Белый китель, белое платье
Глава 1
Он бежал по тёмному коридору. Скорый шорох его высоких сапог усмирялся ковром. Всюду на него смотрели статуи женщин, покрытых монашескими одеждами, державших руки в молитвенном жесте, и невиданные животные с жилистыми крыльями и зубастыми пастями молчаливо скалились ему в спину. Огромные светлые окна впускали в коридор утренний свет радостного солнца. Бледно-жёлтые пятна лежали на красном мягком ковре, бежавшем под крепкими ногами. Там, вдали, где, возможно, кончался этот ковер, стояла хрупкая фигура в белоснежном платье. Лёгкая ткань приятно струилась по её плечам и бедрам, плавно спускаясь к ногам. Белые-белые пальцы девушки теребили не менее белые кружева. Маленькие обнажённые плечи дрожали от нетерпения или страха, давно поселившегося в груди, большие глаза светились счастьем и безмолвно умоляли о чём-то. Он бежал ещё быстрее, чтобы она заметила его, чтобы он смог коснуться её розовой щеки, вдохнуть сладкий запах любимого тела. Он бежал быстрее, но она ни на шаг не приблизилась к нему. Ковёр становился длиннее, шире, кровавее.
Мортэус вскочил с постели. Липкий холодный лоб пульсировал волнами стремительной крови. Он измождённо вздохнул. Один и тот же сон на протяжении целого месяца крутился и перематывался каждой ночью. Он не хотел спать, как можно дольше оттягивая момент соприкосновения лица с комкообразной влажной подушкой. Глядя в небольшую щёлку походной палатки, видел круглую серебристую луну, качающиеся тёмные ветки и слышал громкий храп солдат. Долго и медленно, будто находясь в ступоре, он взбивал подушку. Ему нужны были силы, и Мортэус покорно сдавался в плен сна.
Пять лет его не было в родном городе. Пять долгих лет он не видел ни отца, ни брата, ни возлюбленную Эмилию. Пять лет он не слышал наипрекраснейшего голоса девушки, которую ему пришлось оставить, уехав на границу государства. Как она там одна? Что делает долгими днями и ночами, склонив голову у догорающей свечи? Возможно, она давно уехала оттуда, позабыв их клятву, и, скоро выйдя замуж за другого, оставила Мортэуса и дни, проведенные вместе с ним, позади. От таких мыслей голова юного воина начинала болеть и сердце раздиралось на куски.
Он вышел из палатки, отбросив её полы. Впереди простиралось безграничное поле, которое обязательно нужно перейти. Военный лагерь расположился к северу от леса, чтобы немного обезопасить свой тыл. Пехота двигалась к фронтовым частям, неся на своих плечах одну из побед в череде кровавых действий. Солдатам и офицерам давно не терпелось вернуться домой, увидеть близких, обнять любимых, поцеловать родных, чьи улыбки стёрлись в тот ужасный миг прощания с наиглавнейшим членом семьи. Наконец женщины смогут вытереть слёзы, дети весело засмеются и продолжат играть в войну без страха повлиять на реальность. Они, конечно, чувствуют, что отцы вернулись ненадолго, не навсегда, ведь выиграно только одно сражение, а не вся война. Их маленькие сердечки умрут трижды, с каждым разом всё больнее и больнее переживая утрату отца. Эти высокие, сильные, с сжатыми челюстями, пыльными лицами, с перебитыми коленями и локтями мужчины понимают всю свою никчемность. Первые минуты радости и всплеска любви будут съедены долгими и мучительными годами беспомощности и пустоты. Кто они теперь после всего, что им выпало увидеть, услышать, почувствовать? Кем их сделала эта беспощадная война?
Мортэус, один из юных офицеров деменийской армии, скрепя сердце оглянул своё небольшое войско, и на глазах навернулись слёзы. Солдаты, взъерошенные, перебинтованные, с кровавыми повязками и кривыми костылями, оторвались от завтрака, подняв полные надежды глаза на уже ставшего дорогим молодого офицера. Они приветственно улыбнулись и проговорили севшими от боли голосами: «Да здравствует король!» Кричать им более не хотелось и не моглось. Так разнилась суровая реальность с чистыми мечтами о военных победах и триумфах: нет ни венков, ни женщин в лёгких благоухающих одеждах с сосудами терпких вин, ни низких поклонов, ни рукоплесканий и лучезарных улыбок.
Офицер в тёмно-синем порванном кителе подошёл к догорающему костру и поднял руку. В лагере и без того было тихо, теперь же тишина разрывала каждому пару прекрасных кровоточащих ушей.
- Солдаты… – начал Мортэус. – Нет… Дорогие мои товарищи! Вот уже два дня мы находимся в пути и скоро достигнем левого фронта. Всех желающих и уставших я лично попрошу у генерала к отставке. Те же, кто ещё имеет силы в руках, огонь в головах и сердцах, оставайтесь и продолжайте войну. Защищайте свои семьи и семьи погибших товарищей. Я верю: нам удастся отразить нападения врага и вернуть спокойствие в нашу страну.
Мужчины издали радостный крик и, забросив завтрак в тощие желудки, спешно разбежались, разбрелись, расползлись по палаткам. Мортэус смотрел за их неуклюжими движениями, падающими вещами, за ржущими уставшими лошадьми и поднимающимся вдалеке костром прошедшей битвы. Его ноги, так и не отдохнувшие за ночь, в грязных сапогах, передвигались нехотя. Он вернулся в офицерскую палатку, отличающуюся от остальных только лишь её целостностью, и, начистив оружие, сложил его в ножны. Разрезал оставшийся хлеб на четыре части, каждую из которых упаковал отдельно, разлил воду, плещущуюся на дне, на две фляги и повесил их на бёдра. Впереди оставалось только бесконечное поле, бескрайнее поле, безмятежное поле. Первый переход через него, с полными сумками провизии и медицины, не был трудным и изнуряющим, второй же, с пустыми руками и животами, может оказаться смертельным. Он это понимал, но не мог изменить курса.
Оседлав коней, воины двинулись вперёд. Позади них остались лишь вмятины, где они спали и сидели, и потухший костёр. Впереди разверзалось песчано-ржаное поле, полное пустоты. Они не пели, не разговаривали, их головы болтались на груди, словно у заключённых, приговорённых к пожизненной каторге.
Глаза Мортэуса слезились от ветра и беспокойного сна, и он держался из последних сил, чтобы не дать слабину, чтобы не согнуть спину под мощным ударом судьбы. Их победа далась огромной ценой смерти многих солдат, их победа была слишком дорога и ужасна, потому он не мог позволить пышно праздновать триумф. Кощунственное отношение к погибшим могло уничтожить его в глазах живых. Поэтому он хотел подарить ту самую минуту счастья от возвращения тем, кто ещё хоть немного может чувствовать. И вернуться самому.
День и ночь они шли через поле, которому, казалось, не было конца. Солдаты отказывались становиться на привал, чтобы не оттягивать момент встречи с жёнами; солдаты отказывались от еды, поделённой на восьмерых, предлагая её другому. Они смотрели вперёд и ждали, ждали едва заметного света города. Горизонт по-прежнему оставался пустым, лишь тонкая линия, соединяющая поля с тяжёлым небом, продолжала маячить. С каждым шагом лошадей воины на маленькую щепоть становились счастливее, их сердца ускоряли бег, кожа розовела, кое-кто расправлял плечи, некоторые украдкой утирали слёзы, но у всех глаза горели надеждой и верой в будущее. Ничего, они ещё не раз выйдут на поле битвы, они ещё не раз смогут защитить свою родину.
Вместе с рассветным лучом вдали показались высокие постройки города. Одинокий хриплый крик едущего впереди взбудоражил весь отряд. Мужчины выпрямили спины, крепче сжали удила, даже появились улыбки. Мортэус надел на голову синюю фуражку с чёрными полями и, обернувшись к товарищам, пришпорил коня. Длинная колонна быстро помчалась домой. Скорее, к родным и любимым!
Глава 2
Он стоял перед генералом. В чистом выглаженном кителе, со сверкающими пуговицами, с аккуратно вышитыми золотом краями рукавов, толстый мужчина поднялся и, раскинув руки, подошёл к Мортэусу.
- Я рад, я очень-очень-очень рад, что всё случилось благополучно! Я представлю тебя к ордену. Я всех из твоего отряда представлю к орденам! Это же надо было! – очередное восклицание распаляло его ещё сильнее, лицо, словно яблоко, краснело и наливалось сладостью. Молодой офицер желал сорвать плод и проверить, так ли он прекрасен внутри, как снаружи. – Мортэус ван Хельц. Я назначаю тебя капитаном. Ты счастливый сукин сын, ты знаешь это? Ты! Ну! – он крепко обнимал юношу, прижимаясь к нему всеми боками.
Было удивительно, что генерал не брезговал касаться грязного лица офицера, трогать пыльные рукава чистыми пальцами, смотреть в утомлённые глаза своими выспавшимися, здоровыми. Он вернулся к круглому столу, где были расставлены бокалы и открыто дорогое терпкое вино. Пухлыми руками он налил красного напитка в оба бокала и предложил один юноше.
- За тебя! За нашу победу! – громогласно произнёс генерал тост. – Надеюсь, не последнюю!
Одним долгим глотком он осушил бокал и небрежно швырнул его на стол. Пухлыми влажными губами он припал к щекам Мортэуса, продолжая восклицать и радоваться. Его пыл долго не усмирялся: вот он отходил к портретам великих полководцев в конце зала, а вот он снова возвращался к бедному уставшему юноше, обнимая его и жарко сжимая руки. Он был счастлив, но, скорее, не за тех, кто потом, кровью и страхом жил этот год на границе, а за себя, великого, гениального предводителя.
- Ох, как я рад! Какое это счастье! Ты же изменил ход целой войны! Теперь мы снарядим новых бойцов и отправим вас далее, мы погоним эту падаль в их гнусные дыры, откуда они выползли. Ну! Я сделаю тебя капитаном, и ты безоговорочно выиграешь эту войну. Согласен? Ещё бы!
- Господин генерал, – осторожно, но твёрдо произнес Мортэус, – я прошу Вас за всех выживших. Наградите их, а не меня.
- Конечно-конечно! Всех, кто жертвовал собой, кто столько страдал, представим к орденам и грамотам. Не волнуйся, обязательно всё будет!
- Ох, господин генерал, будьте добры позаботиться ещё о семьях погибших солдат. Вы можете взять моё жалование и отдать его.
- К чему такие жертвы, Мортэус? – он громко расхохотался, поддерживая круглый живот рукой. – Нет никаких проблем. Я сам лично распоряжусь о присвоении премий семьям умерших. Зачем ты взваливаешь на себя тревогу об этом?
- Они – мои товарищи, господин генерал.
- Конечно. Всё будет, Мортэус, ручаюсь тебе в том. Теперь я попрошу тебя отдохнуть, набраться сил и снова вступить в бой. Могу ли я рассчитывать на это?
- Так точно, господин генерал, – он с готовностью поднял голову. – Разрешите поехать домой?
- Домой? Но ведь это займёт много времени, – погрустнел генерал, выпячивая губу.
- Ох, я пять лет не был дома, господин генерал. Хочу видеть своего отца в здравии и покое.
- Пять лет? – удивлённо крякнул мужчина. Он почесал гладко выбритый подбородок, думая. – Уже прошло пять лет? Как же быстро летит время! Я помню, когда ты только прибыл сюда в числе новобранцев, такой щуплый, такой бледный и пугливый. Годы войны заметно потрепали тебя, а, Мортэус? Ну что ж, наверное, это было бы заслужено. Поезжай домой. Через месяц я жду тебя здесь. С новыми эполетами. В новом кителе и новой фуражке. Иди, Мортэус!
- Благодарю Вас, господин генерал.
Отдав честь, он по-военному развернулся и строевым шагом вышел за дверь. Сердце полнилось радостью скорой встречей со старым отцом и милой Эмилией. Как можно скорее он вернулся в казармы, где со всех сторон раздавались крики и вопли: раненные и больные видели и всем телом чувствовали свою ущербность. Они пытались утешить друг друга, но почти ничего не получалось – слёзы продолжали бежать, заливая лицо, кровь продолжала сочиться, увлажняя ткани. Врачей волновали лишь тяжело больные, почти обречённые люди, несмотря на то что рядом были те, кто ещё мог дожить до глубокой старости. Быстрыми руками они вправляли вывихнутые кости, зашивали развороченные тела, забинтовывали тяжёлые раны.
Мортэус пробежал мимо стонущих и страждущих, окунул в огромную бочку с дождевой водой голову и наконец вспомнил настоящий цвет своих волос. Рыжие, едва не красные, они отросли до плеч, делая его лицо нежным, почти женственным. Смотрясь в зеркало, он сдвинул брови, собрав кожу в привычных местах, и заметил новые розоватые порезы и раны на щеках и шее. Чувствуя несправедливость и жалость к каждому солдату в своём отряде, он не жаловался, не плакал и не кричал от боли. Мортэус молча наблюдал за раненными, вытирая голову, и задумчиво разглядывал мозоли и шишки на больших ладонях. Скоро он уедет, более свободный в действиях, а солдатам придётся ждать особого распоряжения. Внутренне негодуя, юноша надел тонкую рубашку, скривившись от боли во всём теле, сверху набросил торжественный белый китель офицера с красно-золотыми эполетами, застегнул гладкие сапоги на икрах и, выпрямившись, аккуратно положил на голову праздничную белую фуражку.
Собрав необходимые вещи, он замер на секунду. Чистая ткань будто светилась в грязной палатке, среди умирающих, искалеченных тел. Солдаты смотрели на него не как на офицера, только что сражавшегося с ними бок о бок, тонувшего в грязи и крови, но как на ангела, сошедшего с небес, невинного и идеального. Они провожали его вдохновенными взглядами, тихим шёпотом, громкими невнятными выкриками. Он взял свежую лошадь, нагрузил её вещами и выехал из лагеря. Впереди дом, родные стены и дорогие люди. Впереди счастье, любовь и покой.
Когда он, будучи шестнадцатилетним юнцом, отправлялся в армию, его провожал весь двор: и отец, и брат, и дядя, и Эмилия, и слуги, и старая нянька, и местный священник. Даже жители, едва знакомые ему, провожали его, когда он шёл по улицам города, махали ему в спину и желали успехов. Он был весьма горд собой, что наконец ему выпала возможность встать в один ряд с теми, на кого он равнялся, кто так сурово и воинственно взирал с портретов домашней галереи, что наконец он отправится защищать тех, кем он дорожит. Его родственники, живые и ушедшие, давно закончили свою службу, получили высокие звания и украсили свои кители медалями и орденами. Вот и он, завершив службу, найдя уважение среди солдат, генералов, выиграв битву во внезапно начавшейся войне, едет домой, чтобы встретиться с героями прошлого. Теперь он горд тем, что может вернуться домой не с пустыми руками, а с выполненными обещаниями и с наградами. После долгой разлуки он наконец сможет обнять домочадцев и исполнить ещё одно заветное желание.
Он гнал весь день, однако лошадь, не привычная к таким нагрузкам, устала и начала спотыкаться, ему пришлось остановиться в одной из таверн, находящихся по дороге. Мортэус попросил высушить и накормить коня. Хозяин, вечно смеющийся, упитанный мужчина пятидесяти лет, узнав в наружности Мортэуса действующего офицера, с радостью принял важного гостя. Распорядившись насчет коня и постели, он принес юноше целого запеченного цыплёнка и разнообразных закусок к красному вину. Сев напротив, он подставил ладонь под щёку и спросил:
- Ну, как там? Что нового?
Мортэус, откусывая приличный кусок от цыпленка, вытер губы и ответил:
- Еду с Мирренейских холмов. Мы стояли небольшим отрядом, защищали подступы к холмам, как авангард зальменцев внезапно атаковал нас, – в таверне повисла тишина: все хотели услышать историю с фронта. – И нам пришлось дать им бой. Но мы одержали эту победу.
Хозяин ликующе закричал. На радостях он разрешил всем присутствующим выпить по огромной кружке пива безвозмездно. Серые, с отвисшими бородами, костлявыми плечами люди поднимали наполненные доверху кружки и залпом выливали их в себя. «Да здравствует король!» – слышалось со всех сторон. Глядя на них, молодой офицер радовался: этим людям было за что выпить; возможно, его слова пробудили давно уснувшую надежду на спокойную будущую жизнь. Он туманно отвечал на расспросы хозяина, допытывающегося о самом ходе битвы, и лишь говорил о победе. Стоит ли распинаться об ужасах и уродствах войны, если цель была достигнута?
Мортэус, наевшись до отвала, поднялся наверх, где располагались комнаты для проезжающих, разделся и повалился спать. Сил не было ни думать, ни что-либо делать, и он мгновенно провалился в сон.
Ему снилась прекрасная Эмилия, в том же длинном воздушном платье, с теми же полными любви и радости глазами. Вокруг склоняли головы мраморные женщины, раскрывали пасти невиданные животные, утренний свет лился на ковёр. Он шёл и шёл, глядя на чудесную ласковую улыбку девушки, но никак не мог достичь её. Они тянули друг к другу руки, юные, милые, влюблённые.
Но в огромные витражные окна хлынула красная густая вода, забрызгав мягкий ковёр и каменные стены, затушив пляшущие свечи, шлёпая по белому камню молчаливых женщин, по белой ткани прекрасной девушки кровавыми лапами. Сильный поток сбивал Мортэуса с ног, и юноша, падая, хватаясь за воздух, видел Эмилию, безмолвно тонущую в алом аду.
Утром Мортэус поднялся в прескверном настроении. Едва забрезжил свет он оделся, разбудил хозяина и, заплатив ему больше, чем тот просил, пустился в путь. Он решил, что жалеть лошадь не имеет смысла: если он загонит её, то до дома он всё равно доберётся, а обратно поскачет на своей. Ветер скользил по ушам, свища и шепча однообразную песню. Мимо пролетали одинаковые низенькие каменные и деревянные дома, крепкие, простроенные на века. Люди оборачивались ему вслед и долго смотрели на клубящуюся пыль, выбитую быстрыми копытами. Солнце уже поднялось над горизонтом, опаляя его шею и руки.
Он забрался на холм и оттуда увидел небольшой город, лежащий в ложбине гор. Повсюду располагались домики жителей, с соломенными и крытыми черепицей крышами, от них тянулись проходные и торговые улицы, кишащие людьми. А вдали, на высокой горке, стоял огромный дом, замок, дом Мортэуса, стоял, будто великан, охраняющий сон мирных граждан. Желтые стены, блестящие под лучами дневного солнца, словно обняли его. На душе стало спокойно и тихо. Он спустился с горки и гнал уставшую лошадь по широкой дороге, тянущейся через зелёные поля. Уже у самых ворот кобыла всхрапнула и упрямо встала, не желая двинуться ни на метр. Забрав вещи, офицер двинулся по улицам в одиночку.
Жители поднимали глаза, сначала молча, удивлённо, несколько настороженно, потом радостно восклицая. Они отвешивали низкие поклоны, смущаясь смотреть на него и провожая взглядом мужественную спину, они кидали вверх шапки, они прикладывали к щекам платки и молились о подаренной им радости. Молодой офицер чувствовал себя героем, прошедшим миллионы войн и ни разу не побеждённым. Он пожимал протянутые руки, он кивал и улыбался знакомым людям, он двигался вперёд, всё ближе подходя к дому.
Железные ворота встретили его. Он толкнул створку: на его счастье, она оказалась не заперта. Небольшая аллея пушистых кустов встретила его, освежающий ветер приветствовал и провожал прямо до высокой арки бело-жёлтого цвета. Мортэус закрыл ворота и, глядя на фасад, замер. Из дома не доносился ни один звук: никто не знал, что молодой господин приедет именно сегодня. Никто не ждал его. Кашлянув, как, бывало, он делал, пока был совсем мальчиком, он услышал эхо, разлетевшееся по всей предзамковой площади. Морщинистое лицо с чёрными завитушками над ним выглянуло в окно и тут же исчезло. Мортэус поднялся по четырём широким ступеням и хотел было постучать, но дверь тут же распахнулась.
- О, Боже! – ему на грудь кинулась старая добрая женщина, воспитавшая и взлелеявшая его как собственного сына. Нянька пухлыми руками гладила по плечам и рукам, уливаясь слезами. – О, Боже! Мой дорогой мальчик вернулся!
Она поднимала глаза на него и снова клала голову на грудь. В просторный холл выбежали юные служанки и тут же скрылись, чтобы скорее оповестить хозяина о прибытии сына. Юноша не мог сдержать улыбки, глядя на свою няньку, и не переставал держать её в своих объятиях. Она всё пыталась говорить что-то вразумительное, но, кроме красноречивых вздохов и восклицаний, ничего не выходило.
- Мортэус! – услышал он шепчущий голос отца.
На лестнице, покрытой красным ковром, держась за трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, стоял отец. По морщинкам, взрывшим кожу вокруг глаз, бежали скупые слёзы некогда воевавшего мужчины. Он осторожно спустился вниз, поддерживаемый служанкой, и раскинул руки в знак приветствия. Растрогавшийся сын мягко отодвинул няньку и подошёл к отцу. Склонился перед ним, слегка коснувшись ног, и выпрямился, с усилием поднятый стариком.
- Мортэус! Я не верил, я не ждал… – голова отца прижималась к животу юноши. – Ой, ну, что я болтаю? Конечно, я ждал и я верил! Я знал, что мой мальчик вернется!
Он смотрел на его молодое, но уже ничуть не детское лицо. Он пытался найти в нём того Мортэуса, что некогда уезжал со двора дома, что некогда обучался фехтованию во внутреннем дворе, что давно-давно бегал крохотными ножками по этажам дома. Он пытался найти его, но ничего не выходило. Сын изменился.
- Отец, я так рад, что наконец приехал домой! – выдохнул Мортэус. – Как ты? Как твоё здоровье?
- Да ничего, ничего, сынок.
- Ох, так уж и ничего?
- Мортэус, я так рад, что ты приехал, что я ещё увиделся с тобой, – тихо сказал отец, утирая дряблой рукой слёзы.
- Что ты такое говоришь, отец, – впервые за долгое время он почувствовал, что по щекам текут слёзы, и ни за что не захотел их вытирать. – Я и через год, и через десять вернусь – ты обязательно встретишь меня!
- Доживём до этого момента.
Мужчины, как два сплетшихся дерева, стояли посреди холла и молча плакали. Женщины, растрезвонившие о радостной новости, собрались вокруг них и, внимая их настроению, пускали слёзы. Они прикладывали платки и закрывали ими всё лицо, ограждая себя от больших напастей и проблем.
- Скажи мне, всё ли благополучно было по дороге? – поинтересовался старик, провожая сына в библиотеку.
- Да, отец, – едва шевеля губами, ответил юноша.
Высокие потолки, украшенные разнообразными картинами и фресками с ангелами и смиренными монахами, возвышались над их головами. Под ногами мягко стелился ковёр, поглощая звуки их ног.
- Я рад, я великолепно рад твоему возвращению!
Они остановились и снова обнялись, казалось, как никогда крепко.
Белая дверь в читальню открылась, за ней раскинулось огромное поле, почти такое же, что они пересекали, возвращаясь в лагерь левого фронта. Внутри дом кажется намного больше, чем снаружи. Здесь – простор и бескрайность, там – лишь несколько стен и острый пик, стремящийся в небо.
Пройдя в библиотеку, Лурк усаживал долгожданного гостя в кресла из красной кожи, но тот, не зная, что должно говорить после многолетней разлуки, с удивлением рассматривал громадный зал, полнящийся стеллажами с разнообразными книгами. Казалось, будто ничего за столько лет не изменилось, но всё было таким чужим и неизвестным. Юноша провёл рукой по корешкам, и они ответили глухим приветствием.
- Где же теперь Зорук? Куда этот мот отправился на этот раз? – улыбнувшись, он наконец нашёл, что спросить.
- Как нелестно ты отзываешься о брате, – отец шутливо погрозил ему пальцем. – Последний раз он писал два месяца назад: был в стране за морем. Сейчас он сделался торговцем и много путешествует. У него повсюду торговые точки, везде друзья, знакомые, а скоро будет и жена, так что не такой уж он и мот, как тебе кажется.
Картинно закатив глаза, Мортэус рассмеялся.
- Ох, я ничего не имею против его. Главное, чтобы у него всё было благополучно.
Отец положил обе ладони на трость и продолжал наблюдать за сыном взглядом. На лице его играла лёгкая улыбка то ли счастья, то ли печали, он украдкой смахивал слёзы. Мортэус, оглядываясь по сторонам, выдохнул:
- Ничего не изменилось. Всё такое же, как и было прежде, – удивительно!
- Это ты так думаешь, – прошелестел отец. – Вот поживешь немного и узнаешь, как всё круто поменялось, пока тебя не было.
- А что же нового? – с нетерпением спросил сын, вперив любопытные глаза на старческое лицо.
- Так всё тебе теперь новое. Я постарел, ты повзрослел, девчонки стали женщинами, а женщины – бабушками. Даже этот дом местами уже обваливается.
- Это верно: время не стоит на месте. Но что же на самом деле изменилось, папа?
Отец молчал. Он смотрел в пол и мял губы, будто не знал, что стоит рассказывать, а что лучше и вовсе не упоминать. Внутри Мортэуса всё похолодело, и он, ожидая худшего, спросил с опаской:
- Эмилия вышла замуж… за другого?
Старик поднял глаза и, смущённо рассмеявшись, ответил:
- Конечно, нет! О чём только думает твоя тыквенная голова?! Эмилия жива и здорова, всё так же живёт с матушкой в доме у рынка, приходит сюда изредка, чтобы справиться о новых письмах, о твоём здоровье и счастье. Эх, дурень ты малолетний! Я думал: армия изменит твою голову, а, видимо, даже ей это не под силу.
- Это правда? Она приходит сюда?
- Она робкая, но удивительно замечательная девушка. Как ты можешь сомневаться в ней? Нет у тебя ни стыда, ни совести!
- Ох, извини, отец. Я многое видел там, – он кивнул куда-то в сторону, – я многое слышал там, и потому сомневаюсь теперь во всем. Даже в себе.
- Это совершенно лишнее дело – сомневаться в себе. Отложи эту пустую брехню в далёкий ящик с замком, захлопни его и выброси ключ. Сомнения разрушают тебя и твою жизнь! – он грозно поднял указательный палец и строго взглянул в глаза сыну. – Если тебе так нужны подтверждения моих слов, сходи к ней сам и всё поймешь.
- Я не сомневаюсь в ней и словах, что она дала перед моим отъездом. Но прошло так много лет, за это время она могла забыть меня.
Отец нахмурился и покачал головой.
- Это удивительно! Жизнь бессильна избавить тебя от этого ребячества, так глубоко засевшего в тебе, – Лурк вздохнул и пожал плечами. – Что ж, надеюсь, это скоро исправится. Ты же с самого детства знал, что она станет твоей, а теперь, после службы, после бессонных ночей, после звонов сабель, после…
- Победы… – закончил за него сын.
- Да, победы, ты… Победы?
Глаза удивлённо раскрылись, морщины разгладились, казалось, отец помолодел лет на десять.
- Да, отец, победы на Мирренейских холмах. Несколько недель назад нам удалось разбить вражеский авангард.
- Боже правый… Что ты молчишь? Что же ты молчишь, как рыба?
- Ох, извини, отец, я так хотел увидеть тебя и брата, что совсем забыл об этом.
Старик поднялся и обнял Мортэуса. Его глаза, выцветшие от жизни, увлажнились и блеснули от света ламп.
- Тем более! – воскликнул он. – После победы ты смеешь сомневаться в чём-либо вообще? О, Господи! Мой сын – победитель! – сухие руки снова прикладывались к щекам, чтобы смахнуть слёзы. – Сейчас же беги к Эмилии и не возвращайся сюда с мыслями о таких гнусностях!
Юноша улыбнулся, сжал плечо отца и исчез за высокими дверьми.
- Вечером я устрою ужин – зови дорогую Эмилию! – крикнул старик вслед.
Лёгкие ноги несли его между улиц. Камни мощёных улиц не везде остались целыми, их заменили, но новые долго не продержались и теперь лежали под ногами в самых необычных местах. Ему приходилось протискиваться между людей, бежать вприпрыжку, развернувшись боком. Женщины вскрикивали, чуть не сталкиваясь с ним на углах. Мужчины снимали шапки и низко кланялись молодому офицеру. А он бежал по знакомым, до боли родным закоулкам, где они порой останавливались и беседовали, или разглядывали вещи у торговок, или молча смотрели друг другу в глаза.
Частое дыхание вырывалось из раскрытых губ. Мортэус остановился перед небольшой деревянной дверью. Аккуратный домик, с прямоугольными цветочными горшками рядом с тропинкой, с ровно подстриженными розовыми кустами вокруг, с недавно побелёнными стенами, крашеной черепицей, ухоженный чудесными женскими руками, как и прежде, стоял на этом месте, и, как прежде, встречал его своим радостным ожиданием.
Переводя дыхание, юноша разглядывал домик, и в голове мелькали счастливые картины детства. Когда он вовсю грезил военной наукой, выплясывая во дворе с учителем фехтования, когда мечтания о будущих победах и почестях сжимали его сердце от радости, он встретил красавицу Эмилию, крестьянскую дочку, столь чудесную наружностью, что сердце уступило место и ей. Они гуляли, собирали ягоды и грибы, они ждали будущего, чтобы быть навсегда вместе. Любовь его, как и мечты, крепли с каждым днём, но выбор его пал на армию, и он просил девушку дождаться его, сохранить чувства.
Он стряхнул с рукавов пыль, поправил фуражку, ругая себя за поспешность. Мортэус протянул руку к маленькому позолоченному колокольчику и дёрнул веревку. Звон, оповещающий о пришедшем госте, раздался с задором.
Он прислонил ухо к дереву. Звонкий голос, шедший из глубины, приближался к двери. Маленькие тонкие ножки стучали по деревянному полу этого дома.
- …не делай ничего без меня, мама. Я только спрошу, кто это.
Мортэус отошёл на шаг и с замирающим сердцем услышал, как поворачивается защёлка замка. Дверь приоткрылась: в щели, заливаемой светом, появилось лицо Эмилии. Она подняла глаза и улыбнулась, но, заметив на пороге человека, дорогого душе, замерла в великом удивлении.
- Мортэус…
Говорят, время делает женщину прекраснее. Годы, быстро пролетевшие, преобразили милую Эмилию. Теперь бледность её кожи стала благороднее, глубина глаз – притягательнее, мягкость движений – изящнее. Из-за такой красоты ничего не стоит развязать войну.
- Эмилия, – выдохнул Мортэус и открыл ладони в нерешительности.
Белые оборки платья дрогнули. Девушка, каждый день, каждое мгновение ожидающая любимого человека, бросилась в его объятия. Она почувствовала запах дорожной пыли и, зная, что ей никогда не разрешат быть с Мортэусом на поле боя, крепче прижала его к себе. Тонкие руки дрожали и едва могли держаться за офицерскую спину.
- Ох, дорогая Эмилия, – шептал юноша, ощущая долгожданное тепло, о котором ему мечталось на протяжении стольких лет отсутствия. Её пшеничные курчавые волосы щекотали его подбородок и щёки, от них едва пахло распустившимися по утру цветами.
Девушка не могла произнести ни слова. Слёзы счастья и вымученного спокойствия наконец прорвались и покатились по нежной коже. Она вслушивалась в прыткие скачки сердца Мортэуса и улыбалась.
К двери подошла старая женщина, запахнувшись в серый платок. Ей стало интересно, почему дочь словно исчезла, открыв входную дверь. Увидев вернувшегося молодого человека и обнимающую его Эмилию, она сама чуть не заплакала и прижала к щеке ладонь.
- Мортэус, – произнесла она хрипло, – я рада, что ты приехал.
- Здравствуйте, мадам, – смущённо отозвался юноша, не в силах оторваться от девушки.
- Проходи же в дом – не стоит вести разговоры за дверью.
Развернувшись, она ушла в глубь комнаты. Эмилия подняла голову и блестящими от слёз глазами взглянула на него. Всё такой же симпатичный, с теми же густыми рыжими волосами, с такими же, как и прежде, горячими руками. Прошло пять лет, но он ничуть не изменился. Всего лишь стал старше.
Они переплели пальцы и, касаясь друг друга плечами, зашли в дом. Эмилия краснела, поднимая на него ресницы, робко улыбалась и трепетно дотрагивалась до его одежды, ладоней, золотых пуговиц на груди. Юноша в ответ лишь ласково смотрел на неё и любовался цветущей красотой.
- Как твоё здоровье, Мортэус? – глухо спросила старушка.
- В порядке. Чувствую себя полным сил и возможностей, – он, широко улыбаясь, посмотрел на Эмилию. – А как Вы себя чувствуете, мадам?
- Мама в последнее время всё больше мне перечит. Ей скучно сидеть в четырёх стенах, да и нельзя ей этого – свежий воздух куда приятней. Но, ты же знаешь, какой в городе воздух, – девушка подошла к женщине, перехватывая из её рук полный кувшин молока. – Маме нужен отдых и покой.
- Всё, что в моих силах, я готов сделать. Можно устроить поездку за город: воздух там и правда лучше, чем здесь. Мы возьмем еды, вина, будем каждый вечер провожать закат, а утром встречать рассвет. Ох, мадам, я буду рад, если Вы согласитесь поехать.
Стоя около маленького квадратного столика, старушка прижимала ладонь к груди и смотрела пустым взглядом в окно. Эмилия, убрав кувшин, взялась за нитки и ткани, разбросанные по столу, – женщины часто проводили дни за рукоделием. Она бросила на мать беспокойный взгляд, но сдержала слова волнения.
- Было далекое время, когда мы почти каждый вечер удалялись из дома, чтобы встречать закаты и рассветы, – задумчиво пролепетала старушка. – Это время никогда не вернется назад, как бы сильно я того ни хотела. И сейчас я бы с радостью встретила этот рассвет, Мортэус, но, боюсь, тогда он будет последним в моей бренной жизни.
- Что ты такое говоришь, мама? – девушка подскочила к ней, поглаживая сухие руки. – Не пророчь себе такой конец, пожалуйста, не рви моего сердца, дорогая, – она касалась длинных, исколотых иголками, с шишками пальцев губами и щеками.
- Солнце моё, – прошептала женщина, слегка повернув к ней голову, – солнце жизни моей, твоя печаль не будет долгой. Я старая, а ты – молодая, тебе столько всего нужно увидеть, столько всего нужно прожить и прочувствовать. Не стоит переживать обо мне, не лей слёзы зря, – тёплые мягкие ладони погладили родные сердцу щёки. – Я рада, очень рада, что Мортэус наконец вернулся, – юноша встрепенулся при этих словах и шагнул вперёд. – Теперь я могу со спокойной душой отойти к твоему отцу.
Добрые усталые глаза любовно смотрели на дочь, губы, сложенные в лёгкую улыбку, старались приободрить девушку, подарить ей небольшое спокойствие. Женщина обернулась к юноше и протянула сухую руку.
- Ты думаешь, что я тороплю события, но нет, это не так. Глубоко внутри ты знаешь, что давно пора сделать это.
Едва теплящийся огонек в глазах вспыхивал и снова затухал. Мортэус, не колеблясь ни секунды, снял белую кожаную перчатку и протянул в ответ большую ладонь. Эмилия, с новыми слезами на щеках, будто из последних сил держалась, чтобы хотя бы устоять на ногах. Кончики пшеничных волос трепетали будто маленькие крылышки воробьев. Длинные ресницы быстро взлетали вверх, не давая капелькам воли. Побледневшие губы что-то хотели сказать или даже возразить, но они лишь беспомощно открывались и также беспомощно закрывались.
- Тебя, моя милая, и тебя, мой дорогой, благословляю я на будущую счастливую жизнь, на светлую семейную радость. Будьте друг для друга опорой и поддержкой, любовью и воздухом, без которых жизнь невозможна. А если кто из вас умрет раньше, то благодарите Бога, что он дал именно вам нести всю горечь разлуки. А если кто из вас забудет другого, то лучше никогда и не вспоминайте. Пусть вы будете счастливы, – женщина заплакала, складывая крохотную ручку дочери на огромную ладонь юноши.
Огонь горел в груди Эмилии. Ей хотелось кричать и биться о равнодушные ко всему стены, но она едва лишь могла дышать. Туманный взгляд, закрытый слезами, не говорил счастлива ли она сейчас или нет. Грудь поднималась с каждым разом всё выше и выше, платье врезалось в спину. В горле душил комок горечи, боли и воды. Голова упала на плечо матери, тепло обнявшей её, и рука, держащая суженого, притягивала его к себе.
Они стояли втроем посреди комнаты и молча плакали, чувствуя и начало, и конец жизни.
Глава 3
Вечером около дома семьи ван Хельц собралось множество людей, знатных и незнатных, больших и маленьких. Они свободно говорили между собой, делясь радостью, восторгом и непринужденными шутками. Их объединяло событие, едва ли не народное, – возвращение Мортэуса, молодого господина, ставшего героем города, героем целой страны. Ещё никто из них толком не видел его, военного, возмужавшего, статного, но каждый пытался немного прихвастнуть перед другим, рассказывая свою, необычную историю встречи. В доме обстановка ничуть не отличалась: гости болтали, смеялись, прикладывали к губам платки, веера, цветы. Они пожимали отцу Мортэуса руки и с улыбкой говорили:
- Будь здоров, Лурк. Да будет сын твой здоров, храни его, Боже!
Старик коротко кивал головой и убирал руку на трость. Он сидел на одном из деревянных кресел, расчехлённых специально к долгожданному событию, обшитых дорогой красно-золотой материей, и со спокойным лицом смотрел на движущуюся массу. Казалось, его совсем ничего не заботит, ни одна волнующая мысль не посещает его голову, не мелькает в серых глазах. Изредка он посматривал на часы и окно, выходящее во двор. Как только он заметил белую офицерскую одежду, вскочил со своего места и с раскрытым от восторга ртом пересёк зал.
- Сын мой, сын мой идет! – глубокий голос расталкивал людей перед собой.
Мортэус вёл под руку прекрасную Эмилию, стыдливо прячущую глаза от любопытных взоров гостей. Её белое платье, украшенное вышитыми заботливыми материнскими руками розами, светилось в темноте вечера. Две тонкие фигурки, похожие на крохотных кукол, приближались к подъезду родового замка, словно неземные существа вдруг решили порадовать своим присутствием смертных. Завистливые вздохи женщин провожали их, и восхищенные всхлипы мужчин тихо раздавались позади. Эмилия боялась даже убрать упавшую на лицо волнистую прядь – так тело парализовало от слишком прямых взглядов.
Лурк раскинул руки.
- Мортэус, вот и ты. Все эти люди пришли и приехали сюда, чтобы поздравить тебя с возвращением, – громко произнёс он, чтобы умаслить гостей. Склонив голову к юнцам, он добавил: – Я рад, что вы пришли вдвоем. Ты великолепна, Эмилия. Но мой сын нисколько не хуже тебя, – он шаловливо подмигнул девушке, покрасневшей до кончиков ушей.
- Ох, отец, – решительно начал Мортэус, сжимая тонкие пальцы прекрасного цветка, – пару часов назад мы получили благословение матери Эмилии и теперь просим тебя дать нам своё слово. Я, с твердостью в своих намерениях и с благостью стремлений, говорю тебе: я люблю Эмилию и желаю быть с ней до конца своих дней.
Гости, казалось, до которых не должны были дойти такие тихие, но серьезные слова, притихли. Они кусали края платков, сигары, кусали крашеные губы, хищно глядя на двоих в белых одеждах. Лурк, забыв о потребности в воздухе, застыл на месте. Он знал, чего стоят слова сына, какой ценой можно заслужить его поступки, а потому не сомневался в готовности взять эту замечательную девушку в жёны. Внутренне давно ожидавший этой минуты, старик не полагал узнать о их помолвке сейчас, когда они стоят посреди огромного числа людей, едва знакомых с их семьёй, когда его сын только сегодня вернулся с войны, когда он сам нуждался в нём. День, должный наступить, всё равно наступает, что бы ты ни делал.
- Я люблю тебя, Мортэус, и люблю Эмилию, уже ставшую мне дочерью, а потому я желаю вам счастья и совместной радости. Будь для него попутным ветром, дорогая моя Эмилия, – он аккуратно взял её руку в свою, – будь для неё крепким кораблем с широкими парусами, бесценный мой Мортэус, – старик проделал тот же священный обряд, положенный родителям. Он накрыл их ладони своими и облегчённо выдохнул, словно почувствовал завершение своей миссии на этой бренной земле.
Дамы в блестящих вечерних туалетах и джентльмены с глажеными брюками замерли, выхватывая слова пожилого отца. Едва молодые обратились друг к другу смущёнными взглядами, громкие ладони разразились хлопками, раскрытые губы выкрикивали добрые пожелания на будущую жизнь. Медленно подходившие к двоим в белых одеждах, крепко пожимавшие юноше руку и легко касавшиеся пальцев девушки, они учтиво кланялись и обращались к Лурку со словами радости. Бедный отец почти не слушал их и лишь бездумно кивал, не желая казаться грубым. Он всё думал и думал о сыне, так рано ставшем мужчиной. Молодому Мортэусу было всего лишь двадцать два года, а он уже повидал ужасы кровавых битв, почувствовал вкус победы и обзавелся женой. Не было, не было у него времени ни для отца, ни для покойной матушки, ни для самого себя.
Люди перешли в дом, поскольку ночное время давало о себе знать: поднялся холодный ветер, предвещающий смену погоды, из-за туч показывалась стареющая луна, нагоняющая тоску и заставляющая думать о печальных вещах, трава под ногами увлажнилась, будто она вместе со всеми счастливо плакала о создании новой семьи. В зале ярко горели огни, камин собирал вокруг себя приятных мужчин, обсуждающих военные новости, и обдавал их волнами тепла, вальсовая музыка играла в угоду танцующим женщинам, раз за разом повторяя один и тот же квадрат. Обмахивая лица веерами, дамы почтенного возраста следили за каждым человеком и бросали слышные только им фразы.
Лурк, наконец отделавшийся от толп поздравлявших, вернулся на своё почётное место хозяина и, щедро распахнув руки, произнёс:
- Танцуйте, танцуйте! В честь моего сына, талантливого полководца и победителя, танцуйте! В честь его молодой невесты Эмилии, доброй и восхитительной девушки, танцуйте!
Наверное, он бы сам пустился в пляс, так сильно тряс он руками, но при каждом слове из горла пытался вырваться крик горечи и обиды, и старик вяло опустился на кресло. Гости кружили, поднимали ноги, подавали друг другу руки и ласково улыбались. Мортэус, держащий хрупкую ладонь девушки, прошёл на середину зала и поклонился, ударив пятками сапог. Эмилия, красная от ежесекундных пожеланий и поздравлений, робко опустилась на колено, приподняв полы платья. Смущёнными руками взяв её за талию, юноша двинулся по кругу. Он смотрел на дрожащие ресницы, полураскрытые розовые губы, округлые плечи и мысленно восхищался сокровищем, подаренным ему судьбою. Её длинное белоснежное платье развевалось, когда она кружилась, и послушно следовало, когда она шла, влекомая руками сильного офицера. Прекрасные, статные, элегантные, они становились центром внимания всех гостей: те прекращали танцевать и незаметно отходили в сторону, другие останавливали разговор на полуслове и следили за двумя чувственными фигурами, некоторые замирали, движимые к какой-то цели, некоторые терялись в мыслях, случайно взглянув на них. Зал был тих, оркестр играл без помех и удивлённо озирался на людей. В центре кружила пара чудеснейших существ, созданных где-то в небесах и случайно занесённых на землю.
В блеске хрустальной люстры цветы на платье и эполеты на мундире сверкали, словно тысячи алмазов. Но молодым, казалось, не нужны никакие сокровища, регалии, похвалы и одобрения посторонних, они были поглощены моментом близости. Их крохотное счастье состояло в друг друге: один ни за что не смог бы существовать без любимого. Гладкий паркет, яркий свет, воздух вокруг – всё было наполнено ими. Движение маленькой руки, лёгкий вдох, смущённо-радостная улыбка, колыхание волнистых волос – всё предназначалось Мортэусу. Эмилия ни на мгновение не переставала получать от супруга всё: внимательный взгляд синих глаз, крепкую поддержку плеч и рук, глубокое упоённое дыхание широкой груди, даже огонь запонок полыхал только для неё.
Гости снова и снова хлопали, крикливо восторгались, взмахивали платками, когда отыграл вальс. Молодые улыбались, не разъединяя рук, и кланялись всем, кому их танец доставил удовольствие. Оркестр быстро начал новый вальс, чтобы пришедшие не смели засиживаться на одном месте. Женщины с готовностью поднялись, украдкой поправляя корсеты, ожерелья, длинные серьги. Одни, томно поглядывая на своих партнёров, становились в общий рисунок, другие, застенчиво прикладывая пальцы к губам, приглашали мужчин и почти никогда не получали отказа. Мортэус и Эмилия прошли к креслу старика.
- Мои дорогие, – обратился к ним Лурк.
- Ох, отец, извини, что всё произошло так внезапно, но ты сам понимаешь, что иначе быть не могло, – юноша повернул голову к супруге. – Данное слово должно быть сдержано.
Мужчина, распрямив пальцы и снова сжав трость, прошептал:
- Я прекрасно знаю, что это такое, сын мой. Мы с твоей матушкой тоже поженились где-то между походами, – он грустно улыбнулся. – Бедная Эмилия, на тебя падает важная миссия – ждать этого оболтуса.
- Я готова ждать его хоть всю жизнь, – поюще проговорила девушка, счастливо глядя на будущего мужа.
- Не разбрасывайся такими громкими словами. Я-то знаю, что говорю. Приедет на месяц, справиться об имении не успеет, дела поправить некогда, но заделать дитя – пожалуйста! – смех старика, глухой, глубокий, больше походил на кашель.
Эмилия покраснела, услышав о трудностях семейной жизни с военным человеком, украдкой взглянула на Мортэуса и закусила розовую губу.
- Зато потом, когда дети не то чтобы подрастут, но уже перестанут проситься на руки, он вернется с орденами на всей груди, многочисленными победами и бесконечной славой, – упоённо сказал Лурк, будто предчувствуя будущее собственного сына. Мортэус поклонился в знак благодарности. – Но даже сейчас я очень горд тобой, сын мой.
Сухая рука осторожно опустилась на макушку юноши и провела по волосам.
Танцующие, пьющие и безостановочно болтающие гости не обращали внимания на шепчущихся виновников торжества. Они пытались блеснуть умом, широтой души, ловкостью ног перед другими. Увлёкшись самолюбованием, приглашённые даже не заметили, как в зал вошёл мужчина с длинными седыми волосами, но всё ещё чёрными, как ночь, бровями. Он был невысокого роста, щупл и худ, но, несмотря на это, быстр в движениях. Держа спину ровно, словно крепкое дерево, он слегка опирался на трость с золотой рукоятью в виде врановой головы, клацающую о плитку.
Мортэус, увидев мужчину, встал и, как маленький мальчонка, подскочил к нему, распахнув объятия.
- Дядя!
- Мортэус! Ничуть не изменился, сорванец ты эдакий! – он крепко прижал к себе племянника и похлопал его по спине. – Я думал: никто не пригласит меня на столь торжественное событие.
- Ох, быть того не может, дядя!
- Здравствуй, Крёст, – произнёс хозяин дома странно ледяным голосом.
- Здравствуй, Лурк. Здравствуй, Эмилия, – дядя слегка наклонился и, взяв бледную руку девушки, едва коснулся губами.
- Как дорога? – из вежливости поинтересовался отец, сжимая набалдашник трости и сверля сухое лицо брата взглядом.
- Нисколько не замечательно. По нашем выезде прошёл дождь: ехать было затруднительно, – не глядя на брата, будто в пустоту, отвечал мужчина. – Что ж, наслышан о твоих победах, племянник. Молодец! Ни за что не опозорил нас и наш род!
Он хлопнул юношу по плечу и кивнул, будто подтверждая собственные слова.
- Какие победы, дядя? Всего лишь небольшой разгром вражеского войска на Мирренеях, – смущённо проговорил Мортэус, удивляясь, как быстро разносятся новости по стране.
- «Всего лишь»? Это так ты называешь главное поворотное событие в этой богомерзкой войне?
- Да разве ж можно его считать поворотным? Почти половина моих солдат полегли там, а оставшиеся с радостью проследуют за ними, – он удручённо опустил руки.
- Сила войска в том, кто ведёт это войско.
Лурк закашлялся, сдавленно, со свистящим хрипом; в уголках губ показалась кровь. Гости, да и молодожёны были напуганы, глядя на побледневшее лицо старика. Мортэус припал к ногам отца и, беспомощно прося помощи у слуг, у дяди и молодой невесты, смотрел по сторонам. Кашель прекратился, и в зале повисла скорбная тишина. Держа в руках бокалы, всё ещё поднимая ногу над полом, не мигая, гости замерли в неловких позах, обратившись к креслу хозяина. Но из-за столпившихся слуг, высокого юноши и широкого платья девушки ничего не было видно.
Слабое тело Лурка отнесли в спальню. Доктор, живущий при дворе, незамедлительно осмотрел больного и с успокоением сообщил, что ничего серьёзного не случилось – временное нервное напряжение. Тихо шепчущиеся гости благодарили Мортэуса и Эмилию, как хозяев и виновников торжества, пожимали и целовали им руки, кланялись и бросали вопросительные взгляды.
Зал поглотила вязкая плотная тишина, когда закрылась дверь за последним гостем. Мотрэус, тяжело выдыхая, уселся на кресло отца и уронил голову на руки. Не заботясь о платье, всё ещё сверкающем, всё ещё пышущем чистотой, Эмилия опустилась на колени и обняла печальную фигуру юноши.
- Господин, – шепнул доктор, спустившись из покоев Лурка, – я должен сказать Вам – о, только Вам, более никому, – спешно добавил он, встретившись с обеспокоенным взглядом Эмилии.
Словно нагруженное камнями, тело едва слушалось, но Мортэус пересилил себя и поднялся, слабо пожав пальцы девушки. Доктор, отойдя к тёмному окну, поправил манжету, стряхнул с рукавов невидимые пылинки, покачался на носках и, заложив руки за спину, посмотрел на улицу. За чудовищно кривыми силуэтами кустов зажигались жёлтые, оранжевые, беловатые огни, некоторые замирали на одном месте, другие же медленно бродили по улицам, освещая стены домов, опустевшие прилавки, редкие фигуры.
Мортэус с опаской взглянул на спокойное лицо доктора.
- Всё… всё не так плохо, как Вы думаете, – проговорил он. – Но я должен предупредить, что его измученное тело долго не выдержит. Сами поймите: каждое потрясение – радостное или печальное – оставляет свои следы. О, и некоторые не исчезают просто так. Поэтому сделайте всё возможное, чтобы последние мгновения были самыми радостными в его и Вашей жизни.
Доктор откланялся и удалился. Глядя в окно, Мортэус одновременно видел мигающие огни города, вытянувшихся по струнке слуг, своё искажённое горем лицо и не видел ничего. Лёгкая рука Эмилии легла на эполет, юноша вздрогнул, перехватил её и прижал к губам.
- Есть ли в этом мире спокойствие?
- Как было бы скучно, если бы только спокойствие царило в мире, – тихо сказала девушка.
Мортэус улыбнулся, и вдруг он почувствовал себя чересчур уставшим. Ему казалось, что уже ничто не сможет потревожить его торжественного настроения, но слабость отца будто выбила землю из-под ног. Снова поцеловав длинные пальцы девушки, он повёл её из зала.
Цокая тростью, сверкая закреплённым на кармане моноклем, по коридору шёл Крёст. Ровная осанка куда-то исчезла и превратила мужчину в побитого жизнью старика. Заметив молодых, он прибавил шагу.
- Худшее позади, племянник. Лурк заснул крепким сном младенца – не тревожь его, – волнительным полушёпотом говорил дядя.
Эффектным движением длинных пальцев он достал белый платок и приложил его к глазам. Мортэус положил на плечо старика большую ладонь и сердечно сжал его.
- Ничуть не правильно, что всё разом свалилось на тебя, племянник, – вздохнув, проговорил Крёст. Он оправился, вложил монокль и крепче взялся за трость. – Но уверяю тебя, что пока я здесь, я буду всячески заботиться о Лурке и о вас двоих.
- Ох, спасибо, дядя!
Старик едва наклонил голову в знак прощания и зашагал в сторону двери, всё ещё сгорбленный, цокающий. Проводив его взглядом, Мортэус вцепился в колышущуюся штору и, сжав челюсти, толкнул оконную раму. Холодный тёмный воздух ворвался, взвихрил волосы молодых людей, тронул нежные кружева платья. Юноша задрожал, бродя невидящими глазами по ночным садовым силуэтам, держась из последних сил, чтобы не закричать, не заплакать или вовсе не упасть в обморок. Ему казалось, что война закалила его, сделала чёрствым, глухим к чувствам, сейчас же внутри бурлило и разрывало, как никогда ранее. В один миг ему стало радостно и страшно, он ощущал себя по-детски глупым и ветреным. И, казалось, не было ничего, что бы вернуло всё на свои места.
Маленькая, в белой кружевной перчатке, с ровными ногтями, рука коснулась его щеки. От тёплого, живого прикосновения юноша вздрогнул и встретился с блеском любимых глаз.
- Что бы ни происходило, я буду рядом.
- Ох, благодарю, Эмилия, – шепнул он, отвечая на её прикосновение тенью улыбки. – Это слишком тяжело – чувствовать себя слабым.
- Знаешь, обычно женщин называют слабыми.
- И при том совсем неправильно, – вздохнул он, отворачиваясь к окну. – Совсем неправильно я взвалил на него столько волнений и ничего не могу сделать, чтобы облегчить его страдания.
- Ему ты не можешь помочь, но себе – можешь, – улыбнувшись, проговорила девушка.
Мортэус замер на мгновение, осознавая услышанное, и сжал хрупкие пальцы. Эмилия погладила его по щеке, и рука мягко задержалась на шее. Обеспокоенные глаза блуждали в поисках помощи и успокаивались, сталкиваясь с умиротворённым светом дорогого сердцу лица. Полный бурей боли и страхов, юноша прижал тонкий стан девушки. Сверкающие нити платья блеснули в серебристых лучах луны, воздушная ткань дрогнула, туго натягиваясь у груди. Слегка наклонившись, Мортэус почувствовал лёгкое дыхание, приятно щекочущее кожу. Сердце, бешеное, убегающее прочь от разрывающего его горя, стучало в груди, желая вырваться вон. Коснувшись розовых и нежных, как лепесток розы, губ, он ощутил огонь, охвативший всё тело, пылающий в каждой его клетке. Огонь и согревал, и испепелял Мортэуса.
Глава 4
Яркий луч упал на сонное ложе. Распахнувшаяся дверь впустила слугу. На стуле появились чистые одежды, на столе блеснул карминный сургуч, на зеркале покоилась офицерская фуражка, украшенная гербом дома ван Хельц.
Мортэус поднялся, как только слуга удалился, пожелав доброго утра, и поспешил умыться. Мысли в голове прыгали, сердце, казалось, не прекращало беспокойную скачку всю ночь. Он коснулся груди, но спокойнее не стал; он положил на лоб горячую ладонь, но осознание слабости, как озноб, сковывало и медленно расползалось внутри. Вернувшись домой, он окунулся в омут воспоминаний, но суровая реальность беспардонно выдернула его и, насмехаясь, тыкнула в самое больное место. Не понимая, как нужно и должно чувствовать себя, Мортэус поднялся, и солнце коснулось его крепкого тела.
Облачаясь в прогулочный костюм, он ударился коленом о стол, столкнул тоскливо скрипнувший стул, наступил на мирно касающиеся пола шторы. Выругавшись и покончив с погромом в спальне, юноша передал слуге записку к Эмилии и просил подать завтрак в комнату: не было ни сил, ни желания встречаться с нянькой, дядей, с ласковым взглядом портретной матери и завоевательским видом отца, восседающего на вороном скакуне.
У покоев Лурка царила тишина, которая обычно поселяется в доме, где провожают человека в последний путь. Осторожно приоткрыв дверь, Мортэус зашёл в комнату и, увидев на постели крохотное, ослабленное, будто бесхребетное тело, припал у изголовья.
- Что содрало тебя так рано, оболтус? – хрипло спросил Лурк, открывая глаза.
- Ох, отец, – облегчённо выдохнул юноша и уткнулся в седую макушку носом. – Ты прости меня, неразумного и слабого сына, но оказалось, я совсем не понимаю жизни и боюсь её.
- Ещё бы! Думаешь, я понимаю?
Приподнявшись на локте, Мортэус взглянул на отца и заметил шутливые огоньки в его глазах.
- Эх, Мортэус, – сухая рука коснулась большой. – Нет ничего страшнее в мире, чем жизнь. Она и бьёт тебя до полусмерти, и одаривает так щедро, что, думаешь, задохнёшься от счастья, но назавтра она обирает тебя до нитки, и ты больше не смеешь жаловаться. Как прекрасна и как жестока с нами жизнь. Но что поделать?
Отец отвернулся к окну, сквозь которое проглядывала радостная зелень, шелестом переговаривались деревья, кое-где блестели от росы разноцветные лилии. Он вздохнул и, хлопнув дважды рядом с собой, предложил сыну лечь. Давно не проводивший время наедине с отцом Мортэус аккуратно пристроился с краю, стараясь не потревожить больного. Он разглядывал тёмно-синие вены, проступающие на висках и шее, белую, странно чистую для старика кожу, узкий орлиный нос, пожелтевшие от времени губы. Юноше думалось, что отец всегда, всю его жизнь, был таким и никак не мог представить его маленьким, молодым, полным сил и здоровья.
- Время идёт, и люди вокруг уходят один за другим: кто-то по велению здоровья, кто-то по зависти приближённых, кто-то по собственной прихоти. Поэтому не думай, что именно ты и только ты виноват в моей смерти, нет, – бесцветные глаза наполнились слезами. – Я ухожу, потому что теперь ты можешь позаботиться о себе сам. Ты стал мужчиной, воином, офицером, мужем. Ты стал, а мне пора уходить.
- Нет, отец, не говори так, – умоляя, зашептал Мортэус.
Старик прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Слёзы прозрачными ручейками упали на постель. Горло юноши сдавило, он попытался вдохнуть, но не мог; он хотел закричать, но голос словно забрала злая колдунья. Положив голову на грудь отца, сын обнял его и, сотрясаясь всем телом, наконец заплакал.
- Я ещё не умер, – прохрипел старик.
- Ох, прости, отец.
- Нареветься ещё успеешь. Ты лучше скажи, когда этот ваш генерал раскошелится тебе на капитанское звание?
- Сказал, что приставит к ордену и званию, когда вернусь из отпуска, – смахивая слёзы, ответил Мортэус.
- Хорошо, а то негоже обижать командующих, – он задумчиво поднял глаза на стену, где поблёскивали старые, золотые, украшенные драгоценными камнями награды. – На Демению тогда тоже позарились, но не с восточной, а с северной стороны: жирующие эсминцы решили ухватить лакомый кусок нашего государства. Несколько отрядов готовились к бою у маленького городишка, но вот незадача: в прошлом бою отличились почти все офицеры, только один трусливо сидел в палатке; всех наградили, его – нет. А он, не будь дурак, взял и махнул к эсминцам!
Грудной смех волнами пробежал по кровати. Мортэус подал воды и протёр сухой лоб старика влажной тканью.
- Да и подчинённых тебе обижать не стоит – бунтов на войне хоть сапогами выгребай.
- Ох, что ты, отец! В моём командовании нет бунтов.
Жёлтые губы расползлись в улыбке.
- Сколько ты находишься в командовании?
- Не больше года.
- Да к тому же подчиняешься капитану, а не самовольно распоряжаешься жизнями солдат.
- Сражение у Мирреней мне пришлось дать в одиночку, – нахмурившись, ответил Мортэус, не желавший вспоминать кровопролития.
- Неужели? Куда же смотрел твой капитан? – пренебрежительно бросил отец. – Такую победу увели из-под носа.
- Он оставил мой отряд на подступах, чтобы в случае наступления мы отбились и выиграли время для встречи с основными силами.
- И разве солдаты не выказали неудовлетворения, что капитан покинул их? – поправляя одеяло на груди, спросил Лурк.
Мортэус, взглянув в окно, светящееся входящим в силу летом, вздохнул и кивнул.
- Они посчитали его трусом, – проговорил отец истину, которую молодой офицер и так знал, но не хотел в том признаться. – Точно так же они посчитают трусом и предателем тебя, если ты бросишь их в малом. А после восстановить их доверие будет чрезвычайно трудно, – он хлопнул сына по руке. – Пойми, солдаты хоть и ниже тебя рангом, но именно их кровью и слезами ты расплачиваешься за победу.
Его боль, его несогласие прозвучали в кабинете, и Мортэус вскочил с постели отца. Не желая думать об этом, он бежал от жестоких мыслей, когда пил вместе с мужиками в таверне, когда гнал бедную лошадь, когда вновь открыл ворота, ведущие в дом. Он бежал, но правдивые слова Лурка резанули прямо в сердце.
- Ох, отец, если б это можно было как-то изменить, – горько шепнул Мортэус, закрывая глаза ладонью.
- Жизнь сурова, мой дорогой сын. Но нет ничего лучше жить эту жизнь, – ласково сказал отец.
В комнату вползли слуги, притащив умывальник, полотенца и свежие сорочки, следом за ними вошёл доктор, удивлённо взглянувший на молодого господина. Мортэус с печалью в глазах обнял отца и пожелал скорейшего выздоровления, удалившись.
Разделываясь с завтраком, он просматривал почту. Сорвав бордовый, с мелким золотым напылением сургуч, юноша увидел ровный, витиеватый, пышный почерк генерала, который радушно приглашал через три недели на торжественный парад. И Мортэус должен быть там обязательно: из-за него и только из-за него так разительно изменилась военная ситуация. «Бесстыдствующие и жестокие зальменцы отступают при виде наших грозных войск, трепещут при любом упоминании Вашего имени!» – писал генерал, весьма приукрашивая состояние на фронте. Конечно же, народ восточного государства, зальменцы, ничуть не боятся Мортэуса, молодого офицера, случайно выигравшего одно сражение; никто не скрывается с поля боя, никто не молит о пощаде. С улыбкой жалости юноша отложил конверт.
Прикладывая обеденную салфетку к влажным губам, он заметил ещё одно письмо, в грубой желтоватой бумаге, с простым неброским сургучом, подписанное знакомым почерком. Мортэус вынул многостраничное письмо брата и, позабыв о времени, погрузился в невозможные путешествия Зорука.
Давно, ещё когда младшему ван Хельцу было около 7 лет, Зорук поехал к королю, чтобы выучиться при дворе дипломатической науке и стать лучшим послом, как дядя. Но король, узнав о молодом возрасте старшего сына фамилии ван Хельц, отослал его с насмешками. Не желая возвращаться несолоно хлебавши – дома все бы засмеяли, отец бы перестал уважать его – да и много чего могло случиться, Зорук решил побывать в городах и поселениях Демении, лучше узнать жизнь простого народа, на себе прочувствовать голод и лишения. Отцу его выбор, конечно, не понравился, и он долго упрашивал сына вернуться, устроиться в иное место, лишь бы не испытывать нужду. Зорук настоял на своём и, объехав половину страны, сделался торговцем – не простым, местным, едва собирающим деньги для жизни, а с огромными и сильными связями, торгующим со всеми дружественными странами, иногда даже выполняющим специальные заказы короля.
Сейчас же, как писал брат, он живёт в Стагайе, стране, пролегающей далеко за морем и славящейся драгоценными камнями, замечательно торгует с морскими государствами, снабжает Демению редкими товарами, на короткой ноге с самым богатым купцом Стагайя. Брат счастливо сообщал, что полюбил прекрасную девушку, дочь этого купца, хорошую хозяйку, добрую душой и очаровательную внешне. Подумывает о свадьбе и, чтобы уважить старика, отпразднует её в родном городе.
Улыбаясь и сердцем радуясь за брата, Мортэус прижал к груди письмо и, ещё раз бегло пробежавшись по строчкам, положил его в нагрудный карман.
Взглянув на часы, настойчиво отсчитывающие минуты, юноша оправил костюм и, захватив фуражку, выпорхнул в холл. Слуги сновали туда-сюда, шуршание их брючин и юбок раздавалось во всех уголках. Крёст, всё такой же прямой и гордый, повелительно вытягивая руку, отдавал распоряжения, кричал на нерасторопных слуг, устрашая их, замахивался тростью. Проскользнув мимо спешащих, едва не выбив из рук прислуги поднос, Мортэус вышел на улицу. Он спросил лошадь, и ему тут же подвели серого, в яблоках, с длинной заплетённой гривой коня. Лиландрий, названный так по детской прихоти Мортэуса, фыркнул, когда юноша ловко перемахнул через него, надел перчатки и взялся за поводья. Слуги, словно по команде, поклонились, и конь скрылся со двора.
У маленького домика уже ждала Эмилия, в лёгком зеленоватом платье, с заплетёнными в толстую косу волосами, и теребила тоненькими пальцами поясную ленту. Глаза блеснули радостью и любовью, как только увидели Мортэуса, подъезжающего ко двору.
- Здравствуй, – тепло проговорил он, подавая девушке руку, нежно целуя её пальцы.
- Здравствуй, – покраснела она.
В окне показалась робкая, угловатая, серая фигура матери. Молодые счастливо махнули ей, и Мортэус помог девушке усесться на коня.
Копыта цокали по городским камням; женщины приветственно кланялись, недурственно приседая и лучезарно улыбаясь, мужчины поднимали кепки, шляпы, поглаживали лысины и просто останавливались поглядеть на красивейшую пару всей Демении. Боясь столь прямых и любопытных взглядов, Эмилия краснела и глубоко дышала. Но труднее всего ей было ощущать горячее дыхание Мортэуса на щеке и шее: она распалялась сильнее, не в силах ни уйти, ни спрятаться от него.
Объехав полгорода, они оказались у чёрной калитки, созданной не для охраны от злостных воров, а для украшения и почтения давно ушедших из жизни. Мортэус помог девушке слезть и, всё ещё держа её за руку, повёл за собой. За калиткой тянулись ряды высоких деревьев, рядом с каждым серел именной камень. Молодые всматривались в надписи, в пожелания и сожаления оставшихся на бренной земле людей. Над маленькой плитой вскапывал траву садовник, он не сразу заметил пришедших и продолжал шептать что-то, вырывая сорняки.
К своему стыду, Мортэус не был на кладбище вот уже семь лет, с тех пор как уехал в армию, и удивился, как разрослось оно за это время, особенно в последнее время. Эмилия любезно проводила его к светлому камню с высеченными на нём лилиями. В миг, когда юноша увидел такое родное, такое любимое имя, он вздрогнул, и глаза увлажнились.
- Здравствуй, мама, – шепнул он, присаживаясь у надгробия.
Дотронувшись до холодного, шершавого, безмолвного камня, он опустил голову и будто погрузился в себя. Над ними шелестели листья, сквозь которые мягко светило солнце. Лучи упали на плиту, заставив цветы сверкать золотистыми отблесками. Эмилия восхищенно ахнула.
- Её любимые цветы, – проговорил Мортэус, одновременно скорбя и радуясь. Ему было приятно, что отец заботливо украсил гробовой камень, но чувства скорби и пустоты не оставляли его.
Он поднял глаза на небо, надеясь, что оттуда мать взирает на него ласковым взглядом. Солнечный зайчик скользнул по лицу юноши, он зажмурился, чувствуя мимолётное тепло. На секунду ему показалось, что это она, добрая и нежная, как ангел, коснулась его, поцеловала в макушку и снова растворилась, будто её никогда и не существовало. Но, раскрыв глаза, он увидел лишь мелькающую зелень и сине-белые островки неба.
Шаркая по траве, к молодым подошёл садовник.
- Простите, а кто Вы будете госпоже ван Хельц? – он оттёр руки о грязный передник и поклонился.
- Я её младший сын, Мортэус, – юноша слегка склонил голову.
- Ах, простите, господин, что не узнал Вас. Вы не слишком частый гость в нашем городе.
- Да, к сожалению.
- Весьма прискорбно, что госпожа ван Хельц так рано ушла, – садовник перекрестился. – Сколько ей было, не больше сорока, наверное?
Лицо Мортэуса скривилось: уголки губ поползли вниз, брови вскинулись, собрав кожу на лбу гармошкой. Он бросил, отворачиваясь:
- Тридцать шесть.
Мужчина охнул и шёпотом запричитал. Снова перекрестившись, он вернулся к сиротливым могилам. Эмилия осторожно взяла юношу под руку и посмотрела на него. В глазах собрались слёзы, неловко закушенная губа обнажала зубы, подбородок трясся. Девушка положила голову на грудь Мортэуса и вздохнула. Большие руки обняли её, словно тёплое одеяло. И долго молодые стояли под лучами ласкового солнца, горюя о прошедшем и волнуясь за будущее.
Ужин накрыли в столовой на одном конце длинного дубового стола, где сидел дядя, смачно пробующий баранину под соусом и отпивающий из бокала с красным вином. Огромный пустой зал изредка тревожился резкими пилящими и скребущими звуками. Не звучали разговоры о предстоящих походах, не обсуждались былые победоносные времена, не раздавались неловкие смешки и не бросались смущённые взгляды. Но Крёсту, казалось, и в одиночестве было чем себя занять.
Мортэус, покинув кладбище, проводив Эмилию до дома, вернувшись и справившись о здоровье отца, заперся в комнате и улёгся на кровать. В одежде, в сапогах, с неумытым после дороги лицом, он лежал на мягких тканях, пахнущих теплом и одуванчиковым мылом, и с грустью вспоминал о матери. Он никогда в совершенстве не знал женщину, только лишь её чрезмерную любовь к музыке и литературе. Что хорошего или плохого она сделала за свою недолгую, но яркую жизнь, какое время года любила больше других, что хранила в заветных шкатулках, кого обожала и боготворила в юности – всего этого, да и многого другого, Мортэус не знал о своей матери. Ему было несказанно больно, что время, проведённое вместе с ней, ушло навсегда, что все мелодии, исполненные на огромном резном фортепиано в зале, отзвучали давным-давно; ему было горько и тяжело вспоминать проведённые вместе с матерью минуты, но он заставлял себя, раз за разом являя в мыслях её нежный, лёгкий и столь прекрасный образ, заставлял вспоминать. Не хотелось расставаться с ней, забывать счастливые минуты, связывающие их, жаркие объятия, которыми они обменивались каждый вечер, радостный смех любимых губ, сверкающие небесные глаза и мелкие морщинки вокруг них. Камень в груди тяжелел и твердел с каждым воспоминанием, с каждой картинкой матери, возрождающейся в юноше. Наконец, он расплакался, погружённый в сладостный мир прошлого, которого, к сожалению, невозможно вернуть.
Глава 5
Утро стремительно ворвалось в комнату сквозь незанавешенные окна. Мортэус вскочил на кровати, всё ещё одетый в прогулочный костюм и сапоги. Лицо его заметно осунулось, глаза вспухли, а под ними легла тень печали, но внутри он чувствовал себя легко и спокойно. Как будто что-то, что давно волновало его, исчезло, разрешилось само собой.
Он поднялся, позвонил в звонок, поблагодарил слугу, умылся и сменил бельё, чудом ни обо что не ударившись, облачившись в домашнюю рубашку с широкими рукавами и бордовый жилет, много лет висевший без надобности. В первое мгновение, вглядываясь в зеркало, он ощутил нечто фальшивое, инородное в своём облике, но мгновение исчезло, как и само чувство.
В комнате отца было открыто окно, но, несмотря на это, в воздухе пахло табаком. Лурк, в серебряном пенсне, с умытыми и уложенными волосами, в чистом домашнем халате, разглядывал бумаги с гербовыми печатями, что-то бормотал про себя и совершенно не замечал сына, пока тот не присел рядом.
- Здравствуй, – он тут же снял пенсе, свернул бумаги и, взяв руку юноши, быстро заговорил. – Нам нужно столько сделать с тобой, пока ещё не пришло время тебе уезжать на фронт. Но ты не волнуйся, я присмотрю за имением и за Эмилией – всё будет в порядке.
- Ох, отец, как ты? – робко спросил сын.
- Я? А что? Ничего – жив и здоров, готов бежать вслед за солнцем.
Старик улыбнулся. Лицо разгладилось и будто порозовело, глаза блеснули живостью.
- Это прекрасная новость, отец. Я рад, что ты чувствуешь себя лучше, но, думаю, не стоит себя волновать по всяким пустякам.
- Пустякам? Какие же это пустяки? – хмыкнул старик. – Я завещаю тебе всё, что я имею, а ты называешь это пустяками. Нет, увольте, перепишу-ка я своё завещание на Эмилию: эта девушка точно не будет разбрасываться имениями.
- Что ты, я же пошутил!
- Пошутил он, – отец замахнулся, чтобы проучить сына, но осёкся, вспомнив, что тот уже совсем не мальчик. – Я хочу, чтобы после своих баталий, ты мог вернуться домой и спокойно взяться за хозяйство, чтобы тебе не нужно было ни о чём думать. Только о будущем.
Мортэус благодарно сжал отцовскую ладонь.
- Ладно, начнём с малого. Когда ты уже наконец поведёшь Эмилию под венец? – картинно злясь, спросил Лурк. – Ведь все тебе дали добро, вас почти что женили на глазах у всего города, а ты всё платочек мнёшь. Чего тебе ещё нужно?
- Как же я могу устроить празднество, пока ты нездоров?
- И это всё, что останавливает тебя? Ты – совершеннейший оболтус, каких я ещё не встречал! Отряды в бой ведёшь, а встать перед Богом и действительно сделать девушку своей – «как я могу»?
Юноша потупил взгляд. Ему казалось, что радость и печаль непременно сменяют друг друга поочередно, не вмешиваясь в дела чужого. Но жизнь была куда намного сложнее, как и люди, и их чувства, и их судьбы, и желания. Не было ничего простого и понятного, как то раньше казалось Мортэусу, но от этого вовсе не становилось легче.
- Война – это война: либо ты, либо тебя.
- В жизни всё то же самое. Может быть, только не так кроваво, – шепнул отец, наклонившись к сыну. – Я понимаю, сделать такой решительный и важный в жизни шаг – непросто, но ты мужчина, а потому должен нести ответственность за всё, что думаешь, говоришь или делаешь. Теперь Эмилия полностью под твоей защитой, и если ты ничего не сделаешь, чтобы выказать свои права на неё, то однажды это может быть поздно. Слишком поздно.
- Да, отец, я понимаю.
- Ни черта ты не понимаешь, – вздохнул Лурк. – О чём ты думаешь?
Взглянув в уставшие глаза старика, юноша понял, что его переживания глупы и ничтожны перед иными проблемами. Отец волновался за его благополучие и всего лишь хотел, чтобы он сам озаботился о себе, подумал о будущем и не упустил счастья. А неразумные мысли, робкие и надоедающие, мешают этому счастью.
Мортэус улыбнулся и покачал головой.
Лурк похлопал сына по плечу и отпустил. Продолжив читать важные письма, он ещё не раз возвращался мыслями к судьбе младшего сына. Как отец он никогда не ждал от него звёзд с небес, никогда не надеялся, что тот продолжит военное дело ван Хельцов, даже был бы несказанно счастлив, если б Мортэус пришёл и объявил, что уходит в монастырь, будет бродячим артистом, найдёт себе богатую вдовушку или придумает что-то другое, от чего любой родитель должен потерять дар речи. Но ничего не произошло: младший, вдохновенно глядя на портреты военачальников-родственников, решил, что тоже хочет мирного неба. Лурк смирился, что у жизни своеобразное чувство юмора.
Позавтракав в пустой столовой, Мортэус отправился в конюшню справиться о содержании лошадей. Не то чтобы это было необходимо, но идти к Эмилии он не мог: требовалось обдумать всё, что сказал отец, разложить по полкам и выбрать, что действительно нужно. Как трудно и ответственно делать выбор! Большой ладонью в щетинистой варежке он мыл любимого Лиландрия, расплетая, расчёсывая и заплетая густую гриву, вспоминал долгие прогулки с братом, трёхдневные походы за гору с отцом, и снова на глаза наворачивались слёзы от понимания, что эти бесценные мгновения не получится вернуть. Но сколько таких же дорогих, восхитительно прекрасных моментов будет впереди! Надо только шагнуть вперёд, решиться сделать то главное, что давно должно быть сделано.
Подбивая подковы, он думал, той ли осталась Эмилия, что и пять лет назад, когда он снова уезжал в армию из отпуска; теми же были её глаза, руки, голос; той же она была внутренне или сегодня это другая девушка. Да и какая она вообще была? В тринадцать лет, когда он только встретил её, Эмилия была для него замечательнее всего, но он так редко заговаривал с девочкой, что совсем не помнит, о чём они говорили и что она отвечала. Сердце запечатлело образ и несло его с собой всюду, согревая в холодные ночи и поддерживая в минуты лишения. Однако как близок был этот образ с настоящей Эмилией? В конце концов, не изменился ли он сам?
Глядя в тёмные глаза Лиландрия, он всё думал и думал: о матери, о брате и отце, о беспечном детстве и о военной службе, о нежных прикосновениях Эмилии и резких щиплющих ранах, о сытых и довольных гостях на балу, об измотанных и лишённых рук и ног солдатах. Казалось, что жизнь только и состоит из кусочков радостного и грустного, и вот сейчас длится очередной кусочек, который он потом, лет через десять будет вспоминать со счастливой улыбкой на лице. Казалось, но не всё, что нам кажется, и есть правда.
Мортэуса дважды звали на обед, но он был так погружён в себя, что не слышал приходивших слуг. На пороге конюшни вдруг возник дядя, стучащий тростью.
- Что, племянник, уже не терпится вернуться в боевой строй?
- Ох, что ты, дядя? – подскочил юноша, как ужаленный. Вернуться на фронт по собственному желанию равно наложить на себя руки. – Я лишь пришёл справиться о здоровье лошадей.
- И никак не заметил, что прошло уже полдня? Ничего, ничего. Пойдём обедать – силы нам ещё пригодятся.
Мортэус похлопал Лиландрия по шее, умный конь дважды моргнул, расставаясь с хозяином. Цокая тростью по дорожке, дядя вновь держался прямо и несколько гордо, он внимательно следил за юношей и его сентиментальным прощанием с животным. Крёст вложил в глаз монокль, разглядывая подошедшего племянника.
- Не могу не сказать тебе, Мортэус, – хрипло начал мужчина, – но ты производишь впечатление двоякое. Что же ты за полководец, если опускаешься до конюха?
- Разве я кому-то этим сделал плохо?
- Быть может, солдатам, ночующим с тобой под одним небом, нисколько не важно, чем ты занимаешься вне поля боя. Но вот мне, как твоему дяде, – он слегка склонил голову, – весьма обидно, что ты унижаешь себя.
- Мне нравится ухаживать за Лиландрием. Он не просто конь, но мой друг.
Крёст сощурился, вытянул шею и фыркнул, словно животное, увидевшее нечто неприятное.
Войдя в столовую залу, дядя и племянник расселись по разные стороны стола. Лурк, в прогулочном костюме, со звонкой цепочкой на груди, с праздничными запонками, заканчивал обед. Он проводил пришедших равнодушным взглядом, промокнув губы вышитой салфеткой, и, поблагодарив слуг, откланялся. Поджав нижнюю губу, Кёрст издал тихий, но вызывающе резкий звук, расправил сложенную веером салфетку и заложил её за воротник.
- Куда собрался отец? – поинтересовался юноша, озадаченный происходящим. – Разве ему уже можно вставать?
- Невозможно и подумать, чтобы твоему отцу когда-то требовалось чьё-то позволение.
Крёст вальяжно передвигал челюстями, облюбовывая кусочек получше. Не заметив, что лежало в тарелке, Мортэус пообедал, поблагодарил за блюда и, широко шагая, достиг двери в отцовский кабинет. Постучав, он заглянул внутрь, но никого не оказалось: никто не сидел в кресле, пусто было и в кровати, туалетный столик скучал без хозяина.
Юноша не понимал, в чём причина такого скорого и безусловного выздоровления. Вот ещё ночь назад он страдал и чувствовал себя круглым сиротой, увидев бедственные капли крови и бледное предсмертное лицо отца; а сегодня старик занимается делами, наскоро ест, не уделяя ни минуты обыденным разговорам. Он даже не спросил, почему Мортэус не поехал к Эмилии, а провёл несколько часов в конюшне. А ведь с утра Лурк едва ли не отлупил молодого офицера, словно мальчишку.
Вдали раздалось сердитое ржание лошадей. Со двора выехала лучшая карета дома ваш Хельц, запряжённая тройкой вороных, вычищенных до блеска, заплетённых в крепкие тугие косы. В плотном окне кареты виднелась сухая рука отца, держащая трость.
Переменив одежду, Мортэус, всё ещё погружённый в раздумья, пешим отправился к Эмилии. Как всегда, жители их маленького городка кланялись ему в пояс, грациозно и не очень приседали, приподнимая платья, махали руками и приглашали на вечерний чай. Несмотря на то что семья ван Хельц уже много сотен лет владеет этой землёй и не всегда их владение было столь благородным и человечным, жители с уважением и почтением отзываются о своих покровителях и, вспоминая прошлое, радуются, что им выдалось жить в такой прекрасный век.
Толпа на рынке взорвалась: увидев молодого господина, торговцы предлагали ему попробовать и оценить их товар, покупающие улыбались и с остервенением просили те продукты, которых коснулась рука или миллиметр плаща Мортэуса. Испугавшись всплеска внимания, юноша робко пожимал протянутые руки, улыбался и кивал. На секунду, словно захлёстнутый криками, телами разных мастей, взглядами надежды и спасения, он почувствовал себя на поле боя в окружении солдат. Ладонь, протянутая за наливным яблоком, затряслась и опустилась. По спине в две волны пробежали мурашки, холодя кожу и заставляя поёжиться, следом за ними потекла одинокая капля. Мортэус с ужасом переводил взгляд от одних счастливых глаз до других, широких, блестящих и вдохновлённых. Среди десятков, может, сотни глаз, устремлённых на него, он заметил одни, вопросительные, обеспокоенные, едва не плачущие. Заставляя себя, молодой господин всё-таки взял предложенное яблоко и медленно, словно боясь сделать больно, надкусил красный бок. Толпа рукоплескала, торговец безмерно благодарил Мортэуса, кланялся и зазывал покупателей.
Пробравшись сквозь желающих хоть краем глаза посмотреть на будущего хозяина имения ван Хельц, юноша подошёл к Эмилии и крепко прижал её хрупкое тело к себе. Ничего не спрашивая, не говоря ни слова, она провела по его огненно-рыжим волосам и лишь сильнее обняла его.
- Ох, прости меня, Эмилия, – шепнул Мортэус.
- Ничего, – лёгкая улыбка появилась на её лице. Девушка погладила его щёку.
- Стану ли я когда-нибудь прежним, старым Мортэусом, который не задумывался о жестокой стороне жизни?
- Но хочешь ли ты стать прежним?
- Хочу, – вздохнул он, кладя голову на плечо Эмилии. – Хочу забыть всё, что я видел на поле, что чувствовал, о чём думал. Это слишком ужасно, отвратительно и богомерзко.
- Желая забыть что-то, ты отказываешься от себя.
- Именно этого я и хочу.
Он взглянул в её глубокие глаза, едва коснулся бархатной мочки уха и, сдерживая слёзы, проговорил:
- Я убийца, Эмилия. Я защищал этих людей, но убивал других – разве такой причины недостаточно, чтобы забыть?
- Ты делал то, что приказывали. Ослушаться – невозможно для офицера.
- «Ослушаться»? – юноша прерывисто выдохнул. – Для генералов и короля мы – никто. Но дело даже не в этом, а в том, что все поступают одинаково: я, солдаты, с которыми и против которых я сражался, те же генералы, да любой на этой площади! – он окинул взглядом рынок и скривил губы.
- Такова природа человека – уничтожать то, что мешает безопасности.
- Сколько мы уже сражаемся? Мой отец был на войне, мой дед бил врагов, не удивлюсь, если прадед и прапрадед гнали захватчиков. И неужели за столько лет мы не могли обезопасить себя? Почему обязательно нужно калечить, разорять и убивать?
Слеза, собравшаяся в уголке глаза, скатилась по щеке и упала на дорогу, оставив тёмный след. Эмилия, вытерев тоненькую влажную дорожку, обратила лицо юноши к себе и сказала:
- Мы все чудовища: кто-то больше, кто-то меньше. Но прекрасен лишь человек, победивший в себе чудовище.
Мортэус перехватил ласковую руку девушки и с благодарностью, с любовью поцеловал её. Покраснев, Эмилия опустила взгляд и улыбнулась.
Гуляя по широким и узким улочкам города, они и не заметили, как спустились сумерки. Оранжевая полоса, словно сердечное прощание солнца с сегодняшним днём, медленно таяла и растворялась в фиолетовом покрывале ночи. Мелкие звёздочки высыпали на полотно, мигая и перешёптываясь между собой. Их постоянные прятки веселили влюблённых, выискивающих фигурки животных на небе. Они сидели на холме за городом, забыв обо всём, что так недавно волновало их. Мортэус накинул свой плащ на плечи девушки и обнял её, наблюдая за танцующими на ветру светлыми локонами, вздрагивающими ресницами и раскрывающимися лепестками губ. Смущаясь, Эмилия опускала глаза или выстреливала слишком прямым взглядом.
- Каково тебе будет жить рядом с убийцей? – вдруг спросил он.
- Мортэус…
Вздохнув, он отодвинулся и опёрся о колени.
- Когда я вернулся домой, мне казалось, что всё будет как раньше. Но как раньше не получается: Зорук слишком далеко, отец болен, а ведёт себя так, будто ничего не происходит, дядя приехал на правах гостя и уже управляет всем домом, я побывал в бою и делал то, за что ненавижу себя.
- А я? – едва улыбнувшись, спросила Эмилия, положив руку на его локоть.
Мортэус выдохнул и всмотрелся в остатки заката. Он не знал, что ответить прекрасной девушке, но чувствовал сердцем, что она та же, что образ, рьяно хранимый в душе, и есть настоящая Эмилия. Как-то, сам не понимая как, он уже знает её.
- Только ты всё та же, что и много лет назад.
Мягкие губы коснулись щеки. Тяжесть, свалившаяся на юношу в день приезда домой, давила с каждым мгновением всё сильнее, но отпускала хватку, пока возлюбленная была рядом. А теперь не происходило ничего, словно его заморозило в ожидании худшего. Он сжал тонкие пальцы девушки и измученно улыбнулся.
Глава 6
- И зачем нам звать твою внучатую племянницу? Я ведь её даже не помню, – улыбаясь, спросил Мортэус и снова опустил взгляд на список гостей. – А это кто? Ох, отец, почему наша свадьба не может быть скромнее?
- Мой сын впервые и, надеюсь, единожды женится, а я должен зажилить свадьбу, как какой-то скупердяй! – Лурк строго блеснул серебром пенсне. – Хорошо, внучатую племянницу звать не будем: ехать далеко, да и война даёт о себе знать. Но троюродных братьев Тольц мы обязаны пригласить.
Пробежав глазами по строчкам с именами и титулами родственников, юноша отыскал абзац семьи Тольц и фыркнул:
- «Обязаны»? Почему?
- Согласен, толку в их приезде никакого, но эти красавцы служат и занимают высокие должности: общественность задушит меня, – старик отпил воды из стакана и обратил внимание на вид за окном. – Ничего, к сожалению, не ускользает от этой общественности.
- Скажи, послали ли за вином?
- Не обессудь спуститься на кухню, капитан, и справиться самостоятельно, – улыбаясь, проговорил отец.
Мортэуса забавляло приподнятое настроение Лурка, и он, не рассуждая, тотчас же поднялся и последовал совету.
Из коридора в коридор носились слуги с чистыми простынями, высокими подушками, синими покрывалами с вышитыми серебряными нитями узорами; они почти не обращали внимания на молодого господина, пробегая мимо него. Дверь в кухни была открыта, оттуда выбегали помощники, раскрасневшиеся девушки, стоя у котлов и жарких печей, беспрестанно вытирали руки и помешивали бурлящие блюда, широкая кухарка кричала и, обжигая пальцы и губы, пробовала готовность.
- Дядя! – выкрикнул юноша, увидев в проходе переговаривающегося с конюхом Крёста.
Тот, бросив раздражённый взгляд на племянника, монотонно объяснял мужчине, куда и как расставлять приезжие кареты, приказывал очистить старые стойла и подновить крышу конюшни. Мортэус, стоя рядом, глядя на дядю и конюха, чувствовал себя надоедливым ребёнком, который мешался двум занятым взрослым. Наконец мужчина откланялся и поспешно удалился, не желая ни получать новых распоряжений, ни слышать о старых.
Блеснув сединой длинных волос, Крёст обернулся к юноше и, вложив монокль, крепко сжал трость.
- Не могу не извиниться, что заставил ждать Вашу светлость, – сухой голос словно хлестал Мортэуса по лицу, – но даже у простых смертных, коим является Ваш покорный слуга, – дядя быстро, будто и вовсе не совершал движений, кивнул и, уставившись на племянника, продолжил, – существуют свои неотложные дела.
Ещё в самом начале службы в качестве офицера юношу не раз вызывали к генералу, который методично, услаждая лестными и разя разгромными словами, вдалбливал, что непорядочно относиться к солдатам, как к товарищам, случайно найденным в соседней таверне. Молодой, чувствующий только силу долга и необходимость в победе, он слушал брошенные в его сторону обвинения и укоры, не понимал их природу, а потому продолжал действовать, как велит сердце. Сейчас же дядя беспочвенно взъелся, высокопарно бросаясь гордыми и холодными словами, и Мортэус снова не понимал ни причину, ни цель нападок.
- Не могу не напомнить Вашей светлости, – дядя сделал шаг к юноше, ещё выше подняв голову, – что пора оставить детские забавы, баловство и капризы. Ни в единой мысли не представляется мне, чтобы войсками нашей армии руководил такой ветреный и слабовольный человек.
Крёст, завершив изливать яд на сердце юноши, отправился в кухни. Ледяной, обиженный цокот раздавался в холле и повисал под потолком с ангелами и бестелесными духами. Племянник, словно застывшая статуя, смотрел на мраморные ступени, накрытые поблёклым старым ковром, некогда использовавшимся в дни перед праздниками.
- Господин, – полушёпотом обратилась к Мортэусу старая нянька, боящаяся вдохнуть.
- Я хотел поинтересоваться, послали ли за вином.
- Домашнее вино готово, и послали к пивоварне, – дрожащий голос пробился слезами.
Нянька горячо обняла юношу, повиснув на шее. Лёгкий запах мыла и старческого тела на секунду окунули Мортэуса в детство, когда женщина всюду следовала за маленьким господином, утирала его измазанный в каше подбородок, рассказывала на ночь сказки о несметных сокровищах и драконах, жадно хранящих золото под брюхом. Юноша погладил старушку по спине и, удивляясь её сердечности, улыбнулся заботливому лицу. Не прекращая плакать, нянька прикрыла глаза платком и отступила от воспитанника, почти сына, попав в руки служанки. Женщины удалились, и Мортэус, растроганный слезами женщины, сам едва не плачущий, взошёл по лестнице.
Юноша, остановившись у кабинета отца, некоторое время следил за витиеватым резным рисунком, переходящим в странные львиные и медвежьи головы, вороньи крылья и ящеричные хвосты. Толкнув дверь, он искусственно улыбнулся и, передав, что сказала служанка, уселся в кресло.
- Я хотел предоставить свой свадебный подарок после, но, думаю, в этом нет никакой разницы, а посему, – Лурк вынул из стола пачку бумаг, обёрнутых в прочную папку с лентами, и протянул их сыну, – это принадлежит тебе.
- Ох, отец, спасибо! – Мортэус обнял старика и, едва не плача, поцеловал его в висок.
- Даже не взглянул! – хмыкнул мужчина. – Балбес ты всё-таки!
Юноша рассмеялся от всей души, его звонкий, пусть уже и не такой детский и лёгкий, смех разнёсся по кабинету. Лурк похлопал сына по плечу и вернулся к столу, чтобы снова погрузиться в бесконечный список имён родственников и важных персон. Мортэус потянул за ленту, и белые, плотные, пахнущие чернилами бумаги своевольно выпали из папки. Там было всё: документы на имение, передающие право владения младшему ван Хельцу, подтверждающие законное и наследственное владение имуществом, описывающие принадлежащие Мортэусу территории.
Он взглянул на отца, увлечённо разглядывающего бумаги, которые безмерно заполонили все ящики, весь стол и весь кабинет, и на мгновение почувствовал, как далеки они друг от друга. Лурк – человек истинно деловой, пропитанный порохом и благородством. На него можно было бы равняться, им следовало бы восхищаться, но ни того, ни другого у Мортэуса не выходило: слишком хорошо он знал отца и знал, что внешнее – лишь скорлупа, напускное и пустое. Внутри он мягок и чувствителен, как и младший сын. Наверное, поэтому он решил передать имение ему, а не Зоруку.
- Что ты? – спросил Лурк, глядя поверх пенсне. – Что-нибудь не так?
- Всё прекрасно, отец.
- Тогда, будь добр, справься о жене: готовы ли платье, цветы, нужно ли чего. Если не хватает рук, пошли слуг.
Мортэус, поклонившись, вышел из кабинета и, быстро переодевшись в прогулочный костюм, с коротким серым жилетом, подшитыми рукавами и суживающимися брюками, не мнущимися под сапогами, вбежал в конюшню. Слуга-конюх вычищал стойла и, провожая господина со двора, попросил:
- Прошу, мастер, оставьте Лиландрия у ворот, когда вернётесь. Мастер Крёст ругается, что конь просто так стоит и проедает корм.
- Ругается? – опешил Мортэус. – Хорошо, спасибо.
Конюх поклонился и продолжил уборку, господин же ещё некоторое время следил за движениями слуги и, успокоив себя мыслью, что мужик лишь выполняет порученное, взобрался на коня. Лиландрий поскакал вниз, к городским улочкам.
Добравшись до дома Эмилии, Мортэус заглянул в окна, но встретил лишь занавески, сквозь которые ничего не было видно. Оправившись, он погладил коня и шепнул:
- Ну, как, ничего, да?
Мягкие губы потянулись к лицу юноши, и он, засмеявшись, отстранился от Лиландрия.
Три громких стука. В груди щемяще билось сердце в ожидании любимого лица. В дверном проёме показалась старушка.
- Здравствуй, Мортэус, – слабо улыбнулась она, прикрывая грудь платком.
- Добрый день. Я пришёл узнать, всё ли хорошо, готово ли и не нужна ли помощь.
Женщина не давала ни зайти, ни заглянуть внутрь, а потому Мортэус взволнованно пытался разглядеть в щёлке хоть тонкий палец Эмилии.
- Платье почти очинено, цветы непременно будут готовы ко дню. Знаю: людей будет много, все увидят нашу красавицу, но не бойся – ты не сможешь затмить её.
- Никогда и не думал о таком, – Мортэус поцеловал слабую руку матери. – Сможете ли Вы быть на торжестве?
- Весёлый вечер предстоит мне провести в одиночестве, а на венчанье, будь спокоен, буду стоять рядом, – она сжала его пальцы и кивнула.
- Мама? – робко позвал хрустальный голос девушки.
- До встречи, Мортэус.
Женщина закрыла дверь, так и не позволив увидеть Эмилию.
Побродив по рынку, молодой господин снова окунулся в громогласную толпу, счастливо поздравляющую со свадьбой, желающую многих благ, пылко пожимающую руки. Среди покосившихся домиков, гниющих прилавков приметились ему чистая, сверкающая вывеска и цветная дверь лавки. Прижавшись к стеклу, он увидел за высоким столом лысого мужчину в пенсне с половинчатыми стёклами, одетого неброско, но со вкусом. Тот, подписывая бумаги, вдруг поднял голову и, помахав, пригласил Мортэуса внутрь.
- Здравствуйте, – мужчина учтиво поклонился и улыбнулся. – Чем могу быть полезен?
- Прошу прощения, я совсем недавно вернулся в город и не помню Вашу лавку. Что Вы продаёте?
Мужчина смял губы в бок, погладил лысину и, пробежав взглядом по полочкам, ответил:
- Наш товар несколько специфичный, и не каждому будет по вкусу.
- Пожалуйста, расскажите.
Торговец вышел из-за стола и, прокашлявшись, приблизился к крайним полкам со склянками. В них закупорены жидкости разных цветов и консистенции, на некоторых висели подписи, другие же никак не помечались.
- В этих маленьких бутылочках заточена огромная сила, – таинственно произнёс мужчина. – Быть может, кому-то покажется странным, но испробовавший их повышает свои способности, умственные, физические или ментальные.
- Хотите сказать, что, глотнув этот напиток, один человек по силе сможет заменить целую армию? – ошеломлённо спросил юноша. – Тогда почему бы королю не воспользоваться сим изобретением?
Потерев ладони, торговец уныло улыбнулся и ответил:
- Всё не совсем так. Как Вы можете заметить, на полке не две баночки, а две сотни, различных по цвету, по запаху – если откупорить – даже по вкусу, – действие их будет различно. Например, – мужчина, опустив голову и глядя поверх пенсне, пробежал по надписям на склянках и взял в руки тёмно-синюю жидкость, – эта малютка будет поддерживать жизненные силы в течение долгого времени, и Вы не умрёте, даже если чрезвычайно голодны, замёрзли, пролили кровь на поле боя. Или вот эта, – ровные ногти коснулись бутылочки с бледно-зеленым отваром, – подарит выпившему несметную силу, длиться которая будет недолго, но возможно выступить против целой армии и в одиночку.
Мортэус хмыкнул. Смешными казались рассуждения местного торговца, далёкого от войны и её лишений, наверняка ни разу не встречавшего искалеченного до неузнаваемости воина, желающего только одного – смерти.
- Но, если выпить эти эликсиры вместе, – продолжал мужчина, – то человек не получит ни одно из их замечательных качеств, а тут же скончается.
- Почему? Ох, они же так замечательны! – иронично воскликнул юноша и покраснел.
- Именно! – торговец отодвинулся от полочек со склянками и подошёл к стеллажам, заполненным книгами, толстыми и сверхтоненькими. – В этом и заключается слабое место алхимии: мы не всегда точно знаем, почему этот элексир работает так, но в соединении с противоположным ему по свойствам дарует иные качества. Путём проб и ошибок достигается совершенство. И эти ошибки, и будущее совершенство, которое мы так отчаянно ищем, – мужчина горько вздохнул, глядя на книги, – содержатся здесь.
Сложнопроизносимые имена красовались на корочках книг: некоторые блестели золотом, другие – серебром, третьи вовсе едва-едва виднелись.
- Что такое «алхимия»? – с опаской спросил Мортэус, разглядывая книги.
Торговец рассмеялся от всей души. Он снял пенсне и, вытерев платком взмокшее лицо и шею, вернул сверкнувшие стёкла на место.
- Признаться, я думал, Вы пришли, чтобы лишить меня торгового места. А Вы лишь один из непросвещённых.
- Простите, нет.
- Алхимия – это учение, великое знание и сама жизнь. Но, к сожалению, власти не считают её настолько уж важной и гонят, гонят взашей всех, кто хоть каплю причастен к этой замечательной науке, – мужчина указал на уходящие к потолку книги. – Эти люди, как Вы могли заметить, не местные, но большинство имён – псевдонимы: приходится скрываться, прятаться и делать вид, что никогда и не слышал о такой вещи как «алхимия».
- Почему Вы мне это рассказываете: вдруг я пойду и сдам Вас?
- Вы не сделаете этого, господин ван Хельц, – равнодушно произнёс торговец и вернулся за прилавок, – потому что заинтересовались алхимией, как и Ваша матушка. Это ведь она пригласила меня сюда.
Удивлению юноши не было предела. Он оглянул лавку: многочисленные склянки, свёрнутые в рулоны бумаги, перетянутые лентами, камни разнообразных пород и цветов, блестящие инструменты, вытянутые, крохотные, тихо-тихо позвякивающие, хранящие мудрость книги, одежды из плотных тканей, зеркала и стёкла, шары с переливающимися звёздами, картины людей и мифических существ. Ему представилась мать, входящая в лавку, рассматривающая предметы, рассуждающая с торговцем о пользе алхимии и делящаяся собственными наблюдениями. Как это странно и больно – узнавать о родных невообразимые факты после их смерти. Словно ты никогда и не знал этого человека, будто он лишь притворялся твоим родственником, а был далеко-далеко от тебя.
- Это правда?
- Мне нет причины лгать Вам, господин, – торговец склонил голову. – Если Вам понадобятся сведения о матушке, я готов предоставить их сию же минуту.
Мортэус хлопал глазами, не понимая, как он оказался здесь и почему его снова заставляют чувствовать себя виноватым. Менее, чем через неделю свадьба, веселье и долгожданное счастье, а ему бросают прошлое в лицо и злобно разрывают сердце на части. Не знать – полбеды, не знать и узнавать – беда серьёзная.
Торговец поклонился и вышел в другую комнату. Мортэус приблизился к скляночкам и взял одну из них в руку; светлая, жемчужная, едва не прозрачная вода булькала внутри. «Vita», – гласила надпись на баночке, но ничего не означала для юноши.
Положив на стол пачку бумаг, мужчина заметил печального господина, будто расспрашивающего элексир о матери.
- Ах, vita… – вздохнул торговец, подойдя ближе. – Чего не сделаешь, чтобы продлить жизнь! Нет, – поспешно добавил он, увидев удивлённый взгляд юноши, – это не зелье бессмертия, к сожалению. Алхимия много веков бьётся над преодолением главного человеческого недуга – смерти. Даже Ваша матушка пыталась, но это, как видите, ей не удалось.
Мужчина забрал у Мортэуса элексир и вернул его на полку.
- Не думаю, что найдёте эти записи любопытными, но вдруг и Вы загоритесь алхимией, прочитав их. Возьмите, – он протянул бумаги. – Только верните перед отъездом.
Юноша поклонился, принимая исписанные листы, ещё раз бросил восхищённо-грустный взгляд на заполненные алхимическими предметами полки и покинул лавку.
Дома суетились слуги, бегали из стороны в сторону, шурша юбками и шлёпая туфлями, кухарка гаркала на нерасторопных поваров, Крёст, опираясь на золотую трость, раздавал указания и важно поблёскивал моноклем. Расставлялись искусственные цветы, сделанные сухими руками матери Эмилии, в горшочках, вазах, пришпиливались на шторы, обвивались вокруг перил, спинок стульев, люстр. Сверху Лурк посылал слуг справиться о здоровье богатейших этого города или отсылал гонцов с новыми приглашениями. Но никто, казалось, не замечал Мортэуса, задумчивого, отстранённого и будто забывшего о предстоящей свадьбе.
Он свалился на кровать, содрав жилет и зашвырнув на зеркало фуражку. Полежав с минуту, встал, снял сапоги, прошёлся по комнате и, стараясь не смотреть на стопку бумаг, уставился в ворох одежды. Ровно простроченный, выглаженный, отделанный синим бархатом, с красной бутоньеркой, с серебряным гербом под ней, свадебный костюм висел с краю в ожидании заветного момента. Он коснулся ткани и, сдвинув брови, закрыл шкаф. Упав в кресло, схватил первый листок и с ужасом распознал беглый почерк матери.
Неровные строчки обегали набросок камня, подписанного как философский. Разобрать что-либо из-за торопливости было невозможно: только мать могла бы теперь прочитать написанное. На других листах, жёлтых, в пятнах, местами обгорелых, обозначались рецепты элексиров, действие некоторых металлов и месторождение растений, необходимых для зелий. Кое-где красовались подробные рисунки неописуемых существ, быстро сделанные наброски растений; временами рисунки было вовсе не разобрать: текст ложился прямо на них, не замечая границ. Перебирая страницы за страницами, Мортэус натыкался на записи лечения детского насморка или горячки и спрашивал себя, прибегала ли мама к инструкциям и рецептам.
Чувствуя усталость в плечах и глазах, он ходил по комнате, бросая вопросительные взгляды на стол, потонувший в бумагах. После возвращался и с новой волной жадности вглядывался в строчки, пытаясь понять, что за человек была его мать, почему она так интересовалась алхимией. Но записи молчали и показывали лишь то, что хотела их хозяйка.
Разбитый, полный сомнений и вопросов, юноша уснул под утро, когда слуга принёс чистое бельё и воду. Весь дом, как огромный муравейник, был полон жизни и проблем, но его, Мортэуса, никто не трогал, и редко имя его соскальзывало с губ шаловливых служанок.
Глава 7
Со дня на день ожидали гостей: готовили изысканные и просторные комнаты в давно закрытой половине имения, планировали каждую минуту и каждое блюдо, чистили и вычищали господские костюмы, раскопали старые подарки родственников и выдвинули их на самые видные места. Лурк погряз в бумагах: радостных ответах приглашённых, редких вежливых отказах, формальных заказных и долговых, дружеских письмах, новостных корреспонденциях. Некогда было ему спуститься и проверить готовность дома, слуг, молодожёнов, но дверь его кабинета беспрестанно скрипела и хлопала. Вместо него в кухнях, в гостевых комнатах, библиотеке, конюшне появлялся Крёст и, цокая тростью, отдавал распоряжения. Слуги, уже привыкшие к тому, что брат господина самовольно хозяйничает, слушались его и старались поскорее выполнить его приказания, лишь бы избавиться от холодного блеска его монокля.
Мортэус поднялся только к обеду. Голова гудела, внутри так и не полегчало, и казалось, будто камень только утяжеляется. Он взглянул на бумаги, разбросанные по столу, на кресле, по полу и даже затесавшиеся под подушкой. Всё те же беглые строчки красовались на них, и всё те же выверенные и быстро наштрихованные рисунки оставались на своих местах.
Умывшись остывшей водой, Мортэус счастливо потянулся и помотал головой: на секунду ему почудилось, что он в лагере и скоро придёт приказ выступать. Зачёсывая мокрые волосы и разглядывая себя в зеркале, юноша мысленно спрашивал, какое же чудо сделало его капитаном, ведь, в сущности, он не владел ни военными умениями, ни мудрой тактикой. Целых четыре года обучения он штудировал историю Демении, имена великих полководцев и оттачивал строевой шаг. Попав на фронт, он удивился небритым солдатам, их грубым словам, тяжёлым болезням, временами голодному сну, ведь все рассказы о войне были так просты и безоблачны, что реальность не вязалась с ними. И он ждал, что далее война раскроет себя с лучшей стороны. И раскрыла. Мортэус испугался нахлынувшему в минуту нападения ужасу, о котором ни разу не упоминалось на страницах учебников, огромному количеству искалеченных тел и душ, жестокости лейтенантов и офицеров и никчёмности выученных уроков. Строевой шаг не помогал бить врагов, даты далёких сражений не вдохновляли мчаться в бой, даже имена не дарили уверенности и не прибавляли сил. Но всё, что нужно ему, уже было в его руках.
Быстрые капельки бежали по щекам, ещё свежим и упругим, но уже покрытым мужественной порослью. Рыжая прядь, мокрая, одинокая, упала на высокий лоб. Ласковые солнечные лучи бегали по лицу, и ясные глаза ловили их, блестя и сверкая в отражении.
Одевшись, Мортэус вызвал слугу, но никто не отозвался. Но, как только он решил справиться о завтраке на кухне, дверь открылась, и в спальню вошёл Лурк, подтянутый, в строгой одежде, с пенсне на носу и без трости. Отец, раскрывший было рот для приветствия, оглянул комнату и остолбенел.
- Что случилось? – спросил он, поражаясь количеству бумаг. – Почему такой ужасный беспорядок?
- Я спросил слугу, но все заняты, – извиняющимся голосом ответил сын, подобрав пару листов с пола.
Мужчина, взяв их из рук юноши, наставительно проговорил:
- Беспорядок в голове рождает беспорядок внешний. Сомнения необходимо разрешать в утверждения, а не зарываться в них, – он хлопнул Мортэуса по плечу и краем глаза заглянул в написанное. – Откуда у тебя эти бумаги?
Он не знал, можно ли рассказывать Лурку о торговце, передавшем работы матери, не знал, был ли отец в курсе пристрастий его жены. Возмущённый, почти ненавистный взгляд пронзил юношу.
- Кто тебе дал их?
- Что плохого в этих бумагах?
- «Что плохого» – спрашиваешь ты меня? Плохо всё, – слюна брызгала из старческого рта, пальцы нервически дрожали. – Так откуда они взялись?
- Отец, я расскажу тебе, если ты расскажешь мне.
Ощутив твёрдость и непреклонность воли сына, Лурк плюхнулся в кресло, не заметив под собой бумаги, вздохнул. Блёклые глаза перебегали от одного листка к другому то ли в просьбе о помощи, то ли в ужасе о воспоминаниях прошлого. Он долго молчал, касался рисунков и надписей, вздыхал и вдруг, всё ещё не обращая внимания на сына, зашевелил губами:
- Мария всегда была эксцентричной, и, когда я встретил её, не думал, что некоторые увлечения могут испортить жизнь. Мы были молоды: я часто уезжал, а она от скуки заинтересовалась запрещёнными знаниями, в том числе и алхимией, – плечи его опустились, он почесал лоб. – Я совсем случайно увидел на её столе записи, – отец взглянул на листы. – Сначала я думал, что будет достаточно закрыть дом для посторонних, что так никто не узнает о нашем секрете. Но секрет – полдела, ведь Мария не хотела ничего прекращать, и рождение Зорука ничего не поменяло: она постоянно запиралась в своей комнате, ночами что-то писала и читала крамольные книги.
Старик облизнул губы и положил бумаги на стол.
- Однажды она решила лечить маленького Зорука какой-то гадостью, и я взбесился. Конечно, об этом узнали родственники, они приезжали сюда, бились в закрытые ворота, жаловались и грозились, что предадут её и меня в руки властям. Нужно было что-то делать, – голос его становился всё глуше и суше, – и несколько месяцев я отослал Марию в монастырь. Чуда, к сожалению, не случилось: увлечение превратилось в страсть, я лишь мог смириться с этим. Там, мне так кажется, она завязала с кем-то дружбу: каждую неделю приходили длинные письма. И все об алхимии.
Мортэус сел рядом с отцом и взял его за руку.
- Я ничего этого не помню, отец, – шепнул он удивлённо.
- Не мудрено. Незадолго до твоего рождения Мария съездила в тот монастырь и по приезде отказалась от занятий алхимией. Она всю себя посвятила вам, хоть тогда я и думал, что она лукавит, – старик вздохнул и, пробежав глазами по разбросанным бумагам, продолжил: – И девять долгих лет Мария не открывала свой кабинет. Но в один день, когда мы давали званый ужин и много гостей прибыло праздновать моё назначение в военную палату министров, она погибла, совершив своё последний эксперимент.
Вздох дрожью прошёл по телу Лурка, на его глазах навернулись слёзы, но он смахнул их и, глядя на сына, сказал:
- Понимаешь, женщина, что цветок, – если не дарить ей тепла и внимания, она зачахнет, отрастит колючки и накопит в себе яда. Мне дорого пришлось заплатить за моё безразличие к Марии, но ты, пожалуйста, послушай старого дурака и не совершай его ошибок. Письмо, мелкий подарок, ласковое слово – и всё, что требует женщина, – слезливыми глазами взглянул на юношу отец. – Вот ты думаешь: «Я же люблю её, зачем лишний раз воздух сотрясать?» А ей обидно и боязно. Вот ты всё думал, ходил кругами и размышлял, а как чувствовала себя Эмилия? Неопределённо и одиноко.
- Что ты? Я же никогда… – попытался оправдаться Мортэус.
- Ты чувствуешь иначе, нежели она. Ты дал ей слово, но, когда исполнишь его, каким образом, что ты должен сделать перед тем, – ничего из этого ты не говоришь, а потому подвергаешь её риску, – Лурк обратил лицо к окну. – Я тоже молчал, ведь считал, что участь женщины – сидеть и ждать мужа, рожать детей и любить их. А Мария раз за разом окунала меня в чан с собственными заблуждениями. Сначала алхимия, потом истории о смелых рыцарях. Она много читала, и вся библиотека принадлежала ей, потому вместе с маленьким Зоруком, а потом с тобой, до ночи зачитывалась о путешествиях в дальние страны, о мудрых магах и великих королях, которых никогда не существовало.
Быстро приложив к щеке белый платок, отец продолжал сидеть полубоком и невидяще смотреть в окно.
- Что бы она ни делала, всё становилось манией, страстью, глубочайшей и роковой бездной. Простых историй было мало, и она сшила себе брюки; только представь женщину в мужской одежде – немыслимо! Но Марии было безразлично мнение окружающих, и тем более угрозы родственников. Она делала то, что хотела. И именно это погубило её.
Мортэус не дышал, погружённый в историю маминой жизни, словно другого, неизвестного ему человека. Он вздрогнул, услышав о её кончине, и порывисто поднялся. Сняв с носа пенсне, Лурк сжал его в руках и извиняющимся голосом проговорил:
- Я не понял этого вовремя: обязательно должно было случиться нечто, чтобы я осознал и ужаснулся собственной ошибке.
- Это не только твоя вина, но и её тоже, – приглушённо сказал юноша. – У мамы был выбор, и она наверняка знала, какими будут последствия. Иногда есть нечто вне наших сил.
Старик обратил к сыну вопросительный взгляд и водрузил пенсне на нос. Повернувшись к Лурку, юноша сминал, закусывал и поджимал губы, не зная, как выразить боль, поразившую правдой. Слёзы предательски собирались в уголках глаз и грозились вылиться наружу. Он упал на колени и, обняв отца в порыве чувств, проговорил:
- Ты ни в чём не виноват.
Спина Лурка тряслась и вздрагивала: спустя столько лет он наконец дал слабину и вывалил всё, что терзало и мучило его. Давно сдавивший комок молчания рассосался, и облегчение разлилось во всём теле. На секунду ему стало безразлично, скоро ли приедут гости, куда их определить, зачем устраивать пышную свадьбу. Он лишь ощущал, как грудь спокойно и полно вбирает воздух, не сдерживаемая более ничем.
- Ты столько лет говорил, что она уснула, пока читала, и мне думалось, что мама ушла в книгу. Но как… как на самом деле она умерла? – шёпотом спросил Мортэус.
Вытерев слёзы, отец положил сухую руку на плечо сыну и заговорил охрипшим голосом:
- Я не знаю. Никто не знает. Пока мы ужинали в зале, она была со всеми, мило шутила и сыпала комплиментами. Когда заиграли музыку, какое-то время Мария танцевала с братом, потом со мной, а после сказалась уставшей и просила позволения уйти в спальню. Служанка утверждала, что помогла ей вымыться и переодеться, оставила её читающей в постели.
- Но ведь её нашли в кабинете, – возразил Мортэус.
- Верно. Она была одета как на ужин, только волосы растреплены. В кабинете стоял плотный дым, как будто что-то в её зельях пошло не так.
- Это весьма странно, отец. Мне жаль, что всё так вышло, – юноша покачал головой.
Оглянув разбросанные бумаги, исписанные и изрисованные такой родной и такой чужой рукой, он поднялся. Горько было осознавать, что сохранившийся в голове прекрасный образ матери не совпадает с реальным противоречивым поведением Марии. Но его мудрости доставало, чтобы понимать простую вещь: никто не может быть равен одному. Даже Лурк, хваткий делец и коварный предприниматель, долгое время носил под жилетом тяжесть, чувствовал её непомерную горечь.
Юноша поцеловал отца в редкие волосы на макушке и принялся собирать бумаги. Рисунки и надписи более не выглядели чересчур роковыми и лживыми; они просто были. На некоторых появлялся один и тот же образ меча, нарисованный то быстрыми, то подробными штрихами; одинаковые монструозные лица под разными углами красовались под текстом, бледные, закрытые в чувстве стыда или злости. Зачем-то покинутая, какой она наверняка считала себя, женщина, жена военного, мать двух сыновей, искала волшебство и чудесную силу элексиров. Пыталась ли она заглушить одиночество, или была более веская причина читать запретные книги, общаться с гонимыми людьми и едва ли самой не стать гонимой? Мортэус не знал ответа и не был уверен, что ответ существовал.
Собрав бумаги, он завязал папку и бросил её в ящик, повернув ключ. Лурк, коснувшись высохших щёк, пробормотал:
- Не думаю, что была хоть единая возможность спасти Марию.
- Пожалуй, что так, – отозвался сын, положил ладонь на плечо старика.
- Скажи…
В дверь постучали. На пороге появилась хилая фигурка слуги-посыльного. Он откланялся Лурку, коротко кивнул Мортэусу и, являя свёрнутую втрое бумагу, сказал:
- Срочное письмо.
Господин пробежал взглядом размашистые строчки и, цокнув, поднялся. Буря в душе улеглась, и теперь пора было заняться делами. Его глаза блестели готовностью ко всему и вечной деловитостью.
- Их высокопревосходительства господа Тольц прибудут завтра утром, – в деланно холодном голосе слышалось недовольство и пренебрежение. – Прошу подготовить их спальни.
- Ваш брат, господин, уже распорядился: гостевые комнаты готовы принять любого уже сейчас, – кланяясь, ответил слуга.
- Восхитительно. Прошу поторопить Легду с меню, – Лурк дважды щёлкнул, отправляя посыльного к кухарке.
Мужичонка приложил к груди ладонь и удалился, хлопнув дверью. В спальне повисла тишина. Глядя на закрытый ящик, в котором теперь покоились исписанные листы, старик спросил:
- Скажи, откуда у тебя эти бумаги?
- На краю рыночной площади находится лавка с разноцветными окнами, – осторожно начал Мортэус. – Её хозяин любезно одолжил мне мамины работы.
Губы отца растянулись в улыбке.
- Что ж, теперь понимаю. Мария зазывала его к нам ещё в пору самой увлечённости алхимией, чтобы ей не нужно было далеко посылать за материалами, чтобы никто лишний вдруг не прознал, что ван Хельцы занимаются подсудными делами, – Лурк покачал головой. – Но что-то у него не заладилось, и долгое время он отказывался под различными предлогами. Лишь с началом войны он приехал сюда; думаю, боялся, что торговля пойдёт прахом, а здесь хоть какой-никакой, а благодетель имеется.
- И ты не стал прогонять его?
- Мне нет нужды избавляться от того, чья жизнь – сплошные гонения. Я дал ему место, обещанное ещё моей женой, и более не имею никакого отношения к тому, чем он занимается в своей лавке.
- Неужели у тебя не возникало интереса узнать, что делала мама и что продаёт торговец? – прошептал сын.
Бесцветные глаза обратились к молодому лицу, они искали на нём то ли понимания, то ли прощения за свою глупую, боязливую жизнь, то ли правду, скрытую для самого старика.
- Интерес, конечно, у меня был, но… – он замялся, опустив на мгновение глаза. – Знаешь, военные – люди передовые, и если не все, то многие смотрят на них и обязательно не преминут пожурить. Я не мог, ни за что не мог иметь какое-либо отношение к алхимии, и любое упоминание имени нашей семьи и этой злосчастной деятельности ни при каких условиях не должны встречаться вместе. Поэтому я сторонился интереса Марии и старался защитить её от враждебности окружающих.
Юноша прижался губами к отцовской макушке, подумав о горькой участи этого чрезвычайно сильного человека.
- Вернуть прошлого нам не удастся, но мы ещё можем сделать твоё будущее незабываемым, – отец обнял Мортэуса и направился к выходу, но остановился, вспомнив: – Как поживает чудесная Эмилия?
- У нас не было возможности увидеться.
- Понимаю: госпожа слишком суеверна. Это хорошо, – улыбнулся Лурк. – Будут ли готовы цветы к условленному дню?
- Непременно.
- Прекрасные новости. И прошу: не забудь привести костюмы в порядок – все будут смотреть на вас!
Старик скрылся за дверью. Мортэус, не в силах более находиться в душной, неестественно обнажённой комнате, оделся в прогулочный костюм и спустился в холл. У входа выставлены старые стулья, запакованные в чехлы, с резными ножками, с атласными и наново подбитыми подушками. На таком же, старомодном, пахнущем пылью и деревом, родовом диване восседал Крёст, сладостно наблюдающий за снующими слугами, перетаскивающими мебель, и служанками, с закатанными рукавами, в запачканных передниках. Он, казалось, упивался возможностью распоряжаться не в своём доме, чувством нужности и важности. Его зоркий монокль улавливал каждую грязную чёрточку, каждое неловкое движение прислуги, каждый криво поставленный стул. Незамедлительно длинный тонкий палец приказывал и повелительно отправлял нерасторопных в нужную сторону.
Мортэус промчался по холлу, не заметив ни намертво прилипший взгляд дяди, ни радостные и восхищённые слёзы няньки, ни охи и ахи хорошеньких служанок. Он вылетел с крыльца, пересёк придомовую площадку и, отвязав Лиландрия от ворот, вскочил на коня. Животное, недовольно всхрапнув о прерванном спокойствии, тряхнуло толстыми косами и понесло хозяина вперёд. Вперёд, по улицам, шумным, хаотично текущим, по рынку, галдящему ему в спину, по бедным районам, серым и сирым. В лицо хлестал ветер, грудь наполнялась свежим воздухом. Мелькающие дома сменились рядами пышных деревьев, колючих кустов и полями высокой травы. Направив коня в гущу зелени, Мортэус вдохнул, будто неземной, запах сочных листьев, полных жизни. Лиландрий больше не подёргивал головой в обиде на друга, а скакал, влекомый ветром, и топот копыт отдавался в сердце молодого мужчины. Он прижался к тёплой мокрой шее и закрыл глаза, жёсткие, пахнущие пылью и потом волосы касались его рук и щёк.
То широкая счастливая улыбка Зорука, то строгое лицо отца, то заботливое пошёптывание няньки, то прикосновение мягких пальцев матери возникали в голове. Образы и ощущения калейдоскопом кружились, разъединялись и соединялись в одновременно стройную и безобразную картинку. Пятнами проступали кровавые пейзажи войны, искалеченные, уставшие, мёртвые солдаты, по голове бежали мурашки, и он пытался отогнать ужасные образы, но ничего не выходило. Ему казалось неправильным праздновать и веселиться, цеплять на себя награды и пожимать руки, пока там были вынуждены подставлять себя под холод клинков, страдать и черстветь с каждым днём. Уехать на фронт, не выполнив обещанное, было бы несправедливым по отношению к Эмилии, к её доверию и любви. Горло сдавило слезами, он крепился, пытаясь проглотить их, избавиться от навалившейся тяжести. Но ничего не помогало. И слёзы, горячие, одинокие, словно земля из-под копыт коня, слетали с ресниц, падали на плечи, на влажную кожу Лиландрия, на колышущуюся траву.
Замедляя безумный бег, конь остановился посреди бесконечного зелёного моря и, отдыхая, топтался на месте. Опираясь о седло, с неимоверным усилием, будто противясь весу придавившего его камня, он выпрямился и, погладив спутанную гриву, вгляделся в горизонт. Прощающееся с сегодняшним днём солнце едва касалось далёких гор и нещадно выливало на небо, на пушистые беззаботные облака огонь. Медленно он плыл вместе с ветром, когда тот приклонял травы к ногам, и замирал, как только поле застывало, не потревоженное ничем, в ожидании грядущего.
Мортэус смотрел вдаль и мысленно спрашивал себя, сколько ещё ему предстоит пережить, сколько потрясающего – в самом ужасном и в самом прекрасном его значении – встретится на его пути. И пусть правда о матери, открывшаяся так внезапно, была горька, в душе он всё равно любит Марию, её игру на фортепиано, прикосновение нежных рук, вечернее чтение таинственным шёпотом. И пусть её образ остаётся неполным, словно недорисованный портрет, нежели уничтожит его и крохотные частички воспоминаний, связанные с мамой. Мортэусу же предстоит двигаться вперёд, мчаться навстречу собственному счастью и сметать преграды на пути к нему.
Глава 8
- Што фы! – краснея, возразил старший Тольц, круглолицый малый с подкрученными чёрными усиками. – Дорога исумительна!
Лурк, в строгом, идеально выглаженном костюме, с блистающим пенсне и деланной улыбкой приятности на лице, пожал гостям руки и предложил проводить их в спальни. Братья, похожие один на другого, но разного роста, шагали нога в ногу и одновременно кивали на замечания хозяина о древности родового замка ван Хельц. Одинаковый смех, скромный, будто стеснительный, глуповатый, выходил из их животов. Ширина груди увеличивалась с возрастом братьев, и количество наград, памятных украшений возрастало вместе с ними, потому даже казалось, что старший Тольц будто выгибался, чтобы бесчисленные ордена вдруг не переломили его.
- Фосхитительно! – выдыхая, наклонил голову старший Тольц при виде просторной спальни. – Фы чресфычайно люпесны!
Лурк почтительно поклонился и протянул ключ от спальни.
Хозяин продолжал распространяться об истории дома, но братья лишь делали вид, что слушают и с интересом разглядывают ещё прапрадедушкины шторы, сшитые умелыми руками прапрабабушки и вывешенные на сотую годовщину замка ван Хельц. Средний Тольц так же коротко поклонился и, забрав порученный ключ, удалился в комнату. Младший добавил наисладчайшую улыбку благодарности, какую только имел в своём арсенале, и исчез за дверью в спальню.
- Ну и гости, – пробормотал Лурк под нос, выходя коридором в холл.
Как обычно, слуги бегали от одной комнаты до другой, шуршали чистыми юбками и широкими праздничными брюками, локти их мелькали тут и там. Но сегодня суета была слишком тихой: женщины шептали, а не кричали через полдома, мужчины ходили на носках, а не на пятках.
- Неужели никак нельзя было обойтись без них? – набросился Крёст на брата, выходя из библиотеки.
- Что поделаешь? – извиняющимся тоном ответил Лурк. – Братья слишком приметные фигуры в правительстве.
- Кому ты выкупаешь билет наверх? Дети сами всё сделают и без нашей помощи. Не подтолкнуть нельзя – с этим соглашусь, но отправлять их туда, куда хотим мы, – нет, увольте, – хмыкнул Крёст, присаживаясь на зачехлённый диван.
Опустившись рядом, брат вздохнул и снял с носа пенсне. Веки его, уставшие, жёлтые, пронзённые венами, медленно опускались и без сил поднимались. Он пытался следить за снующими слугами, но ничего не выходило: бессонная ночь перед приездом гостей давала о себе знать. Крёст хлопнул его по плечу, как бы отпуская отдохнуть.
- Спасибо тебе, – пробормотал Лурк и шаркающим шагом поднялся по лестнице.
К вечеру подъехали дети сестры старших ван Хельц: дочь Луиза и сын Эстарадор. Матушка их отправилась на свет иной вскоре после родов, оставив малюток на руках отца-дипломата и неопытных нянек. Росли ребята в благополучии, необходимой строгости и без родительского внимания, держась только друг за друга. Впрочем, хмурый вид этих гостей, крепко сцепленные руки и некоторая отстранённость говорили сами за себя.
Крёст, встречая их сверканием монокля, вежливыми вопросами о дороге и кучкой расторопных слуг, шутил:
- Понимаете, ни в чём нельзя полагаться на других. Иначе положишься – уже и не встанешь.
Эстарадор сначала лишь улыбался, а потом и смех его, короткий, почти беззвучный, прорезался на секунду-другую. С холодной вежливостью Луиза кивала на прикосновения к руке, туго обтянутой в кремовую перчатку, разглядывала убранство комнат и коридоров, мысленно представляя себя хозяйкой дома.
Крёст проводил их до сдвоенной спальни, специально подготовленной для племянников. Брат с сестрой, не сговариваясь, в знак признательности кивнули и удалились, оставив старика в тихом коридоре.
- Добрый вечер! Что же хозяин не встречает дорогих гостей? – донеслось до его уха, когда Крёст закрыл дверь в гостевую половину замка.
На пороге, в пыльном дорожном пальто, с высокой шапкой, будто накренившейся на бок, в чёрных лакированных перчатках, распахнув руки то ли для объятия, то ли для громких аплодисментов, стоял Зорук. Из-за его широкой спины скромно выглядывал тёмный глаз молодой невестки и под прямым взглядом дяди тут же исчезал. Слуги с неподдельным счастьем раздевали гостей, принимали сумки и счищали следы долгой поездки.
- Что ж, все ли уже собрались, или мы самые первые? – обнимая дядю за плечи и жарко целуя его в обе щёки, басил Зорук.
- Ни то, ни другое. Гости ни за что не могут не приехать раньше и не посмотреть, как старики ван Хельц доживают свой век в огромном замке.
- Ожидаемо. Где ж отец? Почему после долгой разлуки я обязан ждать лишние минуты, чтобы увидеть его? – в шутку обижаясь, спросил племянник.
- Отдыхает: хлопоты и вечное нервное напряжение дают знать о себе. Лучше представь меня своей очаровательной знакомой.
Зорук улыбнулся, сверкнув белизной ровных зубов, и, взяв девушку за руку, подвёл её к дяде. Из-под полупрозрачной тёмно-фиолетовой накидки стрельнули бархатные глаза, обрамлённые густым веером ресниц, аккуратная головка наклонилась в знак приветствия, и серьги, длинные, золотые, с драгоценными камнями и с изящными рисунками на них, качнулись, зазвенев, будто весёлый ручей. Девушка приложила ко лбу запястье и коснулась им правого плеча.
- Таким движением стагайцы выражают уважение хозяину дома и желают ему долгой жизни, – пояснил Зорук.
Открыто глядя в глаза девушки, Крёст склонил голову и крепче сжал трость.
- Крёст ван Хельц, к Вашим услугам, – почтительно проговорил старик.
Захлопав глазами, девушка улыбнулась. Зорук, всё ещё касаясь ладони девушки, смотрел то на неё, то на дядю, ожидая его одобрения.
- Мгаза ещё не вполне знает наш язык, но многое понимает, – заминая неловкую паузу, проговорил он. – Что ж, куда определите дорогих гостей?
Низко поклонившись, слуги проводили приезжих на господскую половину. Спальня Зорука, просторная, будто разделённая ширмой на две комнаты, встретила хозяина прежним расположением мебели и оставленных вещей. Мужчина пропустил вперёд невесту, следом за ней – слуг и, скорее объясняя, нежели извиняясь за столь необычное поведение, сказал:
- Приходится же принимать все привычки народа, с которым живёшь.
Крёст не ответил, лишь сверкнул моноклем и удалился в собственную спальню.
Несмотря на приехавших, коридоры были чересчур тихи и спокойны, будто все вдруг решили выбраться в город.
Вечером гости, кто выспался после долгой и утомительной дороги, кто только-только распаковал сумки, собрались в столовой. Накрывали в половину силы: усадили всех за одну сторону, подавали традиционные деменийские блюда – жареные цыплята, похлёбка четырёх хлебов, мелко нарубленные овощи, завёрнутые в свежие листы салата, выдержанные десятилетиями вина. После долгой густой тишины в доме ван Хельц наконец слышались забавные истории о прошлом и настоящем и счастливый, запитый крепким напитком смех.
- Что же отец, неужели ему нездоровится? – шёпотом спросил Зорук у дяди, пока средний Тольц с набитым цыплёнком ртом рассказывал рядовой случай из жизни правительственного человека.
Крёст, резким движением отрезая кусочки, скрипя ножом по тарелке, ответил:
- Сказал, что не может не появиться за ужином, но несколько позже положенного.
И верно: Лурк спустился к гостям, когда не только братья, но и дети сестры изрядно захмелели. Раздались оглушительные аплодисменты безо всякой на то причины, которые, однако же, заставили хозяина покраснеть. Он с жаром пожал руку Эстарадору и легко поцеловал перчатку Луизы, обменялся кивками с Тольцами и, увидев улыбающееся лицо сына, расплакался.
Погрузив внезапно ссохшегося старика в объятия, Зорук смеялся и целовал его в седую макушку. Гости разом подняли бокалы, давно ожидающие очередного тоста, и провозгласили:
- За хозяина!
Тёмно-красное вино махом исчезло, и послышался громкий дрязг: старший Тольц в пылу чувств разбил бокал об пол. За ним последовали остальные, и Крёст с Лурком мысленно радовались, что посуда была не родовая, а купленная задёшево.
Хозяина усадили за высокий стул, налили в только что принесённый бокал крепкого напитка, положили на сухие колени белоснежное полотенце и придвинули полную яств тарелку. Гости продолжали разговаривать, хотя больше делали вид, что со вниманием слушают друг друга: Луиза бросала равнодушные взгляды на болтающего и открывала широкий рот для закусок, братья Тольц перебивали друг друга, пытаясь рассказывать сразу несколько не связанных между собой историй, робкая Мгаза на секунду поднимала глаза и переводила их на улыбчивое лицо жениха, чтобы снова опустить густые веера и замереть.
Лишь старики беспрестанно любовались Зоруком, преобразившимся в статного мужчину, хоть и далёкого от войны, но всё же твёрдого и уверенного в себе. В самой тёмной глубине души они сравнивали его с Мортэусом и удивлялись, насколько различными могут быть люди в одной семье.
- Неужели этот негодник до сих пор спит? – игриво возмущался Зорук, будто угадывая мысли отца. – Почему же ему не выйти и не приветствовать гостей?
Лурк слабо улыбнулся, заметив любопытные сверкающие взгляды ужинающих, и хотел было произнести несколько уклончиво-извиняющихся слов, как его перебил Крёст, с холодным расчётом разделывающий цыплёнка:
- Молодой господин никак не поймёт, что кроме его, мальчишеских, дел существуют более важные, более взрослые.
Зорук, похлопывая дядю по плечу, смеялся и искренне недоумевал о причине изменения их отношений.
- Фам следует пыть снисходительнее к челофеку, пофернуфшему ход фойны, – заплетающимся языком проговорил старший Тольц. Братья, краснолицые, довольные и уверенные в собственной правоте, кивали.
- Не могу не поблагодарить за столь учтивое напоминание, – глядя на пьяные лица гостей, начал Крёст, – но я предпочитаю строить отношения на личных выводах, а не на слухах, выхваченных где-то в закоулке. Наверняка вам не должно быть неизвестно, что у каждого есть несколько личин и в разных случаях мы надеваем одну из них.
Луиза впервые за ужин одобрительно покачала головой и долго ещё не спускала взгляда со старика. Румяные братья более не имели ни основания, ни слов для ответа и молча допивали вино. Лурк чувствовал, что первый совместный ужин мог быть душевным и, если не сказать точнее, сближающим, но упрямые воззрения брата сбили всех с толку.
Часы пробили одиннадцать, когда гости начали расходиться по спальням. Их пьяный пыл утих – ни один радостный возглас не донёсся с лестницы.
- Что на тебя нашло? – зашипел Лурк, как только хлопнула дверь в гостевую половину дома.
- Прошу прощения, но я в собственном доме и имею право выражать личное мнение, – резко ответил Крёст, бросая на стол полотенце. – А ты, если не сумел воспитать сына, то принимай должное и терпи.
- Не могу сказать, что мой сын – недоросль, круглый болван и лентяй. К чему этот яд?
Мгаза незаметно для всех коснулась локтя жениха и, делая вид, что её здесь нет, задерживала дыхание. Улыбаясь, Зорук наблюдал за стариками и, будто находя в этом удовольствие, хватал каждое их слово.
- Ты никогда не видишь дальше собственного носа! – выпалил Крёст. – И продолжаешь баловать его: имение переписал, все капиталы на нём, свадьбу пышную устраиваешь. А он что дал тебе взамен? – он фыркнул и, взяв трость, поднялся.
- Я никогда не просил ничего взамен, – прошипел Лурк.
- Нечего и удивляться: лишь дурак может породить дурака.
Лицо младшего брата побледнело, губы затряслись, в глазах показались слёзы. Он собрался с силами, чтобы ответить Крёсту, но, скомкав в руках полотенце, так и не нашёл нужных слов.
- Неразумная цель руководит тобой, дядя, если ж ты взялся выступить против, – негромко, но твёрдо сказал Зорук.
Не ответив и даже не взглянув на оставшихся за столом, Крёст удалился. Большая тёплая ладонь легла на хлипкое плечо старика.
- Прости его, отец: не каждому возможно понять, что он чувствует, оттого и остёр его язык. Дядя привык на всё смотреть с чиновничьей стороны: ты – мне, и я – тебе.
- Чёрт бы побрал этого кощея, – шёпотом проговорил Лурк.
- Дети же всегда будут в неоплатном долгу перед родителями, и единственная возможность вернуть его – самому воспитать достойных детей. Ни я, ни Мортэус не должны тебе ничего, но мы должны будем нашим детям, твоим внукам, – Зорук украдкой взглянул на невесту. – А потому предъявлять счета и требовать оплаты – мелочно и жестоко.
Полные слёз старческие глаза поднялись на сына, и неуверенная улыбка скользнула по лицу отца. Морщинистые пальцы всё ещё теребили края салфетки, и несколько тонких ниток вырвались из общего полотна. В груди щемило от несправедливости и сомнения: хотелось, чтобы все тревоги, бессонные ночи покрылись уважением, безмерной заботой, но чувствовалось, что эгоистично требовать чего-то от родного, но всё же другого человека. Лурк слабо всхлипнул.
Дверь в столовую распахнулась, и на пороге появился Мортэус. Увидев поникшую спину отца, он даже не заметил, что кто-то ещё находился в зале, и подошёл к старику.
- Ох, отец, что случилось?
- Ничего, ничего, – бегло утерев слёзы, ответил мужчина и пожал молодую руку.
- Как «ничего»? Я слышал: что-то разбилось и кто-то кричал. Где гости?
- Что ж, мы уже за гостей не сойдём? – улыбнувшись, задорно спросил Зорук.
Услышав знакомый голос, Мортэус обратил на сидящих внимание и растерялся. Перед ним находился брат, которого он не видел много лет, но не таким тот запомнился ему, и юноша не знал, что сказать, как приветствовать. Видя замешательство брата, Зорук поднялся и, подойдя к нему, крепко обнял Мортэуса.
- Здравствуй, – выдохнул юноша, с чувством похлопывая брата по спине.
- Совсем уже взрослый, – Зорук рассматривал острые и прямые черты возмужавшего, но всё же юного лица и улыбался. – Вот он, отец, виновник всех твоих радостей и печалей.
- Ну, полно болтать, – ворчливо отмахнулся Лурк, наблюдая за сыновьями. – Можно подумать, ты никогда мне не доставлял проблем.
- И ещё больше счастья!
- Спорный вопрос, – рассмеялся Мортэус.
Смех его, разрешившийся от пут смятения, свободный и чистый, разлетелся по столовой, и всем стало необыкновенно легко.
Прекрасная невеста, которую юноша заметил не сразу, поднесла к подбородку кулак и приложила его к щеке.
- Мгаза считает тебя удачливым и желает, чтобы удача твоя приумножалась, – пояснил Зорук.
- Благодарю, – кивнул Мортэус и присел рядом с отцом на пустующей половине.
Лурк не стал объяснять сыну причину его родительских слёз, но лишь рассказал, почему разбили бокалы и как чудесно прошёл ужин. Слуги незаметно убирали ненужные приборы со стола, заменяли догорающие свечи и подставляли новые закуски, к которым уже никто не притрагивался.
- Но почему меня не пригласили к ужину? – расстроенно спросил Мортэус, проведший всю ночь в изучении записок матери и спавший полдня.
- Брат господина не велел будить Вас, – робко отозвался слуга, поднёсший одну свечу к другой.
- Как? Почему не спросили меня? – возмутился Лурк.
Слуга опустил глаза в пол и, пожав плечами, удалился. Сидящие молча проследили за ним и обменялись удивлёнными взглядами.
- Что ж, тогда за завтраком ты просто обязан быть, – заключил Зорук, подмигнув брату. – Ведь ты ещё не познакомился с чудеснейшими гостями, которые прибыли специально ради твоей свадьбы и твоей карьеры.
Старик одёрнул сына:
- Не болтай глупостей! Все гости важны в равной степени.
- Я не говорил, что они неважны, но сказал, что все умилительны и изумительны. Интересно, заявится ли бабка Сталья с тремя дочерьми?
- Будто их кто-то приглашал! – в сердцах выпалил Лурк. – Таким свиньям не позволю топтать мои лилии и есть с одного со мной стола!
Зорук, придерживая руками живот, расхохотался:
- Приглашения твоего никто не ждёт, а позволения тем более!
- Заявятся – прогоню вон со двора, – скрипнул старик зубами.
Мужчины засмеялись.
Лица их, освещённые пламенем догорающих свечей, становились расслабленными, всё реже пробегала тень неудовольствия и печали. Губы рассказывали истории, изредка замирая на полуслове, улыбались и продолжали вести беседы. Красноречиво поблёскивали глаза о долгой разлуке, о тяжёлом ожидании встреч и о мимолётной радости разговора. Прикосновения, сначала скупые, более того, осторожные, становились теплее, приветливее и душевнее. Когда слова закончились, остались только чувства.
Ночь давно погрузила город в сон, и даже беспокойный Лиландрий, оставленный по прихоти дяди за воротами, крепко заснул. Тихо-тихо по улицам прохаживалась караульная стража, сверкая шлемами. И звёзды, как безмолвные хранители, мелькали в бесконечной вышине, нашёптывали спящим яркие сновидения и дарили надежду на будущее. Лишь трое в зале, склонив головы, сидели под слабой свечой и наслаждались присутствием друг друга.
Глава 9
Повязав на шею платок, Мортэус вздохнул. Его смущал чересчур напыщенный вид, создаваемый заказанными специально к торжеству костюмами. Плечи выглядели широкими, талия неимоверно сузилась, словно у крохотной куколки, позади болтался длинный, слегка приподнятый хвост фрака. Шёлковый платок, одновременно приятный к телу и раздражающий, удушающий. Юноша ослабил его хватку, но легче не становилось: тяжесть не исчезала, а ткань топорщилась, и сбоку он был похож на нахохлившегося петуха.
В дверь осторожно постучали: слуга внёс в комнату только что прибывшие заказанные туфли и пачку писем. Мортэус, содрав с шеи платок, задвинул коробки с обувью под туалетный столик и, откинув хвост фрака, присел. В нескольких открытках пришли поздравления с будущей свадьбой и горькие извинения о том, что невозможно посетить город в столь смутное время. Виновник торжества нисколько не обиделся, узнав, что многие из тех, кого он не хотел видеть на свадьбе, не приедут и лично не поздравят его.
Одно письмо отправлено с фронта: лейтенант фон Голль спешной рукой информировал о спокойствии врага и усталости солдат, просил вернуться поскорее. Второе письмо, украшенное карминным сургучом и гербовым рисунком, добиралось из столицы целую неделю и, возможно, уже не имело важности. Под ним лежало третье письмо, завёрнутое в красную обёртку срочности.
«Дорогой капитан ван Хельц!
Пишу в скорой надобности и осторожной важности. Награждение отменено, и торжество отложено в связи с растущей опасностью в поселении Смега, расположенного восточнее Мирренейских полей. Необходимо реформирование отрядов, а посему вызываю Вас прибыть на фронт не позднее чем через пять дней после получения сего письма.
Прошу глубочайшего извинения и помощи
Ваш генерал М.»
Отложив письмо, он вздохнул. Случилось именно то, чего он боялся: как назойливый червячок, мысль о враге и непрекращавшейся войне точила его изнутри, пусть и скрываемая под тонной уверений. Пульсировала мышца на лбу. Лёгкие наполнялись воздухом и не могли надышаться. В уголках глаз появились крохотные блестящие слёзы.
Сняв давящий во всех местах фрак, Мортэус отправился к отцу. Постучал и, не дождавшись ответа, зашёл в кабинет.
- Сегодня же свадьба, а завтра я ухожу на фронт, – рубанул он, бросив на стол письмо генерала.
Лурк, с изумлением глядя на него поверх пенсне, отложил свои бумаги и бегло изучил написанное. Он вздрогнул и, внимательно разглядывая сурово-взволнованное лицо сына, поднялся.
- Хорошо, – кивнул он. – Хорошо, мы сделаем так, как нужно. Отправь к Эмилии – пусть готовится.
Мортэус сжал челюсти и, мысленно негодуя на себя за поспешность, обнял отца. Хотелось от всего сердца поблагодарить этого клонящегося день от дня к земле, но всё ещё стойкого и бойкого старика; хотелось вырвать сердце в знак бесконечной признательности и любви. Но смог он только прижаться горячими губами к морщинистому лбу.
Отослав слугу с тревожной запиской, Мортэус, содрав узкие брюки и стягивающую кожу рубашку, переоделся в дорожный костюм, отложил форму офицера, в которой приехал в родной город, и выложил на кровати несколько пар сменного белья. Возвращался он налегке, а ехать на фронт приходилось со знанием и страхом будущего. И бедной Эмилии снова придётся ожидать, волноваться и мучиться догадками о благополучии возлюбленного.
Справившись о чистке сапог, он послал очередного мальчонку с просьбой в местную церковь. Пусть и не все приехавшие станут свидетелями их венчания, но его это ничуть не заботило: прежде мелких и недалёких людей – Бог. Мортэус присел за столик, ощущая напряжение в плечах и шее, и, помяв их, уставился на своё отражение. Тысячи людей ожидали его у границ, сомневались, боялись и поддерживали остатки надежды, дотлевающей в груди, а он не может, дав слово, нарушить его и подорвать доверие милой невесты. Да, где-то под глухим селением скоро прольется кровь, и, возможно, он падёт вместе с солдатами, тогда прекрасные мечты превратятся в прах и пепел – не останется ничего. Но его мечты на секунду представлялись крошечными в сравнении с судьбой всей Демении, мечтами всех её жителей. И он не мог решить, как поступить, чем пренебречь, что предпочесть.
Вернулся посыльный от Эмилии и, неловко кланяясь, протянул записку. Девушка чрезвычайно встревожена, но «с молитвой и благословением матушки» готова принять предложенное судьбой. Чувствуя давление в горле, Мортэус читал слова, выведенные нежной и заботливой рукой, боясь подумать о чём-либо ужасно неотвратимом.
- Что ж случилось? – спросил Зорук, войдя в комнату без стука. – Неужели генерал не в курсе твоей свадьбы?
- Не знаю, но дело вовсе не в этом, а в том, что мне необходимо быть там, – едва не плача, говорил Мортэус, принимаясь расшагивать из стороны в сторону.
- Смешной человек ты, брат! Умереть всегда успеешь, а с женой побыть – факт спорный.
Он пропустил вперёд себя Мгазу, в тёмных одеждах, с теми же звенящими от каждого движения серьгами, золотыми браслетами, овивающими руки и ноги, как змеи. Ловким движением она коснулась мочки уха, присела, дотрагиваясь до ковра, и тут же поднялась, чувствуя удивлённый взгляд Мортэуса.
- Мгаза желает счастья тебе и твоей невесте, – объяснил Зорук, закрывая за собой дверь. – Она не сможет пойти в церковь: у стагайцев не принято посещать чужеверные здания.
- Благодарю тебя от всей души, – протянул к ней руки Мортэус, но девушка отстранилась, опустив в пол тёмные глаза. – Прошу прощения.
Зорук перехватил его ладонь и сел вместе с братом на край кровати. Он похлопал его по плечу и тихо начал:
- Ты же понимаешь, что может с тобой произойти там? Возможно, пройдёт несколько лет, когда ты вернёшься обратно, а возможно, вовсе не окажешься здесь.
- Понимаю, но долг зовёт, и мне следует последовать его зову, – слабо произнёс Мортэус, опустив голову.
- Успеется. Лучше бы тебе снять эти солдафонские одежды и нарядиться к венчанию. А долг будет звать тебя вечно: война, дом, капитал, но, пойми, женщины не зовут, но ждут. Долго ждут, – он бросил быстрый взгляд на скромную Мгазу. – И в один день им надоедает ждать тебя, с орденами, толстыми сумками и тремя замками. Они уходят, а ты, как ни смешно, остаёшься ни с чем. Потрать сегодняшний день на неё, а не на кучу старого тряпья, замызганного коня и бесполезные сомнения.
Мортэус поднялся, чувствуя правдивую горечь слов. Он крепко сжал плечо брата и, улыбнувшись, сказал:
- Пожалуй, ты прав. Я, как обычно, витаю в облаках.
- Вот и правильно. Спускайся с небес на землю и подари ей восхитительный день! – Зорук счастливо рассмеялся, прижимая брата к себе.
Они удалились, оставив Мортэуса. Он посмотрел на офицерский наряд, белый с красным подкладом, золотыми пуговицами и эполетами, бросил взгляд на своё отражение в зеркале и, поразмыслив над словами брата, решил, что лучшего момента не представится. Набросив поверх шёлковой рубахи китель, юноша почувствовал себя куда лучше прежнего, увереннее и определеннее. Отблагодарив слугу за сапоги, он завершил туалет офицерской фуражкой, повернув козырёк слегка в бок.
Он попросил подготовить Лиландрия, надеть на него торжественное седло и вывести во двор. Конюх хотел было возразить, защититься приказами Крёста, но, увидев решительное лицо молодого господина, замолк и послушно отправился к коню.
- Милый мой мальчик! – встретил Лурк вновь вошедшего в кабинет сына. – Гости уже оповещены, через час прибудут все в церковь. Я в волнении за тебя!
Он сжал крепкую сыновью руку и, поджав губы, кивнул. Отвернувшись, старик поспешно принялся убирать со стола бумаги, отправляя их в надлежащие папки, двигать чернильницу и перья, громко и резко вздыхать, почти бесшумно выдыхать.
- Я так долго ждал этого дня, – и грусть, и радость слышались в голосе отца. – Я так боялся и так ждал его. И я понимаю, как тяжело тебе уезжать, почти не побыв с дорогой Эмилией, но целиком поддерживаю твоё мужество.
Измождённый, но при этом дарующий лёгкость вздох послышался в комнате.
Бумаги уложены, папки расставлены по местам, на столе чистота, и ни единое чернильное пятно не красуется на нём. Лурк, повязав платок, набросил бордовый фрак с чёрным воротником и вложил в карман пенсне. Мужчины вышли из кабинета.
- Этот фрак твоя матушка сшила на празднование победы, – гордо говорил отец, поглаживая нагрудный карман. – Мне чрезвычайно нравился мой сержантский китель с длинными полами, но война позади, и надевать его было неприлично. Потому Мария решилась попробовать себя в качестве швеи: увы, но это – единственная вещь, сшитая её руками. Всё остальное она лишь выкраивала и отдавала служанкам.
- Великолепный фрак, – похвалил Мортэус, делая вид, что стряхивает с плеча пылинку.
В коридорах и холле сновали слуги с различными просьбами гостей, приказами кухарки и Крёста. Волнение, въевшееся в воздух, металось от одного к другому, передавалось соприкосновением, взглядами.
Пышущий силой и нетерпением Лиландрий стоял у крыльца, дожидаясь господина. Увидев выходящих из дверей, он счастливо заржал и потянулся к Мортэусу, проведшему рукой по расчёсанной гриве. Лурк махнул забравшемуся на коня сыну и проговорил:
- До встречи!
Юноша погнал со двора. На улицах было непривычно тихо: не слышались разговоры любопытных женщин, не стучали топоры, разрубающие мясные туши и поленья, не кричали торговцы, зазывая покупателей. Словно каждый житель городка узнал, что враг не дремлет, и почувствовал смятение и глубокое желание помочь солдатам на фронте. Он смотрел в окна, но они молча взирали на него темнотой. Поздоровался с одиноким прохожим – тишина была ему ответом. Гнилые, полные торгового мусора прилавки встречали печальным видом. Высокие сизо-зелёные горы в молчании замыкали город в плотный кокон.
Витражная дверь алхимической лавки была приоткрыта, будто приглашала в последний раз взглянуть на разнообразные товары и запомнить их чарующую притягательность. Мортэус осторожно толкнул дверь и зашёл внутрь. Не величие и притягательность блестели, красовались, зазывали с полок, но уныние и сиротливость. Ни одна корочка, расписанная золотом и серебром, ни один хрустящий свиток, таящий бесценное древнее знание, ни склянка с каплей оставшегося напитка, ни переливающийся миллионами цветов камень – ничто не лежало более на стеллажах. На секунду юноше показалось, что та встреча с торговцем была плодом его воспалённого воображения, но, услышав шорох, исходящий из задней комнаты, он подсобрался и прочистил горло.
Дверь слегка отодвинулась, и в щели показался испуганный глаз мужчины.
- Прошу извинить, господин, но я не имею возможности помочь Вам, – торопливым шёпотом проговорил он, однако двери не закрыл, продолжая смотреть на Мортэуса.
- Что случилось? Неужели Вас гонят власти?
Торговец расширил щель и нетерпеливым, нервическим движением предложил войти.
От подтянутого мужчины, аккуратно одетого, радушного торговца не осталось и следа: побитый жизнью, жестоко обделённый судьбой человек стоял перед юношей. Он неловко прикрывал простое платье, видимо, последним приличным жилетом и стыдливо бросал взгляды на остатки товаров, сваленных в единственный или последний сундук.
- Нет, не власти гонят меня, а война, – потирая шею, проговорил торговец, – что вдвойне страшнее и втройне сильнее бьёт по кошельку.
Мортэусу показалось, что алхимик уже не первый раз оказывается в подобной ситуации, что он давно смирился с этим и готов нести тяжкое испытание гонимого отовсюду человека. Его смущение увеличилось оттого, что перед ним снова, как несколько лет назад, стоит один из рода ван Хельц и наблюдает упадок былой красоты.
- Быть может, Вы перейдёте на службу в мой дом?
- Нет, господин, – краснея, ответил торговец. – Я знаю, что ожидает Вас в ближайшем будущем, и не желаю расстраивать его ещё больше. К тому же не стоит раздражать иных, кому не дано понять прелести великой науки.
Юноша кивнул, принимая решение мужчины как окончательное. Их скорбные взгляды падали то на пустые столы, то на хаотичную кучу в сундуке, то друг на друга.
- Поедемте со мной на фронт, – вдруг предложил Мортэус.
- Благодарю, но я вынужден отправиться вслед за моими товарами, бороздящими сейчас море, – поклонился торговец, прикрываясь жилетом. – Необходимо выехать в путь раньше, чем бедность сожрёт ещё одну страну. А здесь мне уже нечего делать.
- Что ж, Ваша правда. Но помните, что в этом городе для Вас всегда есть место.
Выдавив из себя улыбку, торговец тут же стёр её и шумно вздохнул. Он, будто вспомнив о чём-то, отвернулся к сундуку и, порывшись, протянул юноше склянку с изумрудной жидкостью, в которой плавали крошечные золотые точки.
- Я требовал бумаги Вашей матери себе, но, думаю, был не прав, а потому забудемте об этом. Прошу Вас, это скромный подарок на память, – прошептал торговец. – В час нужды эликсир поддержит физические силы, но не стоит злоупотреблять его действием: лишь две капли в день, не более.
Разглядывая кружащие и плавно устилающие дно бутылки золотистки, Мортэус сомневался, принимать ли подарок или отказаться. Успокаивающая зелень напомнила ему о матери, бросившейся в омут запрещённого учения, и вселила уверенность, быстро распространившуюся по всему телу.
- Благодарю, – сказал юноша, пряча напиток в кармане. – Но мне нечего дать Вам взамен.
- Мне ничего не требуется: достаточно того, что я встретил Вас.
Торговец внимательно вглядывался в лицо Мортэуса, будто пытался найти в нём что-то давно и горячо знакомое, и, не найдя его, вздохнул.
- Тогда прощайте, и пусть нам доведётся встретиться снова, – бросил молодой господин, выходя из комнаты.
Мужчина что-то пробормотал, но не двинулся с места, чтобы проводить посетителя.
Спешно покинув лавку, Мортэус сел на коня и двинулся по улицам к церкви. Ничто не изменилось за то время, пока он разговаривал с торговцем, только смятение и тревога упрочивали своё положение в дальних уголках души.
Бело-зелёные изгороди показались впереди. Над ними возвышалась острая крыша, увенчанная выкрашенным в белый цвет деревянным крестом. За живой стеной шли ровные песчаные дорожки, прорезающие сочные, ровно подстриженные полянки. Спешившись, Мортэус привязал Лиландрия к изгороди, похлопал старого товарища по спине и, как бы прощаясь, улыбнулся. Конь, обнюхав пышные бутоны белоснежных роз, брезгливо фыркнул и наклонился к короткой траве.
Деревянная дверь, легко поддавшись, скрипнула, и в лицо выстрелил запах жжённых свечей, солёных слёз со слабыми металлическими нотками. Мортэус прошёл между лавок, сняв с головы фуражку, и, присев у лестницы, ведущей к огромному кресту, помолился. Короткое мгновение ему казалось, что слова его, звучащие то ли в голове, то ли в груди – если вообще звучащие, были притворными, будто бездумно прочитанными из книги. Но, взглянув в скорбные глаза страдающего полубога, он подумал, что молитва никогда не может быть лживой и неискренней.
- В столь смутный час нам не стоит прекращать помнить о Боге, – послышался мягкий голос. – Даже далёким от Него требуется и прощение, и поддержка, и любовь.
- Святой отец, – прошептал Мортэус, целуя перстень с крестом на руке священника.
- Я получил вашу записку, – он, отойдя от юноши, сложил руки в смиренном жесте, – и сомнения поселились во мне. Церковью установлено, что люди, некогда принявшие веру и крещённые по обычаю, но не исполняющие свои христианские обязанности, должны быть отстранены от церкви.
Мортэус вгляделся в равнодушное лицо священника, его неглубокие морщины, появившееся всего несколько лет назад вокруг теряющих изначальный цвет мутных глаз.
- Прошу прощения, но пять лет, что меня не было в городе…
- Да, конечно, вы исполняли обязанности на фронте, – перебил его святой отец, – и на фронте при ваших отрядах всегда находится священник, которому вы можете причаститься. Но не забывайте, что вернулись вы более двух недель назад и ни разу не посетили родную церковь.
Мужчина поднялся по лестнице, подошёл к столу, на котором располагались книги Священного Писания, венчальные уборы и чаша с вином.
- Предположим, что вы честны в помыслах и неоднократно причащались, – длинными пальцами с ровными вычищенными ногтями священник открыл Ветхий Завет. – Но, принимая в расчёт располагаемые мною известия о сношении вашей матушки с алхимическим обществом, я всё ещё не могу ни допустить вас к священнодействиям, ни провести обряд венчания, – делая особое ударение на последних словах, он осторожно коснулся страниц и опустил ресницы.
- Ох, «известия»? – глубоко дыша, переспросил Мортэус. Он смотрел то на преспокойное лицо священника, то на пустые лавки, то на сочащуюся рану под ребром полубога. – Кто принёс такие известия?
- Богу известно.
- Если Ему известно это, значит, Ему известно и другое, – повышая голос, говорил юноша, – «Не всякому слову верь», – написано у вас под рукой. «Известия» должны скрепляться подтверждением.
Священник как-то чересчур спокойно и умиротворённо улыбнулся, сложив пальцы в замок. Медленно обойдя стол, он взглянул на юношу сверху вниз и вынул из кармана, спрятанного в складках одежды, исписанные листы. Перед глазами показались быстрые строки и рисунки, выведенные родной рукой.
- Прошу вас. Клевета ныне не в чести.
Мортэус поднялся на две ступени, но, чувствуя сильное волнение, не смог даже пристальнее взглянуть на бумаги. Он отступил и, едва держась на ногах, сел на лавку.
- Что же делать? Разве никак не возможно снискать прощения?
- К счастью, не вы совершили столь ужасное духовное преступление, и я могу предотвратить ваше наказание.
- Что для этого требуется? – Мортэус с надеждой поднял голову.
- Вы отправитесь на фронт сегодня же, и я восстановлю погубленное имя ван Хельц.
Юноша оторопел и, не находя нужных слов, беспомощно открывал и закрывал рот. Внутри клокотала злость, сердце рвалось на кусочки, обливаясь кровью. Он хватался за сидение, за подлокотник, сжимал ткань на коленях, обнимал себя за плечи, но священник оставался холоден и безучастен к судьбе молодого человека.
- Вы говорите что-то не то, – подскочил он. – Вам должно предложить мне молитву, пожертвование, но никак не смерть, – запинаясь, выпаливал Мортэус, поднимаясь по лестнице. – Ничто не будет восстановлено, а наоборот, погублено. Вам, верно, заплатили, чтобы вы сообщили мне такую гнусность, – и заплатили хорошо, раз вы бессердечно посылаете меня на гибель.
Священник молчал, пытаясь держать себя в руках, и только в глазах его мелькнуло нечто, подобное страху.
- Что ж, церковь против меня в такой день, но, видно, так оно должно случиться, – прошептал Мортэус, близко стоя к святому отцу. – Не нужно мне ни ваше одобрение, ни венчание. Если Богу угодно соединить наши души, то Он сделает это и без вашей помощи.
Поддаваясь бушующей внутри стихии, юноша схватил исписанные листы и золотые кольца, лежащие внутри венчальных корон. Священник не успел вымолвить ни слова, как след мирянина простыл, дверь церкви захлопнулась.
Лиландрий фыркал, пытаясь обгладывать цветущие изгороди, и сплёвывал в траву жёваную ткань. Спрятав бумаги во внутреннем нагрудном кармане, Мортэус подошёл к коню и провёл рукой по гриве. Он снова, как и до разговора с братом, чувствовал себя преступником, не могущим не совершить преступления. Где-то в области горла давило и просилось выйти наружу, но он сглотнул, и на пару минут стало легче. Разглядывая два тоненьких обруча, Мортэус думал, что только что совершил нечто ужасное, обернуть вспять которое ни за что не выйдет, что своим опрометчивым поступком подвёл Эмилию, отца и брата. Кольца молчали, сверкая в дневном свете.
Он взобрался на коня и быстрым галопом повёл его по улицам.
Белёный домик, окружённый цветами. Юноша постучался, и дверь незамедлительно открылась. На пороге стояла Эмилия, в белом длинном платье с изящными кружевами, в крохотных белых туфельках, едва-едва показывающихся из-под многочисленных юбок, с тонкой ниткой жемчуга на шее, с недавно срезанными лилиями в волосах. Возбуждённое счастьем лицо потускнело, и тень волнения легла на него. Позади девушки показалась старушка в тёмно-синем бархатном платье.
- Мортэус, – шепнула, почти выдохнула, Эмилия.
Отодвинув её с прохода, он вошёл в дом и поклонился женщине.
- Здравствуй, дорогая моя, – начал он, коснувшись нежной кожи девушки. – Трудности сваливаются на меня одна за другой, но я готов, слышишь? готов преодолеть их, чего бы то ни стоило.
Он поймал удивлённо-настороженный взгляд старушки, прижавшей руки к груди, и кивнул в знак подтверждения собственных слов.
- Война разделяет людей, заставляет их забывать друг друга, – сухо проговорила она.
- Увы, но не только война способна на такое, – Мортэус присел, всё ещё держа Эмилию за руку. – Церковь более не признаёт меня как своего.
Мать ахнула, глаза её увлажнились. Держась трясущимися руками о стол, она опустилась и замерла в неловкой позе. Девушка, боясь пошевелиться, едва дышала: грудь её прерывисто поднималась и опускалась.
- Почему? – проговорила женщина дрожащими губами.
- Какая глупость! – Мортэус вскочил и заходил по комнате. – За ошибки родителей не должно расплачиваться детям, тем более кровью. За клевету, за мзду и за отстранение мы, Эмилия, должны платить нашим счастьем!
Не видя перед собой ничего, девушка села на место юноши и склонила голову. Её платье будто посерело, пошло тёмными пятнами, с туфелек исчезла чистота, и лилии в волосах повяли. Она не плакала, не говорила ни слова и, казалось, застыла, словно кукла.
- Никто не должен идти против церкви, Мортэус, – стращая его, сказала старушка. – Не плоди себе больше грехов.
- Да видит Бог, я никогда не шёл ни против Него, ни против церкви, – зашипел юноша, оборачиваясь к маленькому распятью на стене. – Помыслы мои чисты и благородны. И, чтобы не быть пустословом, Эмилия, – он, достав кольца, приблизился к девушке и сел на колено, – это кольцо – доказательство крепости моих намерений. Пусть священник не хочет или не может провести венчание под крышей церкви, я отдаю тебе мою любовь вне её, но на глазах у Бога.
Эмилия хлопала ресницами и, хмурясь, перебегала взглядом то на взволнованное лицо Мортэуса, то на сжавшуюся фигурку матери, то на манящие сверкающие кольца. Она думала, будет ли отлучённой сама, если принять предложенное, или какое ей придётся нести наказание, что случится с матерью, которая ходит в церковь как положено. Закрыв глаза, она покачала головой.
- Я чувствую, что происходящее неправильно, – пролепетала она. – Но я не откажусь от своих слов – я принимаю предложенное.
Мортэус осторожно дотронулся до её пальцев и надел кольцо. Девушка проделала то же самое и в порыве чувств обняла мужа. Сердца их трепетали то ли от счастья, то ли от страха. Старушка, плача, положила руки на их молодые плечи и, кивнув, сказала:
- Вы достойны своей судьбы.
Их дребезжащую идиллию прервал настойчивый стук в дверь. Мортэус, чувствуя необходимость защищать женщин, подошёл и слегка приоткрыл створку. На улице стояли кони, шептались люди и шелестела трава во дворе. С вороного мерина слез Лурк, принарядившийся в высокий цилиндр, и, обдав гостей успокоительной улыбкой, приблизился к двери.
- Почему ты здесь? Что происходит? – требовательным шепотом спросил он.
- Не сейчас, отец. Возвращайтесь в дом, накрывайте обед, мы скоро прибудем.
- Мортэус, что за секреты? – заметив на его пальце кольцо, он скрипнул зубами. – Не стоит тратить и так драгоценное время.
Юноша, вздохнув, пустил отца внутрь и на одном духу рассказал ему, что приключилось в церкви. Бледные и напряжённые лица женщин казались чуждыми этому уютному месту, губы их дёргались, на глазах показывались слёзы, но ни звука не вырывалось из груди.
- Что ж, ужасная участь постигла нас, – пришёл к выводу Лурк, сминая в руках цилиндр. – Тебе следует уезжать поскорее, пока твои действия не дошли до генерала и он не принял решение разжаловать тебя.
- Разве насколько сильно слово местного священника?
- Его – нет, но, несомненно, подкупивший не станет останавливаться и будет влезать в политику, в войну, дёргать за все возможные верёвочки, – он сжал переносицу. – Ничего, ван Хельц и не из такого выбирались!
Он откланялся матери девушки и, встретившись взглядами с Эмилией, предложил:
- Прошу дорогую дочь пожаловать в свой новый дом.
Ничего не ответив, она едва кивнула и сжала протянутую ладонь женщины. Лурк вышел за порог, радушно приглашая всех вернуться в замок.
Когда дверь закрылась, Мортэус обратился к сидящим:
- Мне искренне жаль, что в такой день мы должны вести себя подобно ворам. Я виноват перед тобой, Эмилия, и я обязательно заглажу вину.
- Нет… – покачала она головой, прижимая ладонь ко рту.
- Обстоятельства вынуждают тебя поступать так, – дрожащим голосом проговорила мать, украдкой вытирая слёзы. – Но твоей вины ни в чём нет.
- Пожалуйста, – он присел, взяв холодную руку девушки в свою.
Проморгавшись и согнав слёзы, она кивнула и улыбнулась. Тяжёлый вздох разнёсся по гостиной. Но не грузом страха и тревоги лёг он, а растаял, словно снег под калёным железом.
Глава 10
Спокойный топот коня возвестил о приезде молодых. Широкие двери распахнулись, и во двор высыпали слуги, специально убранные и прилизанные к празднованию. Они выстроились в два ряда, стараясь глядеть поверх всех голов. За ними стучал Лурк и шуршали пышными юбками и хвостами пиджаков гости, с невысказанным возмущением и нескрываемым любопытством на лицах, с холодными взглядами, направленными в сторону прибывших.
Мортэус, поддерживая девушку за талию, помог ей спуститься. Их белоснежные одежды непривычно и несколько чуждо сверкали в лучах опускающегося за горы солнца. Его широкая ладонь держала её крохотную, дрожащую. Влажными, горящими счастьем глазами Эмилия взглянула на юношу и приободряюще улыбнулась. Он не мог не ответить ей улыбкой и крепче сжал тонкие пальцы.
Поднявшись на крыльцо, они поклонились Лурку, нетерпеливо перебирающему в руках трость и сурово сжавшему губы. Встретившись с сыном взглядами, он слегка успокоился и, вздохнув, проговорил:
- Приветствую новую семью и с радостью приглашаю её в свой новый дом!
Гости из вежливости зааплодировали, продолжая раздражённо и безразлично смотреть на молодых. Лурк не придал значения жидким хлопкам и, хлопнув юношу по плечу, вошёл в растворённые двери.
Процессия последовала за ним и заняла просторный холл, библиотеку и главный зал. Отец спешно покинул гостей, исчезнув за дверью, ведущей к комнатам на втором этаже. Зорук поддерживал пустой разговор с братьями Тольц, начавшийся, видимо, ещё задолго до обеда. Старший краснел и, потирая шею промокшим насквозь платком, отвечал коротко и путано. Средний и младший пытались прийти ему на помощь, но тот лишь бросал на них ядовитые взгляды, и они ретировались в библиотеку. Блестя моноклем, Крёст увлечённо заговаривал Луизу, жадно вглядывающуюся в его старческое лицо и тщательно старающуюся скрыть своё увлечение беседой. В стороне, около принесённых из закромов стульев, шептались богатейшие люди их маленького города, торговцы и фермеры; они пытались не обращать на остальных внимания, но то и дело их взгляды падали то на молодых, то на пыхтящего Тольца с Зоруком, то на мечущихся туда-сюда слуг.
- Милая, прости за испорченный день, – прошептал Мортэус, уводя Эмилию подальше от лишних ушей, – и, возможно, за испорченную жизнь.
- Перестань, Мортэус, – нетерпеливо сказала она, погладив его по предплечью. – Наконец сбылась моя мечта стать твоей, и я нисколько не жалею, что всё случается так, как случается. Пусть им, – она равнодушно кивнула в сторону холла, – необходимо, чтобы мы стояли в церкви, но я согласна с тобой: Бог везде. И если нам суждено быть вместе, то мы будем, что бы ни случилось!
Обрадованный её словами, он принялся целовать нежные руки. Лёгкость поселилась в душе его, и теперь он был совершенно спокоен за их любовь, семью и будущее.
- Мне не хватает слов, чтобы выразить, что вот здесь, – он приложил её ладони к своей груди.
- Иногда слова бывают чересчур излишни.
Эмилия улыбнулась и едва-едва коснулась губами его щеки.
Из холла послышались громкий грудной голос, шорканье и шорохи, тонкие смешки и спешные постукивания. Мортэус, выглянув из-за угла, увидел пространную женскую фигуру, возвышающуюся над всеми, беспрестанно движущуюся и голосящую, как труба.
- …Интересное же у вас обращение к гостям! Примите и, уж пожалуйста, уважьте, – она сбросила с себя накидку и небрежно швырнула её служанке. – Ах, дорогой вы мой господин ван Хельц, как я рада видеть вас! – её пухлые пальцы потянулись за поцелуем и, тотчас получив желанное, исчезли в складках широкого платья. Крёст удивлённо сверкнул золотом трости и поспешил скрыться за спинами братьев Тольц. – Здравствуйте, здравствуйте! Ох, благодарю! – лепетала она своим громовым голосом, переходя от одного мужчины к другому.
Женщина заняла так много места, что на трёх худеньких девушек, смотрящих на неё из-за спин, никто не обращал внимания. Они осторожно разделись и передали накидки слугам.
- А вот и дочери мои, красавицы, умницы, жеманницы! – воскликнула необъятная гостья, закончив принимать поцелуи, и вытащила девушек в центр образовавшегося кружка. – Эльза, Эльма и Эльга. Жалуйте, но не жалуйтесь!
Она к каждому подводила девушек, улыбаясь и громогласно хохоча, следила, чтобы поцелуй мужских губ и чистых девичьих пальцев был недолгим, едва-едва ощутимым.
- Кто это? – шепотом спросила Эмилия, опираясь на плечо юноши.
- Троюродная тётка Сталья фон Бюр с дочерьми. Мы её зовём «бабка Сталья», – хмыкнул он, разглядывая красные щёки дальней родственницы.
- Почему «бабка»? Не выглядит она старой.
- Внешне – да, но внутри – самая что ни на есть бабка. Она выросла в строгой семье, а потому держит дочек, прислугу, да и всех, с кем общается, в жёстких рамках старого света.
То ли женщина интуитивно почувствовала, то ли до её чутких ушей донеслись слова Мортэуса, она тут же свернула операцию знакомства и возгласила:
- А что же не слышна музыка? Отчего на столах пусто, господа? Меньше всего – это некультурно, а больше – жестоко к гостям, господин ван Хельц! И где же виновники торжества? – разбрасывалась она вопросами.
В тот же момент в зале заиграла музыка, в столовую открылись задние двери, и блюда потекли рекой. Неловко кланяясь, Лурк протянул Сталье ладонь и повёл её из холла. Всё ещё пребывающие в удивлении гости послушно двинулись за ними. Мортэус, перехватив руку девушки, последовал в распахнутые двери зала, и любопытные, уже смягчившиеся взгляды обратились на них.
- Ах, мой дорогой Мортэус! – прощебетала госпожа фон Бюр, протягивая юноше пальцы. – Как ты вырос, как ты возмужал. Настоящее сокровище семьи ван Хельц!
Сталья явила на лице сладчайшую улыбку и, манерно кивнув в подтверждение своих слов, обратилась к Эмилии:
- Мне чрезвычайно приятно встретиться с вами, моя прекрасная невестка!
- Взаимно, мадам, – девушка изящно наклонилась и, покраснев, улыбнулась.
- Ох, какая вы прелесть! – едва не визжала от восторга женщина, кивая в ответ. – Но, конечно, не настолько, как мои дочери.
Она одарила Мортэуса одобряющим взглядом и, разнося похвалу громовым голосом, вернулась к Лурку. Слуги разносили шипящие напитки, и гости, слегка подзабывшие дневное происшествие у церкви, делали вид, что поглощены разговорами. Хотя по залу продолжали метаться оценивающие и пытливые взгляды. Зорук, освободив братьев Тольц от своей компании, с интересом разговаривал с богатейшими людьми города, узнавая о торговых отношениях и последних новостях из мира экономики. Ежеминутно поправляя то пенсне, то фрак, Лурк старался угодить бабке Сталье, сообщая обо всём, что волновало её естество: имение, приданое, внуки, война. Её раскатистый голос дребезжал по начищенному полу, высоким тонким колоннам, в фужерах, в груди каждого гостя. Все невольно смотрели на неё, пусть и старались избегать – поднимали руку с бокалом и кивали, отворачиваясь.
Перед входом в зал появился Эстарадор, в блестящих туфлях со скруглёнными носками, в солдатской форме с накрахмаленными рукавами и воротником, обшитым серебряными нитками, с крохотными круглыми запонками. Фигура его, подтянутая, гордая, пышущая счастьем и здоровьем, привлекла всеобщее внимание. По залу прошёлся шёпот. К юноше тут же подошла Луиза, мягко взяв под локоть, и повела к молодым.
- Поздравляю вас, – широко улыбаясь, проговорил Эстарадор. – Я бесконечно рад за вас и вашу любовь!
Мортэус сердечно сжал протянутую ладонь и хлопнул юнца по плечу.
- Благодарю!
Луиза сладко улыбнулась и, низко присев, поклонилась. Растерявшись, Эмилия лишь кивнула и ответила не менее приятственной улыбкой.
- Откуда форма?
- Третьей недели был зачислен в солдатский корпус, а форму прислали лишь намедни, – разглаживая складки на рукавах, ответил Эстарадор и взглянул на офицера сияющими глазами.
- Тогда и я поздравляю тебя!
- Но ведь война – это так ужасно! – вдруг вступила Луиза, бледнея.
- Ваша правда, но если никто не станет заниматься ею, то Демения давным-давно была бы разделена и мы бы с вами сейчас не разговаривали, – сказал Мортэус.
- Правильно, поэтому лучше вообще не враждовать.
- Вражда, увы, в человеческой натуре, – подойдя к ним с бокалом в руке, сказал Зорук. – И лишь когда мы научимся контролировать эту натуру, можем наконец назвать себя совершенными существами.
- Ах, как метко вы сказали! – проурчал гулкий голос бабки Стальи.
- Благодарю. А пока приходится надеяться на таких молодчиков, как этот, – он улыбнулся брату, приподнимая бокал.
- Я уверена: он обязательно положит конец богомерзкой войне, и всё будет, как раньше, даже лучше! – кудахтала женщина, всплёскивая руками.
К собравшимся почти неслышно подошёл слуга с подносом шипящего напитка, и все, расхватав фужеры, благоговейно смотрели на Мортэуса, ожидая остроумных и важных слов.
- За мир! – провозгласил он.
- За мир! – повторили гости и опрокинули бокалы.
Послышались вздохи и по-детски лёгкие смешки, уже вовсю поверившие в тост и прочувствовавшие его прелесть. Дверь в столовую с шумом открылась, и Лурк радостно позвал:
- Прошу обедать!
Сталья, подхваченная двумя братьями Тольц, помчалась впереди всех. За ними неспешно проследовала толпа гостей, шуршащая, шепчущая, жаждущая. Позади всех, тихие, молчаливые, счастливые, следовали Мортэус и Эмилия.
Огромный, тянущийся из одного конца зала в другой, накрытый чистыми скатертями с вышивками по краям, стол полнился разнообразными традиционными и заграничными блюдами. У каждого гостя на расстоянии вытянутой руки стоял в маленьких блюдечках говяжий паштет, украшенный свежим укропом, намазывать его следовало на ячменно-ржаные лепёшки, особо засушенные с одной стороны и обильно посоленные с обратной. Многие предпочитали прежде всего пробовать его кончиком языка и только потом размазывать мягкую кашицу по хрустящей лепёшке. Кому-то особенно приглянулся зажаренный кабан, фаршированный яблоками и луком, экономично разделённый на четыре части и расставленный вдоль стола. Чей-то желудок удовлетворился копчёными рёбрышками, сосисками из фасоли и чеснока, котлетами на пару, прошлогодними соленьями.
Увлечённо уплетающие за обе щёки гости молчали и даже вовсе забыли поздравлять молодожёнов. Они передавали друг другу специи по одному лишь только взгляду, мельком улыбались хозяину дома, как бы благодаря за прекрасные блюда. Лурк добродушно кивал и следил за лицами поедающих, не желая обнаружить там ни тени неудовольствия.
Когда на тарелках оставалось ещё достаточно тёплых и сочных кушаний, но организм просил передышки, отец привстал, поднимая бокал.
- Дорогие мои Мортэус и Эмилия! – начал он, прямо глядя на молодых. – Дорогие мои дети! Я несказанно рад вашему союзу и желаю многих, многих лет неразлучной счастливой жизни! Горько!
Не сговариваясь, гости вскочили и, подняв бокалы над головами, крикнули: «Горько!». Напитки в мгновение ока исчезли, и улыбающиеся, раскрасневшиеся лица вернулись на места. Молодожёны, смущённые, украдкой глядящие на торжествующих, улыбались; Мортэус обнял девушку и, заглянув в её сверкающие глаза, коснулся её губ. Эмилия задрожала, крепче прижимая к себе юношу. Аплодисменты сконфузили их ещё больше, и поцелуй, нежный, трепетный, разорвался.
- Ох, с такими новобрачными сама чувствую себя молодой! – заголосила бабка Сталья, хищно блестя глазами и дотрагиваясь до тонкой ножки бокала.
- Не притумыфайте, – раздался шепелявый голос старшего Тольца, – фы ощчень даше молоты!
На пухлых щеках женщины появился румянец, и она поспешно прикрылась сначала рукой, а после и салфеткой, тихо хихикнув по-девичьи. Дочери с нескрываемым удивлением переглянулись и поспешили уставиться в тарелки, чтобы строгая maman не успела сделать им упрёка.
Многие сделали вид, что пропустили обмен любезностями, но накрепко запомнили его; другие же обменялись быстрыми многозначительными взглядами и холодными ухмылками. Лишь Крёст взирал на присутствующих с отрешённостью и болезненностью умудрённого человека. Он изредка поднимал бокал с красным вином, медленно втягивал в себя крохотные кусочки деликатесов, но молчал упорно, словно кто-то сшил его губы стежками. Глаза его, бледные, скучные, бегали от одного гостя до другого, но как только невольно он останавливался на Мортэусе или Эмилии, взгляд его каменел, мрачнел, суровел.
- Брат, ты так быстро и так по-настоящему повзрослел, что кругом голова, – поднялся Зорук, начав свой тост. – И для меня, господа, который уже много лет не видел своего брата-сорванца, это стало ударом, но не по самолюбию – нет. Но по гордости! – он приподнял наполненный бокал и, улыбнувшись, обратился к Мортэусу: – Я искренне горд тобой и совершенно счастлив, если ты счастлив! Доверяй жене, ведь она знает и чувствует куда больше, чем ты. Люби жену, потому что она преумножит твою любовь и вернёт сторицей. И защищай её, как собственную жизнь, и даже больше, – Зорук слегка кивнул Эмилии. – Горько!
Вспыхнувший от слов брата, Мортэус вскочил, готовый тут же ринуться в бой за честь девушки, но его остановило прикосновение, и он обратил к Эмилии лицо. Гости подхватили радостным криком «Горько!» и снова опрокинули по бокалу. Хлопков более не было, и молодые, наслаждаясь друг другом, упорхнули в свой крохотный мирок. Зардевшиеся, они сели на места и с секунду прятали глаза от окружающих.
- Что ж, полно-полно! – вдруг вступил Крёст, убирая монокль в карман. – Не могу не присоединиться к уже сказанному и не добавить, – он кашлянул, перехватил трость поудобнее и, взглянув куда-то под потолок, продолжил: – День сегодняшний открывает для вас нечто новое, ещё не изведанное: новые отношения, новые обязанности, знакомства, цели, конечно же, новые эмоции. Важно не потеряться в вихре неизвестного, доверять своим чувствам и друг другу. А посему желаю крепости вашим отношениям!
Он, не глядя на гостей, поднял бокал и, медленно осушив его, уселся на место. С любопытством приглашённые проследили за ним и молча выпили за молодых. Лишь кто-то с самого краю робко выкрикнул в тишину: «Горько!» – и все, будто только проснулись от глубокого сна, подхватили клич. Эмилия снова закраснелась и едва-едва коснулась Мортэуса. Удовлетворённые гости рукоплескали и, изрядно наполнившие себя, поглядывали друг на друга.
Лурк, чувствуя неуверенные и культурно молчаливые взгляды, поднялся и пригласил пройти в зал. С облегчением отодвигая стулья и поправляя туалеты, гости спешно покинули столовую. Зорук, проходя мимо брата, улыбнулся и быстро, почти незаметно подмигнул ему. Молодые остались наедине за изрядно обглоданным столом.
Словно вихрь, музыка вырвалась из зала и промчалась по холлу, растаяв у входа в столовую. Далёкие, чужеродные, неестественные смешки, быстрые и размеренные постукивания каблуков, задорный стеклянный звон.
Мортэус коснулся нежной руки девушки и осторожно положил её на свою ладонь. Накрыв второй, он взглянул в глаза Эмилии и увидел в них доверие, безграничное, безвозмездное.
- Я не… – начал он, но девушка остановила его, покачав головой и искренне улыбнувшись.
- Всё замечательно. И я рада всему, пока мы вместе, – тихо, только для него, проговорила она, погладив его по щеке.
- Спасибо, – шепнул юноша, закрывая глаза и стараясь запомнить, запечатлеть это ласковое, бархатное прикосновение.
Раскрыв широкий веер, украшенный пышными перьями, Сталья повернула кисть и прикрыла лицо, оставляя окружающим внимательные глаза. Пары скользили по паркету, то разделяясь, то соединяясь, то меняясь партнёрами, то перемежаясь линиями; тут и там мелькали юбки, сверкали пуговицы, зажигались улыбки. Женщина смотрела вовсю за дочерьми, временами жестами показывая им, чтобы те следили за манерами и осанкой. Пару раз её взгляд сталкивался с любопытным взглядом старшего Тольца, и она незамедлительно отводила его, пряталась за спасительный веер, уходила в другой конец зала.
- Молодые до невинного милы и очаровательны, – обратилась она к Лурку, ища в нём спасение от пристальных глаз Тольца.
- Истину эту не скроешь, благодарю покорно, – кивнул он, сжав трость.
Хозяин сидел рядом с Крёстом и, вступив в любезности со Стальей, поднялся. Он подал ей ладонь, приглашая пройтись рядовым вальсом, но она лишь мигнула и сделала вид, что не заметила предложенного. Подбирая юбки поближе к себе, она махнула ими по туфлям мужчин.
- Ах, но до чего же жаль эти чудесные создания! – сделала она плаксивое лицо. – Что же будет с крошкой Эмилией, когда Мортэус – славный мальчишка! – погибнет, защищая родину?
Лурк кашлянул, задохнувшись прямолинейностью женщины, и, слабо улыбнувшись, ответил:
- Уверяю вас, даже если такой ничтожный шанс воплотится, то Эмилия будет под моим покровительством.
- Конечно-конечно, – Сталья как-то холодно и остро взглянула на него. – И она непременно станет завидной вдовушкой с преотличным достатком, за руку которой, вернее, за её состояние будут бороться лучшие из лучших.
- Развитие событий возможно и таким образом, но я считаю Эмилию своей дочерью, а потому сделаю всё, как она велит, – Лурк отвернулся, выказывая неприятие разговора. В груди предательски закололо, однако он сдержался, чтобы не скривить лицо.
Захлопнув и снова раскрыв веер, женщина хищно улыбнулась.
- Ах, вы очень щедры! – выдавила она сквозь зубы.
- Щедрость здесь вовсе не при чём, – проговорил Лурк, поворачиваясь к ней. – Всё же главное – это человечность.
- Вы чрезвычайно правы!
- Не могу не поддержать брата, ведь всё, что мы делаем, исходит из сердца, – беспардонно Крёст встрял в разговор, прикладывая руку к груди. – Другое дело, насколько чисто наше сердце и насколько предано Богу.
От удовольствия Сталья рассмеялась, заполнив зал трубным голосом, и убрала веер от лица. Хозяин дома с удивлением смотрел на брата, выискивая на его лице следы хитрого плана, но оно оставалось благодушным и слегка усталым. Крёст, вложив монокль, оглядел танцующие пары и продолжил:
- Кажется, будто в человеке, не верующем в Него, нет никаких различий от человека, любящего Бога, но то есть истинная неправда. Душа такого человека чернеет и пятнает всё вокруг: вещи, дела, людей.
- Ах, как метко вы выражаетесь! У вас это семейное, – глядела на него Сталья светящимися глазами.
- Благодарю. Хотя и не всем членам семьи достаётся то, чем владеем на протяжении веков, – многозначительно произнёс он, вскидывая подбородок.
Женщина безмолвно похлопала глазами и оставила его слова без внимания. Блеснув золотом монокля, Крёст бросил на брата быстрый, полный льда взгляд и удалился. Внутри Лурка поселились сомнения, вызванные двусмысленной речью, произнесённой с определённой целью, но какой – этого он не понимал, а потому слабо улыбался, пытаясь скрыть смятение.
Сыграны завершающие аккорды вальса, и кавалеры повели дам до стульев. Сталья кивнула хозяину и проследовала к дочерям, чтобы как можно скорее разогнать туманные девичьи мысли. Незаметные слуги разносили подносы с бокалами, подавали веера и провожали до уборных. Ненадолго прервавшись, музыканты смачивали горло, спешно бросали в себя закуски и приступали к очередному туру. Глядя на оживлённый зал, ещё переводящий дух после танца, Лурк чувствовал себя окаченным водой, мокрым, с липкой тиной на плечах, пахнущим солью и рыбой. Гадливость не пропала и тогда, как вошли молодые.
Громкие, приятственные аплодисменты раздались, когда гости заметили Мортэуса и Эмилию. Молодожёны смущённо улыбались, и казалось, они стеснялись постоянного внимания и собственной красоты. Они стали на середину зала, и Мортэус, кивнув музыкантам, стукнул пятками блестящих сапог, с чувством кивнул и протянул руку девушке. Эмилия робко улыбнулась, придерживая юбки, присела и осторожно положила ладонь на его.
Зазвучала музыка. И был сделан первый шаг. Их стройные, изящные белые фигуры завораживали, заставив остановиться на полушаге, на полуслове и полуделе. Длинная, богато украшенная вышитыми от руки цветами и птицами юбка покорно скользила за хозяйкой-красавицей, изредка робко задевая сапоги юноши. Птицы взмывали к верхушкам деревьев, стволы которых подчеркивали талию девушки, и листья их, с тонкими прожилками и их разнообразными рисунками, будто тянулись к милому лицу Эмилии. Из-под коротких рукавов показывалась нежная кожа плеч и локтей. Расписанные звёздами перчатки то лежали на сильных плечах Мортэуса, то поддерживали ткань, то мельком прикрывали смущённое лицо. Волосы волнами, как водопад, струились на листья, скрывая их от любопытных глаз. Голову украшал плетённый из искусственных цветов венок.
Гости неотрывно наблюдали за танцующими, некоторые забывали дышать и спохватывались, чувствуя головокружение. Они видели два прекрасных создания, подобных ангелам, и сопричастность присутствующих делала их счастливее. У кого-то показывались слёзы, чистые, душевные, трогательные; кто-то в порыве прижимался к ближайшему, но не стеснялся, а искренне улыбался мимолётному единению.
Музыка возвещала о завершении, и Мортэус, вытягивая руку, покружил девушку, чтобы все-все рассмотрели его гордость, его личный алмаз. Откуда-то прозвучало восхищённое «ах!», и стихшую мелодию заглушили аплодисменты. Молодые улыбались, но не для других, а для друг друга. Юноша подхватил Эмилию на руки, вынес из зала и пошёл наверх. Гости не сразу спохватились и, высыпав за ними в холл, уже никого не застали.
- Младший сын ваш – оригинал! – хохотнул кто-то.
Лурк оставил реплику без внимания и зазвал всех обратно, послав слуг за новыми закусками.
Мортэус, не оборачиваясь, широкими шагами шёл по коридору и, открыв дверь, внёс Эмилию в комнату. Она, зардевшаяся, робкая и едва не плачущая, смотрела на него.
- Зачем же ты так?
- Не страшно, – беззаботно проговорил юноша, закрывая дверь. – Мы их интересуем не больше тарелки.
- По-моему, они наслаждались нашим обществом.
- Нет, эти люди не умеют наслаждаться другими – только собой, – снимая фуражку и приглаживая волосы, ответил он.
- Ты лучше разбираешься в этом.
- Неужели ты расстроилась?
- Нет, всё в порядке, – качнула головой девушка. – Мне лишь неловко так внезапно пропадать у всех на виду.
- Поговорят и перебросят внимание на что-нибудь другое, – стаскивая перчатки, Мортэус взглянул в зеркало.
Ему было в диковинку видеть в своей комнате любимую. Её скромная фигура чуждо смотрелась в привычной обстановке, измозолившей за столько лет глаза. Белоснежное платье будто шло вразрез с вычурными и строгими костюмами, висевшими в шкафу. И потому девушка казалась ему ещё дороже.
Он подошёл к ней и взял её руки в свои. Бездонные глаза заискрились счастьем, и светлая улыбка озарила лицо. Спокойствие и счастье на секунду покрыли тревогу от предстоящей поездки, но она вернулась с удвоенной силой, сжав сердце юноши, явив на глазах мелкие слезинки. Он прижал к себе Эмилию, вдыхая тонкий травяной аромат её волос, и она ответила ему, сжав пальцами плотную ткань кителя. Словно два одиноких в своей печали дерева, они стояли посреди молчаливой комнаты и цеплялись за последние минуты, любезно дарованные судьбой.
В зале продолжала громыхать музыка, и гости, элегантно кланяющиеся, перешёптывающиеся и порядком уставшие от светского этикета, но всё ещё вынужденные поддерживать его, танцевали и потягивали шипящие напитки. Внимательный глаз хозяина улавливал малейшие неудовольствия и стремился предотвратить их: серебряное пенсне мелькало тут и там. Слуги продолжали сновать туда-сюда, едва слышно подходя к гостям и поднося бокалы и закуски. Всё текло своим чередом. Чередом, не нуждающимся во внимании молодых, занятых друг другом.
На шёлковые простыни, покрывающие две пары обнажённых ног, упал закатный свет. Оранжевая полоса скользнула по тканям и исчезла, увлекая за собой драгоценное время. Эмилия приоткрыла глаза и, взглянув на потемневшую комнату, вздохнула. Осторожным движением Мортэус убрал с плеча прядь светлых волос и горячими губами коснулся лба девушки. Улыбка, печальная и тревожная, промелькнула на лице. Она зажмурилась в надежде, что через несколько часов Мортэус останется с ней, никуда не уедет, не будет ранен, болен или, что страшило её больше всего, мёртв, а будет, просыпаясь по утрам, целовать и обнимать. Но ничего не менялось, только темнота всё быстрее и быстрее опускалась на комнату. И сердце так же тяжело, так же больно ныло в груди. Эмилия взглянула в лицо мужа и, пытаясь улыбнуться дрожащими губами, заплакала. Его пальцы смахнули слезинки, и он крепче прижал к себе хрупкую, погрузившуюся в себя, трясущуюся фигурку. Где-то на уровне лёгких всё сдавило и мешало свободно вдыхать и выдыхать, тугой комок, закованный рёбрами, становился крупнее, и грани его, заточившееся, ледяные, будто впивались в плоть изнутри. Они ничего так не хотели, как умереть здесь и сейчас, вместе, чувствуя тепло друг друга и понимая рвущую их изнутри боль.
Глава 11
Утро всё же наступило, с яркими, бестолково залетевшими в комнату лучами, с лёгким шорохом шагов слуги, с сонной улыбкой любимого человека. Глядя на Эмилию, её растрепавшиеся локоны, бледное лицо и подёргивающиеся ресницы, Мортэус снова ощутил ноющую боль в сердце. Что будет с ней, когда он уедет? Не растерзают ли её церковь, государство и окружающие за столь опрометчивый поступок? Кто знает, что с ней могут сделать, когда его не окажется рядом и некому станет защищать её.
Отмахнувшись от грустных мыслей, он взял руку жены и помог ей подняться. Эмилия улыбнулась и, зажав под мышками покрывало, покраснела. Поцеловав нежную кожу на плечах и руках, Мортэус убрал ткани и повёл девушку к туалетному столику. Он усадил её на мягкий стул и, вдыхая тёплый воздух, наполненный запахами недавно раскрывшихся цветов, провёл деревянной расчёской по длинным волосам жены. Не зная, радоваться или печалиться, она наблюдала за его отражением и чувствовала давящую тревогу; по ногам и рукам то и дело бежали мурашки от грустных, страшных и мучительных мыслей. Она жаждала остановить безжалостное мгновение, принять смерть – что угодно, лишь бы ему не нужно было уезжать, расставаться с ней.
Заметив собравшиеся слезинки в глазах, Мортэус встрепенулся и, отложив расчёску, присел рядом с Эмилией. Он накрыл её холодные руки своими горячими и прошептал:
- Я люблю тебя.
Дрожащие губы тронула слабая улыбка, и, захваченная признанием, пролепетала:
- Я тоже люблю тебя.
Обнявшись, они сидели так некоторое время, не помня себя, не заботясь ни о чём, кроме собственных чувств. В дверь постучали, но они не слышали этого, боясь наступления ужасающей минуты расставания.
В коридорах сновали слуги, помогая гостям наводить утренние туалеты, справляться со вчерашним торжеством, разнося указания хозяина и убирая в комнатах. Где-то гремели задорный голос Стальи и лёгкие смешки её дочерей, слышались шутки и продолжались светские разговоры, любезно поддерживаемые Зоруком. В саду щебетали птицы, с цветка на цветок перелетали, беззаботно жужжа, пчёлы, счастливо шуршали деревья, заботливо подстриженные рукой садовника кусты. Всё жило и продолжало дышать жизнью.
Облачившись в тёмно-синий костюм, Мортэус уложил торжественный наряд к собранному для похода белью и вздохнул. В голове роились сомнения и вопросы, живот схватывало и тут же отпускало, пальцы едва-едва дрожали. Надев более простое, менее праздничное платье, Эмилия обняла мужа за плечи и прильнула щекой к его спине. «Пусть я умру сейчас!» – вскричала она мысленно и добавила: «О, нет, я не смогу, не смогу оставить Мортэуса в одиночестве!» Скорые, пылкие поцелуи посыпались на его лопатки и ямку позвоночника. Юноша перехватил её будто что-то перебирающие пальцы и прижал их к груди, к бешено скачущему сердцу.
Так и стояли они посреди комнаты, пока тихий, но твёрдый стук не вернул их к жестокой реальности, от которой они бежали.
- Господин, конь готов, – отозвался приглушённый голос.
Мортэус вздохнул, тяжело, с содроганием, тихим стоном. Он повернулся к жене и, обняв её, напоследок вдохнул нежный аромат луговых трав. Слёзы высохли, и Эмилия лишь кривила губы, кусала их, облизывала, стараясь держать себя в руках, чтобы не закричать.
Взяв котомку с одеждой, юноша окинул комнату прощальным взглядом и, обнимая девушку за талию, вышел в коридор. Мягкий ковёр скрадывал их нервные движения – он молчаливо провожал молодого господина в далёкий и долгий путь. Мортэус бегло взглянул на тянущийся коридор и вспомнил день своего отъезда в военное училище. Так же светило солнце, весело и ярко передвигаясь по полу и стенам, так же с улицы доносились завлекающие на прогулку песни пташек, так же внизу расхаживали слуги, шурша домашними туфлями. Но сегодня всё иначе: Эмилия идёт вместе с ним, жена провожает его.
- Дорогой мой сын! – воскликнул Лурк, убирая пенсне в карман и раскрывая объятия.
Он сложил голову на широкой груди сына и, тяжело вздыхая, обвил его вместе с руками. Мортэус неловко поцеловал отца в лысеющую голову и похлопал его по локтю. На плечо опустилась чья-то большая тёплая ладонь, и юноша увидел Зорука, ободряюще улыбающегося.
- Ну что ж, удачи, брат! – пожелал он и сжал пальцы.
Мгаза, его тихая тень, слегка склонила голову, и длинные золотые серьги зазвенели на прощанье. Юноша ответил взаимным поклоном и, осторожно выпутавшись из объятий отца, проговорил:
- Спасибо. Спасибо всем вам!
Близкие и некоторые из гостей улыбнулись, но улыбка их была печальная, тревожная, пусть и должная казаться успокаивающей. Кухарка Легда и нянька, не прикрываясь улыбками, утирали глаза и шмыгали носами. Все высыпали на улицу, где у крыльца стоял конь – не Лиландрий, а один из конюшенных.
- Отец? – Мортэус посмотрел на Лурка с укором.
- Я не хотел отпускать его так далеко: Лиландрий стар и давно не пригоден для войны.
- Прошу.
Старик прочитал в глазах сына не просьбу, но мольбу и, вздохнув, сделал знак. Из конюшни тут же вывели заплетённого, оседланного и снаряжённого Лиландрия. Предвидя, что Мортэус настоит на своём, хозяин отдал распоряжение готовить двух коней сразу.
Сын обнял его и крепко, с чувством поцеловал в щёки. На глазах выступили слёзы. Сухими руками отец похлопал юношу по спине и, ни от кого не скрывая своей растроганности, кивнул ему.
- Знай, твоя мать очень бы гордилась тобой, как горжусь я! – выпалил Лурк, не стесняясь опального имени жены.
Неловкий шёпот послышался позади прощающихся и тут же стих. Вперёд выступил Крёст, крепко держа трость в одной руке и протягивая другую. Он горделиво запрокинул голову, блеснув холодом монокля.
- Я никогда не сомневался в тебе, пусть и слова мои говорили обратное. Но слова призваны учить, а не ласково гладить, – бросив беглый взгляд на брата, сказал старик. – Хотя, если мне скажут, что ты проиграл, погиб или пропал, я ни за что не поверю этим словам. Потому что верю в тебя, племянник!
Горло Мортэуса сдавило, и он, желая поблагодарить дядю, так странно, но так сердечно относившегося к нему, улыбнулся и горячо пожал руку. На плече он снова ощутил бодрое прикосновение Зорука и, обернувшись к нему, заметил уверенность во взгляде.
Уставший от ожидания и нетерпеливый в своей природе, Лиландрий фыркнул, мотнув косичками. Приняв это за знак вынужденного начала пути, Мортэус ещё раз вгляделся в родные лица, и в груди защемило с новой силой, грубо и колко, без возможности вдохнуть. Он побежал к коню и, привязав котомку к седлу, перебросил ногу. Лиландрий потоптался в ожидании указаний, с любопытством хлопая глазами.
Не утерпев, Эмилия слетела с крыльца и понеслась к ногам мужа. Мёртвой хваткой вцепилась в сапоги и, глядя на него сверкающими глазами, искала утешения. Мортэус наклонился и жарким поцелуем согрел её губы. К запаху свежей травы примешался солоноватый, горький и разрывающий душу на части.
Завершив поцелуй, он сжал её слабую, почти бескровную руку и выдавил как можно более радостную улыбку. Девушка, боясь, что он скроется за воротами и жизнь тотчас же превратится в кошмар, не мигала, чуть дышала и ловила каждое движение мужа. Мортэус, не сказав ни слова, повернул коня и резко, с остервенением пришпорил его. Тёмно-серый хвост замелькал в дали улицы, непривычно пустой и тихой. Вскоре и широкая спина юного капитана скрылась, не оставив после себя и следа.
Прощальная слеза, горячая, как последний поцелуй, и скорбная, как камень, лёгший на грудь, скатилась по щеке и утонула в волосах.
Хотел было Мортэус обернуться напоследок, остановиться на пригорке, махнуть всем, но осознал, что, сделав это, вовсе не сможет уехать на фронт, где его ждут. В эту минуту он нужен был всем: домашним, солдатам, стране. И сердце его раскалывалось, разламывалось и крошилось. Потому он лишь жестче ударил коня и, слыша раздражённый стук, обиделся на себя за чрезмерную грубость.
- Извини, Лиландрий, – погладил он шею коня.
Город не провожал их. Отстранёнными, голыми и боящимися будущего не меньше, чем юноша, окнами и улочками город следил за ним, но не вымолвил ничего на прощание. Скрипящие под ветром лавки, хлопающие прогнившие ставни, никому ненужный мусор в закоулках, цепь на двери алхимического магазина, брошенные без присмотра полуоткрытые ворота. И уходящая за горизонт дорога.
Поля, отданные под посадки, закончились, и за пригорком им на смену пришли дикие, поросшие неокультуренными цветами, густо растущей зеленью и стенами деревьев земли. Грусть подзатёрлась и стала бесцветной, равнодушной, глухой. Только сейчас Мортэус нашёл в себе силы обернуться и, слегка натянув поводья, посмотрел на удалившийся город, серый, будто покрытый прахом. Отогнав мысли о гибели и проигрыше, он представил Эмилию, занявшую его комнату, ежедневно припадающую к окнам в ожидании любых новостей – хороших и плохих – и, конечно, его возвращения.
Он снова погнал коня, видя перед собой только лицо милой жены, слабо улыбающейся, краснеющей под настойчивым прямым взглядом. Жгучее желание быть рядом и обнимать дорогого человека пронзило его, и глаза увлажнились.
Несколько часов к ряду он скакал и мог бы дальше продолжать путь, но Лиландрий начал спотыкаться и пофыркивать. Мортэус спешился и повёл его за собой, решив отдохнуть у леса. Сняв сумку с едой, любезно уложенной отцом, и усевшись на одном из поваленных деревьев, он отпустил коня. Лиландрий кивнул, будто благодаря друга за доверие, и отодвинулся всего на пару шагов, давая юноше побыть в одиночестве. Когда Мортэус раскрыл сумку, на него вывалился запах дома, но он, пусть и чувствуя комок в горле, лишь улыбнулся и за раз запихнул рубленные овощи в салате.
В поле поднялся ветер: верхушки деревьев качались из стороны в сторону, шурша и хлопая ветками, цветы склонялись к земле, дрожа лепестками и стебельками. На секунду юноша пожалел, что собирался в спешке, ведь плотный плащ, который был бы сейчас очень кстати, остался дома. Он поёжился и, поднявшись, бросил взгляд в открытую сумку, источающую пленительный аромат воспоминаний. В кармашке на не до конца закрытой застёжке торчали уголки песочной бумаги. Ясно помня, что Мортэус упаковал все записи матери и спрятал их в ящике с ключом, он не верил собственным глазам и, едва коснувшись шершавой бумаги, закрыл сумку.
- Что за чертовщина? – он поглядел вокруг себя. Лишь Лиландрий мирно пощипывал траву.
Мортэус вынул листы, и быстрый неаккуратный почерк снова ударил в самое сердце. Танцуя полукругом, строчки огибали рисунок меча, часто появляющегося в записях матери. И теперь одна из них уезжает вместе с юношей на войну. Посчитав, что бумаги уложил отец, ласково напоминающий последними вещами, принадлежавшими Марии, Мортэус повернул защёлку сумки и повесил её на седло. Конь молчаливо жевал траву.
- Что ж, поедем далее? – тихо спросил молодой господин, погладив Лиландрия по шее.
Услышав призыв двигаться, товарищ для порядка всхрапнул и покачал головой.
Постепенно темнеющее небо покрывалось блестящими точками, и одна, так ярко горящая далёким холодным светом манила вперёд, за горизонт. За редеющим лесом начали показываться крошечные поселения, где рядком или кругом стояли домишки, наклонившиеся в сторону часто дующего ветра. Уходящие после вечерних работ с любопытством и беспокойством провожали Мортэуса, кто-то даже махал ему белым платком на прощание. И скоро, чувствуя, как ночной холод пробирает до дрожи, как в воздух вырывается пар, капитан повернул в первую попавшуюся деревушку.
Сиротливые дома, серые улицы, вихляющие, бороздчатые, встретили его. В некоторых окнах гасли огни, неестественно скоро затихали шорохи и разговоры животных. У одной из окраинных изб распахнулась дверь, и на улицу выскочила женщина, чьи волосы напоминали змей, а платок за спиной развевался, как крылья. Она резко махнула Мортэусу и закричала:
- Проваливай отсюда, гадина!
Фыркнув, Лиландрий хотел и в правду убраться подобру-поздорову, но юноша крепко сжал поводья и не дал ему повернуть. Видя, что человек на коне никуда не уходит, не поднимает шум и не стегает её, женщина поправила платок на плечах и несколько мягче, но всё ещё с толикой раздражения спросила:
- Что тебе надо?
- Извините, я не хотел беспокоить вас, но держу долгий путь, и думал просить ночлега.
То ли хмыкнув, то ли хохотнув, женщина улыбнулась, обнажив короткие гнилые зубы, и, протянув руку в сторону дома, ответила:
- Ночлега предложить не могу, но на огне горячая каша. Если господин не брезгует, то добро пожаловать.
Мортэус спешился, погладив коня, и повёл его во двор. Хозяйка неловко провела рукой по торчащим волосам и засеменила ко входу, пытаясь скрыть своё первейшее неудовольствие. Привязав Лиландрия к забору, отгораживающему одну половину чахлого сада от другой, юноша вошёл в низенький дом. Внутри пахло жирным салом и старым деревом.
Женщина сняла с огня котелок с кашей, поставила его на кривоногий стол, покрытый серой скатертью с покромсанными краями, и молчаливо указала юноше на место. Мортэус поклонился и, последовав приглашению, уселся у окна. Она протянула деревянную ложку и, запахнувшись в платок, села рядом. От котелка пахло пригоревшим молоком. Юноша вопросительно взглянул на хозяйку, но та равнодушно уставилась на улицу, и он погрузил ложку в кашу.
- Куда путь держите?
- К фронтовым частям.
Сухие губы женщины дрогнули. Она бросила быстрый взгляд на юношу и снова уставилась в окно, закрыв рот пальцами.
- Сколько лет уж мы воюем? – прошептала она. – Мне всё кажется, это никогда не кончится. Бабка моя, первая хозяйка этого дома, рассказывала, как её в детстве угнали эсминцы, как она голодала и видела смерть её родителей, как она бежала из плена, лишилась слуха и пальцев на руках, но всё-таки вернулась в Демению.
Голос женщины, тихий, безболезненный, отчуждённо звучал в комнате. От таких историй перехватывало дыхание и перебивало аппетит.
- И она часто говаривала, что в начале времён, когда государства только-только появились, Демения ввязалась во вражду с Азгирией. Вся наша история – сплошные войны, реки крови и постоянное унижение. А за что? – она вдруг встрепенулась и ударила ладонью по столу. – Что мы такого сделали, что нас можно грабить, насиловать, убивать?
Боль и острая несправедливость подступили к горлу плотным комком. Мортэус замер, видя блестящие от свечи слезы на лице женщины, и, не зная, что сказать, как объяснить ей, что не только простым людям, но и военным не дано знать причину раздора, потупился. Хозяйка смахнула с щёк горечь и удручённо сказала:
- Не серчай на меня, что я так взъелась. День ото дня жить тяжелее, да и временами думаешь – зачем? Все мужчины из деревни уехали на войну, даже мой сын бросил старуху доживать свой век в одиночестве.
Юноша хотел каким-нибудь образом приободрить её, уверить, что всё будет замечательно, что мир скоро будет достигнут, но, увидев пустой взгляд женщины, направленный вдаль, решил не давать ложных надежд. Он отложил ложку, не в силах более есть.
Непроницаемое чёрно-синее небо, блестящее далёкими звёздами, безучастно смотрело на бедную деревушку с соломенными крышами, сваленными частоколами, полуголодными животными. Мортэус горячо поблагодарил хозяйку, украдкой сунув золотую монету, хотя понимал, что никакие деньги не возместят ей время, проведённое в переживаниях за больного или убитого сына. Пока он отвязывал сонного Лиландрия, женщина неприкрыто разглядывала его и кривила губы. Покончив с поводьями, Мортэус влез на коня и, еще раз отблагодарив её, повернул в сторону дороги.
- Иногда вещи кажутся не такими, как они есть, – услышал он за спиной. – А потому мудрее будет смотреть в корень, а не поверх.
Оглянувшись, юноша не увидел женщины, дверь плотно закрыта, а в доме темно. В задумчивости он повёл коня за дом, но и там не нашёл ничего, что бы выдало тайные намерения хозяйки лачужки.
Ночь выдалась безветренной, тихой, манящей к созерцанию, но Мортэус гнал Лиландрия, чтобы успеть в штаб к сроку. В лесах пугались скорого топота: в темноте листвы виднелись спины кроликов, длинные задние ноги молодых оленей, бесшумно исчезали блестящие глаза хищников. Вереницами уходили деревья, на их месте появлялись другие, которые так же уползали, не оставляя ни следа. Лишь тёмное небо казалось недвижимым, плотным, бесконечным.
К середине ночи, когда луна выплыла из-за облаков и осветила дорогу, Мортэус почувствовал, насколько он устал. Отпустив коня и сделав привал недалеко от очередной деревушки в три дома, юноша перекусил, снова пожалев, что походный плащ из плотного сукна остался дома, завернулся в китель, и уснул на толстом стволе.
- Слушайте, милейший, – услышал он над собой и приоткрыл глаза, – убирались бы вы отсюда. Это ведь, знаете ли, неприлично валяться на отшибе.
Мортэус подскочил, сообразив, что рядом стоит человек, прогоняющий его. Над головой светило солнце, мимо него вальяжно проплывали кучевые облака, желтоватые по краям, травой шуршали коровы, слизывая сочные листья. Он набросил китель на плечи и, поправив фуражку, проговорил:
- Прошу прощения.
- Давайте, давайте, нам-с проблемы не надобны.
Мужичонка, в дырявых, потёртых жизнью одеждах, с палкой заместо трости в сухих руках и с острым прищуром, уселся на ствол и распрямил ноги.
- Какие проблемы? Я не хотел вас беспокоить.
- Вот и езжайте-с далее: нечего нам предложить друг другу, – мужичонка отвернулся, закрыв глаза от солнца и оскалившись.
- Вы, наверное, неправильно понимаете моё положение. Я всего лишь проезжаю… – Мортэус хотел объясниться, чтобы – пусть он и неизвестный, но всё же сородич – не держал на него зла.
- Как скажете, ваша светлость, но понимаю всё так, как вижу: не более и не менее, – зло прервал мужичонка, высоко поднимая голову. – Можете кричать, можете бить-с, но предложить нам нечего.
В конец запутавшийся, Мортэус обомлело смотрел на пастуха и в нерешительности протянул тому руку. Мужичонка яростно сверкнул глазами, думая, что юноша всё же решил избить бедняка, скривил рот. Но тот схватил ладонь старика и вложил в неё золотую монету. Глядя на чистый металл, мужичонка моргал и не мог поверить в то, что произошло. Он не знал, то ли извиниться перед юношей, то ли съязвить и выбросить монету, и лишь открывал рот.
Свистнув Лиландрию, который вдоволь накушался сочной утренней травы, молодой господин взобрался на него и, бросив прощальный взгляд, полный боли и сожаления, погнал в путь. За спиной раздался не столько возмущённый, сколько восхищённый вопль, и коровы, задумчиво виляющие хвостами, в миг подняли головы.
Он никогда не замечал очевидного, но вдруг снизошло озарение. Генерал и солдаты, зажиточные господа и нищенствующие крестьяне, трудолюбы и празднословы, городские и сельские жители – одни никогда не поймут других, будут косо и с неприязнью смотреть. «Почему? – спрашивал он себя, чувствуя на щеках тёплый ветер. – Почему мы не можем быть едиными?» Ему казалось, что разница между ним и оборванным мужичонкой или гнилозубой женщиной лишь в костюме и в количестве звонкой монеты в кармане. А внутри, глубоко за поношенной сорочкой или свежей рубашкой, одинаковая начинка. Начинка из крови и костей, хрупкая, непостоянная.
Победа государства, выстраданная несколькими годами очередной войны, казалось, должна была объединять людей, вдохновлять трудиться для отечества и молиться о его благоденствии. Но далёкая победа случилась где-то на границе, а не у огорода согнувшегося под бесконечными полевыми работами крестьянина. И эта радость, призывающая богачей в роскошных замках и кочующих забулдыг в тавернах поднимать бокалы, почти не трогала скотовода, живущего в крохотной деревеньке, окружённой глухим лесом.
Однако всё неправда, он чувствовал это – было что-то ещё, что-то такое, что никогда не примирит людей. Такое, что заставляет их скрипеть зубами и стрелять ненавистными взглядами. И вот он подал от чистого сердца беднякам, но те посчитали молодого господина дураком и забудут в первую же ночь о его душевном порыве.
Мортэус всё уговаривал себя не думать о различии людей, о их зависти за это различие, но, будто ветром, мысли эти прибивались к берегу размышлений. Он, погладив коня, на секунду обиделся на отца за то, что тот никогда не говорил о неравенстве, что так явно процветает в доме. Но слуги не зудят у тебя за спиной, встречают всегда с поклоном и готовностью. Потому мальчик вырос, не подозревая, что мир может быть иным, жёстким, безразличным, глухим. И даже три года на службе не изменили его: солдаты виделись ему товарищами по оружию, делящими не только ужасную судьбу быть убитым, но и кров, одежду, еду. Пусть на него косо смотрели другие офицеры, но он чувствовал, что должен относиться к меньшим по званию именно так, с уважением, пониманием и доверием. Суровая жизнь била наотмашь, не заботясь о его чувствах.
Он скакал и скакал, не видя ни единого следа от фронтовой стоянки. Послать бы записку, но вокруг ни души: лишь пространные поля и дорога. Остановившись на минуту, подумав, он повёл коня вперёд, рассчитывая на удачу. Оставался день пути быстрого бега до восточной границы Демении, и в том направлении обязательно должно быть хоть что-то, что укажет на переброс сил.
К вечеру Лиландрий запыхался, и Мортэус сжалился над ним, спешившись и отпустив его отдохнуть. Расстелив на траве китель, он перекусил остатками собранного пайка и с сожалением посмотрел в пустую сумку. Даже если бы он с умом распределял запасы, ему бы не хватило, и день пришлось бы голодать. Размышляя о еде, заботливости отца и ласковости Эмилии, он улёгся, закинув руку за голову, и наблюдал за медленно тянущимися облаками.
Раздражённое, в некоторой степени встревоженное фырканье донеслось до юноши. Он подскочил, в голове зажужжали неприятные мысли, поднялся и, вглядываясь в темноту, пошёл на звук. Лиландрий стоял недалеко от окраины, но лесная гуща обступила его, и поводья запутались в кустах. Он пытался вырвать их, откусить, но ветки лезли в глаза, и ничего не получалось. Мортэус осторожно снял поводья, и освобождённый конь с облегчением побрёл подальше от злополучных кустов. Распутывая веревку, юноша оглядывался по сторонам и вслушивался в звуки леса. В глубине ухала сова, тихо и мерно, будто отсчитывала минуты. Над головой перешёптывались листья, сообщая друг другу новости. Покончив с поводьями, Мортэус собирался вернуться к коню, но его внимание привлекла смятая земля недалеко от того места, где фыркал Лиландрий.
Влажная и чёрная, она всё же сохранила на себе крупные частые следы почти одинаковых сапог. Рядом с вмятинами зелень была утоптана, порвана, и однородность её, красота рушились под десятками, а может, и сотнями ног. Следы уходили глубже в лес, и, казалось, им не было конца.
Снедаемый любопытством и боязнью, Мортэус повёл коня по самодельной дороге. Ноги изредка заглатывала грязь, вязкая и приставучая, а тьма затрудняла движение. Он выставлял ладони вперёд, чтобы чувствовать, повернул ли путь. Но, видимо, прошедшие знали свою цель и прорубали дорогу напрямик: ни разу перед ним не встала стена растений.
Сумерки едва являли поляну, на которой в спешном порядке стояли палатки, дотлевал костёр и храпели люди. Мортэус, затаившись у конца дороги, разглядывал привал, искал что-то, что бы могло помочь ему. Когда Лиландрию надоело топтаться на месте, он громко фыркнул, и дыхание его разлетелось по всей поляне. Сжав челюсти, охолодев руками и ногами, юноша прикидывал, что ему стоит делать, если проснётся целый лагерь.
- Кто здесь? – спросил тихий, но твёрдый шёпот.
Выискивая источник голоса, он погладил коня по шее и присел. У потухшего костра кто-то приподнялся, оглядываясь вокруг. Дозорный пододвинул к себе ножны с мечом и, осторожно взявшись за рукоять, вытянулся во весь рост. Чувствуя опасность, Лиландрий фыркнул снова, и дозорный быстрым движением вынул меч.
- Прошу прощения, – прошептал Мортэус, выходя из зарослей, – я случайно наткнулся на вашу стоянку, но не хотел побеспокоить вас.
- Кто вы? – дозорный не спускал глаз с юноши и не убирал едва поблескивающее оружие.
- Я – капитан Мортэус ван Хельц, движусь к фронтовым частям.
С мгновение дозорный смотрел на него, но всё же решил поверить ночному страннику и сложил меч в ножны. Он движением позвал за собой Мортэуса и, наклонившись, вошёл в палатку.
- Господин, – шепнул дозорный, дотронувшись до спящего на крохотной кроватке, – господин, капитан прибыл.
На кроватке заворочались. Из-под тонкого одеяла показались голова и руки, маленькие глазки сонно сверкнули в темноте. Дозорный зажёг свечу, и мужчины зажмурились.
- Что случилось? – зевая, спросил генерал.
Он сунул ноги в сапоги, накинул на плечи одеяло и, запахнувшись им, поднялся.
- Капитан ван Хельц прибыл в лагерь.
- М-м, – неопределённо ответил генерал, опускаясь за маленький стол, заваленный рулонами.
Пухлые пальцы опустились на сырое дерево, постучали по нему и зарылись в грубую бумагу. Кашлянув, генерал вытянул на свет затянутое лентой письмо и, обратившись к дозорному сонным, но от этого не менее повелительным взглядом, сказал:
- Вольно. Отведите коня капитана ко всем.
Дозорный, поклонившись, ретировался. Когда ткань палатки шлёпнула о землю, под крохотной крышей стало неприятно тихо. Генерал потянул за ленту и протянул письмо Мортэусу.
- Вам несказанно повезло, что вы застали нас уезжающими на фронт, – хрипло проговорил генерал. – Отсюда до точки сосредоточения главных сил полдня быстрой езды, но я пошлю вас вперёд, чтобы вы отдали необходимые приказы, привели в готовность войска.
Юноша нахмурился, крутя в руках грубую бумагу. Прокашлявшись, генерал мельком взглянул на него и продолжил:
- Понимаю, что просить вас о многом не могу – да и было бы это абсолютно глупо. Но, думаю, многие пошли бы за вами, если вы попросили их об этом.
- Да, господин генерал.
- А время сейчас неспокойное: только дай возможность засомневаться в руководстве, и всё – считайте, мы потеряли всю армию, – мужчина потёр глаза. – Неделей ранее в Смегу въехала группа зальменских солдат, они пробыли там несколько дней и сожгли поселение, когда покидали его. Авангард не знал, что поделать, и наблюдал за происходящим, а теперь повсюду разносится слух, что мы, деменийцы, разорили и испепелили вражескую деревню.
Генерал кивнул на письмо в руках юноши. Развернув рулон, он узнал, что не только Смега была сожжена хитроумными зальменцами, с которыми вот уже который год идёт война, но и многие деревни, разбросанные у границы между Зальмом и Деменией, были разграблены и обращены в пепел. Среди солдат пошёл слух, что специальная команда деменийских войск устраивает пожоги, но оной команды не числится в их рядах, да и временами приходят донесения о кочующей группе зальменцев. Бумага не говорила этого, но писавший был явно обеспокоен и желал сбросить груз ответственности на генерала.
Мортэус, прочитав донесение, свернул его.
- Увы, дела наши обстоят не лучшим образом, – вздохнул генерал, принимая письмо обратно. – Нельзя больше закрывать на это глаза, да и королю обязательно об этом доложат. И тогда…
Юноша вскинул брови, ожидая продолжения, но генерал лишь сжал губы и молчаливо покачал головой.
Едва-едва пощёлкивая, свеча медленно таяла и оседала на металлическую подставку. Уставшие глаза, увлекаемые прерывающимся сном, смотрели на огонёк, и свет его мягко отражался в зрачках.
- Вы отправитесь в авангардные части, под вашим командованием будут четверо офицеров и их отряды. Вы можете перемешивать их, расставлять и укреплять как угодно – они теперь полностью ваши, – голос генерала был твёрд и сух. Бледное лицо не повернулось к юноше, будто он обращался к свече, а не к капитану. – Главное, чтобы все слухи прекратились, чтобы среди солдат снова была дисциплина и порядок.
Мортэус кивнул. Глубоко внутри он чувствовал, что так и должно было случиться: его не могли не отправить в самое опасное и в то же время самое важное место. Он знал, что судьба распорядится им именно так, а потому не могло быть никаких сожалений и роптаний.
- Слушаюсь, господин генерал.
Справившись о Лиландрии, Мортэус устроился на маленькой лавчонке в палатке генерала, завернувшись в китель и натянув на лицо фуражку.
Глава 12
В палатку ворвался светлый день, когда генерал ещё спал. Луч упал на лицо молодого капитана, заставив того открыть глаза. Фуражка и китель свалились на ковёр, Мортэус, зевнув, ощутил, как продрог. Когда он оделся, в проходе показался вчерашний дозорный и кивнул ему.
- Прошу, – проговорил он, передавая капитану свёрнутое одеяло и флягу с водой. – Ваш конь готов.
- Благодарю вас.
Закрепив поданные вещи на седле, он похлопал Лиландрия по шее и взобрался на него. Просыпающиеся солдаты мельком провожали его, не интересуясь личностью уезжающего, появившегося в лагере чудесным образом.
Он правил через лес, ещё не протоптанный, ещё не тронутый войсками, а потому чрезвычайно дикий и отстранённый. Конь изредка застревал в зарослях, отчего злобно фыркал; вся натура его требовала скорейшего освобождения из лабиринта изумрудных стен. В то счастливое мгновение, как утренний свет пал на всадника, Лиландрий счастливо покачал головой и потоптался на месте.
За лесом открывался вид на вытянутое поле, будто давным-давно предназначенное для посевов: короткая бурьянная зелень росла волнами. А за ним – снова лес, снова густые тернии. Но нечто новое чувствовалось тут, отчего конь словно впал в смиренное забытье. Вдали Мортэус слышал шорох, отнюдь не похожий на шелест листьев в вышине или таинственный говор людей; то была вода. И правда, спустя несколько минут пути перед ними обнаружилась речка, неглубокая, но проворно бегущая по специально выложенной каменной дорожке. Капитан оглянулся вокруг, но ни домов, ни сторожевых башен, ни даже одинокого замка не увидел.
Спешившись, он взял поводья и, погладив приятеля, ступил в воду.
- Холодная! – засмеялся он, всё более удивляясь, но продолжая путь.
Камни, несмотря на скорое течение реки, не были гладкими, словно их специально отбивали, чтобы получить крохотные вмятины и бугорки. Вода мягко обвивала их ноги и текла дальше, не заботясь о цели путников. Едва Мортэус ступил на берег, ощущая холодное дыхание ветра на ногах, Лиландрий фыркнул, натянув поводья, и припал к воде. Не споря с ним, юноша снял китель, бросив его на седло, и, закатав рукава рубашки, умылся. Усталость, накопленная за время дороги, вдруг накатила на него и тут же свалилась, как громадный валун с вершины горы. Он намочил волосы, испил чистой воды и, проверив флягу, наполнил её до краёв.
Солнце поднималось над лесом, и в счастливых лучах Мортэус видел прекрасную жену: её внимательные и понимающие глаза смотрели на него, нежные руки ласкали щёки и шею, а горячие губы незабвенно целовали и просили ещё на секунду дольше остаться с ней. Но миг мечтаний растворился в нетерпеливом храпе коня, и капитан двинулся далее.
Лесные заросли ещё долго не отпускали их, пока солнце не стало клониться к горизонту. Деревья вдруг расступились, и несколько сотен палаток предстали перед их взором. Солдаты ходили между ними, кричали, что-то спрашивали, приглушённо смеялись и косо смотрели на всадника. Обнаружив большую палатку, наспех сшитую из двух, он подъехал к ней и, поручив коня одному из сторожащих, вошёл внутрь.
Как и в скромных хоромах генерала, здесь посредине располагался стол, заваленный бумагами и исписанными перьями, а вокруг него – кровати, скромные, но добротные; между ними лежали тюки и мешки.
- Добрый день, – сказал Мортэус троим офицерам, сидящим за столом.
Они самолично штопали одежду и, хлопая глазами на вошедшего, молчали.
- Меня зовут Мортэус ван Хельц, и я определён капитаном авангардных войск.
- Просим-просим, капитан ван Хельц! – пригласил сильный голос за спиной.
Обернувшись, Мортэус столкнулся с лейтенантом фон Голль, бывшим под его командованием всего несколько недель назад. Тот сверкал широкой улыбкой и с нескрываемым весельем смотрел на капитана.
- Лейтенант!
- Прошу прощения, но победа на Мирренейских полях не только вас продвинула по карьере, – стукнул пятками сапог фон Голль.
- Офицер? – удивился Мортэус и от чувств хлопнул его по плечу.
Штопающие офицеры с лёгким раздражением наблюдали картину, но не говорили ни слова, обмениваясь краткими взглядами. Капитан выяснил, что его личная палатка находится по соседству со штабной, чтобы в случае чего он мог незамедлительно оказаться в штабе и раздать указания офицерам, расположившимся здесь. Расседлав Лиландрия, он отнёс вещи в палатку, скромную, как солдатская жизнь, и вернулся к офицерам, уже завершившим швейные дела.
- Мне необходимо всё внимание солдат, – завершил Мортэус просьбу о сборе частей.
Офицеры переглянулись. До тех пор пока не прибыл генерал с приближёнными или по крайней мере большая часть войск, они не видели смысла устраивать смотр.
- Нет, я не хочу их начищенные латы, – прервал их задумчивые взгляды капитан, – я желаю видеть их глаза.
- Капитан, – наконец открыл рот один из офицеров, смугловатый мужчина лет сорока с золотистой бородой, – если вы желаете донести до них некую… идею, несомненно, лучше действовать через нас.
- Благодарю вас, офицер Леймнор, однако прошу довериться мне и сделать так, как было прошено.
Твёрдость голоса и неуклонность мнения капитана озадачили мужчину. Он слегка наклонил голову, как бы примиряясь с неизбежностью общего сбора, который доставит массу хлопот не только им, но и самим солдатам.
- Я понимаю, что многие из нас обеспокоены тем, что зальменцы пускают отвратительные слухи и подставляют нас, однако это не повод спускать всё на самотёк.
Офицеры отдали честь и вышли из штабной палатки. На мгновение в неё ворвались солнечные лучи, и Мортэус устало выдохнул, прислонившись лбом к рукам. Ему казалось, что, приехав в лагерь и вступив в свою новую роль, он не встретит никаких препятствий. Но что-то шло не так, не так, как он задумывал.
Авангардные части расположились всего в нескольких метрах от границы Демении, а по ту сторону начинался Зальм, государство зальменцев, суровое и дикое. Долгие тысячелетия страны-соседки косо посматривали друг на друга, но не пересекали границ, торговали, но в войнах и конфликтах не помогали, до той секунды, пока войска зальменцев не вырезали пограничные селения Демении. Король предложил правителю Зальма, или, на их лад, радже, перемирие с уплатой за пролитую крови, но тот отказался и собственноручно зарезал посла. Посчитав это за личную обиду, король объявил войну и двинул силы на границу, где на разрушенных поселениях уже давно обосновались вражеские отряды. Каждый клочок земли, каждый домишко, каждая деревня отгрызались с неимоверным усилием и стойкостью. И вот, на Мирренейских полях, где пролегает граница двух враждующих государств, войска столкнулись в решающей, кровопролитной и безжалостной битве. Победа помогла оттеснить зальменцев, отбросить их на свои границы.
Прошедшее казалось чересчур приятным и лёгким. Эта мысль заставила Мортэуса содрогнуться, ведь он ясно помнил изуродованные тела товарищей, нелепо разбросанные клочки людей и сочащуюся кровью землю, взрытую копытами и дёргаными телодвижениями. Слишком жива ещё была картина прошлого, хоть и не так живо действовала на него.
- Капитан? – позвал его золотобородый офицер. – Отряды собраны.
Мортэус поднялся, будто только очнувшись ото сна, и вышел из палатки.
Солнце палило огромную массу солдат, собравшихся, чтобы выслушать его. Оглянув их, он снова вздрогнул: в голове пронеслись трагичные пейзажи войны, однако теперь лица, жарко освещаемые сейчас, были новыми, свежими. Как только солдаты увидели небольшую растерянность на его лице, кто-то ободряюще крикнул, но тут же осёкся. Мортэус поднялся на импровизированный помост, составленный из коробок.
- Товарищи, – начал он и, заметив в толпе знакомые лица, которые недавно стояли с ним у Мирреней и сражались бок о бок, приободрился, – мы едины в своей печали, цели и желании. Мы все горим завершением войны, мучений и лишений. Только об одном мы молимся. И оно всенепременно исполнится, если мы не забудем, зачем судьба собрала нас здесь, кто рядом с нами и нужна ли ему помощь. Враг пользует любые методы ведения войны: и хитроумные, и бесчестные. Но нам не стоит поддаваться ни их силе, ни их лести, ни их лжи. Скоро прибудут остальные части, и мы выступим, дадим врагу понять, что с нами шутки плохи. Товарищи, с нами Бог и король!
Солдаты загудели: воодушевление влилось в их существа, каждая клеточка кричала о победе, всякий вдох совершался только для победы. Капитан дал команду «Вольно!», но не сразу военные люди разошлись по палаткам: некоторые ещё говорили о молодом предводителе, другие всё ещё смотрели на него, провожая взглядом до штаба, третьи думали, что дворянишка лихо заплатил генералу и получил желанный пост, чтобы отправить тысячи солдат на верную смерть.
Вернувшись в штаб, Мортэус застал офицеров, разглядывающих карту на столе.
- Восторженная речь, капитан, – улыбнулся фон Голль, отстраняясь от карты.
- Не стоило ради нескольких минут полошить все отряды, – заносчиво-пискляво проговорил Д’Орт, поправляя манжеты кителя.
Офицеры взглянули на него, но ничего, кроме приподнятых бровей, не выказало их удивление. Вздохнув и кивнув, Мортэус ответил:
- Господин Д’Орт, вы безусловно правы, поскольку вы хорошо знаете своих солдат, однако смею напомнить, что в этой толпе находились не только ваши солдаты, но и мои, когда я числился офицером, – фон Голль с наслаждением улыбнулся, услышав эти слова. – А теперь я всех намерен считать их «моими».
Офицер смял тонкие губы и не решился ответить. Мортэус махнул, отпуская их.
- Вы не понимаете, какое впечатление производите, – полушепнул фон Голль, когда офицеры вышли из палатки.
- Мне нет дела до впечатления: у меня есть приказ, и я его выполняю, – устало проговорил капитан, садясь на скамью.
- О, это так похоже на вас!
Приблизившись к столу, фон Голль положил ладонь на карту.
- Тогда всего лишь послушайте меня, и я удалюсь. Солдаты пока благосклонны к вам, поскольку плохо знают, на что вы способны, каковы ваши привычки. Их мнение может вдруг измениться, если те, кто найдёт вас неудовлетворительным, сделают шаги против вас. И тогда всё будет потеряно.
- Единственное, почему я до сих пор не отказался от этой должности, – это потому, что никто, кроме меня, не сможет выиграть эту войну.
- Ваше самомнение удивляет меня, – улыбнулся офицер. – Не так давно вы говорили, что солдаты побеждают, а не генералы и верховнокомандующие. Солдаты – истинная сила, и только они достойны победы. А теперь…
- Я не отказываюсь от этих слов, фон Голль, – Мортэус отвернулся. – Но я ясно чувствую, что смогу, смогу привести их к этой победе. И все лавры, конечно, принадлежат солдатам.
Фон Голль сел рядом с капитаном. Улыбка сошла с его лица, брови нахмурились.
- Вы очень правильно думаете, но не забывайте о тех, кто думает иначе. Что же тогда воля одного человека против тысячи воль?
Мортэус внимательно посмотрел на офицера и, хмыкнув, ответил:
- Мне всегда казалось, что я вас переоцениваю, а сейчас видится мне, что недооцениваю, – он положил ладонь на плечо и сжал его.
- Благодарю, капитан, – учтиво склонил голову фон Голль. – И всё же будьте осторожны.
- Кто этот Д’Орт?
- «Вечный офицер» – так прозвали его, – офицер поднялся и проследовал к карте, указав костлявым пальцем на небольшую точку, где заканчивалась граница Демении с Зальмом. – Его вывели в офицеры по завершении реформации войск перед войной, потому что многие отрекомендовали его, а иные заплатили. Генерал бросил его войска на самый край, чтобы защищать границы в случае нападения, но побывать в бою им так и не удалось, и отряды были отправлены сюда, без славы, без поддержки и продвижения.
- Что ж, понятно, – призадумался Мортэус. – А Леймнор?
- Ему-то как раз удалось побывать в пылу боя: он почти с самого начала войны был определён на границу и отбивал поселения.
Капитан кивнул.
- Что же касается офицера Чен, то он довольно исполнительный и непротиворечивый малый, – опережая вопрос, ответил фон Голль. – На него можно положиться, пусть и не доверяя самых сокровенных тайн.
- Благодарю, фон Голль…
- Кларис, капитан, – перебил он Мортэуса. – Просто Кларис.
- Хорошо, Кларис, – улыбнулся капитан. – Мне приятно, что мы завершим эту войну бок о бок.
Фон Голль улыбнулся, обнажив ровный ряд жемчужных зубов, откланялся и удалился. Ткань мягко хлопнула по полу и замерла.
Несмотря на тихий, почти равнодушный приём и удачный сбор отрядов, Мортэус чувствовал, что в воздухе витает неприязнь. Он, подойдя к карте, коснулся грубой бумаги. На ней красовались реки и горы, границы между государствами, витиеватые буквы, указывающие названия всего нанесённого на карту. Казалось, что она насмехается над ним и всем человечеством, говоря, что люди чрезвычайно всё усложняют.
Перед сном капитан проведал Лиландрия, справившись о его здоровье. Он расчесал гриву коня и аккуратно заплёл её, на что тот лишь покачал головой и всхрапнул.
Ночь выдалась тихой и тёплой: Мортэусу не пришлось разворачивать врученное дозорным одеяло, и он проспал в белье. За палаткой сидели стражники, молча глядя в тёмное небо, сверкающее крохотными звёздочками. В лагере проносился хор сотен храпов, то громкий, басистый, сотрясающий землю, то тихий, свистящий, робко высказывающийся.
- Капитан, генерал прибыл, – возвестил фон Голль, распахивая палатку.
Мортэус с трудом открыл глаза и, заметив беспокойное лицо офицера, поднялся. Облачившись в походную форму без излишеств, он вышел, краем глаза заметил, что стражники отдали честь, и двинулся в штаб. Склонившись над столом, стоял генерал, в грубых одеждах, с пенсне на носу и лентой через плечо; рядом с ним, сосредоточив всё внимание, стояли офицеры. Капитан ударил пятками и отдал честь, генерал, не глядя на него, махнул рукой.
- Если мы не желаем сдавать положение, то – я согласен с господином Д’Орт – нам необходимо выступать как можно скорее, – закончил генерал прерванную приходом капитана мысль.
- Прошу прощения, генерал, но у нас нет никаких данных о силах врага, мы не можем знать, что нас ожидает на их землях, – воспротивился Мортэус.
- Ах, новоиспечённый капитан! – воскликнул он, будто только заметил. – Быть может, и так, но мы можем взять их неожиданностью, не думаете?
- Это чрезвычайно рискованно, – нахмурился капитан, не отводя взгляда от по-детски голубых глаз, – и я не желаю жертвовать солдатами ради неожиданности.
- Какие жертвы, ван Хельц? Зальменцы сидят на своей стороне, как крысы, и наверняка не ждут, что мы ударим по ним.
- Или, наоборот, ждут этого и готовят для нас ловушку.
Офицеры переводили взгляд с генерала на капитана и старались сохранить равнодушие к происходящему, лишь фон Голль, стоявший слегка в стороне, сжимал кулаки и играл желваками.
- С чего вы можете быть уверенны, что они ждут? – хихикнул генерал, снимая пенсне.
- Я не уверен, генерал, а потому и прошу послать разведотряд.
- Молодость всегда готова пододвинуть старость, высмеять её, оплевать, – буркнул он, стирая с лица всякую расположенность к дальнейшему разговору. Взглянув на офицеров, он крикнул: – Что вы молчите? Предложения?
Спохватившись, что они тоже причастны к этому плану, к этой войне, мужчины заговорили, перебивая друг друга. В гомоне прозвучал громкий стук, требующий внимания, и голоса стихли.
- Капитан ван Хельц, вы получаете выговор за недисциплинированность ваших офицеров, – бросив на Мортэуса холодный взгляд, сказал генерал. – Если иных предложений не имеется, собирайте разведотряд и выступайте.
- Слушаюсь, генерал.
Офицеры опустили глаза, когда капитан молча посмотрел на них и едва вздохнул. Будучи офицером, он бы ни за что не позволил, чтобы его капитан был посрамлён и унижен кем бы то ни было, потому Мортэусу было ясно, что ни Д’Орт, ни Леймнор не хотят, чтобы он был над ними, и теперь всячески будут это выказывать.
- Генерал…
- Капитан ван Хельц, – перебил его мужчина, усаживаясь на скамью, – я понимаю, вы опьянены вашим новым положением и большей властью, но не вы командуете всеми солдатами Демении, прошу это запомнить.
Мортэус сжал челюсть, нахмурился, но не сказал ни слова.
- Вы весьма успешный молодой человек, к чему эти проблемы? – он слащаво улыбнулся и вынул из-за внутреннего кармана флягу. – Делайте, что вам говорят, и всё будет хорошо.
Прямой взгляд блестящих синих глаз впился в него. Нарочитая резкость в словах и движениях генерала, вдруг проявляющаяся при виде Мортэуса, настораживали и путали. Меньше месяца назад генерал целовал победителя, сейчас же – всеми способами выказывал неудовольствие от общения и присутствия молодого капитана.
- Слушаюсь, – капитан отдал честь и вышел из штаба.
Генерал крякнул и, проводив юношу взглядом, глотнул из фляги.
Фон Голль, ждавший его у палатки, подскочил и, схватив за рукав, повёл за собой. Сидевшие на коробках, брёвнах, камнях солдаты вставали и отдавали честь, их сверкающие глаза следили за капитаном, а лукавые рты кривились в улыбках.
- Пока вы спали, капитан, – зашептал фон Голль, отводя Мортэуса за палатки, – офицеры окрутили генерала и убедили его выступать немедленно под предлогом опасности и непоследовательности зальменцев.
- В том и дело…
- Подождите, – остановил его офицер. – Они предложили выступить не всему авангарду в тысячу человек, а только капитану с несколькими десятками солдат. Без офицеров.
- И ты поддержал их? – в ужасе прошипел Мортэус.
- Я не произнёс ни слова «за», ни «против» – меня и не спрашивали, – удивился фон Голль. – Они наверняка понимают, что я не смогу пойти наперекор вам, но и вы слишком неудобны для них.
- Неудобен? Чем же?
Недалеко прогремел солдатский хохот. Мужчины встрепенулись, оглянулись и, встретившись встревоженными взглядами, кивнули. Они разошлись.
Мортэус вернулся в свою палатку и, взяв бумагу и чернил, уселся писать. Но слова не шли, в голове крутились вопросы, возмущения, и ничего приятного для него. Уехав из рассадника проблем, он оказался в новом, не менее суровом, не менее безжалостном. Он отложил перо и, глядя на чистый лист, вздохнул. Что он мог рассказать Эмилии? Что его душевные порывы втаптывают в грязь, что он окружён лицемерами и хитрецами? Всё казалось лживым, даже его нахождение в палатке, думалось ему, было чей-то злобной шуткой. Отодвинь рукой ткань входа, и увидишь за ней домашний сад, благоухающие лилии, услышишь ржание вольнолюбивых коней. Однако ничего этого не произошло, когда он вышел на улицу.
- Капитан! – издали прогремел Леймнор.
Мортэус скрепя сердце двинулся в его сторону между ровных рядов палаток. Офицер, сверкая золотом бороды, улыбался и, показывая на десяток солдат, сказал:
- Разведывательная команда собрана.
- Прекрасно. Я возглавлю её, – будто в тумане проговорил Мортэус.
Леймнор с опаской глянул на капитана, слегка приоткрыл рот, но не возразил, лишь отдал честь.
Капитан отдал распоряжение получить необходимое снаряжение, запастись припасами и вернулся в штаб. Генерал всё ещё восседал на скамье, держа в руке флягу. Он встрепенулся, когда услышал шорох ткани, и слабо улыбнулся вошедшему.
- Прошу прощения, генерал. Докладываю, что разведывательный отряд в сборе.
- А, отлично. Выступайте, – он махнул рукой, словно его это не касалось.
Отдав честь, Мортэус удалился и, забежав в палатку, выложив одежду из котомки, наполнил её провизией. Он ещё раз взглянул на чистый лист, готовый к словам любви и счастья, но усесться и написать их не смог, хотя и понимал, что разведка может обернуться весьма трагично. Коснувшись бумаги, вздохнул и быстрым шагом покинул палатку.
Получив у оружейника неплохо выкованные меч и кинжал, он встретился с отрядом у пастбища. Солдаты гладили коней, шептались с ними, незаметно кормили их сахаром. И капитан тоже был бы не прочь попрощаться с Лиландрием, но он не нашёл его среди пасущихся.
- Выступаем, товарищи! – провозгласил Мортэус и, увидев, что солдаты с готовностью подошли к нему, двинулся в границе лагеря.
Глава 13
- Капитан, – послышался шёпот за спиной. – Капитан!
Мортэус повернул напряжённое лицо и почесал колючий подбородок. Придвинувшись к нему ближе, солдат осторожно указал на пляшущую точку в гуще леса.
- Как давно?
- С час назад, – выдохнул солдат.
- Прошу двоих отправиться ближе, – капитан, не моргая, смотрел на единственное светлое пятно в лесном сумраке.
Тихий шёпот скоро избрал добровольцев, и они выдвинулись, стараясь не шелестеть. Остальные с напряжением вглядывались в ночь, но внимание на себя перетягивал костёр.
Три ночи подряд разведывательный отряд блуждал по лесу, составляя собственную карту местности, выискивал хоть малейший намёк на близкое нахождение зальменцев, но всё было тщетно. Мортэусу казалось, что степным народам свойственно избегать диких лесов даже на своей территории. И вот на четвёртую ночь они видят разбитый лагерь.
Неестественный грай птицы донёсся со стороны костра, солдат, с опаской взглянув на капитана, приложил руки к губам и издал ухающий звук. Спустя мгновение, неуверенный, будто приглушённый вернулся ответ, и Мортэус резко махнул вперёд. Солдаты, пригнув головы, трясь коленками о росистую траву, поползли.
У небольшого костра, завёрнутые в простые и грубые ткани, с кольцами в носах и на бровях, с подогнутыми ногами, сидели зальменцы. Не издавая ни звука, они смотрели друг на друга, как если бы вели мысленный диалог, и руки их покоились под накидками. Чужестранцы виделись совсем не похожими на людей: смуглая кожа, боевая раскраска и причудливая манера одеваться делали неземными существами. На секунду Мортэус залюбовался ими, как если бы ему дали камень неизвестного происхождения и не сказали, что с этим камнем можно делать.
Грай-позывной раздался снова, и солдаты, незаметно окружившие лагерь, направив оружие на зальменцев, с криком выскочили из темноты. Люди у костра не пошевелились – напавшие обменялись боязливыми взглядами. Капитан, коснувшись одного за плечо, проговорил:
- Отвечайте, и мы вас отпустим: где ваш отряд?
Чужестранец едва обратил внимание на прикосновение, слегка повернув голову в сторону Мортэуса. Танцующие отблески тёмных глаз обожгли его, и зальменцы в мгновение ока подскочили, достав откуда-то из-под одежд серповидные мечи. Мужчина, чьё плечо тронул капитан, выбросил твёрдую руку прямо в сердце врага – острый конец ядовито блестел смертью. Мортэусу повезло, что мечи зальменцев несколько короче деменийских, и движение мужчины не навредило ему. Но тот тут же сделал выпад вперёд и повёл лезвие в сторону. Звук рвущейся ткани привёл солдат в чувства: они с криками кинулись на чужестранцев.
По лесу разносились лязганье, рычание, крики боли и злобы. Невиданные танцы исполняли длинные тени: они то соединялись, то распадались, то вновь схлёстывались с большей рьяностью, то валились и не вставали.
Отражая удары озверевшего зальменца, Мортэус придерживал раненную руку и скрипел зубами. Боль вспыхивала от малейшего движения, глухо отдаваясь в голове. Сквозь разноцветные пятна, плывущие в глазах, он видел оскал врага, блеск колец и меча, и всё представлялось ему охотой. Охотой на него.
Мужчина опрокинул его, устав от упрямства капитана, и, прижав коленями грудь, зашипел:
- Проваливайте с нашей земли!
Пока Мортэус пытался нащупать выпавший из рук меч, зальменец приблизил меч к его горлу, и хищная улыбка растеклась по лицу. Остывшее тепло рукояти вдруг вошло в ладонь капитана, и он, уже ощущая лезвие на коже, махнул мечом. Лезвие плашмя пришлось по голове чужестранцу – тот свалился лицом во влажную землю. Перевернувшись на живот, Мортэус подполз к врагу и, дрожа от страха и напряжения, возрос над недвижимым телом. Он толкнул его и, не заметив ответа, вонзил меч в спину. Чёрная струйка побежала изо рта зальменца, белок неприятно светился в темноте, словно укоряя капитана за бесчеловечность. Он выдохнул, вытащив оружие из размягчённого тела, и поднялся на трясущихся ногах.
Крича и стеная, солдаты расправлялись с врагами или падали замертво в траву. Лагерь был уничтожен, и деменийцы сидели у костра, безучастно глядя на огонь, стараясь не думать о погибших, лежащих под ногами.
- Капитан, – после часа тишины, едва забрезжил рассвет, шёпотом отозвался один из солдат. – Капитан, что нам делать теперь?
- Мы пойдём дальше. Мы будем идти до тех пор, пока не узнаем их планы, – тихо, но твёрдо ответил Мортэус.
Солдаты молчали. В душе им противна была идея истребления людей, пусть и враждебных им, но и свои погибали тоже, безвинные, покорно выполняющие команды старших по званию; они не могли ответить капитану отказом, не могли без разрешения вернуться в лагерь. Поэтому они лишь молчали.
Мортэус разглядывал на дрожащей ладони, прорезанной всполохами костра, запёкшуюся кровь; чья она была – его или зальменца – не знал. Бордовое пятно едва блестело, и в этом робком проблеске он видел таинственность разноцветных склянок алхимической лавки.
- Vita, – прошептал он и почти незаметно хмыкнул.
Каким же нужно быть лицемером, чтобы утверждать, что что-то, созданное руками человека, способно укреплять силу, продлевать жизнь, даровать удачу!
Солнце поднималось над лесом, когда отряд пришёл в себя и выдвинулся в путь. Им предстояло бродить по нехоженым местам, искать очередной лагерь, или поселение, или нечто, что гарантирует их возврат. И на несколько километров от вырезанной стоянки им так не удалось никого обнаружить.
- Вернёмся, доложим генералу, – решил Мортэус на седьмую ночь разведки. Солдаты единодушно поддержали его.
В лагере все уже и забыли, что капитан авангарда снарядил отряд и выдвинулся за информацией. Солдаты вели беспутную жизнь, разбрасываясь непозволительными словами о личности молодого капитана. Офицеры же, слыша гуляющие на устах мнения, никого не одёргивали, не наказывали. Да и генерал, запершийся в командной палатке, старался не встречаться с немытыми и заросшими солдатами, лишь отдавал пространные приказы. Не зная, как распоряжаться, как двигать обленившихся мужчин, офицеры формировали тактические группы и расформировывали уже устоявшиеся отряды, урезали дневной паёк, а многих и лишали спиртного. Дрожащая злоба поселилась в лагере, и казалось, при малейшем ненужном движении она взорвётся и разразится буря.
- Капитан… Капитан вернулся! – раздалось, как только над холмом показались головы разведчиков.
Генерал, отхлебнувший горячего чая, закашлялся и, расплескав напиток по столу, утёрся платком. Небрежно махнув стражнику, чтобы звали Мортэуса как можно скорее, он оглядел себя, поправил воротник, пригладил волосы и, придав напыщенно-озабоченный вид, снова принялся за чай.
Офицеры, заслышав крики, переглянулись и скрылись из вида. На трясущихся ногах, заглядывая в лица солдат в надежде встретить вернувшихся, фон Голль шагал от одного ряда до другого. Ворвавшись в штаб, распахнув ткань, он с радостью и сомнением увидел прямую спину Мортэуса.
- Что ж, мне весьма прискорбно осознавать, что разведка не только не дала плодов, но и растратила наше драгоценное время, – холодно говорил генерал, отодвигая пустую чашку.
Капитан, глядя из-под потемневших век на лощёные щёки мужчины, кивнул. Сейчас ему меньше всего хотелось что-то доказывать и оправдываться. Встретившись с безразличным взглядом, он расстегнул китель и, не дожидаясь приказа, вышел из палатки.
Чрезвычайно удобная, хоть и простая, постель встретила его, но Мортэус, сдерживаясь из последних сил, лишь мельком взглянул на неё, медленно разделся, вышел на улицу, брызнул на себя из кадушки и вздохнул.
- Капитан, – взволнованно шепнул фон Голль, глядя на белые плечи мужчины. – Как Ваше самочувствие?
- Как у старого башмака, – бросил он и погрузил голову в воду.
Скрытный шёпот, блуждающий среди солдат, перешёл в открытый разговор со смешками и брезгливыми фырканьями. Офицер прикрикнул смотрящим, но они даже не обратили на него внимания, забывая, что перед ними старший по званию. Вынырнув из кадушки, Мортэус утёр лицо и, шлёпая босыми влажными ногами по земле, приблизился к солдатам. Удивление и интерес блеснул в глазах мужчин, наглость исказила из рты в ухмылках, грязные руки скрестились на груди.
- Товарищи, – хрипло проговорил капитан.
Фон Голль не слышал, чтобы хоть слово более слетело с губ Мортэуса, а потому внутренне удивился, увидев вытянувшиеся лица солдат, их распрямившиеся руки и спины, приятственный блеск в глазах. Мужчины, отдав честь, хором выпалили:
- Капитан!
С его рыжих волос капало то на руки, то на землю, и когда он взаимностью ответил солдатам, подняв ладонь к виску, вода брызнула в стороны, словно благословляя всё вокруг. Капитан удалился в личную палатку, и мужчины, проводив его взглядом, переглянулись.
С круглыми глазами, трясущейся губой и падающими на кончик носа очками, вбежал в палатку капитана врач. Он молча разорвал наспех перебинтованные ткани на руке, облил пахучей бесцветной жидкостью рану, навертел чистые бинты и, не расслышав слов благодарности, исчез.
Завернувшись в одеяло и отвернувшись к стене, Мортэус лежал на кровати. Как только офицер осторожно зашёл внутрь, до него донеслось тихое, далёкое, будто заклинание:
- Разбуди через пару часов и доложи обстановку.
Для спящего время летит незаметно: казалось, капитан только закрыл глаза, и вот фон Голль трясет его за плечо, призывая проснуться. В щель палатки падал закатный луч, красно-оранжевый, тёплый, прощальный. С улицы доносились озабоченные крики и призывы, заставившие Мортэуса вдруг вскочить.
- Капитан, к авангарду прибывают части основного состава, – сообщил офицер. – Капитаны и офицеры собрались в штабе: ждут вас.
Фон Голль удалился, заметив, что тот начал одеваться. В штабе горели споры: нетерпеливые голоса просили их выслушать, тут же вступали другие, более спешные и ярые, а третьи, тихие, но чрезмерно твёрдые, что-то продолжали твердить своё. На офицера никто не обратил внимания, но, как только в штаб вошёл Мортэус, распахнув палатку и нагнав за собою свежего воздуха, голоса смолкли и любопытные глаза вперились в него. Обойдя сгрудившихся у стола офицеров, он сел рядом с генералом на специально оставленное место.
- Капитан ван Хельц, – безразлично проговорил генерал, потирая гладкие руки, – доложите обстановку.
- Разведывательная команда в течение семи дней и ночей вела операцию на пограничных территориях, – капитан провёл пальцем по карте. – В течение этого времени был найден лагерь зальменцев в шесть человек, мирная просьба о передаче информации встречена враждебно, и команде пришлось отражать нападение. В результате столкновения отряд зальменцев был уничтожен, потеряно двое наших бойцов. Иных следов нахождения вражеских отрядов обнаружено не было.
Мужчины, слушая его, чесали подбородки, тупо смотрели на расписанную карту, но молчали. Шумно вздохнув, генерал положил руки на бумагу и проговорил:
- Благодарю, капитан. Теперь, принимая во внимание известную информацию, предлагается два варианта наступления: во-первых, авангардные части пройдут уже разведанными путями, во-вторых, разделённые надвое части пройдут в обход разведанной территории. Прошу голосовать.
- Генерал, но разве мы не можем принять тактику ненападения? – спросил капитан с широкими плечами.
- Приказ короля не подразумевает ненападения: нам необходимо предъявить свои претензии вражеским войскам.
- Мы слишком мало знаем о этих «вражеских» войсках, – выпалил кто-то среди офицеров.
- Мы знаем достаточно благодаря разведке капитана ван Хельца, – отрезал генерал. Он оглянул собравшихся и, вздохнув, произнёс: – Понимаю, что воевать на своих территориях и воевать на чужих – несоразмерно разные вещи, но нельзя показать слабости или страха перед зальменцами.
- Ожиданием никто не покажет страха, – возразил Мортэус. – Ожидание – это зыбкое перемирие, и на сегодняшний день мы его нарушили, уничтожив лагерь.
- «Зыбкое» – верно подмечено! – хлопнул в ладоши генерал. – Но никто не давал приказа избавляться от кого бы то ни было, это полностью Ваше решение.
Собравшиеся с напряжением глядели на капитана авангарда и ещё сильнее сжимали подбородки, челюсти, переносицы, являя подобие чрезмерной умственной деятельности.
- И за это Вы посылаете нас вперёд, в качестве наказания, – проговорил Мортэус, отворачиваясь от генерала.
- Я согласен с капитаном, – вдруг вступил золотобородый Леймнор, – ожидание поддерживает нейтралитет, но мы не можем быть уверены, что враг не обнаружит пропажи целого лагеря в скором времени. Предлагаю послать несколько разведывательных отрядов и укрепить авангардные части в случае внезапного нападения.
- То, что Вы предлагаете, называется трусость! – взвизгнул генерал, шлёпнув по столу. – Для чего нам ещё одна разведка? Сколько времени мы тратим впустую!
- Но куда нам спешить? Наши земли отбиты, – вмешался широкоплечий капитан.
- Прошу заметить, что это не исключает возможности нового нападения со стороны врага, – грозно вытянул палец генерал в сторону офицера. – А вы, господин Леймнор, думайте прежде, чем говорить что-либо. Промедление смерти подобно, – вздохнул он и, проведя пальцем по пышной брови, сказал: – Враг находится у себя дома, и, ожидая, мы даём ему возможность собраться с силами, призвать на помощь соседние государства. Разве этого вы хотите?
Офицеры замотали головами. В их глазах читался страх и зарождающаяся уверенность в словах генерала.
- О каких соседях Вы говорите? Зальменцы давно не ведут дружбу ни с кем на континенте Огея, – фыркнул Мортэус. – А до других им просто не добраться.
- Не забывайте о возможности приезда в Зальм иностранных послов, – ткнул в карту генерал. – Да и важно ли это?
- Важно то, что они не желают нас на своей территории.
- Никто не желает врагов на своих землях, капитан ван Хельц, не рассуждайте, как ребёнок! – хохотнул генерал, утирая рот костяшками пальцев. – Почему мы отбивали каждую деревню, каждый метр нашей территории? Да чтоб эти сволочи не смели не только топтать, даже смотреть на то, что принадлежит нам!
Подтверждая каждое слово мужчины, офицеры послушно кивали и с укоризной смотрели на Мортэуса. Но, кажется, все из сидящих в штабе вдруг забыли, что зальменцы – такие же люди, как и деменийцы, со своими проблемами, думами, чувствами. Конечно, он понимал, что животный выкрик зальменца есть не что иное, как обыкновенное желание защитить своё место, и вместе с этим приходило понимание, что он, капитан авангарда, делает что-то не то. Да и все, кто расположился на границе двух государств, делали что-то не то. Лишь правители могли договориться, прийти к соглашению и миру, лишь правители могли пожать друг другу руки и забыть старые обиды. Забыть, почему раджа решил избавиться от деменийского посла, забыть враждебное настроение, забыть пролитую кровь и жить дальше. Но Мортэус с огорчением понимал, что ни король, ни раджа не уступят, а генералы продолжат двигать войска по приказам и вдохновлять на будущую смерть.
- Я согласен на выступление по разведанным землям, – сообщил вдруг капитан.
Испуганные глаза капитанов и офицеров забегали и остановились на спокойном, даже умиротворённом лице генерала. Он кивнул, и все собравшиеся единодушно проголосовали «за» выдвинутый план.
Глава 14
Авангардные части всё же разделили: ван Хельц отказался вести за собой многочисленную армию и оставил половину во главе с офицером Леймнором. Основной состав частей отодвинулся в глубь лесов в ожидании дальнейших указаний и для построения скорой почтовой связи. Через пару дней письма потекли рекой, и вот солдаты радовались каждой строчке, написанной руками родителей, жён и детей. Кто-то нескончаемо пересказывал одни и те же вести с глубинки, кто-то обливался слезами горя, узнав о суровом голоде, выкосившем семью, кто-то молчаливо хранил писаное в нагрудных карманах.
Ушедшие вперёд части не были обделены весточками с родины, и мужчины вечерами, отдыхая от переходов, перечитывали смятые письма. Фон Голль, холостой сирота, не знал, что происходило в его родном городе после жестокого надругательства над жителями, в числе которых была его старушка-мать. Внимание зальменцев привлекали не только деревни, но и города – лишь бы дать о себе знать.
Офицеру Чен жена писала о скорых родах, великом волнении за себя, ребёнка и мужа, слёзно просила вернуться живым. Офицер Д‘Орт, даже не раскрывая писем, бросал их в костёр. Жёлтые листы корчились в огне, испепеляя, возможно, последние слова погибшего человека.
Мортэус тоже получил несколько конвертов и два дня к ряду не мог заставить себя открыть их, боясь ужасных новостей. Но, глядя на радостных и печальных солдат, сиротливого фон Голля, он всё же разорвал бумагу и залпом прочитал письма.
Зорук писал об отбытии из Демении за море: торговые дела требовали его внимания. «Мгаза передаёт сердечный поклон и желает тебе великих побед, военных и духовных», – писал брат в завершение письма. Мортэус, пока читал ровно выведенные буквы, видел перед собой широкую улыбку брата, чувствовал его тёплые ладони на своих плечах и слышал задорный смех. Жена брата виделась туманным сгустком с бряцающими золотыми украшениями.
«Пусть счастье и здравие не оставят тебя, сын мой!» – начинал своё письмо Лурк. Прерванные слова, пляшущий почерк говорили, что отец несколько раз принимался за написание, но не мог собрать то ли волю, то ли мысли, роящиеся в голове. Он говорил об отъехавших гостях, славивших их свадьбу и гостеприимство, передавал сердечные поздравления от тех, кто так и не смог присутствовать на торжестве, благодарности от тех, кто был, и поцелуй от бабки Стальи. Не слишком подробно Лурк рассказывал о хозяйстве, растущих доходах, зная, что сын не любит скучных домашних дел. Он просил быть верным отечеству, храбрым и мудрым, заклинал Мортэуса вернуться живым и слал свои горячие объятия сквозь волнистые строки.
Ничего так сильно не желалось молодому капитану, как быть рядом с отцом и женой, разговаривать с ними вживую, держать за руки и видеть горящий блеск в глазах. Но всё, что у него было, – это лишь мятое письмо с кое-где расплывшимися чернилами.
Он долго смотрел на конверт, подписанный Эмилией, и не мог поверить, что здесь, в нескольких километрах от границы, на чужбине, его настигнет частичка любимой женщины. Осторожно раскрыв его ножом, он вынул лист, полный ласковых букв, и невольно улыбнулся. Даже солнце, прощаясь с сегодняшним днём, бросило на небосвод яркий, золотисто-красный, с бледными подтёками луч.
«Дорогой муж, – писала Эмилия. – Надеюсь, что письмо это найдёт тебя в здравии и покое. А как бы мне хотелось прибыть к тебе вместо него! Но ничего не поделаешь: обязанность жены – ожидать мужа дома.
Достопочтенные гости разъехались скоро, велели слать тебе побед и удачи. Жизнь вошла в своё привычное русло: гостевую половину дома заперли, и слуги снова погрузились в будничные заботы; господин Лурк с утра до ночи занят хозяйственными делами, объезжая важных людей и зазывая их на обеды. Мы редко встречаемся с ним: трижды в день за столом, но приём его пищи настолько стремителен, что хорошо, если мы поздоровались. Иногда я вижу господина в библиотеке, но и там он умудряется работать, а не наслаждаться произведениями искусства.
Мне определили личную спальню, напротив твоей, но комната так просторна, что я совершенно в ней потерялась и просила перевезти ко мне матушку. Мы условились, что несколько дней в неделю она будет гостить в твоём доме. Всё же это странно – жить там, где раньше находился ты.
Кроме спальни, господин Лурк отдал мне служанку в личное пользование, что я считаю величайшим выражением заботы с его стороны. Леда, моя молодая помощница, до этого работала на кухне, а потому руки её мягки и кое-где стёрты от постоянного мытья. Конечно, она боится меня, считая за великосветскую даму, как Луиза или госпожа фон Бюр, но скоро Леда поймёт, что я ничем не отличаюсь от неё.
Пребывание в твоём – нашем – доме кажется мне приятным: досуг мой занимает устройство спальни по своему вкусу, вышивание и работа в саду. Милый, если бы только видел, сколько новых мест я определила для лилий и роз! В новом году они поднимутся, разрастутся, и к твоему победному возвращению лилии зацветут благоухающими белыми и жёлтыми цветами. Я с нетерпением жду этого прекрасного момента, хотя замечательно понимаю, что всё случится тогда, когда случится.
Не волнуйся обо мне, любимый: житьё моё безмятежно и беспечально. Сердцем и душой я с тобой, любовь моя да оградит тебя от поражений и падений!»
Закончив письмо, Мортэус ещё раз пробежал по дорогим строчкам глазами и, поймав себя на том, что он неосознанно улыбается в темноте, прижал к груди бумагу. Захолодевший ветер дул на готовящихся ко сну солдат, хлопал полами палаток и спальных мешков, шуршал в листьях. Слабое прощание солнца едва-едва виднелось над верхушкой леса, и на смену ему с густой тёмно-синей краской наступала ночь.
В груди молодого капитана было горячо и счастливо. Карабкаясь в палатку, он всё ещё улыбался и, завернувшись в одеяло, чувствовал на щеке лёгкий поцелуй Эмилии.
Глава 15
- Вперёд, товарищи! – в исступлённом бреду крикнул Мортэус, вскидывая в воздух меч.
В куче добивающих, вытаскивающих свои орудия из бездыханных тел металл блеснул огнём дикого солнца, отразившись от клинков и пуговиц солдат. Деменийцы собирались, перестраивались, чтобы обрушить новую атаку на всполошившихся зальменцев, запершихся по домам. Двинувшись к центру города, авангард грохотом вышагивал по улицам, будто предупреждая тех, кто ещё не знал о вторжении.
Из подворотен повалило подоспевшее подкрепление, держа одинаковые серповидные мечи и хлопая плотной тканью широких штанов. Зальменцы влетали во врагов, с ревущим и скрипящим ором пронзали их нечестивую плоть и сами падали в кровавую пыль, недвижимые, словно вдруг уставшие. Свешиваясь по разные стороны от коня, Мортэус гнал его и с размаху рассекал отвлечённых зальменцев, разворачивался и повторял манёвр. Над головами бьющихся опасливо хлопали ставни, любопытные и ужасающиеся глаза смотрели на улицу, стремительно перекрашивающуюся в красный.
Вскоре и эта битва стихла. Среди недвижимых тел, своих и чужих, солдаты копались, выискивая друзей, оружие получше и крохотную безделушку, что пойдёт в память о сражении.
- Сообщи в гарнизоне о наших успехах, – сухо сказал капитан, передавая наскоро написанный отчёт, и хлопнул солдата по плечу.
Гонец вскочил на коня и скрылся в тумане кровавых улиц. Солдатам нужны были отдых и поддержка – первое насколько мог милостиво просил Мортэус у капитана, второе он мог дать сам.
Встав на чудом уцелевшую бочку, он произнёс:
- Товарищи, вы – моя гордость и отрада! За каждого из вас я готов лечь головою, отдать всё, что есть у меня. И я уверен, все вы поступили бы также и для других соратников, – капитан рукой повёл вокруг, как бы призывая солдат оглянуться. – Сегодня мы одержали замечательную победу, потеряв многих хороших бойцов. Но рано отчаиваться и беспутно праздновать! Враг не дремлет.
В радостном гуле тихо-тихо раздавались причитания и стенания; никто не обращал на это внимания, но у Мортэуса сердце захватывало от собственной вынужденной жестокости. Он спрыгнул с бочки и повёл Лиландрия, обагрённого вражеской кровью, по улице.
Широкая площадь, вымощенная грубым камнем, встретила его. Белокаменное, устремлённое ввысь здание, с искусно выточенными рисунками и орнаментами, с постаментами в виде рычащих львов, с золочёной надписью на коренном языке, величаво красовалось посреди небольших куцых домиков. Убранство его захватило Мортэуса, и, разглядывая несравненную красоту постройки, тайно он почувствовал её священность. В ушах всё смолкло, только восторженное биение сердца гудело в них.
Осторожно ступая по площади, капитан не сводил взгляда с фасада, поражаясь искусству архитекторов Зальма. На родине ничто так не удивляло его: скромные лачуги крестьян, каменно-деревянные поместья торговцев не блистали тонкостью отстройки, да и богатые замки высокопоставленных людей поражали размерами, но выделка и качество их оставляли желать лучшего. Здесь же, в центре песчано-каменного города, возвышалось поистине чудо света, способное увлечь и сердце, и разум.
Холодные львы не ответили на прикосновение, продолжая протяжно рычать в пустоту. Натёртые до блеска мраморные ступени отдавались ровным стуком под поднимающимся капитаном. Высокая арка над головой была расписана однообразными цветами и листьями, складывающимися в единый узор вечного танца. Входная дверь, с выдолбленными и прижжёнными надписями, всё теми же цветами, рамкой окаймляющими слова, тянулась конусом вверх. Над ней такой же формы окно блестело голубоватым стеклом.
Мортэус, не дыша, боясь спугнуть кроткое обаяние этого здания, толкнул дверь. Тёмный коридор пах старой бумагой и горелым воском. Невольно он перекрестился, вступив в тьму. Тихие стены, украшенные жёлто-синей мозаикой, миниатюрами из сказаний о божествах. Высокие существа в вытянутых, будто слоёных шапках снисходительно протягивали руки к маленьким людям, обёрнутым в простые одежды. Какое-то божество являло собой спокойствие: так умиротворённо оно сидело под яблоней и наслаждалось его тенью; кто-то безумно танцевал, высунув язык и сжигая всё вокруг; кто-то же поливал поля и даровал щедрые урожаи. С любовью и величайшим старанием были выведены фигуры божеств, многие и многие украшены драгоценными камнями.
Молодой капитан прошёл по коридору, слыша эхо собственных шагов, но так и не встретил никого. Проход расширился, и огромная зала, с деревянными лавками, мраморными колоннами, расписанными цветами, вьющимися лианами, танцующими огоньками, головами невиданных животных, раскрылась перед ним. От залы отходили коридоры с бесконечно удаляющимися арками, которые заканчивались другими залами и соединялись друг с другом проходами, один краше другого.
Обойдя храм, Мортэус засмотрелся на узоры и рисунки, выточенные в мраморе фигурки и расписанные текстами молитв стены, что не заметил, как попал в залу с людьми. Вкруг сидели зальменцы, подогнув ноги, на тонких подушках и не двигались. Мужчина смутился, не зная, что делать, и решился ждать. Минуты шли, но замершие зальменцы будто и не думали двигаться: они забыли, как дышать.
Вдруг один из них, по виду самый старший, с густой седой бородой и лысой головой, открыл глаза и прямо взглянул на Мортэуса. Ни укора, ни ненависти, ни скорби – ничего не читалось в этом взгляде, но капитан почувствовал ледяную боль неправости и готов был расплакаться, раскаяться во всём гнусном и отвратительном, что он совершил. С минуту старец смотрел на него, но молчал; и Мортэус молчал тоже.
Поочерёдно зальменцы подняли веки и взглянули на чужеземца.
- Скажите, что это за место, – наконец тихо проговорил капитан, но эхо отразило слова его, сделав их громче.
- Это храм Аштари, нашей богини, – ответил старец на деменийском языке.
Удивлённый языковой просвещённостью, Мортэус вскинул брови, и старец слегка улыбнулся, кивнув. Он медленно, без рук, поднялся, за ним последовали остальные. Их чистые, незамутнённые бедами и ужасами жизни глаза обращались к растерянному капитану в забрызганных кровью одеждах. Осознав, что он, должно быть, оскорбляет этих святых людей не только своим присутствием, но и бесчеловечным видом, Мортэус опустил взгляд в пол и поспешил удалиться. Зальменцы не двинулись, и голоса их не прозвучали ему вслед.
На площадь высыпали остатки авангарда: целые помогали раненным, раненные лелеяли свои увечья, стонали и свистели от боли, мёртвые молча провожали их. Заметив выбежавшего из храма капитана, фон Голль пошёл ему навстречу, продолжая оттирать кровь с рукавов кителя.
- Оставьте это дело, Кларис, – сумрачно сказал Мортэус на усердие товарища.
- Неужели ещё будет сопротивление? – алая тряпка застыла на полпути к ткани. – Как быстро они успевают доложить!
- Нет-нет, сопротивления сегодня не предвидится. Конечно, есть риск того, что сбежавшие соберутся и выступят на нас, но то мало вероятно.
- Что прикажете делать?
- Необходимо определить раненных под крышу, да и остальным не помешал бы отдых, – Мортэус снял с Лиландрия седло и хлопнул коня по спине. – Лошадей вытереть, накормить.
- Слушаюсь, капитан! – бойко отдал честь офицер и устремился выполнять приказ.
- Кларис! – окликнул его капитан. – При сопротивлении не оказывайте давления.
Фон Голль недоумённо взглянул на него, но промолчал и вбежал в густую толпу солдат.
Как ни странно, зальменцы спокойно приняли пару десятков лошадей, с поклонами впускали раненных врагов и подносили всё, что ни было спрошено. Многого чужеземцы не понимали, но всемогущие жесты спасали от жажды и голода. Некоторые хозяйки даже улыбались, когда солдаты кланялись им и прижимали получёрствый кусок хлеба к груди.
Мортэус обосновался на ночь в доме недалеко от площади, откуда из-за забора виднелся храм богини Аштари. Но спать на крохотной высокой кровати, отданной хозяевами, он не смог и большую часть ночи бродил по двору, рассматривая величественное сооружение. Крошечные звёзды отражались в вытянутых окнах, и мужчина представлял себе, как их неяркий свет ложился на мраморные полы, подражая узорам на стёклах.
- Капитан, – раздался озабоченный шёпот из окна соседнего дома. – Капитан, почему вы не спите?
- В такой час нельзя спать, Кларис, – тихо ответил Мортэус, глядя на устремлённый вверх конус храма.
- Почему же? Я вот сплю.
- Ты не спишь, а болтаешь со мной, – он улыбнулся в темноте, и несколько легче сделалось ему на душе.
- Чепуха! Это вы спите, капитан, а я вам снюсь.
- Никому не пожелаю такого сна!
- Почему вы так миролюбивы, капитан? Другой бы на вашем месте вырезал весь город и взял себе то, что хочет.
- Верно, Кларис, но я не «другой», – вздохнул Мортэус. – Мне до невозможного больно видеть страдания этих людей. И я бы потребовал выдвинуться, если бы никто не принял нас.
- Почем знать, может, зальменцы затевают убийство в ночи, – призадумался фон Голль.
- Это вряд ли.
- Почему? Неужели никто не захочет отомстить за погибших, за вторжение в город?
- Считай нас обычными приезжими: утром мы выступим далее, не злоупотребляя их гостеприимством ни минуты более. Это меньшее, что мы можем сделать.
- Почему, капитан?
- Видишь ли, мне кажется, мы не нарушили самый ужасный закон этого города: мы не пролили кровь в святом месте. Если бы битва дошла до центра, жители сами бы не захотели жить в опозоренном месте. Наверняка каждый, кто потерял сегодня близкого человека, хочет отомстить, но не может под пристальным взором бога, который охраняет их.
- Бога? – фон Голль фыркнул. – Так сильно они боятся их бога?
- Видимо, да.
- Что ж, пускай их верят в своего бога, а нас оставят в живых. Не мы ж всё-таки развязали эту войну.
- Но мы её закончим, Кларис, обязательно, – твёрдо сказал Мортэус.
- Я не сомневаюсь в ваших намерениях, капитан, – офицер протянул руку из окна и сжал плечо товарища. – Зато намерения врага остаются великой тайной для всех нас.
- К сожалению.
Фон Голль шумно зевнул и исчез из вида. Глаза Мортэуса закрылись.
Солнечный свет тепло скользнул по лицу молодого капитана, и, пробудившись, он увидел перед собой старца, встреченного вчера в храме. Улыбнувшись в седую бороду, старец поклонился лишь головой и жестом позвал за собой. На дворе никого более не было, и Мортэус, сняв с себя окровавленный китель, последовал за монахом.
Он привёл его в центральную залу, откуда был ход к другим, меньшим, залам. Солнечный свет, радостный, бодрящий, лился из вытянутых окон на бережно щадимые полы, на симметрично расставленные лавки, на выточенные в мраморе цветы колонн. Луч осторожно лёг на лицо старца и замер, будто заснул на привычном месте.
- Богиня Аштари – мать людям и животным. Будучи в физической оболочке, она даровала нам много мудрости и научила жить в гармонии с миром. Вся благость, что свершается в мире, происходит по велению Аштари, и ничто, кроме её желания, не сможет этого изменить. А значит, твой приход можно считать подарком богини.
Старец прямо смотрел на Мортэуса, ни на секунду не прерывая контакт, и говорил без тени презрения. От его открытости и простоты мужчине неловко, и он опустил глаза в пол.
- Ты не несёшь с собою мира, но и разрушение твоё несовершенное. Ты с должным уважением отнёсся к жителям и их верованию, не уничтожив последнюю надежду, – монах расправил руки, будто призывая ещё раз взглянуть на убранство храма. – И, хотя многое в твоих действиях, капитан-чужеземец, склоняет нас на вашу сторону, ты исполняешь волю, неугодную Аштари.
Мортэус хотел было объясниться, рассказать о том, как ему противны собственные поступки и слабость к повелениям генерала, но старец слегка склонил голову и поднял руку в останавливающем жесте.
- Страна наша разнородна: мы не можем отвечать за всех, мы не можем одобрять всего и поддерживать всякое начинание – многое может быть и чуждо, и отвратительно нам не меньше вашего. Я рискнул жизнью и пришёл к тебе, чтобы ты, Мортэус ван Хельц, принёс перед взором богини Аштари клятву, что ты закончишь эту войну.
Удивившись, что монах знает, как его зовут, капитан всмотрелся в лицо старца, но не нашёл в мелких морщинах ответа. Мортэус чувствовал, что тому, должно быть, также опротивели разрушение и лишения, раз он просит врага дать обещание. Он не увещевает его, не клянет всевозможными проклятиями, не сооружает для него огромный жаркий костёр и не подговаривает жителей вырезать солдат ночью, пока те спят. Монах, как и все уставшие от войны, просит об одном: завершить вражду.
- Я не могу клясться чужому божеству, – сухо проговорил Мортэус. – Но могу дать тебе, монах, слово капитана, что я положу конец кровопролитиям и распрям между нашими народами.
Внимательный взгляд старца долго не отпускал его. Обдумав слова капитана, он кивнул и, улыбнувшись, поклонился.
- Слово твоё сильно, пусть ты ещё и не знаешь, с чем предстоит столкнуться. Да освятят твой путь великая Аштари и бог, в которого ты веруешь!
Сморщенные, сухие руки протянулись к Мортэусу, и, схватив ладонь капитана, старец вложил в неё брошь в виде раскрывающегося цветка. Лепестки едва приоткрывали сердцевину, как бы стесняясь внешнего мира, стебелёк с узкими листьями спускался зигзагами. Он сжал брошь в кулаке, и края лепестков вонзились в кожу. Монах снова поклонился и молча удалился в один из коридоров, скрывшись в какой-то зале. Некоторое время в голове капитана была вопрошающая пустота, всё казалось призрачным и неясным. Он смотрел на ряды лавок, на мраморный пол и колонны, но не находил в них ответов, лишь безразличие и отрешённость.
Выйдя из храма, он увидел подъезжающие колонны оставшегося авангарда с офицером Леймнором, собирающиеся на площади остатки солдат и выглядывающие из окон любопытные лица жителей. Пришло время двигаться дальше.
Глава 16
Две недели авангард продвигался всё глубже по территории Зальма, и с каждым новым городом сопротивление таяло всё быстрее. Поселение, которого солдаты только что достигли, едва ли не с распростёртыми руками встречало их: женщины улыбчиво приглашали военных отдохнуть, предлагали лучшие блюда, а некоторые даже ругались между собой за право принимать особых гостей. Мужчины приветствовали солдат, как своих, разве что не останавливались поболтать. И деменийцы счастливо пользовались безграничным радушием, поселяясь по нескольку человек в один дом, временами позволяя себе чуть больше дозволенного. Уследить за всем было трудно, и Мортэус, ловя солдат за бесстыдствами, наказывал плетьми.
Однажды, ужиная скромным супом, любезно предложенным сухой хозяйкой дома, Мортэус заметил трёх коней, с богато украшенными сёдлами и попонами, с золотом и серебром в гривах, с важного вида людьми верхом. Когда стук раздался у дома, женщина спряталась за непрозрачной ширмой, оставляя мужчину разбираться с военными делами. Капитан, пригибаясь, вышел из домика и приветствовал приехавших:
- Здравствуйте, господа!
Двое переглянулись, то ли не ожидая чрезмерной приветливости от врага, то ли не понимая, что он говорит. Один же спрыгнул с лошади, достал из сумки свёрнутую бумагу, приблизился к капитану и, коснувшись свободной рукой лба, кивнул.
- Великий и мудрейший раджа Шаламит VI велел доставить и ждать ответа.
Приятная на ощупь бумага была запечатана сургучом, на котором оттиснут храм, покоящийся в песках. Мортэус сломал печать, и перед глазами предстали аккуратно выведенные деменийские буквы. В глазах посла не было ни тени хитрости, и он принялся читать.
Раджа просит остановить продвижение войск и предлагает перемирие. Он сетует на войну, повлекшую за собой разрушение, лишения, уничижение, уверяет в своей неправоте и смиренно приглашает короля Демении и его сопровождающих для обсуждения деталей соглашения.
Лишь прочитав письмо в третий раз, Мортэус осознал, что предлагает раджа, и, свернув бумагу, поклонился гонцу. Тот в свою очередь прикоснулся ко лбу и проговорил:
- Мы остановимся неподалёку, – он указал на дом с поваленным забором напротив лачуги, где расположился капитан. – Я буду ждать Вашего ответа.
Едва кивнув, посол вскочил на коня и удалился, уведя за собой стражников. Как только спины их скрылись в дверях, Мортэус перемахнул через заборчик к соседям, постучался в окно и, махнув фон Голлю, ещё раз взглянул на письмо. Кроткий, трудно различимый писк внутреннего голоса мешал сосредоточиться.
- Да, капитан?
- Читайте, – он протянул послание и продолжил: – Я получил это от гонцов самого раджи.
- Почём знаете?
- Настолько дорогими были уборы их коней.
- Не нравится мне всё это, капитан, – выдохнул фон Голль, возвращая бумагу Мортэусу. – Забавна и странна эта ситуация.
- Забавна?
- Раджа вскидывает лапки в мирном жесте, когда мы почти дошли до столицы Зальма.
- Не преувеличивай: за четыре дня пути может многое случиться. Вот оно и случилось, – капитан потряс перед лицом бумагой.
- Это верно, – покорно кивнул офицер, направляясь к воротам. – Но даже не так… В сравнении со зверствами зальменцев в наших деревнях мы – ангелы и святители, а раджа просит мира. Не кажется ли это чересчур..?
Мужчины шли вдоль улицы, где в почти каждом доме были размещены солдаты. Многие провожали их взглядами, редкие же вставали и отдавали честь, но никто не решался заговорить со старшими по званию – так озабочены они были.
- Более чем, – ответил Мортэус. – И я не могу отделаться от мысли, что это вовсе не конец войны.
Фон Голль кивнул. Осторожно коснувшись локтя офицера, капитан шепнул:
- Отправь ко мне гонца. Хочу я того или нет, но королю необходимо доложить.
- Быть может, Вам удастся сопровождать Его Величество, – слишком трагично произнёс он и быстрым шагом направился к домику, где отдыхал деменийский гонец.
К бумаге раджи Мортэус приложил записку, завернул лентой, расплавил над ней воск и передал гонцу.
- Будь осторожен, – в собственном голосе он услышал волнение и напряжение.
Солдат отдал честь и, вскочив на коня, отправился к генералу. Не так представлял себе молодой капитан завершение войны – он думал, что придётся штурмом идти на столицу, захватывать дворец раджи, держать его в страхе, пока король прибывает для перемирия. А это письмо, словно брошенная в лицо мокрая тряпка, заставляло чувствовать себя обманутым, глупым и смешным.
Он уселся в тень под крышей дома, не заботясь об одежде, и стал разглядывать улицу. Сегодня было не слишком жарко, и жители текли в беспорядке то к главной улице, то к соседям, то на рыночную площадь. Привыкшие к гостям-солдатам, они не обращали внимания на гуляющих и сидящих в палисадниках деменийцев, уж тем более им был неинтересен скучающий в тени капитан вражеской армии.
Глядя на их беспечные загорелые лица, он рассуждал, что война почти ничего не изменила в жизни зальменцев; казалось, что они всегда так и вели себя, маша друг другу через улицу, озабоченно крича и жарко споря за цену ли, за правду ли, добро улыбаясь незнакомцам и гостеприимно относясь ко всем. Он понимал, что у каждого из них, конечно, есть причина ненавидеть деменийцев, но они молчали и не выказывали неудовольствия. Это мог быть лишь тщательно подготовленный план, дабы усыпить бдительность врага, заставить его верить в особенное положение на земле зальменцев. Мог или не мог?
И зачем радже требуется перемирие? Чего он добивается встречей с королём? Неужели он задумал покуситься на его жизнь и тем самым заявить о своих притязаниях на корону Демении? Но для чего ему территория, чуждая народу Зальма? И почему вот уже несколько десятилетий подряд Демения воюет с граничащими государствами?
Мортэус не заметил, как уснул в тени. Когда чьё-то прикосновение разбудило его, солнце клонилось к закату, оставляя на небе красно-оранжевые полоски.
- Капитан, – шепнул фон Голль, боясь немилости сонного, – гонец вернулся.
- Так быстро? – поднимаясь, спросил Мортэус.
- Генерал едет сюда с сотней солдат в сопровождении и… с королём.
Сердце вдруг заколотилось. Не потому, что он видел короля лишь раз, когда молодого солдата только определили в действующую армию, а потому, что час встречи с раджой наступал слишком быстро, а Мортэус не знал, к чему быть готовым.
Следуя за фон Голлем, капитан вошёл в домик, временно освобождённый хозяевами по распоряжению генерала. Вокруг стола сидели капитаны, обращённые лицами к королю, генерал же нервно поглядывал в окно, заломив руки за спину.
- Здравия желаю! – выпалил Мортэус, отдавая честь.
Карие глаза поднялись на него, и лёгкая непринуждённая улыбка осветила лицо короля. Он кивнул, давая капитану знак, чтобы тот мог присесть, и обратился к генералу:
- Не угодно ли начинать?
Будто нехотя, пухлый мужчина отвлёкся от окна и, кашлянув, перешёл к столу. Брови его, некогда густые, поредели и держались клином, образуя на лбу неприятные волны.
- Раджа предлагает перемирие, а посему приглашает Его Высочество на обсуждение сего вопроса. Сказать, что данное предложение выглядит, как ловушка, – ничего не сказать, – он вздохнул, проведя пальцами по переносице. – Поэтому, чтобы не подвергать опасности монаршую особу, предлагается несколько вариантов.
Страх перед неизвестным читался в лицах капитанов, их глаза переходили с генерала на короля и обратно; кто-то намеренно не смотрел ни на кого, чистя ногти или крутя пуговицу на рукаве.
- Во-первых, мы не принимаем предложенное и продолжаем войну, доводим войска до столицы и занимаем её до тех пор, пока раджа не сдаётся на наших условиях. Во-вторых, мы принимаем предложенное, отправляем Его Величество в сопровождении пяти десятков лучших бойцов, то есть действуем строго по их плану. В-третьих, – генерал сжал губы, вывернул верхнюю к носу, шумно втянул воздух и продолжил: – мы принимаем предложенное, однако место короля займёт кто-то другой.
Капитаны переглянулись.
- Понимаю, что взять на себя ответственность представлять Демению и прикидываться её королём – тяжелейшая задача, а потому не настаиваю на этом варианте, хоть он чрезвычайно нравится Его Величеству.
Взгляды устремились на улыбающееся лицо короля. Он оглянул собравшихся и сказал:
- Шаламит нанёс мне личную обиду, казнив моего посла, и я не могу оставить это.
Все молчали. Рискованная встреча при таком плане становилась смертельно опасной не только для переодетого короля, но и для всех, кто будет присутствовать.
- Что ж, господа, прошу проголосовать, – кашлянув, проговорил генерал. – Кто «за» первый вариант?
Из дюжины капитанов руку подняло лишь трое. Генерал, долго оглядывая сидящих за столом, также проголосовал.
- Кто «за» второй вариант?
Четыре руки взметнулись вверх.
- И кто «за» третий?
Король и три капитана проголосовали.
- Кто-то воздержался? – спросил генерал.
- Я, господин, – поднялся Мортэус.
- Позвольте узнать почему.
В карих глазах читалось любопытство, от которого молодой капитан потупил взгляд.
- Мне кажется, неразумно отправлять переодетого короля, ведь подмену раскроют сразу. Удерживать осаду столицы долго не получится, поскольку мы почти не знаем ни размеров зальменской армии, ни городской системы. Да и полностью согласиться с условиями, выдвинутыми раджой, значит обречь себя на обязательства.
Его Величество снова улыбнулся и кивнул.
- Слышите, он ведь дело говорит! Планы ужасны и глупы. Что Вы предложите, капитан..?
- Ван Хельц, – подсказал генерал, недобро взглянув на юношу.
- Место встречи должно быть нейтральным: столица ни в коем случае не удовлетворит. Пусть раджа возьмёт меньшее количество человек, чем мы, в знак силы его мирных намерений. И если Вашему Величеству необходимо одурачить раджу, пусть будет переодетый король, но Вы, Ваше Величество, оденьтесь солдатом.
В доме повисла тишина. Кто-то из капитанов недоумённо смотрел на Мортэуса, кто-то – недоверчиво, генерал скрестил руки на груди в ожидании решения короля. С минуту тот прямо смотрел на Мортэуса, а после, улыбнувшись, встал.
- Подать мне бумагу и перо, – приказал он.
- Что Вы решили, Ваше Величество?
- Всё, что предложил капитан, я изложу в письме к радже. Он может попытаться противостоять, и тогда ему не получить требуемого.
Откланявшись и оставив короля, капитаны освободили дом. Генерал, тяжело вздохнув, обратился к Мортэусу:
- Иногда ваши мысли могут быть полезны, ван Хельц. Однако вам недостаёт такта и послушания.
- Полно, генерал, – вступился король, обмакивая перо в чернильницу. – Этому малому не занимать храбрости и смекалки: у него в роду все замечательные полководцы.
- Благодарю, Ваше Величество, – поклонился Мортэус.
- Не стоит. Ведь вам ещё только предстоит их продемонстрировать. Всё-таки до этого играть короля не приходилось.
Рот генерала беззвучно открылся, глаза, казалось, вывалятся из орбит. Пытаясь скрыть грандиозность удивления, он нахмурился и отвернулся от короля. Размашисто чиркнув, государь завершил послание, перечитал его мысленно, осторожно свернул и, наложив на воск королевскую печать, протянул письмо генералу.
- Вы как никто другой подходите на моё место, – улыбнулся король, поднимаясь. – Мы примерно одного роста, одинакового сложения. Конечно, внешность Ваша более ярка, нежели моя, но это дело поправимое: одежда из королевского гардероба устранит сей промах. Выражаетесь Вы ясно, хоть и без излишеств, но какая радже разница?
Он рассматривал молодого капитана со всех сторон, представляя того вырядившимся в дорогую одежду и представшим перед Шаламитом.
- Благодарю Вас, но, боюсь, я не смогу прикинуться Вами, – возразил Мортэус.
- Почему? – вскинул брови король.
- Вы требуете не простого переодевания, но принятия полной ответственности за государство, правителем коего я не являюсь. Я не смогу.
- Увы, Вы не правитель, но житель. А жители порой бывают более важны нежели короли, – он хлопнул капитана по плечу, будто подтверждая свой выбор.
- И что я скажу радже? Вдруг он предложит нечто, чем я не в праве располагать?
- Не волнуйтесь, господин ван Хельц, – улыбнулся король. – Я буду с Вами, в Вашей королевской страже.
Мортэус вздохнул. Затея с ненастоящим королём виделась ему слишком опасной, а выступать в качестве короля самому - значит подвергать этой опасности прежде всего себя. Боялся он не смерти от внезапно раскрытого обмана, но того, что может сделать или не сделать, чтобы выдать себя, того, что разрушит план, войну и даже мир.
Король потребовал от Мортэуса переписать послание к радже собственной рукой, чтобы на встрече отличие не бросилось в глаза. Он послал слуг за одеждой, которая могла бы подойти подставному королю, вызвал портного, или мастера на все руки, пару капитанов и офицеров для совета, попутно объясняя им план. Молодого капитана раздели, одели, подтянули, причесали, подстригли, побрили, затёрли боевые шрамы и явили на суд общественности.
Зеркало говорило Мортэусу, что он перестал походить на себя, но к облику короля так и не приблизился. Капитаны же кивали, одобряя выбор, или кривили губы в знак непохожести, но король не обращал внимания и вдохновенно поправлял на обманщике воротник парадной шинели. Стараясь не принимать участия в переодеваниях, генерал исчез почти сразу.
На утро солдатам приказали привести обмундирование в порядок, вычистить оружие, собрать вещи и построиться на площади. Между рядов ходил волнующий слух, что в город прибыл король с генералом и они устраивают смотр перед важной битвой. Не все верили этому, некоторые даже одёргивали болтунов, говоря, будто бы такая подготовка – рядовое событие, ведь происходит каждый раз в каждом новом городе. Солнце медленно восставало над домами, ласково приветствуя собравшихся.
Раздался мерный топот копыт, и на площадь вышли король с генералом. Солдаты невольно стали смирно, выкатив грудь колесом, задержав дыхание и пытаясь не чихнуть, пока смотрели в небо.
- Да здравствует великая армия Демении! – раздался крепкий голос.
- Да здравствует король! – загрохотали солдаты.
В окна вылезали зальменцы, с любопытством, с широкими улыбками на лицах, с платками в руках наблюдая за построением. Восседая на сером коне в яблоках, король оглянул солдат и, крепче сжав поводья, провозгласил:
- Сегодня и каждый день вы совершаете подвиг – вы живёте и даёте отпор врагу. Врагу, который разграбил наши города и деревни, уничтожил то, что было дорого и кто был нам важен. А теперь мы пришли сюда, чтобы показать свои намерения, и раджа Шаламит VI узнал о них. Узнал и просит мира, – король нетерпеливо сбросил с плеча полу плаща. – Но мир – хрупкая и непостоянная вещь. Кто знает, каким раджа видит этот мир? Я же… – он погладил коня по шее и, вздохнув, продолжил: – Я же вижу, что мир достанется всем тяжёлым способом и многим придётся нам пожертвовать. Но пусть мир этот будет долгий, пусть внуки и правнуки не знают, что такое война, пусть рассказы о ней перестанут вызывать страх и слёзы.
Солдаты солидарно закивали головами. Король, вынув из ножен меч, поднял его над головой. Блестящее лезвие сверкнуло лучом восходящего солнца, словно небесным знамением. В глубине улиц прошёлся восторженный шёпот зальменцев, с интересом глядящих на площадь.
- Мы немедленно выступаем. Да будет с нами Бог! – с придыханием закончил король, осторожно ведя коня сквозь ряды.
- Да здравствует король! – голосили солдаты и, развернувшись, шли за ним.
В унисон стучали сердца, топот сапог и копыт вторил им, и казалось, вереница солдатских кителей есть огромная артерия, качающая кровь и не дающая организму погибнуть. Они зажглись от одного вида Его Величества, от нескольких слов его, пламенных, болезненных, неравнодушных, и они были готовы гореть до конца – лишь дай король знать.
Деменийцы покинули город, направляясь в соседний для ожидания ответа раджи. Жители высыпали на площадь, где только что были сотни и тысячи солдат, громогласно кричавшие о чём-то, и увлечённо обсуждали увиденное. Не только женщины, но и мужчины впечатлены одним только видом короля Демении, а его вдохновенная речь пробегала мурашками по рукам и спинам.
Но никто не говорил, что король ненастоящий.
Глава 17
Уже на въезде в соседний город великую армию Демении встретил посол раджи. Голос его выказывал самое неудовольствие от выполнения поручения, но мужчина пытался скрыть его улыбками и низкими поклонами.
- Встретиться с Вами – честь для меня, – с придыханием сказал он, кланяясь и глядя королю в глаза.
Шаламит принимал выдвинутые вражеской стороной условия и уже ждал свиту короля в двух днях езды от нового города. Однако солдат не поторопили, а наоборот: был отдан приказ располагаться и отдыхать. Мортэус, молча храня военную тайну, с грустью наблюдал за усердием офицера фон Голля, который помогал рядовым обустраиваться, но не мог ничем помочь ему. Когда новый штаб был оборудован, короля незамедлительно пригласили внутрь.
- Я же говорил Вам, что у раджи нет иного пути, как согласиться на всё, что мы предложим, – голосил генерал, потирая пухлые руки. – Даже если бы мы сказали ему съесть на завтрак собственную ногу, он бы выполнил это!
- Однако не забывайте, что встреча ещё не состоялась, и рано праздновать победу, – холодно высказался кто-то из капитанов, усаживаясь у окна.
- Конечно-конечно, – отмахнулся генерал. – К слову об этом, находите ли Вы удовлетворительным игру ван Хельца?
В комнате повисла тишина: никому не хотелось заносить над головой капитана топор, пусть все и понимали, что ни единая душа не подойдёт на эту роль лучше его. Со скамьи поднялся король и прошёлся по комнате.
- Да важно ли это, милейший? Мы в нескольких днях пути от встречи с раджой, а Вы предлагаете обдумывать и оспаривать приказ короля, мой приказ? Если Вы найдёте сию минуту более достойного кандидата, я буду рад, – он раскинул руки и несколько злорадно улыбнулся. – Вот только перед всей армией третьего дня выступал именно ван Хельц, и именно он поведёт солдат послезавтра.
В глазах генерала проблеснуло негодование, но на лице появилась сладчайшая улыбка. Чувствуя победу в споре, король вернулся на место и будто невзначай поправил запылившиеся рукава.
- Расскажите, знаем ли мы что-нибудь о городе, где будет встреча? – попросил Мортэус.
- Не много. Дливан окружён небольшой рекой, поэтому въезд в город только один – через главный мост. Раньше через него проходил торговый путь, но, когда на город опустилась многолетняя засуха, торговать стало нечем, и сегодняшняя столица Зальма перетянула на себя одеяло экономики.
- Значит, сегодня это город, где мало людей и единственный въезд в который – мост? – переспросил король.
- Так точно.
- Он перехитрил меня! – вскочил король, раскидывая руки в ярости.
- Не переживайте, Ваше Высочество. Сейчас Ваш двойник придумает идеальный план по спасению армии, – ядовито сказал генерал, глядя на Мортэуса.
Капитан решил пропустить его слова мимо ушей и с удивлением смотрел на возмущённого правителя. Казалось, что лидер государства ни единую минуту не имел права давать слабины, поддаваться обыкновенным человеческим слабостям, являя собой твердыню из плоти и крови. Но тут происходило нечто странное: король, на коего молились и равнялись в армии, в крохотных деревнях и крупных городах Демении, топал ногами и рычал, как загнанное животное, как расстроенный ребёнок. Всё же не всё бывало таким, каким оно казалось.
- Послушайте, вся эта затея с самого начала не была идеальной, ведь мы знали, что перемирие с Шаламитом – это ловушка. И мы согласились на неё, – вступил Мортэус. – Так почему нам сейчас необходимо вдруг повернуть и сдаться?
- Никто не говорил сдаваться, – фыркнул генерал.
- Мы выдвинули условие радже – выставить меньше солдат в сравнении с нашим количеством. Так пусть армия останется за пределами города, а король войдёт один.
В комнате поднялся шум: капитаны недоумённо переглянулись и перебросились возмущениями, генерал крякнул, сложив руки на груди, а король остановился в безумном беге. Он внимательно всмотрелся в лицо ван Хельца, приблизился к нему, отчего Мортэус поднялся, и шёпотом спросил:
- И ты пойдёшь на это?
- Да, Ваше Высочество.
- Ради меня?
- Ради государства, Ваше Высочество.
- Иди. Иди и принеси мне голову этого ничтожного человека.
- Вы хотите, чтобы я убил его?
- Да.
В глазах короля разверзлась бездна покорителя. Положив ладонь на плечо Мортэуса, он торжественно объявил:
- Король войдёт в одиночку.
Ни единый звук не был против данного решения. Ван Хельц, чувствуя раздражение от пустых капитанских лиц, от равнодушных спин, желал, чтобы хоть один выказал готовность отправиться с ним, пусть не в качестве солдат, но помощников, послов, мастеровых. Неужели никто не поддержит его в этом опасном деле? Все поддержат, но – увы – за чертой города.
- Могу я попросить? – обратился он к королю.
- Тебе можно всё, – улыбнулся тот.
- Если кто-то согласится, могу ли я взять его с собой в сопровождение в качестве гонца или простого слуги?
- Храбрость даёт попятную? Ну, что ж, наверное, так даже будет лучше. Вдруг тебя убьют, а написать легенду будет некому, – засмеялся король, усаживаясь на скамью. – Хорошо, я разрешаю.
Мортэус вызвал к себе фон Голля и, переодевшись в капитанское обмундирование, встретил его. Тёмные полумесяцы под глазами офицера говорили о бесконечной заботе о солдатах, дополнительных обязанностях, что он взвалил на себя по милости отлучившегося от дел капитана. Пожав друг другу руки, они коротко кивнули и скрылись в тени узких улочек.
- Всё ли хорошо в части?
- Спокойно, – ответил фон Голль со вздохом. – Солдаты готовы отправиться за Вами на край света. Вы им слово – они сквозь огонь и воду пойдут. Вам бы королём быть.
Как легко и счастливо стало на душе Мортэуса! Его друг всё понял и зараз раскусил план короля.
- Нелегко это, знаешь ли, – наигранно пожаловался капитан.
- Ещё не легче отводить подозрения от Вас, когда другие офицеры сверлят меня взглядами. В одночасье судьба не только всей армии, но и государства стала зависеть от Вас и Ваших действий – каково это?
- Послушай, это всего лишь тактика, всего лишь план, чтобы одурачить врага, ослабить его.
- Как бы этот план не оставил в дураках нас.
Кларис был чересчур отстранён и холоден к Мортэусу, ведь сокрытие тайны от друга никому не причиняло радости. И пусть он пожал ему руку, слова офицера оставались резки и обнажали боль его сердца. Остановившись посреди улицы, фон Голль взглянул в лицо ван Хельцу и вздохнул.
- Война есть война, и ничего ты с этим не сделаешь. Но мы столько лет сражаемся бок о бок, и я думал, что заслужил хоть каплю доверия.
- Заслужил. И не каплю, но целый океан доверия. Однако же тайна не моя, и не мне её раскрывать, Кларис. Хотя теперь мне не придётся юлить перед тобой, и я прямо спрошу, – он вздохнул. Вопрос – всего несколько слов – не давался так просто, что-то мешало и давило сомнениями. – Согласишься ли ты составить мне компанию на встрече у раджи?
- Да, – ответил офицер незамедлительно.
- Подумай…
- Да, я соглашаюсь. Что бы меня там ни ожидало, я согласен последовать за тобой.
Скорый положительный ответ сбил Мортэуса с толку. Он не считал Клариса самоотверженным и преданным, но думал о нём как о человеке, понимающим ценность чести и товарищества. Внезапное открытие обрадовало и приятно удивило его, что крохотные слёзы собрались в уголках глаз. Он, поддаваясь чувствам, положил обе руки на плечи другу и горячо выпалил:
- Благодарю тебя, Кларис!
Теперь одиночество испарилось бесследно, он знал, что рядом будет человек, готовый его поддержать. Но разве так было не всегда? Фон Голль, несмотря ни на что, стоял за своего капитана, когда офицеры пытались избавиться от него, отправив в разведку, всегда стоял за своего друга, прикинувшегося королём не по собственной прихоти, но по прихоти войны, и не выдал тайны. Ещё тогда, в далёкой битве на Мирренейских полях, он был рядом и неистово отражал нападение врага. Кларис, как ангел-хранитель, защищал Мортэуса, безмолвно поддерживал и тихо следовал рядом.
Страшно безумная мысль посетила его: он мог упустить дружбу этого сильного и преданного человека, он мог, так и не насладившись, лишить себя счастья жизни. Как глупо устроен человек! Он видит лишь то, что хочет видеть, а не то, что есть на самом деле. Казалось бы, что нет ничего проще, чем примешивать свои убеждения, ожидания и стремления к действительности – на деле же это было титаническим усилием.
Вернувшись в штаб, Мортэус улёгся на выделенную ему скамью и с счастливым замиранием окунулся в моменты прошлого, проведённые с Кларисом. Вскоре же он поймал себя на мысли, что думает об Эмилии, которую не вспоминал несколько дней, и укор совести, пискнув, растворился в щемящем чувстве любви. Война с её взлётами и падениями заслонила иные проблемы и заботы, как будто устранила противников. За мгновение до сна капитан чрезмерно желал, чтобы конфликт прекратился, он возвратился домой и тихая семейная жизнь текла своим небезрадостным чередом.
Следующий день прошёл в суматохе. Комната, выделенная под штаб, ни на секунду не оставалась пустой: то придирчивым взглядом король оценивал парадный костюм Мортэуса и повелевал мастеру перешить, ушить, зашить, то толпа капитанов врывалась и просила новых приказаний, то генерал нависал над картой и мрачно смотрел на деревяные фигурки, обозначающие части Демении и Зальма.
Рокировка внутри армии шла полным ходом: благодаря отлучению от дел ван Хельца и фон Голля офицер Леймнор получил временное повышение, став во главе авангардных частей. Узнав о решении генерала, Мортэус был не против такого решения; его же забота с рокового дня расширилась до всей армии, до целого государства. Личного коня капитана авангарда, характерного Лиландрия, было принято держать со всеми резервными конями, а мерин в яблоках остался во владении лжеправителя.
В нависшей над всеми суете беспокойные глаза сталкивались друг с другом, однако бледные щёки, подтягиваясь в улыбках, старались затереть гложущее изнутри волнение. Отправить короля – пусть и подставного – на встречу с вражеским правителем в одиночку – пусть и не совсем в одиночестве – было по крайней мере безумным решением. И настоящий правитель готов был рискнуть.
В своей гениальной голове он предвидел скорое завершение войны, и пылкая преданность молодого капитана была тому подспорьем. Убив раджу, он положит конец кровопролитию. До исполнения плана нужно было многое учесть, но оно казалось несколько менее важным, чем сама цель.
- Не могу же я спрятать кинжал в сапог, ей-богу! – всплёскивал руками мастер, уверяя короля. – Это же первое место, где будут искать оружие.
- Неужели нельзя его просто положить в карман? Никто там искать и не станет, – по-детски рассуждало Его Королевское Высочество, притопывая от нетерпения.
Почесав лоснящийся подбородок, генерал предложил множество мест, где бы прекрасно можно было скрыть небольшое, но грозное орудие убийства. Все они были, конечно же, отброшены королём, настаивавшем на карманах.
- Что скажешь, Кларис? – шепнул Мортэус, пока вышестоящие жарко спорили.
- Я бы не ограничился единственным способом. Уж не думаю, что зальменцы настолько глупы, как пробки, чтобы не найти запрятанный кинжал. Ну и пускай найдут, а у нас будет другой способ избавиться от раджи.
- Но ведь если найдут, то могут и отказать от встречи, и пойти в контрнаступление.
- Тогда не стоило им вообще предлагать перемирие, – сложив руки на груди, бросил фон Голль.
- Быть может, они готовят нечто такое, что никакой кинжал не изменит, – вздохнул капитан.
- Ваше Высочество, – вдруг вскинулся мастер, подслушав их разговор, – Ваше Высочество. Что, если мы запрячем не одно, а два оружия?
- Подхалим, – выдохнул офицер, повернув голову в сторону друга.
- Как так? – генерал округлил глаза.
- Отправляем мы двоих, так почему же оружие должно быть только у одного? Сами поймите, что после покушения их не погладят по головке.
- Что верно, то верно. Тогда так, – он выпрямился, разгладил китель и, кашлянув, вышел на середину комнаты. – Я не знаю, как вы это сделаете, но вы сделаете это: найдите, украдите, выкуйте в конце концов наитончайший кинжал, чтобы его можно было спрятать в складках одежды. Кинжал мы дадим ван Хельцу, – генерал одарил капитана быстрым, полным отчаяния взглядом. – А оруженосец получит ножны без меча, которые вы любезно предъявите, если они потребуют, а внутрь вложим спицы.
- Расклад заманчивый, – улыбаясь, одобрил король.
- Вот только чересчур прискорбный для нас, – подытожил Мортэус.
- Никто не утверждал, что план будет лёгким. Был бы он таковым, я бы сам отправился заместо вас, ван Хельц, – разочарованные нотки зазвучали в голосе генерала. – Тем не менее, рассчитывать вам остаётся только на самих себя.
Кларис кивнул в знак понимания грядущих трудностей и их беспрекословного принятия. Помедлив, Мортэус также кивнул.
К вечеру спицы были найдены и ловко приделаны к внутренним стенкам ножен: глубоко, чтобы тщательный досмотр подтвердил пустоту предмета, и некрепко, чтобы один сильный удар мог отделить их. С кинжалом дело обстояло куда сложнее, поскольку у многих из опробованных выделялась гарда и мешала спрятать оружие. Кузнец обещал избавить кинжал от «этого недоразумения» и заработал себе бессонную ночь. С утра, когда было решено выдвигаться на день раньше, когда офицеры будили солдат, кричали, чтобы те поторапливались, мастер пыхтел и выдумывал невообразимые места для кинжала.
- …Нет-нет, он вопьётся в подмышку, и король умрёт от потери крови, – бубнил под нос мастер. – И к бедру не прикрепить: сядет, и все увидят. Хорошо бы за спину, но как достать?
Исчерпав терпение, король широкими шагами пересёк комнату и, схватив длинный отрез ткани, набросил его через плечо Мортэуса.
- Каково? – самодовольно спросил король, подогнув ткань и вложив между складок кинжал.
Слов восхваления было множество, но ни одно из них не было произнесено. Мастер тут же поднялся по ступенчатой скамье, чтобы аккуратно пришить ткань. Через час собранная на плече золотой пряжкой, она в диагональ прикрывала спину, пришитая к поясу, и спускалась до колен, пряча где-то во внутренней стороне смертельный холод металла.
- Чудеса! – воскликнул генерал, ощупывая Мортэуса, будто на досмотре. – Замечательная идея, Ваше Величество!
- Прекрасно! – просиял улыбкой король и, запахнувшись в капитанский китель, огласил: – Выдвигаемся!
Выстроенные в одинаково ровные шеренги, со взволнованными лицами и беспокойно стучащими сердцами, ожидали приказа выступать деменийские солдаты. Когда из штаба вышел король, сопровождаемый генералом, оруженосцем и капитанами, солдаты выпрямились, подтянулись, замерли в ожидании малейшего внимания со стороны Его Величества. Забравшись на коня, король повёл его вдоль рядов, направляясь к выходу из города; он, видя застывших военных, скомандовал:
- Вперёд, товарищи! Да прибудет с нами Бог!
- Да здравствует король! – вторили ему в ответ солдаты.
Армия, как по сигналу, развернулась и последовала за королём.
Думалось, что нет проще дела, чем управлять солдатами: говоришь, и они повинуются, шагают бок о бок, вдохновенно глядя на тебя. Но Мортэус, проходя мимо шеренг, видел застывшие от страха и благоговения лица, и на секунду ему захотелось сбросить с себя королевскую одежду, лживую, неестественную, противную его духу. Сдержавшись от необдуманных действий, он выплеснул чувства в крике и заметил, что, как и год назад, солдаты следуют за ним, соединённые судьбой.
Кинжал, его личная пытка и будущее двух государств, прижался к ребру и будто затаился. Левой рукой Мортэус коснулся рукоятки, без излишеств и украшений, гладкой, чужой, попытался обхватить её, но одёрнул себя, помня, что солдаты каждую секунду смотрят на него. Но мгновение спустя он поймал себя на том, что пальцы снова касаются губительного металла, пробуя и предвкушая труднейшее испытание, выпавшее на его долю. Лжекороль заставил себя оторваться от кинжала и крепче схватил удила.
На рассвете после двух дней пути генерал огласил:
- Приближаемся!
Уставший от долгой дороги, Мортэус был готов слезть с коня сию минуту, но армия двигалась вперёд ещё несколько часов, пока она достаточно близко не подошла к городу. Дливан, окружённый крепостной стеной и мелкой речкой, стоял на невысоком пригорке старинным храмом, в драгоценных камнях которого отражалось восходящее солнце. Деменийцы, следуя приказу генерала, остановились в десятке метров от ворот, разбили лагерь и стали ждать.
Короля и его ближайшего оружейника как можно скорее привели в порядок, почистив одежду от грязи, умыв и надушив цветочной водой. Его Высочество лично проверил готовность самозванца, пощупав кинжал и совершив досмотр ножен. Он улыбнулся самой лучезарной улыбкой, хлопнул Мортэуса по плечам и проговорил:
- Помни, зачем ты туда идёшь, и сделай то, что должен сделать.
Капитан кивнул и попытался улыбнуться в ответ, но губы криво усмехнулись и, дрожа, распрямились.
- Дальнейший ход этой богомерзкой войны лежит на тебе, – сказал генерал, подходя к нему. – И тебе, – спохватился он, глядя на фон Голля. – Если вы посмеете двинуть там кони, я собственноручно убью вас, поняли?
Мужчины отдали честь.
Сев на коня, Мортэус оглянул лагерь, снующих и вздирающих на него головы солдат, одаривающих своего короля взглядами беспрекословного почитания и подчинения, и, сжав поводья, крикнул:
- Скоро война закончится, и мы все вернёмся домой. Готовьте истории для родных и знакомых!
- Да здравствует король! – возгласила толпа, провожающая правителя, уходящего за миром. Шапки, фуражки взметнулись в воздух, руки хлопали в порыве обещания.
Король и его оружейник двинулись в сторону Дливана, где их ждал раджа.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
