопытства спросил он, словно встречал тут Касьяна не в первый раз и точно знал, зачем тот сюда явился.

- Чего? – осторожно уточнил Касьян. И неожиданно встретил проникновенный, сочувствующий взгляд.

- Ты знаешь, чего.

Вряд ли можно ошибиться.

- Ну, ждал.

- Его так просто не дождёшься, - заметил человек и протянул Касьяну руку. – Исквэтто.

Касьян назвал себя.

- Я его видел, - продолжал Исквэтто. – С тех пор покоя мне нет.

Касьян вздрогнул. Вот так встреча.

- Каково это? – тихо спросил он.

- Блаженство. Счастье. Мироздание сливается с тобой, ты – с мирозданием. Ты можешь всё, ты созерцаешь совершенную красоту, ты сам становишься совершенством. Ненадолго.

Исквэтто замолчал.

- А потом?

- А потом – невыносимо. Каждую ночь блуждаю по его следам… там, не на земле, по бестелесным струнам, по световым тропам. И нет ничего. Пустота. Всё хочу выразить то, что я там встречаю. Но даже это не удаётся. Видел ведь мою ограду? Понравилось?

- Нет.

- Бессмыслица, да?

В его голосе прозвучал надрыв.

Да, бессмыслица, не возразишь.

- Но почему так? – с досадой спросил Касьян.

- Всё рассыпается у меня. - Исквэтто вздохнул. – Встречи с ним все боятся, и правильно. А ты, смотрю, не боишься, а завидуешь. Не стоит.

- Я хочу понять, - резко ответил Касьян.

- Понять… - с горечью передразнил Исквэтто. – Счастливец. Я вот могу хотеть лишь одного - увидеть его ещё раз.

И вдруг на лице его отразилось воодушевление.

- Но сейчас появилась надежда… я сделаю одну вещь, выполню одну просьбу… и тогда, может быть, снова его увижу. Снова. Представляешь?

И он с улыбкой на устах воззрился на стену, почему-то не на Белого оленя, а на многоруких созданий, шествующих по пустыне.

***

В задумчивости Касьян вернулся к себе. В сущности, ничего нового он не узнал, но эта короткая встреча произвела на него тяжёлое впечатление.

Все правы. Встреча с Белым оленем приводит к безумию, сейчас он увидел это воочию.

Что ж его так манит эта опасная химера? Всю жизнь ведь манит.

- Ты где был в такую рань? – удивился Берчет.

Касьян неопределённо махнул рукой.

- Там.

- А! – воин догадался, оживился. - Посмотрел на Белого оленя своего?

- Ну посмотрел.

- Стасии не говорил?

- Нет.

- Вот и молодец. - Берчет скосил глаза, зыркнул вправо-влево и добавил заговорщическим шёпотом. – Увидел там чего?

- Увидел, - хмуро ответил Касьян. - Художника помешанного.

И тут Берчет расхохотался так, что чуть с лестницы не упал.

В Алматиль

Алматиль – вторая столица Юоремайи. Или первая столица Юоремайи. Кто главнее? Согласия по этому вопросу никогда не было.

Мерцабо – дух, Алматиль – плоть.

Алматиль – роскошь и удовольствия. Вызывающая роскошь. Золото, цветные перья, яркие ткани. Зрелища, зрелища… Убийства напоказ, на потеху зрителям. Бои с хищниками. Изощрённый разврат, тайный и явный.

Вместе с тем – десятки, сотни, тысячи условностей. Как ступить, как сказать, кому поклониться, а кого не удостоить взглядом. Ошибки в столь тонких вопросах чреваты множеством бед. Можно и ухнуть вниз, где копошатся отбросы общества, нищие и воры.

Оттуда нет возврата.

Примерно так Касьян представлял себе Алматиль по скупым рассказам Иринея.

И дополнить чем-то эту картину вряд ли получится.

Они многое узнали про Мерцабо. Если – Касьян мысленно поправился – не если, а когда они вернутся, будет чем отчитаться перед Аристархом. Но в Алматиль им попасть не удастся.

О том, что там произойдёт, придётся узнавать у Тамиана, Рокота и других. Если – опять это проклятое если! – будет, у кого узнавать.

Касьян молчал, но прекрасно понимал, что его спутники думают о том же самом. И тоже молчат. Говорить об этом, не имея никакой возможности повлиять на происходящее, было ещё тяжелее.

Жрица Затмения исчезла для совершения какого-то обряда, явилась через несколько дней, когда все уже извелись, и поведала о красоте песчаных холмов под закатным небом. Даже лькеху соответствующую прочитала.

- Альтэс… - Стасия запнулась, как бывало всегда, когда она называла жрицу по имени, никак не могла привыкнуть. – Как ты думаешь, получится ли остановить Эоларема?

Альтэсцхомэа грустно покачала головой, явно сожалея, что её отвлекают на столь незначительные мелочи.

- Войско, готовящееся выступить на Мерцабо, полагаю, удастся остановить. Но вряд ли ваши товарищи смогут захватить дворец, если вы об этом спрашиваете.

Поскольку все постоянно об этом думали, невинное замечание жрицы сработало как удар хлыста по открытой ране.

- Почему ты так считаешь? – терпеливо продолжила расспросы Стасия.

Жрица не спеша обмахивалась веером.

- Видите ли… Выяснилось нечто неожиданное. За прошедшие годы Эоларем не терял времени даром. Если раньше его дар создавать впечатления действовал лишь на людей, им заранее подготовленных, и, по сути, этих впечатлений желающих, то теперь действует на всех. И на ваш отряд он подействует тоже.

- Что это значит?

- Любой, кто войдёт во дворец, утратит связь с миром действительным. Он будет созерцать и чувствовать только то, что позволит ему Эоларем.

Несколько мгновений все молчали.

- Почему же ты не сказала раньше? – тихо спросила Стасия. – Мы бы хоть предупредили в письме.

- Я и сама не знала. Новость пришла только что. – Альтэсцхомэа отложила веер, сложила руки на коленях. – Вот, говорю сейчас. Но во дворец войти надо, а своих людей мне лучше сберечь, правда? Вдруг кому-то из ваших повезёт?

Её откровенность была иной раз хуже её недомолвок. Стасия резко подалась вперёд, хотела что-то сказать, потом стиснула зубы. Её пальцы сжались на подлокотнике.

Конечно, триладийский отряд пусть хоть весь поубивают. Жрица не скрывала полного равнодушия к такому повороту событий.

- Чтобы кому-то повезло, - медленно произнёс Касьян, - они должны понимать, что их ждёт.

- К чему? Они всё равно не смогут этому противостоять. Вы ж только мечом махать умеете. О других способах ведения битв вы не знаете ничего. Помочь может только случай.

Вдруг жрица наклонила голову вбок, в изумлении подняла брови и воскликнула:

- Смотрите, лягушонок! Розовый лягушонок!

Все невольно посмотрели в направлении её взгляда. На полу действительно сидел розовый лягушонок, таращил глаза на людей.

Что за чудо, розовых лягушат не бывает! Касьян зажмурился, моргнул пару раз. Лягушонок утратил объём и превратился в лепесток розы.

Обман зрения! Касьян рассмеялся.

Посмотрел на Стасию с Берчетом – те всё ещё заворожённо смотрели на лепесток.

Повернул голову и столкнулся взглядом со жрицей Затмения.

- Быстро ты скидываешь морок, - заметила она негромко на юореми, очевидно, чтобы другие не поняли. – Только это плохо.

Опять ее фокусы, значит.

- Почему?

- Опасных вещей твой разум ищет. Не буду советовать это прекратить, ты всё равно не сможешь. Но знай - розовые лягушата живут на мелководье. А ты глубин жаждешь. На глубинах человек гибнет.

Касьян сглотнул, ничего не ответил.

Стасия и Берчет наконец оторвались от разглядывания лепестка.

- Вот так, - с удовлетворением пояснила жрица Затмения. – Все поняли? Такова сила внушения. Эоларем не может создать дракона. Но он может сделать так, что человек этого дракона увидит. Или не дракона. Или пропасть огненную. Или что-нибудь ещё хуже.

Снова наступила тишина. Легчайшее дуновение воздуха поволокло куда-то злополучный лепесток.

- Кому-то надо туда ехать, - мрачно сказал Касьян.

- Если кому-то имеет смысл туда ехать, - безмятежно заметила жрица Затмения, - так это тебе. Там пригодится человек, который может отличать явь от морока. Хоть иногда.

***

Быстро иной раз меняются жизненные обстоятельства. Через час Касьян гнал коня по пустыне. Сухой ветер вихрился над пыльной землёй.

Ириней

Ириней черпнул ладонью воды из ручья, выпил.

Ну, вроде всё вспомнил. Нашёл себе развлечение, ворошить это. Хотя так лучше, чем думать о Касьяне, гадая, что могло с ним приключиться.

В первый раз за прошедшие годы подумал - может, и права тогда была Тэс, что не сказала про опасность шемрамаэ. Остальное – понятно, всё едино уходить бы пришлось, но из-за этого-то чего он завёлся? Ну сказала бы – и что бы он сделал? Запретил верховной жрице юормов в их главном обряде участвовать?

Хотя, наверно, попробовал бы.

Усмехнувшись, Ириней перепрыгнул через ручей и вышел на дорогу.

Впереди были Вехи.

Проходил он через них ранним утром, не собираясь задерживаться. Но всё же не удержался, завернул к дальнему дому.

За оградой склонилась над грядкой старая Ненила.

Ириней даже не собирался её окликать, но ветка под ногой хрустнула. Старуха медленно распрямилась, посмотрела в его сторону. Потом полезла куда-то и вытащила знакомые стёкла. Надо же, они до сих пор у неё.

- Здравствуй, бабушка Ненила. Помнишь меня? Я на минуту.

- Здравствуй. – Она его узнала, но не испугалась и не удивилась. – Что, покончил ты с волком тем, да?

Удивился Ириней.

- Да. Откуда ты знаешь?

- Так мальчишка тут был.

И она неторопливо рассказала про приключения Касьяна в деревне Вехи.

После этого почему-то стало спокойнее. Касьян всё-таки не пропадёт, выпутался же из этой истории с тигром. Вот только куда он дальше делся?

***

Ещё через десять дней Ириней входил в ворота Изберилла.

Во дворец его впустили легко, узнали. И первым делом он наткнулся на Илланию.

Летописица восторженно ахнула, прижала руки к груди и начала бессвязно расспрашивать его о дороге, причём не давая в ответ ни слова сказать. И вопрос задать тоже.

- Иллания, послушай…

Бесполезно.

Через несколько минут сумбурных восклицаний летописица вспомнила о самом главном.

- Ириней, книга! Где книга?

Так, сейчас она ухватит книгу и вообще обо всём забудет. Но этот вопрос хотя бы требовал от него ответа, поэтому ей пришлось несколько мгновений помолчать. Он этой заминкой и воспользовался.

- Я парня сюда присылал, Касьяна. Ты сперва скажи мне, был он здесь?

- О, Касьян! Хороший мальчик… Так ты не знаешь? Тут такое произошло, такое! Это же ужас, просто ужас.

Башня Брана вдруг качнулась перед глазами Иринея.

- Что случилось?

Беспорядочные восклицания и причитания Иллании лишь сбивали с толку.

- Нам ведь ничего не известно, ничего!

- Он жив хоть? – не выдержал Ириней.

Касьян… Вдруг ярко вспомнилось, как он впервые встретил на опушке мальчика, до смерти боявшегося грозы и его самого, но всё равно пошедшего в лес, потому что так нужно было.

Летописица заглянула ему в лицо и поняла, что перестаралась. Замахала руками, отгоняя зло.

- Жив, конечно. Ириней, ну что ты такое говоришь?

У него отлегло от сердца. Башня Брана встала на место.

- Хотя сейчас, - возбуждённо продолжила Иллания, - сейчас мало ли что могло случиться? Послать их туда… Мы же не знаем, что там происходит. И царевна Стасия ещё… ужас, ужас…

Ириней прикрыл глаза и сосчитал до трёх. Он знал манеру общения Иллании, но сейчас она казалась особенно выматывающей.

- Иллания, пожалуйста, скажи толком, а?

Через некоторое время – не скоро - он понял, что в Юоремайе вроде опять какой-то переворот, что государь Аристарх отправил туда отряд, в который попал Касьян и, таинственным образом, царевна Стасия. Упоминание Касьяна и Стасии в одном ряду его озадачило, ну да ладно. До Изберилла парень доехал, а что в Юоремайю послали, радости, конечно, мало, но ничего, опыта наберётся.

Хоть какая-то ясность.

Ириней достал из мешка книгу, протянул Иллании. Та сразу в неё вцепилась.

- Только в неё дописать надо кое-что, - заметил он.

- Что? – с опаской спросила летописица, обняв книгу, точно опасаясь, что её отнимут.

- А вот сейчас и узнаем. – Он вдруг осознал, что наступил миг, ради которого всё и было затеяно. – Измерения Касьяна у тебя?

***

Летописная. Свитки, книги на столах, на полках разложены.

С Иллании слетели восторженность и чувствительность, ни робости, ни неуверенности и в помине не было. Двигалась она деловито, говорила кратко.

- Я даже смотреть не буду, - сказал Ириней, входя. – Я – лицо заинтересованное. Проверяй.

- Напомни, в чём суть?

- В книге написано. С конца смотри.

Летописица распахнула том, углубилась в него. Потом взяла свиток с измерениями Касьяна, внимательно просмотрела, пододвинула к себе грифельную доску.

Никаких чувств на её лице не отражалось. Сосредоточенный взгляд, поджатые губы.

Ириней прошёлся по комнате, рассеянно осмотрелся, потом оперся ладонями о подоконник, выглянул наружу. Закатное солнце золотило чёрные шестиугольные окна башни Брана.

Скрипел за спиной грифель.

Ириней вдруг почувствовал, что ему стало неуютно.

А точно длина тени в Сини больше, чем в Изберилле? Да точно должна быть. На юге, в Юоремайе, в полдень иной раз вообще теней не было. Кажется. Ни с того ни с сего померещилось, что воспоминания эти неполны, неточны и вообще ошибочны.

Он и впрямь мог ошибиться. Нет, не мог. И всё же, что за странная мысль о Земле, имеющей форму шара. Это нельзя почувствовать. К этому можно прийти лишь умозрительно.

Вдруг воображение слишком увлекло его… Да нет. Всё правильно должно быть.

Касьяна он убедил. Но это не показатель. Касьян слишком привык ему доверять. Иллания – дело другое. Его всегда поражала её способность при необходимости превращаться из восторженного существа, всё путающего и теряющего, в безошибочное вычислительное устройство.

Если ошибка там есть, Иллания её найдёт. Если нет, она подтвердит цепь умозаключений, сколь бы удивительным ни являлся их итог.

Перестал скрипеть грифель. Потом Ириней услышал, как Иллания отодвигается от стола.

Он оглянулся. Летописица смотрела на него внимательно и серьёзно.

- Ну что ж, я не вижу уязвимости в твоих рассуждениях. И измерения Касьяна им соответствуют.

Слишком длинно, Ириней не понял смысл её слов.

- И?

Иллания еле заметно улыбнулась.

- Земля – шар. Я и размер посчитала.

- Подтвердилось, значит? – Голос его чуть дрогнул.

- Да. – Летописица развела руками. – Я согласна с выводом. Это ставит на место многое. Но трудно воспринять. Как ты до этого додумался?

- Не знаю. Озарение.

Иллания снова опустила глаза на чертёж.

- Как красиво, - произнесла она после минутного молчания.

Всё. Победа.

Летописица встала.

- Нужно дописать итог в книгу, - деловито заметила она.

Получилось. С ума сойти – получилось. Его захлестнуло такое торжество, какое редко удаётся пережить человеку. Он перевернул картину мира полностью.

Голова шла кругом.

- Чернила нужные есть? – спросил Ириней спокойно.

- Ну конечно.

Она достала с полки чернильницу. И перо пламень-птицы.

Ириней сел за стол. Помедлил несколько мгновений, проверил зачем-то остроту пера. Окунул очин в чернила, не торопясь, написал в книге несколько слов. И прочитал вслух:

- Земной шар висит в пространстве без опоры.

Глава 9.3. Алматиль

Лабиринт

Пустыня.

Касьян не особо разглядывал окрестности. Но когда приостанавливался, чтобы прикинуть дальнейший путь, то вспоминал сон, приснившийся ему в Балге. Тот самый, где он спрашивал о Белом олене у людей, строящих дорогу.

Наверно, из-за того, что пустыня казалась местом, где грань между повседневностью и грёзой почти стёрта.

Впрочем, сейчас он не задумывался об этом, ему было не до снов, он менял лошадей на станах – в Мерцабо пергамент с разрешением дали – и скакал дальше.

Так стремительно всё это получилось.

Берчет дал несколько дельных советов – как доехать, как найти Тамиана. Ещё кто-то из отряда тоже на эту тему высказался. Касьян слушал, запоминал.

Стасия помалкивала, и это его задевало. Но в последнюю минуту перед отъездом она заглянула ему в глаза и серьёзно сказала: “Будь осторожнее”. Разумеется, он задумался, что её слова и взгляд могли бы значить, хотя не значили они, вполне вероятно, ничего, кроме предупреждения быть осторожнее. Касьян кивнул, вскочил в седло, тронул поводья.

И быстро потерял счёт часам, проведённым в дороге. К счастью, здесь не было полного безлюдья. Изредка он кого-то обгонял, порой ползли ему навстречу торговые повозки. Люди в них казались встревоженными.

Пару раз его остановили.

- Что происходит?

- Куда и зачем направляется войско Мерцабо?

- Это подкрепление? Юоремайе кто-то угрожает с юга?

Шёпотом, словно в пустыне кто-то мог подслушать:

- Есть слух, что жрица Затмения совершила преступление против первоначал… Это не я говорю, нет-нет.

- Почему усилена охрана дворца в Алматиле?

Это последнее Касьян про себя отметил. На все вопросы разводил руками – понятия не имею.

И гнал коня дальше.

Утром четвёртого дня он въехал на очередной песчаный холм и увидел вдалеке множество тёмных точек, где-то разреженное, где-то сливающееся в неровные ряды.

Это было войско Мерцабо.

***

Касьян беспокоился, сможет ли вовремя найти отряд Тамиана, но это оказалось легче лёгкого. У самой палатки предводителя войска он наткнулся на Крейлема в юормийской воинской одежде.

- Ты? – изумился лазутчик. – Ты как сюда попал?

- Да вот так. – Касьян вкратце объяснил.

- Хм. Так и предполагал, что с дворцом что-то нечисто. Впрочем, мы договорились, что нам выдадут юормийское подкрепление. Они охотно согласились, а то вышло бы, что триладийцы будут самостоятельно дворец в Алматиле брать, неловко как-то.

- Так это хорошо.

Крейлем поморщился, цыкнул, плюнул сквозь зубы.

- Хорошо, да не совсем. Больно много они распоряжаются.

Отряд расположился у самого Алматиля, за городской стеной. Впрочем, город давно выплеснулся за пределы стен. Здесь было небогатое предместье, где обитали полунищие ремесленники и мелкие торговцы. На пришельцев, облюбовавших один из пустырей, они не обращали никакого внимания, кого только в этом городе не увидишь. Даже вооружение прибывших их не смущало. Бродили туда-сюда босоногие ребятишки, женщины с кувшинами на головах, мужчины тащили куда-то тюки с различным товаром, старики сидели у покосившихся заборов, вглядываясь в небеса. Всех их совершенно не интересовали дворцовые дела.

В Алматиле в изобилии росли высокие деревья, напоминающие сосны. Стволы тянулись вверх, рыжие, тонкие, звонкие, между ними кружился ветер, играл на них, словно на струнах.

Через город протекала река Цета, поуже Мерцы. Её берега заполняли бамбуковые рощи, росшие сплошным частоколом, высокие, зачастую в два человеческих роста.

Первым, кого увидел Касьян, оказался Рокот.

- Что ты здесь делаешь? Ты оставил Стасию? – Рокот побагровел от гнева.

- Со Стасией всё в порядке. Сведения есть, важные. Про дворец.

Рокот выслушал, чуть смягчился, но слова Касьяна не произвели на него особого впечатления.

- Тю! Стоило из-за этого ехать сюда? Про то, что Эоларем – чародей, мы и так знали. Нет тех чар, что устояли бы против меча, если использовать его с умом.

- Ну не скажи, не скажи, - с усмешкой протянул Крейлем.

Появился Тамиан. Он Касьяну обрадовался, хотя встревожился. Касьян повторил то, что сказал Рокоту про власть Эоларема над воображением.

- Может, он там и колдует, - задумчиво заметил Тамиан. – Нам всё равно будет сложновато в этом убедиться.

- Почему?

Рокот с Тамианом переглянулись.

- Потому что для этого туда войти надо. Дворец готов к обороне. Мосты надо рвом подняты, ворота заперты. На стенах дежурные постоянно. Лучники. Орудия метательные.

- Эоларем предупреждён, получается.

- Может и нет. Просто он с самого начала был готов к любому повороту.

- Говорят, это у них бывает, - заметил Крейлем. - И на Тенгара порой находила такая блажь – мосты поднять.

- И что, никого не впускают?

- Впускают, - сказал Тамиан. – Но мне почему-то кажется, что нас не пустят.

Касьян не сдержал смешок. Рокот посмотрел на обоих неодобрительно.

- Дворец старый, - пояснил он. - Это сейчас Юоремайя так сильна, что ей нет нужны остерегаться соседей. Строили дворец в иные времена, и его так просто не взять. Хотя таранами можно было бы.

В его голосе прозвучало раздражение, и у Касьяна почему-то возникло впечатление, что его собеседники говорят об этому уже по сотому кругу.

- В том-то и сложность, - пояснил Тамиан Касьяну. – Наши юормийские соратники против боёв в городе. Захватывать дворец с помощью стенобитных орудий, по их соображениям, нельзя, народ взволнуется. Ну не происходит в Алматиле ничего такого, чтобы устраивать такой шум! А сами во дворец лезть не жаждут, хоть не прочь нашими руками это сделать.

Касьян кивнул. Понятно, это жреческое войско, их задача – предотвратить нападение на Мерцабо. Дворец пусть берёт тот, кому это надо. Если сможет.

Собственно, Альтэсцхомэа так и сказала.

- То есть, они хотят, чтобы мы взяли дворец, но никого при этом не обеспокоили?

Тамиан засмеялся.

- Да, именно так.

- Вот если бы как-то открыть ворота изнутри… - проворчал Рокот. - Вошли бы, там бы и разобрались, что за волшебство у этого чародея.

- Кто ж тебе их откроет? – хмыкнул Крейлем. – Есть охота. Пойдём-ка лучше перекусим в таверне. Может, мысль какая придёт.

Рокот посмотрел на него мрачно. Но возражать не стал.

Таверна, большое грязное строение, стояла на плоском холме, с которого можно было заглянуть за далёкие городские стены. Касьян мельком увидел нагромождение зданий, убогих на окраине и всё более пышных по мере приближения к центру, к средоточию роскоши. Где-то там высился и дворец. Ещё дальше – море.

Внутри таверны было почти пусто. Только ютился в углу за кружкой щуплый старикашка недовольного вида.

Застольная беседа не складывалась, перекидывались словами негромко и редко. Даже местный горький хмель не слишком веселил.

Потом Рокот и Крейлем всё-таки разговорились о достоинствах юормийских мечей. Тамиан слушал. Касьян рассеянно озирался. На стенах висели истрёпанные плетёные украшения, смахивающие на рыболовные сети. Колыхались занавеси с обычным юормийским узором, выцветшими треугольниками и квадратами. Томила духота. С улицы доносилось несколько бранящихся голосов.

Внимание Касьяна вдруг привлёк старик за дальним столом. Точнее, не сам старик, а то, что перед ним лежало. Раскрытая книга.

Старик извлёк из сумы склянку, раскрыл её, поставил на стол. В руке его появилось перо. То, которое Касьян ни с чем бы не спутал.

Проклятье, это летописец!

Всё внимание Касьяна обратилось на старика.

Он писал. Писал с таким видом, словно находился в полном уединении, не в дешёвой таверне, а где-нибудь в царской библиотеке. Порой делал глоток из кружки. Окунал перо в чернила, не торопясь, касался листов книги, Касьян их со своего места не видел, но знал, что это белейший пергамент, такой, какого больше нигде не встретишь.

Что-то странное. Почему он здесь?

Касьян резко встал. Спутники воззрились на него с недоумением.

- Вот с тем стариком поговорить надо, - пояснил он шёпотом.

- Зачем? Кто это?

- Мне кажется, - ещё тише сказал Касьян, - это летописец Алматиля.

***

Перо пламень-птицы, да. И чернила правильные, ничего с листов не исчезает, он успел взглянуть мельком, подходя.

Только вот понятия не имел, с чего начать разговор.

- Здравствуй, почтенный.

Старик взглянул угрюмо, весь словно ощетинился и неприветливо буркнул:

- Чего надо?

И тут на Касьяна нашёл порыв вдохновения.

- Ты человек учёный. Разреши наш спор. Ты ведь знаешь лькеху о водомерках. Ей несколько тысяч лет. Как ты считаешь, миновал ли за это время для человека век водомерок? Научились ли мы постигать глубины и заоблачные выси?

Старик уставился на него с таким видом, словно услышал, что дворовый пёс заговорил.

Касьян уже привык к тому, что юормы совершенно теряются, когда их священные лькехи непринуждённо звучат из уст мальчишки-чужеземца. Он мысленно усмехнулся. Когда-то, услышав от Иринея эти причудливые заклинания в лесах Трилады, он и вообразить не мог, что они ему однажды понадобятся.

Никогда не ведаешь, какое знание тебе пригодится завтра. Так что если оно тебе попалось, не бросай его. Положи на полочку в хранилище своей памяти.

- Человек никогда ничему не научится, - желчно сказал старик. – Он невежественен, несчастен и жесток. И лжив. Вот и ты врёшь.

Он допил кружку, заглянул зачем-то внутрь и отставил её.

- Разреши, я присяду. – Не дожидаясь согласия, Касьян придвинул к себе соседний стул, опустился на него. – Почему же я вру?

- Откуда я знаю, почему? Да чтобы твои друзья лькехи обсуждали?! – Старик мотнул головой в сторону триладийцев. – Не смеши.

- Внешность может быть обманчива. – Касьян доброжелательно улыбнулся. – Знаешь, хотел бы угостить тебя чарой хмеля.

- Это ещё зачем?

- Из уважения к твоему занятию.

Старик взглянул на раскрытую книгу. Чернила уже высохли. Он захлопнул её.

- Что тебе надобно, ценитель лькех?

Они вернулись к началу разговора. Но собеседник был уже немного приручён.

- Не знаю, - честно признался Касьян. – Просто пытаюсь понять, что делает летописец Алматиля в придорожной таверне. Во дворце хранилища свитков заняты?

Старик молча придвинул к себе книгу.

- Я ведь не ошибся? – тихо сказал Касьян. - Это кажется мне важным.

Летописец язвительно поинтересовался:

- Тоже могу спросить, что у стен Алматиля делает толпа вооружённых триладийцев?

- Так может, мы здесь по сходному делу?

Громко скрипнула дверь.

Вошло несколько юормов, по виду из предводителей войска. Блестящие доспехи, тяжёлые мечи. Касьян насторожился. Но Рокот скупо улыбнулся и протянул руку.

Это те, из Мерцабо. Если будет что-то важное, ему расскажут. Касьян снова переключился на старика. Тот тоже посмотрел на воинов, потом на юношу – уже с большим доверием.

- Это что за люди?

- Юормы из Алматиля. Предводители жреческого войска.

- О, как зашло… - старик раздвинул губы, но на улыбку его гримаса мало походила. – Будет мне о чём писать. История кровью пишется, знаешь?

- Кровью и потом, - вежливо уточнил Касьян.

- Больно много знаешь, - недовольно подытожил старик. – Ладно. Раз уж ты такой умный, заключим договор. Я тебе кое-что расскажу. И ты мне потом тоже расскажешь… если выживешь.

- Идёт. Меня зовут Касьян, кстати.

Собеседник посмотрел на него хмуро. И наконец представился:

- Мицкар.

Имя Мицкара ничего не сказало Касьяну. Он ничего об этом человеке не знал. Жрица о нём не упоминала, а Ириней и подавно.

Однако знакомство состоялось. Надо было пользоваться случаем.

Касьян принёс пару кружек. Местный хмель ему не нравился, больно горький. Но выбирать не приходилось.

- Так скажи, почтенный Мицкар, почему ты оказался здесь?

А вот старик отхлебнул с явным удовольствием.

- Слишком неспокойно во дворце стало. Забрал власть в Алматиле человек, который ни в чём преграды ведать не желает. Я подчиниться ему не могу, мне дар мой дорог.

- Он хочет указывать летописцу, что писать?

- Да, так и есть.

- Это же безумие.

- Нет, Эоларем не безумец. Он более здравого ума, чем кто бы то ни было. Просто нет для него ничего священного. В угоду своим желаниям он перешагнёт через любые соглашения, нарушит любые договоры. – Старик многозначительно прищурился. – Кстати, вам любопытно будет, Великая Игра ему тоже как кость в горле. Сам слышал.

- А государь Тенгар?

- Государь Тенгар им словно заколдован.

Он снова приложился к кружке.

Касьян откинулся на спинку стула. Надо же, он угадал верно. В Талаяме ещё угадал. Но это не радовало.

- А Эоларем ведь был здесь уже много лет назад, - продолжал Мицкар. – Исчез и вернулся недавно. Сперва-то он про меня не вспоминал, видно, занят был. А потом вдруг вновь захотелось ему… в историю в лучшем виде вписаться. И пришлось мне уйти из дворца.

- Так просто? Разве оттуда выпускают?

Мицкар пренебрежительно присвистнул.

- Зря я, что ли, столько времени летописцем был? Есть тайная тропа. По ней я и вышел.

Вот как! Касьян порывисто наклонился вперёд.

- Где она, скажешь?

Поспешил. Старик ядовито рассмеялся.

- Ишь, заторопился. Зачем вам это, триладийцам? Как вы вообще здесь оказались?

Касьян минуту помолчал, взвешивая “за” и “против”. Довольный маленькой победой Мицкар попивал горький хмель.

Ладно, то, что они здесь, и так известно, и нет смысла скрывать, почему.

- Я расскажу. Мы получили призыв о помощи. От принцессы Веальиме.

- Это как же вы его получили? – недоверчиво поинтересовался Мицкар. – Неужто принцесса акерима прислала?

Касьян понизил голос.

- Нет. Он был написан на карте Великой Игры.

Словно мангуры грохнули. Та-да-да-дам-м-м!

Мицкар потрясённо уставился на него, вытаращив глаза. Потом спешно сделал ещё глоток, поперхнулся, долго откашливался. Наконец забормотал:

- Как она до этого додумалась? Вообще Веальиме глупа страшно, не про царскую дочь будет сказано. Только о нарядах говорить может. Впрочем… впрочем, была бы она поумнее, побоялась бы писать на карте.

Он, похоже, уже захмелел, и язык у него развязался.

Касьян, невольно взглянув на Тамиана, решил вытянуть ещё что-нибудь важное про принцессу.

- Она красивая?

- Красивая? – Мицкар всем видом выразил презрение к столь незначительному вопросу. - Девица как девица. Ну, пожалуй, красивая. Не жрица Затмения, конечно. Но тоже недурна. Если молчит.

Так, звучит обнадёживающе, не может же она всегда говорить… Успокоившись относительно будущего царевича, Касьян вернулся к более насущной теме.

- Почтенный Мицкар, тебе хотелось бы вернуться во дворец?

- Как туда вернёшься, когда этот там засел? – раздражённо буркнул летописец.

- Так помоги выгнать его оттуда.

- Вижу, к чему ты клонишь, - проворчал Мицкар. – Допустим, скажу я тебе, где тот колодец, через который можно в подземный ход попасть. И что толку? Войско через него не проведёшь, лишь несколько человек может зараз пробраться. Это во-первых.

- А во-вторых?

- Во-вторых? Во дворце вы всё равно ничего сделать Эоларему не сможете. Во дворце его сила. Он захочет – заставит тебя себе сердце вырвать и ему на блюде поднести.

- Мы бы всё-таки попробовали, - настойчиво сказал Касьян.

- Да попробуйте, - хмыкнул Мицкар, - если самоубиться желаете.

И рассказал про некий безводный колодец на кладбище за городской стеной.

С колотящимся сердцем, не веря в такую удачу, Касьян выслушал откровение Мицкара. Снова посмотрел на товарищей.

Подсевшие за стол юормы оживлённо о чём-то говорили.

Рокот то и дело хмурился и больше молчал. Он не любил, да и не умел вести переговоры. Он умел выигрывать сражения и захватывать крепости. А тут ему не давали.

Тамиан юормам отвечал, то сам, то через Крейлема, и старый военачальник, судя по виду, был царевичу даже благодарен.

Касьян снова посмотрел на Мицкара.

- Можете попытаться, - подвёл тот итог своей речи. - Не слишком я жалую колдунов из Мерцабо, не стал бы им просто так помогать, но по мне, уж лучше жрица Затмения, чем Эоларем.

Язык у него уже заметно заплетался.

- Кстати, о жрице, – вспомнил Касьян. - А откуда Эоларем взял, что она совершила преступление против первоначал, ты не знаешь?

Раз сегодня везёт, надо пользоваться этим до конца.

- Это-то? – старик хохотнул. - Так от меня и взял. Надо же было от себя его внимание отвлечь. А это оказалась хорошая приманка.

- Ты это просто придумал? – удивлённо спросил Касьян.

Мицкар укоризненно погрозил ему пальцем.

- Ишь ты… Не придумал. Но предположил.

- Э… а почему ты так предположил?

- Я тебе так скажу… - старик многозначительно прищурился, наклонился и посмотрел снизу вверх, тряся головой. – Я так уверен, что жрица Затмения нарушала предписания божеств.

- Ты от кого-то об этом слышал?

- Нигде не слышал. – Мицкар стал изъясняться совсем путано. - Просто умный я. Был тут один… много лет назад. Триладиец тоже, кстати. Смерть до чего скрытный. Ни слова о себе не говорил. А долгонько тут жил, и в Мерцабо постоянно ездил с покойным принцем. И всегда в то время, когда жрица свободна, смекаешь? И тогда жрица запретила иноземцам быть на шемрамаэ – к чему бы? Догадаешься?

Не будь Касьян осведомлён об этой истории, он бы из бессвязной речи юормийского летописца ни слова не понял. Впрочем, ход мысли Мицкара и сейчас был не совсем ясен.

- К чему? – небрежно спросил Касьян и хлебнул из кружки.

- А я тебе объясню… Не хотела она, чтобы тот её с другим видел. Я Эоларему и сказал о своих догадках, мне скрывать нечего. Человека того нет здесь давно, да и жив ли он? А жрице ничего не сделается.

Вот и ответ на вопрос Альтэсцхомэа. Причём Эоларему даже не требовалось знать, есть ли доля правды в домыслах старого летописца. Он просто ухватился за это предположение, чрезвычайно для него выгодное.

- Жрице ничего не сделается, - повторил летописец. - Вот чернила у меня кончаются. Это действительно неприятность.

Книгу и перо он успел убрать в суму во время разговора, а жидкости в склянке и впрямь оставалось на донышке.

- Пойдём с нами, - решительно предложил Касьян. - Чернила мы тебе обеспечим.

Когда вышли из таверны, на чёрном куполе неба уже нарисовались звёзды. Свежее дуновение с моря сталкивалось с жарким дыханием пустыни. Град Алматиль почти скрылся во мраке. И тут вдруг вспыхнула над ним цепь невиданных огней, зелёных, золотых, фиолетовых. Огни заплясали, рассыпались в искрах.

Касьян остановился в восхищении.

- Мы это уже видели прошлой ночью, - заметил Тамиан.

- Что за диво?

- Это Эоларем развлекается, - прокряхтел Мицкар. – Всё дракона хочет показать. Только не дракон это, а фокус ловкий.

Глава 9.4. Алматиль

- Итого, - скучным голосом заключил Рокот. - Завтра мы выдвигаемся ко дворцу в боевой готовности. Юормы требуют открытия ворот и выхода к ним государя Тенгара. Если им отказывают, приступаем к захвату дворца по-настоящему. Осадные орудия и лестницы готовятся.

Касьян чувствовал странное волнение. Завтрашний день был более смутен, чем обычно бывают завтрашние дни.

Он искоса взглянул на царевича и увидел в его глазах жаркий блеск.

- И всё-таки было бы хорошо открыть ворота, - сдержанно произнёс Тамиан. - Можно использовать ход, про который рассказал Мицкар.

- А если это ловушка? – возразил Рокот.

- Если бы это была ловушка, он бы с нами не пошёл.

Летописец и впрямь охотно согласился на предложение Касьяна, расположился в отдельной палатке и сварливо затребовал всё необходимое для изготовления чернил.

- Вот что, - быстро сказал Касьян. – Утром, до выступления, стоит проверить этот ход. Он может всё упростить в разы.

Рокот вдруг усмехнулся, неохотно, углом рта, но усмехнулся.

- Ладно. Стоит того.

- На рассвете вдвоём сходим, разведаем, - заявил Тамиан.

Рокот колебался. Предприятие явно казалось ему слишком опасным, чтобы отправить на это дело царевича. Впрочем, у стен при осаде околачиваться – тоже не самое безопасное занятие, он об этом знал лучше кого бы то ни было.

- Я тоже прогуляюсь, - заметил Крейлем. – Подземные ходы во дворец – дело полезное.

Это убедило Рокота.

- Хорошо, - сдался он. – Но без глупостей. Выясните обстановку и возвращайтесь.

***

Вышли ещё до рассвета.

Кладбище было велико, хоронили на нём с того времени, когда Алматиль был малой деревушкой. Камни с истёртыми надписями громоздились один на другой. Могилы постепенно опускались в глубины земли, на них воздвигались новые.

Росли здесь вездесущие сосны, старые, возносили кроны к ясному небу. И бамбук.

Колодец нашли довольно легко, Мицкар начертил путь к нему на обрывке пергамента. Путь от выхода из подземного хода до дворцовых ворот тоже начертил. Дал ключ от внутренней двери. И попрощался с участниками вылазки – очень многозначительно.

На колодце была откидывающаяся дверца. Откроешь, заглянешь – внизу тёмная неизвестность. На вороте болталась ржавая цепь. Ведра не прилагалось. Зато к стенке колодца была прикреплена железная лестница, ведущая во мрак.

- Путь в царство мёртвых, - заметил Крейлем с непривычной серьёзностью.

Касьян почувствовал, что размышлять нельзя, а то передумаешь.

- Я спущусь. Крикну снизу, тогда скиньте мне факел.

Не дожидаясь ответов, он живо скользнул в колодец, извернулся и полез вниз по лестнице. С каждым движением становилось темней.

Лезть было страшновато. А ну как какая-нибудь ступенька окажется ненадёжной? И сколько тогда вниз лететь?

Так, спокойно. Если уж старик Мицкар здесь вылез, они и подавно смогут спуститься.

И всё-таки очень долго. Мрак ещё. Хоть глаза закрывай.

Спуск кончился неожиданно для него. Следующей ступени вдруг не последовало. Под ногами была твёрдая опора. Вокруг – кромешная тьма, лишь наверху маячило светлое пятно.

- Кидайте!

Через несколько мгновений из мира живых прилетела палка, опутанная просмолённой паклей. Чуть не на голову, Касьян в последний момент прижался к стене.

Зато близко упал, искать не придётся. Он запалил факел. Не без волнения осмотрелся.

Пусто. Вокруг была каменная кладка. В одну сторону вёл проход в рост человека. А рядом с лестницей лежала похожая палка, только обгоревшая. Похоже, совсем недавно брошена.

Не иначе, Мицкар оставил.

Приободрившись, Касьян крикнул вверх.

- Всё в порядке! Спускайтесь.

Слез Тамиан, потом Крейлем скинул ещё два факела, спустился сам, не забыв опустить крышку колодца. Огляделся.

- Ну что ж, хоть черепов с костями тут не валяется. Страсть как не люблю их. Идём.

Проход заманчиво чернел, приглашая в неведомое.

Жутковато здесь. Касьяна не оставляло чувство, что они нарушают покой мёртвых. Звук шагов гулко отталкивался от стен. Попадались в свете факелов огромные чёрные многоножки, странные пугающие создания, обитавшие в темноте.

Тянуло близостью земли. Шли один за другим. Долго. Проход оказался узким, кое-где боком приходилось протискиваться.

Дальше стало пошире. Зато в одном месте проход обвалился. Корень дерева проник в него, словно щупальце, обрушив часть потолка. Тут же, в ссыпавшейся земле, виднелись кости, нелюбимые Крейлемом, истлевшие обрывки драгоценных тканей, золотые украшения. Пискнула вспугнутая мышь, метнулась в расщелину в камнях.

Путники, не сговариваясь, ускорили шаги. Алчности ни в ком не пробудилось, скорее наоборот.

Через некоторое время дорога начала круто подниматься.

Впереди послышалось какое-то движение, шорох, потом стук. Все насторожились, положив руки на рукояти мечей. То ли призраки, то ли люди, неизвестно, что хуже.

Мгновения тянулись томительно.

Раздался утробный вой. В свет факела впрыгнули два чёрных кота, шипящих друг на друга. Задержались на пару мгновений и, не обращая на людей внимания, метнулись в темноту.

- Конечно, раз тут мыши, то должны быть и коты, - с облегчением рассмеялся Крейлем.

Касьян вздохнул полной грудью, сообразив, что забыл дышать.

Вскоре началась каменная лестница, ведущая вверх, к кованой двери. Мицкар, уходя, заботливо её за собой запер.

Тамиан вытащил ключ, вставил в скважину, повернул. Дверь негромко скрипнула и распахнулась.

Лазутчики вошли в алматильский дворец.

***

Всякий думал лишь о себе и собственном спасении и потому подозревал товарища в предательстве.

Тит Ливий, “Война с Ганнибалом”.

Мёртвые повели себя хорошо, а вот от живых чего ждать?

Сперва всё было обычно. Дверь вела в уединённое подземелье, хранилище, где складывались какие-то вещи десятки, а может и сотни лет. Ободы от колесниц, истёртые ковры, поломанные статуи, почерневшие светильники, битые чаши, ржавые доспехи, сундуки, рассыпанные ожерелья и множество всего другого.

Что-то ещё поблёскивало, что-то уже рассыпалось в прах.

Темно не было, сверху, из отверстий под потолком, падали косые лучи, подсвечивая то один предмет, то другой.

Двинулись осторожно вперёд, стараясь не поднимать шума.

И тут - началось.

Розовый лягушонок. Касьян ждал его. Нет, не совсем его, конечно, кого-то больше, страшнее и зубастее. Может быть, розового многоглавого дракона. Или пурпурного. Или чёрного.

Может быть, стаю крылатых химер или войско призраков.

Он ждал тумана, разверзающихся пропастей, огненных стен и иных занимательных зрелищ.

И он был самонадеянно уверен в том, что сможет опасность распознать и предупредить спутников.

Но нет. Всё было не так.

Настроение неуловимо менялось.

Касьян входил во дворец в Алматиле с волнением перед неизвестностью, но с жаром в сердце, совершая благое дело.

Они откликнулись на призыв о помощи.

Они предотвращали междоусобную войну в Юоремайе.

Они защищали интересы Трилады, наконец.

Входя, Касьян точно знал, на чьей он стороне.

Пройдя несколько десятков шагов, он продолжал это знать, но с каждым движением внутренний огонь всё больше умирялся, словно на пылающие угли надвигалась плотная морось.

Им стало овладевать странное равнодушие.

Захватят они дворец, не захватят… Какое это имеет значение? Юормы их используют в своих внутренних дрязгах. Для Трилады нет разницы, что Эоларем, что Тенгар, что жрица Альтэсцхомэа. А для него самого – и подавно.

И к чему их сюда принесло? В душе бродили сомнения.

Почему он решил, что нужен здесь? Может ли его вмешательство принести какую-либо пользу?

Любое действие влечёт тысячи последствий. Каждый шаг убивает муравья на тропе. Каждое слово несёт обиду другому человеку. У тебя счастье? Не оскорбляешь ли ты того, кто поглощён горем? Само твоё существование – вызов кому-то.

Касьян вдруг почувствовал себя лишним, словно занимающим чьё-то место.

Люди рядом казались чужими. Он смотрел на них, узнавал и не узнавал. Он не знал, можно ли им доверять. Не предадут ли они в этом дворце…

Как там в одной из этих любимых юормами лькех:

Каждый из нас предаст и предан будет

Тысячекратно…

Творцы лькех знали, о чём говорили.

Крейлем вдруг закрыл лицо рукой.

- Эй… - окликнул его Касьян пересохшими губами.

- Всё бесполезно… - обронил лазутчик и пошёл куда-то в сторону. – Не идите за мной.

Подземелье полнилось духотой, словно из него уходил воздух. Давили стены, давили горы предметов, здесь сложенных. Крейлем прав, надо выбираться отсюда. Одному проще.

Даже если их схватят, Тамиана не тронут. Он царевич, его использовать можно. А вот ему из дворца не выйти.

Надо уходить.

Не получится. Тамиан помешает. Он его сюда затянул на погибель.

Вся история затеяна, чтобы найти невесту для Тамиана. Выгодный брак. Выгодный даже не для него самого, для государства, для Трилады.

А ему-то что до Трилады?

Тут у Касьяна выбило внутреннюю опору и понесло. Он ощутил сперва освобождение, чуть ли не восторг, но продолжалось это лишь несколько мгновений, и на смену воодушевлению явилась томительная опустошённость. Всё, что было значимым, крушилось в прах.

Нельзя сказать, что это было приятное ощущение. Может, что-то не так?

С этим можно разобраться потом. Как бы то ни было, надо уходить. Надо отвязаться от Тамиана. Но нет… не получится, придётся... по-другому.

И он потянулся за оружием…

***

Царевич опередил его. Когда Касьян, вынырнув из пучин глубокомыслия, поднял глаза, то увидел, что его спутник выхватывает меч из ножен.

Он еле успел отразить удар.

Сумрачное тесное помещение плохо подходило для мечевого боя. По силе противники были примерно равны, по подготовке – царевич получше, но тут всё равно не развернёшься.

Рушились и ломались какие-то вещи, сыпались под ноги.

Ни один не произносил ни слова. Каждый – для себя – всё понимал, каждому всё было кристально ясно.

Касьян заученно махал мечом, не думая о следующем движении, не ощущая ничего, кроме саморазрушительного безразличия.

Звенели клинки, скрещиваясь. Перед глазами мелькала тысяча предметов, стремительно, они затрагивали лишь зрение, не успевая проникнуть в разум, их названия смазывались и смешивались.

Одному из них отсюда не уйти. Смерть Тамиана объяснить будет легко, а вот если он останется в живых…

На глаза на миг попалась гобелен, прямиком на который падал сверху солнечный луч. Вид, не похожий на юормийский, дорога, деревья… Что-то он напомнил. А! Сон в Балге.

Балга, Белый олень и молния, сверкнувшая в самый удачный – или неудачный? - миг.

Молния – вспышка – озарение.

Одному из них отсюда не уйти. Смерть Тамиана объяснить будет легко, а вот если он останется в живых…

Это не мои мысли!

Озадаченный Касьян чуть не пропустил удар, еле увернулся.

Вот оно, колдовство Эоларема, осознал он с пронзительной ясностью. Не будет устрашающих тварей, не будет орудий пытки, не будет огненных бездн.

Стоит лишь выпустить на свободу худшее, что дремлет в тебе самом.

Он растерялся, сделал несколько ошибок, отступил. Зато мысль заработала лихорадочно.

Зачем его сюда послали, а?

“Там пригодится человек, который может отличать явь от морока”.

Прекрасно, он и отличил.

“Эоларем захочет – заставит тебя себе сердце вырвать и ему на блюде поднести”.

Ну нет.

- Тамиан! Тамиан, давай поговорим! Остановись.

Царевич словно не слышал. Хотя нет, слышал. Он смотрел на Касьяна как на врага, от которого ничего, кроме обмана, ждать не приходится. Что происходило у него в голове, можно было только гадать.

Касьян огляделся. Хорошо, тогда иначе…

- Тамиан! Смотри!

И он отбросил свой меч.

Блестящая полоса полетела в сторону, обрушив несколько поломанных серебряных чаш. Тамиан замер, отвлечённый то ли грохотом, то ли неожиданностью хода противника. На его лице отразилась растерянность.

Воспользовавшись его замешательством, Касьян сдёрнул с ближайшей груды маленький узорчатый ковёр, накинул на грозящее лезвие, поднырнул под него, и заломил царевичу руку за спину.

Получилось. Тамиан вскрикнул от боли, разжал пальцы. Оружие вылетело.

Сейчас он ничего сделать не сможет, Касьян по себе знал. Ириней не раз показывал такую штуку. Не шевельнёшься.

- Тамиан, послушай меня…

- Пусти…

Царевич дёрнулся, застонал.

- Прекрати, хуже будет, - предупредил Касьян.

Боль должна была быть дикой, и Касьян искренне надеялся, что она отвлечёт Тамиана от внушённых мыслей.

Другого способа он придумать не мог.

Прошло с полминуты. Постепенно царевич перестал вырываться. Несколько раз глубоко вздохнул.

- Касьян?

- Чего?

- Слушай, не знаю, что нашло… Мне показалось, ты сговорился с Мицкаром и подбил нас прийти сюда, чтобы Эоларему сдать. Что это было?

Похоже, сработало, боль вернула Тамиану соображение.

- А это и есть чары Эоларема, - ответил Касьян. Ногой откинул подальше валявшийся меч, с осторожностью ослабил хватку.

Да, морок спал.

Царевич отошёл на пару шагов, повернулся. Он был бледен как полотно, губы кривились. Уставился в лицо Касьяну, потом опустил глаза, и взгляд его стал совсем диким.

- Это я тебя так?

Касьян с недоумением посмотрел на левую руку. С ладони капала кровь, порезал всё-таки, когда меч отводил.

- Ну… да.

- Покажи, - с испугом выдохнул Тамиан.

Касьян поднял руку, повертел.

- Ерунда, царапина. Затянется.

Тамиан привалился к стене, тяжело дыша.

- Вроде да. Это не вернётся?

- Думаю, нет. Скорее всего, такое внушение опасно, когда ты его не ждёшь.

- Знаешь, это похуже чудовищ будет.

- А не нужно никаких чудовищ. – Касьян выудил из той же груды обрывок пыльного шёлка, встряхнул, замотал ладонь. - Злейший враг для человека – он сам.

- Да уж. Хорошо, на Крейлема хоть это помешательство не нашло. Он бы нас обоих положил. Слушай, а где он?

- Не знаю.

- Пропадёт он один, - беспокойно сказал Тамиан. - Надо его найти.

Касьян осмотрелся. Непонятно, сколько они блуждали по лабиринтам дворца, где блуждали… Отошёл, поднял меч.

- Тамиан, где мы, мы тоже не знаем. И где выход, чтоб ему…

Царевич тоже подобрал оружие. Задумчиво посмотрел на лезвие.

- Я под этим мороком словно вернулся в прошлое, когда я избегал людей. Откуда ты меня вытащил.

- Я тебя не вытаскивал, - с удивлением отозвался Касьян. – Я тебе два слова сказал.

- Иногда и одно слово всё меняет. – Тамиан убрал меч в ножны, потёр локоть. – Ладно. Надо понять, что делать. Знаешь, часто вспоминаю рыбаков и ту женщину, помнишь, в Талаяме. Я ещё отомстить обещал.

Касьян не сдержал усмешки.

- Да, сейчас самое удачное для этого время.

- Конечно, - ответил Тамиан вполне серьёзно. - Мы ближе к Эоларему, чем когда-либо.

- Прекрасно. – Касьян улыбнулся ещё шире. Непонятно почему в нём вспыхнул какой-то хмельной огонь. - Я думал, ты в разум вернулся, а у тебя просто вид помешательства поменялся.

Тамиан тоже засмеялся, поправил меч на поясе.

- Мы всё равно обратную дорогу не знаем. Придётся идти вперёд. Искать ворота. Или Эоларема.

- Угу. Но подозреваю, нас раскусят при первом шаге.

- А пусть раскусывают, - вызывающе сказал Тамиан. – Мы здесь по приглашению принцессы. Пусть мне невесту показывают. Что, я не прав?

Глава 9.5. Алматиль

Первые камни были положены в основание дворца в Алматиле, когда великого царства Трилада ещё и в помине не было, впрочем, кто сыскал бы теперь эти камни в недрах дворцовых подземелий. Ушли они куда-то в толщу земного диска, а над ними торжествующе взгромоздились груды последующих столетий, воплощённых в новых стенах и башнях, бойницах и царских покоях. Покои блистали роскошью. Под покровом роскоши внимательный наблюдатель заметил бы еле уловимый отпечаток тлена. Но такие наблюдатели появлялись здесь редко.

Страх, да, был заметен даже поверхностному взгляду. Страх, алчность, тщеславие, зависть – всего этого было в избытке.

Дворец в Алматиле, молчаливый свидетель взлётов и падений Юоремайи, заключал в себе сотни запутанных ходов, тайных комнат, неисчерпаемых сокровищниц и смертельных ловушек при них.

По этим ходам брёл человек в юормийской одежде, который тщетно пытался вспомнить, кто он. Почему-то он помнил, что находится в Алматиле, в царском дворце, он помнил, что Алматиль – одна из столиц Юоремайи, но совершенно не помнил ни своего имени, ни что он здесь делает.

Вроде ещё кто-то с ним был? Двое. Куда они делись?

Он блуждал по тёмным лабиринтам, освещённым редким факелами, и старался подниматься наверх при каждой возможности, наверх, к солнцу или хоть к луне, если будет ночь. Если вырваться из тесных помещений на волю, наверно, его найдёт заплутавшая память.

И он вышел на свет. Рядом возвышалась крепостная стена.

Он осмотрелся, мучительно пытаясь что-то вспомнить, но к нему подскочил какой-то бойкий начальник стражи и быстро спросил:

- Тебя прислали?

Он рассеянно кивнул головой – да, наверняка его кто-то прислал.

- Тогда что тут околачиваешься? Ступай на стену!

И он поднялся на крепостную стену и увидел осаждающее войско, с осадными лестницами и стенобитными орудиями.

Он не нашёл утраченную память. Но нашёл того, кто объяснил ему, что делать.

Сказали, стоять тут. Ну вот и надо стоять.

***

Эоларем.

Касьян вдруг посмотрел на него, как на задачу, и начал раскладывать в уме по полочкам, что было ему известно об этом человеке.

Вводные. Постановка задачи.

Так мыслить он умел, но толку от этого было мало, поскольку вводные являли собой противоречивые обрывки.

Говорят, Эоларем – великий чародей и учёный.

Это было то, что Касьян впервые о нём услышал. Ещё от Иллании.

А жрица Затмения перед его отъездом поведала нечто прямо противоположное.

- В чём могущество Эоларема? – спросил Касьян, не особо ожидая внятного ответа.

Альтэсцхомэа задумалась, рука с привычным веером замерла.

- В трёх вещах, - изрекла она таинственно.

- Каких? – уточнил Касьян, подавив раздражение. Ему не до загадок было.

- В невежестве. Он не знает, что некоторые вещи делать нельзя, и делает их. Это всегда приводит к разрушениям, но иногда ещё и к сокрушительному успеху самого Эоларема.

В коварстве. Когда он терпит неудачу, то виноватым в содеянном всегда оказывается кто-то другой. Так было, когда он свалил на Иринея вину на мятеж Лемдайо.

В упорстве. Даже когда он терпит неудачу, то продолжает пытаться снова и снова. Он не может понять, что существуют преграды его желаниям, и не хочет этого понимать.

***

Очень познавательно, но проку от этих сведений было немного. К тому же, помимо вышеперечисленного, Эоларем явно умел воздействовать на сознание, на себе проверили. И это было поопаснее невежества, коварства и упорства, вместе взятых.

Мысль потребовать знакомства с предполагаемой невестой Тамиана казалась, конечно, многообещающей, но всё-таки молодые люди сперва честно предприняли попытку найти подземный ход. Не нашли и заплутали окончательно.

И в конце концов их, естественно, остановила стража.

Крейлем, сам того не желая, удачно сошёл за юормийского воина, но с ними так бы не получилось. Не похожи, а Тамиан ещё и язык плохо знал.

Плохо-то плохо, но на короткую вводную речь его хватило. На законный вопрос, кто они, и что здесь делают, он уверенно заявил:

- Я, Тамиан, сын Аристарха Седьмого, царя Трилады, приглашён для встречи с государем Тенгаром и принцессой Веальиме Аретта.

Касьян мысленно воззвал к деве Тале. Больше ничего ему в голову не пришло.

Стражи неуверенно переглянулись.

Вот уже несколько месяцев во дворце творилось нечто странное. С тех пор, как вернулся некий царедворец, покинувший Алматиль более десяти лет назад.

Государь Тенгар после его появления сильно изменился. Да, доселе это был властный самодур, жестокий властолюбец и хитрый лицедей. Любимым его занятием было стравливание придворных, ловкость его в этом деле была непревзойденной. Он вызывал к себе ненависть, его неоднократно пытались убить, но заканчивалось это для незадачливых убийц плохо.

Впрочем, некоторые его не то, чтобы любили – не любил его никто, - но видели в нём опору. Каков бы ни был Тенгар, но дела шли, день сменял ночь, амбары заполнялись зерном, строились каналы, плавали корабли, кипела торговля. Его самодурство и непостоянство в настроениях выплёскивались в основном на царедворцев.

Имелось у него и более мирное развлечение - созерцание садов. Удивительно, но Тенгар был самозабвенным и искренним поклонником красоты природы.

Тенгар приближал к себе некоторых придворных, но никогда им не подчинялся. До недавнего времени. Сейчас же всё стало по-другому. Он на глазах превращался в дряхлого старца. На людях потерянно молчал и порой озирался на своего нового старого любимца, словно ища подсказки. Почему-то это пугало обитателей дворца больше его обычного злобного шутовства.

Дети и наложницы Тенгара тоже притихли и двигались, словно заводные куклы.

Обезглавили дворцового казначея и царского гадателя по облакам. Если с казначеем было более или менее понятно, то судьба гадателя по облакам многих насторожила. Он-то чем помешал? А если он помешал, значит, может помешать кто угодно другой в любой момент.

Страшно. Но сам страх смешивался с восхищением человеком, его вызывающим.

Дворец был словно сосуд, доверху заполненный обаянием личности Эоларема.

В чём оно заключалось, сказать было трудно. Возможно, в том, что при виде Эоларема невозможно было думать ни о чём, ни о ком другом. И даже когда его не было рядом, он не давал о себе забыть.

И сам он не забывал ни об одном рабе, ни об одной мыши во дворце.

Устраивались торжества по разным поводам, невероятные зрелища – то по полу шныряли огненные змеи с шипением и свистом, то заполнялись помещения разноцветным туманом, сгущавшимся в причудливые образы.

Тенгар сидел в уголке, Эоларем же выходил к восхищённым почитателям, неистово рукоплескавшим, и намекал на великие возможности, которые вот-вот откроются перед Юоремайей и всеми слушателями благодаря ему.

Еженощно в небесах распускались огненные цветы.

Ходили разные слухи.

Ходили слухи, что Эоларем женится на дочери Тенгара. Это было невозможно, потому что принцесса могла быть отдана замуж только за кого-то из царствующего рода, но сейчас немыслимое становилось мыслимым.

Ходили слухи, что Эоларем – новый посланник богов, призванный изгнать жрецов и наказать их. Почему они заслуживали наказания, слухи не передавали, но дыма без огня не бывает.

Ходили слухи, что Эоларем хочет возвеличить Юоремайю, сделав её единовластной владычицей морей.

Ходили слухи, что Эоларем может заставить исчезнуть любого, кого захочет. Кое-кто и исчезал.

Меж тем расходы дворца росли. Но кто мог в это вникнуть?

Вот и стражи старались ни во что не вникать. Служба их никогда не была простой, но сейчас на дворец словно спустилась грозовая туча, принесшая духоту, которая мешала дышать и соображать. У каждого из обитателей дворца то и дело бывала путаница в мыслях, о которой, понятное дело, ни один и словом не обмолвливался, опасаясь прослыть сумасшедшим.

И в этом хаосе понять, что делать с новоявленным триладийским царевичем – ну или кто он там? – они не могли и не хотели связываться.

Посему стражи решили подозрительную парочку препроводить к тому, кто мог определить их судьбу. А сейчас это было подвластно только одному человеку во дворце.

***

Юоремайя… Слово это певуче, само звучание его полнится волшебной музыкой. Юоремайя – заклинание, древнее заклинание, исходившее из уст спускавшихся на землю богов.

Слишком древнее. Столько всего наслоилось в нём, потерялись причины, смешались следствия. Всё происходящее в Юоремайе давно стало слишком запутанно, слишком изощрённо.

Разные страны – словно звери в диком лесу. Есть среди них добытчики, а есть добыча. Но иногда они меняются ролями.

Следуя закону вечной перемены, Юоремайя потихоньку отступала перед новым молодым хищником - Триладой, её крепнущим год от года могуществом. Такова была предопределённая очерёдность.

Можно ли сломать предопределение?

Дряхлеющая держава, гниющая изнутри, нуждалась в великой встряске, чтобы переродиться в живительном огне.

Сама себя погубить должна была Юоремайя, чтобы воплотиться заново.

Хотя и это тоже было бы не ново, ибо Юоремайя уже не раз перерождалась.

Юоремайя закостенела в сводах условностей, в тисках ограничений. И в вечной борьбе старого и нового из глубин своих она должна была породить мощного человека, которому предначертала судьба всё это разрушить.

Такой человек явился. Противоестественное диво - юорм, который о древнем величии Юоремайи знать не желал. Его занимало лишь настоящее, и ему было наплевать на скреплённые кровью договорённости.

Его честолюбие не имело меры. Он проиграл однажды, но былое поражение лишь укрепило его дух.

***

Эоларем занимал помещение в самом высоком строении дворца. Навскидку, так пониже Браны, но всё равно высокое. Башня была каменной, перекрытия и внутренняя отделка – из резного дерева, рыжей алматильской сосны. Видимо, с крыши этой башни Эоларем с помощью чар или иных ухищрений запускал по ночам огненные цветы в небе над Алматилем.

Постройки во дворце стояли иной раз так тесно, что между ними не оставалось проходов. Вот и башня срослась с огромным зданием непонятного назначения, с беспорядочно расположенными выступами и узкими прорезями в стенах, больше похожими на бойницы, чем на окна.

Впрочем, рассматривать дворцовые постройки особо не было времени. Незваных пришельцев почти втолкнули в башню, не забыв, разумеется, обезоружить. Провели по лестницам, потом через несколько залов. В одном из них на столе стояла большая медная ступка. Рядом с ней лежали бамбуковые стебли и белые полупрозрачные камешки (*), по виду похожие на соль.

(*) Как покажет дальнейшее развитие событий, это селитра.

Часть камешков ссыпалась на пол, Касьян поднял один, повертел, потом рассеянно сунул в карман.

Тот, кто правил сейчас в Алматиле, вышел им навстречу.

Первое, что запомнилось Касьяну – руки Эоларема. Сильные, белые, с длинными пальцами, без единого перстня, они ни на миг не оставались в покое. Они то раскидывались в стороны, то воздевались к небу, их владелец то назидательно поднимал палец, то простирал доверительно открытые ладони.

Эоларем касался чужих умов этими руками, лепил из них, что пожелает.

Второе – голос. Слова были даже неважны. Сам звук завораживал. Эоларем говорил так, что его хотелось слушать без конца и верить ему безоговорочно. Пока он всего лишь обменялся несколькими словами со стражами, но и этого было достаточно, чтобы ощутить на себе удивительное волшебство его голоса.

Потом Касьян вспомнил, что нужно взглянуть и на самого Эоларема.

Тонкое бледное лицо с волевым подбородком. Красивое. Портили его лишь обрюзгшие, измятые нижние веки. Из-за них глаза казались прищуренными и тусклыми. Но как только Эоларем раскрывал их чуть шире, в них вспыхивал влажный живой блеск.

Он действительно чародей?

Наверно, не без этого, иначе откуда взялась бы та опустошающая разум ловушка при входе во дворец…

Чего ещё от него ждать?

Касьян рассматривал всемогущего любимца государя Юоремайи с таким же чувством, как недавно яргодма в храме Цремквиэта, с отстранённой любознательностью, как опасное, но занимательное явление.

Но перед ним был не яргодм, а человек – существо пострашнее. Через несколько мгновений Касьян встретил ответный взгляд, прочитал в нём мимолётную озадаченность и догадался, чем она вызвана. Эоларем привык, что на него смотрят с восхищением, со страхом, с уважением, с возмущением, с недоверием – как сейчас Тамиан, - порой с ненавистью. Но не так, как на неодушевлённый предмет исследования.

Касьян поспешно отвёл глаза, пока его поведение не сочли вызывающим. В сущности, для начала он увидел достаточно.

Из слов жрицы можно было сделать вывод, что Эоларем глуп, но человек, стоящий перед Касьяном, глупцом не казался. Его проницательный взгляд перебегал с одного юноши на другого, быстро, схватывая каждую мелочь.

Продолжалось это совсем недолго. Он вычленил для себя главное, сделал, вероятно, какие-то выводы и словно надел маску. На лице его отобразилась радушная улыбка.

- Итак, - живо произнёс он, - кто же вы, молодые люди? Вы ведь триладийцы? Расскажите о себе, раз вы здесь. Вы понимаете юореми?

Касьян снова поднял глаза.

- Да, мы триладийцы. Я владею юореми и переведу.

Он занял привычную ему роль и пересказал Тамиану вопрос Эоларема, хотя эти слова царевич и сам понял. Но, по крайней мере, заминка давала им обоим возможность обдумать ответ.

Хотя и думать пока было нечего. Тамиан, пожав плечами, повторил своё объяснение. Держался он уверенно до дерзости.

Касьян, конечно, понимал, что на деле царевич этой уверенности не испытывает, но его спокойствие выглядело очень правдоподобно. Да, далёкий путь прошёл Тамиан с мига выезда из ворот Изберилла.

Эоларем улыбнулся ещё приветливей.

- Твой спутник действительно царевич? – уточнил он у Касьяна.

- Да.

- Не завидуешь ему?

- Нет, - равнодушно сказал Касьян.

- Ты уверен? – доверительно спросил Эоларем своим зачаровывающим голосом, который так располагал к его владельцу. И звучала в его словах истинная доброжелательность.

Касьян вдруг с пронзительной ясностью осознал, как действует Эоларем. Начни слушать – и ты пропал. Понемногу этот голос убьёт всякую привязанность, поставит под сомнение всякое благородное чувство, всякое обязательство. И потом опустошённую душу Эоларем заполнит тем, чем сочтёт нужным.

Не все, конечно, так ловятся, но наверняка многие.

- Вполне, - ответил Касьян односложно.

По лицу Эоларема пробежала тень неудовольствия. Он закинул крючок, однако рыбка не клюнула.

Касьян с некоторой досадой подумал, что стоило бы подыграть, прикинуться, потянуть время. Но поняв природу этой ядовитой словесной паутины, он невыносимо хотел её стряхнуть.

Эоларем чуть утратил дружелюбие и обратился к Тамиану.

- Ты утверждаешь, что являешься триладийским царевичем. И ожидаешь, я тебе поверю?

– осведомился он, разведя руками.

- Это неважно, - безмятежно ответил Тамиан. – Я могу это доказать. Но я всё равно не буду говорить со слугой государя.

Сверкающая улыбка на миг поблёкла. Потом засияла вновь, но в ней появилось нечто хищное.

- Если вы приглашены Тенгаром, зачем же пробираться во дворец тайно? – поинтересовался Эоларем вкрадчиво.

- Никакой тайны, - возразил Тамиан. – Мы получили сведения о желании государя Тенгара и принцессы Веальиме встретиться с одним из триладийских царевичей и вошли открыто.

- Как же вы эти сведения получили? – с пренебрежительной усмешкой спросил Эоларем. – И как вы вошли?

- Этого я не буду разглашать, - покачал головой Тамиан. – Сказано достаточно, говорить я буду только с Тенгаром.

Его уверенность явно озадачила собеседника.

- Занятно, - произнёс он, сощурившись, и сцепив руки на груди в замок. – Уж не знаю, кто там из вас царевич, но что вы триладийцы, сомнений нет. Так что придётся считать, что вы вражеские лазутчики.

- Почему вражеские? – спросил Касьян. - Трилада не воюет с Юоремайей.

- Это - пока, - уточнил Эоларем многозначительно.

Глава 9.6. Алматиль

- Казни нас и увидишь, что будет, - равнодушно предупредил Тамиан.

- Нет, зачем же так сразу казнить. Вы ведь гости, я развлеку вас. Я буду этому рад. Так хорошо, что вы триладийцы.

Юноши промолчали, ожидая продолжения. Эоларем сделал шаг вперёд и таинственно добавил:

- Хотите узнать, как Трилада лишится побережья Актармо?

Всякая тень веселья исчезла с его лица. Он стал невероятно серьёзен, и на лице отобразилось воодушевление. Касьян ощутил, как мороз пробежал по коже.

- Талаям принадлежит Триладе по соглашению о Великой Игре, - резко ответил он, забыв о своей роли переводчика. Уже потом встретился взглядом с Тамианом, тот, уловив смысл сказанного, лишь кивнул.

- Соглашения о Великой Игре заключены двести лет назад, – произнёс Эоларем с пренебрежением. - С тех пор мир изменился. А я изменю его ещё больше.

Касьян на этот раз перевёл. Тамиан в задумчивости коснулся рукой губ, осторожно осведомился:

- И что же будет меняться?

Эоларем снова торжествующе заулыбался.

- Всё. Вам повезло, что вы здесь. Вы узнаете об этом первыми. Я тот, кто черпает силу из горних сфер и подземных бездн. Я разрушу договор о Великой Игре. Я стану великим разрушителем. А потом – великим созидателем. В мире, созданном мною, Триладе не будет места на морях.

Касьян, пересказав, хмуро взглянул на царевича, тот дёрнул углом рта.

- Отлично. Безумец правит в Алматиле. Такое и раньше бывало, конечно, но радости мало. Особенно нам сейчас.

- Угу. Интересно, что думает о его замыслах Тенгар?

- Спроси хоть это.

Касьян задал вопрос на юореми.

- Тенгар? Тенгар ещё не знает, что Великой Игры скоро не будет, – многозначительно, таинственным шёпотом, ответил Эоларем. – Да, я дам вам возможность спросить у него самого. Идите и найдите его, если сможете.

Этого они не ожидали. Внезапное предложение насторожило обоих.

Эоларем пояснил:

- Я испытаю вас. Вы вступите в святилище, полное дивных существ, тварей огненных, служащих мне. Сии духи решат вашу участь. И если они вас пропустят, вы пройдёте путь до конца и выйдете к покоям Тенгара. Но если они окажутся неблагосклонны, вы останетесь там навек. – Он рассмеялся. – Думаю, так и будет.

Касьян незаметно облизнул пересохшие губы.

- Я даже распоряжусь вернуть вам оружие, - ещё больше подбодрил их Эоларем. – Так будет занятнее.

И он кивнул страже.

Разговор закончился. Их свели на этаж ниже, к невысокой двери, ведущей, по прикидкам Касьяна, в то здание непонятного назначения, которое они видели, подходя. Пока дверь отпирали, он огляделся. Под лестницей почти ничего не было, только несколько бочонков стояло.

Через минуту их почти силой втолкнули в соседнее помещение, и лязгнул в замке ключ.

***

Не вернулись! Провалиться им всем троим.

Впрочем, они и так как провалились. Дела-то было – спуститься в подземный ход, дойти до дворца и вернуться. От двух молодых дураков Рокот изначально ожидал всяких глупостей, но Крейлем должен был что-то соображать. Ну хотя бы то, что Тамиан – один из наследников триладийской короны, и терять его нежелательно.

Что там могло случиться с тремя вооружёнными воинами? Подземный ход не охранялся, никто про него не знал. Зашли чуть дальше, чем следовало?

Рокот распорядился готовить осадные лестницы. После исчезновения Тамиана он был просто обязан захватить дворец, даже если для этого придётся его на камни разобрать.

***

Касьян с Тамианом оглядывались по сторонам. Перед ними был высокий арочный проход. Вокруг царил полумрак, но свет сюда всё же проникал. Он струился из тех самых узких прорезей в стенах, явно не бойниц, до них даже не дотянуться было.

За меч Касьян схватился, как утопающий за соломинку. То, что он приносит удачу, молодой человек успел убедиться за время своих странствий, а удача тут явно не помешала бы.

Царевич к возвращению оружия отнёсся спокойнее, пристегнул его к поясу и уставился вдаль. Стены тянулись в бесконечность, между ними зарождалась тьма.

- Ну что, пошли, что ли? – помолчав, предложил Тамиан. - Не здесь же стоять.

Касьян почесал в затылке.

- Давай, только осторожно.

- Думаешь, тут и впрямь нежить? – насторожился Тамиан.

- Думаю, тут ловушки, - ответил Касьян серьёзно.

Проход разветвился через несколько десятков шагов. Потом ещё и ещё. Потом появились лестницы, прямые, винтовые, комнаты-колодцы, обвитые спиральными галереями, и конца-краю всему этому не предвиделось. Понять своё местонахождение было невозможно.

Поднимаешься по проходу, вдруг он обрывается тупиком, и тут же в стене – лестница, ведущая вверх, забираешься – там такой же проход, который через несколько шагов изгибается и превращается в улиточью раковину, и потом – лестница вниз, в первый проход обратно. Чудом выскочишь из этого замкнутого круга и тут же попадаешь в другой похожий.

- Замысловато… - с досадой проворчал Тамиан. – Интересно, для чего предназначалось это сооружение?

- Кто ж их знает? Может, храм какой. Может, сокровищница. Или и то и другое сразу.

- Ю-ху!!! – Пронзительный вопль, от которого кровь в жилах стыла, раздался сверху и высоко над головами пронеслась, перескакивая со стены на стену, какая-то тёмная тварь. Юноши замерли. Вопль ещё погулял меж стен и затих.

- Это не нежить, - медленно произнёс Касьян. – Это зверь.

- Неизвестно, что хуже…

За следующим поворотом ожидало нечто более молчаливое и более жуткое.

Посередине прохода лежал человек, судя по одежде, невольник. Рядом с ним растекалась лужа крови.

Касьян вздрогнул, но приблизился, склонился над лежащим. Повернул тело. Оно было уже холодным.

- Помоги нам, дева Тала… - пробормотал царевич. – Но что его убило? Или кто? Ни стрелы, ни ножа…

- Тоже не понимаю.

Из груди убитого, из небольшой раны, вытекала тонкая струйка крови. Помочь тут было нечем. В воздухе пахло дымом.

Да и стены рядом были опалены.

Может, и впрямь нежить? Двинулись дальше, с опаской озираясь.

Однако, что странно, Касьян до сих пор не ощущал близости чего-то потустороннего. Вот под Балгой было такое чувство, когда он пытался увидеть Белого оленя. В Бране было. В храмах Мерцабо.

А здесь царила лишь недобрая человеческая воля.

Но если это не нежить, что могло убить того невольника?

Путь закручивался, как клубок спутанных нитей. Вверх, вниз, вправо, влево. За каждым поворотом могло ждать неведомо что. Голова начинала болеть от напряжения.

Не было впечатления, что они продвигаются вперёд, блуждая по лабиринту. Их словно кружило, то вознося вверх, то прижимая к земле, но всё на том же месте. От одного этого можно было с ума сойти.

Снова поворот. И стены, стены, покрытые копотью, как там, где убитый лежал. Посередь прохода валялся камень. Тамиан уже ногу занёс, чтобы его пнуть.

У Касьяна в мозгу что-то стукнуло.

- Погоди!

Он схватил царевича за плечо и оттащил назад.

- Чего? – устало спросил Тамиан.

Касьян сглотнул, посмотрел на камень, на почерневшие стены. Везде белые, а тут чёрные.

- Что-то мне тут не нравится.

Тамиан хмыкнул.

- Знаешь, странно, конечно, но мне тут так с самого начала не нравится.

- Погоди, - повторил Касьян. – Может, я спятил… но...

Он снял меч с пояса. Присел на корточки, подобрался чуть ближе к камню и подтолкнул его кончиком ножен.

И разверзлись небеса, и подземные бездны, и морские глубины.

Грохот прокатился над самой головою Касьяна, такой, какого он никогда не слышал. Вырвалась неведомо откуда слепящая вспышка пламени. Касьян упал ничком. Вокруг бесновались огненные духи, слуги Цремквиэта. Их ярость приводила в ужас. Громовые голоса переполняли лабиринт, швыряли на первозданном языке обвинения в святотатстве, угрожали и обличали.

Смертный съёживался в священном трепете. Дрожали стены, дрожал пол, к которому прижимался щекой Касьян. Из пола исходил устрашающий гул.

Неистовствовали подземные демоны, и пахло огнём подземелий.

Постепенно грохот стих. Оглушённый, Касьян обессиленно лежал, боясь шевельнуться, ожидая новой вспышки, нового громового раската.

Он не знал, как долго это продлилось. Дикий страх не отпускал его.

Внезапно всплыло в памяти воспоминание.

До боли знакомый лес под Синью.

Вечереет. Мычит непослушная корова Тучка. Рокочет гром, не так, как здесь, словно бы дружелюбно.

- Не будет сегодня грозы, - ободряюще говорит голос, который станет ему родным. – Стороной пройдёт.

Не будет?

Он тогда тоже упал, испугался грома.

Касьян шевельнулся, сел. Голова гудела. В воздухе клубился дым, смешанный с пылью.

Тамиан стоял над ним с полубезумным взглядом, сжимая обнажённый меч. Наверно, не самое подходящее оружие для защиты от огненных стихий, но другого у него не было.

Уловив движение, царевич посмотрел вниз.

- Живой… - облегчённо вздохнул он и протянул руку. – Встанешь?

Касьян несколько раз моргнул, потёр ладонью глаза.

- Живой. Погоди, меня ноги не держат.

Тамиан сел рядом, положил меч, прислонился спиной к стене. Они долго молчали, глядя на чёрную копоть.

- Так Эоларем не обманул? – заговорил царевич. – Огненные духи обитают в лабиринте? Тогда конец нам.

- Что-то… непохоже, - сказал Касьян. С опаской, но всё же сказал. Огляделся - не появится ли карающая длань? Ничего не произошло.

- Тогда что это было? – задумчиво проговорил Тамиан.

- Не знаю. У тебя глаз дёргается.

Царевич коснулся непослушной синеватой жилки, задержал на ней пальцы.

- Смотри. Ты толкнул камень, и тут же из стены вырвалось пламя.

- Я даже не видел.

- Я подальше стоял, разглядел. Прямо над твоей головой оно вылетело. Как раз из этой стены.

Он постучал костяшками пальцев по камню за спиной. Касьян повернулся.

- Ого, а это что?

Над их головами темнело отверстие в стене, впору руку просунуть. А на полу валялся опалённый стебель бамбука.

Бамбук лежал у Эоларема в башне. Огненные духи любят бамбук? Почему бы и нет, горит он неплохо. Жертвы им приносят в виде бамбука? Хорошо, не в виде людей.

Или? Или что?

Думай, думай.

***

Дальше по окаянным ходам.

За поворотом, у стены, лежала женщина средних лет, темноволосая, полная, с круглым добрым лицом. Глаза были приоткрыты и в них застыл ужас.

На ней было белое кружевное платье, испачканное кровью. Изящная безделушка на шнурке, смешной серебряный кувшинчик, несуразно выглядела рядом со страшным красным пятном.

И снова бамбук этот проклятый.

- Небеса, зачем?..

Женщина чем-то напомнила Касьяну бабушку Мару, и у него слёзы на глаза навернулись. Кто-то её наверняка очень любил, кому-то она была очень нужна.

На этот раз ещё нашли искорёженные, обожжённые кусочки металла рядом с телом. Такими она и была убита.

Нестерпимо жалко. Нет, человеческие жертвы всё-таки здесь приносят. Только не духам.

***

- Цремквиэт здесь ни при чём, - подумал вслух Касьян. – Это дело рук человеческих.

- Вот не знаю, улучшает ли это наше положение, - рассеянно заметил царевич. – Если даже в ловушки не попадаться, в этих ходах можно так заплутать, что просто от жажды умрёшь. А нежить – ну всё-таки душа живая.

Касьян невольно улыбнулся, несмотря на мрачность обстановки. Мог Тамиан удачно пошутить. Но пить и впрямь уже хотелось.

-Ю-ху! – послышалось впереди. Уже знакомая чёрная тень метнулась со стены на стену и ухнула куда-то вниз.

Молодые люди переглянулись, вдохновлённые общей мыслью.

- Пойдём за ним? – предложил Касьян. – Это явно живое существо, оно, по крайней мере, знает, где тут воду взять.

Полезли вниз. Долго спускались по узким лестницам. Казалось, они уже ниже уровня земли, но слабый свет все равно откуда-то проникал.

Существо бодро скакало впереди. Похоже, оно заметило, что за ним следуют, и было даже довольно вниманием. Порой оглядывалось, ухало.

Глава 9.7. Алматиль

Наконец, спустились.

Здесь была тюрьма. Несколько клеток шли одна за другой, открытые взору, огороженные решётками с пола до потолка.

В одной из этих клеток сидел человек, скрестив на груди руки, наблюдал за маленьким огоньком светильника.

Чёрное существо метнулось к нему, просунуло лапу внутрь. Он легко поднялся, потряс протянутую лапу и ласково поздоровался на юореми.

- Здравствуй, здравствуй. Тебя впустили сюда пугать людей, но разве ты можешь кого-то напугать?

“Ещё как может”, - подумал Касьян, но сказать ничего не успел. Узник заметил пришедших, и лицо его оживилось.

- О! Приветствую, молодые люди. Вы же не стражи. Как вы сюда добрались? Там ведь повсюду огненные ловушки.

- Это было непросто, - заметил Касьян.

Узник быстро оглядел их, живо покрутил головой влево-вправо.

- Вы что, триладийцы?

- Да.

Незнакомец торопливо заговорил на триладийском. Говорил он свободно, но немного чудно, искажая некоторые слова, как показалось Касьяну, на какой-то старый лад.

- Отлично. Выпустите-ка меня отсюда. Раз вы здесь, вы уже всё понимаете. Надо остановить это безумие.

Но понимали они далеко не всё.

– Кто ты? – спросил Касьян.

Узник печально улыбнулся.

- Я изобретатель огненного зелья.

- Не понял… - Тамиан тряхнул головой. – Это ты убивающие ловушки придумал?

- Не ловушки! – с возмущением воскликнул незнакомец. – Я создал огненный цветок для радости, для услаждения взора. И однажды, в дальних краях, я встретил человека, который тоже там скитался и, казалось, искал истину. И я с ним поделился частью своих знаний. Он предложил мне приехать с ним сюда, чтобы приручить огонь и создать невиданную доселе красоту, которая станет расцветать в небе и будет видна всем, до последнего раба, но здесь всё изменилось. Он придумал использовать огненное зелье для убийства. А предназначалось оно совсем не для этого!

- Огненное зелье... – задумчиво повторил Касьян. – Как же оно действует? Какие-то потусторонние силы помогают?

- Нет там никаких потусторонних сил, - просто ответил узник. - Просто особый состав веществ.

- А почему ты в клетке?

- Поняв, что я не хочу помогать ему в этом деле, Эоларем решил запереть меня в клетку. – Незнакомец тихо рассмеялся. – Меня. В клетку. Удивительно. Это словно запереть ветер или волну морскую.

У Касьяна вдруг возникло впечатление, что он этого человека где-то видел.

- Кто ты? Как тебя зовут?

Незнакомец приоткрыл рот и сдвинул брови. На миг задумался.

- Надо же, не помню. Я так много скитался по миру, что уже запамятовал. Помню многое из того, что повторяется вечно, что было и грядёт, а имя ускользнуло. Но сие неважно. Важно остановить убийства. Выпустите меня, я вас научу.

- И как мы тебя выпустим? – пожал плечами Тамиан.

- Возьмите ключ. Он висит у входа сюда. Сюда же не мог дойти никто, кроме стражи. Вы триладийские гридни (*)?

(*) Устар. – воины.

- Что? – Касьян сперва даже не понял. Узник сдвинул брови и озадаченно пошевелил губами, словно вспоминая. Потом пробормотал:

- Как это сейчас называется…. Воины?

- Вроде того, - ответил Тамиан и посмотрел на него с некоторой опаской.

***

Незнакомец отлично знал лабиринт.

Пока они шли, он торопливо объяснял свой замысел.

- Вы вошли сюда из башни Эоларема?

- Да.

- Обратили внимание – у дверей там бочки стояли?

- Стояли, - ответил Касьян.

- Хорошо. Точнее, - грустно добавил он, - ничего хорошего, но из двух зол приходится выбирать меньшее.

- Да что ты хочешь сделать? – не выдержал Тамиан.

- Хочу остановить Эоларема.

- Как?

Незнакомец остановился и повернулся к ним. У него было необычное лицо, задорное, добродушное, и уши смешно торчали в стороны. Но сейчас на этом лице отражалась лишь печаль и сожаление.

- Просто. Мы взорвем башню.

***

Много смертоносных ловушек успел наделать Эоларем с подручными в лабиринте.

Основу ловушки составлял стебель бамбука. В него засыпали особый порошок – огненное зелье – и куски металла. Рядом располагали устройство, которое выбивало искру.

Если стронуть, например, камень, который удерживал незаметную бечеву, то устройство срабатывало, вылетала искра, поджигала зелье. И происходил взрыв.

Вырывалось из бамбуковой трубки пламя и с ним - убийственный металл.

Изобретатель зелья показал, как стебли бамбука найти, как их безопасно из стен вытащить. И что не менее важно – показал дорогу в этом безумном лабиринте.

- Что это за здание?

- Раньше была сокровищница. Но Эоларем начал использовать его иначе.

Стебли надо было сложить перед дверью, ведущей в башню Эоларема. Укладывая их, незнакомец пояснил:

- В своих скитаниях он обрёл и укрепил способность внушения. Но оно действовало не на всех. И он стал отправлять сюда людей, которые этому внушению не подчинялись. Они были для него опасны.

Они сложили бамбуковые стебли перед дверью кучкой, словно поленницу. Незнакомец ещё нашёл куски бечевы и связал их в одну длинную верёвку. Прикрепил один конец верёвки к груде стеблей, и пошёл с клубком в лабиринт, разматывая его.

Касьян с Тамианом пошли за ним, уже понимая, что он собирается делать.

Размотав верёвку до конца, он поджёг её и воскликнул:

- А теперь – скорее прочь отсюда!

И кинулся в глубины лабиринта, подальше от башни.

Откуда-то снова появилось чёрное существо и помчалось впереди, ухая и гукая.

***

Целая вечность прошла, уже казалось, что-то не сработало как нужно.

Но потом – началось. Сперва до них, в их укрытии, донёсся просто сильный хлопок, а через мгновение раздался невероятный грохот, словно рвался мир на мириады осколков, как в юормийских легендах. Они ничего не видели, кроме стен лабиринта, и стены эти содрогались, готовые рухнуть. Пол дрожал под ногами. Слышались сквозь окна-щели громкие крики ужаса. Крики, грохот, грохот, проклятия. Что там происходит, не видно – ну да и к лучшему.

Чёрный зверь трясся, обхватив изобретателя лапами за ногу.

Очень много времени прошло до того, как гул стал затихать.

Касьян вспомнил, как дышать. Случайно сунул руку в карман, нащупал полупрозрачный камешек. Вытащил, положил на ладонь.

- Вот это входило в огненное зелье, да? В башне Эоларема нашёл.

Изобретатель покосился на камешек.

- Да, да, это одна из частей. Всего их три (*).

(*) Речь идёт о трёх составляющих “огненного зелья” – пороха. Это селитра, сера и древесный уголь.

- А что ещё туда входило?

Изобретатель покачал головой. Касьян вдруг подумал, что совершенно непонятно, какого он возраста. Двигается, как юноша, лицо – почему оно так знакомо? – человека средних лет, а глаза – умудрённого жизнью старца.

- А вот этого я тебе не скажу. Один раз огненное зелье уже попало не в те руки. Рано людям про него знать, не готовы.

Он печально вздохнул.

- Пора вам идти. Отсюда легко выбраться. Третий поворот налево, вверх по винтовой лестнице, оттуда второй поворот налево – и выйдете к царским покоям.

- А ты с нами не пойдёшь?

Он лукаво улыбнулся, покачал головой.

- Нет. Удачи вам.

Взглянул на Касьяна и вдруг шепнул:

- А ты не ищи его. Он тебя сам найдёт.

Наклонился к чёрному зверю, погладил его.

- Идём со мной.

Посадил на плечо. Повернулся и ушёл за поворот, как-то слишком легко, словно бы растаял.

Юноши, ошарашенные, метнулись туда, сюда – нет нигде.

Наконец, Тамиан потёр лоб рукой.

- Слушай, Касьян… Сгинул – и ладно. От него тоже мурашки бегают, хоть он и помог нам.

- Почему он воинов гриднями называет? – подумал вслух Касьян. - Это же старое совсем слово, из летописей.

- Понятия не имею. И не понимаю, где я его видел.

- Сам голову ломаю.

- А что он тебе последнее сказал? Ты понял?

Касьян помолчал, потом неохотно ответил:

- Про Белого оленя, не иначе. Только откуда он знал…

Он запнулся.

- Что ты его увидеть хочешь? – напрямую спросил Тамиан.

- Ну да.

Тамиан прикрыл глаза, тряхнул головой.

- Вот об этом сейчас лучше просто забудем. Давай выбираться отсюда. Надо понять, что там снаружи делается.

***

А снаружи происходило множество событий.

Взрыв в башне Эоларема потряс дворец. Местные уже привыкли к разнообразным забавам с огнём, но такого не ожидал никто. Словно земные недра разверзлись, извергая божественное пламя Цремквиэта.

Впрочем, сама башня устояла. Взрыв обрушил деревянные перекрытия. Начался пожар.

С гибелью Эоларема множество людей освободилось от внутреннего гнёта. Сейчас они не то чтобы забыли, что делали пять минут назад, но не могли осознать, зачем они совершали многие действия, которые их желаниям зачастую противоречили.

Рокот к тому времени успел собрать осадное орудие, ударить по воротам и слегка их повредить. Жреческое войско наблюдало за этим с некоторым неудовольствием, но не мешало.

Крейлем словно бы проснулся от дремоты, вспомнил своё имя и осознал, что он триладийский лазутчик, что каким-то образом ему удалось попасть к вожделенной цели – воротам в дворец, а окружающая его стража пребывает в полной растерянности, созерцая пламя, вырывающееся из окон самой высокой башни.

Крейлем и сделал первый шаг от новой точки отсчёта.

- Что смотрите? – повелительно крикнул он стоящим рядом с ним воинам. – Гости из Мерцабо на пороге! Открывайте ворота!

Получив подсказку и осознав направление действий, все засуетились. Громко заскрипела тяжёлая цепь, опустился подъёмный мост, и медленно распахнулись ворота дворца.

Глава 9.8. Подземелье

Таулмареф

Час наступает.

Власти жриц приходит конец.

Жрица Затмения услала часть войска из Мерцабо. Она что-то подозревает. Это может помешать нашим намерениям в Алматиле.

Но это уже неважно.

Я не буду ждать помощи из Алматиля. Я восстановлю справедливость сам. Жрец Цремквиэта займёт своё законное положение. Что бы ни случилось в Алматиле – им придётся это принять.

Что до триладийской царевны – что ж, заберу её себе. Это станет для неё великой честью.

Я слышал, она учит юореми. Конечно, чтобы говорить со мной без переводчика. Она принесёт мне и Талаям тоже. Я посвящу этот город Цремквиэту.

***

Подземелье

В сущности, они выполнили свою задачу.

Жрица Затмения Альтэсцхомэа предупреждена, войско в Алматиль отправлено. От них более ничего не зависит.

По-хорошему, надо было бы покидать Мерцабо подобру-поздорову, пока тут что-нибудь не произошло. Об событиях в Алматиле они и в Талаяме рано или поздно узнают.

То, что в Мерцабо может в любой момент что-то произойти, Стасия была уверена. Не зря она выросла во дворце. Под безмятежной поверхностью, под созерцательным покоем храмового града она чувствовала глубины, на которых блуждают чудовища.

Но Стасия медлила.

Сперва под предлогом ожидания новостей из Алматиля. Дождалась до того, что Касьяну пришлось туда ехать.

Ладно, так не зря ждали, значит, понадобилось. Но теперь их точно ничто здесь не держит, если честно.

Касьян? Ему вообще не обязательно сюда возвращаться. Она должна была ему об этом сказать перед отъездом. Это было бы правильно, это было бы безопаснее для них, да и для него тоже.

Но не сказала. Сказала: “Будь осторожнее”. И всё.

Стасия вертела в пальцах квадрат-оберег на цепочке, рассеянно всматривалась в какой-то свиток, что-то о похождениях юормийских божеств. Ей хотелось получить подсказку. Но подсказать было некому.

Касьян должен вернуться. Если всё хорошо будет.

В конце концов, раз они здесь, необходимо выяснить не только, чем завершится история в Алматиле, но и как это скажется на обстановке в храмовом граде.

Ну необходимо же.

Оправдывалась Стасия сама перед собой, никто здесь ей ничего не указывал.

А, неправда это всё. Она с досадой отодвинула свиток. Ей просто хочется тянуть время. Хоть в Мерцабо и тревожно, но дома ещё тревожней, и она там себе не принадлежит, ценная вещь, собственность триладийской короны. А здесь можно самой решать, что делать. И ещё… ещё она была здесь не одна.

Стасия тоже запомнила меч Рокота, стальную стену. Впрочем, её это лишь позабавило, она всегда про неё знала и считала явлением естественным. Но в жарком воздухе юормийских пустынь стена плавилась, истаивала до прозрачности, и исчезала из видимости настолько, что про неё можно было просто забыть.

Забыть. Выглянуть за неё. А то и выйти.

Пока Касьян был здесь, Стасия испытывала новые чувства, смутные, волнующие, словно бы она обретала какую-то странную пьянящую власть, отнюдь не царскую. Возможно, и казалось ей. Но разбираться в этих чувствах ей не хотелось, просто хотелось их длить и длить.

То, что это в любой миг может кончиться, она с пронзительной ясностью осознала, когда Касьяну вздумалось попасть в святилище с Белым оленем. Странно, по сути, они жили здесь в постоянной опасности, но именно эта затея показалась Стасии гибельной.

Она даже расплакалась из-за этого, потом, когда была одна. Никто не заметил.

В общем, правда была в одном - Стасия прекрасно понимала, что так, как сейчас, больше нигде и никогда быть не может. Потому и не двигалась из Мерцабо.

Вынужденный отъезд Касьяна грубо напомнил ей о повседневности, о том, что, помимо настоящего, существует будущее; а будущее хоть и многолико, но все лики его сумрачны, недобры и жестоки.

Стасия остро ощутила одиночество, прикусила губу, придвинула к себе свиток и стала читать дальше.

Через пару дней её пригласил к себе Таулмареф, и она явилась с приличной охраной, поскольку в душе опасалась этого человека. Он был непривычно благожелателен, и держался так, словно у них была общая сокровенная тайна. Это напугало Стасию ещё сильнее. Из его слов она понимала мало, делала вид, что понимает ещё меньше, но обстановка не нравилась ей совсем.

Он попрощался с ней, с покровительственной улыбкой посоветовав изучать юореми.

Стасия выскочила из обиталища Таулмарефа, словно из ловушки.

Даже Берчет насторожился.

- Нам домой не пора? - с непривычной серьёзностью заметил он.

- Нет, пока Касьян не вернётся.

- Ну, как знаешь, - сказал Берчет и больше ничего не спросил, за что Стасия была ему благодарна.

***

Жрица Затмения отставила на стол маленькую чашу с золотистым напитком из плодов вэджу.

- Я подумала, - произнесла она, - почему бы тебе не побывать на заклинании вод, триладийская царевна?

- Разве такое возможно? – удивилась Стасия. Заклинание вод, священный обряд призыва живительной влаги на следующий год – разве есть там место посторонним?

- Если я разрешу, то возможно.

- Я была бы счастлива, Альтэсцхомэа, - искренне ответила Стасия. Коснуться таинств Мерцабо – это большая удача.

- Это не совсем безопасно, - охладила жрица её воодушевление. – Но не более опасно, чем жить.

Стасия рукой махнула на невнятное предостережение жрицы. Была бы велика опасность, не приглашала бы.

Ей слегка польстила мысль, что доселе из триладийцев такого не видел.

Потом она сообразила, что наверняка ошибается. Ириней, который Касьяна воспитал, вполне мог этот обряд видеть.

Но Стасия решила, что он не в счёт, его близость со жрицей Затмения слишком уж выходила за грань обычного. А так они будут первые.

Спутника разрешили взять, но обязательно без оружия. Впрочем, Стасия не ждала коварства со стороны Альтэсцхомэа. Она сейчас стала лучше понимать её. Всё происходящее здесь и сейчас для жрицы было ничтожной мелочью, это ощущалось порой очень сильно, как пронизывающее дуновение из иных пределов, и тогда шевелился в душе некий глубинный страх, но Альтэсцхомэа пальцем бы не двинула, чтобы просто навредить заезжей царевне или нарушить договорённости с соседним государством. Впрочем, чтобы соблюсти договорённости – тоже. Слишком это было для жрицы Затмения незначительно. Великая Игра являлась для неё совершеннейшим пустяком. Волнения в Алматиле – писком комара. Комара, конечно, надлежало прихлопнуть, но их столько было за многовековую историю Юоремайи, всех и не упомнить.

***

Заклинание вод.

Некогда Цремквиэт вскрыл глубины земли, чтобы выпустить воду и напоить Съямитайль. И потекли из глубин реки, большие и малые, сливаясь в озёра и моря.

И потому был огненный стихий Цремквиэт и покровителем вод, что удивительно, конечно, но только в противоречии возникает истинное единство.

Жрица, воплощение Съямитайль, спускалась в тайное место, где рождаются воды подземные, и просила Цремквиэта, супруга своего, быть благосклонным и не лишить людей воды.

Засуха – страшная угроза, вечно висящая над Юоремайей.

***

За три часа до полудня Стасия в сопровождении Берчета явилась в храм Съямитайль.

Их встретили, вручили факел и указали дорогу в недра земли.

Разрыв в стене возник словно по волшебству, вот только что не было его, но вдруг явился тёмный провал в стене храма. И закрутился ход в расширяющуюся спираль и повёл в неведомые глубины.

Спуск был гладкий, пологий, долгий.

Через полчаса, не раньше, он вывел на совершенно ровную каменную площадку, на которой стояли один за другим факелы, словно указывая дальнейший путь.

- Большое подземелье, - небрежно заметил Берчет. – Оно под несколькими храмами проходит.

Прозвучало так, словно он его уже видел.

Прошли вдоль цепи факелов, мимо причудливых столбов, выраставших чуть дальше. Их было много здесь, хоть в прятки играй.

И за столбами явилось чёрное озеро.

Тьма поглощала другой берег и невозможно было понять, насколько он далёк. Вода была гладкой, на ней мерцали бесцветные блики.

Стасия смотрела на ровную поверхность, и вдруг взвихрился поодаль водоворот, мощный и стремительный, закрутился, от него пошли волны. Потом вода вновь разгладилась.

Берчет настороженно огляделся, коснулся рукой несуществующей рукояти меча у пояса, меча не обнаружил и с досадой плюнул.

У самого озера светильники выгрызали из темноты безукоризненно правильный золотистый круг. Посередине этого круга стояла жрица Затмения. Она была…

- Ни голая, ни одетая, - шёпотом проворчал недовольный Берчет за спиной Стасии, она услышала и чуть не фыркнула, несмотря на торжественность обстановки. К счастью, от дальнейших замечаний её спутник воздержался, скромно пристроился позади.

Возник откуда-то служитель, безмолвно отвёл их на место, где надлежало стоять. Здесь было немноголюдно. На этот обряд мало кто допускался.

Жрица стояла недвижно, словно каменная. На ней было очень короткое одеяние, составленное из широких полупрозрачных лент. Шелка окружали её, словно клочья цветного тумана.

Грохнули мангуры. Жрица вскинула голову, вслушиваясь. Она была босой. Волосы уложены в гладкий тяжёлый пучок.

Двое служителей вынесли в круг плоскую золотую чашу, наполненную водой. Жрица отступила к краю, чашу поставили посередине.

Мангуры понемногу ускорялись. К ним присоединилось что-то струнное. В звуках нарастала сила и страсть.

Жрица резко вскинула перед собой перекрестье рук. Потом отбросила их назад. И стремительно двинулась по краю круга, вращаясь, блистая шелками, то закрывая лицо, то протягивая ладони к вожделенной чаше. Между нею и чашею словно стояла невидимая стена, не дающая дотянуться до воды.

Жажда!

Если можно выразить танцем жажду, то жрица это сделала. И это было безумно красиво.

Долго Стасия следила за её движениями, как заворожённая.

Гул мангур вёл к недосягаемой вершине, откуда можно было только стремительно рухнуть. Но путь затянулся. Внимание Стасии рассеялось, и она задумалась о своём.

Её охватила тревога, тревога, будто вот-вот случится что-то плохое. Тревога переросла в страх.

Страх за воинов, которые сейчас с ней в Мерцабо. Страх за Касьяна. Страх за Тамиана, Рокота и других. Страх за простых людей в Талаяме. Если Эоларему удастся разрушить Великую Игру, если Триладу начнут вытеснять с морей, это принесёт неисчислимые бедствия всем, и триладийцам, и юормам.

Зрение Стасии вдруг помутилось, она моргнула. Когда открыла глаза, то увидела, что жрица уходит по воде. Световой круг двигался вместе с нею. Волны от её шагов не расходились, поверхность была гладкой, словно мрамор.

Стасия растерянно огляделась и поняла, что вокруг никого нет. Почему-то это её не напугало. Она вновь стала смотреть на озеро.

Жрица повернулась, явно не к Стасии, просто повернулась, чтобы повелительно раскинуть руки над чёрной гладью.

В толще воды вдруг возникли точки света и стали всплывать.

Это были острия пирамид. Их оказалось четыре. Конечно, четыре стороны света, четыре первобытных стихии – огонь, земля, вода, воздух. Они вынырнули из озера, сияющие, и принялись медленно расти. Сперва явился первый – или последний? – уровень, небольшие четырёхгранные пирамидки. Затем последовала плоская ступень, и пирамиды продолжили увеличиваться, напоминающие ступенчатый храм Цремквиэта. Или наоборот, это храм был их подобием?

Жрица стояла между светящимися пирамидами, торжествующе указывая на дело рук своих – ведь по её мановению они возникли.

Стасия затаила дыхание.

Потом жрица вдруг сгинула, и возник на её месте могучий исполин, стихий Цремквиэт, первоначало огня и вод.

Стасия по изображениям представляла Цремквиэта именно как огненного духа, но здесь он был в человеческом образе. В нём чувствовалась невероятная сила. Он подхватывал с берега огромные валуны и, забавляясь, играл ими, словно мячами, подкидывал сразу с десяток один за другим.

Стасия смотрела с берега, не думая прятаться. Какой смысл бежать от божества? Захочет, всё равно настигнет.

Цремквиэт вдруг взглянул в её сторону.

- Я не злой, да, - произнёс он. – Я просто стихия.

Отвлёкся, один камень упал в озеро, и на месте его падения закрутился водоворот. Цремквиэт ловко подхватил другой валун с берега, продолжил игру.

Так, говорят, в бурю море иной раз расшвыривает огромные камни.

- Море? – весело спросил Цремквиэт, словно уловив обрывок её мысли. – Никто не может закрыть дорогу к морю. Море принадлежит всем.

От пирамид исходило сияние. Оно начинало уже ослеплять, глазам становилось больно. Стасия зажмурилась.

Когда она открыла глаза, обстановка стала обычной. Ну, если можно было назвать обычной обстановку священного таинства. Жрица стояла на коленях перед чашей, опустив в неё ладони.

Стасия быстро огляделась, Берчет был на месте, за её спиной. Она успокоилась.

И рано.

Место священнодействия было окружено множеством каменных столбов. Из-за этих столбов стали безмолвно выходить люди, которых здесь вначале не было, вооружённые. Стасия не знала, предусмотрено ли их вторжение обрядом, но наличие кинжалов её насторожило.

Одним из последних появился человек, хорошо знакомый Стасии – Таулмареф. Он встал прямо перед жрицей, всё ещё коленопреклонённой.

Альтэсцхомэа извлекла пальцы из воды, встряхнула их.

- Ты явился на таинство с оружием, о жрец Цремквиэта? – осведомилась она. Её слова звучали обвиняюще.

- Ого… - пробормотал за спиной Стасии Берчет. – Что-то интересное начинается.

Он взял Стасию за плечо и отодвинул, шагнул вперёд так, что она оказалась за ним. Стасия чуть отклонилась, чтобы продолжать видеть происходящее.

Прямо перед ними маячила широкая спина Таулмарефа.

- Реки сделал Цремквиэт, - произнёс он громко. - Почему ты, называющая себя воплощением Съямитайль, заклинаешь воды? Твоё ли это дело?

Жрица смотрела на него с полным спокойствием, ничуть не удивившись.

- Цремквиэт сделал реки для Съямитайль, потому её воплощение и обращается к нему. Мы ведь говорили об этом не раз. Вмешательство в древние обряды влечёт лишь бедствия.

- Древний обряд? – Таулмареф отрывисто рассмеялся. - Чушь. Всего пара тысяч лет. Вы, жрицы Затмения, присвоили его. Раньше было иначе.

Жрица медленно встала, выпрямилась.

- Осторожнее, - предупредила она. – Ты вызовешь гнев первоначал, Таулмареф.

Жрец поднял кинжал и поднёс к лицу Альтэсцхомэа.

Стасия вздрогнула. Берчет предостерегающе отвёл руку в сторону – стой, мол.

- Послушай меня, - угрожающе произнёс Таулмареф. - Хитрыми и лживыми уловками вы приманиваете к себе людей. Вы заставляете их себе поклоняться. Вы хотите единолично повелевать Юоремайей. Я положу этому конец. Здесь, в этом подземелье, ты поклянёшься мне сияющим покрывалом Съямитайль, что всенародно, чтобы избежать волнений, откажешься от второй своей ипостаси, земной повелительницы юормов, и передашь её мне. Жрице Съямитайль не нужна власть земная.

Жрица посмотрела на грозящего ей без гнева, даже с сожалением, как вдруг показалось Стасии.

- Это святотатство, - обронила она равнодушно. - Скажи мне, Таулмареф… Давно ли ты ощущал присутствие Цремквиэта?

И тут спина как-то странно дёрнулась.

- Цремквиэт со мной, - грубо ответил Таулмареф. – Подумай, Альтэсцхомэа. Либо ты выйдешь отсюда подчинённой мне, верховному жрецу, либо ты вообще отсюда не выйдешь. Я даю тебе час на размышления. Все выходы отсюда закрыты моими подручными.

Он отвёл кинжал от лица Альтэсцхомэа, резко повернулся и скрылся за каменными столбами. Жрица проводила его взглядом.

- Ишь, как, - шепнул Берчет Стасии. – Но если мы не вернёмся вовремя, нас начнут искать. А куда идти, нашим людям известно.

- Откуда?

- Я своё дело знаю, - туманно ответил Берчет.

Глава 9.9. Подземелье

Пока они шептались, Альтэсцхомэа безмятежно уселась на ближайший плоский валун, выбросила вперёд обнажённые скрещенные ноги, оперлась руками сзади о камень, запрокинула лицо. В неестественном свете её кожа казалась золотой.

Кто-то из служителей приблизился к ней, она отослала его знаком. Зато поманила к себе Стасию.

- Подойди, триладийская царевна. Кажется, я доставила тебе беспокойство, хотя под опасностью я имела в виду совсем не это. Скажи, Цремквиэт был благосклонен к тебе?

- Э… да.

- Это хорошо.

- Он не всегда благосклонен?

- Нет.

Да, наверно, расположение Цремквиэта – это хорошо…

- Что происходит? – спросила Стасия. В общем, было понятно. Но её удивляла беспечность Альтэсцхомэа. Она выглядела так, словно скинула тяжёлый груз с души. По виду, так она была готова взлететь.

- Всё прекрасно. Думаю, в этом году засухи не будет. Таинство завершено удачно.

Стасия пришла в замешательство. Засуха, это, конечно, важно, но её сейчас волновало другое.

- Я спрашиваю о Таулмарефе, жрица.

Жрица нахмурилась.

- Ах, да. Уже и не ожидала. Надо же, он решился на это. Столько лет мечтал.

- Решился на что?

- Есть давняя ересь, что править в Мерцабо должен жрец Цремквиэта. Таулмареф всегда был к ней склонен.

- Ты согласишься на его требование?

- Конечно, нет. Это противоречит воле первоначал. Если переступить через неё, несчастья обрушатся на всю Юоремайю.

Стасия всё пыталась обратиться к вопросам более близким.

- Альтэсцхомэа, из подземелья не выйдешь, но здесь есть, где спрятаться, а чуть позже нам помогут. Тебе нужно скрыться. Он угрожает убить тебя.

- Убить жрицу Затмения? – жрица рассмеялась в полумраке, словно эта мысль показалась ей чрезвычайно забавной. - У него может возникнуть такое желание, но это всё равно что отрубить голову гидре. Мой срок не вечен. На мое место придет другая, только и всего.

- А твоя собственная судьба тебя совсем не волнует? – с удивлением спросила Стасия.

Жрица отрицательно покачала головой.

- Моя судьба? Меня не существует. Я воплощение Съямитайль, её орудие, её лик среди смертных.

И триладийской царевне вдруг показалось, что ее собеседница пребывает в каком-то самозабвенном опьянении, в чувственном восторге.

Стасия повернула голову и вдруг заметила, что рядом нет Берчета. Она начала озираться, стараясь не выдать своего беспокойства. Куда он делся?

Она отошла от Альтэсцхомэа, прошлась по берегу. В пределах видимости вообще ни одного человека сейчас не было. Своих служителей жрица услала с глаз долой, помощники Таулмарефа тоже где-то скрывались. Стало жутко. Стасия вернулась.

Вода в озере снова закрутилась, образовав гладкую воронку, ринулась вниз, ускоряясь, словно выдернул кто-то в глубине огромную затычку. Через минуту успокоилась, лишь круги пошли.

- Подводные токи причудливы, - вдохновенно пояснила жрица. – Рассказывают, у этого озера нет дна, и что брошено в него, вылетит снизу с земного диска.

Касьян говорил, что земля не диск, а шар. Его учитель, Ириней, затем его в Изберилл и послал, он хотел это доказать по длине тени в разных местах. Касьян даже объяснял, как, и Стасия испытывала странное ощущение раздвоенности - разум вроде бы соглашался, но чувства отвергали это дикое предположение.

- Ты сам-то в это веришь? – спросила тогда Стасия.

Касьян развёл руками.

- Так это вопрос не веры, а опыта и доказательства. Но когда начинаешь об этом думать, мозг ломается.

Стасия вернулась мыслями к настоящему.

- Если бы у него дна не было, - возразила она, - вода бы вытекла.

Альтэсцхомэа взглянула искоса. Глаза её казались такими же бездонными озёрами.

- Я тоже думаю, что голову морочат.

Стасия вдруг подумала, что на её языке жрица говорит куда более непринуждённо и дружелюбно, чем на юореми. Как так получается?

- Откуда ты знаешь триладийский, Альтэс? – спросила она.

Жрица выпрямилась, оправила на груди струящиеся шелка, коснулась руками причёски, так и оставшейся безупречной.

- Разве непонятно? Касьян же наверняка передал тебе мой рассказ.

- Передал.

- Тогда ты всё знаешь. Мы говорили с Иринеем на триладийском. Мне нравилось.

Стасия, удивлённая этой искренностью, молча кивнула. Жрица вдруг живо вскочила, потянулась руками к чёрной воде, вздохнула глубоко, потом повернулась к собеседнице.

- Я порой думала, - произнесла она с пронзительной, болезненной откровенностью, - правильный ли я тогда сделала выбор. Несомненно, да. О выборе никогда не сожалела. Сожалела о словах, в коих это было высказано. Из-за них все эти годы я считала себя виновной в его смерти. Да, если я заслужила кары, то и понесла я её сполна.

Стасия вспомнила ладью, несомую водами Мерцы.

- А остальные? – не удержавшись, спросила она.

Жрица прищурилась.

- Остальные – лишь храмовые обязанности. Они не имеют ко мне отношения. Собой я была только с ним.

Стасия почувствовала внутреннюю дрожь, как бывало, когда она сталкивалась с нечеловеческой ипостасью жрицы.

- Была собой... Так значит, ты всё-таки существуешь? – сказала она. – Именно ты, как Альтэс, а не как воплощение Съямитайль?

- Третья ипостась? – жрица засмеялась, покровы, сброшенные с души, вновь окутали её. – Я люблю, следовательно, существую, так, да? Возможно, но это было очень давно.

Она взмахнула руками, шелка затрепетали.

- И связь эта остаётся преступлением для меня, тут ничего не изменилось. Хотя Цремквиэт сегодня был благосклонен.

“Лучше бы она не о Цремквиэте думала, а о его верховном жреце”, - мрачно сказала себе Стасия. Но упоминать об этом смысла не было. Альтэсцхомэа размышляла о чём угодно, только не о нависшей над ней угрозе, и создавалось впечатление, что она не здесь – то ли где-то в чертогах первоначал, то ли в прошлом, погружённая во времена запретной любви. Как бы переключить её внимание?

- К чему об этом думать? Ты не увидела Белого оленя тогда, в ту ночь. Значит, ты прощена первоначалами, так ведь?

Жрица отрицательно покачала головой.

- Это ничего не значит. Я не дошла до лимба. После ухода Иринея я хотела повторить этот обряд, но... не смогла.

- Почему?

- Слишком уж это о нём напоминало.

Стасия помолчала, глядя на тёмные воды. Потом спросила:

- А если бы Белый олень тогда явился бы тебе, вы бы его увидели тогда вдвоём из святилища?

Жрица подняла палец, назидательно потрясла им перед Стасией.

- Белый олень не является двоим. Никогда. Никогда не является нескольким людям одновременно. Белый олень является проклятой душе, оставшейся один на один с мирозданием, и им отвергнутой.

Проклятой душе… На Стасию накатили смутные воспоминания, как её отец метался по дворцу с блуждающим взглядом. Она страшно боялась, не понимая, как так получилось, как он мог стать тем… чем стал. Он подозревал и обвинял всех, и ей тоже доставалось, если не успевала спрятаться.

В памяти всплывали разные обрывки.

Она видит отца в царских покоях.

- Ты следишь за мной? Тебя мать подослала? Убирайся!

Но дверь заперта, Юталл сам её запер.

Она забивается в угол в страхе. Через некоторое время кто-то берет её на руки, она дрожит, но это воин, Рокот, он добрый. Рокот уносит её в помещение стражи.

- Побудь пока здесь, девочка.

Там она и проводила время. Играла ножнами мечей и строила домики из щитов. Ей разрешали.

Куда это её понесло?

Стасия сглотнула, огляделась ещё раз и увидела Берчета. Он стоял совершенно невозмутимо, словно с места не двигался.

Стасия шагнула к нему, оттащила в сторону и возмущённо зашипела:

- Ты где был?

Берчет дёрнул плечом.