Белый король

Пролог

Выстрел.

Воздух дрогнул — короткая вспышка, запах пороха. Искра, мелькнувшая будто живая, зависла в воздухе и погасла.

Элиот Лестер, довольный, опустил руку с револьвером и повернулся к собравшимся господам. Дым ещё стлался над мишенью, а он уже улыбался — будто только что проделал фокус.

— Вот так, господа, — сказал он с весёлым блеском в глазах. — Мал, изящен и достаточно безопасен даже для дамских рук.

Одна из гостей прикрыла рот веером и лукаво взглянула на спутника. Кто-то из мужчин усмехнулся.

— Слишком игрушечный, — заметил один из офицеров.

Элиот не смутился, лишь пригладил усы: — Зато дамам будет удобно носить его в сумочке. На случай, если мужья забудут, как следует себя вести.

Смех прокатился по полю. Собравшиеся обменялись шутками и взглядами; в воздухе витало лёгкое оживление — Элиот Лестер умел располагать к себе публику без всяких усилий.

Только Селин, новая жена моего отца, сидела чуть в стороне — под кружевным зонтиком. Она не смеялась — лишь вежливо улыбалась, и её взгляд был холоден.

Элиот направился к ней, всё ещё держа револьвер в руке. Щёки его порозовели от солнца и азарта.

Селин подняла на него взгляд, и уголки её губ дрогнули, но улыбка так и не стала настоящей.

— Ты снова впечатляешь публику, — сказала она тихо.

Он наклонился ближе: — Зрелища — для остальных. А вам, Селин, я предпочёл бы нравиться без дыма и вспышек.

На мгновение в ней мелькнула тень тревоги — будто это внимание было ей не по душе. И в этой паузе между их дыханием было больше, чем я могла понять. Вместе с другими детьми, чуть поодаль, я плела венки и делала вид, что равнодушна к стрельбе — хотя украдкой следила за господами.

Солнце играло на стволе револьвера, и всё происходящее выглядело как фокус: красиво, блестяще и чуть опасно.

Капитан Харроу прервал их разговор покашливанием.

— Миссис Лестер, позвольте попросить вас о партии, — сказал он сдержанно, едва скрывая любопытство. — Мой сын желает испытать свои силы.

— Если настаиваете, — Селин поднялась спокойно, без удивления.

Когда она подошла к столу, разговоры стихли. Несколько гостей, привлечённые предстоящей партией, подошли ближе. Капитан Харроу наблюдал с видом человека, уверенного в победе сына.

Леон, его сын, сел напротив — подтянутый, серьёзный, с медными прядями под фуражкой. Он был на три года старше меня и держался так, как если бы на его плечах лежала честь всей семьи.

Селин смотрела на доску без видимого интереса. Она играла легко, точно и без спешки, будто заранее знала, к чему всё придёт. Леон же делал каждый ход с подчёркнутой важностью — словно от него зависел исход битвы.

— Смелый ход, — сказала она вежливо.

— Я предпочитаю играть решительно, — ответил Леон, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Разумеется, — произнесла Селин ровно. — Это свойственно тем, кто не видит доску целиком.

Несколько гостей тихо усмехнулись. Капитан Харроу сделал вид, что не услышал, но его челюсть напряглась.

Игра продолжалась. Селин позволяла юноше брать верх, отступала, словно уступая дорогу, и даже однажды кивнула — признавая удачный ход.

— Похоже, мой сын выигрывает, — заметил капитан с лёгкой гордостью.

Но через минуту тишина упала на стол.

Леон растерялся, не сразу понимая, как потерял победу, когда она уже почти была у него в руках. Никто не заметил, как миссис Лестер, не делая ни одного лишнего движения, выиграла партию.

Селин откинулась на спинку стула, не отводя взгляда от доски — словно игра на ней всё ещё продолжалась.

Элиот, наблюдавший всё это время, улыбнулся тем тихим восхищением, которое не требовало слов.

Она не шевельнулась, и мне показалось, что ей холодно — хоть солнце всё ещё светило ярко.

Я не могла понять, что скрывалось за её сдержанностью: усталость, равнодушие или просто тишина, ставшая привычкой.

Селин делала всё как нужно — и всё же жила будто не здесь, а где-то далеко.

Я ловила себя на том, что смотрю на неё слишком долго, пытаясь угадать, о чём она думает. И, может быть, именно тогда во мне зажглась маленькая искра — желание понять её, подобрать ключ к её тишине.

Глава 1

Снег укутал поместье Лестеров мягким полотном. Дороги и тропы, извиваясь, тянулись от ворот к дому, сплетаясь между садом и конюшней, и на первый взгляд всё казалось мирным — но этот покой был обманчив, как гладь льда, под которой течёт живая вода.

Юная Эвелин, как и все обитатели поместья, ждала перемен: в скором времени в их скромный дом должна была прибыть новая госпожа.

Слуги суетились, управляющий стал строже обычного, и сам дом жил в напряжённом ожидании — как перед снегопадом, когда воздух звенит от слишком густой тишины.

У служебного двора стояла повозка; лошади нетерпеливо били копытами, а пар из их ноздрей поднимался клубами и растворялся в зимнем воздухе.

Возница, поёживаясь, придержал вожжи и с любопытством взглянул на управляющего Роули, который стоял прямо — словно и сам был частью дома.

— Слыхал я, — понизив голос, начал возница, — к вам едет новая госпожа. Из столицы. Не всякий день такая честь.

Роули медленно повернул голову. Его взгляд был спокойным, но в голосе скользнула сталь: — Честь не в том, кто приезжает, мистер Холт, а в том, как её встречают.

Он едва заметно повёл рукой, подавая знак разгружать повозку.

Возница сжал пальцы и надавил большим на костяшку — тихо хрустнуло. Словно соблазнившись собственной болтовнёй, прибавил как бы между делом: — Всё ж говорят, столичные дамы — народ с нравом. Нашим, деревенским, с ними непросто.

— А вам, полагаю, легко с лошадьми, — заметил Роули. — Вот и держитесь своей дороги.

Он развернулся к дому, оставив возницу с его догадками — и морозом, что теперь казался ещё холоднее.

Слуги спешили кто куда, и чем ближе был день прибытия госпожи, тем больше разговоров вспыхивало в полутёмных углах — как искры в золе.

У дверей кладовой собрались две горничные — рослая Марджори и юная Кэт. Изображая занятость, они вовсю обсуждали слухи.

— Поговаривают, госпожа бывала при дворе, — произнесла Кэт вполголоса. — Представь, какие у неё будут наряды!

Марджори усмехнулась, перекладывая простыни: — Наряды — ещё не характер, девочка. При дворе и золото холодеет.

— Но, может, она добра к тем, кто старается? — робко заметила Кэт.

— Добрых при дворе не держат, — сказала Марджори тише. — Там выживают лишь те, кто умеет молчать. И поверь, Кэт… такие опаснее крикливых.

На миг в коридоре стало тихо — только ветер шевельнул занавеску у окна. Где-то в конце галереи послышались шаги — ровные, размеренные.

Горничные переглянулись, мгновенно посерьёзнели и принялись энергичнее перебирать бельё, словно и не было никаких разговоров.

Мимо них прошёл управляющий: не сказав ни слова, он лишь слегка кивнул — и этого оказалось достаточно, чтобы тишина стала гуще любого выговора.

Когда его шаги стихли, Марджори тихо выдохнула: — Вот уж кто не любит пустых слов. Гляди, и сам дом будто выдыхает, когда он мимо проходит.

Кэт прикрыла рот ладонью, сдерживая смешок. Обе поспешно вернулись к делу, прижимая к груди корзины с бельём, и пошли дальше по коридору.

Воздух здесь густел от запахов — сливочного масла, яблок и пряных трав.

Кухня была самым тёплым местом в доме. На широком деревянном столе кипела работа — рубили зелень, месили тесто, пробовали начинку для пирогов.

Управляющий редко заглядывал сюда: кухня считалась территорией миссис Грин, где она царствовала безраздельно. Это была единственная комната, куда не доходила его строгость.

— Госпожа прибудет уже завтра, — заметила экономка, тяжело опуская миску с тестом. — Всё должно быть безупречно. В моём хозяйстве бардак не живёт.

— В вашем? — переспросил мальчишка-поварёнок с искоркой во взгляде. — А я думал, дом принадлежит мистеру Лестеру.

— Не умничай, Том, — сказала она строго, но уголки её губ дрогнули.

В тени служебной лестницы притаилась Эвелин. Обхватив колени, она наблюдала за кухонной суетой — как за маленьким театром.

— Она, небось, капризна, как придворные дамы, — протянула худощавая женщина у окна, чистя картошку.

— Значит, будем чистить не только картошку, но и собственные языки, — усмехнулся Том.

Проигнорировав его, кухарка невозмутимо добавила: — Может, впала в немилость. Иначе такую даму не выдали бы за человека без высоких связей. Кабы не немилость — сидела бы она и дальше при дворе, а не в нашем снегу по колено.

Миссис Грин вздохнула, размешивая начинку деревянной ложкой.

— Не нам судить, кого король милует, а кого забывает. Но коли дама знатная, а титул её не несёт за собой власти — значит, история у неё непростая.

В этот момент в дверях показалась нянечка — суетливая, запыхавшаяся.

— Эвелин! — позвала она, оглядывая кухню. — Не видели мою девочку?

Том, не моргнув глазом, ответил первым: — Может, в конюшне. Юная мисс там часто играет с Ноланом.

Нянечка всплеснула руками, пробормотала что-то про непоседливость ребёнка и, не задерживаясь, ушла. Когда её шаги стихли, миссис Грин, тоже заметившая Эвелин, строго посмотрела на юношу.

Тот повёл плечами: — Ей полезно охладиться.

Подойдя ближе к Эвелин, он подмигнул ей и протянул ложку с начинкой: — Зимние ягоды. Попробуй. Редкость, как новая госпожа.

Она слегка поморщилась, когда за сладостью нащупала языком терпкий привкус.

— Горчит, — сказала она.

Миссис Грин, не оборачиваясь от теста, ответила спокойно: — Это только поначалу, дитя. Жизнь — как вкус: нужно привыкнуть к терпкости, чтобы почувствовать, что делает её настоящей.

К полудню следующего дня снег повалил плотнее, и дворники спешно расчищали дорожки от ворот к дому.

Когда колёса кареты загрохотали по мостовой, всё замерло — ни шороха, ни шагов. Карета остановилась у крыльца, и из снежного марева вышла женщина — будто сама сотканная из метели.

Её плащ был цвета вечерней дымки, с серебристым подбоем; при каждом шаге за ним тянулся лёгкий шлейф инея. Обруч с камнями, похожими на замёрзшие капли росы, обрамлял лицо и высокие скулы.

Селин подняла взгляд на дом — и он, казалось, вдохнул вместе с ней холод. На миг всё вокруг стихло. Даже лошади перестали фыркать, словно боялись нарушить это явление.

Она едва заметно кивнула в ответ на приветствие управляющего Роули.

Эвелин сжимала меховую муфту — руки у неё были тёплые, а сердце забилось чуть чаще, когда взгляд Селин скользнул по ней.

Элиот Лестер подал жене руку, и они вместе вошли в дом.

Нянечка глубоко выдохнула — только сейчас вспомнила, что нужно дышать, — и шепнула Эвелин: — Пора, дитя.

Девочка послушно пошла за ней, но всё же оглянулась — на дверь, за которой исчезла новая госпожа.

Мир вокруг вновь ожил — но в привычном покое звенело что-то новое и ещё непонятное.

Из трубы поднялся клуб дыма, и сам дом, устало и смиренно, впустил зиму.

Глава 2

Тёплый свет наполнял дом, просачиваясь в каждую щель старых стен. Сад утопал в цветах, воздух дрожал от пения птиц, но холодная отстранённость Селин по-прежнему оставалась лёгкой тенью, скользящей по коридорам.

Пальцы Эвелин пробегали по клавишам, пытаясь угадать настроение мадам Корбин. Когда одна нота дрогнула, послышался тихий щелчок трости о край рояля.

Пожилая дама с суровым нравом не произнесла ни слова. Её глаза оставались спокойными — в этом молчании было напряжение, будто внутри самой Эвелин натянулась тугая струна.

Второй щелчок — резче, звонче — прозвучал почти как часть мелодии. Боль вспыхнула в ладони и тут же растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое покалывание.

Эвелин смотрела на клавиши и вдруг поняла, что запомнила не боль, а звук — отрывистый, почти музыкальный.

Она не заплакала. Пальцы дрожали, но послушно нашли следующую ноту. И в этом была её маленькая победа — подстроиться под ритм, не сломавшись. Музыка, хоть и тихая, обрела иной оттенок — точный и безошибочный.

После урока воздух в доме показался тяжёлым. Эвелин распахнула дверь — и весна ворвалась ей в лицо. Где-то вдали заржала лошадь, и этот звук был как зов — напоминание о том, что за стенами всё живое дышит иначе.

Она бежала, желая стряхнуть с себя этот холодный звук щелчка, который всё ещё жил в пальцах. Её окликнул знакомый голос.

Том, высокий русоволосый юноша, поправил ящик в руках и улыбнулся ей с лёгкой иронией. Он чуть наклонил голову в знак уважения и, словно заранее угадав её намерение, сказал: — Мисс Эвелин, боюсь, сегодня Нолан вряд ли сможет уделить вам внимание. Его отец… — он кашлянул, подбирая слова, — мистер Эдгар пребывает не в лучшем расположении духа.

Мистер Эдгар был человеком работящим и не жаловал, когда юная госпожа отвлекала Нолана от дела. Эвелин понимала, что её беззаботные визиты в конюшню нравились ему не больше, чем сквозняк в стойле.

Озадаченно моргнув, она уточнила: — Насколько велика степень раздражения у мистера Эдгара?

Том хмыкнул, едва удерживая улыбку: — Почти сварился, как рак.

Эвелин шутливо поклонилась: — Тогда мне стоит найти другое занятие.

И, подхватив юбки, быстрым шагом направилась в сторону сада.

Всё вокруг тонуло в мягком солнечном свете. Блуждая без цели, Эвелин остановилась лишь тогда, когда взгляд её случайно зацепился за фигуру на веранде.

Селин сидела в тени жасмина, опершись локтем о подлокотник кресла, погружённая в чтение так глубоко, что казалось — сама книга дышит вместе с ней. Тонкий луч света касался её волос, делая их почти прозрачными — будто сотканными из золы и солнца.

Эвелин замерла, как маленький зверёк, почуявший дыхание тишины. А в следующий миг — сама не помня, как — уже сидела рядом, сжимая подол своего платья.

Осознав это, она смутилась: Селин, казалось, даже не заметила её присутствия.

Догадавшись, что госпожа Лестер не удостоит её вниманием, и будучи слишком смущённой, чтобы заговорить первой, Эвелин опустила глаза. Тихо отошла вглубь сада.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, она вернулась в дом, принеся в тёмных прядях колючки терновника.

После долгих и безуспешных попыток распутать волосы миссис Элдер, старая няня, тяжело вздохнула. Перекрестившись, она взяла ножницы.

Каждый срез отдавался в её сердце, будто она обрезала не локоны, а воспоминания. Эвелин, впрочем, не придала этому особого значения.

Когда пряди упали на пол, отец лишь улыбнулся и сказал, что его дочери всё к лицу. А миссис Элдер причитала так горестно, что успокаивать её пришлось всему поместью.

Юная Эвелин не оставляла попыток сблизиться с госпожой Лестер.

Селин обращалась к ней лишь по необходимости — на ужинах не игнорировала, уточняла, что надеть, как держать осанку и в каком тоне следует говорить. Но всё это оставалось не более чем вежливой формальностью. Она никогда не переступала ту черту, которую, казалось, сама же и провела.

Всегда безупречная, сдержанная, правильная — Селин вызывала в ней любопытство. Ей хотелось большего: услышать иной голос, увидеть ту, кто скрывался за холодной вежливостью.

И потому, когда судьба вновь позволила застать Селин читающей, Эвелин решилась повторить попытку. На этот раз она тоже принесла книгу — тонкий томик, выбранный скорее ради смелости, чем ради чтения.

Устроившись неподалёку, Эвелин открыла страницы и сделала вид, что погружена в текст, будто подобное соседство было для неё делом привычным.

Но стоило Селин поднять глаза от своей книги и задержать на ней короткий взгляд, как по щекам Эвелин пробежал тёплый жар. Маленькая победа согрела душу — и, боясь разрушить её неловким движением, девочка не рискнула взглянуть в ответ.

Так они и сидели — в тишине, наполненной солнцем и лёгким дыханием ветра, в котором шуршали листья и перелистывались страницы.

Пока Эвелин не почувствовала, что строки перед глазами перестали иметь смысл, а книга — удерживать внимание. Она тихо вздохнула, закрыла том и, взглянув на сад, подумала, что мир вокруг, пожалуй, куда интереснее любой истории на бумаге.

На этот раз удача улыбнулась ей: мистер Эдгар был в столь редком добром расположении духа, что позволил Эвелин «украсть» Нолана — мальчика на год младше её, которого она всегда считала другом.

Они вместе оседлали лошадей, взяли узелок с провизией, заботливо собранный миссис Грин, и отправились покорять ветер.

Поля тянулись за пределы сада. Воздух дрожал от стрёкота и запаха нагретой травы — казалось, что сам день улыбается им.

Эвелин запрокинула голову, чувствуя, как ветер играет в её коротких прядях. Рядом ехал Нолан, чуть впереди, то и дело оглядываясь — опасался, что она исчезнет из виду.

— Ну же, быстрее! — крикнула она, смеясь. — Ещё немного — и твоя лошадь уснёт!

Растрёпанный ветром и солнцем, он улыбнулся: — Она просто не желает состязаться с дамой… у неё манеры.

Они рассмеялись так звонко, что птицы в ветвях вспорхнули, словно их смех расплескался по воздуху. В такие минуты мир вокруг неё становился ярче — и Эвелин верила, что так будет всегда.

Глава 3

На рубеже года, где прошлое отпускает и становится будущим, в поместье Лестеров пришло письмо — из самого дворца.

Леди Виолетта де Ламонт, любительница празднеств и громких фраз, с сердечной теплотой приглашала госпожу Лестер почтить своим присутствием Бал Благости Союза — великое торжество летнего солнцестояния.

«Разумеется, ваше обаяние будет неполным без компании столь достойного супруга и очаровательного дитя».

Отказ в таком тоне едва ли был предусмотрен.

День Благости Союза приходил раз в десять лет — в самый разгар лета, когда солнце поднималось выше всех теней. Это был день благодарности богам за единство королевств и плодородие земель.

Потому зал дворца сиял в лучах заходящего солнца. Хрустальные люстры горели тёплым пламенем, золотистые отблески скользили по мраморным стенам и рассыпались на шелках платьев. Бокалы искрились, поднятые в учтивых тостах.

Оставив супруга в кругу господ, Селин — в элегантном платье, украшенном золотым орнаментом колосьев, мягко спадавших от её талии к подолу, — скользнула в тень колонны.

Здесь, под прохладным камнем, она на миг растворилась в полумраке и наблюдала за залом.

— Я уж думала, ты сегодня украсишь зал одним своим благородным молчанием, — раздался рядом голос, тягучий, как мёд.

Миссис Лестер даже не обернулась.

— Леди Виолетта, — отозвалась она. — Не думала, что моё присутствие будет столь необходимо.

Дама с выверенной красотой окинула её взглядом — и, коснувшись веером полных губ, лениво отвернулась к залу.

— Не будь такой убедительно равнодушной — а то я и вправду поверю, что тебя это не касается.

Селин приподняла брови и слегка повернула голову, уловив её кивок в сторону зала.

— Вон тот льстивый угодник подле короля, — прошептала Виолетта, — приплыл с Ольвара.

Чуть наклонившись, она добавила: — Говорят, его величество стал чураться света. Потому и не прибыл лично.

Гость, посланный с чужих берегов, стоявший рядом с королём, казался увлечённым беседой, но держался с показным достоинством. В его движениях угадывалась лёгкая скованность.

— Весьма... предсказуемое зрелище, — обронила Селин, заметно выдохнув.

Она уже было отвернулась — происходящее едва ли заслуживало интереса, — но краем глаза уловила иное движение. Её внимание остановилось на худощавом джентльмене, шагавшем с безупречной грацией — так, будто каждый шаг был частью беззвучной мелодии.

Тёмный камзол был лишён украшений, но ткань ложилась столь безупречно, что не сохраняла следа живого движения.

— Помяни чёрта… — пробормотала Виолетта, прикрыв рот веером.

Обе невольно проследили за ним взглядом, выдерживая паузу. Словно почувствовав их, он обернулся. Светлая кожа резко контрастировала с волосами, а в глазах с холодным блеском читался азарт игрока.

Джентльмен одарил их улыбкой — движением, а не чувством — и, не задерживаясь, проследовал дальше, к королю и иностранному гостю, где склонился в учтивом поклоне.

Тень отвращения скользнула по лицу Селин. Она посмотрела на собеседницу спокойным, почти рассеянным взглядом.

— И что же, по-вашему, мне надлежит извлечь из этого? — сухо спросила она.

Виолетта сердито втянула воздух: — Ты и впрямь полагаешь, что это просто занятное зрелище?

Селин наклонилась — так близко, что её шёпот ощущался кожей: — Если бы я видела хотя бы малейший шанс — мы бы с тобой здесь не стояли.

Виолетта всматривалась в неё, надеясь разглядеть в ней иной отклик.

— Только не говори мне… — её губы сжались, а слова давались с трудом, — что ты смирилась со своим положением.

Госпожа Лестер выпрямилась и, не проронив больше ни слова, отвернулась к залу.

Этого было достаточно. Щёки Виолетты вспыхнули раздражением.

— Раз ты так увлечена ролью образцовой супруги, — процедила она, — больше я тебя не потревожу.

Веер захлопнулся с сухим щелчком — и, уже разворачиваясь, она всё же бросила через плечо: — Чтоб тебя фейри в свой танец забрали.

Виолетта ушла, оставив за собой тишину, звенящую, как тонкое стекло.

Но праздник жил своей жизнью: музыка снова взяла верх, голоса наполнили зал, смех поплыл под сводами.

В кружке юных леди, чьи наряды были украшены тонкой вышивкой, отражавшей дух праздника, царила лёгкость. Эвелин, в платье с алыми веточками и лентами, вплетёнными в короткие волосы, старалась держаться непринуждённо. Не зная имён присутствующих, она чувствовала лёгкое волнение.

— Смотрите, — сказала одна из барышень, ловко расправив подол. — Здесь не просто вышивка — это лунные травы и мотыльки. Говорят, они приносят благополучие дому.

— Какая прелесть! — воскликнула девочка с волосами цвета осеннего каштана.

Попытавшись влиться в разговор, Эвелин осторожно обмолвилась: — Твоя диадема тоже выглядит чудесно, — заметила она, указывая на тонкий венок из вереска, вплетённый в аккуратные косы.

Барышня со вздёрнутым носом — лёгкий изгиб дерзости на безупречном лице — скользнув по ней взглядом, произнесла с ленивой усмешкой: — Конечно, тебе, наверное, ближе украшения, чем наряды. Не всем дано отличать простое от изысканного.

Повисла тишина, в которой Эвелин пыталась уловить смысл сказанного. Что-то неприятно кольнуло внутри — слишком уж ровным был тон.

Раздался короткий смешок. И лишь когда девочка с каштановыми волосами смущённо опустила глаза, до Эвелин дошло: это было не комплиментом, а насмешкой.

Возмущение вспыхнуло запоздало — но ответ так и не сорвался с губ.

По залу прокатился гул — резкий, сухой. Будто что-то тяжёлое ударилось о мрамор.

Гости обернулись на шум. Всё произошло у дальних дверей, ведущих в сад: один из мальчиков повалил другого — с неожиданной яростью.

Эвелин вздрогнула. Её поразила не сама ссора, а жестокость, с какой юноша наносил удары — быстрые, тяжёлые, будто вымещая в них что-то давнее.

Кто-то из господ шагнул вперёд, разнимая их. Буйный мальчишка всё ещё кричал что-то о чести и достоинстве. Шёпот осуждения прокатился по залу — донёс до ушей Эвелин, что перед ними — принц.

Белокурый юноша, ненамного старше её. Лицо — резких, почти выточенных линий, с тонко очерченными губами, на которых не дрогнула ни тень смущения.

Она перевела взгляд на другого мальчика. Щуплого — в светлом наряде, со следами чужой жестокости.

Он смахнул кровь с губы и лишь потом поднялся — слишком легко для того, кому были нанесены такие удары. В его лице не было боли, только неподвижность, перед которой Эвелин невольно замерла. Кожа, напоминавшая восковую маску, заставила насторожиться.

Он моргнул медленно, будто вспоминая, как это делают живые. Тишина вокруг него сгущалась, выдавливая воздух. Она не могла понять, что именно её тревожит — лишь ощущала: мальчик был пуст.

От шеи к запястьям пробежали мурашки, и ей отчаянно захотелось увидеть кого-нибудь знакомого. Не попрощавшись, Эвелин поспешила сквозь пёстрые наряды и шуршащие юбки, всматриваясь в лица гостей — в поисках отца.

В середине зала, под сводом колонн, она заметила Селин. И — как к берегу после долгого плавания — устремилась к ней. Забыв о манерах и о шуме за спиной.

Запыхавшись, она остановилась рядом и торопливо пригладила выбившиеся пряди.

— Компания пришлась не по душе?

— Да… — выдохнула Эвелин.

Лишь под её взглядом она вспомнила о своих новых знакомых. Но сцена с дракой выбила её из колеи — и разговор сам собой сошёл на нет.

Они стояли рядом, наблюдая за залом, словно ждали, когда праздник исчерпает себя. И вдруг Эвелин заметила среди толпы скользящую фигуру юноши — того самого, на кого принц обрушился с такой яростью.

Её кольнуло холодом.

— Он… — прошептала она. — Меня пугает.

Селин проследила направление её взгляда. Её профиль — тонкий, надменный — застыл, всматриваясь в толпу.

В этом неподвижном мгновении в ней было не любопытство — а сосредоточенная выверка. После короткой паузы она повернулась к девочке.

— Что же тебя так обеспокоило? — взгляд Селин стал внимательным.

Как объяснить то, что Эвелин сама едва понимала? Мыслей не находилось — растерянность заставила опустить глаза.

— Ничего… — тихо сказала она, глядя в пол.

Праздник, что должен был стать торжеством света, обернулся тяжестью. Всё было впервые: дворец, чужие улыбки, вежливые, но пустые разговоры.

Когда вечер угас и музыка растаяла за стенами, Эвелин долго лежала без сна. Газовая лампа тихо потрескивала, отбрасывая на обои тусклое золотое мерцание.

Она перевернулась на бок, вздохнула — как после долгого дня, и уже почти закрыла глаза, когда вдруг раздались два коротких, осторожных стука. Скрипнула дверь — едва слышно. В мягком свете лампы блеснули золотистые пряди.

Эвелин резко приподнялась на локтях. На пороге стояла Селин.

— Кажется, день прошёл не так, как ты ожидала, — сказала она мягко, заметив, что та не спит.

Войдя, Селин тихо прикрыла за собой дверь. Эвелин не ожидала увидеть госпожу Лестер в столь поздний час и уже хотела подняться с постели, но замерла, наблюдая, как та — двигаясь с привычной грацией — подошла ближе и опустилась на стул у изголовья.

— Возможно, я сумею скрасить твою беспокойную ночь сказкой? — пропела она бархатным голосом.

Девочка застыла на краю кровати. Лишь спустя несколько мгновений сумела кивнуть — голос не находил выхода, а внезапное появление Селин вогнало её в лёгкий ступор.

Наклонившись ближе, Селин легко коснулась её лица, удерживая подбородок тонкими, прохладными пальцами. В воздухе проступил тихий аромат жасмина — такой же сдержанный, как и она сама.

Глаза госпожи Лестер — тёплые, как чай, — встретились с её взглядом.

— Сколько же глубины в этих бездонных колодцах, — прошептала она. — На их дне мерцают доброта — как у твоего отца, — и детская непосредственность.

Она на миг умолкла, и её взгляд потускнел.

— Что станет с этим светом… когда ты познаешь горечь печали?

Эвелин смущённо отвела взгляд, обдумывая её слова. Селин отпустила её подбородок, откинулась на спинку стула и, глубоко вздохнув, тихо спросила: — Ну что же, хочешь послушать мою сказку? — в её голосе звучала мягкая, почти убаюкивающая интонация.

Опьянённая этой внезапной близостью, тем хрупким доверием, что витало между ними, Эвелин нежно улыбнулась.

— Да, — прошептала она и, устроившись удобнее, легла на спину, повернув голову к Селин.

В груди трепетало странное, приятное волнение — ей казалось, что в эту ночь исчезло всё то невидимое, что разделяло их прежде.

Селин одарила её лёгкой улыбкой, ненадолго прикрыла глаза — будто в поисках начала — и, помедлив, заговорила:

В чаще, где дремлет дыханье тени, Сверчок-ткач стрекотал — звуком вплетая нити судьбы.

Она выдержала паузу.

Расположившись, ткач звука нащупывал лаз — тронул землю лапкой: клац-клац… Ударом стелился тот звук по земле, вплетал свои чары — подлец — по воде.

А ветер их нёс — в колыбели, в дома, пока он не тронул стены дворца, вцепился во своды и, шепча, просочился в чьи-то сердца.

Жил там мальчик, что жаждал любви, но был он — как шёпот за стеной картин. Искал он ласку, да лишь в тишине — её дыханье оставалось во сне.

Просил он любви у отца, но тот лишь с отмашкой прятал глаза. Слуги, встречая его в коридорах, отворачивались — будто от холода.

Полные суеверий, они дрожали при одном его появленье. Лишь старший брат, чей задумчивый взгляд не был исполнен предубеждений, смотрел на него — без страха, без тени сомнений.

Сверчок-Ткачок пробрался за стены и вслушался: в сердце — треск, там звенит уязвленье. Дрогнула нить — и мир замер в тиши.

Клац… клац…

Нащупал Ткач сомненья струны — и выткал узор он — новой судьбы. Брат старший услышал зов — раз, а на второй — его трепет к младшему брату угас.

Улыбка медленно сползла с лица Эвелин. Она не перебивала — лишь слушала.

Один уж остался мальчишка — один, Но Ткач и на этом не сбавил свой гимн: обвил он струну вокруг горла юнца — что с детства так жаждал людские сердца.

Повисла небольшая пауза — и затем Селин продолжила:

Открыл он рот — в безмолвном молчании, и воздух ушёл, оставив дыхание. Голос и след канули в свет — и мальчик исчез из стен и сердец.

Прислушайся в полночный, сумрачный час — услышишь: нити звенят, зовут нас. Его не видать, но он всё ещё там — вплетает навеки узор к уязвимым душам. Закрой свои уши, услышав лишь раз — быть может, он поёт о тебе… не о нас.

Огонёк лампы дрогнул, когда голос Селин оборвался. В комнате воцарилась тишина.

Эвелин несколько секунд не решалась пошевелиться. Таких сказок ей ещё не рассказывали — обычно они были тёплыми, добрыми, с предсказуемым концом. А эта… оставила в груди странную тяжесть.

— Не все сказки заканчиваются хорошо, — тихо сказала Селин, будто прочитав её мысли.

Она поднялась — легко, почти бесшумно.

— Спи, Эвелин.

Дверь закрылась мягким щелчком. Тьма в комнате стала глубже, и свет лампы показался слишком слабым.

Эвелин не знала: грустно ли ей за мальчика из сказки, или от самой мысли, что такие истории вообще могут быть рассказаны. Она ворочалась, пытаясь выбросить эту сказку из головы, но стоило закрыть глаза — начинало казаться, будто по коже ползут крошечные жучки.

Каждый скрип половиц отзывался шорохом, словно где-то под полом сверчок-Ткач царапал своими крохотными лапками. Но когда сон всё же накрыл её, где-то на краю дремоты ей послышалось: клац… клац…

Глава 4

Годы текли незаметно. Проходили дни и ночи, в которых Селин всё так же рассказывала свои необычные сказки — не похожие на добрые истории миссис Элдер. И, как ни странно, именно эти истории со временем начали проникать в сны Эвелин, придавая им новые, непривычные тона.

Но чем старше становилась Эвелин, тем яснее понимала: они никогда не станут ближе, чем ей мечталось, — но и дальше тоже не стали.

Она не утратила интерес к Селин — напротив, просто теперь приняла её целиком: с холодом и нежностью, с тайной и безмолвием — такой, как она есть.

Она росла.

И вот пришёл год, когда Эвелин исполнилось семнадцать.

Тёплый свет просачивался сквозь полупрозрачные шторы. В воздухе стоял знакомый аромат чистого льна — тот самый, что всегда сопровождал миссис Элдер. Смешиваясь с запахом нагретого дерева, он создавал ощущение дома.

Утро выдалось шумным — в комнате Эвелин царил приятный беспорядок.

На спинке кресла висел жакет цвета старого вина, на кровати лежала блуза с тонкой кружевной отделкой, а по полу тянулась шёлковая лента — словно выскользнувшая из чьих-то рук.

— Сиди ровно, — бормотала нянечка, утягивая корсет. — Шевелишься, как жеребёнок на первом выгуле!

— Да куда уж ровнее, — выдохнула Эвелин. — Может, просто не стоит пытаться сделать меня меньше, чем я есть? И, вдохнув, добавила: — Всё равно дух в корсет не поместишь.

Она встала, расправила плечи, оглядела себя в зеркало и, нахмурившись, покачала головой: — Всё равно грудь слишком заметна. Меньше ты её не сделала.

— Ещё слово — и я тебя обратно в пелёнки заверну, — выпалила миссис Элдер.

Эвелин рассмеялась, но, заметив сосредоточенность нянечки, поспешила добавить: — Мне кажется, ты тянула шнурки не ради осанки, а чтобы проверить моё терпение.

— Я не терпение твоё проверяла, а характер укрепляла, — проворчала та и, закончив, легонько шлёпнула её по плечу. — Не забудь их, — сказала миссис Элдер, указывая на спинку стула, где висели перчатки. — Для стрельбы кожа нужна плотнее, чтобы не сбить ладони.

— Как скажешь, — ответила Эвелин, надевая их.

Потом вдруг шагнула к ней, обхватила ладонями её голову и поцеловала в лоб. — Не ворчи, — прошептала она с улыбкой. — Я вернусь прежде, чем ты успеешь соскучиться.

— Успею, — вздохнула та, но глаза её мягко блеснули. — А теперь марш, пока господин не потерял терпение.

Прошагав по коридору, Эвелин задержалась у лестницы — поправила перчатки и взглянула вниз.

В гостиной отец разговаривал с мистером Роули, управляющим поместьем; Селин стояла рядом — спокойная, безупречная, словно само утро было выверено по её дыханию.

Элиот заметил дочь первым. На его лице отразилось то доброе, почти мальчишеское восхищение, которое удавалось вызвать немногим — кроме неё.

— Смотри-ка, — сказал он, — скоро у нас начнут обивать порог кавалеры.

С этими словами он поцеловал Селин в щёку и, подойдя к лестнице, подставил локоть дочери.

Эвелин, спускаясь к нему, чуть улыбнулась, взяла его под руку: — У меня уже есть спутник на сегодняшний вечер.

Элиот рассмеялся — звонко, по-доброму, так, как смеялся в те времена, когда мир казался ей бесконечно надёжным.

— Надеюсь, он хотя бы умеет метко стрелять, — ответил он, ведя дочь к дверям.

Прошагав под руку с отцом до кареты, Эвелин заметила у ворот Нолана — он заканчивал впрягать лошадей, двигаясь сосредоточенно, как всегда перед дорогой. Когда их взгляды встретились, она невольно улыбнулась — мягко, чуть смущённо. Нолан, уловив это, быстро поклонился и отвернулся, словно внезапно вспомнил, что руки у него в пыли.

И тогда Эвелин подумала, что, может быть, отец был не так уж неправ насчёт кавалеров. В последнее время она всё чаще ловила Нолана на взглядах, в которых жило не только дружеское внимание. Он смущался при случайных прикосновениях, замирал, когда их плечи едва касались, а она — впервые — ощущала в себе то же дрожащее тепло в ответ. И ей это нравилось.

День выдался ясным — с лёгким ветром и запахом свежей травы.

В ящике у слуг поблёскивали цветные стеклянные мишени — прозрачные, как капли воды, и изящные, будто летние игрушки. Смех, реплики, звонкие хлопки выстрелов — всё сливалось в живой ритм.

Лорд Арден де Вейр принимал гостей с привычной лёгкостью: улыбался, подбадривал стрелков и держал внимание так же уверенно, как ружьё.

Мириэль, дочь лорда Ардена, с волосами цвета осеннего каштана, сидела рядом с Эвелин в тени старого вяза. На ней было лёгкое платье цвета топлёного молока, а тонкая лента на шее чуть колыхалась от ветра.

Перед ними мужчины поочерёдно поднимали ружья — стеклянные шары взмывали в небо и, рассыпаясь светом, падали в траву. Воздух дрожал от выстрелов и запаха табака.

— Как твоя матушка? — спросила Эвелин. — Она сегодня не выходила. — Ах, мама… — Мириэль улыбнулась, поправляя платье. — Она уверена, что от выстрелов у неё начнёт болеть голова. Хотя, думаю, ей просто скучно среди всех этих разговоров о дичи и порохе.

Она помолчала, потом с лёгким любопытством добавила: — А твоя? Почему не соизволила явиться на столь весёлое мероприятие?

Эвелин чуть задумалась: — Пожалуй, по той же причине. Ей всё это не по душе.

— Приятно, что твой отец не обошёл нас вниманием, — заметила Мириэль, лукаво улыбнувшись. Она взглянула на Элиота, который как раз готовился стрелять, и добавила с мягкой иронией: — Вот уж кому я бы доверила и охоту, и судьбу.

— Осторожно, — с улыбкой сказала Эвелин. — У меня ведь тоже есть ружьё.

Мириэль рассмеялась, прикрывая рот: — Тем интереснее будет посмотреть, кто из вас метче.

Словно предсказав её слова, их окликнул лорд Арден: — Милая Эвелин, не соизволите к нам? — вежливо позвал он. — Ваш отец обещал продемонстрировать нам своё новое изобретение — с вашей лёгкой руки, разумеется.

Элиот улыбнулся дочери и подошёл к столу, где лежали ружья.

Мириэль наклонилась к Эвелин и шепнула с лукавым смешком: — Ну, вперёд. Докажи этим господам, что меткость вовсе не их привилегия.

Эвелин поднялась и направилась к столу, где её уже ожидал лорд Арден.

Мистер Лестер поднял одно из ружей и, держа его уверенно, сказал: — Я немного изменил конструкцию, — начал Элиот, обращаясь к собравшимся. — Заменил латунный сплав ствола на облегчённую сталь: ружьё стало легче, но не утратило прочности. Нарез в канале усовершенствован — оружие держит линию чище, и выстрел идёт ровнее.

— Любопытно, — произнёс лорд Арден, делая шаг ближе. — Значит, и прицельность должна возрасти?

— Несомненно. Хотя многое зависит от руки стрелка, — ответил Элиот. — Кремнёвый замок заменён новой системой воспламенения — надёжной и почти бездымной.

— То есть вы отказались от рассыпного заряда? — не удержался капитан Харроу. — А как теперь происходит зарядка — без пороховой сумы?

Эвелин, задержавшаяся чуть в стороне, только теперь заметила сына капитана — Леона. Он стоял рядом с отцом, выпрямившись; в его спокойной собранности чувствовалась уверенность. Поймав её взгляд, Леон едва заметно склонил голову — в знак приветствия.

Элиот неторопливо отвёл ствол в сторону.

— Нынешняя система работает по старому принципу: перкуссия, рассыпной порох. А я, услышав, что в восточных землях пытались объединить заряд в единый носитель, решил довести эту мысль до конца.

Капитан Харроу усмехнулся, приподняв бровь: — Наши друзья вечно что-то «пытаются». И как же, удалось им на сей раз?

Элиот ответил спокойно: — Удалось им или нет — не берусь сказать. Но мысль была верна. Я лишь подхватил то, что другие оставили на полдороге.

Он вытащил из патронника маленький блестящий цилиндр, повернул его между пальцами, показывая окружающим.

— Изготовил гильзу, где заряд упакован в носитель: подал — и выстрел готов.

Элиот Лестер вставил гильзу обратно в патронник, захлопнул ствол с чётким металлическим щелчком и добавил: — И, что самое любопытное, звук теперь иной — чище, звонче.

Он повернулся к дочери и протянул ей ружьё: — Продемонстрируешь, Эвелин?

Та на миг замерла, чувствуя на себе взгляды гостей, затем решительно кивнула.

Элиот аккуратно вложил оружие ей в руки — так, будто передавал не вещь, а доверие. Ружьё было лёгким, холод металла быстро согрелся под её ладонями.

Сделав шаг вперёд, Эвелин заняла место. Солнце било в глаза, воздух звенел от жары.

Она подняла ружьё, прищурилась. Палец лёг на спуск.

— Готовы? — спросил лорд Арден, кивнув слуге.

Выстрел.

Звук был не похож на обычный — не резкий, а слишком чистый, будто прорезал воздух и отозвался эхом в груди. Стеклянная мишень рассыпалась в воздухе мягким звоном — словно хрустальный смех.

— Ещё одну, — спокойно произнёс Элиот.

Эвелин действовала быстро: ловко отбросила затвор — пустая гильза мягко выпала в траву, новая скользнула на место, и ствол сомкнулся коротким щелчком.

Она подняла оружие, выровняла линию, выдохнула. Вторая мишень вспорхнула почти сразу.

Эвелин спустила курок.

Выстрел — и снова тот же чистый, звенящий звук.

Осколки упали в траву, вспыхнув радугой.

Лорд Арден, хлопнув Эвелин по плечу с отеческой добротой, воскликнул: — Превосходная меткость, юная леди!

Он повернулся к Элиоту: — А стреляет она быстро, почти без промедления. Это вы её так обучили — или ружьё и впрямь слушается легче обычного?

Элиот ответил сдержанно, но с заметной гордостью: — И то, и другое, милорд. Вес уменьшен, отдача мягче, перезарядка требует меньше движений. Эвелин просто воспользовалась преимуществом конструкции.

— Похвально, — сухо произнёс капитан Харроу, слегка поджав губы. — Позволите, мистер Лестер, опробовать самому?

Элиот коротко кивнул, затем повернулся к дочери и принял у неё ружьё.

— Спасибо, Эвелин. Можешь отдохнуть.

Эвелин аккуратно передала оружие, чувствуя, как от ствола ещё идёт лёгкое тепло, и отступила в сторону, уступая место капитану.

Когда она подошла, Мириэль уже ждала её под вязом, едва удерживая улыбку. Она встретила подругу короткими аплодисментами — не громкими, но выразительными.

— Браво! — воскликнула она. — Ты попала в самое сердце Леона!

— Что? — удивилась Эвелин.

Мириэль хихикнула, прижимая веер к губам: — Да он не отводит от тебя взгляда с той самой минуты, как ты подняла ружьё.

Эвелин невольно посмотрела в его сторону — и их взгляды встретились. На миг сердце сбилось с ритма, дыхание запуталось, и она растерялась.

— Ты это нарочно?.. — Она села рядом, чувствуя, как щёки заливает жар.

Солнечные блики вспыхивали на лице Мириэль озорными искрами.

— С таким прицелом, — обронила она, — ты либо распугаешь половину женихов, либо соберёшь самых настойчивых.

Эвелин взяла канапе, задумчиво повертела его в пальцах и, улыбнувшись краешком губ, спросила: — А у тебя уже появился кто-нибудь настойчивый?

— Если и есть, он очень хорошо прячется, — мягко ответила Мириэль, взмахнув веером, отгоняя солнечный луч и дальнейшие вопросы. — Кстати… леди Виолетта прислала мне приглашение — на уроки для юных леди при дворе. Ты тоже получила?

Эвелин подняла взгляд с лёгким удивлением — будто эти слова на миг нарушили привычный порядок вещей.

Поняв её молчание, Мириэль поспешила уточнить: — Я думала, они с твоей матушкой довольно близки.

— Близки? — переспросила Эвелин, прикрываясь рукой, чтобы не говорить с полным ртом. — Нет… я знала, что они знакомы. Просто не ожидала, что настолько.

Мириэль задумчиво коснулась тонкой ленты на шее: — Моя матушка рассказывала, что раньше, ещё до того, как Селин вышла замуж за твоего отца, они обе бывали при дворе. И выглядело это… не как простое знакомство.

Эвелин проглотила угощение и тихо ответила: — Не знала об этом.

Она помолчала, словно прислушиваясь к собственным мыслям.

Всё, что она знала о Селин, — лишь то, что у неё есть двоюродный брат при дворе, заботившийся о ней после смерти мужа. Но лично Эвелин никогда его не встречала. И спрашивать… всегда казалось неловким.

Заметив внимательный взгляд подруги, она неловко улыбнулась: — Селин не многословный человек, — сказала она, стараясь говорить легко.

Но где-то в глубине груди уже росло чувство неловкости.

Мириэль мягко перевела разговор: — А может, и к лучшему, что тебе не пришло приглашение. Мадам Виолетта — особа капризная.

Эвелин слабо улыбнулась.

Осознание своего невежества застряло в её груди, как осколок. Она вдруг поняла, как мало знает о женщине, рядом с которой росла. И это незнание, ещё вчера кажущееся естественным, теперь давило тихо и настойчиво.

По возвращении домой Эвелин не покидала навязчивая мысль — расспросить отца о Селин. Но время и место казались неподходящими. Ей хотелось сделать это мягко, осторожно — не касаясь того, что, возможно, трогать не стоило.

Элиот Лестер был в хорошем настроении — это чувствовалось в его жестах, в том, как он держался рядом с супругой.

В столовой горел мягкий свет — лампы отбрасывали на стены медовое сияние, и тени на старой картине над камином будто едва шевелились. Белоснежная скатерть подсвечивала серебро, от рагу тянуло тёплым ароматом мускатного ореха, а за окнами уже сгущался бархатный вечер.

Разливая вино, Элиот продолжал рассказывать о прошедшем дне: — Лорд Арден был впечатлён. Просил оставить ружьё: хочет опробовать его до начала осеннего сезона охоты.

Селин слегка кивнула; её голос прозвучал мягко: — Это заслуженно. Твой труд наконец оценили.

Эвелин слушала, почти не слыша слов. Мысль, которую она гнала весь день, вернулась снова — острая, будто зацепилась за что-то внутри и не отпускала.

Она смотрела на Селин — и, похоже, слишком долго, потому что та заметила взгляд и спросила: — Как ты провела время у де Вейров, Эвелин?

— О… прекрасно, — попыталась уверенно ответить она. — Кажется, все оценили мои навыки по достоинству.

— Не то слово. Особенно юный Леон, — заметил Элиот с лёгкой усмешкой.

Сгорая от смущения и стремясь увести разговор в сторону, Эвелин поспешно добавила: — Мириэль получила приглашение от леди Виолетты на уроки этикета. Она думала, что я тоже приглашена.

Элиот посмотрел на дочь с лёгким недоумением — словно ожидая объяснений.

Селин неторопливо разрезала мясо и, не поднимая глаз, спросила: — И почему же?

Эвелин пожала плечами, стараясь говорить непринуждённо, хотя взгляд снова невольно скользнул к её лицу: — Она почему-то уверена, что вы с леди Виолеттой близки.

Повисла неловкая пауза.

— Можно сказать и так, — ответила Селин спокойно. — Но не думай, что приглашения на подобные мероприятия рассылают по знакомству.

И, слегка склонив голову, добавила: — Мне казалось, моих уроков более чем достаточно.

Эвелин вспыхнула — не желая, чтобы её слова показались упрёком.

— Вот и я так подумала, — поспешно сказала она, неловко улыбнувшись им обоим.

Элиот перевёл взгляд с дочери на жену — и, стараясь мягко разрядить напряжение, произнёс: — Уверен, в скором времени у тебя ещё будет возможность побывать при дворе, Эви… если тебе этого действительно хочется.

Эвелин опустила глаза. Разговор ушёл не туда, куда она надеялась — да и, по правде говоря, дворец её мало занимал.

— А пока, — продолжил Элиот, подливая вино, — насладись нашими явствами… и своим этикетом, — добавил он с доброй усмешкой, бросив на Селин тёплый взгляд.

Ночью, в своей комнате, Эвелин сидела у столика, распустив волосы, усталые от тугой причёски. С каждой минутой она всё сильнее чувствовала неловкость от ужина — слова, взгляды, собственная поспешность.

Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Эвелин, я войду? — раздался знакомый голос.

— Входи, — выдохнула она.

Элиот мягко прикрыл за собой дверь и, подойдя ближе, посмотрел ей в глаза.

— Сегодня за ужином… — начал он осторожно. — Мне показалось, между вами с Селин что-то произошло?

Эвелин прикрыла лицо руками от наплыва неловкости — объясняться было ещё труднее, чем слушать собственные мысли.

— Нет, что ты, — она потёрла пылающие щёки, собираясь с духом. — Просто… я хотела узнать о ней больше. Я имею в виду… у неё была жизнь до нас. Почему она ничего не рассказывает?

Элиот задержал на дочери внимательный взгляд.

— Не стоит торопиться туда, куда нас не зовут, — произнёс он мягко. — Тебя она туда тоже не позвала? — резко спросила Эвелин. В её голосе прозвучало раздражённое непонимание.

— Придёт время — расскажет всё, что сочтёт нужным, — спокойно ответил он. — И тебя это устраивает? — не уступала она.

Элиот вздохнул и убрал руки за спину — жест, которым он выравнивал мысли.

— Эви, ты слишком юна, чтобы понимать всю сложность людей.

Он наклонился чуть ближе и, помедлив, спросил: — Скажи… ты знаешь, что любит Селин?

Эвелин нахмурилась — вопрос прозвучал неожиданно, почти не к месту. Повисла короткая пауза.

— Она не любит рыбу… — наконец произнесла она. — Но обожает сушёные персики.

— А ещё ей нравится раскладывать письма по датам, — добавил Элиот с тёплой улыбкой.

Эвелин фыркнула, закатив глаза: — Порядок и закономерность — это про неё. Мистеру Роули она работы дала на три жизни вперёд.

Элиот провёл ладонью по её волосам — осторожно, будто снимая напряжение.

— Возможно, ей просто неприятно говорить о прошлом, понимаешь?

Эвелин кивнула — но в глубине души сомнение лишь крепло.

Он поцеловал её в лоб.

— Не забивай свою юную голову тем, что не требует твоего вмешательства. Чужая душа — тёмный лес. Пусть остаётся им, пока человек сам не пригласит войти.

Когда дверь за ним закрылась, комната вновь наполнилась тишиной. Эвелин ещё долго сидела у столика. Мысли тянулись, переплетались — но не складывались в целое.

Она понимала слова отца — и всё же внутри остался тонкий осадок сомнения.

Так и прошёл её день — полный непонимания того, что, казалось бы, следовало понять.

Глава 5

Полуденный свет просачивался сквозь стёкла гостиной, рассыпаясь по полу тёплыми пятнами. Комната дышала ленивым, почти сонным покоем.

Эвелин устроилась на низкой кушетке — словно тайком наслаждаясь редкой минутой свободы. На коленях у неё покоилась тонкая книга в тиснёном переплёте — далеко не учебник и уж точно не то чтение, которое одобрила бы миссис Элдер.

Это был тот самый непристойный роман, который Мириэль однажды подсунула ей с заговорщицкой улыбкой: «Ты должна хотя бы раз прочитать такую дерзость — иначе не узнаешь, чего стоит стесняться».

Некоторые строки заставляли Эвелин незаметно напрягать плечи и пододвигать книгу ближе к себе — будто она могла спрятаться за ней от собственного смущения. Но комната была пуста. Солнечные пятна оставались её единственными свидетелями.

Прошёл почти месяц со дня стрельб у де Вейров, и жизнь текла ровно и тихо — до тех пор, пока в коридоре не раздался шум. Роули говорил низким, почтительным тоном.

Эвелин резко захлопнула книгу и сунула её между подушками, словно прятала не страницы, а собственное преступное намерение. Она приподнялась и выглянула в холл.

В это время мимо проходили Роули и лорд Арден. Эвелин поспешно расправила складки на платье, поднялась и поприветствовала гостя: — Лорд Арден, — произнесла она вежливо. — Рада вас видеть.

Он остановился в проёме и расплылся в широкой, добродушной улыбке: — Мисс Эвелин! Какая неожиданная радость.

Она уже собиралась спросить, по какому делу он пожаловал, как рядом раздался голос Селин: — Мистер Роули, будьте любезны, проводите нашего гостя к Элиоту.

Лорд поприветствовал её лёгким поклоном и, последовав за управляющим, скрылся в глубине коридора.

Госпожа Лестер ещё мгновение стояла в дверном проёме, провожая гостя спокойным взглядом. И лишь затем её глаза безошибочно нашли Эвелин.

— Похоже, у тебя достаточно свободного времени, чтобы отвлекать гостей, — произнесла она негромко, без упрёка, но с той сухой иронией, которую Эвелин всегда чувствовала кожей. — Я могу помочь занять твой досуг. Как насчёт партии в шахматы?

Это прозвучало неожиданно: она не была сильна в шахматах. Играть с Селин было почти как бить лежачего — несправедливо и заранее обречённо. Но отказаться Эвелин не стала.

— Да… конечно, — тихо выдохнула она, боковым взглядом убеждаясь, что книга надёжно спрятана.

Селин коротко кивнула и направилась к столику у окна — туда, где на безупречно ровной скатерти уже стояла шахматная доска с идеально выверенными линиями фигур.

Они сыграли одну партию, потом — вторую. Эвелин делала ходы осторожно и вдумчиво — не спустя рукава, но и без иллюзий: Селин была слишком сильным игроком.

Задумавшись над очередным ходом, она постукивала пальцем по краю стола, перебирая варианты. Селин наблюдала молча, а затем произнесла: — Ты слишком смотришь внутрь доски. Иногда лучший ход становится виден только за её пределами.

Рука Эвелин замерла, застыв в воздухе. Селин смотрела прямо на неё — и в этом спокойном, безмятежном взгляде был ответ.

Что-то щёлкнуло внутри: она поняла, что ход скрывался не в фигурах, а в человеке, который их двигал. Эвелин оглядела доску ещё раз — теперь иначе, глазами противника. Тихая угроза, спрятанная под углом, могла раскрыться всего через два хода. Она перекрыла слона.

Госпожа Лестер одобрительно кивнула.

Ход за ходом, почти на ощупь, напряжённо и осторожно, Эвелин выстраивала линию защиты.

А затем — атаку.

Внутри поднялась странная смесь страха и воодушевления, будто она шла по тонкой проволоке над пропастью.

И вот момент. Селин сделала ход: плавный, но слишком мягкий. Чуть недожатый, оставляющий крошечный зазор — почти приглашение.

Эвелин увидела это и пошла вперёд. Хлопок фигуры о дерево прозвучал громче, чем следовало: она поставила мат. Победа.

Эвелин улыбнулась — как подобает победительнице. Сделала вид, что радуется.

— Кажется, мне повезло.

Селин лишь спокойно ответила: — Хорошая партия.

Этого было достаточно. Эвелин поняла: ей уступили, позволили выиграть. Едва уловимый оттенок её голоса лишь подтвердил догадку.

На смену разочарованию пришла тишайшая, но едкая обида.

Послышались размеренные шаги — и в гостиную вошёл Элиот. Он задержался у входа, улыбнувшись краешком губ, словно застал приятную картину.

— Вы обе так сосредоточены, будто от этого зависит судьба всего королевства, — сказал он с мягкой шутливостью и шагнул ближе. — У меня новости. Лорд Арден прибыл ко мне не просто с визитом вежливости. Он передал приглашение — лично, из дворца.

Элиот перевёл взгляд с дочери на жену, и в его голосе появилась почти торжественная теплота: — Моим барышням понадобятся соответствующие наряды, — произнёс он так, будто речь шла не просто о платьях, а о событии, имеющем вес.

Он протянул Селин руку ладонью вверх — жест и семейный, и чуть светский.

— Разумеется, Элиот, — отозвалась она, принимая его руку.

Вечер торжества подкрался незаметно — как шаги по ковру, как шелест новых платьев, как далёкий гул приготовлений во дворце.

И теперь, когда тяжёлые двери бального зала распахнулись перед гостями, Эвелин стояла под серебристым светом люстр — в платье, превращавшем её в отражение лунной воды.

Тёмный шёлк подчёркивал линию плеч и мягко обнимал пышную грудь — ту самую, которую миссис Элдер так старательно пыталась спрятать от мира, считая чрезмерно вызывающей. А длинные, спадающие рукава, собранные тонкой складкой у плеча, струились так мягко, будто в них скрывалось собственное лунное свечение.

Селин постаралась на славу: ткань ловила свет и возвращала его на кожу Эвелин тонким, водяным блеском. Передние пряди волос были убраны назад в аккуратный бант глубокого, вечернего синего цвета, а остальные локоны свободно спадали на спину.

Неподалёку Элиот непринуждённо беседовал с несколькими господами: — Тонкий сплав даёт меньшую отдачу, — объяснял он спокойно, — а точность при этом выше. К началу сезона охоты будет достаточно испытаний, чтобы подтвердить это.

— Вы хотите сказать, что этот механизм выдержит и дальний выстрел? — удивился один из мужчин.

— Выдержит, — уверенно ответил Элиот.

Селин стояла рядом — в серебристом платье, льющимся по фигуре мягкими складками. Она слушала разговор, изредка одаривая собеседников вежливой улыбкой.

В толпе гостей Эвелин уловила знакомый силуэт — Мириэль стояла у мраморной колонны, в окружении двух юных леди и белокурого юноши. Когда их взгляды встретились, обе улыбнулись. Подобрав подол платья, она направилась к подруге.

Мириэль просияла: — Эвелин! — воскликнула она и тут же повернулась к молодому кавалеру в богато расшитом камзоле. — Ваше Высочество, позвольте представить вам мисс Эвелин Лестер.

Принц наклонил голову — ровно настолько, чтобы это можно было назвать поклоном.

— Ваш отец — звезда вечера, — заметила одна из девушек.

— О да, мой батюшка только и ждал повода познакомиться с ним лично, — хихикнула другая.

— Надеюсь, ему выпадет такая же честь, — сказала Мириэль, бросив озорной взгляд на Эвелин. — С таким изобретением спонсоры найдутся быстро. Наши господа ведь только и мечтают блеснуть на осенней охоте.

Эвелин почувствовала на себе внимание принца. Он смотрел на неё, как на изящную безделушку — почти лениво.

Уголки его тонких губ тронула притворная улыбка.

— Раз уж ваш отец вызывает такую бурю восхищения… я хочу быть первым, кто получит его новое оружие, — произнёс он.

В его голосе было слишком много вежливости и слишком мало живого интереса.

— Замолвите за меня словечко. Взамен можете просить всё, что пожелаете.

На лице Эвелин мелькнула едва заметная тень иронии. Слегка приподняв брови и позволяя себе лёгкое озорство, она произнесла: — Раз уж сам принц обратился ко мне… я непременно попрошу отца — от всего сердца, ничего не требуя взамен.

И, сохранив эту мягкую насмешливость в глазах, она склонилась в изящном, безупречно выполненном реверансе.

Принц выдержал короткую паузу, словно решая, польстили ли ему — или осмеяли. Затем он чуть прищурился и улыбнулся более дружелюбно, чем прежде: — Прелестно. Надеюсь, мисс Эвелин, вы не из тех, чьи обещания рассеиваются, как ветер.

Он перевёл взгляд на Мириэль, и в нём мелькнуло нечто иное, чем привычная светская надменность.

Вскоре Эвелин вновь оказалась в кругу приветствий и поклонов. Её вели в танец, расспрашивали об отце и его чудесном изобретении — и музыка легко уносила из рук в руки, как пёрышко в вечернем воздухе. Порой её не спешили отпускать: взгляды задерживались на лице, будто стараясь запомнить его черты.

Но бесконечные приветствия и разговоры начали утомлять. Выскользнув из тесного круга свечей и музыки, Эвелин наконец вышла на балкон. Вечерний воздух был свеж, и где-то внизу едва слышно шумели деревья.

Мириэль последовала за ней почти сразу.

— Не принимай слова принца Кассиана близко к сердцу.

На её лице мелькнуло едва уловимое смущение. Эвелин посмотрела на неё непонимающе.

— Я знаю… он не славится безупречной репутацией, — продолжила Мириэль, подбирая слова. — Но на самом деле он не так уж и плох.

Эвелин вспомнила того буйного мальчишку, который когда-то, среди праздничной суеты, с яростью и жестокостью наносил удары — это был Кассиан. Но придворные дела всегда проходили мимо неё, и потому его слова её не особенно задевали.

Её занимало другое. Она прищурилась — почти улыбаясь: — Мириэль… а нет ли чего-нибудь такого, о чём ты забыла мне рассказать?

Она тут же поморщила свой милый носик — виновато, как пойманный котёнок.

— О таком, как ты уже догадалась, не распространяются… — пробормотала она, краснея.

У Эвелин даже приоткрылся рот.

— Мириэль де Вейр, — резко бросила она, — ты закрутила шашни с самим принцем… и молчала?!

Мириэль в лёгкой панике вскинула руки и тут же прижала ладонь к губам Эвелин.

— Тише! — прошипела она. — Нельзя, чтобы кто-то об этом узнал!

Эвелин подняла бровь, ясно выражая: «Но я-то уже знаю».

— Ты не в счёт, — поспешно добавила Мириэль. — Тебе я доверяю. Поэтому держи рот на замке.

Она выдохнула эти слова прямо себе в ладонь — будто пыталась ею же и запечатать губы подруги.

Эвелин тихонько рассмеялась, убирая её руку.

— Ох, Мириэль… — прошептала она, искренне поражённо. — Неужели он настроен серьёзно?

— Более чем ты думаешь, — лукаво улыбнулась Мириэль, чуть приподняв подбородок.

Обе тихо рассмеялись — как две заговорщицы, делящие одну маленькую тайну на двоих. Над балконом сгущались сумерки — глухие, недвижные. Тонкий холодок стелился по воздуху, будто осень подошла вплотную и дышала в затылок.

Глава 6

Осень пришла босой — как древняя странница. Она тянула вперёд длинные пальцы, касаясь листьев, и извлекала из них последний хрупкий звук, впуская холод, как медленный яд.

Охотничьи угодья начинались там, где угольный лес сгущался в тёмную стену. Кроны стояли так плотно, что свет едва пробивался сквозь них — лес притих, вслушался и ждал первого выстрела.

На Эвелин был кожаный кафтан с тонкой винной вышивкой вдоль борта. Волосы, стянутые в тугой хвост узкой лентой, открывали уши — слегка порозовевшие от прохлады. В воздухе стоял терпкий запах увядания.

Высокие сапоги уже промёрзли от сырой земли, но она стояла прочно и уверенно: её согревало присутствие Нолана. Широкоплечий, с ветром в тёмных волосах, он держал поводья гнедого мерина.

Они задержались у охотничьей палатки, натянутой на дубовые стойки. Отсюда открывался весь лагерь: поляна, засыпанная мхом и ветками. Поодаль слуги разводили кострища; дым тянулся тонкими струями, а охотники унимали нетерпеливых коней и проверяли снаряжение.

Эвелин проследила взглядом движение у дальних палаток; её внимание зацепилось за дорогое одеяние — чужеродное среди пёстрой охотничьей суеты. Кассиан держал ружьё небрежно, будто в руках у него была не вещь, потрясшая двор, а соломенная игрушка.

Элиот же сиял своим обычным, добродушным теплом. Он что-то объяснял, показывая на механизм, словно перед ним стоял не принц, а просто любопытный юноша.

Кассиан замешкался, возвращая ружьё, — и это выдало его притворное равнодушие. Элиот Лестер ответил лишь своей привычной мягкой улыбкой и лёгким поклоном.

«Интересно, чем именно этот павлиний хвост сумел пленить Мириэль?» — подумала Эвелин, тихонько прыснув.

Нолан уловил это — и улыбнулся одним уголком губ: — Его Высочество сегодня в прекрасном расположении духа, — прошептал он. — Тревожный знак, — добавил, наклоняясь ближе. — Вдруг он замышляет быть любезным?

— О нет, только не это, — хихикнула Эвелин.

Они оба улыбнулись, и в этот миг их взгляды встретились. Мгновение оказалось слишком долгим для простой случайности. Эвелин будто провалилась в серо-голубую глубину его глаз и увидела там что-то личное, почти интимное.

Тёплый трепет прошёл по груди. В воздухе повисло что-то невысказанное, и только шум поляны вернул их в реальность. Они опомнились одновременно и поспешно отвернулись — как по внезапному оклику.

Элиот, присоединившийся к охотникам, поднял руку, подавая Нолану немой знак. Тот коротко кивнул, перехватил поводья, и уже собирался уходить, но оглянулся: — Не мерзни здесь, — сказал он мягко. — Зайди в палатку.

Его слова были тихими, но накрыли её теплом; Эвелин кивнула и проводила Нолана взглядом.

Затем её внимание вернулось к отцу — в его осанке появилось то редкое, искреннее воодушевление, и она невольно улыбнулась. Собаки путались под ногами, не слушаясь окриков псарей; лошади угрожающе били копытом — охота была близка.

Неподалёку лорд Арден обменивался любезностями с мужчиной, державшим за спиной арбалет. Лёгкая туманная пелена смягчала очертания, и поэтому его движение — едва заметное, но резкое — привлекло её внимание.

Эвелин невольно пригляделась: в его жестах было что-то неестественное, словно под человеческой кожей кто-то пытался повторить жизнь, не понимая её ритма. В висках тонко звенело, воздух на миг стал слишком натянутым.

Она моргнула, отгоняя мглу с глаз. День был призрачным — в такой вязкой дымке и правда легко начать видеть лишнее.

Запах жасмина скользнул по воздуху — и сразу за этим пришли шаги.

— Эвелин, — раздался ровный голос. Это была Селин. — Идём. Нас пригласили к костру.

Но прежде чем тронуться, Селин задержала взгляд на дочери — обдумывая что-то. Эвелин вопросительно посмотрела на неё.

— Я заметила, что ваши взгляды с Ноланом стали… менее дружескими, — произнесла она почти невзначай. — И более… воздыхательными.

Эвелин вздрогнула — от растерянности. Селин знала о её чувствах к Нолану и говорила об этом так просто, почти беспечно.

— Надеюсь, ты понимаешь, что подобные привязанности могут быть неудобны, — продолжила она тем же ровным тоном.

Слова вонзились остро.

Мысль вспыхнула в ней сама собой: «Неудобны? Для кого?»

— Ты ещё слишком молода, чтобы видеть последствия. Я говорю о реальности, а не о мечтах.

Селин смотрела на неё холодно, оценивая. Эвелин почувствовала, как что-то горячее вскипает у неё в груди.

«Отец не запретит мне любить того, кого я выберу», — подумала она, чувствуя, как внутри поднимается тихая, упрямая волна сопротивления. Ей пришлось сжать губы: грубость сейчас была бы не к месту.

Помолчав, каждая осталась при своём, и Селин тронулась первой.

Они шли вдоль поляны, мимо охотников, которые уже оседлали коней и готовились к выходу. Лошади нетерпеливо встряхивали гривами, а метал их снаряжения отзывался сухим звоном. Элиот сидел на гнедом мерине — уверенно, будто родился в седле. Капитан Харроу что-то вдохновлённо говорил ему, указывая на тропы в глубине леса.

Чей-то пристальный взгляд заставил Эвелин чуть повернуть голову.

Леон.

В тёмном охотничьем кафтане, сидя в седле, он держался чуть позади капитана Харроу и, похоже, изо всех сил пытался поймать её взгляд.

Она отвернулась, сделав вид, что не заметила. Леон её ничуть не интересовал, и она просто шагнула вперёд, следуя за Селин.

Огонь горел в сером дневном свете, отбрасывая густые клубы дыма, которые тут же растворялись в прохладном воздухе. Суета вокруг костра была живой, почти домашней — сама охота отодвинулась на второй план.

Лорд Арден, заметив Селин, поднялся. Он приглашающе указал на место рядом с его супругой, укутанной в меховую накидку.

Ближе к костру, на устланной пледом скамье, сидела Мириэль, грея ладони о тёплую глиняную чашу. В воздухе стоял мягкий дымок — терпкий аромат хвойной смолы, а под ним едва уловимая сладковатая нота.

Мириэль, смахнув сухую травинку с пледа, жестом позвала Эвелин ближе.

— Что это? — спросила Эвелин, усаживаясь.

— Отвар из хвойной коры, — ответила она, протягивая чашу. Эвелин удивлённо взглянула на неё, затем осторожно пригубила. Терпкость отвара неожиданно пришлась ей по вкусу.

— Тот господин, — Мириэль кивнула на столик, где мужчины бросали кости, — с северных земель. У них там пьют в стужу, чтобы прогнать холод.

Послышался звонкий удар костей о дерево.

— Не выйдет, Ваше Высочество. Вам тропы закрыты, — произнёс широкоплечий мужчина;

— И что это значит? — последовал недовольный голос Кассиана.

Эвелин замерла в лёгком недоумении. За столом сидели трое: двое мужчин и принц Кассиан, которого она не сразу заметила за крупной фигурой северянина. Видеть принца за столом, где играли в кости, было почти нелепо — словно павлин решил пообедать с воробьями.

Она перевела взгляд на Мириэль — та даже не смотрела в их сторону, благоговейно любуясь костром. Понимая этот немой сигнал, Эвелин тоже постаралась сохранить бесстрастное выражение, чтобы случайная улыбка не выдала того, насколько забавной ей казалась сама ситуация.

— А то, что добрые соседи вам не благоволят, — спокойно ответил северянин. Второй мужчина бросил на него косой взгляд: — Хватит болтать, оставь свои сказочки при себе. Давай, твой ход.

Кассиан цокнул языком, но кости всё же отодвинул — не без привычного раздражённого величия.

Северянин покатал кости в ладони и на мгновение замолчал. А затем, почти шёпотом, произнёс: — Чаща глуха к просьбам, но внимательна к шагу смелых.

Принц насмешливо выгнул бровь: — Не знал, что вашу судьбу решают поговорки.

Тот коротко хмыкнул: — Ну, сейчас и посмотрим.

Он бросил. Кости ударились о стол, перевернулись раз, другой… и остановились.

У второго мужчины вырвался тихий свист: — Три лисицы… Да ты в милости у всех лесов сразу, Эйрик, — произнёс он шутливо, покачав головой.

Эйрик лишь пожал плечами: — Кто знает, как просить, тому и дорога открыта.

Кассиан фыркнул, усмехнувшись: — Суеверий у вас больше, чем богов на нашем континенте.

— Но что забавно — порой работает.

Эйрик пригладил седые волосы и, прищурившись, бросил взгляд в сторону леса.

— Но сегодня… туман странный. — Странный? — с лёгким вызовом переспросил принц.

— Слишком тихий, — сказал северянин. — Лес слушает.

Второй мужчина поёжился: — Не начинай.

Эйрик глухо рассмеялся.

— Просто примета такая.

Он снова подбросил кости, скорее для успокоения рук, чем ради игры.

— Если лес слушает, — обронил Кассиан, — пусть хоть подскажет, кто выигрывает.

Эвелин и Мириэль невольно переглянулись — обе улыбнулись, стараясь не выдать смешок.

Треск костра прокатился по лагерю и затих — его поглотил туман. Разговоры стали рассеяннее; каждый занимался своим делом, и время будто незаметно скользнуло вперёд.

Прохлада сгущалась: туман стал плотнее, лип к одежде, оседая на волосах мелкими каплями. Поэтому, перебравшись в палатку, где тепло глиняного очага медленно поднималось вверх, Эвелин стянула промёрзшие сапоги и осторожно опустилась в кресло с натянутой кожей.

Укуталась в плед, подоткнув его края под пятки, и на миг прикрыла глаза — позволяя теплу вернуться в тело. Кажется, она всё-таки задремала, пока не услышала шум.

Сначала — глухой, тяжёлый топот; не часть привычного лагерного гомона. Несколько лошадей, но шаг у них был не размеренный, как у тех, кто возвращается с охоты, а сбивчивый, жёсткий — животных гнали быстрее, чем следовало.

Эвелин открыла глаза. Пламя очага дрогнуло, и короткий треск выбил из него искру.

Второй звук — звон упряжи, слишком громкий, будто кто-то в панике дёрнул поводья. Она встала, прислушиваясь. Снаружи раздались голоса — резкие, отрывистые; в них звучали напряжение и тревога.

Быстро натянув сапоги, Эвелин приподняла край полога. Между палатками мелькнули силуэты. Сумрак резал картину на куски: кто-то спешивался, кто-то бросал поводья… и во всей этой суете было что-то неправильное.

Первым она увидела Леона.

Он шёл тяжёлым, напряжённым шагом. За его спиной стояла телега; двое охотников сгрудились у её борта, заслоняя собой страшно неподвижную ношу.

Нолан подбежал к лошади, почти налетев на капитана Харроу, что-то резко спросил — а потом… обернулся. Будто почувствовал, что Эвелин вышла из палатки.

Такого выражения на его лице она прежде не видела. Просто пустой, бледный шок — настолько чуждый ему, что у Эвелин внутри всё оборвалось.

По её пальцам пробежал дрожащий ледяной укус. И тут чей-то внутренний надрыв прорвался горестным всхлипом. Эвелин резко повернула голову: у телеги, прижимая к груди арбалет, стоял один из охотников.

Лицо пепельное, губы дрожат. Он шептал едва слышно, прерывисто: — Простите… Я не хотел… Плечи его тряслись, как у ребёнка.

Эвелин сорвалась с места, не сводя глаз с телеги; под наброшенной серой тканью угадывался контур тела. Сердце стучало так сильно, что гул отдавался в ушах.

Кто-то резко схватил её.

— Эвелин, стойте, — голос звучал настойчиво.

Леон.

Его хватка была крепкой, неожиданно жёсткой. Эвелин ощетинилась; грудь сдавило смесью ужаса и ярости.

— Пусти! — её голос сорвался, звеня над лагерем.

Она дёрнулась, пытаясь вырваться. Леон удерживал её обеими руками, защищая от того, что сам уже увидел.

Она ударила его локтем, но он не отстранился — лишь перехватил её крепче. Он негромко выдохнул, как человек, который понимает, что делает больно, но хуже будет, если отпустит.

Осознав, что ей не вырваться, Эвелин обмякла. Дыхание сбилось.

— Леон… — прошептала она, не узнавая свой голос. — Там… кто там?

Леон зажмурился на мгновение — это короткое закрытие глаз должно было дать ему мужество.

— Эвелин…

Он сглотнул.

— Это… ваш отец.

Мир рванулся вбок, земля под ногами двинулась волной. Она выдохнула беззвучно, будто воздух вырвали из лёгких.

Никакого крика.

Только тишина, в которой рушилось всё, на чём держался её мир.

Глава 7

Комната была тихой. Я сидела на кровати, не меняя позы, и не понимала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни?

Свет лампы казался чужим — дрожал, готовый вот-вот сорваться в темноту вместе со мной.

Они говорили: несчастный случай, охотник не заметил тень между деревьями, стрела ушла выше, чем должна.

Говорили. Говорили много.

А я сидела и не чувствовала ничего. Тело оставалось неподвижным, будто стало пустой оболочкой, оставленной кем-то другим. Мысли текли медленно, как вода по стеклу: то собирались в каплю, то разбивались и исчезали.

«Стрела попала в голову».

Я пыталась произнести это про себя, но это звучало так, будто речь шла о незнакомце. А не о том, кто пах солнцем и металлом, кто смеялся, когда я путала ботинки местами… И не о том, чьи ладони держали меня так бережно, словно я могла рассыпаться от одного неловкого движения.

Я втянула воздух — он был сухим. Слёзы не шли. Они застыли где-то глубоко, там, где боль сжалась в тугой узел, не давая ни одному чувству вырваться наружу.

Когда дверь открылась, я даже не повернула головы, только почувствовала легкий порыв воздуха.

— Эвелин… — тихо, почти неслышно.

Мириэль.

Её шаги всегда были мягкими, но сейчас они тонули в ковре. Она подошла ближе и опустилась передо мной на колени.

Я моргнула — впервые за всё время.

Мириэль держала мои руки, а её глаза… В них стояли слёзы. Тяжёлые, готовые сорваться.

— Эвелин… — её голос дрогнул.

Она сжала мои пальцы крепче — так, словно пыталась удержать тот мир, который уже начал проваливаться. И только тогда внутренний заслон сломался. Воздух в груди сорвался, горло сжалось, и слёзы наконец прорвали безмолвную пустоту, в которой я застряла.

Они хлынули резко — как поток воды, долго сдерживаемый плотиной. Горячие. Солёные. Жгучие.

Я не издала ни звука — только хватала ртом воздух, сжимая руки Мириэль, как утопающий хватается за брошенный ему канат. Слёзы падали на её пальцы, на моё платье, на пол — казалось, им не будет конца. Зрение размылось.

И вдруг я почувствовала её запах — едва уловимый, как сухая лаванда.

Это был первый запах, который я различила за весь день. Первый, кому удалось пробиться сквозь оцепенение.

И с ним пришло осознание: папы больше не будет. Ни утром, ни вечером. Никогда.

Я взвыла, чувствуя, как внутри меня ломается всё сразу. Мириэль забралась на кровать и, притянув меня к себе, укрыла пледом — как призрака, которого пытаются согреть живым теплом.

Я дрожала от пустоты, от тех рывков воздуха, что вырывались из груди, а она просто держала меня. Слёзы приходили волнами: то я задыхалась, то погружалась в глухое забытьё.

А затем пришло утро.

Солнце — будто в насмешку яркое, но холодное, словно простуженное дыхание. В нём глохли голоса, шаги, кашель.

Что-то происходило — важное, тяжёлое, — но всё было как за стеклом. Тело казалось обессиленным, как если бы я прожила десять лет за одну ночь.

Меня одели чьи-то чужие руки. Завязали чёрную ленту в волосах, подали тёмное пальто. Я делала шаги, но ног не чувствовала, словно кто-то незримо держал меня за плечи ледяными пальцами.

Гроб стоял под плотной тканью. Закрытый. Это слово ударило сильнее, чем любые слова за вчера.

Селин стояла у изголовья — неподвижная, как статуя: идеальная осанка, ни одного сломанного жеста. Но пальцы сжимали перчатки так, что казалось, она могла разорвать ими кожу.

Люди что-то говорили: речи, молитвы, слова утешения. Они складывались в бессмысленный шум, как журчание далёкой воды. Когда пришло время проститься, я подошла ближе и увидела край тёмной крышки. Негладкий, слегка шероховатый — будто дерево тоже скорбело.

Огонь рванулся от груди к горлу так резко, что я согнулась. Слёзы снова хлынули — стремительные, слепящие. Я не видела ни людей, ни священника — только расплывающиеся тени.

И гроб.

Гроб, внутри которого лежал отец, чьи руки хранили лето даже в самый холодный день — а теперь навсегда остались без тепла.

Комната снова встретила меня тишиной. Я сидела в кресле, поджав ноги, и не знала, сколько прошло времени после похорон.

Всё текло сквозь меня, не касаясь.

Дверь распахнулась тихо. Миссис Элдер вошла с подносом. Поставила еду чуть резковато — будто посуда виновата в моём горе.

— Поешь, — буркнула она. — Голодом удавишься.

Я не шелохнулась, говорить не хотелось.

Она поправила миску, потом ложку. Механически, упрямо — как если бы порядок мог удержать дом от расползания по швам. Ни одного лишнего слова. И вышла.

В голове стояла ровная, сухая пустота — разум выгорел дотла.

Когда в дверь постучали, звук прозвучал чужим: в эту комнату вообще не должен был входить никто.

— Мисс Эвелин… — голос низкий, ровный. — Простите за дерзость.

Я подняла голову. В проёме стоял Роули.

Он не сделал ни лишнего шага, ни резкого движения. Подошёл ближе и, опустившись на одно колено, оказался передо мной, не позволяя себе смотреть сверху вниз. Его руки аккуратно охватили мою ладонь. Тяжёлые, тёплые — моя же была лёгкой, почти невесомой.

Он смотрел прямо. И в этом взгляде не было жалости — только тихое, твёрдое понимание.

Когда он заговорил, голос звучал так мягко, будто слова нужно было удержать в руках, прежде чем произнести: — Мисс Эвелин… горе не просит дозволения. Оно приходит как буря — и человек остаётся перед ним без щита.

Моё дыхание замерло. Он продолжил, не торопясь — давая мне время услышать каждое слово: — Но шторм всегда уходит. Пока он здесь, вы имеете право на слёзы, на молчание, на слабость. Это не порок — это путь.

Он опустил взгляд, словно увидев что-то очень личное: — Ваш отец был человеком света. Такие не исчезают: они остаются в том, чему успели научить, в каждом добре, что посеяли. И — прежде всего — в вас.

Мои пальцы дрогнули в его руках.

Он заметил, но не усилил хватку. Только сказал тише: — Сегодня вы сломлены. Это естественно. Но… ни один свет не желает, чтобы ради него гасли другие.

Воздух в груди сжался — чем-то тёплым, почти забытым.

Он медленно поднялся, не отпуская мою руку сразу, только когда убедился, что я держу собственный вес.

У двери Роули задержался и произнёс глухо — так, что слова легли в самую глубину: — Есть те, кому вы всё ещё нужны, мисс Эвелин. Не забывайте об этом.

Когда дверь за ним закрылась, тишина снова наполнила комнату — уже иная, не пустая, а дрожащая от чего-то едва уловимого. Я долго сидела, неподвижная, чувствуя тепло его слов, как тепло чашки, оставленной в ладонях после того, как чай давно выпили.

Потом медленно поднялась.

Стол стоял в углу, где миссис Элдер оставила поднос. Пар давно исчез, но больно резко осозналось: я не ела со вчерашнего утра.

Подойдя почти на ощупь, я взяла ложку. Первый глоток показался чужим, безвкусным — и всё же… чем-то человеческим, обычным. Тем, что делают живые.

Я опустила взгляд в миску и вдруг подумала о Селин. О том, как она стояла у гроба: неподвижная, как каменное изваяние. Величественная — и страшно одинокая.

— Селин…

Имя упало в комнату почти неслышно, но отозвалось сильнее, чем я ожидала.

Словно, произнеся его, я признала: мы обе стоим на краю одной и той же пропасти. Только каждая — по-своему.

Тепло, поднявшееся в груди, оказалось странным: не жалость и не сочувствие — скорее тёплый отклик, которому я ещё не знала названия.

И вдруг внутри меня стало ясно: Селин нуждается во мне так же, как я в ней.

Я сделала ещё один глоток — почти символический — и отставила ложку. Тело стало немного тяжелее, но не так, как раньше. Это была тяжесть, которая держала на земле, а не тянула в неё.

Я поднялась, провела ладонями по волосам — просто чтобы сделать хоть что-то практичное.

Мне нужно было увидеть Селин.

Я не знала, что скажу. Какими могут быть слова, когда умирает половина твоего мира? Но тишина между нами вдруг показалась страшнее любой фразы.

Я открыла дверь и заморгала: не сразу поняла, что сейчас день. Коридор был ярче, чем я ожидала — дневной свет падал на пол длинными полосами. Время снова потеряло форму.

Дом казался слишком большим, слишком пустым. В глубине коридора послышался сухой, приглушённый кашель.

Миссис Элдер появилась из-за поворота, но, увидев меня, застыла — словно столкнулась с привидением.

— Эвелин… — выдохнула она.

Я попыталась улыбнуться — тепло, насколько могла.

— Миссис Элдер, — сказала я хрипло. — Где Селин?

Она моргнула, пытаясь осмыслить увиденное.

— В… в кабинете господина.

Я кивнула и уже свернула к лестнице.

— Эвелин, постой… — догнал её голос.

Но слова едва коснулись моего слуха. Я уже шла дальше — будто кто-то вёл меня изнутри.

Коридор тянулся длинной полосой света и тени. Где-то впереди послышался голос. Несколько приглушённых фраз — низкий мужской тембр, вязкий, словно обволакивающий воздух.

Я замедлила шаг.

У дальнего конца галереи виднелась приоткрытая дверь кабинета. Там, за порогом, кто-то говорил с Селин. Подойдя ближе — осторожно, почти крадучись, — я остановилась за углом, где свет из кабинета ложился на пол резкой полосой.

Мужской голос стал отчётливее: — …мы, разумеется, высоко ценим труд покойного господина Лестера, — протянул он, растягивая слова. — И нам крайне не хотелось бы, чтобы его изобретение… исчезло или, не дай бог, оказалось в ненадёжных руках.

— Мне нечего вам дать. Ружья у меня нет, — послышался голос Селин.

Затем шаг — с выученной точностью.

— Правда? — слова скользнули по комнате, как нож по стеклу. — Забавно слышать, что жена изобретателя так плохо осведомлена о том, что он держал у себя до последнего дня.

Мне не нравилось, в каком тоне он говорил с Селин — так говорит человек, привыкший отдавать распоряжения, а не задавать вопросы.

— Я сказала вам всё, что знаю, — отчеканила госпожа Лестер. — Вы уже начинаете испытывать моё терпение.

— Разумеется, разумеется… — его голос словно обволакивал её, пытался просочиться в трещины. — Но… если первого нет… быть может, был второй образец? Запасной? Для испытаний?

Между ними повисла длинная, опасная пауза; моё дыхание застряло где-то в груди.

— Нет. Никаких других образцов не существовало.

Его шаги — медленные, выверенные — прошлись по кабинету.

— Как печально, — почти пропел он. — Такое наследие… и так просто потеряно.

Я не видела лица Селин, но услышала в её голосе сухое удовлетворение: — Если на этом всё, я могу сопроводить вас к выходу.

Он помедлил и раздражённо бросил: — Не требуется. Выход я найду сам.

Шаги стали отчётливее, приближались к двери.

Мужчина вышел в коридор. Узкое лицо — блеклое, будто выгоревшее на солнце. Он заметил меня без удивления и прошёл дальше, как если бы я была частью мебели.

Только когда он приблизился, я уловила запах: приторный, тошнотворный. Что-то между резкой сладостью благовоний и тяжёлым ароматом лекарств. Я проводила его взглядом — до самого поворота, где его тёмный сюртук исчез в глубине коридора.

Когда шаги стихли, я приблизилась к двери.

Селин стояла спиной, но едва её тень дрогнула на полу, как она обернулась. На долю секунды в её взгляде мелькнуло что-то острое — быстрый всплеск страха, который она тут же спрятала за ровным лицом и отточенными движениями.

— Эвелин?.. Тебе что-то нужно?

Я вошла и осторожно присела у стола. Теперь, видя её вблизи, я заметила: лицо стало строже — будто что-то внутри давно держало его в напряжении.

— Кто это был?..

Она опёрлась ладонью о край стола, словно собираясь с силами, и присела; пальцы на мгновение сжались.

— Навязчивый господин, которому отчаянно нужен повод копаться в чужой беде, — бросила она.

Я поколебалась и всё же спросила: — Отцовское ружьё… пропало?

Селин выдохнула — этот вздох был ей в тягость.

— Этому человеку стоило допросить охотников, а не меня, — сказала она. — Они были последними, кто держал его в руках.

Её взгляд скользнул к окну, острый, но усталый.

— С чего он вообще решил, что я должна знать, куда исчезло то, чем я никогда не пользовалась? — добавила она сухо. — Я не стрелок.

Мне вдруг отчаянно захотелось обнять её — как обнимают тех, в ком узнают свою боль. Но между нами по-прежнему стояла та невидимая черта, которую я так и не научилась переступать. Селин держалась, но ей явно нужен был отдых.

Сцепив пальцы, я робко взглянула на неё: — Я… волнуюсь. Тебе сейчас стоит поберечь себя.

Госпожа Лестер замерла. Когда её плечи смягчились, она подошла ко мне; наклонившись, коснулась ладонью моей щеки — прохладной и удивительно родной.

— Милая моя девочка, — прошептала она. — Теперь наши жизни уже не будут прежними.

Она задержала взгляд.

— Нам всем нужно время… и отдых.

Большой палец мягко провёл по моей щеке. Горе всё ещё зияло бездной, но мысль о том, что мы стоим у её края рядом, вдруг стала чуть менее страшной.

Глава 8

Жизнь текла дальше — тяжело, словно дом лишился несущей балки, и теперь каждая его стена держалась лишь усилием воли.

Сумерки сгущались быстро, смешивая запахи сена и сырой земли. Воздух кололся прохладой, я плотнее закуталась в шаль и скользнула вдоль конюшни. В амбаре горели лампы; в тёплом полумраке глухо отзывался металл.

Сквозь полуоткрытую дверь я увидела Нолана: он стоял у стойла, убирая сбрую на ночь. Только сейчас я поняла, как сильно замёрзла, и этот холод шёл не от кожи — он сидел внутри.

— Нолан… — позвала я.

Он обернулся. На его лице мелькнула растерянность — он не был готов увидеть меня именно сейчас.

— Эвелин…

Я шла к нему, чувствуя, как тоска и одиночество накрывают меня сверху.

Нолан замялся, подбирая слова.

— Я давно тебя не видел… — сказал он. — Ты как?

Голос стал тише, когда между нами не осталось расстояния. Мы стояли так близко, что я слышала его дыхание и осторожно коснулась лбом его груди. Он напрягся лишь на мгновение, а потом обнял меня.

Тепло его тела пробилось сквозь холод, осевший внутри. Почувствовав стук его сердца, я медленно подняла голову. В его глазах читалось то, что я столько месяцев пыталась угадать — чувство, которое он так и не решался назвать.

Мне больше не нужен был ответ. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Нолан застыл, но не отстранился. Поцелуй был коротким, неловким — и таким искренним. Мы стояли, едва дыша, и ни один из нас не отводил взгляда.

Его ладонь коснулась моей щеки — тёплая, чуть дрожащая. Он наклонился ко мне: наши губы встретились уже без колебаний. В груди что-то трепетно сжалось, и я прильнула ближе, ощущая каждый его вздох.

Мир за пределами амбара исчез; не осталось ни дома, ни боли, что наполняла меня все эти дни. Были только его руки и дыхание, и в этом маленьком, замкнутом пространстве казалось, что мы единственные, кто существует.

С тех пор в моей жизни появилось немного красок — маленьких вспышек тепла, которые оживали одним лишь его именем.

Мы искали друг друга при каждом удобном случае: за амбаром, под лестницей, в саду, где ветви яблонь почти полностью скрывали нас. Говорили, смеялись и целовались — много. Слишком много. Но этого всё равно казалось мало.

Осень стремительно гнала листья с деревьев, но те держались из последних сил.

Утро Дня Осеннего Урожая встретило меня тихой, настороженной ясностью. Проснувшись без привычной тяжести повседневных обязанностей, я спустилась вниз — и сразу вдохнула сладкий аромат печёной тыквы.

На кухне миссис Грин, раскрасневшаяся от жара печи, двигалась между столами так уверенно, будто была генералом на собственном поле боя.

А Том…

Том носился вокруг неё с видом человека, который вечно спешит, но никуда не успевает.

Желудок напомнил о себе тихим, но выразительным урчанием. Они обернулись почти одновременно.

— Ну наконец-то, — протянула миссис Грин. — Я уж думала, вы до зимы проспать решили.

Приподняв полотенце с тыквенного пирога, Том торжественно поднял нож: — Миледи, угодно попробовать? Урожай нынче сладкий.

— Тогда угощайте, — улыбнулась я, усаживаясь за стол и аккуратно подминая юбку.

Он отрезал тёплый, ещё парящий ломтик и подал мне.

Не успела я как следует распробовать пирог, как Том уже наклонился ко мне заговорщицки: — Взгляд у вас… как у лошади, что весной впервые траву увидела.

Я подняла на него глаза — всё ещё с вилкой во рту. Миссис Грин перестала мешать похлёбку и медленно повернулась.

— Том, — произнесла она ледяным голосом, — если ты ещё раз сравнишь мисс с домашним скотом, я из тебя саму траву сделаю. Понял?

Том вытянулся и посмотрел на меня виновато — но с прежней проказливой искоркой.

— Похоже, у вас появился кто-то особенный?

Щёки вспыхнули предательским румянцем. Миссис Грин напряглась, будто собиралась швырнуть в него ложкой.

— Язык у тебя без костей, непутёвый, — выдохнула она.

Обстановка стала неловкой: я почти не сомневалась, что в доме давно заметили мою влюблённость. Возможно, даже знали, к кому летят мои взгляды.

Она повернулась ко мне, смягчившись: — Пока вы молоды, мисс, сердце выбирает само. Но… разум должен идти в ногу с сердцем.

Нравоучительность её слов кольнула сильнее, чем мне хотелось. Я прикрыла глаза и отложила вилку.

— Обязательно приму к сведению, миссис Грин, — сказала я чуть суше, чем планировала.

Аппетит исчез. Поднимаясь, я добавила: — Было вкусно.

Уходя, я почти физически чувствовала их взгляды у себя на спине. А когда наконец осталась одна, меня догнали мысли, которые я прежде отбрасывала прочь.

Пусть признание ещё не было сказано вслух — это было ясно без слов. Мы любим друг друга.

Но Селин дала понять: она не одобряет. И это была лишь первая преграда. Вторая — отец Нолана, мистер Эдгар. Простой, честный, но строгий человек.

Сильнее всего жгла другая мысль: что сам Нолан думает обо всём этом? О будущем, которое виделось мне таким зыбким, будто держалось на одном нашем поцелуе.

То, что Нолана может не оказаться рядом, не укладывалось в сознании. Он был частью моей жизни так долго, что казалось — так было всегда. От этого внутри медленно начинало расти беспокойство.

Проходили дни, и привычный быт понемногу возвращался в мою жизнь. Но эта привычность была иной — словно перекроенной заново. У нас почти не оставалось времени для встреч.

Селин нагружала меня занятиями, которые, по её мнению, подобали юной леди. А мистер Эдгар, казалось, намеренно давал сыну всё больше работы во дворе. Свободные минуты исчезали одна за другой, и нетрудно было догадаться: всё это не случайность.

Истосковавшись друг по другу, мы наконец получили возможность остаться наедине. Под предлогом верховой езды, куда обычно меня сопровождал Нолан, мы отправились в поля. Они тянулись серой, тихой равниной до самого горизонта.

Когда мы перевели коней на шаг, я заметила: Нолан ведёт себя не так, как обычно. Он улыбался, но в этой улыбке чувствовалась натянутость; радость стала лишь тенью того, что жило в нём раньше.

Я ждала, когда мы остановимся. Когда смогу увидеть его лицо по-настоящему — без маски, которую он так отчаянно удерживал.

Привязав лошадь, он долго медлил, прежде чем повернуться ко мне. Его губы дрогнули, слиплись от слов, которые он не хотел произносить. Я подошла ближе.

— Говори как есть.

Мимолётная вина отразилась в его чертах.

— Эвелин, я… — он опустил глаза. — Прости меня.

Я нахмурилась.

— За что?

Его челюсть стиснулась так, что скулы обозначились резче.

— Ты мне очень нравишься, — сказал он уже горячее и взял мои ладони в свои.

Слова ударили в грудь — сладко, больно, растерянно.

— Но?.. — выдохнула я.

Он отвёл взгляд.

— Прости, что я вообще дал себе право думать о большем.

Моё дыхание замерло. Он продолжил — слишком быстро, боясь остановиться: — Ты достойна того, кто подходит тебе по положению.

Раздражение вспыхнуло, как огонь под сухой травой.

— Чьи это слова, Нолан?

Он растерялся совсем чуть-чуть. Но тут же выпрямился.

— Мои.

Я выдернула руки.

— И что такого тебе сказал отец, что ты теперь заговорил его словами?

В глазах защипало — не от грусти, а от унижения. От того, что он так легко сдаётся.

— Эвелин, пожалуйста… выслушай… — Странно, — сорвалось с губ. — Почему же ты не думал о моём «достоинстве», когда целовал меня?

Голос дрогнул — я не позволила ему сорваться.

Он провёл рукой по лбу, собирая рассыпавшиеся мысли.

— Я не могу… Резко вдохнул, заставляя себя договорить: — Дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Глаза наполнились влагой, но я удержала её.

— Не надо так смотреть, — прошептал он, обхватывая моё лицо ладонями. — Прошу…

Нолан был странным. Не собой. И вдруг вспыхнула мысль: — С тобой говорила Селин?

Он устало прикрыл глаза.

— Нет. Госпожа Лестер тут ни при чём.

Казалось, он не врал. Но тогда почему…

— Я не понимаю. — Мой голос прозвенел над пустой равниной. — Почему ты так легко отказываешься от меня?

Нолан опустил руки. Безвольно. Словно внутренний стержень пропал.

— Я не верю, что это твои слова, — выдохнула я. — Даже если это решение твоего отца… А ты, Нолан? Что насчёт тебя?

Его лицо стало серьёзным — чужим.

— Это моё решение.

Я будто ослышалась. Между нами повисла пустота, в которую я не нашла ни одного слова. Он не поднял взгляда. Даже не попытался объяснить.

Я сделала шаг назад. Ещё один. Со стороны могло показаться, будто всё осталось прежним — но внутри всё рушилось шумно, не оставляя мне опоры. Мне хотелось бежать подальше от этой тени вместо него.

В порыве я нащупала поводья — пальцы дрожали так сильно, что я едва развязала узел. Я вскочила в седло почти вслепую. Конь дёрнулся, почувствовав моё состояние, и сорвался в рысь, а затем в галоп.

Ветер бил по лицу; я мчалась, не разбирая дороги. И, обернувшись лишь на одно короткое мгновение, увидела: Нолан не последовал за мной — просто стоял там, где я его оставила.

Обида догнала меня, как хлёсткий порыв ветра, и слёзы покатились по щекам.

После этого Нолан больше не искал встречи. Он был занят с утра до ночи, будто внезапно взвалил на себя всю работу двора. А мои попытки перехватить его заканчивались тем, что он исчезал, едва завидев меня. Пока я не заметила: в поместье его больше нет.

Днём, когда воздух был натянут холодом, я увидела мистера Эдгара. Он чистил стойла точными, тяжёлыми движениями, как человек, который работает, лишь бы не думать.

Я подошла медленно — сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу.

— Мистер Эдгар… — голос дрогнул. — Где Нолан?

Жилистый мужчина опёрся на вилы. Лицо у него было угрюмым, словно сама необходимость разговаривать была ему в тягость.

— Он здесь больше не появится, мисс Эвелин.

Слова разрезали воздух, как удар.

— Что вы такое говорите?

Его взгляд стал жёстче.

— Нолан уже не ребёнок. Пора учиться стоять на собственных ногах.

У меня перехватило дыхание.

— Но… он даже не попрощался, — прошептала я.

Брови мистера Эдгара слегка поднялись.

— Да? Так даже лучше.

Он плотно сжал губы и добавил уже ровнее: — Я знаю, как вы дорожите моим сыном, мисс Эвелин. И разлука будет для вас непростой. Но прошу отнестись к этому с пониманием.

Он повернул вилы в руках, ставя точку: — Нолану нужен путь. Работа, чтобы окрепнуть. А не… — он чуть помедлил, — не связывать свою жизнь, едва начавшуюся, с несвоевременным чувством.

Я застыла. Слова впивались в грудь, как осколки. Горло сдавило так, что меня едва не стошнило — казалось, весь мир сговорился против меня. Даже Нолан.

Но в глубине ещё теплилась слабая надежда: должно же быть объяснение всему этому. Если здесь замешана Селин… может быть, она просто не оставила ему выбора.

Сжав кулаки, чтобы унять дрожь, я развернулась и направилась к дому. Проходя через холл, слышала стук собственных шагов — будто удары сердца.

В гостиной, как я и ожидала, сидела Селин, склонившись над стопкой бумаг. Дневной свет мягко освещал её спокойное лицо.

Когда я вошла, госпожа Лестер подняла взгляд. Тишина между нами натянулась. Меня трясло — руки, плечи, даже дыхание было неровным. Но я цеплялась за остатки самообладания.

Я сделала шаг вперёд.

— Прошу… скажи честно, — сорвалось с губ. — Это ты? Ты заставила Нолана уйти?

Селин медленно отложила бумаги, давая мне время прийти в себя. Откинувшись на кушетку, она внимательно всмотрелась в меня.

— Что ж… полагаю, ты говорила с мистером Эдгаром.

Я кивнула, не отводя взгляда.

— Эвелин… — начала она. — Я понимаю твои чувства, но… — Тогда почему ты выставила его?! — сорвалось у меня.

Голос дрожал. Брови Селин слегка сдвинулись — без гнева, лишь сдержанность.

— У меня нет ни права, ни желания решать судьбу сына мистера Эдгара. — Но он даже не попрощался! Просто исчез!

Селин не дрогнула. Она смотрела прямо — открыто.

— Уверяю тебя, Эвелин, — сказала она ровно, — это решение принадлежит только мистеру Эдгару и Нолану.

Она помолчала всего мгновение, но его хватило, чтобы слова упали тяжело, как камни: — Возможно… ваша привязанность просто не была равноценной.

Я опустила голову. Горло сжалось так, что каждый вдох стал болью. Слёзы подступили — горячие, унизительные, и я изо всех сил удерживала их.

Селин поднялась и подошла ближе. Её ладони осторожно легли мне на плечи.

Нолан предпочёл идти дальше — без меня. Словно годы, проведённые вместе, ничего для него не значили.

Она наклонилась чуть ниже, заглядывая мне в лицо.

— Эвелин… — её голос стал мягче. — Ты ещё встретишь того, кто будет любить тебя так же глубоко и честно, как это умеешь ты.

Слова её расплывались, как и всё остальное: слёзы сделали глаза влажным стеклом. Я медленно подняла руки и отстранила её ладони от своих плеч.

— Я… пойду к себе, — выдохнула я, едва находя голос.

И, не дожидаясь её ответа, развернулась и вышла.

Глава 9

Я почти не выходила из комнаты, почти не разговаривала; слова казались мне тяжёлым грузом, который я не могла поднять. Уткнувшись лицом в подушку, лишь изредка позволяла себе тяжёлый выдох — будто пыталась усмирить пустоту под рёбрами, стонущую и втягивающую в себя каждую мысль.

Дверь распахнулась без стука. Селин вошла и, подойдя к окну, повернулась ко мне.

— Эвелин, послушай.

Я не обернулась. Не из вредности — сил действительно не было.

— Чем раньше ты вернёшься к привычным делам, — деликатно произнесла она, — тем легче пройдёт твоя скорбь.

Госпожа Лестер тихо выдохнула и опустилась на край кровати.

— Возможно, тебе стоит навестить Мириэль. Уверена, твоя сердечная подруга сможет хоть немного развеять твою боль.

Я медленно поднялась на локтях. Селин беспокоилась обо мне… но сколько я ни искала в себе опоры, не находила.

— Наверное… ты права.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — сказала она.

На пороге появился Роули.

— Госпожа Лестер, капитан Харроу и мистер Леон прибыли нанести визит.

Губы Селин слегка поджались — известие застигло её не в самый подходящий момент.

— Проводите их в гостиную, — негромко распорядилась она.

Когда дверь закрылась, её взгляд вновь упал на меня — быстро, оценивающе.

— Что ж, — произнесла она, — полагаю, мы не можем проигнорировать незваных гостей.

Я могла бы остаться в комнате, но отпускать её одну почему-то казалось неправильным.

— Полагаю… да.

Селин коротко кивнула и помогла мне привести себя в порядок, не настаивая на излишествах.

В гостиную мы вошли вместе. Капитан Харроу поднялся сразу, словно по команде, и склонил голову в приветственном поклоне.

— Госпожа Лестер. Мисс Эвелин. Благодарю, что согласились нас принять.

Леон тоже поднялся. Его поклон был мягче, а взгляд задержался на мне дольше, чем подобало.

Мы заняли места у столика, где уже был подан чай. Я устроилась чуть боком, стараясь скрыть усталость.

Капитан обменялся быстрым взглядом с сыном, присел и сказал: — Селин, мы с Леоном пришли убедиться, что Лоренс Рэдклиф не доставил вам неудобств своим… чрезмерным интересом.

Селин сложила руки на коленях в безмятежном, выверенном жесте.

— Очень любезно с вашей стороны. Но вам не о чем беспокоиться.

Харроу нахмурился.

— Хоть мы и не знакомы лично, — сказал он, — репутация мистера Рэдклифа вызывает сомнения.

Она мягко улыбнулась, почти без тепла.

— Мистер Рэдклиф был настойчив. Но границ дозволенного не переходил.

Голова невольно склонилась: должно быть, это тот самый человек, что допрашивал Селин с такой бестактной прямотой.

Харроу продолжил осторожнее: — Что ж… это хорошо. Не всем, кто присутствовал в тот день, так повезло.

Леон бросил на отца короткий предупреждающий взгляд. Капитан уловил его и кашлянул, будто спохватившись.

— Прошу прощения, — глухо произнёс он. — Некоторые дома участников охоты были обысканы... Хочется верить, что это делалось из лучших побуждений.

Я посмотрела на Селин — она даже бровью не повела.

— Разумеется, это огорчает меня, — её голос оставался ровным. — Годы труда моего мужа исчезли в один день… Но, боюсь, военный совет проявляет чрезмерное усердие.

Слова повисли тяжело. Мысль о том, что детище моего отца исчезло бесследно, больно сжала сердце.

Леон нервно провёл ладонью по и без того аккуратно уложенным волосам.

— Отец… это не та тема, которую стоит поднимать сейчас, — осторожно сказал он.

Капитан повернулся ко мне.

— Я увлёкся…

После короткой паузы он добавил: — Если мисс Эвелин нужна передышка… думаю, Леон с радостью составит ей компанию. Свежий воздух окажет лучшее действие, чем любые слова.

Этого деликатного предложения хватило, чтобы понять: разговор продолжится — просто уже без меня.

Селин перевела на меня взгляд, взывающий к моему выбору. Как тут откажешь, когда смотрят трое? Плечи сами собой подались вперёд — в безразличной покорности.

— Я не возражаю.

Леон поднялся сразу.

— Для меня будет честью сопровождать вас.

Шаги глухо тонули в отсыревшей земле. Держа его под руку, я чувствовала его скованность. Но хуже всего было молчание: я не знала, о чём можно говорить с Леоном.

К счастью, он нарушил тишину первым.

— Если честно… я просто не знаю, что сейчас будет уместно.

Я подняла голову и заметила, как в его профиле скользнуло напряжение. Чтобы разрядить неловкость, я тихо выдохнула: — Леон… тебе не обязательно быть со мной таким официальным.

Он помедлил, внимательно всматриваясь в меня.

— Вы выглядите утомлённой. Я начинаю опасаться, что прогулка доставляет вам неудобства.

Мне действительно было нехорошо — слабость поднималась волнами. Но смущать его этим не хотелось.

— Всё в порядке. Просто… давно не выходила на улицу, — сказала я, слегка качнувшись. — Кажется, воздух ударил мне в голову.

Леон тут же замедлил шаг.

— Тогда вам лучше присесть.

Он мягко направил меня к беседке и поддержал за локоть, пока я опускалась на скамью.

— Ещё немного таких формальностей — и я почувствую себя королевской особой, — пробормотала я, убирая руку.

Он едва заметно улыбнулся. Пауза растянулась; слышен был лишь мягкий шорох падающих листьев.

— Простите, — негромко произнёс он и осторожно коснулся моих волос.

Этот жест заставил меня напрячься, но он тут же отстранил ладонь, держа между пальцами опавший лист.

Неловкость накрыла через секунду — рука сама поднялась к волосам, проверяя, не осталось ли там что-то ещё.

Челюсть Леона едва напряглась, будто он собирался с духом. И наконец он произнёс: — Собственно… я пришёл не с пустыми руками. — Он вынул из внутреннего кармана небольшую коробочку и протянул её мне.

Мой взгляд невольно задержался на его руке.

— Уверяю, — поспешно добавил он, — это ни к чему не обязывает. Я лишь хотел… хоть немного вас приободрить.

Коробочка легла в ладонь — вместе с растерянностью.

Леон уловил моё колебание и выпрямился.

— Откройте её, когда будете одна, — сказал он мягко.

Подходящих слов не нашлось, и я лишь кивнула.

Жест Леона, разумеется, не укрылся от Селин. Когда гости покинули дом, она повернулась ко мне почти сразу.

— Полагаю, это от Леона?

Я поспешила добавить: — Ничем не обязывающий презент.

Селин выразительно приподняла бровь.

— Сын капитана… заинтересовал тебя?

Ответ сорвался сам собой: — Он мне совершенно не интересен.

Госпожа Лестер удовлетворённо кивнула, словно услышала ровно то, что ожидала.

— Хорошо. Я сама подберу кандидатов куда более достойных.

Мне пришлось усилием удержать смешок — неожиданность этой фразы была почти абсурдна.

— Более достойных, чем Леон? — уточнила я.

По всем меркам он действительно считался отличной партией.

— Разумеется, дорогая, — ответила Селин с уверенной улыбкой.

Эта уверенность зацепила меня. Впервые я допустила, что Селин может всерьёз заняться вопросом моего замужества.

Но сил продолжать разговор у меня не осталось. Я поднялась к себе, радуясь тишине собственной комнаты.

Убрав коробочку в шкатулку, я попыталась забыть о случившемся. Её вес — едва ощутимый — всё же остался со мной.

Жест Леона оказался вовсе не таким необременяющим, как он обещал…

Зима стояла на пороге — и он, словно желая опередить её холод, становился всё настойчивее: письма приходили одно за другим, то прося, то умоляя о встрече; небольшие подарки — как попытки напомнить о себе.

Мои вежливые отказы проходили сквозь него без следа.

Напряжение росло с каждым днём. Леон не внял ни попыткам мистера Роули пресечь его визиты у самого порога, ни ясному предупреждению Селин «проявить благоразумие».

Я не могла понять, откуда взялись его чувства — на чём они держались. Мы едва ли общались; он никогда не проявлял ко мне ни дружеского тепла, ни особого интереса.

В один из таких дней, когда он снова стоял у двери, полный надежды, мне не оставалось ничего, кроме как уступить и пригласить его войти.

В гостиной, где нас любезно оставили без свидетелей, Леон выглядел так, будто его настойчивость была не бременем, а опорой. В его осанке читалась решимость, от которой становилось лишь досаднее.

Раздражение и усталость поднимались во мне, словно холодный ветер. Мне пришлось собрать волю, чтобы спокойно, но твёрдо донести до него отказ.

— Леон, — я сложила руки на коленях, — я не могу принять твои чувства.

Он держался так уверенно, будто исход разговора уже был в его пользу.

— В чём причина столь поспешного решения? — спросил он твёрдо. — Разве я сделал что-то, что могло вызвать вашу холодность?

Меня злило, что он не слышит даже простого «нет».

— Я не понимаю, откуда взялись эти чувства, когда между нами всегда было расстояние.

Он чуть приподнял подбородок.

— Мужчине не нужен повод, чтобы начать ухаживать за дамой.

Он сцепил руки.

— Я не прошу невозможного. Прошу лишь шанс. Позвольте мне узнать вас — и вам узнать меня.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но он подался вперёд, давя своей убеждённостью.

— Прошу, — его голос стал тише. — Не отказывайте сразу. Вы говорите, что не понимаете моего чувства… Тогда позвольте мне доказать его.

Внутри сжался неприятный ком: его надежда тяготила, но под тяжестью момента отозвалась тонкая вина. Мне не хотелось становиться причиной разбитого сердца.

— И сколько же «шансов» ты ожидаешь? — сухо спросила я.

Он сразу оживился.

— Семь встреч. — Слишком много.

Леон медленно покачал головой — с укоризной.

— Как жестоко с вашей стороны — обесценивать мои чувства, уменьшая мои шансы.

— Я могу согласиться только на пять встреч, — произнесла я, не понимая, что именно эти «шансы» вообще могут изменить.

Он повторил почти шёпотом, пробуя слово на вкус: — Пять… Хорошо. Я согласен.

Я отвела взгляд, чувствуя, как напряжение сжимает плечи.

— Это лишь попытка понять тебя, Леон. Не обещание большего.

На его лице вспыхнуло удовлетворение.

— На большем и не настаиваю. — Он поднялся. — Даю слово: если за эти пять встреч вы не перемените мнение…

Его губы коснулись моей руки — слишком уверенно для человека, которому только что отказали.

— …я оставлю вас в покое.

Дверь закрылась за ним, и я наконец позволила себе выдохнуть — медленно, почти болезненно.

***

Мириэль появилась в доме Лестеров так, будто внесла с собой солнечную полоску — голос тёплый, улыбка живая, а в глазах та искорка, которая всегда заставляла меня дышать чуть свободнее.

После вязкой тишины последних дней её появление стало облегчением. Она едва успела снять перчатки, как я уже тянула её в комнату.

— Показывай, как ты там умираешь от тоски, — сказала она, проходя внутрь.

Я присела у столика в углу.

— Если бы можно было умереть от усталости… я была бы уже на том свете.

Мириэль медленно стянула вторую перчатку и положила их на столик.

— Полагаю, твоя усталость связана с одним чересчур рьяным ухажёром, — заметила она.

Пальцы сами коснулись висков.

— Ты не представляешь, насколько он… навязчивый.

— Навязчивый — это как? — уточнила она.

— Он ведёт себя так, будто уже всё решил за меня.

Мириэль на миг задумалась.

— Знаешь… он выбрал очень странное время.

Она протянула руку и легко коснулась моего плеча.

— Эви, милая… если он решит продолжить осаду — просто скажи. Я быстро найду на него управу.

Губы сами дрогнули в улыбке.

— Ах да. У тебя ведь припрятан туз в рукаве.

Мириэль ехидно сощурилась.

— И я им воспользуюсь, если того потребуют обстоятельства.

Мы рассмеялись — так свободно, что на миг забыли о воспитании.

Смех стихал, оставляя после себя тёплое эхо — то, чего мне так не хватало.

Я забралась на кровать, подтянула ноги и позволила себе долгий, осторожный вдох.

Пять встреч… Казалось, на меня возложили долг, которого я не просила. Но я дала слово, и Леон дал своё. Значит, тропа уже проложена, и нравится мне это или нет — пройти её придётся.

Глава 10

Первая встреча состоялась в поместье Лестеров — по настоянию Селин. Леон пришёл точно в назначенный час и вошёл так тихо, будто сам дом велел ему приглушить шаги.

Он говорил о мелочах: погоде, книгах — просто, без напора, как старый знакомый, пришедший проведать заболевшего.

В гостиной были только чай, мягкий свет и его спокойный голос, раздвигающий вокруг меня тишину. В его чертах чувствовалась сила — без стремления выставлять её напоказ.

Мы беседовали неторопливо, и я ловила себя на том, что плечи понемногу становятся легче. На мгновение, забывшись, пришла мысль: возможно, следующие встречи окажутся не такими пугающе тяжёлыми.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

Когда настало время увидеться вновь, Леон предложил театр. Мы вошли в зал среди приглушённых голосов, под рассеянным светом люстр — как в чужой сон.

Запах свечей и старого дерева стоял густо, а под потолком дрожал первый аккорд, словно кто-то осторожно открывал невидимую дверь.

Сказитель, вознеся руку, произнёс:

«Там, куда не ведут тропы, — Белый Король обитал. Внемлишь эху его — дар его примешь. Отвернёшься — и имя твоё ветер развеет».

На сцене явилась высокая фигура в короне, усыпанной камнями. Плащ — сплетение ветвей и мха — спадал с плеч тяжёлой, неровной линией, словно сам лес явил миру своего властителя.

Следом появился странник. За ним тянулась тень, ложась по полу почти вплотную и повторяя его шаги с едва заметной задержкой.

Белый король поднял голову медленно, величественно. Путник поклонился; тень замерла позади.

«День ли прошёл, год ли — лес забрал у меня время. Я прошу лишь милости: верни мне то, что потеряно».

Хозяин леса поднял руку — пальцы описали дугу и остановились напротив груди просящего.

«Кто приходит с откликом — не будет потерян. Но кто говорит тишиной — растворится в ней».

Путник шагнул вперёд, ладонь легла на грудь, и он опустился на колено.

«Доброе сердце я не оставляю в одиночестве. Назовись именем, которым тебя нарекли, и я верну твоё время».

Пьеса текла, как древний миф — сплетённая из жестов, музыки и голосов. Странник вышел из леса с чистым сердцем, но в душе его медленно прорастало смятение: страх перед тем, кого человеку не дано постичь.

Пальцы Леона мягко легли на мою руку.

— Сомневаюсь, что простой смертный мог бы провести владыку леса, — прошептал он.

Его дыхание коснулось моего уха.

— Тень шагает за ним слишком верно. Полагаю, за его поступками стоит чья-то иная воля.

Он был слишком близко. Но интерес уже вспыхнул, и остаток пьесы я ловила намёки: кто же идёт за ним так неотступно?

Того, кто прятался в тени, зрителям так и не явили.

Когда путник обманул Белого короля, тот осыпался бледной пылью — и в тишине зала это было пугающе красиво. Занавес опустился медленно, не желая отпускать зрителей.

Я уловила на себе внимательный взгляд Леона. Мы поднялись почти одновременно.

Осталось всего три свидания.

На третью встречу мы посетили оранжерею — тихое, влажное царство света и листьев, где воздух пах сырой землёй и растущими стеблями. За стеклянными сводами тянулось пасмурное небо, и эта серость лишь подчёркивала уют внутри.

Мы шли по узкой тропке, укрытой свисающими побегами, где листья иногда касались плеч.

Леон шёл чуть впереди и время от времени осторожно раздвигал ветви, открывая мне путь в этот маленький закрытый мир.

И вдруг я почувствовала, как ослаб шнурок на ботинке. Остановилась, приподняв край платья.

Леон мгновенно обернулся.

— Обождите, Эвелин.

Он опустился на одно колено так естественно, будто подобные жесты были ему свойственны, и уверенно затянул распущенный шнурок. Я поймала себя на том, что смотрю, как напряглись его плечи, а медные пряди исчезли в моей тени, когда он наклонился ближе.

Выпрямившись, он заметил моё смущение и улыбнулся: — Не тревожьтесь. Завязывать узлы — одна из немногих задач, которые я выполняю безукоризненно.

Сложно было отрицать его обаятельность. Он знал, как говорить, когда улыбаться, а когда стоит быть серьёзным. Порой казалось, что он читает мои реакции лучше, чем я сама. В его внимательности не было усилия — лишь простая забота. И под тяжестью всего, что навалилось на меня, этого хватало, чтобы находить в ней тихое утешение.

Когда подошло время следующей встречи, я не стала возражать, услышав его предложение о выездке.

Ещё недавно верховая езда была чем-то личным: нашей с Ноланом тихой традицией, где вспыхнуло чувство и тут же погасло, так и не успев стать пламенем. В надежде, что воспоминания — это не балласт, а лишь тени и, если не оглядываться на них слишком часто, они поблекнут сами… Я решила поверить в это хотя бы на сегодня.

Поля тянулись влажной дымкой; воздух пах свежестью, будто сам мир старался говорить тише, чтобы не трогать незажившее. Но плавный шаг мышастой кобылы всё равно возвращал мысли назад.

— Если устали — скажите, — произнёс Леон, поравнявшись.

Я качнула головой и, чтобы отвлечься, предложила: — Может, устроим небольшое соревнование?

Он оживился.

— Скачки?

Улыбнувшись ему я подняла руку указала на раскидистое дерево у края рощи: — Кто доберётся первым — тот и выиграл.

Леон картинно задумался: — И что полагается победителю?

— Пусть сам и решит, — пожала я плечами.

Он подобрал поводья.

— Тогда я выбираю поцелуй.

И, не дав мне опомниться, пришпорил коня.

На мгновение растерявшись, я тут же вжалась в седло, поднимая лошадь в галоп.

Он держался чуть впереди, пока мы не поравнялись. Стук копыт складывался в ровный, стремительный ритм, ведущий нас к одинокому дереву впереди. Поля сливались в одно движение, и мир терял края — оставались только ветер и тяжёлый ход несущего коня.

Вдруг из травы вспорхнул заяц — кобыла резко подпрыгнула, и на миг я зависла в воздухе, чувствуя, как седло уходит из-под меня. Колени сомкнулись сами, удерживая меня, пока я снова не нашла посадку в рваном ритме скачки.

Леон тут же собрал поводья; конь ушёл в широкую дугу, сбрасывая ход.

Я, почувствовав вспышку живой, горячей храбрости, крикнула сквозь смех и ветер: — Догоняй!

Он бросил на меня быстрый взгляд — и, развернув коня, снова сорвался с места.

Мой азарт, похоже, передался ему: полный решимости, он вырвался вперёд и обогнал меня у самого дерева. Мы почти одновременно сбавили ход. Дыхание обжигало горло, выбившиеся пряди прилипали к вискам.

Леон спешился, привязал своего коня и подошёл ко мне. Теми же уверенными движениями закрепил повод моего.

— Позвольте помочь, — предложил он, протягивая ладони.

Наверное, следовало отказаться… но ноги всё ещё дрожали. Я скользнула вперёд, и его руки уверенно подхватили меня, легко снимая с седла.

— Вот это… — он задержал взгляд на моих раскрасневшихся щеках, — нравится мне в вас больше всего.

Что-то в его лице — открытое, почти счастливое — заставило меня не отводить взгляда.

Его рука легла мне на талию — осторожно, будто спрашивая разрешения. И прежде чем он успел склониться ко мне, моя ладонь сама поднялась и мягко закрыла его губы.

Мы стояли так одно короткое мгновение.

— Я выиграл, — тихо напомнил Леон, убирая мою руку.

Сердце билось частым, испуганным трепетом — от близости, от того, как легко он меня дезориентировал.

Я собралась с духом, быстро — почти неловко — поцеловала его в щёку и, стараясь выровнять дыхание, сделала шаг назад.

— Это… не совсем то, чего я ожидал, — произнёс он, выпрямляясь.

— Ты сказал «поцелуй», но не уточнил — какой, — пробормотала я, глядя в сторону.

Он не обиделся — напротив, его это будто позабавило.

Но больше всего меня смутило другое: я вовсе не была бы против, если бы он действительно поцеловал меня. Просто… всё это казалось неправильным.

Осталась всего одна встреча. И именно её Леон решил сделать официальной — пригласив меня на обед с его семьёй.

Дом встретил строгой симметрией, лишённой малейшего намёка на уют. Столовая раскрывалась передо мной, как тщательно выверенный чертёж: приборы лежали в идеальной линии, а подача блюд пугала своей безукоризненной точностью. И в этом выхолощенном порядке я ощущала давление холодной, формальной строгости.

Капитан Харроу, выполняя долг вежливости, обратился ко мне: — Надеюсь, вам по вкусу, мисс Эвелин?

— Блюда превосходны, спасибо, — ответила я, и это было правдой.

Он коротко кивнул: — Рад слышать. Маргарет следила за приготовлением лично.

Госпожа Харроу — сухощёкая, с волосами, убранными в гладкий низкий пучок, и бесстрастным, оценивающим взглядом, который бесцеремонно остановился на мне, будто проверяя на прочность.

Я аккуратно подцепила тонкий ломтик рыбы — самый маленький, какой смогла. Но под тяжестью её взгляда волнение оказалось сильнее: ломтик встал поперёк горла, и я тихо закашлялась.

Маргарет едва приподняла бровь: — Маленькие кусочки выглядят изящно… пока ими не давятся.

Щёки вспыхнули мгновенно. Я искренне надеялась, что это осталось незамеченным.

Леон сразу потянулся к графину и подал мне бокал воды.

Капитан Харроу слегка коснулся локтя супруги — тем самым спокойным жестом, которым, казалось, уже не раз усмирял её нрав.

— Маргарет, — произнёс он негромко, — под твоим взглядом даже я начинаю есть осторожнее.

Она ответила тонкой, ленивой улыбкой: — Тогда, возможно, вам обоим стоит есть медленнее.

Леон неловко поправил манжет и тихо, сдерживая досаду, произнёс: — Матушка… прошу вас. Немного такта.

Он извинительно коснулся моей руки.

— Прошу прощения, — выдохнула я, не найдя лучшего.

Госпожа Харроу всегда отличалась резкостью. Раньше мне удавалось обходить её общество стороной, и я была этому искренне рада. Но кто мог подумать, что встретиться нам придётся при таких обстоятельствах?

Разумеется, ей был не по душе выбор её сына. От нервного осознания всей нелепости происходящего губы сами сжались — я пыталась скрыть вспыхнувшую, непрошеную улыбку.

Тишина угрожала снова обрушиться, и Маргарет воспользовалась ею, как острым ножом.

— Ваша опекунша… миссис Лестер.

Она промокнула губы салфеткой.

— Печально, когда рок так упорно ходит за одной и той же женщиной. Порой судьба бывает слишком… настойчива.

Сердце упало. Это была уже не просто колкость.

Капитан Харроу устало прикрыл глаза.

— Маргарет, — произнёс он, — прошу тебя.

Леон встал — тихо, но резко: — На этом мы прервём трапезу, — произнёс он, уже протягивая мне руку. — Эвелин… идёмте.

Госпожа Харроу позволила себе холодную улыбку, без тени сожаления: — Как вам будет угодно.

Поднимаясь, я поймала на себе её взгляд, полный неприязни, и встретила его без эмоций, ясно давая понять: её выпад не будет забыт.

Оставив столовую позади мы прошли по коридору — прочь от света и слов, которые всё ещё висели в воздухе.

Как вдруг за спиной послышались тихие шаги.

— Господин, — прозвучало негромко.

Леон обернулся.

Женщина в строгом тёмном платье, легко склонила голову: — Не требуется ли что-нибудь?

— Подайте чай и лёгкую закуску в музыкальную гостиную.

Она кивнула, без лишних слов исчезла.

Я позволила ему проводить меня дальше, всё ещё тяготимая тяжестью услышанного за столом.

Леон шёл, не поднимая взгляда, словно с трудом удерживал раздражение. Лишь когда расстояние стало достаточным, он заговорил: — Я прошу прощения… — голос его прозвучал глухо. — За слова моей матери — они были непростительны.

Я коснулась его локтя в успокоении, но он остановился — будто не мог идти дальше, пока не скажет всё.

— Она часто бывает резка. Но сегодня… — он тяжело выдохнул. — Сегодня она перешла границу.

Я не могла просто закрыть глаза на подобное оскорбление в адрес Селин. Но, увидев, как пылает его лицо от сдерживаемого гнева, сжалилась.

— В этом нет твоей вины, — сказала я тихо. — Давай оставим это позади.

Он быстро взглянул на меня — тревожно, оценивающе.

— Это… чрезвычайно великодушно с вашей стороны, — произнёс он наконец. — Но я обязан загладить вину за проступок матушки.

Он помедлил, затем мягче добавил: — Вы почти ничего не ели. Позвольте… я проведу вас туда, где вы сможете немного расслабиться.

Мы миновали несколько дверей — строгие панели дуба, картины в ровных рамках — пока он не остановился у одной, украшенной простым резным орнаментом.

— Здесь, — сказал Леон и распахнул дверь.

Комната была погружена в тёплый полумрак и мягкую, камерную тишину. Диван и низкий столик словно были предназначены для тихих разговоров. У стены, в стороне от всего, стояло чёрное пианино, отражая свет спокойными бликами.

Почти сразу вошли слуги, действуя молча и слаженно: шторы разошлись, лампы вспыхнули мягким золотистым светом. Леон жестом пригласил меня присесть. Он устроился за пианино; в чертах его лица ещё держалась тень досады.

— Если не возражаете, я попробую развлечь вас, пока подадут чай.

Не обернувшись, он опустил руки на клавиши. Пальцы двигались мягко, и каждая нота ложилась на следующую бережно, выстраивая разговор, в котором не было места резкости.

Дверь открылась почти беззвучно. Служанка вошла с подносом, поставила чай и угощения на столик — аккуратно, не нарушая ритма мелодии.

— Благодарю, — сказал Леон, не прекращая игры. — И распорядитесь, чтобы нас больше не потревожили.

Она склонила голову и исчезла.

Он возвращался к одной и той же теме, каждый раз меняя её едва заметно — словно прислушивался к собственным мыслям. Музыка глушила тишину, но вместе с тем делала неловкость ощутимее.

Я поднялась и подошла ближе. Леон остановился, его взгляд всё ещё был прикован к клавишам.

— Можно? — осторожно спросила я.

Он сдвинулся, оставляя рядом свободное место.

Я присела. Пальцы зависли в поиске: правая рука первой коснулась звука — медленно, пробуя почву.

Леон не спрашивал — просто подстроился. Его рука мягко вплелась в мою, поддерживая ритм, добавляя глубину там, где мне не хватало смелости.

Наши кисти двигались рядом, почти касаясь, и музыка сложилась сама — не выученная, не продуманная, но странно цельная.

Постепенно в неё прокрались неровные, чуть озорные ноты — и мы оба позволили себе забыть о правильности. Ритм сбился; он подхватил его, нарочно преувеличив акцент.

Я не удержалась и тихо рассмеялась. В ответ — короткий, тёплый смешок.

Звук рассыпался и замер. Леон первым убрал руку с клавиш и осторожно накрыл мою ладонь своей.

Он повернулся ко мне, улыбка всё ещё держалась на его лице. Медленно поднёс мою руку к губам и коснулся её лёгким, почти благодарным поцелуем.

— Я хотел бы быть тем, кто будет рядом, — сказал он негромко. — Заботиться. Защищать вас — даже тогда, когда вы об этом не просите.

Тепло медленно поднялось к щекам, и взгляд сам собой опустился.

— И да, — добавил он уже мягче, — даже перед моей матерью.

Смешок вырвался прежде, чем я успела его удержать.

— Это прозвучало почти как подвиг, — смущённо произнесла я.

Он усмехнулся, и именно в этот момент я осознала, насколько близко мы сидим.

Леон наклонился ко мне медленно, без спешки. Расстояние исчезло, оставив лишь ощущение его присутствия. Поцелуя не последовало. Он ждал.

Я могла бы отодвинуться. Но не сделала ничего.

И тогда он осторожно коснулся моих губ — прикосновение оказалось пугающе настоящим. Ладонь скользнула по моей щеке, отводя локон. Его дыхание прошлось по коже, и ниже, у линии шеи, последовал поцелуй.

В груди что-то сжалось — слишком приятно.

Где-то на самой границе сознания тлела мысль, что стоит остановиться. Но она звучала глухо и тонула в ощущениях.

Леон снова нашёл мои губы — медленно, без напора. Он приоткрыл рот едва заметно, в немом вопросе. Мои губы разомкнулись сами, и он стал ближе — так, что его дыхание стало частью меня.

И только тогда я поняла, как сильно замёрзла — и какое живое тепло шло от него.

Я чуть придвинулась, почти не осознавая движения, и положила руки ему на плечи.

Леон отозвался мгновенно. Его объятие сомкнулось на мне уверенно, и в следующую секунду он усадил меня к себе, словно это было самым естественным продолжением момента.

Сильные руки удерживали меня так надёжно, что внутри что-то отпустило.

Напряжение, сомнения, остатки осторожности — всё рассыпалось, уступая место одному ощущению: прикосновению и тому покою, где исчезало одиночество.

Пустота в груди словно перестала тянуть, приглушённая, убаюканная его близостью. Тепло его тела медленно расходилось во мне, как ровное дыхание очага.

Он просто был рядом, окружая и наполняя изнутри. И в его объятиях стало легче дышать.

Глава 11

Леон помог мне одеться с той же заботой, которой окружал меня весь день. Пуговицы на спине поддавались его пальцам легко — будто это было для него привычным делом.

Поправив моё платье, не оставив ни малейшей небрежности, он провёл меня в боковую галерею — туда, где шаги не отзываются эхом и взгляды не задерживаются без спроса.

У кареты моя рука оказалась в его ладони. Леон склонился, запечатлев лёгкий поцелуй на моих пальцах.

— Я буду ждать вашего ответа завтра, — сказал он так, словно уже знал, каким он будет.

На моих губах появилась улыбка — слишком ровная, чтобы быть искренней. И лишь когда карета тронулась и холод вечера проник сквозь щели, тепло, которое я унесла с собой, начало угасать, уступая место трезвой мысли.

Я прижала ладони к лицу, с тяжёлым осознанием того, что позволила Леону поверить, что это было обещанием. Он был честен в своём намерении, и именно поэтому вина ложилась особенно тяжело. А я, напротив, поддалась слабости — не готовая ни к чувствам, ни к ответственности за них.

Утро пришло тихо. Свет проник в комнату осторожно, равнодушно оседая на стенах и мебели, обрисовывая всё вокруг, но оставляя меня в стороне.

Я медленно села, опустив ноги на холодный пол. Это было первым ощущением дня — тянущим, тяжёлым грузом, который хотелось хоть чем-то уравновесить.

— Мисс, вы проснулись? — послышался голос за дверью.

— Входи, Кэт, — ответила я, поднимаясь.

В комнату вошла молодая служанка с курчавыми прядями, выбившимися из-под аккуратного чепца. Она поставила кувшин на столик и внимательно взглянула на моё лицо.

— Хотите, я помогу заплести вам косу? — предложила она.

Коснувшись волос, я только сейчас поняла, что так и не распустила причёску прошлой ночью.

— Всё настолько плохо? — рассеянно спросила я, с внезапным желанием увидеть себя в зеркале.

Кэт мягко улыбнулась, наливая воду в таз: — Ничего такого, с чем бы я не справилась.

Теплая вода помогла мне смыть остатки сна. Присев за туалетный столик, я задержала взгляд: тёмные круги под глазами напоминали о бессонной ночи — и о тяжести допущенной ошибки.

Кэт подошла со спины и легко расправила мои волосы; её пальцы двигались уверенно, почти невесомо.

Я осторожно взглянула на неё в отражении и, будто между прочим, спросила: — Кэт… — произнесла негромко, не вполне уверенная, что хочу услышать ответ. — А тебе когда-нибудь приходилось кому-то отказывать?

Её пальцы на миг замерли.

— В каком смысле, мисс? — осторожно уточнила она.

Я отвела взгляд, надеясь, что разговор не будет воспринят слишком серьёзно.

— В таком, — сказала я после паузы, — когда человек… ждёт большего, чем ты можешь дать.

Кэт тихо хмыкнула — без веселья.

— Да, — ответила она просто.

Коса постепенно начинала принимать форму.

— И… как он это принял? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Она пожала плечами, не прекращая плести.

— Сначала обиделся. Делал вид, что ему всё равно. А потом… — она вздохнула, — перестал смотреть в глаза.

Слова повисли между нами.

— Тебе было… тяжело? — спросила я.

Кэт задумалась, закрепляя конец косы лентой, и только потом подняла на меня взгляд.

— Отвергать человека, который испытывает к тебе тёплые чувства, — занятие не из приятных. Но зато честное.

Она помедлила и добавила: — Иногда люди обижаются не потому, что им сделали больно. А потому что им не дали жить дальше в мечте.

Я медленно кивнула. Этот разговор придал мне смелости.

Мысли снова и снова возвращались к письму. Я не хотела оправдываться: прошлым вечером я была искренней. И всё же продолжать не могла.

Письмо рождалось медленно. Строки вычёркивались, сокращались, пока текст не стал короче, строже, честнее. Я просила прощения — не за чувства, а за надежду, которую позволила ему увидеть.

Когда лист был сложен, я понадеялась, что Леон сдержит своё слово и примет мой отказ, когда тот прозвучит.

Отпуская письмо в руки мистера Роули, я впервые за утро позволила себе выдохнуть.

День тянулся медленно — будто каждая минута нарочно задерживалась, испытывая моё терпение. Книга, так и не сумевшая удержать внимание, вернулась на полку. Даже сад, покрытый тонким инеем и хрустящий под ботинками, не помог забыться: в нём я чувствовала себя чужой.

В конце концов шаги привели меня на кухню. Экономка склонилась у печи, закатав рукава, и методично укладывала дрова.

— Миссис Грин, — сказала я, подходя ближе, — я хотела бы занять руки готовкой.

Не оборачиваясь, она чиркнула огнивом. Искра вспыхнула — коротко, почти стыдливо, — и тут же угасла.

— Вот как, — отозвалась она. — Госпожа будет приятно удивлена. Чем хотите её порадовать?

На мгновение задумавшись, я коснулась пальцем губ.

— Думаю, приготовить для нас лёгкий десерт из яблок.

Миссис Грин снова чиркнула огнивом. Искры мелькнули россыпью — короткими вспышками. Одна коснулась поленьев и не отступила.

Пламя ответило не сразу: сначала лёгким дыханием, затем ровным, уверенным светом, заполняющим очаг.

Вытерев руки о фартук, она поднялась.

— Что ж, — сказала она ровно, — кухня в вашем распоряжении.

Я открыла шкаф у стены. Среди банок с сушёными травами нашёлся небольшой мешочек; орехи глухо перекатились, отзываясь сухим стуком. Обернувшись, я спросила: — Яблоки в кладовой?

— Когда Том вернётся, попрошу его прихватить, — отозвалась миссис Грин, раскладывая утварь для готовки. — А пока можете заняться орехами.

Я заняла край стола, стараясь не мешать ей с ужином, и поставила рядом банку с мёдом. Потянулась было за колотушкой, но миссис Грин остановила меня жестом.

— Не спешите, — сказала она. — Их лучше сначала прогреть.

Она сдвинула чугунную сковороду ближе к очагу.

— Тепло делает скорлупу податливее.

Следуя её совету, я высыпала орехи на сухую сковороду и медленно повела ею, чтобы тепло касалось их равномерно. Они тихо шуршали — почти убаюкивающе. Запах поднимался неторопливо: тёплый, маслянистый аромат прогретой скорлупы.

Раздался один сухой щелчок — по скорлупе пролегла кривая трещина. Среди глухих, размеренных звуков быта вдруг послышались быстрые шаги.

Том появился на пороге кухни с корзиной корнеплодов в руках и свёртком, перетянутым тканью. Он уже было открыл рот, но, заметив меня, осёкся. Подошёл к столу и поставил корзину резче, чем собирался.

Экономка закинула полотенце на плечо и опёрлась о край стола.

— Что такое, Том? — прищурилась она. — У тебя на лице явно какая-то новость.

Том растерянно перевёл взгляд с неё на меня.

— У нас… гость.

Я аккуратно отставила сковороду на камень.

— Кто? — уточнила миссис Грин.

— Леон Харроу… — сказал он осторожно. — И, похоже, не в лучшем расположении духа.

Внутри всё замерло.

— Где он сейчас? — вырвалось у меня.

Том, явно растерявшись, ответил почти сразу: — Изъявил желание встретиться с госпожой.

С внезапным, тяжёлым предчувствием я метнулась в холл. По лестнице, ведущей на верхние этажи, как раз спускался Роули.

— Леон здесь? — выпалила я.

Он помедлил, окинув меня внимательным взглядом.

— Господин Леон отказался от сопровождения, — сказал он наконец, — и направился в рабочий кабинет.

Не раздумывая, я взлетела по ступеням — почти на одном дыхании. Замедлилась лишь на миг, чтобы перевести дух.

Затем свернула с главного коридора в служебный проход. Он вёл напрямую к кабинету. Подол юбки мешал, пол отзывался слишком громко — и всё же я не сбавляла темпа. Ещё один поворот.

На идущий впереди силуэт упал свет из окна — скользнул по плечам и на мгновение зажёг медь в волосах.

Услышав мои шаги, Леон обернулся. Ни слова, ни жеста — только каменная неподвижность, перед которой я замедлилась сама.

— Зачем ты пришёл? — стараясь выровнять голос, спросила я.

Он окинул меня сдержанным взглядом.

— Не здесь, — произнёс он негромко. — Идём.

И, не дожидаясь ответа, направился дальше. До кабинета было так близко, что отступать уже некуда.

— Леон… подожди, — я коснулась его локтя.

Он не сбавил шага, сознательно проигнорировав моё прикосновение. Мы уже подходили.

— Что ты хочешь сделать? — спросила я, и голос предал меня.

Леон остановился лишь у самой двери. Поднял руку — и постучал.

Я застыла: ноги будто приросли к полу.

— Войдите, — донёсся изнутри голос Селин.

Он открыл дверь и, отступив в сторону, жестом указал мне вперёд.

— Прошу.

Свет ламп кабинета был слишком ярким — он выжигал последние укрытия для мысли, оставляя лишь холодную ясность.

Селин поднялась, увидев нас.

Сделав несколько шагов, я остановилась у шкафа, не решаясь идти дальше. Леон же уверенно направился к столу, за которым стояла Селин.

Он остановился, чуть приподнял подбородок.

— Приветствую, госпожа Лестер.

Селин кивнула и на мгновение перевела непонимающий взгляд на меня.

— Я дал слово, — начал Леон. — И намерен сдержать его.

Он сделал короткую паузу.

— Однако есть обстоятельство, которое вы обязаны учесть.

Голос его не дрогнул.

— Вчера между мной и мисс Эвелин было достигнуто взаимное понимание, — произнёс он отчётливо. — Сегодня же я получил письмо с отказом.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Я не смею перечить её решению, — продолжил он так же спокойно. — Но считаю своим долгом указать на возможные последствия.

В комнате повисла намеренная тишина — каждое слово уже было произнесено с расчётом.

Брови госпожи Лестер едва заметно сошлись.

— О каких последствиях вы говорите?

— Речь идёт о репутации вашей дочери, — ответил Леон ровно. — И мне не хотелось бы оказаться причиной её ущерба.

Селин застыла, всматриваясь в него. Он помедлил, давая ей время сделать выводы.

— Я сказал всё, что хотел. Дальше — решение за вами. — Леон коротко кивнул. — Более не смею отнимать ваше время.

Он развернулся к выходу, скользнув по мне взглядом. Уже у двери его рука легла на ручку и на мгновение задержалась.

— И да, госпожа Лестер… вы всё поняли верно.

Дверь за его спиной закрылась с сухим щелчком, ставя точку. В кабинете повисло плотное напряжение. Я всё ещё смотрела туда, где исчез Леон, не решаясь повернуться к Селин.

Она вышла из-за стола, нарушив молчание.

— Посмотри на меня.

Я сглотнула: в её лице всё ещё читалось непонимание.

— Он сделал что-то против твоей воли?

Холодная испарина выступила раньше, чем стыд успел коснуться щёк.

— Нет.

Селин нахмурилась и шагнула ближе — я сжала предплечье, пытаясь удержать себя на месте. Она всматривалась в меня так, словно читала между строк, и от этого взгляда мне стало не по себе.

— Ты же говорила мне, — произнесла она наконец, — что Леон тебе безразличен.

Селин прищурилась.

— И была вполне ясна в своих словах.

Я ещё пыталась собрать мысли, когда она продолжила: — А сегодня в моём доме мне заявляют о «взаимном понимании» и возможных последствиях.

Её голос оставался спокойным — но я кожей чувствовала, как в нём растёт напряжение.

— Объясни мне, — сказала Селин. — Где именно я не поняла?

Слова застряли в горле.

— Это была ошибка… — выдавила я. — И я сожалею.

Я запнулась, сама не веря тому, что говорю: — Леон обещал мне. Даже если мой отказ задел его, он не…

— Эвелин, — в её голосе впервые прорвалось раздражение, — Леон пришёл не за скандалом, а за рамками. И теперь мы находимся внутри них.

Она резко сжала переносицу, на мгновение утратив безупречную неподвижность.

— Нам остаётся лишь надеяться, — продолжила она уже жёстче, — что миссис Харроу всё ещё в неведении.

Сердце сжалось: внимательного взгляда, случайного свидетеля в доме Харроу было бы достаточно, чтобы догадаться о том, что между нами произошло.

— Теперь у тебя больше нет возможности отказать ему. Если его мать узнает об этой твоей «ошибке» — даже Леон тебя не защитит.

Что-то тяжёлое медленно осело в груди.

— А хуже всего, — продолжила она, — то, что ты позволила поставить себя в положение, где это вообще стало возможным.

Она посмотрела на меня пристально.

— А если ты беременна?

Слова ударили глухо — будто по пустоте внутри.

— Я… — вырвалось на выдохе. — Уже выпила отвар.

Селин едва скривила губы — не в улыбке, а в холодном, колком подобии её.

— Значит, это ты предусмотрела.

Давление стало почти физическим, и я стыдливо опустила глаза.

— Всё, что от тебя требовалось, — заговорила она быстрее, — это не запятнать своё имя.

Она сделала короткий вдох — пыталась удержать себя, но голос уже поднялся.

— После этого шага ты больше не выбираешь — тебя либо берут, либо не берут. Ты это понимаешь?!

Комната сжималась; в висках глухо застучало.

— Мне безразлично, что скажут люди! — сорвалось у меня. — Я не хочу выходить замуж.

Селин наклонилась и схватила меня за плечи.

— И что ты предлагаешь мне сделать?

Резкость её голоса обрушилась на меня, и отчаяние поднялось волной.

— Может… — прошептала я, с трудом находя голос. — Я хочу остаться здесь. С тобой.

Она застыла. На её лице проступило что-то жёсткое, почти окаменевшее. Почувствовав, как к глазам подступают слёзы, я оттолкнула её руки.

— Это и мой дом тоже!

Госпожа Лестер выпрямилась — и между нами вдруг пролегла отчётливая дистанция.

Впервые меня испугало не то, что она сердится, а то, что мне не хватило от неё чего-то простого — чтобы знать: я ей не безразлична.

Рыдание сорвалось прежде, чем я успела его сдержать.

— Не смотри на меня так…

Слова больше не удерживались внутри — они рвались наружу, как воздух из пробитой груди.

— Когда папа покинул нас… — выдохнула я, задыхаясь. — Мой мир рухнул.

Я зажмурилась, словно это могло остановить слёзы.

— Мне страшно… — призналась я. — Страшно, что близкие мне люди могут так легко исчезнуть из моей жизни.

Не в силах больше сдерживаться, я закричала: — Если ты отвернёшься от меня, то легче будет не просыпаться!

Голова дёрнулась в сторону раньше, чем я успела понять, что произошло. Удар пришёлся резко и оглушающе.

Схватившись за пылающую щёку, я тут же подняла на неё глаза.

Селин смотрела на меня с яростью, натянутой до предела — будто внутри неё всё трещало под собственным напряжением.

Всё исчезло — остался только звон в ушах. Я пошатнулась и медленно опустилась на пол, обхватив себя руками: попыталась удержаться от распада. Что-то внутри меня надломилось, и это чувство тугой петлёй стянулось вокруг горла.

Дрожь не отпускала, слёзы застилали глаза, не давая перевести дыхание. С губ снова и снова срывались судорожные всхлипы, пока рыдания наконец не начали стихать сами собой.

Когда сознание прояснилось, в комнате было слишком тихо, и мне показалось, что я здесь одна. Я подняла голову, уверенная, что Селин ушла.

Слёзы, застывшие на моих щеках, вдруг похолодели.

Она стояла передо мной: её взгляд был прикован ко мне — без присутствия. Будто кто-то осторожно придал её лицу нужное выражение.

— С сегодняшнего дня ты не выходишь из дома.

Она развернулась к выходу и тенью скользнула прочь — тишина сомкнулась за ней, как захлопнувшаяся дверь.

А я так и осталась сидеть, пока холод, поднимаясь от пола, не добрался до самых костей. Леон не оставил мне ни шанса. И теперь я не знала, какое решение примет Селин и кем я стану для неё, когда оно будет произнесено вслух.

Глава 12

По ночам я лежала с открытыми глазами и никак не могла найти позу, в которой тело согласилось бы на покой. И всякий раз упиралась в одно и то же: я не знала, как это исправить.

Хуже всего было то, что Селин избегала меня. Мы пересекались мельком — и каждый раз, когда я пыталась поймать её взгляд, она упорно не замечала моего присутствия.

Мне казалось: если бы она накричала — было бы проще. Но эта холодная пауза давила сильнее любых слов.

Она так и не дала понять, когда моё заключение закончится.

На третий или четвёртый день — я сбилась со счёта — во мне что-то изменилось. Я проснулась резко, будто меня вытолкнули из сна. Каждый звук отзывался слишком близко, словно стены подступили вплотную.

Мириэль… Я давно не получала от неё вестей.

И чем дольше я думала об этом, тем яснее становилось: дело не в ней. Письма просто не доходили до меня. А значит, и моё письмо, скорее всего, не уйдёт дальше этого дома.

Поднявшись с кровати, я начала ходить из стороны в сторону, ища выход там, где его не было. Дыхание сбилось — стало поверхностным, рваным. Оставаться взаперти стало невыносимо.

С намерением проверить свою догадку насчёт писем Мириэль я приоткрыла дверь. В холле стояла тишина.

Я шла осторожно, прислушиваясь к каждому шагу. Сердце билось глухо, будто я делала что-то по-настоящему недозволенное — и, возможно, так оно и было.

У дверей кабинета помедлила, надеясь, что внутри никого нет. К моему облегчению, комната оказалась пустой.

Быстро подойдя к столу и стараясь ничего не задеть, невольно отметила порядок: ровные стопки счётных книг, перо, лежавшее строго по линии стола.

Выдвинула правый ящик — и на мгновение задержалась. Скрупулёзность Селин ощущалась даже здесь: аккуратно сложенные конверты, сухие записи и ни одного письма от Мириэль. Я почти почувствовала себя глупо, представляя, как она застаёт меня здесь, и всё же потянулась к другой стороне стола.

Дёрнула ручку ящика — он не поддался. Заперт.

Бессилие вспыхнуло мгновенно. Я уже хотела отступить, но упрямство заставило замереть на месте. Пальцы машинально коснулись волос — тонкая шпилька легко выскользнула из причёски.

Наклонившись ближе, осторожно вставила её в замочную скважину. Металл тихо скользнул внутрь. Несколько секунд ничего не происходило, только собственное дыхание казалось слишком громким.

Что-то едва слышно щёлкнуло. Я потянула ручку.

Внутри лежали вскрытые конверты — разного почерка.

Быстро схватив небольшую стопку, опустилась на корточки, почти прячась под столом. С нарастающим любопытством развернула один из них. Печать была мне незнакома: ни герб, ни знак не отзывались в памяти.

Глаза скользили по строкам, которые поначалу не складывались в смысл, пока сознание не зацепилось за имя.

Нахмурившись, я взяла другое письмо. Затем третье. Формулировки менялись, но суть оставалась прежней: Селин вела переписку с семьями, в чьих письмах я фигурировала как возможная невеста.

Раздражение вспыхнуло — моё будущее обсуждали за моей спиной так же буднично, как счета и поставки.

Я выпрямилась слишком резко и ударилась головой о крышку стола. Тут же, стиснув зубы, схватилась за затылок. Слов не находилось — только глухое, кипящее негодование.

Взгляд упал на рассыпанные письма и вдруг зацепился за знакомую печать. В груди поднялось почти победное чувство: вот оно — то, за чем я пришла.

Спрятав письмо за корсаж, я поспешно собрала листы. Сложила их обратно в ящик и попыталась закрыть его. Но он не входил на место, упрямо сопротивлялся, и чем дольше я пыталась, тем громче казался скрип. Сердце билось в досаде от того, что не получается.

Медленно выдохнув, я перестала возиться. Если кто-то заметит… что ж. Я пожала плечами, принимая неизбежное.

Отойдя от кабинета, я больше не кралась. Коридор принял меня беззвучно, и через мгновение я уже была в своей комнате.

Достав письмо оттуда, где Селин вряд ли стала бы искать, я быстро сломала печать. Почерк Мириэль — живой, чуть торопливый — узнался сразу, будто она стояла рядом и говорила вполголоса, наклонившись ко мне.

«Эви, милая, пишу тебе сразу, как только узнала — мой дорогой братец наконец-то едет домой. В это воскресенье будет ужин, немного музыки и слишком много разговоров, от которых я зеваю заранее.»

Осознав, что воскресенье — это сегодня, я поспешно дочитала письмо.

«Без тебя мне придётся провести весь вечер, кивая господам, которые считают, что я должна быть благодарна за их советы.»

Я перечитала эти строки дважды, с внезапной, острой потребностью рассказать Мириэль обо всём, что произошло.

Есть шанс, что Леон будет там. А значит, возможность поговорить с ним лично. Злость медленно поднималась в груди — за его расчёт, за визит, нанесённый так, будто всё уже было решено без меня.

Казалось, каждый вокруг хотел подогнать мою жизнь под свою мерку.

Я больше не собиралась оставаться здесь — тихой, удобной и запертой.

Платье упало на спинку стула. Вместо него — рубашка, плотный жилет, штаны, рассчитанные на дорогу, а не на приёмы. Всё удобное, не привлекающее лишнего внимания.

Я распахнула окно, впуская холодный воздух, и, осторожно высунувшись, оценила возможность спуска.

Полная решимости, перелезла через подоконник и повисла на раме. Нащупала карниз и на мгновение прижалась к стене всем телом.

Дерево было слишком близко, чтобы не рискнуть, и слишком далеко, чтобы чувствовать уверенность. Отпустив одну руку, я потянулась к ветке — пальцы сомкнулись, и она чуть качнулась, принимая мой вес.

Самый опасный момент — но я не дала себе времени испугаться.

Медленно перенесла тяжесть тела на ветку, чувствуя, как она прогибается, и только потом нашла ногами опору ниже. Теперь я была уже не у стены, а в кроне. Сидя на корточках, аккуратно соскользнула вниз, удерживаясь за кору, пока сапоги не коснулись промёрзшей земли.

Я не сразу выпрямилась. Было тихо, но слишком светло для тайного бегства. Окно второго этажа оставалось открытым — немым и слишком заметным.

Держась ближе к кустам, я выбрала путь, который мог скрыть меня. На ходу перебирала дальнейшие шаги. Мистера Эдгара обойти стороной не удастся: оставалось надеяться оседлать лошадь прежде, чем он успеет донести о моём побеге Селин.

К конюшне я подошла сбоку. Внутри было тепло и спокойно: запах опилок смешивался с негромким фырканьем. Но сердце билось где-то в горле, слишком громко для такой тишины.

Заметив фигуру у стойла, я уже приготовилась окликнуть мистера Эдгара — но голос застрял.

Это был не он.

Мужчина стоял ко мне спиной — моложе и ниже ростом. Он обернулся. На лице мелькнуло замешательство. Он поспешно снял головной убор и сжал его в руках, не зная, куда деть.

— Вы, должно быть, мисс Эвелин?.. — неуверенно произнёс он, всматриваясь в меня.

Я растерялась не меньше и кивнула.

— Простите… а где мистер Эдгар?

Он моргнул, вопрос застал его врасплох.

— Мистер Эдгар покинул поместье, — ответил он вежливо. Помедлив, слегка склонил голову. — Уилл. К вашим услугам, мисс.

Понимая, что времени у меня нет, я взяла уздечку.

— Приятно познакомиться, Уилл. Помоги мне оседлать лошадь, — сказала я, подходя к стойлу, где стояла моя кобыла.

Не проронив больше ни слова, Уилл делал свою работу. Когда он подтягивал подпругу, я всё же спросила: — Вы знаете, куда уехал мистер Эдгар?

Он задумался.

— Не уверен, — ответил наконец. — Но слышал, что он отправился в столицу к сыну.

Это показалось мне странным. Мистер Эдгар проработал у нас много лет — и вдруг, одним днём, исчез.

Я сразу взобралась в седло. Уилл слегка удивился.

— Вы… собираетесь далеко? — всё-таки спросил он, придерживая лошадь.

— Достаточно, — ответила я, не глядя.

В этот миг мне показалось, что где-то за домом хлопнула дверь, и я резко натянула поводья.

— Спасибо, — бросила я на ходу, направляя лошадь к выходу из амбара.

Если меня хватятся — это случится уже после. Сейчас имело значение только одно: успеть. Путь до дома Мириэль был неблизок.

К столице я подъехала, когда солнце уже клонилось к западу. Камень под копытами звучал гулко — непривычно после мягкой дороги. Руки продрогли; кобыла шла всё тяжелее, и её усталость передавалась мне. Я невольно обрадовалась, когда впереди показалась усадьба де Вейров.

Во двор я въехала, когда он уже был полон движения. У ворот теснились кареты: лакеи помогали гостям спускаться, звучали голоса и смех. Окна первого этажа светились густым тёплым светом — дом принимал гостей.

Я резко натянула поводья. Появиться так — в дорожной одежде, с растрёпанными мыслями — значило привлечь слишком много внимания. А я приехала не за этим.

И направила лошадь в обход — туда, где располагались хозяйственные постройки.

Оставила её под присмотром конюха, не задавшего ни единого вопроса. Вероятно, день был слишком суматошным, чтобы удивляться ещё и этому.

Я притаилась у стены флигеля, откуда двор просматривался целиком. У бокового входа стоял мужчина — с тем же спокойным разворотом плеч, что и у Мириэль. Анри де Вейр. Похоже, он разговаривал с кем-то из гостей.

Понимая, что это лучшая возможность войти незаметно, я дождалась, пока мужчины обменяются любезностями, и сразу направилась к нему.

Заметив меня, Анри в изумлении поднял брови. Я молчала, давая ему время узнать меня.

— Эвелин?.. — произнёс он так тихо, будто не верил собственным глазам.

Он быстро взглянул куда-то поверх моей головы — и снова на меня.

— Ты… приехала одна?

— Здравствуй, Анри, — сказала я так, словно мой внешний вид был самой обычной вещью на свете. — Рада тебя видеть.

Я улыбнулась как можно дружелюбнее и этим, кажется, лишь усилила его замешательство.

Анри ответил рассеянной улыбкой, всё ещё пытаясь осмыслить увиденное.

Пока он не начал задавать вопросы, я поспешила заговорить: — Ты не мог бы помочь мне… — сказала я чуть смущённо, — увидеться с Мириэль без посторонних глаз?

Он уже открыл рот, чтобы что-то спросить, но вместо слов глубоко вдохнул и позволил напряжению уйти с лица.

— Что ж… — сказал он наконец. — Иди за мной.

Я знала: на него можно положиться. Он всегда был таким — особенно когда дело касалось его сестры.

Мы свернули за угол, где он подозвал одного из слуг.

— Проведи мисс через служебный коридор в комнату Мириэль.

Слуга кивнул и вежливо указал мне жестом следовать за ним. Когда мы свернули в узкий проход, шум приёма остался позади — словно за закрытой дверью.

В комнате Мириэль я позволила себе расслабиться. Стоя у камина, протянула ладони к огню, чувствуя, как он медленно возвращает чувствительность пальцам. Одежда хранила холод улицы, а внутри меня всё дрожало, будто я всё ещё была в седле.

Я едва успела перевести дыхание, когда за дверью послышались быстрые шаги.

Дверь распахнулась.

— Эвелин?!

Крик сорвался в визг радости. Мириэль влетела в комнату и в ту же секунду обхватила меня за шею, прижав так крепко, что я забыла как дышать.

— Ты решила устроить мне сюрприз? — она смеялась и говорила одновременно. — Я думала, ты не приедешь…

Она отстранилась и оглядела меня.

Сапоги в дорожной пыли. Одежда смятая, лишённая всякой нарядности. Я почти была уверена, что и лицо едва ли чище.

Её глаза округлились.

— Что происходит?

Я посмотрела на себя — и вдруг рассмеялась.

Мириэль всё ещё смотрела настороженно, пока я заливалась смехом, вспоминая весь путь, который проделала к ней.

— Тебе лучше присесть, — сказала я беря себя в руки. — Я всё объясню. Только… дай мне сначала немного согреться.

Она колебалась лишь мгновение — затем кивнула, не сводя с меня глаз.

Я устало опустилась на пол у камина, боясь потерять его тепло. Мириэль помедлила, потом осторожно подобрала платье и присела рядом.

Собравшись с мыслями, я попыталась рассказать, как между мной и Леоном дошло до близости и что произошло на следующий день. Я говорила спокойно, но голос приходилось буквально вытаскивать из себя.

Она слушала напряжённо — не осуждая; лишь однажды тихо втянула воздух. Но когда я дошла до его визита, её лицо резко изменилось.

— Он что сделал?.. — переспросила она.

Мириэль поднялась.

— Свалился как снег на голову… — пробормотала она себе под нос. — В самый уязвимый момент твоей жизни.

В её голосе звучало ясное, почти злое возмущение. Она прошлась по комнате, пытаясь осмыслить услышанное.

Я обречённо вздохнула.

— Мне стоило догадаться, что поражение для него недопустимо.

Мириэль резко обернулась.

— Он же не на поле битвы, — произнесла она с явным упрёком.

Я поднялась на ноги.

— Прошу… если Леон появится сегодня, помоги мне поговорить с ним.

Она бросила на меня недоверчивый взгляд и подошла ближе.

— Неужели ты рассчитываешь на его совесть?

Я пожала плечами.

— Ну… я хотя бы попытаюсь.

Мириэль взяла мои ладони.

— Послушай, — сказала она уже иначе. — Когда я обещала помочь, я не шутила.

Я опустила глаза.

Конечно, Кассиан мог бы остановить Леона. Но слухи — вряд ли.

Мириэль шумно выдохнула и вдруг решительно встряхнулась.

— Хорошо.

Она направилась к шкафу, распахнула дверцы и перебрала несколько платьев — уверенно, как человек, привыкший принимать решения.

Я слегка растерялась от того, как быстро она перешла к делу.

— Вот, — Мириэль вытащила тёплое, но нарядное платье. — Леон уже здесь, среди гостей.

Она оглядела меня с лёгкой усмешкой.

— Ты же не думала встретиться с ним в таком виде?

Мы вошли в парадный зал вместе, и шаг Мириэль звучал уверенно, в отличие от моего внутреннего состояния.

Я не могла понять, что чувствую сильнее: злость на всю ситуацию, в которой оказалась, или тревогу перед неведомым будущим.

Перед нами развернулась пёстрая картина: блеск тканей и украшений, собравшиеся группами гости. Свет ложился неровно, дробя лица на тени и отблески. Я различала силуэты, жесты, голоса, но не могла сразу распознать, кто есть кто.

Стоя рядом с Мириэль, я ощущала её как якорь — и всё же чувствовала себя странно обнажённой.

Она едва заметно шагнула вперёд и встала передо мной, перекрывая обзор.

— Он у парадных окон, — шепнула она, почти не шевеля губами.

Я взглянула через её плечо.

Леон стоял вполоборота к залу, среди господ, ведя оживлённую беседу — будто ничего не произошло.

— Мне… не хватит смелости подойти к нему, — прошептала я. — Пока вокруг него столько людей.

Мириэль быстро окинула зал взглядом, словно ища кого-то, затем взяла меня под руку.

— Идём.

Мы направились к арочному проёму, где Анри непринуждённо беседовал с двумя дамами. Завидев сестру, он извинился и шагнул к нам.

— Смею заметить, вы явно наслаждаетесь вечером, — шутливо сказал он.

Мириэль прикрыла губы пальцами.

— Какой наблюдательный, — хмыкнула она и жестом попросила его наклониться.

Анри удивился, но всё же склонился.

— Я буду тебе очень признательна, если ты как бы невзначай подведёшь Леона к нам, — прошептала она.

Он бросил взгляд в сторону гостей, затем вновь посмотрел на неё с иронией.

— А я вам не могу составить компанию?

Мириэль улыбнулась той самой улыбкой, которую он знал с детства.

— Ты составишь её мне, — мягко сказала она. — А Леон просто окажется рядом.

Анри усмехнулся, выпрямляясь.

— Боюсь, в этом вопросе моя помощь не понадобится.

Мы переглянулись, не понимая, о чём он говорит, как вдруг он уже кивнул кому-то позади нас.

— Вы не против, если я ненадолго украду мисс Эвелин? — раздался голос Леона.

Оборачиваясь, я постаралась удержать вежливое выражение — то самое, которое ничего не выдаёт.

У Леона это получалось явно лучше: он протянул мне локоть.

— Не возражаем, — ответил Анри, полагая, что участвует в каком-то забавном моменте.

Бросив на Мириэль многозначительный взгляд, я приняла его руку.

— Пройдёмся, — сказал Леон, уже разворачиваясь к галерее.

Мы шли молча, и в этой тишине что-то нарастало — будто слова уже шли нам навстречу, но ещё не решались выйти наружу.

Он остановился у лестницы, в тени пролёта, куда редко заглядывали гости. Я высвободила руку и вдруг ясно ощутила, как неуютно стоять спиной к уходящей вверх пустоте.

— Признаться, я удивлён, что вы здесь, — произнёс он негромко. — Не думал, что ваша матушка отнесётся к случившемуся столь… легкомысленно.

Я решила проигнорировать это замечание.

— Зачем тебе всё это? — спросила я прямо.

Леон посмотрел на меня с лёгким, почти снисходительным выражением.

— Похоже, вы всерьёз считали возможным провести со мной вечер — и на следующий день вести себя так, будто я был случайной забавой.

— Но я не испытываю к тебе чувств, — сорвалось у меня. — Так скажи прямо: чего ты добиваешься?

Во взгляде исчезла прежняя учтивость — осталась только холодная оценка.

— Покойный господин Лестер был к вам слишком снисходителен.

Во мне всё сжалось.

— Какое отношение ко всему случившемуся имеет мой отец? — в голосе уже прозвучало раздражение.

— Вы же понимаете, — продолжил он спокойно, — что вместе с ним исчезла та свобода, к которой вы привыкли.

Между нами повисла пауза, и я почувствовала себя слишком уязвимой.

— Эвелин, неужели вы не понимаете, — с досадой произнёс он. — Есть определённые правила, которым следуют все. И вы — не исключение.

Он говорил так, будто перед ним стояла несмышлёная девочка.

— Если ты считаешь благородством оставлять мне единственный выбор, то в этом нет чести.

Леон шагнул ближе, давя своим присутствием.

— Мне жаль, что вы не оценили моих намерений.

По коже пробежала неприятная дрожь. В этот миг я отчётливо поняла: его интерес — не любовь. Это что-то иное.

— Мой отец был «снисходителен ко мне», потому что видел во мне человека. Я сжала кулаки. — А ты предлагаешь мне роль.

Он наклонился ближе, вглядываясь мне в лицо.

— В тот вечер я был уверен, что пришёлся вам по вкусу.

Его близость на мгновение обездвижила, и лишь когда он потянулся ко мне, я пришла в себя.

Во мне вспыхнула злость — быстрая, жгучая. Я размахнулась. Леон перехватил мою руку прежде, чем я успела коснуться его лица.

— Я — единственный, кто может сохранить ваш… вольный характер. И вашу репутацию, — прошептал он.

Резко выдернув руку, я сжала запястье — кожа всё ещё помнила его прикосновение.

— Ты мне отвратителен, — процедила я сквозь зубы.

Слова вышли ровно, без дрожи, но рядом с ним мне стало трудно дышать. Я развернулась и пошла прочь, чувствуя на себе неприятную тяжесть его взгляда.

— Эвелин, — окликнул он.

Я не собиралась останавливаться, но шаг невольно замедлился.

— У тебя нет выбора.

Уже злясь на саму себя, я прошла мимо боковых дверей — туда, где начинался холодный воздух и запах ночи. Возвращаться на торжество не хотелось: мысль о свете и взглядах вдруг стала невыносимой. Попытка поговорить была бесполезной — я поняла это слишком поздно.

Шаги глухо отдавались по камню, пока я не вышла во двор и не направилась к хозяйственным постройкам.

— А ну постой, — окликнул меня голос.

Анри быстро нагнал меня.

— Куда ты собралась в таком виде?

Раздосадованная его появлением, я уже было открыла рот, но слов не нашлось. Мне отчаянно не хотелось, чтобы меня кто-то видел именно сейчас.

Он выдохнул, выпуская в холодный воздух белое облако пара, и покачал головой.

— Мириэль мне этого не простит, — сказал он с наигранной досадой, — если я позволю тебе уехать так.

Он встал рядом.

— Пошли.

Сгорая от стыда и мечтая лишь поскорее оказаться дома, я молча кивнула.

Анри велел подать карету и сам накинул мне на плечи тёплую накидку.

— Я распоряжусь, чтобы завтра твою лошадь пригнали обратно, — сказал он, помогая мне подняться.

Я села, избегая его взгляда.

— Передай Мириэль… что мне очень жаль, что я уехала, не попрощавшись.

— Не переживай об этом, — коротко ответил он.

На мгновение его взгляд задержался на мне.

— Это, конечно, не моё дело… Но я бы советовал держаться от Леона на почтительном расстоянии.

Стыд накрыл меня окончательно; лишь собравшись с силами, я подняла голову.

— Спасибо, Анри. Ты сегодня мне очень помог.

Он выгнул бровь, словно проверяя мою искренность, и коротко кивнул.

— Береги себя, Эвелин.

Закрыв дверцу, Анри подал знак кучеру — карета мягко качнулась и тронулась в темноту, унося меня прочь от света и от всего, что тянуло из меня силы.

Всю дорогу я терзала себя мыслями, не различая ни поворотов, ни течения времени. Мир сузился до мерного стука колёс и глухого, тяжёлого биения собственного сердца.

Я была готова выслушать всё — упрёки, холод, строгие слова, даже осуждение. Всё, что, как мне казалось, я заслужила.

И всё же где-то глубоко жила надежда: что Селин не обойдёт стороной не только мою ошибку — но и меня саму.

Когда карета наконец свернула к поместью, было уже далеко за полночь. Моё внимание притянули белые хлопья — они кружились в жёлтом круге фонаря.

Карета остановилась.

Я вышла — и снег тут же принял меня: ноги утонули по щиколотку, холод мгновенно пробрался под юбку и обжёг кожу.

Передо мной стоял дом.

Укутанный белым, словно его давно готовили ко сну. Окна молчали, и ни один огонёк не отзывался мне в ответ.

И всё же я знала: госпожа Лестер не спит. Она ждёт меня.

Снег оседал на волосах, делая меня частью этого белого, беззвучного мира. В ладонях он таял, стекая почти виноватыми каплями.

Дверь распахнулась и меня встретил холл, тонущий в полумраке. Из глубины дома ко мне тянулся тонкий луч света — как ладонь, предлагающая войти.

По стенам разлился голос — медленный, убаюкивающий.

Ветер спрячет звук из слов…

Я двинулась вглубь, следуя за голосом Селин. Тёмные панели тянулись вверх где потолок растворялся в тени, и лишь холодный блеск люстры — далёкий, как замёрзшая звезда — удерживал пространство от полного растворения.

Если кто уйдёт во мгле — Он останется во сне.

Она напевала колыбельную, которую я прежде не слышала — спокойно, почти ласково, будто коротая ночь в ожидании меня.

У дверей я помедлила.

Спи, пока дыханье есть…

Глубоко вдохнула, собирая в груди остатки решимости и толкнула створку.

Лишь обмолвишься ты раз — Лес утащит в тот же час…

Мягкий свет упал на меня, и я увидела её, сидящую в бархатном кресле.

Укутанная в шаль, она слегка повернула голову: — Я уже думала, ты вернёшься с рассветом.

Я остановилась в проёме.

— Прости меня.

Селин поднялась. В её лице не было ни гнева, ни осуждения — только спокойная мягкость.

— Не стой там. Проходи, — сказала она и направилась к серванту у дальней стены.

Растерявшись от её спокойствия, я прошла вглубь комнаты.

На низком столике, накрытом кружевной салфеткой, поблёскивал хрустальный графин. Рядом стоял почти пустой бокал — в нём дрожал янтарный отблеск вина, отражённый огнём камина.

Я осторожно опустилась на край кресла.

— Ты… не злишься на меня?

Дверцы серванта захлопнулись. Селин обернулась.

— Тебе тоже понадобится.

Она чуть повела гранёным бокалом в мою сторону.

Пальцы сами сжали тесьму на платье — я не понимала, чего ждать от этого разговора.

— Признаться, сегодня ты меня удивила, — сказала она, подходя ближе.

Она взяла графин и наполнила бокал ровной, уверенной рукой.

— Вскрыла ящик в кабинете…

Щёки вспыхнули от очевидности того, что это была я.

Селин потянулась ко второму бокалу.

— …и ушла через окно второго этажа.

В её голосе всё ещё не было упрёка. И именно эта мягкость казалась мне не к месту.

Она поставила графин и посмотрела на меня прямо.

— Это было смело, моя девочка.

Я чуть сощурилась, пытаясь разглядеть то, что пряталось за её спокойствием.

— С тобой никогда не угадаешь.

Она задержала на мне взгляд чуть дольше обычного.

— Я всё же ожидала, что ты будешь злиться.

Селин слегка приподняла брови — будто в искреннем, но сдержанном удивлении — и медленно опустилась в кресло рядом.

Я не отводила глаз от её безупречно спокойного лица.

— Не подумай, — начала я, — я не хотела сбегать. Просто… пыталась поговорить с Леоном.

Она на мгновение перевела взгляд на огонь; поленья тихо потрескивали.

— И как, получилось?

Я невольно сжала губы — вопрос был очевидно риторическим.

— Это была глупая затея…

Селин вздохнула — не тяжело.

— Эвелин, ты не глупа, — сказала она, повернувшись ко мне. — Наивна — да.

Я натянуто улыбнулась, так и не поняв, похвала это или упрёк.

В повисшей между нами тишине я набралась смелости задать вопрос, который не давал мне покоя: — Ты ведь не собираешься заставить меня принять предложение Леона?

Не меняя позы, Селин сделала короткий глоток вина.

— Нет. Этот мальчишка никогда не был мне по душе.

Она произнесла это так просто, что я на мгновение запнулась.

— А… слухи? — вырвалось у меня.

Её пальцы медленно повели вино по стенкам бокала.

— Это, — сказала она негромко, — уже не имеет значения.

— Да, что с тобой…

В груди вдруг стало пусто, и слова сами оборвались.

Она чуть наклонила голову.

— Эвелин, мне бы не хотелось, чтобы между нами оставались недомолвки. Поэтому, прежде чем я уйду на покой, давай проведём это время как мать и дочь.

Её признание застало меня врасплох.

Во мне вдруг вспыхнуло горячее, щемящее чувство — на миг я даже забыла вдохнуть. Она говорила так, как я мечтала годами: без той невидимой черты, за которой я всегда чувствовала себя гостьей.

И вдруг я оказалась по эту сторону.

— Позволь мне сказать тебе кое-что.

Я уже не знала, что думать. День оказался слишком длинным, и мысли больше не выстраивались в стройные объяснения.

— Хорошо… — выдохнула я.

Откинувшись на спинку кресла, я позволила себе этот краткий миг покоя и взяла бокал, принимая её предложение.

— Прошло не так много времени с тех пор, как Элиот покинул нас.

Я отвела взгляд — говорить об этом всё ещё было больно.

— Твой отец, — продолжила она мягко, — слишком хорошо понимал, в каком положении оказываются молодые женщины, едва они выходят за пределы родительского дома.

Мои пальцы сами приподняли бокал. Губы коснулись вина — скорее из потребности притупить память, чем из желания пить.

— Он хотел, чтобы ты чувствовала себя защищённой от условностей, которые неизбежно накладывает общество.

Селин на мгновение замолчала: этот разговор, видимо, давался ей не легче, чем мне.

— Элиот искренне верил, — сказала она тише, — что однажды ты встретишь человека, который будет относиться к тебе с той же осторожностью и заботой.

Нос защипало от подступающих слёз. Я сделала ещё один — уже более глубокий — глоток, надеясь утопить в нём накатившее, не давая ему прорваться наружу.

Вино скользнуло по горлу, оставляя после себя не тепло, а странную, почти незаметную лёгкость.

— Мне всегда было интересно, — произнесла Селин после паузы, — как он понял бы, что передаёт тебя именно в те руки.

Она глубоко вздохнула — так, будто медленно развязала тугой узел внутри себя. На мгновение её плечи опустились, а лицо утратило привычную собранность.

— По моему опыту, — продолжила она, — иногда и годы не дают узнать истинных намерений человека.

Я рассеянно водила пальцем по холодному стеклу; её голос словно плыл надо мной.

— Ты ведь уже выбирала сама, — тихо заметила она. — И чем это закончилось?

Её взгляд задержался не на моём лице, а ниже, там, где покоились мои руки.

— Нолан был добр к тебе. Но он не был готов нести за тебя ответственность.

Горечь поднялась к языку — уже не только от вина. Я сделала ещё глоток, пытаясь смыть это чувство.

— А теперь в твою жизнь вошёл Леон — с требованием, а не с заботой.

Она медленно опустила свой бокал на столик.

— Безупречный снаружи. И слишком неосторожен, когда дело доходит до чувств.

Голова вдруг потяжелела — как если бы чья-то ладонь мягко легла на неё. Я моргнула, пытаясь прогнать это ощущение, но мысли начали ускользать; их становилось всё труднее удерживать на месте.

— Такие мужчины умеют быть убедительными — особенно с теми, кто ещё учится различать их настоящие намерения.

Она умолкла, и в этой паузе плечи налились странной тяжестью, будто платье стало на несколько фунтов тяжелее. Я попыталась удобнее устроиться в кресле — и с тревожным удивлением заметила, что тело перестаёт меня слушаться.

— Но в нашем обществе это не делает тебя ни жертвой, ни оправданной…

Селин чуть подалась вперёд.

— Элиот был хорошим отцом, — сказала она сдержаннее, — однако его любовь сыграла с тобой злую шутку.

Я попыталась вдохнуть глубже — грудь поднялась неохотно.

— Подожди… — вырвалось у меня; голос прозвучал едва слышно.

Мои пальцы словно разучились сжиматься. Ладони налились холодной тяжестью — кровь в них замедлилась.

Потянувшись поставить бокал, я не удержала его: он выскользнул из ослабевших пальцев прежде, чем коснулся столика.

Звона разбитого стекла не последовало. Госпожа Лестер перехватила его раньше, чем он упал.

— Мне плохо… — прошептала я.

Она смотрела на меня сосредоточенно, почти не двигаясь, и слишком медленно, с какой-то пугающей аккуратностью, поставила бокал обратно на столик.

Что-то холодное сжалось в груди — тихое, вязкое предчувствие.

— Всё могло бы сложиться иначе, — сказала она, — если бы ты думала о последствиях прежде, чем отдавалась чувствам.

Я попыталась подняться — резко, почти в отчаянии, — но комната качнулась, будто кто-то сдвинул её в сторону. Тело накренилось вперёд, и я рухнула на ковёр, почти не чувствуя удара.

— Этим поступком ты связала мне руки.

Онемение расползалось по губам, делая их чужими и непослушными.

— Что ты… мне дала?..

Селин поднялась.

Её шаги были негромкими — почти заботливыми. Она нависла надо мной, заполняя собой весь оставшийся свет.

— Ты сама сказала, что тебе было бы легче не просыпаться.

Я не видела её — только чувствовала, как близко она стоит.

Госпожа Лестер опустилась рядом. Её пальцы мягко убрали влажную прядь со лба — точно так же, как когда-то, когда я болела.

Сознание медленно ускользало. Я цеплялась за него из последних сил, пытаясь мыслями заглушить тяжёлое биение сердца, отдававшееся где-то в горле.

— Так спи, Эвелин, — прошептала она.

Её голос начал удаляться. Мир стянуло к одному-единственному удару сердца. Болезненному.

Ковёр под щекой был тёплым, будто дом всё ещё держал меня. Но я тонула в нём, не находя опоры.

Где-то далеко последовал ещё один удар — глухой, запоздалый.

Всё, что удерживало меня внутри, тихо отступило. Я ждала страха. Но он не пришёл. Он растворился раньше, чем я успела за него ухватиться.

Я проваливалась в пустоту, сливаясь с ней, теряя очертания, имя и мысль.

И в какой-то момент исчезло даже ощущение движения. Не осталось ни падения — ни меня.

Треск прошёл по комнате. Огонь в камине медленно оседал, сжимаясь до тёмных углей. За спиной госпожи Лестер воцарилась тишина — настороженная, выжидающая.

Дверь отделяла её от шагов — тяжёлых, неторопливых. Под редким скрипом половиц угадывалась вес — такой, что пол отзывался не сразу, с запозданием, словно принимал его неохотно.

Селин отстранилась от тела и подошла к двери с холодной точностью. Всё вокруг — включая то, что осталось позади, — перестало для неё существовать.

Она открыла дверь, не оглядываясь.

Деревянный сундук опустился на пол — медленно, с расчётом. Старый. Из тех, что годами хранились в кладовых и доставались лишь в особых случаях. Он казался слишком массивным для этой комнаты, почти чужеродным.

Где-то под крышей прошёлся ветер и затих.

Мужчина в простой дорожной одежде надавил большим пальцем на костяшку — тихо хрустнуло.

Он склонился и без слов поднял то, что лежало на полу. Легко — как поднимают куклу. Руки безвольно свесились; тело покорно приняло чужие движения.

Уложили внутрь без спешки, подогнули край юбки, чтобы он не мешал. Крышка опустилась; петли глухо щёлкнули — и сомкнулись.

Селин встала перед сундуком. Когда мужчина выпрямился, она уже смотрела ему прямо в глаза.

— Вернёшься в последний раз — и получишь остальное, — произнесла она ровно. — После этого исчезнешь.

Взгляд задержался на её лице — настороженный, выжидающий.

Он прочистил горло.

— Так… насчёт того, о чём договаривались… — начал он осторожно. — Те бумаги больше никого не заинтересуют, — перебила Селин.

Его плечи, до этого напряжённые, заметно опустились.

— Вы слишком… великодушны, госпожа, — сказал он негромко. — Я этого не забуду.

— Забудешь, — строго возразила она. — И останешься на свободе.

Он кивнул — уже быстрее, почти поспешно.

Селин добавила, не повышая голоса: — Не подведи меня. И я сдержу своё слово.

— За такую милость… — ответил он, — я сделаю всё, как обещано.

Мужчина взялся за боковые скобы и поднял сундук без рывков, удерживая вес ближе к телу — так носят груз те, для кого это дело привычное.

В дверном проёме он растворился вместе с ним. Селин проводила его взглядом. Затем, не спеша, подошла к высокому окну с тяжёлой рамой.

Она замерла. Словно часть обстановки, а не живой человек. Когда во дворе послышался скрип колёс, её взгляд скользнул вниз. Туда, где у служебного двора качнулась повозка и медленно покатилась прочь — тёмная, неприметная, будто часть пейзажа.

Госпожа Лестер смотрела, как снег ложится на дорожки — ровно, без спешки, стирая следы. И то, что здесь произошло.

Глава 13

Мириэль сидела рядом с матерью, сцепив пальцы, словно в молитве, и с напряжением смотрела на госпожу Лестер.

Между ними стоял низкий столик с нетронутым чаем.

Леди Эстель — женщина тихого нрава и хрупкого здоровья — держалась с привычной сдержанностью, будто сама эта комната требовала от неё осторожности. Она слегка подалась вперёд, подбирая слова с тем же тактом, с каким всегда старалась обходить острые углы.

— Примите мои соболезнования, госпожа Лестер, — сказала она негромко. — Я не смею даже представить, через что вам приходится проходить.

Мириэль резко повернула голову.

— Какие соболезнования? — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя одёрнуть.

Мать бросила на неё предупреждающий взгляд, но Мириэль уже смотрела на Селин с упрямой надеждой.

— Эвелин была у нас на приёме, — сказала она быстро. — Она не выглядела так, будто собирается бежать.… об этом даже речи не шло.

Селин подняла на неё взгляд — спокойный, почти сочувственный.

— Эвелин всегда была… порывистой, — произнесла она после короткой паузы. — Я надеялась, что с возрастом это пройдёт.

Мириэль покачала головой с возмущённым, но сдержанным непониманием. Взвешивая каждое слово, она заговорила осмотрительнее, стараясь не перейти границу: — Госпожа Лестер, при всём моём уважении… если бы Эвелин была влюблена в кого-то, она бы сказала мне.

Селин вздохнула — ровно, без надрыва. Даже пауза между словами была выдержана.

— Нолан вырос при нашем доме, — произнесла она спокойно. — Но я и представить не могла, что их привязанность окажется… настолько глубокой.

Мириэль напряглась, но промолчала.

Леди Эстель, заметив, как напряжение в дочери выходит за рамки дозволенного, мягко, но настойчиво увела разговор в сторону более существенного.

— Вы упомянули письмо… — сказала она. — Я надеялась: возможно, в нём было указано, куда Эвелин направляется?

В её голосе прозвучала надежда — та, что цепляется за любую возможность прояснить случившееся.

Селин медленно покачала головой.

— К сожалению, в своём письме она предпочла этого не сообщать. Я уже распорядилась проверить дорогу к столице — на случай, если она направилась туда.

Она на мгновение умолкла, затем подняла взгляд на Эстель.

— Если у вас есть люди, которым вы доверяете, — произнесла она сдержанно. — Я была бы признательна за любую помощь.

Леди Эстель выпрямилась.

— Эвелин для нас не чужая, — сказала она твёрдо. — Постоялые дворы и дорогу к столице стоит проверить в первую очередь. Если она была не одна, это не могло остаться незамеченным.

Селин благодарно кивнула.

Мириэль, до того молчавшая, на мгновение задумалась, затем подняла взгляд.

— Если позволите… — начала она вежливо. — Могу ли я увидеть это письмо?

Эстель резко повернулась к дочери. Терпение, до этого удерживаемое с трудом, наконец иссякло.

— Мириэль, — произнесла она с заметным упрёком. — Ты переходишь границы.

Она тут же обратилась к Селин.

— Прошу простить нас. Дочь слишком взволнована происходящим.

Затем, не повышая голоса, добавила, уже не оставляя Мириэль выбора: — Выйди. Тебе нужно немного остыть.

Мириэль побледнела, на мгновение растерявшись, и неохотно поднялась.

Прикрыв за собой дверь, она постояла в коридоре — внутри нарастало волнение, будто ей чего-то не досказали. Её не оставляло странное, вязкое чувство, что госпожа Лестер лжёт. Но зачем?

Она не собиралась здесь стоять. Свернула не к лестнице, а дальше — туда, где дом становился иным. Эти переходы она знала наизусть: когда-то они бегали по ним, смеясь слишком громко, пока их не разгоняли.

Ей всё время мерещилось, что из-за поворота вот-вот появится Эвелин — будто её тень, отголоском, всё ещё жила здесь. Но никто так и не вышел ей навстречу, и происходящее начинало казаться нереальным.

Мириэль притаилась у поворота, где из глубины дома тянуло тёплым воздухом и знакомыми голосами. Слова доносились ясно — без нужды прислушиваться.

— Я так и знала, — причитала миссис Элдер, — что этим всё кончится. Говорила ведь… говорила, что нельзя им так вольготно друг с другом.

— Не говорите вы так, — мягко возразила миссис Грин. — Нолан никогда дурного не замышлял. Он уважительный, тихий… да и к мисс Эвелин относился с почтением.

— Почтением! — вскрикнула миссис Элдер, закошлявшись. — Не смешите меня. Девчонка своенравная, вот и натворила дел.

Мириэль сжала пальцы, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, глухое несогласие.

— Я не оправдываю побег, — осторожно продолжила миссис Грин. — Это, конечно, поступок вопиющий. Но винить во всём Нолана… Он не из тех, кто стал бы уводить её тайком.

В напряжённом разговоре повисла пауза — будто все разом погрузились в размышления. Сердце Мириэль билось неровно от нарастающего ощущения, что что-то во всей этой истории не сходится.

— Странно всё это, — пробормотал Том. — Мистер Эдгар бы такого не допустил.

— Вот и надеемся, — тяжело вздохнула миссис Элдер, — что он их образумит и вернёт мисс Эвелин домой.

Она понизила голос, словно опасалась накликать беду.

— Только одному Господу известно, где она сейчас.

Мириэль осторожно сделала шаг назад, опасаясь, что её присутствие заметят.

Она допускала многое. Даже то, что Эвелин могла скрыть чувства к конюху, но одно не сходилось ни при каких обстоятельствах.

Леон.

Мириэль слишком хорошо помнила тот вечер — то напряжение, с которым Эвелин держалась. Это не было похоже на девушку, готовую сбежать, окрылённую любовью. Скорее — на человека, загнанного в угол.

Она вернулась к дверям гостиной прежде, чем мать заметила её отсутствие.

Когда карета тронулась, леди Эстель повернулась к дочери — словно намеренно откладывала этот разговор.

— Мириэль, — осторожно начала она. — Возможно, мне стоит что-то знать?

Мириэль сжала губы. Она боялась сказать лишнее, но молчать тоже не могла.

— В тот вечер… — она опустила голову. — Эвелин была обеспокоена совсем другими вещами.

Она осеклась, затем, убедив себя, что настойчивость Леона — не такой уж секрет и не навредит Эвелин, всё же продолжила: — Она хотела поговорить с Леоном.

Леди Эстель задержала на ней внимательный взгляд.

— А Леон тут при чём? — спросила она ровно.

— Он проявлял к ней знаки внимания. И это было единственное, что занимало её в тот вечер.

Мириэль осторожно посмотрела на мать и добавила: — Я не верю, что она сбежала с конюхом.

На лице леди Эстель мелькнуло лёгкое удивление. Она помолчала, словно взвешивая услышанное, но, не углубляясь дальше, мягко обхватила руку дочери в утешительном жесте.

— Не стоит спешить с худшими выводами, — произнесла она. — Пока нет оснований полагать, что случилось нечто серьёзное. — А если ты ошибаешься? — упрямо возразила Мириэль. — Если она не сбежала, а с ней что-то случилось?

Леди Эстель на мгновение сжала губы.

— Что ж, — сказала она после паузы, — мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы найти Эвелин. Пока рано строить догадки.

Слова матери скользнули мимо — успокаивающие, но не отвечающие на главный вопрос.

Мириэль сжала пальцы, словно удерживая эту мысль. Внутри всё уже сложилось: если Эвелин не сбежала — значит, её увели.

Дорога вымотала леди Эстель больше, чем она готова была признать. Почти не задерживаясь в холле, она направилась прямо к мужу с тем выражением лица, которое не допускало отсрочек.

Лорд Арден де Вейр не позволил тревоге задержаться в стенах дома. Он сразу отдал распоряжения проверить все места, где шаг молодой девушки мог остаться замеченным, а имя — оброненным вскользь.

Расспросы прошли по постоялым дворам, трактирам и шумным перекрёсткам столицы.

Но, не найдя в этих местах ни одной зацепки, поиски неизбежно привели к двери с латунной ручкой, затерянной между лавками и домами с потемневшими фасадами — туда, где слухи не ускользают сразу, а задерживаются в тепле, среди мягких кресел и чужих ушей.

Внутри царил приглушённый полумрак: зеркала ловили отблески огня, на низких столиках темнели бокалы, а воздух был густ от благовоний и негромкого смеха.

У стойки с потёртым, полированным деревом стояла дама с мягкой уверенностью в осанке. Живые глаза и слишком лёгкая улыбка выдавали привычку быть здесь хозяйкой. Она лениво склонилась к мужчине, который явно не принадлежал к числу здешних постоянных.

— Нечасто к нам заглядывают люди с таким серьёзным лицом, — заметила хозяйка, чуть склоняя голову. — Устали с дороги… или ищете чего-то особенного?

Мужчина снял фетровую шляпу и положил её на стойку.

— Скорее, кого-то, — ответил он ровно.

Дама приподняла бровь с живым, неподдельным любопытством.

— В таком случае вы по адресу. У нас многое находят… и ещё больше теряют.

Лёгкая улыбка скользнула по губам.

— Мужчину? Женщину?

Он склонился ближе — ровно настолько, чтобы его голос не ушёл дальше стойки.

— Молодую леди, — сказал он. — Недавно прибывшую. И, возможно, одну.

Хозяйка задумчиво постучала веером по ладони.

— В столице много молодых леди, — протянула женщина. — Особенно тех, кто предпочитает оставаться незамеченной.

— Она не из тех, кто легко теряется в толпе, — ответил мужчина. — Тёмные волосы. Спокойные манеры. Скорее наблюдает, чем говорит.

Колокольчик над дверью тонко звякнул. Молодой человек в тёмном пальто с безупречно завязанным галстуком прошёл вглубь, за полупрозрачные занавеси, скрывавшие ниши для уединённых бесед.

Хозяйка отметила его появление лишь краем глаза и тут же вернулась к разговору.

— С таким описанием, месье, — дама чуть сощурилась, — любая может показаться подходящей.

Мужчина понимающе кивнул.

— Речь не о даме, ищущей развлечений, — добавил он. — Скорее о девочке, оказавшейся не там, где ей место.

Улыбка собеседницы стала мягче — почти сочувственной.

— Такая бы не ускользнула от моего взгляда, — сказала она уверенно. — Я бы её запомнила.

Женщина уже собиралась отстраниться; веер в её руке нетерпеливо дрогнул — разговор, по её мнению, подходил к концу. Мужчина уловил это сразу.

— Она могла быть не одна, — добавил он спокойно, будто между прочим.

Хозяйка приостановилась.

— С мужчиной, — уточнил он. — Из прислуги. Молодой, крепко сложённый.

Веер постучал о ладонь — уже без прежней лёгкости.

— В таком случае, — произнесла она с оттенком сдержанного нетерпения, — им было бы разумнее держаться ближе к постоялым дворам.

Она окинула его быстрым, оценивающим взглядом — словно примеряя услышанное к собственным догадкам — и, чуть помедлив, добавила: — Но вы и сами это знаете. К сожалению, большего сказать не могу.

Мужчина едва заметно усмехнулся — скорее её смекалке, чем ситуации.

— Если что-нибудь дойдёт до вас… — произнёс он, — я буду признателен за весть. Возможно, загляну позже.

Хозяйка легко вздохнула, возвращая на лицо прежнюю, отработанную улыбку.

— Ну хоть выпейте, — сказала она. — Досадно отпускать человека с такими вопросами и совсем без утешения.

— Благодарю, — ответил он вежливо, — но не сегодня.

Он надел шляпу, коротко поклонился и направился к выходу.

Женщина ещё мгновение смотрела ему вслед. Затем медленно поправила волосы, будто стряхивая с себя чужое внимание, — и, скользя между столиками, направилась вглубь салона.

Там, за полупрозрачными занавесями, гость уже устроился на мягкой софе — слишком уверенно для случайного визита. Он не поднял головы, когда она вошла, лишь сделал неторопливый глоток из бокала, который держал уже какое-то время.

— Ты сегодня молчалив, — заметила хозяйка легко, присаживаясь рядом, почти вплотную.

Не спрашивая, она забрала у него бокал и сделала маленький глоток — скорее пробуя вкус, чем утоляя жажду. Виски обжёг язык, и на губах мелькнула улыбка.

— Пришлось подождать, — устало обронил он, пригладив волосы привычным, сдержанным движением. — У тебя сегодня щедрый вечер.

— Здесь всегда ждут, — отозвалась она. — Кто умеет — обычно получает больше.

Её пальцы скользнули ниже, ненавязчиво, будто случайно, и легли ему на колено. Он наконец посмотрел на неё — оценивающе.

— И что же за повод для такой щедрости? — спросил он. — Кто тебя задержал?

Собеседница пожала плечами и усмехнулась: — Пустяки. Очередная девчонка, сбежавшая из родительского дома.

Ладонь поднялась выше, легла ему на грудь — уже смелее, ближе, чем прежде. Под пальцами ощущалась твёрдость и полное отсутствие суеты.

— Такие всегда думают, что мир ждёт их с распростёртыми объятиями, — добавила она негромко.

Наклонилась ближе, и голос стал почти дыханием у его щеки: — Наверняка всё банально. Какой-нибудь юноша с правильными словами и обещаниями, от которых кружится голова.

Пальцы скользнули по его груди — проверяя, насколько далеко можно зайти. Он позволил этому длиться всего миг.

Затем накрыл её запястье своей ладонью — без резкости, но так, что движение оборвалось само собой. Другой рукой забрал бокал и отставил его в сторону.

— Обещания… — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Опасный повод для бегства.

Взгляд задержался на её лице с полной, сосредоточенной внимательностью. Воздух между ними уплотнился. Он наклонился ближе, сокращая расстояние уже по своей воле.

Её пальцы скользнули ему на затылок и сомкнулись в волосах, отливавших медью в полумраке, — уверенно, принимая эту близость как нечто само собой разумеющееся.

Дальнейшие слова стали лишними. Вернувшись домой уже к вечеру, молодой господин Харроу первым делом направился в кабинет.

Камердинер подал корреспонденцию и остался у двери, сложив руки за спиной.

Леон задержался у стола, быстро перебирая конверты: взгляд цеплялся за печати и почерк. Письма не вызывали интереса — до тех пор, пока он внезапно не замер. Бровь приподнялась едва заметно.

— Это всё, что пришло сегодня? — спросил он, не поднимая головы.

— Да, господин.

В этот момент дверь открылась.

Маргарет вошла в кабинет с привычной уверенностью. Тёмное платье подчёркивало её строгость.

Остановившись у стола, она бросила через плечо: — Оставь нас.

Камердинер поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Леон положил письма на стол, сел в кресло и, сцепив пальцы, выжидающе посмотрел на мать.

— Ты уже слышал новости? — сухо спросила она.

— Нет, — ответил он коротко. — Я только вернулся.

Уголки её губ дрогнули в почти удовлетворённой усмешке.

— Тогда ты узнаёшь первым, — сказала она с холодным удовольствием. — Твоя избранница исчезла.

Леон устало откинулся на спинку кресла.

— О ком ты говоришь? — Об Эвелин Лестер, — отчеканила Маргарет.

Он замер, вглядываясь в её лицо, словно решая, не играет ли она с ним.

— Что значит — исчезла? — в голосе прозвучала жёсткая требовательность.

— До меня дошли слухи… — сказала она с заметным презрением. — У неё был роман с конюхом.

Она скрестила руки на груди.

— Я предупреждала тебя. С её нравом от неё можно было ожидать чего угодно.

Леон усмехнулся — коротко, без веселья.

— Конюх? — переспросил он. — Это вряд ли.

Маргарет посмотрела на него с холодным удивлением.

— Об этом говорит вся столица. Её ищут с утра.

Он не ответил сразу. Пальцы задумчиво коснулись подбородка, будто он уже перебирал услышанное, взвешивая его на весах здравого смысла.

— То, что говорят, — наконец произнёс он, — не означает, что это правда.

— Ты снова её защищаешь, — губы Маргарет сжались в тонкую линию. — Даже теперь?

— Я не верю в плохо сложенные истории, — ответил он спокойно, поднимаясь. — Если бы она была увлечена кем-то другим, я бы заметил. Эвелин не из тех, кто умеет скрывать чувства.

Маргарет сузила глаза, когда он прошёл мимо неё.

— Ты считаешь себя знатоком её натуры?

Леон на мгновение задержался.

— Я считаю себя человеком, который видит, когда ложь не сходится с фактами. Если её не могут найти, значит, случилось нечто более серьёзное, чем романтическая глупость.

— Ты слышишь себя? — холодно спросила Маргарет. — Ты готов сомневаться во всём, лишь бы не признать очевидного?

Он отвернулся.

— Я готов поставить под сомнение любую версию, которая не выдерживает проверки.

— Леон, — строго окликнула она.

Но он уже не слушал и вышел, оставив её за спиной.

***

Мириэль притаилась у дверей малой гостиной — там, где лорд де Вейр и его сын с самого вечера сводили воедино итоги поисков, перебирая редкие зацепки, которые принёс этот день.

Она ждала.

Когда Анри наконец вышел, Мириэль затаила дыхание. Заметив её, он устало втянул воздух.

— Мириэль… — начал он, но тут же шагнул ближе и, взяв её под локоть, повёл дальше от гостиной. — Подслушивать — не лучшая привычка.

Она раздражённо высвободила руку.

— Я не подслушивала, — резко ответила она. — Я ждала тебя.

— У меня пока нет для тебя новостей.

— Ты был последним, кто её видел, — с надеждой сказала Мириэль. — Неужели ты не заметил ничего странного?

Анри продолжал идти вперёд.

— Она выглядела расстроенной, но не более. — И всё? — в её голосе прорезалось нетерпение.

— Кучер уверил меня, что высадил её у самого дома, — добавил он.

Мириэль хмыкнула, не скрывая скепсиса.

— Значит, по-твоему, она просто… сбежала?

Анри бросил на неё быстрый, сдержанный взгляд.

— Я понимаю твоё беспокойство. Правда. Но оно нам не поможет.

Он шагнул вперёд, явно намереваясь закончить разговор, но Мириэль обогнала его и остановилась прямо перед ним.

— Вы ищете не там, — сказала она резко.

Анри помедлил и убрал руки за спину.

— Где же, по-твоему, мы должны её искать? — произнёс он спокойно.

Мириэль сжала пальцы и тут же разжала их.

— Возможно… — начала она осторожнее, но затем выпрямилась. — Леон что-то знает.

Лицо Анри стало строже.

— Не стоит разбрасываться подобными словами, Мириэль, — сказал он наставительно. — Без серьёзных оснований такие обвинения недопустимы.

Она напряглась, словно наткнулась на глухую стену.

— Я не утверждаю, что Леон причастен к исчезновению, — упрямо произнесла она. — Я говорю, что Эвелин не сбегала. И уж точно не с конюхом.

Анри на мгновение прикрыл глаза.

— Леон, без сомнения, человек, привыкший к женскому вниманию, — сказал он сдержанно. — Но он не из тех, кто стал бы замешан в чём-либо подобном.

Мириэль закатила глаза — жест вышел почти болезненным.

— Ты меня не слышишь, — сказала она тише.

Анри положил ладонь ей на плечо — скорее удерживающим, чем утешающим и произнёс уже мягче.

— Мы найдём её. Этим занимаются люди, знающие своё дело.

Он слегка сжал её плечо.

— А тебе сейчас лучше пойти к себе.

Анри ещё мгновение стоял рядом, затем отпустил её и ушёл — его шаги быстро растворились в глубине коридора, и Мириэль осталась одна.

Слишком легко все приняли версию любовного побега — удобную и такую банальную. А для Мириэль происходящее выглядело иначе: резко, не к месту, будто чья-то чужая рука грубо перелистнула страницу.

Она прислонилась спиной к холодной стене. Взгляд скользнул к окну, за тяжёлой занавесью которого сочился лунный свет — бледный, осторожный.

День подошёл к концу, но тревога не ослабла. Напротив, она собиралась внутри, в плотный, настойчивый ком, требующий выхода.

Если здесь её не слышат — значит, нужен тот, кто услышит. Тот, чьё слово способно пролить свет туда, где остальные предпочитали закрывать глаза.

Она распрямилась и подошла к окну с упрямой, тихой решимостью выяснить судьбу близкой подруги.

За стеклом медленно падал снег — тяжёлые хлопья плавно скользили из тёмного неба. В лунном свете это зрелище казалось почти чарующим — и оттого ещё более пугающим, словно мир за окном не знал о случившемся и продолжал жить своей холодной, равнодушной сказкой.

Мириэль коснулась стекла кончиками пальцев.

— Где же ты, Эвелин… — прошептала она в тишину.

Глава 14

Ветер. Он завывал вдали, тянуще — будто звал, вытягивая из темноты.

Мысль попыталась сложиться — и рассыпалась, не успев обрести форму.

Я не сразу поняла, что чувствую. Что это мои лёгкие ищут воздух.

Первый вдох обернулся резким кашлем — до боли. Запахи накрыли разом: сырая ткань, пыльный холод и табак.

Чьи-то руки подхватили меня за плечи.

— Тише… тише, — сказал незнакомый голос. — Не дёргайся.

Свет качнулся — и вместе с ним всё вокруг. Внутри скрутило — тело сжалось, пытаясь вытолкнуть яд.

— Вот… — голос приблизился. — Сюда. Давай.

Перед лицом возникло ведро. Меня резко согнуло вперёд.

Горло свело судорогой — рвота вышла резким, болезненным толчком. Глаза наполнились слезами.

Чья-то рука легла мне на спину — неловко, неуверенно. Ладонь была тёплой. Слишком реальной.

— Не трогай… — вырвалось хрипло.

Рука тут же исчезла.

— Ладно, — быстро сказал он. — Прости.

Я тяжело дышала, стараясь не сглатывать — сил не было даже выпрямиться.

— Всё ещё тошнит? — спросил незнакомец.

Лицо передо мной было чужим, и всё же в нём было что-то знакомое — словно имя, застрявшее на кончике языка.

Мысли расползались, как мокрая бумага.

Вытерев рот, я замерла — взгляд зацепился за рукав. На мне было платье… платье Мириэль.

Мужчина опустился передо мной. Я отстранилась.

— Не бойся, — сказал он осторожно.

Я всмотрелась внимательнее: густая щетина покрывала угловатую челюсть, кожа на скулах — обветренная, в висках серебрилась седина.

Меня затрясло — сильно, неконтролируемо.

Попыталась подняться, но мышцы в ногах растаяли — колени подогнулись. Незнакомец не двинулся, но я чувствовала, как он наблюдает.

— Потихоньку, — сказал он. — Ты ещё слаба.

— Кто вы?.. — Голос прозвучал чужим.

Горло саднило. На языке горечь — кислая, как от вина, смешанного с чем-то… ещё.

Воспоминание скользнуло — тонкой нитью в темноте.

Тёплый дом. Селин. Бокал в моих руках.

— Мне что-то… — пробормотала я, больше себе, чем ему. — Подмешали в вино.

Я медленно подняла взгляд.

— Не знаю, чем вы так досадили госпоже Лестер, — произнёс он сдержанно. — Но мне было велено избавиться от тела.

Голос прозвучал жёстко, прямо в лоб — как выстрел.

Я покачала головой, сопротивляясь услышанному, но пульс уже гудел в висках. Перед глазами всё поплыло.

Одним резким движением мужчина шагнул вперёд и схватил меня за плечи.

Он смотрел настойчиво.

— Сейчас послушайте меня внимательно, — быстро сказал он.

Я словно окаменела — не осмелилась пошевелиться.

— Вам нужно переодеться. Сейчас же.

Он не стал ждать ответа — отпустил меня и отошёл к стене, схватил одежду со спинки стула и швырнул к моим ногам.

— У нас мало времени, — бросил он через плечо, уже отворачиваясь.

Я не двинулась. Голова пульсировала тяжестью. Резкий запах табака снова подтянул тошноту к горлу.

Шаги сместились к двери — он собирался выйти.

— Я… видела вас раньше.

Мужчина остановился, словно мой голос удержал его.

— Вы не ошиблись, мисс Эвелин, — произнёс он. — Я привозил в ваше поместье провизию и сырьё.

Я прижала ладони к лицу, пытаясь собрать себя воедино — вялость накатывала волнами.

— Вам очень повезло, что вы вообще остались в живых, — продолжил он спокойно, хотя в голосе сквозила сдержанная спешка. — Сейчас я рискую своей головой, просто находясь здесь. Помогая вам.

Он положил руку на дверную ручку.

— Поэтому… умоляю вас, — тихо добавил он. — Поторопитесь.

Дверь закрылась.

Дрожь не отпускала — противная, с тонким звоном в костях. Одежда передо мной казалась чужой, почти декорацией. Хотелось лечь обратно — в темноту и не думать.

Влажность ползла по коже, как болезнь, и руки сами опустились к полу.

В памяти всплывали образы: эта не к месту мягкость в её лице, бокал — будто предложенный по доброте, и тот миг, когда она смотрела на меня сосредоточенно, словно уже всё знала.

Я натянула штаны, затем шерстяную тунику — руки двигались, как сквозь тяжёлую воду. Поверх легла накидка, но дрожь не утихала; мне всё ещё было холодно.

У двери несколько секунд просто стояла, прежде чем потянуться к ручке. Всё происходящее казалось сном — как в горячке.

Мужчина ждал у порога. Не говоря ни слова, натянул на меня капюшон.

— Не поднимайте головы, — прошептал он. — И держитесь рядом. Если кто-то обратится к вам — говорить буду я.

Спускаясь по лестнице, я цеплялась взглядом за ступеньки, стараясь не оступиться — тело всё ещё ускользало из-под контроля.

Свет бил по глазам, звуки — по вискам. Мы прошли мимо столиков; голоса и стук кружек — всё сливалось в глухой фон. Когда дверь за спиной захлопнулась, солёный воздух осел в горле, обжигая грудь.

— Где мы?.. — вырвалось.

Он оборвал меня жестом.

— Молчите.

Мужчина схватил меня за локоть и потянул вперёд.

Мы свернули в переулок. Под ногами скользили каменные плиты, по бокам нависали фасады, заслоняя от ветра.

Я попыталась высвободить руку — он лишь крепче сжал локоть и ускорил шаг.

Не поспевая за ним, я оступилась и опустилась на колени.

— Соберитесь. Нам нельзя терять ни минуты, — резко сказал он, поднимая меня.

Я тяжело сглотнула.

— Куда… мы идём?

Он опустился — так, чтобы быть со мной на одном уровне. Тень от капюшона скрывала глаза, но голос звучал чётко.

— Это всё, что я могу для вас сейчас сделать.

Он замолк — словно надеялся, что я сама пойму остальное.

— Бежать, — сказал он наконец. — Как можно дальше. Так, чтобы даже слуха не осталось, что вы живы.

Мужчина быстро оглянулся и снова посмотрел на меня.

— Если хоть кто-то узнает… — челюсть у него сжалась. — Мне конец.

Внутри будто выбили последнюю опору, и я начала проваливаться куда-то в неизвестность, но, как за последнюю ступень, зацепилась мыслью за родное: за дом, за тех, кто был мне дорог.

В глазах защипало.

— Я не могу исчезнуть, — голос дрогнул. — У меня есть дом. Близкие. Я не могу просто уйти… ничего не сказав.

Он покачал головой — с тяжёлым, упрямым сочувствием.

— А он у вас ещё есть?.. — тихо спросил он. — Подумайте: чьё слово будет весомее? Уважаемой дамы с положением и властью… или юной девушки — без права голоса и защиты?

Он не давил, но тревога сквозила в каждом слове.

— У меня тоже семья. И я сейчас рискую всем — просто стоя рядом с вами.

Руки его медленно опустились.

— Я далеко не праведник… — произнёс он глухо. — Но и не палач.

Он остался стоять, не двигаясь — будто и сам не знал, что ещё сказать.

Я опустила голову, и редкие слёзы скатились по щекам. Грудь поднималась рывками — от странной тишины внутри, когда сердце уже не бьётся в полную силу.

…Мне всегда казалось, что я вижу больше. Думала: она не проявляет чувств — но чувствует. Что за этой отстранённостью живёт забота — просто не показная.

Я прикусила губу, но слёзы всё равно текли. Правда, которую я гнала от себя, теперь обнажилась — и резала до боли: я сама приписала ей роль, которой она никогда не просила.

— Не волнуйтесь.

Голова поднялась невольно.

— Есть один человек, — сказал он, — который сможет о вас позаботиться.

Слёзы всё ещё стекали по щекам тонкой струйкой, но внутри уже ничего не дрогнуло.

— Он живёт в северных землях.

Он бросил взгляд в сторону — будто сверяя время.

— Корабль скоро отчаливает. Нам нужно поторопиться.

Во мне всё вымерло. Ни страха. Ни надежды.

Лишь спустя мгновение я поняла, что он держит меня за руку. Воздух становился тяжёлым — тянуло солью и чем-то гнилым. Впереди послышался гул ветра, хлопки парусов.

Переулки закончились — и мы вышли к причалу.

Передо мной вырос тёмный корпус корабля, обшитый грубыми досками. Мачта качнулась, уходя в серое небо — тяжёлое, звенящее от холода.

Ветер приносил обрывки голосов — сдержанные, гортанные.

Мужчина сжал моё плечо — твёрдо, ненадолго.

— Обожди немного, — сказал он и шагнул в сторону.

Я смотрела перед собой.

Камень под сапогами был влажным, потемневшим от соли и времени. Внутри не шевелилось ничего. Ветер бил в щёки — холода я больше не чувствовала.

— Всё улажено. Тебе осталось только взойти на борт, — прозвучало рядом.

Я подняла глаза.

Столкнувшись с моим взглядом, он на мгновение замер. Затем коротко хлопнул меня по плечу.

— Бран Зорин, — сказал он. — Запомни. Он поможет тебе.

Он подвёл меня ближе и подтолкнул в спину.

У трапа стоял человек — грузный, с проседью в бороде. Тот едва кивнул — не столько мне, сколько самому факту встречи.

— Она очень стеснительная, — добавил мужчина с поспешной натяжкой. — Прошу… приглядите.

Капитан хмыкнул, разворачиваясь:

— Развлекать не обещаю. Но до берега довезу.

Меня вновь подтолкнули вперёд — уже настойчиво.

Доски качнулись под ногами.

На середине трапа я обернулась. Провожатый исчез — растаял в сизом мареве у причала.

— Не отставайте, — бросил капитан.

Мы поднялись на борт.

Суета сразу ударила по чувствам: силуэты, обрывки грубого смеха, запах пота и масляной вони, въедающейся в нос.

В глазах потемнело. Я почти не различала лиц, но всё равно продолжала идти.

Уже у кормы передо мной распахнули дверь.

— Прошу, — сказал капитан, пропуская вперёд. Он заговорил сразу, не теряя времени:

— Можете устроиться у стены. Там же, под лавкой — ведро. Других удобств нет.

Не дождавшись ни слова, ни жеста, продолжил:

— В моё отсутствие дверь будет заперта. Мужики тут… простые. Сами понимаете.

Я не шевельнулась. Просто стояла, пока не щёлкнул замок — ключ тяжело повернулся в скважине.

Прижав руки к груди, медленно опустилась на пол. Меня обволокла тишина. В ней что-то ползало и скреблось, разглядывая меня изнутри.

Качка мерно толкала стены — и время растворилось в этом движении.

Ко мне обратились лишь однажды:

— Вы не больны? — спросил капитан, окинув меня настороженным взглядом.

Я покачала головой, надеясь, что этого хватит, чтобы развеять его опасения, и он не счёл нужным вышвырнуть меня за борт, полагая, что я притащила на корабль какую-нибудь хворь.

Более он ко мне не обращался. Появлялся лишь изредка — сверял карты, делал пометки в журнале. Иногда спал в каюте, но и это не доставляло мне неудобств.

Понятия приличий стёрлись. Как и всё остальное.

Я будто исчезла. Растворилась в зыбком ритме качки, в хрипах ветра за переборкой.

В одну из ночей море билось в корпус — так, что казалось, оно пытается прорваться внутрь. Дерево стонало, трещало — вибрация шла по стенам, отзывалась в груди. Снаружи кричали, но голоса тут же срывались ветром.

Я подумала: если сейчас корабль пойдёт ко дну… всё закончится.

Но этого не случилось.

Потеряв счёт дням и не имея понятия, куда мы держим путь, я мучилась жаждой — сколько бы ни пила, во рту всё равно оставалась сухость.

Мысли не отпускали — возвращались, цепляясь одна за другую.

Голова раскалывалась от бесконечных попыток понять её. Если она так поступила со мной… любила ли она по‑настоящему моего отца?

Кожа зудела — навязчиво, не давая покоя. Снова. И снова.

Я расчесывала себя до болячек.

В какой-то момент разум сдался. Мысли рассыпались — и сползли вниз.

Тело ныло, липло к ткани — будто само отвергало себя. Оно больше не просило заботы. Только тянуло вниз — в желании исчезнуть в глубине под кораблём.

Даже боль стала чем-то фоновым, привычным, как рёв моря за стеной.

Когда послышались суета и лязг цепей, я приняла это за часть привычного гомона. Лишь спустя мгновение почувствовала глухой удар по корпусу. Качка стала редкой, неровной — и вскоре стихла, оставив странную неподвижность.

Я всё ещё сидела на полу, не отрывая взгляда от одной и той же щели в доске.

Дверь отворилась резко.

— Пора сходить, барышня. Мы прибыли.

Поднявшись на палубу, я словно ударилась о пространство. Свет хлестнул по глазам — на миг ослепив.

Ветер был наполнен не только сыростью, но и тяжестью самой земли.

Возвысив руку, капитан произнёс:

— Добро пожаловать на край света. В земли Ольвара.

Не дожидаясь формальностей, он тут же шагнул прочь — обратно к палубе, оставив меня одну.

Сквозь белёсую мглу передо мной простирались бескрайние просторы — дикие, неприветливые.

Я вдохнула неглубоко, насколько позволяли лёгкие, — и шагнула вниз.

Пристань казалась частью земли: продолжением сурового берега, выдолбленного временем, ветром и солью. Ветер трепал капюшон, колол уши. Вокруг начинался чужой, хмурый мир.

Меня будто выбросило на берег вместе с водорослями и обломками рыбацких сетей.

Вдоль настила тянулся ряд деревянных строений со смоляными крышами. Ни гербов, ни вывесок — только вырезанные в тёмном дереве символы.

Залаяла собака. Лодочник пнул её прочь, не обернувшись.

Под ногами больше не было знакомой почвы.

Мне нужен был хоть кто-то, кто поможет, пока я не пойму, куда идти. И кем теперь быть.

Сердце кольнуло.

Имя.

Я… не запомнила.

Паника накатила резко — ледяным уколом.

Я обхватила себя руками. Какое-то звучание дрожало в отголосках памяти, на самом краю сознания.

Брам… Брам Золин.

Это было всё, что сумел выдать воспалённый разум. Но я всё равно вцепилась в это — пусть без уверенности.

Осторожно подошла к старику — тому самому, что грубо прогнал собаку.

— Простите… — окликнула я.

Он нехотя поднял голову. Выцветшие глаза прошлись по мне цепко, с недоверием.

— Čo te treba?

Сиплый звук, вырвавшийся из его гортани, скользнул мимо ушей, не оставив смысла.

Он выждал миг. Сплюнул вбок — резко, как отрезал:

— Stoa, devka. Meren rabot ždan.

И, не глядя больше, вернулся к своим сетям.

Я осталась стоять — словно пригвождённая к месту. В его говоре угадывались отголоски знакомого… но всё остальное рассыпалось, как сухой песок сквозь пальцы.

У причала уже шла торговля: из ящиков перекладывали вялую рыбу, развешивали связки сушёной дичи.

Я держала голову низко, стараясь не привлекать внимания. И всё же взгляд цеплялся за каждое движение — за складки чужой одежды, за следы обуви на камнях. Казалось, где-то среди всего этого должен быть ответ.

Возле поддона с мехами стояли двое мужчин — переговаривались на низких тонах, глядя исподлобья. Под навесом сутулая женщина подливала из котелка что-то горячее в глиняные чашки — руки у неё были красные, потрескавшиеся, но двигались ловко, без остановки.

Я остановилась у края улицы, стараясь никого не задеть. Речь витала вокруг — жёсткая, с хриплым акцентом. Смысл ускользал; удавалось уловить лишь обрывки.

Мимо прошёл мальчишка с мешком угля — бросил короткий взгляд и тут же отвернулся.

Я присматривалась к прохожим, прикидывая, с кем заговорить.

Живот скрутило резко — боль полоснула под рёбрами. Следовало бы поесть… но сама мысль о пище вызывала отвращение. Я уже знала, чем это обернётся: ещё на корабле едва дотронулась до черствого хлеба — и тут же скорчилась от боли.

Да и при себе не было ни монеты.

Глаза зацепились за выцветшую вывеску — потёртую доску с выжженным клеймом.

Трактир.

Возможно, лучшее место, чтобы попытаться узнать хоть что-то.

Я шагнула вперёд — и едва не столкнулась с кем-то плечом. Поспешно склонила голову. Взгляд невольно упал на тяжёлые кожаные сапоги, потемневшие от талого снега.

Незнакомец отступил на полшага — слишком медленно, словно позволял пройти. Не задерживаясь, я прошла мимо, чувствуя, как его взгляд цепляется за спину.

И всё же у двери оглянулась.

Он стоял там же — заросший, почти одичавший. Угол его рта медленно пополз вверх — он знал, что я обернусь.

Я тут же толкнула дверь — она со скрипом поддалась, впуская внутрь струю ледяного воздуха.

По утоптанному полу быстро сновала девочка с копной русых волос, спадавших на глаза. Она ловко расставляла кружки перед немногочисленными посетителями. У закопчённой плиты орудовала крепкая женщина.

Я подошла ближе, не решаясь отвлечь её от работы.

— Dobren ranek, — неожиданно прозвучало сбоку.

Рядом возникла крохотная фигурка. С трудом дотянувшись, она поставила поднос на стойку. Глаза скользнули по мне с лёгким любопытством. Я кивнула, догадавшись, что это приветствие.

Женщина с багровым жаром на щеках повернулась к нам.

— Čegen telaš?

На миг я потеряла дар речи. Но, собравшись и стараясь говорить чётко, не слишком быстро — в надежде, что меня поймут, — произнесла:

— Я ищу одного человека.

Женщина вскинула брови — в её глазах мелькнуло изумление.

— Ardanka...

Она машинально вытерла ладони о фартук.

— Мы оттуда только купцов видим, — добавила она с заметным акцентом. — Что ты здесь делаешь, девочка?

Сердце вздрогнуло от неожиданной радости: услышать родную речь здесь, среди чужих голосов.

Я положила ладони на стойку, чтобы не выдать дрожи.

— Возможно… вы знаете человека по имени Брам Золин?

— Брам Золин… — повторила она медленно. — Впервые слышу.

Она наклонилась к стойке и строго произнесла:

— Meira, nestag jak.

Девочка, притаившаяся рядом, вздрогнула и поспешила прочь. Проводив её взглядом, хозяйка вновь повернулась ко мне.

— Пойди на торговые ряды, — сказала она уже на моём языке. — Там с утра собираются люди из деревень. Кто-нибудь да слышал.

Я уже миновала их раньше — сторонясь чужих лиц, закрытых, неприветливых.

Но выбора не осталось. Пришлось собрать остатки уверенности.

Торговые ряды тянулись вдоль пристани под низкими навесами.

Я подходила к людям осторожно, почти извиняясь за своё присутствие. Одни даже не дослушивали — отмахивались, будто от назойливой мухи. Другие лишь качали головой.

Голос постепенно садился. Слова теряли вес. Таяли прежде, чем успевали прозвучать.

Губы потрескались; соль щипала до крови. Ветер тянул полы накидки, пробирался под ткань, холодом ложился на кожу.

Даже собственная тень казалась лишней — слишком тёмной на этой светлой земле.

Что-то хрупкое внутри меня ломалось — тихо, без звука.

Я могу здесь просто исчезнуть. Раствориться в этом ветре, в этих голосах. И никто не заметит.

Мысль ещё не успела осесть, как что-то заставило меня поднять глаза.

У штабеля ящиков, в узкой полосе тени между грузом и навесом, стоял мужчина. Тот самый — я узнала его прежде, чем успела понять как.

Впалые щёки. И взгляд — с блеском чего-то нечистого.

Меня словно разом лишили кожи. Я тут же отвернулась.

Сделала вид, что ничего не произошло. Шагнула ближе к прилавкам — туда, где плечи соприкасаются, где можно раствориться среди чужих тел.

В груди стянуло — всё во мне сосредоточилось на одном: куда он двинется. Будто между нами натянули тонкую нить, и сколько бы я ни смещалась, она не рвалась.

Медленно переместилась ближе к группе мужчин у бочек, делая вид, что рассматриваю товар. Пальцы под накидкой сжались, удерживая дрожь.

Он всё ещё смотрел. Я знала это так же ясно, как чувствуют чужое дыхание в темноте.

Что-то тяжёлое опустилось на плечо — и я чуть не вскрикнула.

Лицо старухи возникло так близко, будто она выросла из воздуха.

— Bran… Zorin, — глухо произнесла она.

Сердце толкнулось в грудь.

Старуха прищурилась и ткнула костлявым пальцем в сторону торговых рядов. Я проследила за её жестом.

— Bran Zorin… oniŭ rozna.

Она снова похлопала меня по плечу — настойчиво, почти сердито — и указала на людей у ограждения, где топтались овцы.

Я поспешно поблагодарила её, не веря своим ушам. Боясь, что всё это — лишь игра воспалённого разума. И всё же шагнула туда — быстрее, чем позволяла усталость.

У самой изгороди двое мужчин горячо торговались.

Я подошла слишком близко. Слишком поспешно.

— Я ищу Брана Зорина.

Они словно споткнулись на полуслове. Торговец резко повернулся и что-то бросил — грубо, раздражённо:

— Co miasz? Ne vidiš — torh!

Смысла я не уловила, но тон был ясен. Ко мне повернулся мужчина в тяжёлой шубе. Под меховым воротом проступила тяжёлая линия челюсти:

— Vedé etak.

Голова загудела.

— Пожалуйста… — выдохнула я, делая шаг ближе. — Мне нужно к нему.

Слова повисли между нами — беспомощные.

Рядом стоял юноша. Он смотрел внимательнее — дольше остальных. Наклонился к мужчине, почти касаясь плечом его шубы, и быстро сказал что-то:

— Oče, ona'z nami. Prosit.

На меня упал тяжёлый взгляд — из-под иссечённых морщинами бровей.

— Po lesam…

Овцы фыркнули, ударились боками о доски.

— Ži tora. — глухо произнес он.

И указал широкой, огрубевшей рукой туда, где стояла телега, запряжённая лошадью.

Слов я не разобрала — но смысл проступил сквозь шум в ушах. Он не отказывает. Кивок вышел слишком быстрым, слишком благодарным.

Мужчина снова повернулся к торговцу, будто ничего не произошло.

А я пошла к телеге — чувствуя, как под коленями дрожит земля.

Деревянные колёса вмёрзли в грязь, лошадь переступала с ноги на ногу, выпуская из ноздрей пар.

Я стояла чуть поодаль, не решаясь опереться — будто и телега могла отвергнуть меня. Мужчины ещё торговались. Голоса то повышались, то стихали.

Наконец один из них коротко махнул рукой.

Овец по одной вывели за ограждение. Они упирались, копыта скользили по насту. Их подняли, подтолкнули внутрь. Доски глухо приняли вес.

Закутанный в шубу мужчина хлопнул ладонью по борту, будто проверяя его, затем обернулся ко мне.

— No, właź.

Стараясь не выдать дрожь, я ухватилась за борт — и перебралась внутрь. Овцы зашевелились, отступая.

Осторожно прижалась спиной к деревянной стенке, подтянула руки к губам, согревая пальцы дыханием. Телега дёрнулась — с хрустом вырвалась из земли — и тяжело покатилась вперёд.

Сквозь щели в попоне виднелось только белое — бескрайнее безмолвие. Снег тянулся до самого горизонта, сливаясь с небом. Порой в этой белизне проступали тёмные пятна — редкие деревья.

Колёса вязли. Скрипели.

Стараясь не вспугнуть овец, я прислонилась к боку одной из них. Шерсть пахла сыростью и сеном — но под ней было живое тепло.

Каждый толчок отзывался тупой болью — от неровной дороги, холода, от того, как долго приходилось сидеть, поджавшись к борту.

Свет тускнел. Белое становилось серым, пока сумрак не провалился в ночь.

Я закрывала глаза, пытаясь дать телу отдых, но сознание не проваливалось — лишь лежало на поверхности.

Где-то между вдохом и выдохом всё стало приглушённым. Будто мир накрыли плотной тканью. Границы расплылись — где заканчиваюсь я и начинается воздух, больше не различалось. Всё стало лёгким.

Чей-то голос прорезал тишину — резко.

И я снова упала — обратно. В тело.

Ткань попоны отдёрнули — юноша смотрел на меня выжидающе. Я осторожно поднялась. Ноги не сразу вспомнили, как держать вес.

Он протянул руку. Это заставило меня заколебаться — и всё же я позволила помочь себе спуститься.

Телега стояла на пригорке. Внизу темнели очертания деревни — несколько низких домов с покатыми крышами, редкие огни в окнах, дым, стелющийся по снегу. Всё казалось притихшим, сжатым в холоде.

— Nedleči, — бросил мужчина, державший поводья, и кивнул в сторону узкой тропы, уходящей вдоль леса.

— Stropy ne skręv. Na kraje tražiš vizbe.

Они смотрели, выжидая. Я поняла: им со мной не по пути. Раз указали на тропу — значит, идти недалеко.

Наст хрустнул под сапогами — слишком громко в этой тишине. Позади заскрипели колёса. Я обернулась. Телега уже катилась вниз — к деревне, где тускло мерцали редкие огни.

Мне же дорогу освещал месяц. Снег искрился под ним, словно рассыпанное стекло. Тёмная стена деревьев тянулась рядом — как молчаливые стражи, окутанные белой тяжестью. Было так тихо, что я слышала, как скрипит воздух в моих лёгких.

Ноги переставлялись сами — лишь потому, что я ещё не упала.

Глава 15

Шея уже не держала головы, сердце пропускало удары. Ещё шаг — и я просто упаду замертво.

Где-то сбоку тлел тусклый свет, он отразился искрой в моих потухших глазах.

Я повернула голову.

За низкой каменной оградой передо мной возник чёрный силуэт приземистого дома. Пологая крыша тяжело просела под снегом — но всё это могло быть лишь игрой воображения, последней насмешкой усталого сознания.

Страх моргнуть сковал веки: вдруг он исчезнет.

Мир качался, и я почти не чувствовала опоры под собой — ноги сами донесли меня к двери. Тёмной, с железной скобой вместо ручки, — я задержала дыхание.

Костяшки больно ударились о твёрдое дерево — стук вышел жалким.

Внутри что-то глухо ударилось, послышался шелест и короткий звон стекла.

— Kovos ža prineślo…

Слова всё ещё отдавались в ушах — я не была уверена, что они предназначались мне.

И всё же дверь поддалась толчку — неохотно, с протяжным скрипом.

Переступив порог, я замерла — печь, утопленная в кирпичную арку, задышала на меня тёплым золотом. Широкая спина, укрытая тяжёлой овчиной, нависала над столом; хозяин дома что-то перебирал, перекладывая в сумку.

Он обернулся.

В глаза сразу бросилась плотная борода; вьющиеся волосы спадали на лоб, смягчая резкость черт. Когда он выпрямился, я вдруг почувствовала себя полевой мышью.

— Бран Зорин?.. — неуверенно произнесла я.

Суеты в нём не было, но лёгкое напряжение в уголках глаз я уловила.

— Ты кто?

Воздух шумно вышел из лёгких — с облегчением.

— Эвелин… Эвелин Лестер.

Я замялась и всё же продолжила:

— Мне сказали… вы можете помочь.

Он помедлил, примеряясь к словам, затем присел на край стола.

— Кто мог тебе такое сказать?

Мой рот приоткрылся; жар ударил в лицо.

— А… — выдохнула я. — Он привозил провизию в наше поместье.

— В Ардане… — запнулась я. — К сожалению, не знаю имени. Мы не были знакомы лично.

Когда уголок его губ дрогнул, усы смягчили это движение. Бран слегка склонил голову — изучающе. Светлый взгляд оставался внимательным, с едва заметной насмешкой в глубине.

— Моё имя ты знаешь… — он чуть подался вперёд, опираясь о колено. — А того, кто его назвал, — нет.

Пауза легла между нами, плотная.

— Откуда такая уверенность, — продолжил он, — что я тот, кого ты ищешь?

Я прикрыла глаза; вдох вышел болезненным.

— А вы знаете кого-то ещё по имени Бран Зорин?

Брови сошлись к переносице — он что-то взвешивал и только потом заговорил:

— Не знаю никого за пределами этих земель, кто бы мог назвать тебе моё имя.

Пальцы сами сцепились — привычное движение, в котором пряталась моя смелость.

— Но вы говорите на арданском, и при этом никого не знаете?

Мы смотрели друг на друга мгновение.

— Да, — ответил он просто.

Ладонь сама прижалась ко лбу — влажному, как после долгого жара.

Бран хлопнул себя по колену — и я невольно вздрогнула.

— Всё. — Он поднялся. — Хватит.

Взял со стола сумку с широким ремнём.

— У меня нет на тебя времени.

Я отшатнулась, когда он прошёл мимо.

У двери на балке горел масляный фонарь. Он снял его с крюка и посмотрел на меня — ожидая, что я пойму намёк.

— Ступай отсюда.

Что-то внутри оборвалось.

Я схватилась за лицо — не в слезах, не в крике. Просто чтобы удержаться. Сил больше не осталось — ни слов, ни достоинства. Только пустота и страх оказаться снова в темноте, без крыши.

Слова не шли. Я долго собирала их, как крошки. Голос вышел сорванным:

— Прошу… мне больше некуда идти.

Пальцы дрожали — в напряжении, ловя каждый звук.

Скрипнули петли. Холодный ветер прокатился по полу и ударил в сапоги. Мысль о том, что меня сейчас выставят обратно в ночь, стянула горло.

— К моему возвращению, — произнёс он глухо. — Чтобы история у тебя стала складнее.

Я подняла голову.

Он стоял в проёме — тенью на фоне ночи.

— А если кто постучит в дверь, сама не открывай.

Взгляд — ровный. Холодный.

— Предлагай войти.

Я кивнула.

Бран отвернулся, и дверь тяжело закрылась. Дерево отсекло ночь и вместе с ней холод.

Ноги подогнулись сразу. Опустившись на пол, я словно ушла под толщу воды.

Тишина сомкнулась надо мной, вдавливая в холодный камень. Груз лёг на грудь, не давая расправиться лёгким: воздух входил короткими толчками и тут же обрывался.

Ткань стягивала так, будто меня обвязали ремнями, до тупой, тянущей боли. От меня тянуло затхлостью и потом, густо, почти осязаемо.

На мгновение показалось: если я сейчас закрою глаза — уже не поднимусь.

Глухой треск разрезал тишину, в которой я увязла.

Огонь лениво облизывал чугунные дверцы; рыжие отблески скользили по металлу, и в глубине очага что-то тихо осыпалось.

Дом оказался глубже, чем казался у порога.

Узкие окна, утопленные в толщу каменной стены, темнели глухо и неподвижно. Под ними тянулись полки — заставленные глиняными банками и маленькими пузырьками с густыми настойками.

Что-то лёгкое, как пыль, медленно опустилось сверху, и я невольно подняла взгляд. Под самым потолком висели связки трав — тяжёлые, густо собранные, спускающиеся вниз пучками. В них ещё теплился цвет — зелень лугов и тусклая лиловость вечерних цветов; они будто замерли на полуслове, сохранив в себе лето.

Я поднялась, не в силах оторваться.

Стебли переплетались и терялись друг в друге, разрастаясь над головой в дикий, заросший свод.

— Звяк.

Послышалось где-то сбоку.

У кирпичной арки, там, где камень уходил в тень, что-то изменилось: в стене проступила щель. Она едва заметно дрогнула, подалась — на толщину ладони. Сердце дёрнулось и провалилось вниз. Низкая, почти сливающаяся со стеной дверь приоткрылась, подтянув ко мне лёгкий холодок — дыханием.

Под самым потолком прошёлся сухой шелест — связки трав едва качнулись. Где-то в балках протянулся скрип, отозвавшись в другом углу.

Но я не отводила взгляда от узкой прорези.

Из неё сочилась густая, тягучая темнота — не дававшая покоя. Почти осязаемая — выжидающая, прислушивающаяся. Казалось, стоит вдохнуть громче, и тени бросятся на меня.

Сжав пальцы, я осторожно приблизилась. По ту сторону ничто не отзывалось.

Резко толкнула створку, проливая свет в тёмный проём — тени дрогнули и расползлись по углам.

В глубине, под низким потолком, зияло открытое окно. Деревянная рама дрожала на железной петле: сквозняк гнал внутрь тонкую пыль снега.

Пришлось привстать и осторожно потянуть её к себе — медленно, чтобы не сорвать петлю. Она протестующе скрипнула, дрогнула — и сомкнулась.

Снег перестал сыпаться — я огляделась.

Комната была тесной: у стены стояла тяжёлая деревянная купель, стянутая обручами; рядом — бочка, в которой покоилась тёмная вода.

Зуд прошёлся по телу — всё на мне доставляло дискомфорт. Трясущимися руками я стянула плащ и бросила его на край купели — ткань тяжело сползла вниз.

Взяла со стены ковш, зачерпнула воды и плеснула её в чашу на высокой лавке, затем опустила в неё ладони. Вода обожгла холодом, но я не отдёрнула рук.

Грубый кусок мыла нашёлся тут же — шероховатый, с трещинами по краям; почти не давая пены, оно скользило по коже, пока я упрямо тёрла пальцы, пытаясь смыть с себя грязь последних дней.

Снова зачерпнула, склонилась и, задержав дыхание, плеснула в лицо холодом.

Я тёрла щёки, лоб, виски — струйки стекали к шее, затекали в рукава, но я не останавливалась, пытаясь содрать с себя удушающее напряжение вместе с кожей.

Волна подступала к горлу, но выхода не находила — лишь жжение под веками и глухая пустота. Будто вынырнув, глубоко вдохнула и провела ладонями по волосам, приглаживая их назад.

Внутри стало тихо.

Что-то во мне держало оборону. Боль была — я знала это.

Она оставалась натянутой, как тетива, и я боялась: стоит ослабить натяжение — она сорвётся.

Дерево сново глухо отозвалось под самым потолком. Не оборачиваясь, взгляд скользнул к выходу. Сердце билось медленно — прислушивалось вместе со мной.

С мокрых прядей капала вода.

Кап. Кап.

Затаившись у двери, я осторожно выглянула. Ничего.

Только огонь в печи лениво потрескивал, осыпая угли. На столе лежал хлеб — несколько ломтиков, небрежно брошенных на льняную тряпицу.

Я сглотнула — горло болезненно обожгло сухостью.

Медленный, тянущийся скрип заставил поднять голову.

В глубине, из грубо тёсаных досок, тянулась лестница. Зажатая между балками, она уходила вверх — туда, где лежал сонный, неподвижный мрак.

Одна из ступеней тихо вздохнула — как под чьим-то весом. Дерево тянулось под тяжестью — медленно, почти лениво.

Потом — ещё.

Дыхание оборвалось.

Шаг спускался сверху, ступень за ступенью. Лестница оставалась пустой.

Следующая ступень.

Ближе.

Я невольно попятилась.

Скрип — уже у стола.

С криком метнулась к печи, едва не задев стол; кочерги и крюки над головой звякнули от резкого движения.

Жар очага обжёг бок, но я лишь сильнее сжалась — свет казался единственным, что могло отпугнуть то, что приближалось.

Я замерла, прислушиваясь к каждому шороху — к треску углей, к сухому вздоху балок, к тому, как в стенах гуляет ветер.

Но призрачный шаг исчез — словно его впитали стены.

Дом больше не шёл ко мне. Он просто дышал.

Обхватив колени, я уткнулась в них лбом. Тело едва заметно покачивалось, будто я всё ещё сидела на волнах.

Веки тяжелели, и я вздрагивала, выныривая из короткого, вязкого забытья. Жар, что ещё недавно жёг бок, ослаб, и камень медленно остывал, втягивая в себя остатки тепла — вместе с ним стихал и дом.

***

Где-то далеко, за стенами, что-то хрустнуло. Звук тянулся сквозь сон, сквозь толщу дремоты, не сразу обретая форму.

Я крепче обняла колени, стараясь согреться.

Снег под чьей-то тяжестью ломался с мягким, сдержанным треском. Что-то глухо коснулось дерева — воздух дрогнул, и сквозь закрытые веки проступил тёплый свет.

Голова тяжело приподнялась, всё ещё затуманенная.

Грубые кожаные сапоги вошли в дом, оставляя на камне тёмные следы от налипшего снега — на пороге стоял Бран.

Я резко поднялась, коснувшись ладонью печи — она уже остыла.

— Почему ты сидишь там?

Его голос разрезал моё вялое оцепенение.

Ясные глаза скользнули по чёрным дверцам очага. Он стряхнул иней со спутанных волос и двинулся в мою сторону тяжёлым, неторопливым шагом.

Я юркнула в сторону.

— Простите. Не уследила…

Бран задержался у стола, поставив на него фонарь.

— Я ничего не трогала, — поспешно добавила я.

Голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Широкие надбровные дуги опустились — взгляд из-под них потяжелел. Присев у печи он распахнул заслонку, сгрёб золу кочергой — без суеты.

— Ты не ответила на мой вопрос, — произнёс он, не оборачиваясь.

Пальцы сжали тунику — так я стягивала края плаща, прячась от ветра.

— Мне показалось, что в доме кто-то есть…

Сухие щепки треснули под его ладонью — я вздрогнула.

— Я испугалась, — призналась я.

Кремень лёг в руку уверенно. Металл резко скользнул по камню — чирк.

Огонь нехотя ожил, задышал в щепках, медленно набирая силу. Бран стряхнул с пальцев пепел и выпрямился.

— Это хоб.

Я непонимающе моргнула.

Он стянул с плеча сумку — грубую, из плотной кожи и опустил её на стол; внутри что-то глухо звякнуло.

— Обычный дух дома. Перебесится и уйдёт.

Затем направился к порогу, на ходу стягивая потемневшую от времени овчину.

— Вот как… — пробормотала я, пряча глаза.

Бран не походил ни на легкомысленного юнца, ни на тревожно-мнительного старика. По его манере держаться трудно было поверить, что он приписывает шорохи духам.

В нём скорее чувствовалась спокойная, прожитая уверенность — не та, что рождается из суеверий.

— Раз тебе некуда идти, — прервал он мои раздумья, — пойдёшь со мной в деревню.

Сказано это было устало, без нажима. Овчина коротко встряхнулась в его руках и легла на крюк у двери.

— Может, там найдётся, кто приютит тебя.

Я сжала предплечье — выбирать не приходилось.

Поправив рубаху, отлепляя её от влажной спины, он направился к лестнице.

— Думаю, что-нибудь найдётся для тебя из одежды.

Взгляд скользнул за ним: нога легла на первую ступень, доски тихо застонали под его весом.

— Тебе нужно помыться.

Жар тут же ударил по ушам; я сжала губы. Замешкавшись лишь на мгновение, последовала за ним.

Потолок здесь опускался ниже. Бран привычно склонял голову — казалось, балки не раз задевали его лоб.

В воздухе стоял свежий запах прохлады и сырых досок. Где-то в глубине, за переплётом чердачного окна, дрогнул слабый отблеск фонаря. Наверху нас встретила простая дверь, стянутая коваными петлями. Мы задержались у неё.

— Поищи там что-нибудь, — сказал он.

Я посмотрела на него, слегка смущённая его простотой.

Бран поднял руку, протягивая мне фонарь. Мягкий свет подчеркнул неглубокие морщины у его глаз — скорее след когда-то частого смеха, чем возраста.

— А я пока согрею воду.

Он уже разворачивался, направляясь к лестнице. Несмотря на немногословность, он всё же помогал мне.

— Бран Зорин, — окликнула я.

Пальцы дёрнулись к ткани по старой привычке, и я слегка склонилась перед ним.

— Благодарю вас.

Бран на мгновение замер — будто не знал, что делать с этой формальностью.

— Ну да… — коротко отозвался он и направился к ступеням.

Я провела ладонью по шероховатому дереву и осторожно толкнула дверь. Петли заскрипели с хрипом — словно прочищая горло после долгого молчания.

Из тёмной глубины треснувшего зеркала на меня смотрело бледное лицо — будто призрак, случайно пойманный в отражении.

Я отвела фонарь в сторону, позволяя мягкому свету разлиться по комнате. Под тонким слоем пыли угадывались очертания вещей — время медленно стирало их из памяти дома.

В углу у стены располагалась кровать с высокой резной спинкой; в изножье темнел сундук — всё было аккуратно, но забыто.

Приближаясь, я невольно сглотнула затхлый, пыльный воздух и опустилась перед сундуком — фонарь глухо звякнул, коснувшись пола.

По крышке шла простая резьба — переплетённые линии, сглаженные временем. Пальцы аккуратно подцепили её, поднимая.

Внутри лежало немногое: простая льняная сорочка, платье — грубоватое, но тёплое, шерстяные чулки, а под ними — аккуратно сложенный платок с тонким, когда-то ярким узором по краю.

Я медленно выпрямилась, прижимая находки к груди.

Переступив порог, остановилась и лишь потом осторожно прикрыла за собой дверь. Свет мягко качнулся в моей руке, выхватывая из темноты ещё одну — такую же. Взгляд задержался на ней. Нити паутины блеснули, как струны, удерживая дверь закрытой. В чердачном окне тлел ранний рассвет — ночь медленно уступала свои владения.

Тяжёлый медный котелок уже стоял на огне.

Бран сидел за столом, отламывая ломоть хлеба. Заметив меня, спросил:

— Ты голодна?

Я кивнула и подошла ближе. Запах хлеба ударил неожиданно резко.

— Не часто я принимаю гостей, — сказал он, отрезая ломтик сыра. Положил его на хлеб и протянул мне.

— Другого у меня нет.

Присев, я приняла угощение.

— И на том спасибо.

Он взял кувшин со стола и разлил молоко по чашам.

Есть с незнакомцем оказалось ещё более неловко, чем я могла представить, и всё же голод не оставлял выбора — я принялась за еду.

— Ну, — произнёс он, — что у тебя за история?

Кусок хлеба тут же застрял в горле. Я с трудом сглотнула.

Бран терпеливо ждал. Но сколько я ни пыталась — слова не шли.

— Для обычного побега… — бросил он. — ты как-то далеко забралась.

Пальцы сжались.

— Это не то.

Я взяла чашу, надеясь, что молоко протолкнёт сухой ком, застрявший в горле.

— Тогда что?

Он устало откинулся на спинку. Моё присутствие, казалось, доставляло ему лишние хлопоты.

Губы поджались — говорить это вслух не хотелось. Я посмотрела на него — с надеждой, что он поверит, и ясным пониманием, как это прозвучит.

— Вино, которым меня угостила моя мачеха… было отравлено.

Бран задержал на мне взгляд — внимательный, выжидающий. Вода в котелке забурлила — звук медленно нарастал, пока тишина не натянулась до предела.

— Она пыталась убить меня.

Что-то внутри меня сдвинулось — тихо, почти беззвучно — и уже не встало на место.

Он застыл с чашей в руке и так и не сделал глотка.

— Тот человек, что назвал мне ваше имя, помог мне бежать.

Бран медленно опустил чашу на стол, не сразу убрав руку: пальцы на мгновение задержались на её краю.

— Зачем ей это?

Я опустила голову — её холодность не была новой. Мысль о её браке с моим отцом скользнула следом — и оставила после себя тихий, неприятный укол.

Что, если он был не по её воле…

А когда он умер — притворяться стало незачем.

— Если не хочешь говорить — дело твоё.

Он поднялся, взял тряпицу и снял котелок с огня. Я осталась на месте, не зная, что добавить.

Больше мы не проронили ни слова — между нами тянулась неловкая тишина.

Когда всё было готово, я стянула волосы в узел и опустилась в воду. Двигалась торопливо — лишь бы скорее закончить.

Стоило ступить на камень, холод ударил в тело — до рези, перехватив дыхание.

Натянула на себя те немногие вещи, что удалось найти наверху. Пришлось втянуть грудь: одежда ясно давала понять, что принадлежала кому-то другому.

Бран не стал церемониться — мы почти сразу выдвинулись в деревню.

Облако пара сорвалось с губ и тут же растворилось в холодном воздухе. Я смотрела на следы — тёмные, чёткие в узкой тропе — и ставила ноги точно в них, надеясь облегчить себе путь.

Но даже здесь снег проваливался под ступнёй — по щиколотку.

Желудок неприятно тянуло; тепло подступало к горлу, и я сглатывала, стараясь не сбиться с шага.

Шорох сбоку привлёк внимание.

Из-за пригорка, взметая снег в пыль, выскочила лохматая дворняга. Хвост вилял так быстро, что сбивался с ритма, не поспевая за её радостью.

Влажный нос коснулся руки.

Она быстро обнюхала меня и, решив, что этого достаточно, подбежала к Брану, вскинув на него лапы. Он приветливо потрепал её по ушам.

Звонкий крик прорезал тишину, сорвав дворнягу прочь — туда, где низкие дома расползались по склону, с тяжёлыми крышами и кривыми каменными оградами между ними.

— Ты выглядишь нездоровой, — раздался его голос.

Я не ответила — боялась, что любое лишнее движение усилит подступающую дурноту.

Мы вошли в деревню, и снег под ногами сменился утоптанной землёй.

Румяные, со сбившимися набок шапками, дети гнали кур вперёд, увлекая за собой в этот шумный бег собаку, что встретила нас на пригорке.

Бран свернул к дому — не дальше прочих, но выпадавшему из общего ряда. Дверь перекосилась и просела в проёме так, будто вросла в него. Он остановился, поднял руку и постучал. Когда изнутри послышался голос, тут же отворил её.

Переступив порог, я не сразу разобрала, что внутри.

Потолок нависал низко, закопчённый у свода — от этого всё казалось сжатым. Очаг тлел тускло; свет цеплялся за потёртые края лавок, за медь и глину на полках, глухо поблёскивая в полутьме. По каменному полу он расползался неровными пятнами и терялся в тенях.

Всё выглядело обжитым, но неуютным — как место, где вещи знают больше, чем должны.

— Dabren, Bran, — раздался глубокий, хриплый голос.

У дальней арки полотно, свисавшее вниз, едва качнулось. Из-за ткани медленно выступила фигура, вытянулась в рост — слишком плавно, без звука.

Сгорбленная, сложенная временем, старушка вышла к нам — низкая, почти приземистая, с той неподвижной тяжестью, какой не бывает у живых. Бран коротко кивнул и что-то сказал — негромко, почти вполголоса. Слова прозвучали чуждо; я не уловила ни одного знакомого.

Лицо её терялось в полутени, но взгляд — острый, цепкий — уже держал меня.

— Присядь, — сказал он, указывая на стул у стены.

Заметив мою растерянность, добавил: — Она осмотрит тебя.

Старуха неторопливо отошла к каменному выступу очага; тяжёлая ткань платья двигалась с запозданием, не сразу поспевая за её движением. Замешкавшись, я всё же подошла к стулу и осторожно присела. От печи тянуло слишком сильным жаром — сидеть рядом оказалось почти мучительно.

Губы её чуть шевельнулись, но слова утонули в хриплом, сдержанном звуке.

— Что у тебя болит? — спросил Бран.

Я тяжело сглотнула, наблюдая, как она медленно закатывает рукава и опускает руки в чашу с водой.

— Меня мутит от еды.

Не поднимая глаз, старушка продолжала омывать пальцы с почти упрямой тщательностью.

— И вода… я не могу напиться.

Вытерев руки о фартук, она приблизилась. Глаза не задержались на мне — скользнули куда-то глубже, туда, куда чужой взгляд попадать не должен. Тонкие сухие пальцы уверенно перехватили моё запястье, и кожа под ними сразу стала тоньше, уязвимее. На мгновение показалось, что удары сердца уходят из меня — прямо в её ладонь.

— Re vak’ra.

— Просит открыть рот, — тут же отозвался Бран.

Она бесцеремонно взяла меня за подбородок и внимательно осмотрела. Я замерла, борясь с желанием отстраниться.

Затем сдвинула плащ, оттянула ворот и провела пальцем от ключицы к горлу.

— Что она делает? — не выдержала я.

Бран стоял чуть в стороне и уже отвернулся. Там, где прошлись её пальцы, поднялся зуд.

— Говорит, у тебя сыпь на шее. И ты обезвожена.

Та цокнула, бормоча что-то себе под нос, и отпустила меня. Подойдя к низкому ящику с множеством отделений, поманила меня пальцем. Когда я приблизилась, вложила мне в ладонь маленький мешочек.

Бран поблагодарил её, и я поспешно поклонилась вслед за ним, но он тут же добавил ещё несколько слов. В его голосе слышалась странная осторожность. Почти неловкость.

Что-то во мне сжалось.

Я смотрела на них, не сразу замечая, что затаила дыхание.

— Bran…

Старуха прищурилась, задержав на нём взгляд. — Oniŭ prišla k tobě.

И прежде чем он успел ответить, хлопнула его по предплечью. Заложив руки за спину, она медленно пошла к арке с полотном — будто нас здесь больше не существовало.

За порогом я с любопытством развернула мешочек. Внутри лежали тёмные кусочки — на вид почти как леденцы.

— Это поможет? — спросила я, перекатывая один между пальцами.

Бран не ответил. Я подняла на него взгляд. Он стоял вполоборота, глядя в сторону — туда, куда я не могла за ним последовать.

Затем моргнул — словно возвращаясь — и посмотрел на меня.

— Положи это под язык.

Я пожала плечами, не подав виду на его заминку, и послушно положила один под язык. Кислота резанула — так резко, что свело скулы.

Он чуть кивнул, словно этого и ожидал, и на мгновение сжал пальцы.

— Если хочешь… можешь пока остаться у меня.

Я прикрыла рот ладонью — глаза защипало, то ли от кислоты, то ли от его слов.

Оклик раздался со стороны дороги — негромкий, но резкий, словно зацепивший воздух.

К нам бежал юноша — в наспех накинутом, так и не подпоясанном тулупе. Лёгкий, подвижный, он почти вприпрыжку подскочил ближе.

Лицо показалось знакомым — мягкие черты, сбивчивый, торопливый взгляд. Лишь через мгновение я узнала его: он помог мне добраться сюда.

Почти на выдохе он обратился к Брану, мельком улыбнувшись мне. Тот сразу выставил руку — явно отказывая.

Я всё ещё боролась с кислым привкусом во рту, когда он шагнул ближе, настойчивее, раскрывая ладони в просьбе.

Бран тяжело вздохнул и повернулся ко мне.

— Нужно заглянуть в одно место.

Его слова — ещё недавние — всё ещё отзывались внутри почти незаметным теплом.

— Хорошо, — тихо ответила я.

Дома постепенно редели, дорога уводила в сторону, и вскоре мы подошли к двору — крепче и просторнее прочих.

Не останавливаясь, юноша повёл нас дальше, к широкому, распахнутому входу сарая.

Я задержалась у дверей. У порога лежал рыхлый ворох сена; рядом стояла глиняная миска с молоком. И внимания это бы не привлекло — если бы не лепёшки, брошенные рядом.

Из глубины доносилось глухое фырканье — тяжёлое, прерывистое. Бран направился к стойлу, туда, где свет от входа едва цеплял доски, из-за которых в полумраке стелился и медленно таял пар.

Крепко сбитый, с широкой грудью, вороной конь переступал с ноги на ногу, нервно дёргая головой — слишком резко для спокойного животного.

Юноша поспешно откинул засов и приоткрыл стойло. Тихо, сбивчиво успокаивая коня, накинул на него верёвку и вывел на свет. Когда дневной свет упал на него, конь дёрнул головой и тяжело переступил; грива была спутана, сбита в неровные, влажные пряди.

Шагнув ближе, Бран коснулся её. Лицо у него стало серьёзным, взгляд уже сместился — куда-то в сторону.

Обогнув коня, он прошёл дальше, к тёмному углу за оградой. Я невольно приблизилась и заглянула внутрь. Там, где доски темнели сильнее, он задержался. Провёл ладонью медленно, будто прислушиваясь; затем — дальше, вдоль стены, не отрываясь.

Он вёл рукой по древесине, прослеживая что-то от одного стыка к другому, ниже, к самому полу. Обошёл стойло неторопливо, словно собирая узор, который видел только он.

— Ты что-то ищешь? — с любопытством спросила я.

— Уже нашёл.

Выпрямляясь, Бран отряхнул руки и перевёл взгляд на юношу.

— Плесень.

Он вышел из стойла и задержался на шаг рядом с конём. Чуть склонив голову, удерживал внимание его хозяина на себе. Голос стал ниже — сдержанный, почти глухой, словно опасаясь, что у стен есть уши. Плечи юноши, ещё мгновение назад расслабленные, стянулись, и прежняя лёгкость исчезла.

Наблюдая за ними, я ощутила, как внутри поднимается необъяснимое волнение.

Резкий звук раздался у входа. Конь дёрнулся, вскинул голову и рванулся в сторону — почти вслепую. Но твёрдая рука перехватила верёвку, прежде чем тот успел вдавить меня в доски. Бран удерживал его, пока тот бился и тянулся прочь.

В проходе стоял мужчина — крепкий, будто вросший в порог. Осколки глины разлетелись у его ног; молоко медленно впитывалось в солому. Из-под низко нависших бровей проступал тяжёлый взгляд, сдерживающий рвущийся наружу гнев.

— Oče… — отчаянно выдохнул юноша.

Они заговорили на повышенных тонах.

Бран смотрел на них мгновение, затем тихо сказал мне:

— Идём.

Пристроившись позади, я почувствовала, как в тесноте сарая натянулся воздух — как перед грозой.

Когда мы проходили мимо, он смотрел на Брана — долго, с упрямым недоверием. Но тот и бровью не повёл — лишь вежливо поклонился.

Мы вышли со двора. Шум голосов ещё тянулся следом, но постепенно слабел, уходя в глухоту.

Тропа легла под ноги — узкая, притоптанная, уводящая в сторону леса.

Бран шёл чуть впереди. Его шаги ложились ровно, без колебаний; мои — следом, с лёгким запозданием. И между ними оставалось что-то лишнее — и это было не расстояние.

— Они помогли мне добраться сюда.

Я ускорилась, поравнявшись с ним. — Тот мужчина не показался мне таким… злым.

Бран не сбавил хода.

— Он не злой. Просто я ему не по душе.

Сказано это было ровно, без напряжения.

Я на мгновение замолчала, а затем всё же спросила:

— Тот парень — о чём он просил тебя?

Его взгляд скользнул по мне — коротко, словно проверяя, — и тут же ушёл в сторону.

— Это Ян, — сказал он после паузы. — У них уже какое-то время скот гибнет. Почти весь.

Он умолк, полагая, что этого достаточно. Я чуть подалась вперёд, пытаясь вернуть его внимание.

— И?..

Бран едва заметно повёл бровью — скорее от неожиданности, чем от недовольства, — и всё же продолжил:

— У вас в Ардане люди держатся богов.

— Здесь… — произнёс он медленнее, — верят в чудный народец, живущий по соседству.

— Чудный народец? — переспросила я, подстраиваясь под его ход.

— Ты наверняка слышала о них в сказках.

Я задумчиво опустила голову.

— Ты о тех существах, что в них встречаются?

Он кивнул и на мгновение скосил взгляд в сторону леса.

— Ян уверен, — продолжил он, — что они разгневали добрых соседей.

Плечи его чуть повело, будто стряхивая с себя что-то.

— Его отец считает иначе.

— Значит, он просто не верит в них?

Уголок его губ едва дрогнул.

— В Ардане все придерживаются заповедей?

Я неловко потупила взгляд и, чтобы не оставить между нами тишину, спросила:

— А ты что думаешь?

Плечи выровнялись — движение стало плавнее, мысли уже тянули его за собой.

— В гриве лошадей можно заметить косы — обычно это хороший знак.

Он говорил вполголоса, почти себе.

— Разгневанный хоб может путать гриву, — продолжил он, — но чтобы душить скот…

— Такого я ещё не видел.

Он замолчал, что-то прикидывая. Я невольно сбавила темп, наблюдая, как он уходит в свои мысли.

— Бран… откуда ты так много знаешь о них?

Он не сразу отозвался. Шёл дальше — ровно, пока шаг не замедлился; ещё мгновение — и он остановился.

Оглянулся через плечо.

Встретившись со мной взглядом, он ответил тихой, почти примирившейся улыбкой.

Глава 16

Тело едва шевельнулось — и ткань откликнулась сразу. Нежность шёлка скользнула по оголённой коже рук, медленно вытягивая сознание из сна. Перевернувшись на спину, я глубже утонула в подушке. Та мягко поддалась, принимая движение, словно ждала его.

Почти забытый уют укутал меня, и на мгновение стало слишком спокойно.

Веки дрогнули и распахнулись: надо мной тянулся тёмный свод, по краю которого угадывался резной орнамент балдахина. Каждая складка ткани, каждая тень, густая, неподвижная, проступала с пугающей чёткостью. Темнота не скрывала, она лишь делала всё резче.

Я попыталась поднять руку — но тело не откликнулось. Короткое замешательство осело в сознании.

Что-то едва уловимое витало в воздухе, делая его вязким.

Потом — толчок внутри. Я снова попыталась двинуться, сильнее, резче — ничего. Тело оставалось неподвижным, словно я больше не имела к нему отношения.

Тонкий аромат жасмина коснулся обоняния; паника подступила — холодно, разливаясь изнутри.

Неподвижная, как каменное изваяние, фигура нависла надо мной. Её руки сжимали подушку.

В следующее мгновение она опустилась мне на лицо, точно, без колебаний.

Воздух исчез.

Я рванулась изо всех сил, отчаянно пытаясь освободиться. Руки оставались тяжёлыми, метались внутри этого оцепенения, не подчиняясь мне.

Крик поднимался внутри — но не выходил, лишь глухое, сдавленное биение.

Я металась, теряя себя в отчаянном, беспомощном сопротивлении. И в тот момент, когда сил уже не осталось, резко вскинулась.

Воздух хлынул в лёгкие — жадно, с болью. Холодный пот лип к спине, будто кто-то только что держал меня в воде.

Темнота всё ещё окружала — но уже другая. Живая.

Коснувшись лица, возвращая себя, я ощутила под собой шероховатость простыни. Скошенный потолок нависал низко, узкое окно едва пропускало свет — взгляд скользнул по комнате и зацепил приоткрытую дверь.

Комната на чердаке, которую предоставил мне Бран, запиралась на защёлку, и всё же я снова проснулась с открытой дверью.

Сбросив одеяло, я поднялась с кровати и, не раздумывая, накинула первое, что попалось под руку.

Выйдя в проём, тихо спустилась по лестнице, стараясь не шуметь. Прошла всего неделя с тех пор, как я поселилась здесь, — и ни дня без странностей.

Скрипы и ночные звуки ещё можно было списать на старый дом. Но к ним добавились двери — те, что открывались сами, по собственной прихоти.

Подойдя к печи, откинула заслонку, разворошила угли кочергой и подбросила дров. Бран говорил: не обращай внимания — и шорохи исчезнут. Но по ночам дом будто требовал, чтобы его слушали, не давая уснуть.

Тяжело вздохнув, я выпрямилась и огляделась: на столе оставалась утварь, не убранная со вчерашнего. Прибрав её и стряхнув крошки, рука сама потянулась к метле, прислонённой к каменной кладке печи.

Сжав древко, я медленно повела метлой по полу — от стены к стене, выметая крошки из-под стола, собирая пыль и выгоняя её из щелей и углов. Нужно было держать себя в движении — иначе мысли начинали заполнять всё вокруг.

Взгляд зацепился за лавку под лестницей, устланную шкурами. Собирая их в кучу, я заметила длинный, слишком узкий ящик и с любопытством приоткрыла его — щели оказалось достаточно.

Внутри лежало ружьё: длинный ствол, простая ложа — ничего лишнего. В Ардене такие уже считались устаревшими.

В груди коротко сжало, и крышка тут же захлопнулась.

Я замерла, с усилием прогоняя поднявшуюся боль, затем подхватила шкуры и вышла на морозный воздух. Тщательно стряхнув их, вернула на место, натаскала воды в бочку, перемыла утварь.

Утро тянулось медленно; свет тонкой полосой лёг у окна, едва коснувшись стола — его ножки отбрасывали короткие, неуверенные тени. Мешок с крупой у дальней стены по-прежнему оставался в полумраке.

Подойдя к нему, развязала тесёмку и зачерпнула горсть — зёрна сухо пересыпались в ладони.

Рука ненадолго замерла над котелком; крупа медленно осыпалась на дно, мутя воду. Помедлив, добавила ещё и плавно повела ложкой, дожидаясь, пока вода отзовётся теплом.

Солнце поднялось выше; легло на стены, зацепило балки и наконец коснулось связок трав, высветив их ломкую, пыльную фактуру.

В лучах лениво кружилась пыль — золотистая, будто свет удерживал в ней что-то живое.

— Эвелин.

Я вздрогнула и подняла голову. Бран стоял на лестнице и коротко указал на котелок.

Пена уже поднималась, переливаясь через край.

— Ах—

Схватив тряпицу, быстро сняла котелок с очага. Каша осела не сразу, медленно опускаясь обратно внутрь.

— Доброе утро, Бран, — поспешно сказала я. — Доброе, — отозвался он.

Задержавшись на последней ступени, он провёл ладонью по лицу. Сон всё ещё держался в его тяжёлых, неторопливых движениях.

Я поставила котелок на камень и взяла ложку: каша оказалась слишком густой.

Подойдя ближе, Бран заметил моё замешательство.

— Что такое?

Ложка стояла почти горизонтально — он поджал губы, и кончики усов чуть дрогнули.

— Похоже, ты не привыкла готовить сама.

Пауза вышла короткой, но ощутимой. Я отвернулась.

— Не хочу слышать это от того, кто встаёт, как изнеженная девица.

Бран на мгновение задержал на мне взгляд и, будто что-то отметив, спросил:

— Ночные скрипы всё ещё мешают спать?

Сняв с крюка сковороду, я поставила её на огонь чуть резче, чем собиралась.

— Даже если игнорировать их, тише они от этого не становятся.

— Хобы помогают по дому, — негромко произнёс он. — Мы оставляем им угощения в благодарность. Но они не любят, когда их замечают.

С этими словами он наклонился к столу, достал с нижней полки корзину, на дне которой лежали яйца, и поставил её рядом со мной.

Я приоткрыла рот, подбирая слова, и, чуть разведя руками, всё же ответила:

— Этот, похоже, наоборот. Хочет быть замеченным.

Взяв яйцо, разбила его о край и вылила содержимое на раскалённое железо. Скрестив руки, Бран посмотрел куда-то вверх.

— Одно время он меня тоже доставал…

Я перевела на него взгляд, чуть приподняв сковороду, чтобы яйца не подгорели.

— Почему ты его не слышишь?

— Просто перестал обращать внимание, — пожал плечами он, отступая в сторону.

— Я думала… ты разбираешься в этом.

Тихо втянув воздух, я сняла сковороду с огня.

— Оставь у порога угощение — это должно его задобрить.

Бран опустился за стол, пока я подхватила плоский камень, придвинула его ближе к нему и поставила сверху яичницу, всё ещё тихо скворчавшую.

— Сегодня я отправлюсь в город. Вернусь только завтра.

Сев рядом, я молча посмотрела на него.

— Если хочешь, перед уходом отведу тебя к Брид, — сказал он, разрезая хлеб. — У неё дочь твоих лет. С ними тебе будет проще освоиться.

— Но как мы будем общаться?

Бран скосил на меня взгляд.

— Ты быстрее освоишь язык, если будешь чаще слышать речь.

Возразить на такую очевидную вещь было нечего. Потянувшись к кувшину, я налила себе молока. Поднесла кружку к губам, но вопрос всё же застрял внутри — и я тут же произнесла его:

— Откуда ты знаешь арданский?

Он заметно помедлил, прежде чем ответить.

— Я родился там.

Мои глаза невольно округлились.

— Но вырос здесь, — тут же добавил он. — Потому мало что помню о тех местах.

Немного помолчав, я задумчиво коснулась кончиками пальцев губ и всё-таки спросила:

— Мне любопытно… В этом доме раньше кто-то жил?

Он зачем-то поправил нож, хотя тот лежал ровно.

— Это длинная история… Расскажу как-нибудь в другой раз.

Заметив, как он глубже вдохнул, лишь кивнула.

— А пока давай есть, — сказал он.

Слегка смутившись собственного напора, я молча принялась пить молоко.

Мы ели в тишине — уже не такой неловкой, как прежде.

Когда с едой было покончено — скорее уже с обедом, чем с завтраком, — Бран, собравшись, вышел за порог. Я ненадолго замешкалась, быстро переложила кашу в миску и, прежде чем выйти, поставила её у входа — прямо на пол.

***

Из трубы дома, к которому мы подошли, тянулся дым — ровной полосой уходил в ясное небо.

Не успели мы приблизиться к двери, как та распахнулась.

Белокурые, как две капли воды, девчонки выскочили на крыльцо. С косами до пояса, в простых платьях, они взвизгнули так звонко, что у меня заложило уши.

Бран уже скрылся в проёме, а я только переступила порог, как меня тут же окружили. Дёргая за плащ и скача рядом, девочки наперебой заговорили на своём. От такого напора я невольно выставила руки.

— Я вас не понимаю…

Услышав мою речь, они переглянулись и вдруг сорвались с места, бросившись к узкому проходу, откуда тянуло теплом. Их голоса быстро становились глуше, растворяясь где-то в глубине дома.

Оставшись одна, я вдруг ощутила, как внутри неприятно качнулось. Ладони стали влажными; я пыталась отделаться от странного ощущения, будто нахожусь не на своём месте.

Моё внимание привлекло движение сбоку.

Не спеша переставляя лапы, мимо прошёл полосатый кот. У миски на полу он опустился и принялся лакать молоко; язык быстро скользил по поверхности, разбрызгивая капли по краям.

Наблюдая за этим, я невольно подумала: каша, оставленная у входа, вряд ли задобрит кого-то, кроме мышей.

Из проёма вышел Бран, пригнув голову; следом показалась женщина.

Осанка простая, без небрежности; волосы собраны, открывая лицо.

— Это Брид, — представил он.

На её губах появилась тёплая, мягкая улыбка. Я присела в реверансе, приветствуя её.

Женщина в изумлении раскрыла глаза — и тут же рассмеялась. От растерянности я сразу выпрямилась.

— Достаточно просто кивнуть, — негромко сказал Бран.

Не теряя времени, он подошёл ко мне и ободряюще положил руку на плечо.

— Не волнуйся. Брид присмотрит за тобой.

Не успела его рука соскользнуть, как я выпалила:

— Я буду ждать дома.

Лёгкая растерянность мелькнула на его лице; он чуть качнул головой, почти смущённо.

— Вернись до того, как стемнеет.

Дверь за ним закрылась, оставляя меня среди незнакомых голосов. Женщина поманила рукой, и я шагнула следом за ней.

Внутри всё было как-то тесно и сбито. Пространство вокруг постоянно смещалось, не позволяя понять, где заканчивается одна комната и начинается другая.

Только когда мы вошли в следующий проём, мой взгляд зацепился за девушку.

Длинные волосы, небрежно переброшенные через плечо; спокойное, ясное лицо — почти холодная, тихая красота. Она лишь скользнула по мне равнодушным взглядом и прошла мимо.

Звук её шагов тонул в детском плаче: цепляясь за край лавки, плакал ребёнок; длинная рубашонка сбилась у него на коленях.

Подойдя ближе, она привычным движением подхватила его на руки, поправила сползшую ткань и прижала малыша к себе. Тот почти сразу затих, уткнувшись лицом ей в плечо.

Брид втянула меня в работу без лишних слов.

За большим столом, заставленным деревянной утварью и мисками с тестом, она указала мне на рукава — я тут же подвернула их вслед за ней. Она почти не останавливалась: говорила, двигалась, работала — всё сразу, не разделяя.

Я же старалась повторять за ней, вслушиваясь в незнакомую речь и улавливая интонации вместо смысла.

Близняшки то и дело крутились рядом, путались под ногами, но Брид быстро находила им новое занятие.

Несмотря на мягкость в её лице, казалось, что всё в этом доме находится под её негласным контролем. Засмотревшись на неё, я вдруг почувствовала на себе взгляд — он задержался лишь на мгновение, прежде чем снова ускользнуть в сторону.

Ильва — так звали старшую дочь; её имя я уловила из обрывков разговоров.

За делами время прошло незаметно. В мутном окне сгущались сумерки: день медленно тускнел, растворяясь в вечерней серости.

Я устроилась на лавке, разминая уставшие плечи. Ноги ломило так, будто пол понемногу вытягивал из них силы.

Брид сидела у печи, склонившись над штопкой. Игла то исчезала, то снова поблёскивала в её пальцах. Рядом едва заметно покачивалась люлька. Женщина что-то негромко напевала себе под нос.

От этого ровного, убаюкивающего мотива внутри неприятно стянулось. Мелодия показалась странно знакомой. Расправляя смятые рукава, я и сама не заметила, как слова сорвались с губ:

— Мне пора домой…

Брид подняла взгляд и, отложив шитьё, тихо поднялась.

Я тоже встала, ища глазами свою накидку, — и только тогда заметила близняшек. Резко дёргая юбки и едва не теряя равновесие, они старательно пытались повторить какое-то движение — каждая по-своему неловко.

Лишь спустя мгновение я узнала собственный жест: они видели, как я приветствовала Брид. Сложив руки за спиной почти по привычке, я подошла ближе.

— Не так.

Девочки тут же застыли в нелепых позах.

Я осторожно коснулась спины одной из них, выпрямляя осанку.

— И не смотри в пол, — произнесла я, приподнимая её подбородок.

Та снова присела — уже осторожнее, хмурясь от усердия и стараясь удержать равновесие.

Ильва, наблюдавшая со стороны, больше не избегала моего взгляда. Накинув накидку, которая скорее создавала ощущение тепла, чем действительно грела, я плотнее запахнула её под горло и натянула капюшон.

Брид протянула мне корзину, от которой тянуло свежей выпечкой. Слегка поклонившись, я вышла за дверь — и замерла.

Ещё мгновение назад за окном тянулся серый вечер, но теперь деревню поглотила ночь. В окнах домов дрожал тёплый свет, а улицы уже опустели.

Лишь где-то между изгородями мелькнуло движение — из темноты неторопливо вышел лохматый пёс. Прижав корзину к себе, я медленно двинулась вдоль домов.

Поднимаясь по заснеженной дороге, несколько раз замечала его неподалёку. Он то отбегал в сторону, вынюхивая что-то в снегу, то снова появлялся рядом, двигаясь со мной в одном направлении.

— Проводишь меня? — спросила я.

Пёс лишь пристроился рядом и потрусил вдоль опушки — молча, словно это и было ответом. Под ботинками хрустел снег, корзина мерно покачивалась в руках, а деревья тянулись молчаливой стеной. Всё вокруг мерцало так тихо и странно, что казалось зачарованным.

Впереди темнел дом — пустой и безмолвный, он спал под тяжестью ночи.

Подойдя к калитке, я обернулась.

Пёс стоял прямо передо мной. Его хвост едва заметно качнулся из стороны в сторону; в непроглядной темноте белела лишь грудь.

Немного повозившись, я достала из корзины медовый пирожок и протянула ему.

— Вот. Держи.

Медленно, с осторожной недоверчивостью, он чуть приоткрыл пасть и аккуратно забрал угощение из моих рук. После этого развернулся и побрёл обратно — туда, откуда пришёл. Я смотрела ему вслед, пока мороз окончательно не пробрался под одежду.

Толкнув калитку, быстрым шагом направилась к дому. Подходя ближе, заметила приоткрытую дверь и невольно замедлилась.

Осторожно поднявшись на крыльцо, всмотрелась в тёмный проём.

— Бран?.. — негромко позвала я, приоткрывая дверь.

Внутри были лишь неподвижные силуэты и глухая тишина — ни следа живого присутствия. Пересилив странное напряжение, я всё же шагнула внутрь.

Под ботинком что-то вязко размазалось, но холод уже пробирал руки, и я сразу направилась к очагу.

Уложив поленья, начала шарить в темноте в поисках огнива. Несколько раз кремень лишь глухо скользнул, не давая искры. Стиснув зубы, чтобы не дрожать, я чиркнула ещё раз.

Сухая щепа наконец поймала искру. По комнате дрогнул тёплый свет, понемногу вытаскивая меня из этой глухой темноты.

Я тут же протянула руки ближе к огню, пытаясь согреть продрогшие пальцы. Огонь негромко потрескивал, разрастаясь среди поленьев, и этот простой, знакомый звук понемногу вытеснял напряжение.

Сверху тихо, но резко что-то зашелестело — я подняла голову. Под самым потолком покачивались связки трав, едва задевая друг друга.

Я медленно поднялась, прислушиваясь к дому; взгляд скользнул к двери. У самого порога темнела перевёрнутая миска — та самая, которую я оставила перед уходом.

Сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного, но прежнего страха уже не было. Эти шорохи казались слишком знакомыми. Слишком… мелкими для чего-то по-настоящему опасного.

— Справедливости ради… — нерешительно произнесла я в пустоту, — я бы и сама не стала это есть.

Слова прозвучали странно громко. Я неловко переступила с ноги на ногу, взяла тряпку и направилась к порогу.

— Но переворачивать её было совсем не обязательно, — пробормотала уже тише.

Присев у миски, я то и дело прислушивалась, ожидая нового шороха или движения. Но ничего не происходило. Лишь огонь негромко потрескивал за спиной.

Выпрямившись, ещё раз огляделась: дом по-прежнему молчал, и напряжение понемногу начало отпускать. Подхватив корзину, поставила её на стол.

— Угощайся.

Стоило только перестать двигаться, как тело тут же наливалось тяжестью. Веки слипались всё сильнее — нужно было просто подняться наверх, но даже мысль об этом казалась почти неподъёмной. Потерев лицо ладонями, я направилась к лавке под лестницей.

Опустившись на неё, почти сразу вытянулась, чувствуя, как усталость буквально тянет вниз.

Где-то под потолком протяжно скрипнули старые балки, будто потянулись вместе со мной. Тихо выдохнув, я осталась лежать, глядя вверх, где в полумраке едва виднелись тёмные деревянные перекрытия.

— Знаешь… — сонно пробормотала я в темноту, сама не понимая, к кому обращаюсь. — Раньше я постоянно вылетала из седла.

Глаза прикрылись от воспоминания.

— Тогда ревела так, будто меня убить пытались.

Сцепив руки на груди, я рассеянно поглаживала пальцами ладонь.

— Но отец всё равно заставлял меня снова садиться в седло. «В руках наездника — две жизни». Так говорил он.

Немного помолчав, вслушиваясь в собственное дыхание, я продолжила:

— Однажды я поняла… — голос прозвучал глуше. — Я боялась не лошади, а падения.

Мысли ещё тянулись одна за другой, но постепенно растворялись в полудрёме, пока я не поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку снаружи, ожидая услышать шаги Брана раньше времени.

— Наверное, страшнее всего то, чего не понимаешь.

Пробормотав это уже почти сквозь сон, я перевернулась на бок и глубже зарылась в мягкие шкуры.

— Я дам тебе имя… ты ведь не против?

Грудь медленно поднялась, втягивая терпкий запах меха, в котором всё ещё чудилась память о лесном звере.

— Тиль… тот, кто шумит по ночам.

Тишина медленно разлилась по комнате; только тёплый полумрак дышал жаром и редким потрескиванием углей.

Где-то тихо звякнул металл, будто само имя едва коснулось чего-то у печи.

Глава 17

Весна пробудилась тихим движением — словно сама земля наконец разомкнула свои холодные ладони.

Медленно расправляя плечи, она поднялась вместе с первыми травами. Под её дыханием снег темнел среди корней, уступая место влажному мху и россыпям диких цветов.

Вслед за ней из нор выбирались звери, наполняя лес звуками жизни.

Лишь Хозяйка Холмов всё ещё не отвечала на её тихий зов, удерживая свои владения белыми, будто не желала выпускать остатки зимы из-под древних курганов.

Держась почти вплотную к Брану, я с трудом пробиралась сквозь чащу. Молодые стволы всё плотнее вставали на пути, вынуждая буквально протискиваться между ними. Цепкие ветви хватали за одежду, а узкие корни то и дело норовили сбить с шага. Сам лес, казалось, не желал пропускать нас дальше.

Бран время от времени поправлял корзину за спиной и уверенно прокладывал путь, иногда с сухим треском ломая особенно упрямые сучья.

Внезапно он выставил руку, заставив меня резко остановиться.

— Что? — запыхавшись, выдохнула я.

Выглянув из-за его плеча, я попыталась понять, что привлекло его внимание, но он лишь присел и начал стягивать сапоги.

— Снимай обувь.

Я замерла, оглядывая влажные папоротники и переплетённые корни, почти скрывавшие землю.

— Лес дальше не пропускает, — спокойно пояснил он.

Подвернув штаны до щиколоток, Бран поднял голову.

— Если не хочешь заплутать на тропах — снимай.

С сомнением посмотрев на него, я всё же опустилась рядом и принялась расшнуровывать ботинки. Связав их за шнурки, я перекинула обувь через плечо. Под босыми ступнями лес сразу стал ощущаться слишком близко.

Осторожно выбирая, куда ступить, чтобы не напороться на острые сучья, мы двинулись дальше. Лес постепенно редел, пока впереди не раскрылась поляна с поваленными стволами, укрытыми толстым слоем прошлогодней листвы. Солнечный свет сюда почти не доходил — лишь редкие лучи пробивались сквозь крону, золотя сырой воздух.

Бран остановился у дерева, почти утонувшего во мху. Достав из-за пазухи нож, он что-то аккуратно срезал у самого основания, стряхнул налипшую землю и показал мне находку.

Сморщенный, с тёмной ячеистой шляпкой, гриб выглядел настолько невзрачно, что меньше всего походил на то, ради чего стоило снимать обувь.

— Вид у него жалкий, знаю, — сказал он.

Губы поджались — довольно точное определение.

— Если с маслом потушить — ничего выходит. После зимы самое то.

Я недоверчиво покосилась на гриб.

— Не смотри так. На вкус он лучше, чем выглядит.

Судя по тону, Бран уже видел перед собой дымящуюся сковороду у печи.

— Ты готовишь?

Он кивнул и снова склонился над покрытой мхом корой.

— Ещё спрашиваешь.

Я отошла чуть в сторону — туда, где среди влажного мха виднелся ещё один поваленный ствол.

Поначалу всё сливалось в одно сплошное пятно. Я рассеянно вглядывалась, пытаясь отделить тёмную кору от прошлогодней листвы, пока не заметила небольшой бугорок.

Из-под сырого мха выглядывала тёмная шляпка. Отведя листья в сторону, я обнаружила рядом ещё одну.

Стоило присмотреться внимательнее — и взгляд вдруг начал выхватывать их повсюду.

В груди вспыхнуло странное чувство — что-то нелепое, почти детский восторг.

Будто во время игры в прятки внезапно понимаешь: больше никто не спрячется. Торопливо достав нож, я принялась срезать грибы один за другим, складывая их на подол юбки и стараясь ничего не рассыпать.

— Бран, — негромко окликнула я. — Что ты имел в виду, когда сказал, что лес не пропускает?

Некоторое время слышались только шорохи да тихий скрежет ножа по коре.

— Лес исполосован тропами, и не все из них предназначены для человека.

Я поднялась, придерживая юбку, и огляделась, пытаясь понять, о каких тропах он говорит.

— Это сложно объяснить…

Задумчиво стряхнув с пальцев прилипший мох, Бран поднял голову.

— Глазами такое не сразу замечаешь. Ногами проще чувствовать землю.

Влажные листья липли к ступням. Подойдя ближе, я осторожно пересыпала грибы в его корзину.

— Можешь надеть ботинки, — бросил он. — Только далеко не отходи.

Я озорно прищурилась.

— А если всё-таки заблужусь?

Опустившись на поваленный ствол, я принялась натягивать обувь.

— Я найду тебя, — спокойно отозвался он, уже отворачиваясь обратно к дереву.

Лёгкая улыбка задержалась на губах.

Затянув последний узел, я поднялась и скользнула взглядом по поляне. Небольшая россыпь кремовых цветов пряталась у корней. Они жались друг к другу, не решаясь выбираться из земли поодиночке.

Было что-то в их робкой красоте, притянувшее меня ближе.

— Старики рассказывали: раньше у этих лесов был хозяин, — неожиданно заговорил Бран за спиной.

Эта интонация была мне уже знакома. Так обычно начинались его истории — после них даже лес вокруг казался другим.

— Те немногие, кто клялся, будто встречал его, говорили разное. Но в одном сходились: голову его венчали белые рога, а с плеч до самой земли спадал плащ из мха и лесных цветов.

Присев, я осторожно коснулась тонких стеблей. Цветы срывались легко, один за другим ложась в ладонь.

— Одних он по лесу кругами водил, а другим чудеса показывал да с дарами отпускал.

— Это сказка о Белом Короле. — Я невольно улыбнулась. — Только няня рассказывала иначе. Вместо рогов у него была корона, усыпанная камнями.

Осторожно поправив маленький букет, я задумчиво посмотрела на светлые лепестки и вдруг почувствовала неприятный укол внутри.

Обернувшись, тихо спросила:

— Значит, нас он тоже кругами водить пытался?

Бран хмыкнул, затягивая ремень на уже доверху набитой корзине.

— Белого Короля давно никто не встречал. Теперь о нём разве что в сказках рассказывают.

Закинув её на спину, он неторопливо направился ко мне.

— Но и без даров он нас не отпустил.

Его взгляд мельком скользнул к цветам в моих руках.

— У фейри свои причуды, как видишь.

За время, проведённое рядом с Браном, я успела понять: для него это было чем-то большим, чем просто сказки. Он верил в тех, кто возник на самой заре существования — во времена, когда мир ещё не был чётко определён.

Скрываясь в туманах над озёрами, в лесном эхе и шорохе высокой травы, фейри были самой природой, однажды обретшей голос, лицо и характер.

Здесь, в суровых землях Ольвара, люди старались лишний раз не привлекать к себе внимание добрых соседей.

У порогов домов молча оставляли подношения — тихую плату за пространство и мирное соседство. Это не было дружбой. Скорее — осторожным сосуществованием.

Но старые обычаи и предостережения только сильнее разжигали во мне любопытство.

Для местных это оставалось частью привычной жизни. Для меня — чем-то невозможным и почти волшебным.

И чем насторожённее люди говорили о добрых соседях, тем сильнее мне хотелось однажды увидеть их самой.

До дома мы добрались ближе к полудню. Солнце к тому времени уже поднялось выше, разогнав утреннюю сырость. Пока мы шли, я ещё держалась, но стоило среди деревьев показаться знакомой крыше, как силы вдруг закончились разом.

Едва переступив порог, я почувствовала, как ноги загудели от усталости. Не удержавшись, опустилась на колени, а затем и вовсе растянулась прямо на полу.

— Драматично, — заметил Бран на ходу.

Осторожно опустив корзину, он принялся разбирать её содержимое — внутри царил странный, понятный только ему порядок.

Так и не поднявшись, я рассеянно наблюдала за его вознёй у стола. Шуршание трав, негромкий стук кореньев о стол и тихий скрип корзины постепенно сливались в один ровный, убаюкивающий шум.

В какой-то момент звуки будто отдалились, оставив после себя только приятную пустоту. Тихий металлический звон почти сразу вырвал меня из этого состояния.

Бран замер и молча посмотрел в сторону печи. Кочерга у стены едва заметно качнулась и звякнула о камень.

— Надо же… — приподнявшись на локтях, пробормотала я. — Днём ты раньше не показывался.

— Ты сейчас с кем разговариваешь? — с настороженной строгостью спросил Бран.

— Тиль здесь.

В его лице мелькнула растерянность, а затем между бровей залегла складка.

— Погоди…

— Знаю, знаю, — перебила я.

Я подняла руку и принялась загибать пальцы:

— Нельзя представляться, благодарить вслух и заключать сде…

Бран заметно напрягся.

— Ты называла ему своё имя?

Я осторожно поднялась, распрямляя юбку.

— Да откуда ему не знать, если ты каждый день зовёшь меня по имени?

Прикрыв глаза, он потёр переносицу.

— Когда человек сам представляется, им легче дотянуться до его мыслей.

— Он ничего плохого не сделал, — тут же возразила я. — Просто…

Голос невольно стих.

— Мне кажется, ему одиноко.

Бран задержал на мне взгляд ещё на мгновение и лишь потом опустился за стол. Подтянув к себе пучки трав, он уже привычно скользнул рукой к поясу.

— Ты слишком очеловечиваешь их.

Нахмурившись, он ещё раз провёл ладонью по боку, затем быстро оглядел стол.

— Где нож?

Калитка тихо скрипнула за окном, и почти сразу во двор ворвался детский лепет — звонкий, торопливый, то и дело срывающийся в смех. Даже не успев подумать, я бросилась к двери и распахнула её настежь.

— Ильва!

Уже поднимаясь на крыльцо, она взглянула на распахнутую дверь. Чуть качнувшись под весом малыша, подхватила его бедром; шерстяная шаль сползла с плеч набок, открывая тонкую линию шеи.

— Ты чего такая растрёпанная? — тут же сорвалось с её губ.

Я моргнула, пытаясь уловить незнакомое слово.

— Раст… что?

Она свободной рукой махнула в мою сторону.

— Ну… Вид у тебя такой, будто ветер по лесу таскал.

— А, это? Мы только вернулись.

Малыш завозился у неё на груди, тут же вытянув обе руки вперёд. Светлые вихры торчали в разные стороны, а пухлые щёки уже порозовели от усилия — он настойчиво пытался сползти вниз.

— Ну всё, всё… — примирительно выдохнула Ильва и осторожно опустила его на пол. Придерживая за обе руки, она помогла ему переступить через высокий порог.

Я посторонилась, пропуская их в дом.

— Добрый, Ильва, — завидев гостей, Бран сразу поднялся.

Поправив сползшую шаль, она чуть качнула головой.

— У Хельмы заканчиваются лекарства.

Бран прошёл вглубь комнаты, к темневшим у стены полкам, подтянул к себе небольшой деревянный короб и откинул крышку.

— Что ей нужно?

Пока они тихо переговаривались, я заметила, что её брат уже добрался до корзины и с серьёзной сосредоточенностью уже рылся в ней обеими руками.

Поторопившись к нему, решила пресечь его любопытство. Осторожно подняв малыша, усадила на табурет и вложила в руки несколько цветов.

— Вот, смотри какие красивые. Только не ешь.

Он тут же сунул их в рот.

— Нет-нет.

Я быстро перехватила его руки у самого рта и вытащила смятые лепестки обратно.

Бран достал несколько небольших свёртков и уложил их в короб.

— Кашель?

— Э-э, да, — отозвалась Ильва, скосив взгляд в мою сторону.

— Жар есть?

— У двоих был.

Бран коротко кивнул и потянулся к полкам.

Брат Ильвы возмущённо замахал руками и, сердито пыхтя, съехал с табурета вниз. Не успела я отстраниться, как рядом с ним глухо стукнулась о пол деревянная ложка.

Мальчишка тут же оживился, крепко ухватил её и с довольным видом принялся шумно колотить ложкой по дереву.

Я уже почти перестала удивляться вещам, которые в этом доме появлялись будто сами собой — или так же бесследно исчезали.

Убедившись, что он на время отвлёкся, я подошла к Ильве.

— Отец Яна, — начала она как-то осторожнее. — Вот уже неделю с постели не встаёт.

Бран поднял взгляд и заметил, как тревожно она перебирает косу пальцами.

— Хельма сделает всё, что в её силах. Уверен… скоро он пойдёт на поправку.

Она коротко кивнула, но пальцы так и не замерли.

— Я слышала… дело тут не в хвори.

Догадавшись, к чему она клонит, добавил:

— Он и на порог меня не пустит.

В комнате ненадолго стало тихо. И в этой тишине Ильва шумно втянула воздух.

Почти сразу послышался торопливый топот — малыш подбежал к ней и всем телом прижался к её ногам. Перебросив косу за спину, она взяла его на руки.

— Яну до сих пор стыдно за тот раз.

Она крепче прижала брата к себе.

— На самом деле это он попросил меня зайти к тебе. Его отцу сейчас не до запретов.

Всё ещё глядя на Ильву, Бран закрыл крышку короба.

— Я загляну к ним сегодня.

С этими словами он вложил его мне в руки.

* * *

Некоторое время мы шли молча.

Ноша заметно оттягивала руки, а вдоль опушки густела молодая зелень.

Шагая рядом с Ильвой, я несколько раз украдкой посмотрела на неё. Её брат что-то невнятно бормотал, сосредоточенно обсасывая собственную ладонь.

— Ты когда-нибудь видела хоба в своём доме? — наконец решилась спросить я.

Ильва пожала плечами, всё ещё глядя перед собой:

— Бывает, краем глаза что-то заметишь. И не поймёшь: то ли кот прошмыгнул, то ли просто показалось.

Она задумчиво склонила голову.

— Но каждый раз, когда что-нибудь пропадает, я говорю: «Верни, что взял».

— Помогает? — улыбнулась я.

Ильва лукаво сощурилась.

— Потом нахожу. Там, где уже три раза смотрела.

На склоне пригорка уже виднелась деревня; над крышами то и дело разносился сухой стук топора.

С каждым шагом становилась всё шумнее и оживлённее. Где-то торопливо сколачивали длинные столы, к калиткам и воротам уже привязывали ветви с молодой листвой, таскали на плечах связки хвороста для вечерних костров.

Нам то и дело приходилось уступать дорогу.

В воздухе смешались запахи дыма и свежесрубленной древесины, а привычное деревенское спокойствие уступило место оживлению, которое бывает только накануне большого праздника.

Неожиданно Ильва остановилась. Я по инерции сделала ещё несколько шагов и обернулась.

— Ты не пойдёшь со мной?

Она покачала головой.

— Ну уж нет. Моё дело было передать её просьбу.

Я досадно вздохнула.

— Тогда увидимся позже.

Развернувшись, направилась дальше одна.

Завидев знакомую ограду, на которой чирикали воробьи, я перехватила короб поудобнее и повела ладонью по шероховатым доскам. Нащупав между ними щель, остановилась — толкнула калитку и вошла во двор.

Хельма сидела на ступенях крыльца.

Из небрежно собранного пучка выбивались седые пряди. Морщинистые пальцы ловко снимали с луковиц сухую шелуху, которая с лёгким шорохом осыпалась ей на колени; поднимать голову она не спешила.

За спиной тихо скрипнула и качнулась калитка — Хельма скривила губы.

— Я ожидала Брана, а не тебя.

Её взгляд скользнул к моим рукам.

— Увы, сегодня я.

Она поднялась на ноги, скрытые длинным подолом, который волочился по ступеням.

Мы вошли в дом, где, казалось, всегда царил полумрак. Хельма махнула рукой в сторону комода, рядом с которым был приткнут низкий столик, заставленный склянками, ступками и прочим непонятным добром.

— Разложи всё по местам. А коренья мне сразу подай.

Опустив короб у комода, я было потянулась к ящику.

— Сначала коренья, — сказала она, протягивая руку.

Я закатила глаза и вложила ей свёрток.

— И смотри мне, не перепутай ничего.

Прижав свёрток к боку, Хельма прошаркала к выступу очага, где уже стоял закопчённый котелок. Там она развернула его на каменной кладке, взяла нож и принялась очищать коренья.

К её приказному тону я уже успела привыкнуть. Хельму в деревне уважали, хотя многие считали слегка чудаковатой. В том числе и я.

Я всё больше щурилась, пытаясь в полумраке разобрать содержимое очередного ящика. От духоты и постоянного напряжения на лбу выступила испарина, а волосы неприятно липли к вискам и шее.

За спиной слышалось лишь тихое поскрипывание ножа.

Разобрать, что именно лежит у меня в руках, удавалось с трудом. Как она умудрялась здесь что-то находить — оставалось загадкой.

Задвинув последний ящик, я наконец выпрямилась, встряхнула руки и повернулась. От неожиданности у меня поджались плечи: старушка стояла прямо передо мной.

На мгновение в комнате стало тихо. Слишком тихо.

Хельма втянула воздух.

Раз.

Другой.

Её глаза странно блеснули в полумраке.

— А ты вообще кто такая?

Я качнулась назад и невольно отступила на шаг.

Старушка ещё мгновение смотрела на меня. Так внимательно, будто искала что-то за моим лицом.

Потом её взгляд дрогнул.

Странный огонёк в глазах погас, а вместе с ним исчезло и то непонятное напряжение, которое вдруг повисло между нами.

— Ступай, — махнула она рукой.

Лишь кивнув, я направилась к выходу, не задерживаясь ни на мгновение.

Когда мои пальцы уже легли на дверную ручку, позади снова раздался её голос:

— Сегодня ночью жги праздничный огонь вместе со всеми.

Дверь со скрипом отворилась, впуская в дом свет.

— Люди будут просить у земли плодородия.

Я уже шагнула за порог, но всё-таки обернулась: в глубине дома неподвижно темнел силуэт старушки.

— А ты проси достойного короля.

* * *

Начало весны отмечали в день, когда земля окончательно пробуждалась после долгой зимы и к ней возвращалась её сила. Свет впервые становился равен тьме, а затем начинал одерживать верх.

Люди благодарили землю за пережитую зиму и просили у неё плодородия на будущий год.

Старое поверье гласило, что земля и её Король связаны одной судьбой. Пока колосья склоняются под тяжестью зерна, а в чащах не смолкает жизнь, крепок союз земли и её Короля.

Когда последние отблески дня угасли за вершинами дальних холмов, на землю опустились сумерки.

Праздничные столы ломились от яств. В свете свечей золотились караваи, высились головки сыра, в медных кувшинах янтарём переливалась медовуха. На больших деревянных блюдах красовались целые поросята с подрумяненной кожей, от которых ещё тянулся душистый пар.

Пышный венок из молодых ветвей и первых весенних цветов тяжело лежал на голове. Листья то и дело касались кожи, словно пытаясь привлечь моё внимание.

Передо мной полыхал большой костёр. Языки пламени вздымались высоко в небо и, извиваясь на ветру, отбрасывали на землю длинные пляшущие тени.

Огонь выхватывал из темноты белые ткани платьев, струившиеся при каждом повороте. Между ними скользили тёмные фигуры в тяжёлых звериных шкурах, то сходясь, то вновь расходясь вокруг костра.

Звонкий смех разлетался над площадью, смешиваясь со звуками флейты и мерным ритмом барабана. Мужчины то и дело выхватывали женщин из хоровода, увлекая за собой в новый танец.

В какой-то момент всё слилось в один сплошной гул, и мне вдруг почудилось, что кто-то окликнул меня. Голос показался до боли знакомым.

Взгляд невольно метнулся по площади — Мириэль.

Я почти увидела её среди танцующих… Но наваждение длилось всего мгновение — улыбка тронула мои губы и тут же угасла.

За всю зиму мне ни разу не пришло в голову написать ей, и от этой простой мысли стало не по себе.

Мириэль не знала, где я. Не знала даже, жива ли я.

А эта женщина…

Наверняка придумала что-то достаточно простое и правдоподобное.

— Эвелин!

Ильва появилась прямо передо мной — в праздничном венке, переплетённом цветными лентами.

— Ты всё веселье пропустишь!

С этими словами она схватила меня за руку и потянула за собой.

Музыка ударила навстречу.

Не успела я опомниться, как уже кружилась вместе со всеми. Мужчины вокруг отбивали ладонями ритм, подгоняя танец всё быстрее и быстрее.

Вокруг мелькали раскрасневшиеся лица девушек, блеск глаз, растрепавшиеся косы — невозможно было не поддаться их звонкому смеху.

В какой-то момент я перестала думать обо всём, позволив общему веселью увлечь себя.

Но долго оставаться в кругу мне не дали. Чьи-то грубоватые руки подхватили меня и увлекли в следующий танец.

Хватая ртом воздух, я чувствовала, как щёки наливаются жаром, а мир понемногу расплывается, превращаясь в пёстрый вихрь огней и движений.

Сердце всё ещё стучало в такт музыке, когда я выбралась из общей суматохи и отошла чуть в сторону. Усталость, весь день державшаяся где-то на краю сознания, наконец отозвалась тяжестью в ногах.

Среди тёмных силуэтов домов и редких кустов стояла грубо сколоченная лавка.

Устроившись поудобнее, я наконец смогла перевести дух: отсюда весь праздник был как на ладони. Вокруг костра кружились тёмные силуэты, то исчезая, то вновь проступая в дрожащем свете. Искры взлетали над пламенем, россыпью уходили вверх и одна за другой гасли в ночном небе. Я проводила их взглядом, и чем дольше смотрела на огонь, тем ровнее становилось дыхание.

Доски жалобно скрипнули подо мной — кто-то тяжело опустился рядом.

Из распахнутого ворота рубахи виднелась тёмная поросль. Подняв взгляд, я обнаружила, что на меня смотрит крепкий, разгорячённый праздником мужчина, от которого тянуло хмелем.

Я машинально подобрала ноги ближе к себе и слегка развернулась обратно к площади.

Он протянул мне деревянный кубок с той непринуждённой уверенностью, будто мы давно знакомы.

— Будешь?

Во рту было сухо, но рука так и не поднялась.

— Нет, благодарю.

Пожав плечами, он запрокинул голову и сделал несколько больших глотков. Медовуха качнулась у края кубка, и несколько капель стекли по щетинистому подбородку.

Я уже собиралась подняться, как он вдруг усмехнулся.

— Погоди. Я тебя чем-то обидел?

Вопрос застал меня врасплох.

— Нет. — Тогда чего убегаешь?

Он тоже поднялся. Не настолько пьян, чтобы не держаться на ногах, но, похоже, достаточно, чтобы не замечать моего нежелания продолжать разговор.

— Или ты просто предпочитаешь нашего лесного отшельника?

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, к чему он клонит.

— Неужто лучше никого не нашлось?

С этими словами он выразительно развёл руками.

Я посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

— Свои грязные домыслы лучше держи при себе. Иначе рискуешь выставить себя посмешищем.

— Тише, тише, не сердись, — проговорил он тем снисходительным тоном, каким обычно успокаивают капризного ребёнка.

Я уже начала отступать, когда он вдруг потянулся к моей руке.

— Ты пьян, Родрик.

Голос Брана прозвучал так неожиданно, что мужчина замер и нехотя обернулся через плечо.

Бран стоял всего в нескольких шагах; ветер растрепал и без того непослушные волосы.

По губам Родрика скользнула кривая усмешка.

— Думаешь, я бы её хуже согрел?

В следующее мгновение кулак Брана впечатался ему прямо в нос.

Я охнула и невольно прикрыла рот.

Тот согнулся, схватившись за лицо. Между пальцами тут же проступила кровь.

— Он это заслужил, — сказал Бран, заметив мой испуг.

— Чтоб тебя… — процедил Родрик сквозь зубы, не отнимая рук от лица.

Посмотрев на скрючившегося мужчину, я лишь кивнула.

Бран подошёл ближе, словно ничего особенного не произошло.

— Пришёл проверить, как ты тут.

— Ты вовремя, — нервно улыбнулась я.

Он немного помолчал, потирая пальцами между бровей.

Позади раздалось приглушённое:

— Ах ты сучий сын…

— Я обещал проведать Яна. Пойдёшь со мной?

Вдохнув, я стянула венок и бросила его на землю — он мягко упал в пыль. Праздник, которому ещё предстояло длиться всю ночь, для меня на этом закончился.

Глава 18

После шума и музыки, оставшихся позади, тишина казалась почти оглушающей. Лишь ветер шелестел листвой, да где-то изредка стрекотал одинокий сверчок.

Ночной холодок уже лизал щиколотки, выбравшись из высокой травы вдоль дороги. Впереди проступили очертания невысокой ограды, за которой возвышался тёмный силуэт дома.

Когда мы подошли ближе, свет из распахнутой двери выхватил из темноты сидевшего на крыльце Яна. Он закрывал лицо руками.

Хельма, стоявшая рядом, заметила нас первой.

Бран остановился прямо перед ним — тот поднял голову и тут же вскочил на ноги.

Под покрасневшими глазами залегли глубокие тени. Он выглядел так, словно не спал уже несколько ночей. Даже рубаха была застёгнута невпопад.

— Бран, — промолвил он. — Ты моя последняя надежда.

— Тут уже ничем не поможешь, — внезапно вмешалась Хельма.

Она неторопливо спустилась по ступеням и подошла так близко, что мне пришлось посторониться.

— Он третий день ничего не ест. Старик совсем ослаб.

— Как уснёт — не добудишься. А когда приходит в себя — никого не узнаёт.

Старушка остановилась и посмотрела на Брана.

— С часа на час дух испустит.

Повисла гробовая тишина — на лице Яна застыл немой ужас.

Я украдкой взглянула на Хельму. Казалось, сказанное её нисколько не тронуло.

— Что-нибудь ещё? — спросил Бран.

Она шумно втянула воздух.

— Плесень. В углах, да у изножья кровати.

Что-то в этом разговоре было не так, но уловить смысл никак не получалось.

Бран крепко сжал Яна за плечи.

— Когда начал гибнуть скот?

— Той весной… сдохла первая овца.

Он сглотнул.

— А потом одна за другой стали гибнуть остальные.

Отпустив парня, Бран отступил на шаг и выдернул топор, воткнутый в колоду.

— Вспоминай, Ян. Чем вы могли разгневать хоба?

В ответ тот лишь беспомощно пожал плечами.

— Отец не оставлял хлеб у порога. Говорил, что это просто старый обычай.

— За такое хоб не станет сводить в могилу.

Бран приложил ладонь ко лбу, словно мысль тянулась дальше, но никак не складывалась.

— За нарушение сделки станет, — раздался голос Хельмы.

Он замер на мгновение, затем резко поднял взгляд — Ян поспешно покачал головой.

— Он ничего мне об этом не говорил.

Не дожидаясь приглашения, Бран шагнул в дом.

За спиной послышалось знакомое цоканье языком, я обернулась. Растерянно моргнув, огляделась — лишь тёмный двор да неподвижная ограда тонули в ночной тишине.

Хельма как сквозь землю провалилась.

По коже пробежал холодок, и я поспешила следом за Браном. Немного отстав, не сразу сориентировалась — выступ каменной кладки перекрывал обзор.

Обогнув его, чуть не налетела на стул, задев мысом сбившийся набок шерстяной половик. Взгляд то и дело цеплялся за вещи, оказавшиеся не на своих местах.

В носу неприятно защекотало, словно где-то поблизости отсырело дерево.

В глубине комнаты висело расписное полотно; Ян отдёрнул его в сторону. За ним было темно, лишь дрожащее пламя вырисовывало силуэт человека на кровати.

Я сделала несколько шагов вперёд.

Подхватив свечу, Бран медленно провёл ею вдоль изножья. Затем поднял выше.

Кожа обтянула лицо так плотно, что тяжёлая челюсть проступала слишком резко, а глаза глубоко провалились. Чем дольше я смотрела, тем сильнее росло ощущение, что в кровати лежит покойник.

— Он дышит, — тихо произнёс Ян. — Но очень слабо.

— Здесь есть погреб?

Бран не стал ждать ответа: снял с пояса нож и пересёк комнату. Я поспешила следом.

— Что ты задумал?

Остановившись у порога, он положил его поперёк прохода. Ян тут же шагнул к центру комнаты и откинул край шерстяного половика.

Взяв кочергу у печи, Бран ловко перебросил её ему.

— Положи поперёк.

Затем окинул комнату взглядом и закатал рукава до локтей.

— Перекроем ему пути отступления.

Мы с Яном переглянулись.

— Кому?

— Если договориться не выйдет, — Бран посмотрел на меня, затем на него, — хоба придётся убить.

Подхватив прислонённый к стене топор, он протянул его Яну.

— Держи наготове. Ударишь, когда я скажу.

Тот побледнел, но молча взял его.

Остановившись у кровати, Бран ещё раз взглянул на старика.

— Эвелин, — бросил он через плечо.

Я подняла голову.

— Задуй свечи на столе.

Расскажи кому такое — и тебя сочтут безумцем.

Но то, как Ян сжимал древко топора, словно от происходящего действительно зависела жизнь его отца, заставило меня отбросить все сомнения.

Я осторожно задула одну свечу. Потом — вторую.

Комната сразу погрузилась в полумрак.

Теперь лишь одинокий огонёк выхватывал из темноты неподвижную фигуру на простынях.

— Смотрите внимательно, — негромко произнёс Бран.

Он коротко указал на грудь умирающего.

— И не отводите глаз.

Его слова оборвались, погрузив нас в вязкую тишину. Только за стеной шуршала высокая трава, да где-то под половицами скреблась мышь.

Мы стояли посреди полутёмной комнаты и молча смотрели на старика, который выглядел так, будто уже испустил дух.

Пока я не поймала себя на том, что забываю дышать. Чем дольше тянулось ожидание, тем сильнее щипало глаза: в темноте резкий свет одинокой свечи начинал расплываться, но я упрямо не отводила взгляда.

Пламя дрогнуло, и я невольно моргнула. Когда свет снова собрался в очертания, мне показалось, что на его груди что-то сидит. Неподвижно. И как-то слишком по-человечески…

Глаза сами собой расширились, а ладони прижались ко рту.

Шерсть жёсткими клочьями торчала на выгнутой спине, а тонкие пальцы впивались в рубаху старика так, будто существо пустило в него корни.

Оно сидело, подтянув к животу длинные ноги с острыми, почти птичьими коленями.

Ян издал короткий хриплый вдох и застыл — хоб медленно повернул голову в его сторону.

Свет скользнул по узкой морде, выхватив из темноты длинный крючковатый нос.

В маленьких круглых глазах блеснул разум — слишком ясный, чтобы принадлежать зверю.

— Кто заключил с тобой сделку? — раздался голос Брана.

Одного взгляда на его спину хватило — в ней было столько жёсткой уверенности, что даже мой страх на миг отступил.

Не сводя глаз с Яна, хоб приоткрыл рот, обнажив мелкие неровные зубы.

— Молчи, падаль. Не тебе совать нос в чужую сделку.

Каждое слово прошлось по коже ржавым лезвием — я обомлела. С губ сорвалось едва слышное:

— Господи…

Бран не шелохнулся.

— Старик мог не знать о данном слове, — осторожно произнёс он.

Хоб расхохотался — тихо, скрипуче.

— Нееет… — протянул он, смакуя. — Вот она, цена вашего долга, — сказал он, не отводя маленьких глаз от Яна.

Ян напрягся, перехватил топор — встал в стойку.

— Смотри внимательно, мальчонка…

И вдавился глубже в грудь старика — Бран тут же рванулся вперёд и сорвал его прочь.

Раздался визг — да такой, что у меня кровь в жилах застыла.

— Блядские выкормыши!

Сухие, как прутья, конечности метались в воздухе. Он шипел, бился, царапаясь и кусаясь.

Что-то тёмное брызнуло в сторону. Потом ещё.

Капли разлетались, оседая на полу, на стенах, а воздух наполнялся тяжёлым запахом крови. Я дёрнулась вперёд, почти не чувствуя ног.

— Бран!

Он держал его, несмотря ни на что — вжимал в пол, не давая вырваться, даже когда тот рвал его когтями.

— Отпусти его, Бран!

Шипение перешло в хриплый, злобный визг.

— Руки отгрызу, слышите?! — Разорву, выпотрошу… В землю вас вдавлю, чтоб черви живьём жрали!

Бран ладонью вдавил голову хоба в доски, другой рукой перехватил длинную лапу, не давая тому вывернуться.

— Руби! — крикнул он.

Ян, всё это время стоявший над ними, занёс топор для удара.

В тот же миг раздался хруст — хоб вывернулся, суставы щёлкнули, и, изломавшись, он выскользнул из хватки.

Топор с глухим стуком врубился в пол.

Он скользнул во тьму, волоча за собой конечность, повисшую на вывернутом суставе.

Мы замерли, пытаясь сквозь собственное тяжёлое дыхание услышать, где он.

Бран осторожно поднялся и, почти не нарушая тишины, выдернул топор из пола. С его рук медленно стекала и капала на пол кровь.

Где-то в темноте раздался сухой хруст — я стиснула зубы.

— Доберусь до тебя, мальчонка…

Голос послышался сбоку — и тут же сместился. Он не стоял на месте — полз, скользил вдоль стены, обходя нас.

Отступив на шаг, я попыталась поймать его движение, перебегая взглядом по тёмным углам.

Пламя свечи дрогнуло — и тут же погасло, выдернув свет из глаз. Я почувствовала что-то справа — резко развернулась.

Хоб метнулся на меня из-под табурета. Не раздумывая, пнула так, что его отбросило к каменной кладке.

Он вцепился когтями в выступ и резко взметнулся выше. В тот же миг подлетел Бран и рубанул топором вдоль стены — металл с лязгом ударился о камень.

Отскочив в угол, тварь оскалилась — но над ней уже блеснуло падающее лезвие. Хоб взвизгнул, увернувшись от удара, — и на мгновение исчез из вида.

— Погреб! — только и успел крикнуть Ян. В тусклом свете тлеющей печи я увидела, что кочерга съехала с погребной крышки.

Рванулась к ней, чтобы вернуть на место, но что-то метнулось мне навстречу — удар пришёлся прямо в лицо, перед глазами вспыхнули искры.

Я отшатнулась, захлебнувшись воздухом.

Крышка погреба дёрнулась, резко распахнулась. У самого пола мелькнула сгорбленная тень — хоб юркнул в чёрный проём и исчез.

Ян сразу захлопнул створку погреба и встал сверху. Тяжело дыша, он посмотрел на меня.

— Ты как?

Держась за пульсирующую скулу, я лишь махнула рукой.

— Жить буду…

— Ян. Проверь отца, — подал голос Бран.

Топор с лязгом опустился на стол. Он зажёг несколько свечей и подхватил одну. Я всё ещё сидела на полу, держась за лицо, когда Бран подошёл ко мне.

Он посмотрел туда, где только что скрылся хоб, и тихо сказал:

— Всё же удрал… Прыткий, гад.

Склонившись, Бран осторожно отнял мою руку от щеки. Веко наливалось тяжестью — даже слабый свет его свечи резал глаз.

— Будет синяк… Ещё где-нибудь болит?

Я покачала головой, и взгляд невольно скользнул к его рукам. Кровь на запястьях уже темнела и начинала схватываться, а светлая рубаха была вся ею перепачкана.

Подхватив меня под локоть, он помог подняться. Позади раздался сдавленный всхлип.

— Он не дышит… — Ян хватал воздух короткими, резкими вдохами. — Не дышит…

Голос надломился на последних словах, сорвавшись в плач, так что у меня сердце упало.

Широкими шагами Бран пересёк комнату и отстранил Яна от кровати. Наклонившись над стариком, он приложил пальцы к его шее и поднёс щёку к губам, не сводя глаз с неподвижной груди.

Несколько долгих мгновений ничего не происходило.

— Живой… — выдохнул он, медленно выпрямляясь. — Если переживёт эту ночь — считай, самое худшее позади.

Плечи Яна дрогнули, по щекам покатились слёзы. Осторожно опустившись на колени, он обхватил исхудавшую руку отца.

— Когда он придёт в себя, первым делом выясни, что ему известно о сделке.

Ян торопливо стёр слёзы рукавом.

— Спасибо… Спасибо, Бран. — Он обернулся ко мне. — И тебе, Эвелин.

Я прижала ладонь ко лбу, лицо горело, а сердце колотилось где-то у самого горла, не желая успокаиваться.

Комната была перевёрнута вверх дном. По полу темнели мазки крови, а доски были исполосованы когтями так, словно здесь метался загнанный в угол барсук. Мне всё ещё не верилось в то, что только что произошло.

Бран велел Яну принести несколько железных гвоздей. Один он вбил в перекладину над дверью, ещё два — в крышку погреба.

Потом они осторожно переодели старика, вывернув одежду наизнанку.

— Морок спадёт не сразу, — сказал Бран. — Но теперь ему будет труднее снова зацепиться.

Ян опустился на стул у изножья кровати, словно разом лишившись сил.

— Что мне теперь делать, Бран?

Тот положил ладонь ему на плечо, вынуждая поднять голову.

— Выход у тебя один. Если хоб вернётся — убей его прежде, чем он доберётся до твоего отца.

По комнате потянуло ночным холодом. Я обернулась — на пороге застыла женщина.

— Что здесь произошло?.. Ян!

Он тут же вскочил со стула.

— Мама, я же просил этой ночью не возвращаться домой.

— Да как я могла? Глаз не сомкнула, а тут ещё и такое…

Причитая, женщина прошла внутрь, на ходу стягивая платок с покатых плеч, но вдруг остановилась. Её внимание приковала перепачканная кровью рубаха Брана.

Она побледнела. Расшитый платок выскользнул из её пальцев, а испуганный взгляд метнулся к кровати.

— Гаррет!

Она бросилась к мужу и опустилась рядом, коснувшись ладонями его лица.

— Мама… Ему сейчас нужен покой, — поспешно сказал Ян, пытаясь мягко отвести её от кровати.

Обогнув опрокинутый табурет, я осторожно направилась к выходу. Бран вышел следом и тихо прикрыл за нами дверь.

Мы некоторое время молча стояли на крыльце, впуская в лёгкие прохладный ночной воздух.

Высоко в небе висела яркая луна, заливая верхушки далёких деревьев бледным светом. Где-то в траве надрывно квакали лягушки, а из дома сквозь закрытую дверь доносились приглушённые голоса.

Обхватив себя руками, я прислушалась к болезненной пульсации в скуле.

Бран посмотрел на меня искоса.

— Ну, что скажешь? Ты ведь хотела увидеть фейри.

Я помолчала, вглядываясь в тёмный двор.

— Признаться, я представляла их несколько иначе.

С этими словами я осторожно спустилась с крыльца.

— И уж точно не рассчитывала получить по лицу.

В ответ послышался сдавленный смешок.

— Ты даже представить себе не можешь, насколько разными они бывают, — сказал он с неким оживлением. — Одни ростом едва с ладонь, другие — выше человека, с ветвистыми рогами и кожей, похожей на древесную кору.

Он придержал калитку, пропуская меня вперёд.

— А есть и такие, что выглядят почти как мы.

— Они все сквернословят как трактирные пьянчуги?

Бран расхохотался. У глаз тут же собрались неглубокие морщинки, и в его обычно сдержанном лице проступило что-то мальчишеское.

Где-то в темноте глухо ухнула сова, и после её крика ночь вокруг показалась ещё глубже.

С каждым шагом идти становилось труднее: ступни саднили от мозолей, натёртых за день, и даже тропа, тянувшаяся вдоль опушки и обещавшая близость дома, не приносила облегчения.

Поэтому, едва переступив порог, я сразу направилась к лестнице, опустилась на нижнюю ступеньку и принялась расшнуровывать ботинки. Узлы, разумеется, именно в этот миг решили затянуться намертво.

Бран первым делом прошёл к столу, поднял кувшин и стал пить большими, жадными глотками.

— Тебе бы раны обработать, — сказала я, дёргая за шнурок.

Он оторвался от кувшина и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Сейчас этим займусь.

Отодвинув ботинки в сторону, я посмотрела на ступни: кожа в нескольких местах покраснела и стёрлась до крови. Бран стянул с себя рубаху; ткань липла к плечам и плохо поддавалась.

— Тебе помочь? — спросила я.

— Нет, — отмахнулся он. — Тут царапины.

Оставшись сидеть на ступеньке, я ещё некоторое время наблюдала за ним: он осторожно прикладывал влажную тряпку к руке, размачивая запёкшуюся кровь.

— Бран, — негромко окликнула я. — Хоб может пробраться к нам в дом?

Прижимая тряпку к запястью, он коротко посмотрел на дверь.

— Только если ты сама его впустишь.

Он снова опустил взгляд к руке.

— Если кто-то постучит, не открывай, — сказал Бран, промакивая кровь. — Предлагай войти.

Я прекрасно помнила эти слова: Бран уже говорил мне их однажды. Тогда это казалось не более чем местным обычаем, но теперь я понимала: дело было не в пустом суеверии.

За всё время, проведённое здесь, я успела привыкнуть ко многому: к чужой речи, к тому, как рано темнеет в этих краях.

К скрипучим ступеням этого дома…

И к Брану.

Осторожно поднявшись, я ещё раз взглянула на него. Прошлое, которое иногда проступало в его взгляде тяжёлой тенью, по-прежнему оставалось для меня закрытым.

Он знал обо мне куда больше, чем я о нём.

Под рёбрами неприятно кольнуло, и я отвернулась. Держась за перила, поставила ногу на первую ступень.

— Спокойной ночи… — тихо сказала я, не оборачиваясь.

Наверх поднялась почти на ощупь, стараясь не наступать на пятки.

В чердачной комнате было темно и тихо. Я по привычке потянулась к двери, чтобы закрыть её за собой, — но рука замерла на ручке. В этом всё равно не было смысла: Тиль не любил закрытых дверей.

Отпустив ручку, я направилась прямиком к кровати. Сил раздеться как следует уже не осталось, и я просто упала на живот, уткнувшись щекой в покрывало, — рука безвольно свесилась вниз, почти касаясь пола.

— Тиль, ты здесь? — позвала я.

Перед глазами темнел проём. Я всматривалась в него, ожидая ответа, пока очертания не начали расплываться. Мысли путались, становились мягкими, вязкими — будто кто-то осторожно вытягивал их из головы одну за другой.

Уже на самом краю дремоты мне послышались шаги — отдалённые, неровные, словно кто-то медленно проходил по старым доскам.

Я уже и не пыталась понять, слышу ли их наяву или во сне. Что-то опустилось на край кровати.

Сонное сознание тут же услужливо подсунуло самое простое объяснение: тяжёлый, самовольный кот решил устроиться у меня в ногах.

Но кровать прогнулась слишком сильно.

Я резко приподнялась, стряхивая с себя дремоту, и посмотрела туда, где только что ощутила тяжесть. У изножья никого не было.

Ещё несколько мгновений всматривалась в темноту, пытаясь заставить глаза различить хоть что-нибудь, а потом устало опустилась обратно. Тишина снова медленно заполнила комнату, подбираясь к мыслям и приглушая их одну за другой.

Засыпая, я не хотела думать о том, что Тиль похож на то, что я видела в доме Яна.

Не сейчас. Пусть будет кот.

Глава 19

— Отплясывали вчера на славу?

Ильва остановилась посреди тропы и уставилась на синяк под моим глазом так пристально, будто надеялась, что он сам всё расскажет.

К счастью, длинные рукава скрывали исцарапанные руки Брана, поэтому всё её внимание досталось мне.

Одна из близняшек тут же выглянула из-за её локтя.

— Он синий? — шёпотом спросила она.

— Фиолетовый, глупая, — поправила вторая.

Поймав на себе их взгляды, я невольно отвернулась.

— Пока это не сойдёт, моей ноги в деревне не будет.

Со стороны развилки раздался оклик. Мужчина на повозке, стоявшей на пригорке, махнул Брану рукой.

— Вернусь завтра, — сказал он, уже направляясь к дороге.

— Привези мне медовых пряников! — крикнула я ему вдогонку.

Бран лишь качнул головой, давая понять, что услышал.

— Папа!

Близняшки дружно замахали руками — одна из них подхватила младшего брата за руку и помогла ему помахать вслед.

Издалека мужчина ответил детям размашистым взмахом руки.

Солнце ещё стояло низко над рощей, но уже мягко золотило молодую зелень. Под ногами пружинила влажная трава, а с ветвей время от времени срывались прозрачные капли.

Пёс, увязавшийся за нами, обнюхал пень и, решив, что место вполне достойное, задрал лапу.

— Эй! — возмущённо пискнула одна из девочек и, подхватив младшего брата, оттащила его на шаг.

Вторая звонко рассмеялась.

— Далеко не уходите, — скомандовала Ильва, смещаясь к краю рощи.

Там, где земля уходила в неглубокую влажную ложбину, тянулись широкие блестящие листья дикого чеснока. Ильва поставила корзинку рядом, и мы опустились на корточки.

Сорвав несколько листьев, она стряхнула с них капли и только потом положила в корзинку.

Раздвигая влажную траву, я опустила голову ниже и сдержала порыв рассказать ей всё, что произошло вчера. Не уверенная, что вправе говорить об этом первой, я оставила это Яну.

Но была и другая вещь, не дававшая мне покоя.

— Ильва, — начала я осторожно. — Ты знаешь, кто раньше жил в доме Брана?

Она ненадолго задумалась.

— Раньше там жила старушка Мойра с внучками.

Продолжая обрывать листья, Ильва добавила:

— Давно это было. Она уже умерла.

— А какое отношение к ним имеет Бран?

Ильва неловко повела плечом.

— Думаю… тебе лучше спросить об этом у него самого.

Я задумчиво перебирала в пальцах сорванное. На коже остался терпкий запах дикого чеснока, но ясности в мыслях от этого не прибавилось.

— Смотрите! Смотрите!

Откидывая со лба растрепавшиеся волосы, одна из близняшек подбежала к нам и протянула сложенные лодочкой ладони.

— Если там какая-нибудь гадость, я тебя крапивой отхлестаю, — предупредила Ильва, даже не поднимая головы.

Девочка торжествующе раскрыла руки.

На её ладони сидел сверчок. Потерев задними лапками друг о друга, он шевельнул усиками и вдруг скакнул прочь.

Ильва тут же отпрянула, едва не опрокинув корзинку.

— Вот же…

Я прыснула, поднимаясь на ноги.

— Рановато для сверчков.

Моё внимание привлёк пёс. Двигаясь странными зигзагами, он поскуливал и метался среди травы, не отрывая носа от земли.

— Где Финн?

Голос Ильвы заставил меня обернуться.

Она резко поднялась и быстро окинула взглядом поляну — младшего нигде не было видно.

— Он был здесь, — растерянно сказала одна из девочек, указав на покрывало, расстеленное на траве.

— Финн! — тут же позвала Ильва.

Ответа не последовало.

Мы быстро разошлись по поляне, заглядывая во все укромные места и снова и снова зовя его. Голоса разносились между деревьями и затихали где-то в глубине рощи.

Я всё чаще останавливалась и прислушивалась, но не было ни плача, ни смеха, ни шорохов.

Ничего.

— Его нигде нет! — вскрикнула одна из девочек и расплакалась.

— Не мог же он просто исчезнуть… — пробормотала Ильва.

Отрываясь от очередного куста, я заметила, как её глаза потемнели от страха.

— Нужно позвать на помощь, — сказала я.

Ильва резко сорвалась с места и побежала между деревьями.

— Ильва! — крикнула я, но она даже не обернулась.

— Отведи девочек домой! — донеслось из рощи. — И позови кого-нибудь! Я буду искать его!

Ветер качнул кроны деревьев, заставив листву беспокойно зашуметь. Позади меня близняшки уже ревели во весь голос, а тревога всё сильнее подступала к горлу.

— Возьмитесь друг за друга, — сказала я как можно твёрже, подхватив одну из них за руку.

Отпускать близняшек сейчас было слишком рискованно — роща больше не казалась безопасной.

Я почти бежала, насколько это позволяли дети, но и этого казалось недостаточно.

Лишь выбравшись на дорогу, мы расцепили пальцы и побежали что есть силы.

Не прошло и получаса, как весть о пропаже Финна облетела всю деревню. Осмотрев рощу, мужчины разошлись дальше — к ручью, старым охотничьим тропам, заросшим оврагам и полянам за деревней.

Но время шло. Один час сменял другой, а в ответ по-прежнему не доносилось ни плача, ни отклика.

К полудню его искала уже почти вся деревня. Люди прочёсывали окрестности, обходили дворы и хозяйственные постройки в надежде найти хоть какой-нибудь след.

Имя Финна всё чаще разносилось над лесом, а вместе с этим таяла надежда найти его до темноты.

Тени между деревьями становились всё длиннее, а лица всё мрачнее. К вечеру лес прочёсывали уже только охотники да самые опытные мужчины деревни, годами исходившие здешние места вдоль и поперёк.

* * *

В доме стоял тихий гул голосов, словно громкое слово могло спугнуть удачу.

Брид почти не участвовала в разговорах; в её лице застыло одно лишь напряжённое ожидание. Оно пряталось в крепко сжатых губах, в том, как она всякий раз невольно поворачивала голову на малейший звук со двора.

Какая-то её часть всё ещё была уверена: Финн вернётся.

И от мысли, что она может больше никогда не увидеть сына, мне стало не по себе.

Я покачала головой, отгоняя непрошеные мысли.

Ильва сидела за столом, обхватив себя руками. Она пыталась держаться, но мелкая дрожь всё равно пробегала по плечам.

— Будь он где-то поблизости, давно бы уже вышел на голос. Даже если напуган, — негромко заметил старик с белёсой бородой.

Ильва лишь сильнее стиснула зубы.

— Может, зверь? — осторожно предположил кто-то из присутствующих.

— Не было там никакого зверя, — тут же хрипло отозвалась Ильва.

— Плохо дело… — пробормотал себе под нос старик. — Не иначе как фейри утащили.

— Замолчи уже, — буркнула женщина.

Она сердито махнула на него рукой, словно отгоняя дурные слова, подошла к Ильве и, поплотнее запахнув на ней шерстяную шаль, принялась растирать ей плечи.

Старик мог ошибаться, но другого объяснения у меня всё равно не находилось: Финн исчез прямо у нас из-под носа. Если к этому и правда были причастны фейри, оставался ещё один человек, который мог знать больше остальных.

Стараясь не привлекать внимания, я поднялась со своего места, прошла через дом и вышла наружу.

Во дворах ещё горел свет. Казалось, вся деревня не смыкала глаз в ожидании хоть какой-нибудь вести.

Миновав последние дома на этой улице, я свернула на узкую тропинку, петлявшую между кустами орешника. Она вела к дому, стоявшему чуть в стороне от остальных, будто нарочно державшемуся особняком.

Нащупав калитку, толкнула её и быстро пересекла двор.

— Хельма!

Не дожидаясь ответа, взлетела на крыльцо и распахнула дверь.

— Хельма!

В нос сразу ударил терпкий запах табака. В полумраке комнаты старуха сидела ко мне спиной в деревянном кресле. Дым от трубки, зажатой в сухих узловатых пальцах, лениво поднимался к потолку.

— Кто дал тебе разрешение войти? — ровно произнесла она.

Проигнорировав её слова, я прошла в глубь комнаты.

— Хельма, Финн пропал.

Трубка вновь поднялась к губам — она даже не обернулась. Сделав несколько шагов по комнате, я понадеялась всё же привлечь её внимание.

— Он исчез прямо у нас на глазах. Охотники прочесали весь лес и не нашли никаких следов. Ни Финна, ни следов зверя, который мог бы его утащить.

— Хватит мельтешить.

Я остановилась и упрямо посмотрела ей в спину.

— Хельма. Я думаю, его и правда забрали фейри.

На этот раз трубка в её руке замерла. Она слегка повернула голову в мою сторону.

— Присядь.

Рассеянно перебирая пальцами край рукава, я снова принялась мерить комнату шагами.

— Брана сейчас нет в деревне. Он вернётся только завтра. Боюсь, у нас нет времени его ждать…

— Сядь, — перебила меня Хельма.

Я лишь отмахнулась:

— Мы могли бы что-то…

— Сядь, я тебе сказала.

Меня вдруг качнуло. Не успев понять почему, я обнаружила, что уже сижу на полу, ошарашенно глядя перед собой. На одно короткое мгновение мир вокруг будто замер и онемел.

Старуха неспешно поднялась. В тусклом свете тлеющих углей её тень медленно поползла в мою сторону. Лишь затем шагнула она сама — пол не отозвался ни единым звуком на её движение.

Босые ступни, перепачканные землёй, остановились прямо передо мной.

— Вы друг друга стоите.

Упираясь ладонями в пол, я попыталась подняться, но ничего не вышло — будто приклеилась к месту.

— Вечно он суёт свой нос туда, куда не следует. — С её губ сорвалась тонкая струйка дыма.

Подняв на неё взгляд, я сразу поняла, что что-то не так.

Это было всё то же лицо, всё тот же голос, и всё же стоявший надо мной человек показался чужим.

— Кто ты такая? — твёрдо спросила я.

— Что ты собираешься сделать, если я скажу тебе, что мальчика забрали фейри?

Во рту вдруг пересохло. Я сглотнула.

— Мы… могли бы найти его, вернуть домой.

Хельма цокнула языком, словно услышала что-то нелепое.

— Вы даже с хобом не справились, — прошипела она. — А теперь он точит на вас зуб.

— Отпусти меня! — закричала я.

Старуха лишь сомкнула пальцы, и мой рот тут же закрылся — в глубине её глаз вспыхнул недобрый огонёк.

— Сейчас ты вернёшься домой.

Она наклонилась ближе — так, что свет медленно сошёл с её лица, углубляя каждую морщину.

— Закроешь дверь и будешь сидеть тихо.

Я дёрнулась, в очередной попытке заставить себя двигаться.

На мгновение она замолчала. Недобрый огонёк, мелькнувший прежде в её глазах, наконец погас.

— Не заставляй Брана снова возвращаться в пустой дом…

Я не сразу поняла, что произошло. Лишь когда пальцы дрогнули и тело наконец откликнулось на мою волю, до меня дошло, что невидимая хватка исчезла.

Не сводя взгляда с Хельмы, я поднялась на ноги и невольно отступила на шаг.

Хотелось спросить ещё сотню вещей. Потребовать объяснений. Но инстинкты вопили лишь об одном — уйти.

— Ведьма, — вырвалось у меня.

Развернувшись, я бросилась к двери.

Вылетев наружу, едва не сорвалась со ступеней. Тело снова принадлежало мне, но ощущение чужой воли всё ещё сидело где-то под кожей.

Не оглядываясь, пересекла двор, проскочила калитку и устремилась к склону, не разбирая дороги, пока не опомнилась у собственного дома.

Дрожащими руками дёрнула дверь на себя и, только оказавшись внутри, с силой захлопнула её. Несколько мгновений просто стояла, пытаясь отдышаться.

Сердце колотилось так сильно, что заглушало собственные мысли.

Медленно сползая на пол, я почувствовала, как меня захлёстывает волна беспомощности. Финн сейчас совсем один где-то в лесу, и если бы мы только не спускали с него глаз, ничего бы этого не произошло.

Я стиснула зубы и уткнулась лбом в колени.

Ильва…

Если Финн не найдётся, она себе этого не простит.

В глубине дома то и дело раздавался негромкий стук. Что-то скреблось, шуршало, настойчиво пытаясь привлечь моё внимание.

— Замолчи, — раздражённо бросила я, поднимаясь на ноги.

Не обращая внимания на тихое позвякивание маленьких склянок на полках, я сняла с крюка фонарь и зажгла фитиль. Тёплый свет под стеклом дрогнул, оттесняя тени к стенам.

В углу под лестницей стояла лавка, устланная шкурами. Опустившись перед ней на колени, я нащупала пальцами ручку узкого ящика и потянула его на себя.

Откинув крышку, осторожно достала старое охотничье ружьё. Пальцы сомкнулись на прикладе, а ладони привычно приняли его вес.

Осмотрев ствол и место возле замка, я взвела курок, прислушиваясь к работе механизма. За спиной что-то негромко стукнуло. Затем ещё раз — уже настойчивее.

На дне ящика нашёлся небольшой кожаный мешочек. Развязав шнурок, я высыпала содержимое на ладонь — свинцовые пули перекатились в пальцах, тускло блеснув в свете фонаря.

Ссыпав их обратно, я уже потянулась посмотреть, что ещё осталось внутри, как крышка с грохотом захлопнулась прямо перед моим носом.

— Да что с тобой не так!

Поднявшись на ноги и сжимая ружьё, я сердито посмотрела на захлопнувшуюся крышку.

— Ребёнок пропал, а ты занимаешься этой ерундой.

Не дожидаясь ответа, отвернулась и направилась к столу.

— Если можешь помочь — помогай. А если нет, то оставь меня в покое.

Уложив ружьё на стол и стянув волосы в тугой узел, я смирилась с тем, что сна всё равно не будет — оставалось только ждать возвращения Брана.

Выкрутив крепёжный винт, сняла ствол и разложила детали перед собой.

Раз за разом пропуская через него ветошь, я меняла её, когда та чернела от нагара, и начинала всё сначала.

Лязг металла о дерево мерно раздавался и тут же тонул в каменных стенах. За окном не доносилось ни звука: ветер не колыхал кроны деревьев. Даже лягушки, обычно не смолкавшие до глубокой ночи, молчали.

В доме воцарилась такая тишина, что я решила: Тиль всё-таки ушёл. Лишь фитиль негромко потрескивал под стеклом.

Всё вокруг застыло, словно время загустело и перестало двигаться вперёд.

Внезапный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Эвелин! Открой!

Ян… Сердце болезненно сжалось от вспыхнувшей надежды. Неужели нашли?

Я почти бегом пересекла комнату и схватилась за ручку.

Дверь уже начала открываться, впуская в дом прохладный ночной воздух. Я успела заметить лишь полоску темноты за порогом, когда её вдруг рвануло обратно.

Ручка выскользнула из пальцев.

Дверь с грохотом захлопнулась прямо передо мной, так резко, что волосы хлестнули по лицу.

Меня словно пригвоздило к месту. Лишь спустя мгновение я заставила себя отступить на пару шагов и замерла, не сводя глаз со входа.

— Ян? — негромко позвала я.

Пламя фонарного фитиля тревожно задрожало под стеклом. Затаив дыхание, я вслушивалась, надеясь вновь услышать его голос, но ответом мне служило лишь безмолвие.

— Ян, ты можешь войти, — уже громче сказала я.

Казалось, ещё мгновение — и дверь откроется сама. Но по ту сторону по-прежнему стояла гробовая тишина, от которой по затылку пробежал холодок.

Медленно отступая вглубь комнаты, я опустилась у стены под полками, в дальнем углу, куда свет почти не доходил.

— Тиль? — шёпотом позвала я. — Ты здесь?

Над головой едва слышно зашуршали подвешенные под потолком травы. Я невольно посмотрела вверх.

— Только не уходи, — тихо попросила я. — Мне страшно.

Тиль звякнул маленькими склянками на полках.

Так я и просидела, не решаясь отвести взгляд от входа. Меня не покидало чувство, что за дверью кто-то стоит. Несколько раз мне чудилось какое-то движение, но стоило прислушаться, как всё снова растворялось в тишине.

Ночь тянулась мучительно долго: я то проваливалась в беспокойную дрёму, то вновь вздрагивала, прислушиваясь к каждому шороху. Не помню, в какой момент меня всё-таки сморил сон. Проснувшись от тупой боли в затёкшей шее, я несколько мгновений просто смотрела перед собой, пытаясь понять, где нахожусь.

Затем взгляд остановился на окне, за которым уже начинал сереть рассвет.

В доме стояла утренняя тишина, пока над головой не зашуршали травы. Что-то сухое коснулось волос и соскользнуло на плечо. Стряхнув лепестки, я медленно поднялась на ноги и прокашлялась — горло пересохло так, будто всю ночь набивала его песком.

Взяв кувшин, плеснула в глиняную кружку воды и осушила её до дна. Есть совсем не хотелось, но я всё равно прихватила с собой несколько ломтиков копчёного мяса и вышла во двор — Бран должен был вернуться с минуты на минуту.

После ночных страхов утро казалось почти настоящим спасением. Небо затянуло серой дымкой облаков, сквозь которую едва пробивался свет.

Усевшись на лавку возле дома, я откусила кусок мяса и принялась медленно жевать. Сначала приходилось бороться с жёсткими волокнами, пока на языке не раскрылся солоноватый вкус. Передо мной тянулась невысокая каменная стенка, отделявшая двор от леса. Между её неровными валунами теснилась деревянная калитка, которая в какой-то момент тихо скрипнула и качнулась внутрь.

Во двор проскользнул знакомый пёс: одно ухо стояло торчком, другое постоянно заваливалось набок. Заметив меня, он подошёл к лавке и остановился напротив.

Откусив ещё кусочек мяса, я бросила ему остаток. Пёс поймал его на лету и тут же проглотил, даже не пытаясь жевать.

Уложив морду мне на колени, он поднял взгляд, в котором безошибочно читалась надежда на продолжение угощения. Я опустила ладонь между его ушами и лениво скользнула пальцами по жёсткой шерсти.

Некоторое время мы просто сидели так. Я рассеянно гладила его, глядя куда-то перед собой. После бессонной ночи мысли ворочались медленно и неохотно, то и дело обрываясь на полпути.

Ветер перебирал кроны деревьев за стеной. Откуда-то издалека доносилось редкое птичье пение, то возникая, то снова растворяясь в шелесте листвы.

Эти звуки просто текли мимо меня, пока среди них не мелькнуло что-то ещё. Слишком далёкое, чтобы разобрать.

Рука замерла: уши пса вдруг дрогнули и слегка подались назад.

Через мгновение до меня снова донёсся голос, уже отчётливо.

— Ма-а-ма…

Я вскочила так резко, что сердце сорвалось в бешеный галоп. Заставив себя задержать дыхание, я прислушалась.

Сбоку глухо зарычал пёс. Он застыл, не сводя глаз с калитки, шерсть на загривке ощетинилась.

Мне не показалось. Не помня себя, я бросилась к дому.

Сорвав ружьё со стола, я рухнула у ящика на одно колено, сгребла всё необходимое — и сразу вскочила.

Тяжёлый табурет с грохотом опрокинулся поперёк прохода. Не сбавляя шага, я перепрыгнула через него.

С полок с глухим звоном посыпались склянки и утварь. Одна разбилась у самых ног, брызнув осколками по каменному полу.

Входная дверь с силой захлопнулась, отрезая путь наружу.

— Прочь!

Я рванула дверь на себя и выскочила во двор — только бы это был Финн.

Ружьё легло на плечо уже на бегу. Пороховница ударилась о бедро, когда я выбежала за калитку.

Ветер налетел сбоку — холодный, резкий. Он не отставал, то и дело цеплялся за подол платья, словно умоляя меня остановиться.

— Я знаю, — выдохнула я. — Знаю… Это может быть ловушка.

Впереди уже темнела кромка леса.

— Но если там Финн… я должна проверить.

Я бежала, почти не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, а детский плач то становился громче, то снова уходил куда-то в сторону, заставляя метаться между деревьями.

В какой-то момент лес неожиданно расступился.

Тяжёлые свинцовые тучи низко нависали над полем. Посреди него возвышалась ива, раскинув широкую крону.

Ветер, ещё мгновение назад качавший траву, вдруг стих, словно тоже прислушивался.

Где-то далеко глухо прокатился гром.

Я осторожно ступила в высокую траву. Сердце по-прежнему гнало меня вперёд, но всё внутри отчаянно сопротивлялось. Взгляд медленно скользил по полю, цепляясь за каждое движение, за каждую тёмную кочку, скрывавшуюся среди сухих стеблей.

Плач исчез слишком внезапно. Теперь я уже не была уверена, откуда он доносился.

Совсем рядом тихо всхлипнули, и я тут же повернула голову.

Длинные ветви старой ивы неподвижно свисали почти до самой земли, скрывая ствол. Из-под них снова донёсся короткий всхлип — кто-то прерывисто втягивал воздух, из последних сил сдерживая плач.

Не сводя глаз с дерева, я сняла ружьё с плеча и взвела курок. Пальцы скользнули по замку, прежде чем крепче сомкнуться на ложе.

Обходя по широкой дуге, я шаг за шагом всматривалась под густые ветви, пытаясь разглядеть, что скрывается у самого ствола.

— Финн? — негромко позвала я.

— Ма…

Сердце болезненно сжалось, вынуждая подойти ещё ближе. Гибкие прутья почти коснулись плеч, образуя вокруг ствола плотный полог.

Ветер вихрем прошёлся по траве и влетел под крону. Прутья взметнулись вверх, будто чья-то невидимая рука сорвала с дерева тяжёлую завесу.

Нечто вырвалось из-под корней прямо на меня. Я только и успела вскинуть ружьё, как сбоку мелькнула знакомая тень.

Пёс с глухим рыком бросился наперерез, едва не сбив меня с ног.

Что-то сгорбленное, невероятно быстрое припало к земле и одним рваным движением юркнуло в сторону.

Трава тут же заходила ходуном. Лохматый пёс уже висел у него на хвосте, гоня его прочь от ивы. Холодный порыв сорвался за ними, стремительно уносясь вслед за погоней.

Над полем снова глухо прокатился гром.

И всё стихло.

Так резко, что казалось, само пространство замерло. Воздух стал таким тяжёлым, что любой звук в нём тут же гас.

Не теряя времени, я бросилась к иве и принялась осматривать землю между корнями — они выпирали наружу и переплетались, образуя между собой глубокие тёмные провалы.

Я заглядывала в каждый из них, надеясь найти хоть что-нибудь. Хотя бы какой-нибудь след или клочок одежды…

Ничего.

Из груди вырвался долгий, дрожащий выдох.

Держа ружьё наготове, я медленно отступила. Финна здесь не было.

Быстро огляделась, пытаясь понять, куда ушла погоня. Вокруг не было ни лая, ни ветра — только тёмная стена леса, окружавшая поле со всех сторон.

Позади сухо прошуршала трава — я обернулась. Высокие стебли едва дрогнули и снова замерли.

Ещё один шорох — уже слева. Взгляд метнулся туда. Пусто.

Что-то почти неуловимо скользило вокруг меня, сокращая круг, будто искало, с какой стороны легче подобраться. Волосы липли к лицу, а платье неприятно цеплялось за спину при каждом резком повороте. Новый шорох вынуждал разворачиваться, пока я не перестала понимать, с какой стороны ждать броска.

Заставив себя выдохнуть, я крепче сжала приклад и напряжённо всматривалась, выискивая малейшее движение.

Железная хватка сомкнулась на щиколотках и рванула меня назад.

Я даже не успела вскрикнуть, как земля ушла из-под ног. Грудь с размаху ударилась о землю, выбив из лёгких весь воздух.

— Попалась, дрянь!

Ружьё сорвалось из рук, а мерзкая тварь уже волокла меня по кочкам. Трава хлестала по лицу и колола руки. Я отчаянно цеплялась за землю, но каждый рывок снова срывал меня с места.

Что-то твёрдое с силой ударило в бедро. Лишь через мгновение я поняла, что это были корни. Один за другим они били по рёбрам, животу и локтям, пока хоб безжалостно волок меня прямо к иве — под переплетением её корней чернел узкий лаз.

Я тут же вцепилась обеими руками в толстый корень и подтянулась, изо всех сил пытаясь сбить его с ноги.

— Отцепись!

Маленькие глаза сверкнули среди спутанной шерсти, пасть распахнулась, и зубы глубоко впились мне в ногу.

Я вскрикнула — пальцы, до боли вцепившиеся в шершавую кору, разжались. Меня рвануло к тёмному провалу, но в последний миг я успела упереться свободной ногой в край лаза.

Ружьё всё ещё висело на плече. Я дёрнула его к себе, направила ствол в нору и нажала на спуск.

Оглушительный выстрел ударил под переплетением корней. В тесной норе вспыхнуло пламя, землю и сухую труху швырнуло мне в лицо.

Не дожидаясь, пока дым рассеется, я едва успела подтянуться прочь, как меня снова дёрнуло назад.

Последнее, что я услышала, — яростный лай. Ветер с такой силой ударил в иву, что та застонала всем стволом.

Корневой свод сомкнулся над головой, земля осыпалась за воротник, а тёмный лаз проглотил меня. Мой крик захлебнулся где-то под старой ивой.

Глава 20

Земля давила со всех сторон, я уже не различала, где верх, а где низ. Пальцы бессильно царапали землю, а каждый новый рывок лишь протаскивал меня дальше. Ружьё волочилось следом, пока приклад с глухим скрежетом не встал поперёк. Меня резко дёрнуло — раз, другой, — но приклад не сдвинулся.

— Пф-ф… — что-то влажное брызнуло мне на ногу. — Насмордил проклятьем, дух бесплотный…

Сильнее сжав обе мои щиколотки, хоб дёрнул с такой силой, что ружьё с треском выскочило из узкого лаза. Юбку дёрнуло вверх, и шершавая земля полоснула по голым ногам, обжигая кожу — я стиснула зубы.

Всё вокруг превратилось в боль — рваную, слепую, не оставлявшую места ни для одной мысли. Я лишь чувствовала, как тело бьётся о камни, цепляется за выступы, а руки волочатся следом, будто больше мне не принадлежат.

И вдруг…

Давление исчезло. Воздух ворвался в лёгкие так резко, что грудь свело судорогой. Не успела я ничего понять, как сверху обрушилась тяжесть — лязг зубов раздался у самого уха.

— Прекрати! — закричала я.

Тварь металась по мне, вгрызаясь в руки всякий раз, когда я закрывала лицо. Острые когти полосовали плечи и грудь, зубы рвали рукава. Я лишь сжималась, прикрывая шею предплечьями, пока он снова не подался вперёд.

Собрав остатки сил, я почти вслепую вцепилась в него обеими руками и резко перекатилась. Вместо привычной твёрдой земли под нами оказалось что-то вязкое и пружинистое.

Хоб яростно шипел, извиваясь всем телом. Я отпустила его прежде, чем он успел вырваться сам, оттолкнулась назад и вскинула ружьё.

— Не двигайся! — вскрикнула я, целясь ему прямо между глаз.

Он застыл, припав к земле, не отрывая взгляда от чёрного отверстия дула.

Тяжело дыша, я поднялась: — Финн… — дрожащим голосом вырвалось у меня. — Где он?

Хоб едва заметно повёл носом, принюхиваясь.

— Я знаю… Это ты его забрал. — Я крепче сжала ружьё, не позволяя себе опустить ствол. Перезарядить его я всё равно не успела бы — оставалось только блефовать. — Говори! Что ты с ним сделал?

— Глупая…

Не сводя с меня своих маленьких глаз, он осторожно сместился в сторону. Я тут же повела за ним стволом.

— Глупая девчонка…

Шаг за шагом он обходил меня по кругу, будто проверяя, хватит ли у меня духу нажать на спуск — я тяжело сглотнула.

— Отвечай, а не то я нажму на курок.

— Это был не я, — хихикнул он.

— Ты врёшь, — тут же вырвалось у меня.

Он чиркнул задними лапами по земле и вдруг дёрнулся ко мне — совсем немного. Я дрогнула; ствол качнулся у него между глаз, но палец так и не нажал на спуск.

— Врать… — Его рот растянулся в недоброй улыбке. — Людская забава.

По виску медленно скатилась капля пота.

Он был всего в шаге от меня. Я подалась вперёд и со всей силы пнула — хоб с визгом отлетел назад, а я сорвалась с места и побежала что есть силы.

За спиной трещали ломавшиеся ветки, слышалось хриплое, прерывистое дыхание; я не осмелилась оглянуться: боялась потерять даже миг.

Где-то здесь должна была шуметь высокая трава, но вокруг расстилалась лишь зелёная равнина с редкими чахлыми деревцами. Под ботинками пружинил мох, хлюпала сырая почва, выпуская прелый запах тины.

Перепрыгнув очередную кочку, я шагнула вперёд — зелёная поверхность под ногой разошлась. Вода сомкнулась над головой прежде, чем я успела вдохнуть.

Ружьё потянуло вниз, платье облепило ноги, но сквозь мутную зелень пробивался свет. Я рванулась к нему и вынырнула, хватая ртом воздух.

— Захлебнёшься! Захлебнёшься! — донёсся сверху голос.

Хоб метался вдоль зыбкой зелени, но в воду не лез, будто безошибочно видел её границу.

С трудом откашлявшись, я быстро огляделась. Неподалёку из воды выступал небольшой островок, дальше — ещё один. Они тянулись через всю топь, поросшие тонкими берёзками.

— Тина тебе рот набьёт, и никто не услышит!

От его злорадного визга внутри начинало закипать раздражение.

— Замолчи! — рявкнула я и поплыла к ближайшему клочку суши.

За спиной торжествующе верещал хоб. Руки вязли в тяжёлой воде — каждый гребок давался с усилием.

Пальцы нащупали жёсткие стебли: вцепившись в них, я подтянулась на кочку. Мох тут же просел подо мной, выпуская чёрную воду.

— Вот увидишь! — выкрикнула я, рывком выбираясь ещё выше.

Болото нехотя отпускало ноги. Ещё один рывок — и я перевалилась через край, распласталась на спине, переводя дыхание.

— Бран тебе голову снесёт!

— Если поймает… — донеслось с другого берега.

Я тяжело перевернулась на бок и торопливо ощупала пояс, надеясь, что вода не добралась до пороха. Обречённо выдохнув, медленно поднялась.

Сгорбленная фигура хоба застыла. Лишь крючковатый нос едва заметно подрагивал, втягивая воздух.

— Если скажешь, где Финн… — я закинула ружьё за спину. — Замолвлю за тебя словечко.

— Его забрал тот, кто носит больше одной шкуры…

Хоб неспешно зашагал вдоль берега, переставляя длинные лапы с такой уверенностью, будто знал здесь каждую кочку.

— Да только изъян всё равно его выдаст.

— Не морочь мне голову.

— О себе беспокойся, девка! — огрызнулся он.

Под ряской медленно прошла тень, слишком большая для рыбы. Вода вздулась и снова улеглась. Я невольно отступила от берега.

— Тебе отсюда не выбраться…

Зелёная гладь скрывала тёмные заводи, а затянутые мхом островки угадывались лишь по почерневшим от сырости берёзкам. Только на противоположном берегу сквозь белёсую пелену темнел лес.

Мне нужно было выбираться отсюда.

Я шагнула между тонкими стволами. Впереди примыкал такой же клочок суши, покрытый плотным мшистым ковром.

Островки становились всё уже, вода подступала к самым краям. Едва я перепрыгнула на следующую кочку, как нога соскользнула. Сердце ухнуло вниз, но пальцы успели вцепиться в тонкую берёзку.

— Не дойдёшь! Не дойдёшь! — донеслось позади.

Вязкое дно хватало за ноги, руки цеплялись за пучки болотной травы. Я с трудом выдирала ботинки из ила.

Краем глаза уловила движение: где-то слева глухо качнулась вода. В тот же миг с другой стороны раздался всплеск. Я повернула голову — под ряской что-то двигалось.

— Топь тебя до костей высосет!

Не глядя на поверхность, скрывавшую заводи, я всё быстрее перебиралась с кочки на кочку. Стоило хоть на миг остановиться — и что-то схватит меня, утащит на дно болота.

Ил снова потянул вниз. Но я не остановилась. Дёрнулась всем телом, выдирая ногу из трясины.

— Родная мать и могилки твоей не сыщет!

Я вязла, вырывалась, не давая себе ни секунды на промедление. Ещё рывок — и под подошвами наконец ощутилась твёрдая земля. Скользкий берег чуть не ушёл из-под ног; я едва удержалась, чтобы не рухнуть на колени.

Намокший подол тянул назад, но впереди уже темнел лес. Собрав последние силы, я бросилась к стене елей.

— Коль до леса доберёшься… — донеслось позади. — Тропы закружат, пока без ног не останешься.

Исполинские стволы возвышались передо мной, уходя высоко вверх и теряясь где-то в небесной серости. Лохматые ветви сплетались так плотно, что за ними не было видно ничего, кроме глухой темноты. До ушей всё ещё доносились окрики — сулящие беду интонации. Не оборачиваясь, я нырнула под тяжёлые ветви, позволив лесу поглотить меня.

В ботинках хлюпала вода, сырая ткань сковывала движения, а ружьё билось о спину, отдавая болью в плече, но я не смела остановиться — бежала, то и дело оглядываясь по сторонам.

Лес был мне незнаком. Не такой, как те светлые рощи с орешником, где сквозь кроны пробивалось солнце.

Стволы кривились и расходились узловатыми ветвями, высоко над головой сплетавшимися в плотный свод, растворяясь в белёсой дымке. Мох густо обрастал нижние ветви, свисая с них тяжёлыми клочьями. Стоило мне выбрать путь посвободнее, как дорогу тут же преграждали корни, утонувшие в густой зелени, — приходилось перешагивать через них, огибать заросли, пригибаться под низкими ветвями.

Бок кололо от бега, на лбу выступила испарина. Я судорожно выдохнула и наконец остановилась, опершись ладонью о поваленный ствол. Несколько мгновений только тяжело дышала.

Набрала побольше воздуха, поднесла ладони ко рту.

— Бра-а-ан!

В глубине души ещё теплилась надежда, что Бран услышит, догадается, что я где-то неподалёку, в лесу. И всё же меня не покидало странное чувство, будто я нахожусь не там, где должна быть.

— Бра-а-ан!

Голос сорвался и затих среди деревьев. Сползла вдоль ствола на землю, пальцы скребнули по шершавой коре, кроша белёсый лишайник. Только тогда я заметила, как сильно дрожу. Мысли путались, обрывались, и я изо всех сил цеплялась за них, лишь бы не дать подняться чему-то другому.

Подавив подступившие слёзы, машинально потянулась к поясу. Встряхнула пороховницу: внутри сухо зашуршал порох. Затем осторожно приоткрыла капсюльницу — повезло…

Моё внимание привлекло что-то алое у самых ног.

Я опустила взгляд: горсть ягод, аккуратно сложенных на широком листе. Цепочка крошечных следов тянулась среди опавшей хвои, огибала пучки травы и шишки, петлёй обходила меня и терялась под поваленным стволом. Я рассеянно всматривалась в них, пока наконец не подняла голову: между деревьями угадывалась узкая тропа. Опершись о колено, я тяжело поднялась.

Раздвигая папоротник, доходивший мне почти до пояса, я выбралась к ней и побрела вперёд. Она спокойно тянулась впереди, теряясь в белёсой дымке между деревьями.

Стоило мне ненадолго отвести взгляд, как я едва не налетела на старое дерево. Ветви раскинулись во все стороны, преграждая мне путь; ствол раздваивался почти у самой земли, раскрывая глубокую тёмную полость.

В недоумении я огляделась: тропа обнаружилась в нескольких шагах левее, будто я сама незаметно с неё свернула.

Лес словно только и ждал, когда я отвернусь. То поперёк пути ложился поваленный ствол, и приходилось продираться сквозь густой подлесок, то низкие ветви смыкались впереди так плотно, что я сворачивала в сторону в поисках прохода. Каждый раз я видела, куда уходит тропа, и была уверена, что иду к ней, — а выбравшись из очередных зарослей, обнаруживала её позади.

Ноги горели, и с каждым новым кругом терпения оставалось всё меньше. Когда она в очередной раз оказалась совсем не там, где я ожидала её увидеть, я встала как вкопанная и шлёпнула себя ладонью по лбу.

Опустившись на колени, принялась расшнуровывать ботинки.

Перекинув их через плечо, я снова отыскала тропу. На этот раз она не пыталась ускользнуть — плавно уходила в глубь леса, вилась между деревьями, и, пока я её держалась, идти было легко.

По обе стороны лежали узкие полосы клевера, удивительно ровно обрамлявшие её края. Сквозь редкие просветы в кронах пробились солнечные лучи, рассыпая по земле дрожащие пятна света.

Высоко над головой нависали лохматые ветви, на одной из них покачивался узелок, сплетённый из сухой травы и тонких стеблей. Я проводила его взглядом и пошла дальше.

Из трухлявого пня выглядывали тонкие белые грибы, словно кто-то высунул наружу крошечные уши. Среди травы всё чаще виднелись россыпи цветов; они стелились между корнями, забирались в мох и небольшими полянами уходили в глубь леса.

Где-то в кронах перекликались птицы, шуршал подлесок, изредка потрескивали ветви. Я уже почти привыкла к этим звукам, когда среди коротких переливов птичьего щебета мне вдруг почудилось что-то осмысленное.

— Человек…

Обернувшись через плечо, невольно замедлила шаг.

— Смотрите… человек.

Совсем рядом послышался лёгкий трепет — быстрый, почти неразличимый шелест. В полосе света вспыхнула пара прозрачных крыльев; луч прошёл сквозь них, замерцал на тончайших прожилках, на мгновение очертив их невесомый узор. Они мелькнули передо мной — и исчезли.

Среди солнечных пятен одна за другой раскрывались взгляду крошечные фигурки: одни порхали над россыпями цветов, едва касаясь их ногами, другие сидели на стеблях, пригибавшихся под их весом. Маленькая фейри вспорхнула с ветки и полетела ко мне; следом за ней одна за другой стали слетать остальные.

Воздух вокруг наполнился непрерывным трепетом — я замерла, боясь даже моргнуть.

Хотелось рассмотреть их поближе, убедиться, что всё это мне не мерещится — я осторожно протянула ладонь. Несколько мгновений крылатая кроха висела напротив моих пальцев, перебирая перламутровыми крыльями.

— Кровь, — пискнула фейри. — Ты пахнешь кровью.

Очарование момента разом померкло: на измазанной грязью руке темнели длинные царапины с запёкшейся по краям кровью.

— Ты скоро умрёшь.

— Нет, что вы… — Я тут же принялась вытирать руки о подол.

— Ох, как печально, — протянул кто-то у самого плеча.

В воздухе покачивалась ещё одна, безмятежно улыбаясь и быстро перебирая крыльями.

— Коротка у вас жизнь, как у подёнок.

— Это всего лишь царапины, — поспешно добавила я, возмутившись сравнением с какой-то мухой.

Уже не так уверенно я вновь протянула руку в надежде разглядеть их поближе. Фейри, до этого порхавшая у моего плеча, зависла у самой ладони.

Крошечные ступни коснулись моего пальца — у меня перехватило дыхание.

Такая лёгкая, почти невесомая — и всё же я чувствовала её на кончике пальца. Тонкие конечности напоминали молодые стебли, лепестки обрамляли подобие лица, в котором поблёскивали две тёмные бусины глаз. При всей её причудливости в облике угадывалось что-то безошибочно человеческое.

Сердце забилось быстрее: какое хрупкое, дивное и совершенно невозможное создание.

Она склонила голову набок — я не посмела пошевелиться. Тонкие ручки обхватили мой палец и притянули его ближе. Что-то острое впилось в кожу.

— Ай!

Я дёрнула рукой. Фейри взметнулась в воздух и звонко рассмеялась.

— Ты укусила меня!

На пальце выступила капля крови.

— Она сердится!

Смех посыпался со всех сторон. Парочка проказниц повисла на рукаве, покачивая ногами. Другие цеплялись за складки юбки и с визгом тянули их в разные стороны; кто-то цапнул за запястье. Я отмахнулась, но тут же замерла, испугавшись, что задену одну из них.

— Перестаньте, — я прижала руки к груди. — Ну же…

Смех зазвенел ещё громче — их становилось всё больше.

— Сердится! Сердится!

— Хватит! Слышите?

Они мельтешили перед глазами, путались в волосах, ныряли под подол. Одна впилась зубами мне в ногу.

— Да перестаньте же!

Острая боль вспыхнула на шее — ладонь сама собой хлопнула по коже. Смех оборвался.

Крошечное тельце соскользнуло с плеча и безвольно упало в траву.

В ужасе я отпрянула. Перед глазами всё запестрело: десятки крыльев заметались вокруг меня. Я вскинула руки, заслоняя лицо, но фейри тут же облепили пальцы.

— Прочь! Отстаньте! Отстаньте!

Я попятилась, отчаянно мотая головой. Они лезли к глазам, цеплялись за губы: хотелось кричать, но я лишь крепче сомкнула зубы и сорвалась с места.

Не разбирая дороги, неслась напролом, отмахиваясь от наседавших фейри. Цветущие заросли хлестали по ногам, пыльца взметалась в воздух — забивалась в горло, щекотала нос. Назойливые создания копошились под одеждой, скользили по коже. Я отчаянно одёргивала ворот и рукава, пытаясь вытряхнуть их наружу.

Как вдруг нога соскользнула. Пальцы судорожно вцепились в траву, но стебли вырвались из ладони — и я покатилась вниз. Ружьё моталось за спиной, приклад больно колотил по рёбрам. Ещё один оборот — и я с размаху врезалась спиной в шершавый ствол.

От удара меня отбросило вперёд — я рухнула на руки, скрючившись над землёй. Перед глазами поплыли тёмные пятна; грудь сдавило так, что рот беспомощно хватал воздух.

Вдох — раз, другой… но тщетно.

Так и застыла, пока наконец воздух со свистом не прорвался в лёгкие.

Темнота понемногу рассеивалась, когда на рукаве мелькнуло что-то пёстрое. Я вздрогнула и резко дёрнула рукой. Вскочив на ноги, принялась судорожно отряхиваться, уверенная, что одна из них всё-таки увязалась за мной. Но на землю посыпались лишь лепестки.

Я растерянно оглядела себя: цветы были повсюду — пышными пучками выбивались из рукавов, теснились у ворота, торчали из-за шнурованного корсажа и свисали поверх юбки. Я осторожно коснулась волос и нащупала среди прядей несколько бутонов.

Что-то закопошилось у самых ног — взгляд скользнул вниз.

Маленькая фейри ползла, волоча за собой неподвижные конечности. Ободранные крылья нервно подрагивали за спиной. Опираясь лишь на руки, она вдруг заскребла землю. Почва осыпалась вокруг крошечного тела; она извивалась, протискиваясь всё глубже, пока над землёй не остались лишь смятые крылья. Они судорожно дрогнули — и исчезли следом.

Меня передёрнуло. Торопливо стряхнула цветы с волос, повытаскивала застрявшие в рукавах и наконец подняла голову.

Надо мной высился крутой склон; там, наверху, среди переливавшихся в лучах цветов безмятежно порхали крошечные силуэты, издали похожие на бабочек. Несколько мгновений настороженно следила за ними, переводя дыхание.

Вытряхнув наконец остатки цветов из-за ворота, я огляделась: по обе стороны поднимались крутые склоны, овраг уходил дальше, постепенно сужаясь. Я поправила ружьё за спиной и невольно поморщилась — под рёбрами резко кольнуло. Переждав боль, осторожно выпрямилась и побрела дальше.

Во рту совсем пересохло: я прислушивалась, надеясь различить журчание воды, но лес отвечал лишь шелестом. То и дело кто-то сновал среди мха, покачивая красными шляпками; стоило мне приглядеться — и они оборачивались поганками.

Свет просачивался сквозь кроны рассеянными пятнами, но сколько я ни всматривалась наверх, самого светила разглядеть не удавалось. Пока я шла, мягкая земля постепенно твердела, мелкие камешки всё больнее впивались в ступни. Я потянулась к плечу, уверенная, что обувь при мне, — и замерла.

Опустившись на колени, обхватила лицо ладонями.

— Ну почему мне так не везёт… — простонала я.

Несколько мгновений не хотелось даже шевелиться, пока где-то в стороне не послышался шорох. Я отняла ладони от лица и успела заметить, как у ели дрогнули и качнулись широкие листья.

Стянула ружьё со спины и осторожно откупорила пороховницу. Где-то впереди зашелестел куст. Руки двигались быстро; оставалось лишь надеяться, что ствол успел просохнуть и внутрь не набилось тины.

Шорох повторился — теперь совсем близко. Торопливо насадила капсюль, поднялась на ноги и вскинула ружьё.

Между кустами мелькнуло серое — прямо передо мной выскочил заяц и замер в нескольких шагах. Подобрав под себя лапы, он посмотрел в мою сторону.

— Чтоб тебя…

Я медленно опустила ствол. Он ещё немного посидел, а затем одним прыжком метнулся прочь.

Закинув ружьё на плечо, я двинулась дальше, осторожно ступая, чтобы не напороться на что-нибудь острое. Подлесок постепенно редел; среди кустов всё чаще проступали камни, местами собиравшиеся в неровные россыпи. Какое-то движение привлекло моё внимание.

На валуне сидел тот самый заяц, поджарый и какой-то нескладный. Я лишь мельком взглянула на него и прошла мимо. Позади раздался сухой стук. Не сбавляя шага, оглянулась через плечо: он отбил задней лапой дробь, спрыгнул в кусты и скрылся.

Вскоре впереди снова показались длинные уши. Стоило мне приблизиться, как заяц выскочил из зарослей и замер неподалёку, подрагивая носом.

— Кыш! — топнула я ногой.

Тот отскочил, сделал ещё пару прыжков и обернулся — из-под верхней губы выглядывали два тонких клыка. Я настороженно покосилась на него.

— Ну уж нет. За тобой я не пойду.

Я демонстративно отвернулась и пошла в другую сторону. Позади снова простучала лапа.

— Хоть забарабанься.

Земля под ногами понемногу клонилась вниз; я устало брела вперёд, уже не разбирая дороги: каждый неудачный шаг отзывался болью в ступнях. Прямые стволы уходили один за другим в глубину и так, казалось, без конца. Где-то далеко простучал дятел, и вскоре дробь затихла среди деревьев, не выдавая ни расстояния, ни направления. Лес будто застыл — сколько бы я ни шла, ничего не менялось, пока впереди не показались знакомые уши. Я закатила глаза.

Он замер, явно прислушиваясь к моим шагам, и тут же исчез за камнем. Не меняя шага, я продолжала идти как ни в чём не бывало.

На этот раз серая шкурка мелькнула среди широких листьев у подножия валунов. Мы почти поравнялись, когда над зеленью медленно показалась голова — я рванулась вперёд и схватила его.

— Попался!

Заяц забился подо мной: острые лопатки ходили ходуном, лапы бешено молотили землю. Я навалилась сильнее, стараясь удержать его, но вдруг шерсть под ладонями пошла волной. Кости с треском сдвинулись, спина выгнулась и толкнула меня вверх — я вскрикнула и отшатнулась.

Впиваясь когтями в землю, он продолжал расти, наливаясь тяжестью и обрастая густой шерстью.

В ужасе я дёрнула ружьё к себе и нажала на спуск — вместо выстрела курок сухо щёлкнул. Существо повернулось ко мне, обнажив ряд острых зубов. Я попятилась, торопливо сдёргивая капсюль.

Длинные уши прижались к меняющейся голове. Из груди донёсся низкий, вибрирующий рык: передо мной стоял волк.

Дрожащие пальцы не слушались; несколько капсюлей брызнули по камням, прежде чем я сумела насадить новый. Зверь бросился ко мне — я вскинула ружьё и выстрелила.

Отдача ударила в плечо, болью прострелив рёбра. Волка швырнуло в сторону — он припал на передние лапы, когтями прочертив землю, но устоял: поднял голову и взглядом намертво впился в меня.

— Ох…

Я метнулась вниз по склону: цеплялась за выступы, протискивалась между глыбами. Позади скрежетали когти, но там, где я могла подтянуться руками или проскользнуть боком, волку приходилось карабкаться рывками, соскальзывая на камнях.

Перемахнув через очередной валун, заметила внизу тёмную щель — он был уже близко. Не раздумывая, сунула туда ружьё и соскользнула следом. Едва я успела втиснуться боком, как над головой клацнули зубы.

Зверь заскрёб когтями по краю расщелины, осыпая меня мелкой крошкой. Я вжалась глубже, прижала ружьё к коленям и принялась заряжать.

В тесноте приходилось выворачивать локоть. Кое-как загнала заряд в ствол; шомпол задел камень, и я перехватила его короче. Сверху снова клацнули зубы. Я наконец протолкнула заряд до конца и потянулась за капсюлем.

Волчья морда снова втиснулась в щель. Каменная крошка резала глаза: мокрый нос, блеск клыков, слишком близко, чтобы промахнуться. Я нажала на спуск. Хлопнул капсюль.

И ничего…

Всё внутри оборвалось; руки обмякли, ствол начал клониться вниз — Бах!

Грохот ударил по ушам. Я вскрикнула — отдача дёрнула руки, а волчью голову резко подбросило. Звук схлынул, оставив после себя тонкий, непрерывный звон.

Я застыла, прижимая ружьё к груди — вместе с телом замерло и дыхание. Пальцы так и остались стиснутыми на ложе; разжать их я не могла. Даже моргнуть казалось чем-то невозможным.

Что-то тёплое упало на щёку. Потом ещё раз. Из раскрытой волчьей пасти безвольно свисал язык; потухшие глаза зверя смотрели прямо на меня.

Меня прошибло разом — камни будто сомкнулись со всех сторон; я судорожно оттолкнула ружьё и потянулась вверх, вцепившись пальцами в край расщелины. Упираясь ногами в камень, покарабкалась наружу: пришлось упереться ладонью в шею и оттолкнуть тяжёлую голову — она безвольно качнулась в сторону.

Я тут же попятилась прочь; дыхание сорвалось на частые, короткие вдохи. Волк распластался на глыбе, неловко подвернув под себя лапу. Я смотрела на него, пока к горлу не подкатила тошнота. По телу разлилась внезапная слабость, локти подломились, и я без сил повалилась на спину.

Высоко над головой смыкались кроны; ветер гулял среди ветвей, лениво перебирая листья. Всё вокруг словно отдалилось, только тонкий звон всё ещё стоял в ушах. Сквозь него проступил мерный глухой стук.

Тук. Тук. Тук.

Он то доносился сквозь звон, то снова терялся в нём. Совсем рядом что-то прошаркало по камню: осыпалась мелкая крошка. Я не могла заставить себя даже повернуть голову.

По лицу скользнула тень.

Надо мной навис огромный мясистый нос, за ним проступило старческое лицо. Красноватую кожу избороздили глубокие морщины, а из-под косматых бровей пробивался цепкий взгляд.

Я обреченно выдохнула.

— Можете меня съесть…

Старик скривил широкий рот, придирчиво оглядывая меня.

— Не больно-то ты аппетитная.

Под добротным жилетом белела светлая рубаха с аккуратно застёгнутым воротом. Такая опрятность при его диковатой наружности показалась мне особенно причудливой — я приподнялась на локтях и в изумлении распахнула глаза. Его лицо осталось на одном уровне с моим.

Тук. Тук. Где-то среди деревьев продолжали мерно стучать.

— Бекан! А ну погляди сюда! — подал кто-то голос.

Ухватившись за загривок волка, приземистый человечек упёрся ногами в камень и потянул на себя. Тяжёлая голова выскользнула из расщелины и глухо легла на глыбу.

Я поднялась на ноги. Старичок тут же шарахнулся от меня — я отпрянула следом, не спуская с него глаз.

— Что человек делает в нашем лесу? — буркнул он.

Ростом он едва доходил мне до бедра, но сложен был крепко, словно его слегка прижало к земле.

— Ты что, язык проглотила?

— Бекан…

Шлёпая широкими босыми ступнями по камням, к нам поспешил низкорослый мужичок: лысую макушку обрамляли седые пряди, клочьями торчавшие из-за ушей.

— Может, она и не человек вовсе?

Бекан покосился на него, затем втянул носом воздух.

— Человек это. Я, по-твоему, совсем из ума выжил?

Оба задрали головы и уставились на меня.

— Я… Даже не знаю, где нахожусь.

Низкорослый мужичок потянул товарища за жилет и, приложив ладонь к его уху, что-то зашептал. По их изборождённым лицам пробегала целая череда непонятных мне гримас: неестественно широкие рты шевелились и кривились, носы подрагивали им в такт. Из-под тяжёлых бровей то и дело скользили в мою сторону взгляды.

До меня долетали лишь отдельные невнятные звуки, которые тут же глохли в мерном стуке.

Тук. Тук. Тук.

Я стояла, едва держась на ногах, и всё же сквозь усталость, медленно утягивавшую меня за собой, всплыли слова Брана: «…они наказывают за неуважение и вознаграждают за вежливость».

Тяжело сглотнув, я собралась с духом.

— Простите… Мне стоило для начала представиться.

Их шушуканье оборвалось, когда я, придержав юбку, вежливо склонилась: — Меня зовут… Ильва.

Так и осталась в полупоклоне, слегка подняв голову.

Широкие рты застыли в одинаково бесстрастных линиях. Они смотрели на меня не моргая — ни любопытства, ни недовольства, вообще ничего.

Тук. Тук. Тук.

Уголки рта Бекана поползли вверх, складываясь в кривую улыбку. Обнажая неполный ряд зубов, его товарищ расплылся в такой же. От этого мне стало не по себе.

— Скажи-ка… — протянул тот, что с лысой макушкой. — Это ты убила того зверя?

Меня прошибло жаром; я медленно выпрямилась. Чутьё подсказывало: лгать не стоит, и я лишь кивнула.

— Как же тебе это удалось?

Поджав губы, я замешкалась: их намерения оставались для меня загадкой.

— Подстрелила из ружья. — Я указала на расщелину. — Оно там. Можете взглянуть.

Низкорослый мужичок обернулся к Бекану.

— Людского ремесла вещица. — пробормотал тот. — Грубая, шумная. Ни ладу в ней, ни порядка.

Эта оценка, похоже, нисколько не заинтересовала его товарища, и он заковылял к серой туше, застывшей на камнях. Бекан тем временем встал передо мной, чинно склонив голову.

— Я Бекан, а это Дон.

Ухватив волка за длинные уши, Дон потянул его голову к себе: — Стало быть, шкурник тебя приметил.

— Шкурник?

— Прихвостень Благородного двора, — фыркнул Бекан и, помедлив, добавил: — Мясо у него дрянное, зато кость да шкура — добро отменное. Дивные вещички выходят.

— Эх, поторопилась ты, — с досадой протянул Дон. Задрав зверю губу, он оглядел клыки. — Подождала бы, пока медведем обернётся.

От безмятежности его слов я побледнела.

— Ничего, ничего… Жилы вытянуть — славная нить выйдет. Тонкая, а попробуй порви.

— Шкуру выделать — чудесные рукавицы выйдут, — подхватил Бекан.

— По руке сами сядут, и хоть день киркой маши — ладоней не натрёшь.

Сомнений не оставалось: зверь им приглянулся.

Я окинула взглядом лес, которому, казалось, не было ни конца ни края. Даже общество непредсказуемых фейри теперь казалось меньшим злом, чем перспектива вновь плутать среди этих деревьев.

— Если вы поможете мне выбраться из леса, можете оставить его себе.

— Конечно, конечно! — радостно воскликнул Дон. — Невелика забота — из леса вывести.

Он соскочил с глыбы и засеменил прочь, ловко петляя между камнями.

— Ишь ты, погляди на него, — Бекан покачал головой, а затем махнул мне рукой, зазывая за собой.

Проворно перебираясь между валунами, рослики двинулись вдоль склона, где глыбы теснились всё плотнее, образуя узкие, поросшие мхом проходы. Опираясь ладонью о выступы, я из последних сил старалась не отставать.

Тук. Тук. Раздавался мерный звон.

Впереди, под каменным навесом, мелькнула кирка. Тук — искры брызнули в стороны, а следом потянулся тонкий, певучий звон, странным образом отозвавшийся во мне вибрацией.

— Крог!

Потирая лысую макушку, Дон засеменил к глыбе, широким уступом нависавшей над землёй.

Тук. Тук.

Он подался вперёд и заорал ещё громче: — Кро-о-ог! Оглох, что ли?

Кирка замерла на полпути, несколько мгновений повисела в воздухе, а затем нехотя опустилась.

— Чего глотку дерёшь, бездельник?

Из полумрака показался ещё один — кряжистый, низкорослый старичок. Тяжёлая всклокоченная борода цвета старого серебра расходилась надвое и почти достигала ступней.

— Ты погоди браниться, — сказал Дон, выставляя руки.

— Это ещё кто? — Крог вскинул кирку и направился ко мне.

Я невольно отступила за Бекана, оставляя его между нами.

— Человек, — расплылся в довольной улыбке Дон.

— Сам вижу, что не камень.

Бекан ухватился за подол моей юбки и потянул меня за собой.

— Ступайте за шкурником, — распорядился он. — А я девицу из леса выведу. Как было обещано.

— Вы оба из ума выжили! — запротестовал Крог.

Я послушно двинулась следом, но, прежде чем камни скрыли обоих из виду, оглянулась.

— Не к добру это, — бросил длиннобородый. — Человеку за Завесой бродить...

Отойдя немного, Бекан наконец выпустил подол моей юбки и ловко протиснулся между двумя глыбами.

— Ступай за мной. И следа моего не теряй, не то не туда выйдешь.

Измученная жаждой, я лишь кивнула и последовала за ним, ставя босые ступни точно туда, где мгновением раньше проходил Бекан. Острые камни требовали осторожности.

В какой-то момент между ними показался мох. Он поднялся из земли, поглощая всё вокруг, разливаясь зеленью. Ещё шаг — и под ногой мягко запружинил зелёный покров.

Почти сразу вокруг вытянулась трава, усыпанная мелкими цветами. Сочные листья заскользили по бокам. Сердце тревожно толкнулось о рёбра. Зелень становилась всё гуще и пышнее, тянулась вверх, пока я не утонула в запахе нагретой листвы.

— Бекан! — воскликнула я, поднимая руки.

— Не зевай по сторонам.

Чуть поодаль покачивалась трава, выдавая его движение.

— Тебе здешних путей не понять. Не вашей они природы.

Я пробиралась сквозь зелень, стараясь не потерять его из виду. Между высокими стеблями то и дело мелькал его жилет, то исчезая в зелени, то вновь показываясь впереди.

— С тех пор как человек впервые ступил на эти земли, — донеслось из-за травы, — порядки здесь стали иные.

Наконец высокая трава расступилась. Последние стебли скользнули по рукам, и взгляду открылся редкий лес с почти голой землёй между стволами.

Я поспешно приблизилась к Бекану, почти наступая ему на пятки.

— Раньше у этого леса был Хозяин. На забавы горазд, до хитростей да выдумок охоч. Любил, когда всё не по заведённому выходит.

Тонкие стволы сменялись корявыми, под ногами то появлялась влажная хвоя, то снова проступала тёмная земля. Всё это происходило без единого поворота, без подъёма или спуска, которые могли бы объяснить перемену. Будто чаща до сих пор помнила старые забавы своего Хозяина и продолжала одну из них.

— Всё ему рано или поздно наскучивало. — Бекан глянул на меня с прищуром. — А людской род всё не переставал занимать.

Взгляд сам опустился к земле, к тому, что проплывало под ногами. Бекан успел уйти чуть вперёд, и между нами легло несколько шагов.

— Давно это было. Почти век минул, — вздохнул он.

— Почему же вы просто не избрали нового Хозяина? — тихо спросила я.

— Это у вас, людей, что ушло, то не воротится.

Бекан наконец остановился. Я с усилием подняла голову. Впереди тянулась высокая стена кустарника; извилистые ветви переплетались так плотно, словно чаща сама провела здесь черту, дальше которой пути не было.

— Лес сгорит — после снова зеленеет, — назидательно произнёс он и указал вниз, туда, где среди спутанных ветвей я различила узкий лаз, почти скрытый у самой земли. — Придёт его час — воротится.