Белый хвост

1.1 Магн-прайм. Пробуждение

Тьма пульсировала, милосердно стирая сознание. Она вспыхивала и снова отступала, отдаваясь глухой болью в висках, сжимаясь и разливаясь снова по всему телу. Она была шумной, эта холодная, слепящая тьма. Насыщенной гулом, звоном в висках и леденящим холодом кусающего металла. Звуки мешались, внутренний гул смешивался с шумом извне. Уставший, измождённый голос:

— И куда мне её? Ветеринар ругается и говорит, что не доктор.

Ветеринар. Слово зацепилось, поплыло где-то по краю сознания. Ветеринар — это специалист по животным. Правильно ругается, ведь она… на этом мысль — тяжёлая и вязкая неверная мысль — споткнулась, упершись в стену. Пробила её и поползла дальше: а она — человек. Простая фраза отозвалась звенящей болью в виске. И странным, глухим хрустом внутри, будто лопнула перетянувшая грудь стяжка. И за этим хрустом — пустота, радостная, звенящая лёгкость.

— А доктор шлёт меня к черту и говорит, что не ветеринар…

Вторая половина звучащей над ухом фразы. Слово «ветеринар» манило теперь, звало, сулило тишину и отдых от рвущей голову боли. Можно было сдаться, вспомнить свой инвентарный номер, завилять хвостом, залаять радостно при виде хозяина, а может, и тапочки принести… Не хочу! Она послала эту мысль к чёрту и тьма, обидевшись, вернулась и с новой силой вкрутилась болью в виски.

Ветеринар. Доктор. Человек. Животное.

Кто она на самом деле? Ни то ни сё. Человек или вещь, что-то непонятное, без категории. Тёмное и горькое, обидное до слез чувство. Она была никем.

— Отпустить — так куда, а помрёт здесь — опять же, куда я труп дену? Бардак…

Труп. Вот оно. Вердикт чёткий, леденящий, окончательный и обжалованию не подлежит. Слово прокатилось, упало в зыбкую тишину разума, довольно оскалившись, застыло там. Это был выход. Простой, логичный, удобный и чистый для всех. Тело. Труп. Их заворачивают в мешок и выносят прочь вместе с болью и рвущими тело вопросами. Мешок потом спишут в графу «Расходы».

Она почти почувствовала облегчение. Конец.

Но тело упёрлось, сделало новый судорожный вдох. Забилось сердце, пробило о ребра глухо: «Да черта с два!» И сжалось от страха. Немого, животного, неосознанного.

Звук шагов пробил эхом по голове. Тяжёлых и спокойных шагов. Таких уверенных.

Новый голос ворвался в уши, распоров ножом бред. Оттеснил и пригасил боль, его слушать почему-то было приятно до дрожи. Он был мужской, чуть хриплый, спокойный:

— Откуда она, сестра?

— Плановый рейд, проверка легальности психотронного оборудования. Накрыли нелегальную клинику, она там валялась прямо на операционном столе. Владельцы сбежали. Ни показаний, ни документов, ни хрена.

— Погоди, хоть что-то всегда есть.

Его пальцы пробежались по ней, осторожно, даже ласково касаясь кожи. Зацепили за шею — касание отозвалось болью, она вспыхнула и сбежала, когда чужие пальцы снова потрепали по волосам.

Голос — тот же самый, мужской, спокойный и даже усталый — в ушах:

— Так, ошейник. Полый. Кстати, внутри зашита какая-то электронная гадость и опознавательный медальон. Уже есть имя — Сэцуне. Вот зараза, не выговорить. Когда же эти хмыри поймут, что аниме обычно смотрят, а не курят…

Имя. У неё есть имя. Сэцуне. Ниже, она знала, был выбит инвентарный номер по каталогу и код-идентификатор владельца. Но незнакомец прочёл именно имя, а номер проигнорировал. И тут же прошелся насмешкой над теми, кто его дал. Слово «гадость» прозвучало… почти ласково. Оно било не в неё, а по ним. Надежда вспыхнула, зацепилась за этот звук.

— Надеюсь, ты их хорошо приложила при задержании, сестра.

Сестра. Знакомые. Свои. Мир, в котором у неё не было места.

— В остальном — у нашей Сэцуне есть острые волчьи ушки, лапы и хвост, вот и все пока документы…

Всё правильно. Она человек. Она Сэцуне. У неё белые волосы, волчьи уши и тоже белый, лохматый и очень пушистый хвост. Человек. Боль попыталась вернуться, забить в висках тревожную дробь, но отступила, испугавшись тепла, которое плыло от этого голоса.

Пауза.

И затем — прикосновение. Лёгкое, почти случайное. Кончики пальцев скользнули по меху у самого основания хвоста, поправили спутанную прядь.

— Зато хвост — чудо какой пушистый…

Всё внутри перевернулось. Не программа. Что-то глубже. Защитная скорлупа, годами нараставшая вокруг сознания, с треском лопнула. Лопнула, прорвалась в молчаливом, беззвучном вопле: «Я не труп. Я живая. Я чувствую это!»

— И что мне с хвоста? — усталый голос женщины вернул мир на место, столкнул его в привычные рамки.

— Тебе — ничего. А мне пригодится.

Мужской голос хмыкнул, в нём прокатилась смешинка.

— Давай так, сестра. Запиши в базе: «Сэцуне. Возраст биологический — 21 год, что по календарю Магн-прайма будет 15. Человек. Генетический индекс совпадения — 76 процентов».

— Брат, а ты не охренел? Тест Бокия-Менгеле три дня делается!

— А зачем мне тест? У меня дома есть бланк, идентичный официальному, совсем-почти-не-просроченная электронная подпись, копия университетской печати и бутылка подлинного старотерранского. Хватит, чтобы оформить тест куда лучше, чем в любой официальной клинике. Расслабься и пиши дальше. «Согласно справке, выданной кафедрой генетики Консульского университета Доминиона Магна…» И так далее. Дата выдачи — сегодняшняя, место для номера оставь. Зайду завтра поутру к генетикам в канцелярию, разменяю коньяк на исходящий номер и продиктую.

Тест Бокия-Менгеле. 76 процентов человеческих генов. Значит, согласно тому, что надиктовал этот странный, тёплый голос, она — человек. Со всеми её лапами, ушами и хвостом — человек. От этой мысли в висках снова слабо позвенело. И стихло, прогнанное ласковой рукой, которая снова, уже намеренно, почесала её за ухом.

Боль отступала, голова прояснялась. В прояснившееся сознание пришла новая мысль: он нарушает правила. Ради неё? Нет, не может быть. Бутылка старотерранского… она стоит дороже ее или нет? А он еще и подделывал документы.

— А пока дальше пиши… Согласно той же бумаге, оснований задерживать нет. Передана родственникам на поруки.

— Родственник — это ты, что ли, брат? Опять? Тебе мало в детстве мама по шее давала, когда ты в дом к нам щенка притащил больного…

Щенка. Больного. История, вырванная из другого времени, была вброшена сюда, в её настоящее. Ключ. Он делал так не в первый раз.

— Так вылечил же…

Этого пока было достаточно, чтобы не сдохнуть прямо сейчас. Сэцуне заворчала, дёрнулась, не открывая глаз. Лохматым лбом почесалась о его тёплую, крепкую руку.

* * *

Холодный ветер ударил ее в лицо, завыл в ушах, прошел по голове, прочистив и сделав ясным сознание. Её подняли, завернули во что-то тёплое, мягкое, пахнущее терпким угольным дымом. И понесли. Холодный ночной воздух продрал ее до кости, боль в висках отступила, зрение прочистилось.

Она огляделась, повернулась, посмотрела незнакомцу в лицо. Мужчина. Человек. Паника хлестнула наотмашь, заставила вскинутся и совсем по звериному зарычать.

— Что, чёрт возьми, вы делаете? Я никуда с вами не пойду, человеческая мразь!

Он не ответил. Просто шёл и нес её, покачивая на руках. Его шуба висела комком на плечах, тяжелая, пропахшая пылью и остро пахнущим дымом. Холодный ветер с Магнаских гор налетел, потрепал Сэцуне за кончики ушей и шерсть на хвосте, потом отступил, в этот раз — не сумев добраться до закутанного тела.

— Если вы думаете, что можете просто командовать мной, как эти другие ублюдки, вы сильно ошибаетесь, — просипела она. Стальной ошейник на шее издевательски звякнул в ответ. Голос дрогнул вдруг, прозвучал сипло и жалко.

— Вот ещё, — ответил он, и его голос был спокойным и чуть усталым. — Тебя оставить сейчас — не программа, так кашель, насморк, всё перейдёт в пневмонию, потом воспаление и финал. А меня потом совесть… ну, или Общество защиты животных покусает. Хрен им всем, Сэцуне.

Её имя, произнесённое просто и буднично, сработало как успокоительное. Она позволила пронести себя через стоянку к машине, стоявшей в дальнем углу.

Машина оказалась старой, просторной — архаичный угловатый полугрузовик, выкрашенный без затей армейской шаровой краской. Тупой, слегка зализанный нос, круглые фары — им кто-то подрисовал брови и реснички поверх. Сэцуне невольно хихикнула, до того вид был забавный. На борту красовалась надпись: «Музейный экспонат — руками не трогать». Сзади, в контраст суровой надписи, было нарисовано забавное граффити: три огра, грозно размахивающие лопатами. Сэцуне удивилась — она никогда не видела таких машин. Её обычно возили на строгих деловых седанах или летучих репульсорных байках, которые она ненавидела за тесный и неудобный багажник.

Мелькнула краткая радостная мысль: хорошо, что здесь он просторный. Тут же сменившаяся удивлением, когда её усадили на пассажирское сиденье, откинули спинку и аккуратно пристегнули ремнём. Мягкое кресло глухо прошелестело, обнимая её, замок ремня безопасности щелкнул в ушах, прозвучал с тихим, спокойным звуком.

Незнакомец ловко запрыгнул на место рядом, завёл мотор. Сэцуне чихнула — едкий запах универсального топлива ударил в нос.

Они поехали. Ночной Магна-сити пылал вокруг, переливался холодным неоновым пламенем. Сэцуне пыталась считать повороты, сбилась на третьем, закрутила головой от мелькающих ярких и многоцветных огней. Шесть звёзд ослепили её на миг, пролетев низко, строем клина навстречу — эсминцы флота маневрировали в небе над головой. Их пустотные щиты были включены, и город радугой тысяч огней отразился зеркалом в их призрачном блеске. Сэцуне проморгалась, мысленно прокляла все подряд, повернулась в кресле и начала внимательно разглядывать незнакомца. Вспомнила, что это неприлично, по привычке опустила глаза, но через мгновение подняла снова.

Он был… странный. На вид, похоже, ему было лет сорок пять, может меньше, а может и больше. Лицо покрывал неровный, полосатый загар, черты — резкие, грубые, но чёткие. Он сидел, откинувшись, небрежно крутил широким и тонким баранкой — рулём. Он напоминал высоко парящую хищную птицу.

Он повернулся, и она увидела его глаза — серые, выцветшие глаза, еще острые и внимательные. Улыбнулся — мимолетно, морщинки вспыхнули звездой в уголках глаз. Машину тряхнуло на выбоине, отблески фар зажгли в этих глазах теплые, любопытные огоньки. Он подмигнул ей.

Сэцуне набралась храбрости:

— Кто вы?

— Илларий Гор. Кафедра археологии Консульского университета Магна. Мои извинения, знакомство получилось несколько путаным. Но ничего…

Он снова посмотрел на дорогу, и она разглядела шрам — тонкую белую ниточку, пересекающую левую бровь. Илларий крутанул руль, сказал кратко:

— Почти приехали.

Его дом оказался приземистым, крепким строением на окраине. Чёрные кованые ворота, занесённый снегом садик, в глубине — угловатое двухэтажное здание. Внутри пахло теплом, старыми книгами, кофе и тишиной.

Он занёс её внутрь, запер дверь, поставил на ноги. Она отпрыгнула, спиной уперлась в стену. Синие её глаза сверкнули, встретившись с его спокойными серыми.

Он будто не заметил её взъерошенного вида.

— А теперь, — сказал он деловито, — во-первых, эту гадость мы уберём.

Взял её руку. Она замерла. Щелчок. Холодный металл браслета упал на пол. Второй — тоже. Потом его руки легли на ошейник. Сэцуне охнула: она с детства знала, что снять контрольный ошейник без ключа невозможно. Но профессор, похоже, об этом не знал. Он поковырялся в замке, проворчал что-то на древнем, непонятном ей языке — одно слово, суровое, раскатистое, похожее на ругательство или на заклинание. Отошёл на секунду, порылся в ящике длинного серого шкафа, нашёл то, что искал — в его руке блеснула тонкая золотая игла. Вернулся, снова заковырялся в замке, поддел что-то до глухого щелчка и потянул на себя до хруста.

Сталь распалась. Кожа лопнула с сухим, противным до ужаса треском. Он швырнул ошейник в угол — резко, одним движением, полным брезгливости, будто давил насекомое.

Тупая, давящая боль, сидевшая в голове смутным фоном, ушла разом. На шее осталось только ощущение невероятной лёгкости и свежего воздуха на коже.

Свобода? Нет. Слишком просто. Не может быть. Ловушка.

Сэцуне сморгнула, подняла на него упрямый взгляд.

— Вы мой новый хозяин?

Его рука удлинилась, резко, будто сама собой, ладонь ощутимо — и больно — ударила её по затылку.

— Чтоб я такого больше от тебя не слышал. Начальник — если договоримся. Но не хозяин.

Он метнулся к столу, достал бумагу — тот самый бланк, «идентичный официальному» — под звон сердца догадалась она. Написал скрипящим пером пару слов, тяжело, с глухим стуком пришлёпнул печатью. Потом ещё раз.

— Вот так. Теперь, согласно справке, ты человек. А человек всегда сам себе хозяин.

Печать упала на лист в третий раз — гулко, с эхом, которое отдалось в её голове странным, щемящим звоном. Боль, поселившаяся в висках, зашипела, забилась словно змея, ухватила за хвост, закрутилась на месте, пожирая сама себя, и исчезла, растворившись без следа. Внутри что-то щёлкнуло, замкнулось и отключилась уже навсегда. Давление в висках, которое она даже перестала замечать, рассеялось.

Боль ушла, но её сменила внезапная, липкая дрожь во всём теле.

— А во-вторых, — его голос вернул её в реальность, — если лапы после улицы не помыть… Так. Тебе явно надо мыть не только лапы.

Он шагнул к ней. Она зарычала, выставив когти.

— Не тронь!

— Да-да, конечно, — усмехнулся он. Его рука метнулась вперёд — быстро и точно, как бросок змеи. Ухватила за плечо, взяла за шиворот, за складку ткани на спине. Как кошка-мать берёт за шкирку расшугавшегося котёнка.

Сэцуне забилась, обнаружив, что ноги уже не касаются пола.

— Отпусти! Я тебе не дворняжка!

— Нет, разумеется, — ответил он, но не отпустил.

Он пронёс её через коридор, пнул ногой дверь, поднялся по лестнице, на ходу отдавая умному дому резкие команды. Засунул в ванную. Белый, ослепительно чистый кафель, большое зеркало, из плафонов лился тёплый свет. В мраморной чаше булькала и дымилась вода.

Древний, животный ужас накрыл её с головой. Вода. Ледяная, холодная, срывающая мясо с костей вода. Воздух, которого всегда так мало в груди. Паника, лютая, до звенящих кругов в глазах.

— Нет! — её крик сорвался на визг. — Я откушу тебе руку!

Она билась в его захвате, когти царапали воздух, хвост молотил по его ногам. Он лишь перехватил её поудобнее и… коснулся пальцами основания её уха. Легко. Почесал.

И всё.

Рычание в горле споткнулось. Это… это было приятно. Чёрт возьми, как же это было приятно.

— Не ворчи, — сказал он, и в голосе прорвалась капля усталой ласковости. — Во-первых, шерсть у тебя больно хорошая, обидно в грязи держать. Но сейчас она в комплекте с блохами, чего нам в доме совсем не надо. Да и кашель твой надо лечить.

Он опустил её в воду. Она вскрикнула и тут же замерла. Вода оказалась обволакивающе горячей, почти обжигающей, но приятной. Она взбурлила и пузырьки пошли потоком со дна. Он одной рукой придерживал её, а другой взял кусок странного, шипящего мыла.

— Так, где-то тут и гребень остался…

Мыльная пена запенилась, пахнуло хвоей, лесом… Чем-то теплым, давним, пусть и забытым давным-давно. А потом… Потом в её длинные, спутанные волосы вникли зубья гребня. Медленно, аккуратно, разбирая спутанные колтуны. И одновременно его пальцы снова нашли то магическое место за ухом.

Сэцуне замерла. Из груди вырвался звук, которого она бы постыдилась, если бы смогла. Нечто среднее между вздохом и кошачьим мурлыканьем.

— Чёрт возьми… — прошептала она, но в голосе уже не было ярости. Тело, предав её, медленно расслаблялось в горячей воде.

Чистота. Ощущение было настолько забытым, что казалось почти болезненным.

Он выключил воду.

— Вылезай, а то заснёшь в ванной.

Она позволила ему помочь себе выбраться, позволила завернуть в большое, пушистое полотенце. Дрожала — от перепада температур, от слабости, от смущения.

Он провёл её на кухню, усадил на стул. Поставил перед ней кружку, из которой валил сладкий, медовый пар.

— Вот так. Эти дебилы ещё и простудить тебя умудрились. Это молоко с мёдом. Лечиться будем, Сэцуне?

Она уставилась на кружку, потом на него. Глаза были острыми, но замешательство сквозило в каждом мускуле её лица.

— Молоко и мёд? — голос звучал хрипло, но уже без агрессии. — Что, вы пытаетесь откормить меня, как свинью?

— Сейчас на вид скорее кожа да кости, — пробормотал он, глядя на неё. Шрам на виске дёрнулся одним коротким, змеиным движением. Потом лицо разгладилось, по нему пробежала быстрая, чуть кривая улыбка. — Но ничего непоправимого… Пей давай.

Сэцуне отхлебнула раз, другой. Где-то в доме гулко пробили часы.

И в этот момент мир, старый и злой, напомнил о себе.

Тихим, нарастающим гудением, исходившим от стены. На поверхности полированного дерева проступил светящийся прямоугольник. Механический голос умного дома объявил:

«Входящий вызов. Принять?»

Сэцуне замерла. Ложка выпала из её рук, тонко звякнув о край медной кружки.

Илларий вздохнул раздражённо, как на назойливую муху, и провёл пальцем по воздуху перед панелью. Гудение смолкло. В воздухе над столом собралась трёхмерная проекция. Без фона, без деталей — только голова и плечи. Узкое, вытянутое лицо, лысая удлинённая голова, строгий деловой костюм, обтягивающий покатые плечи. Две точки — расчётливые, холодные глаза. Голограмма была чуть зернистой, но черты узнавались мгновенно.

Сердце Сэцуне рухнуло в ледяную пустоту под рёбрами.

Эмиль Нолан. Достопочтенный господин. Для неё — просто Хозяин.

Не первый, не самый жестокий. Тот, что был после. Холодный, методичный, с глазами рептилии, вечно оценивающей затраты на содержание. Именно он вшивал «исправления», когда первая программа давала сбой. Именно его тихий, бесцветный голос звучал в её кошмарах.

— Профессор Гор, — раздался плоский, бесцветный голос. — У меня к вам деловое предложение.

Профессор усмехнулся коротко.

— Говорите. Короче. У меня тут экспонат неотложной консервации требует внимания.

— Речь идёт о моём имуществе, в результате недоразумения попавшем к вам. Код S-7, инвентарный номер по Универсальному товарному каталогу…

Имущество. Код. Инвентарный номер. Слова впивались иглами в виски. Пальцы Иллария отстучали лёгкий, задумчивый ритм по столешнице.

— Что? — его голос прозвучал искренне недоумевающим. — Во-первых, у этого «имущества» есть имя. Сэцуне. А во-вторых, вы звоните мне, чтобы перечислить деньги на её содержание? Не против, но касса университета откроется только в десять утра.

— Вы меня не поняли, профессор. Это моя собственность и ее надо вернуть. Или перечислить достойную компенсацию её стоимости.

— Ах, — Илларий приподнял подбородок, в глазах вспыхнул холодный блеск. — Вернуть вам Сэцуне? Или заплатить вам деньги за неё? Она человек, знаете ли. Платить деньги за человека мне немного… запрещает конвенция 1840 года о запрете работорговли. Тысяча восемьсот — это по старому, по нашему будет 121 год до космической эры. Древность… Но судье все равно, сколько закону лет. Моей совести тоже.

— Вы с ума сошли? — голос в голограмме стал ещё бесцветнее, что означало ярость. — Это не человек. Генетический гибрид, согласно закону приравнен к домашнему животному. У меня есть сертификаты.

— У меня тоже есть бумаги на руках. Официальная справка университета. 76 процентов по тесту Бокия-Менгеле. Подпись. Печать. Человек. Если вы придёте с вашими сертификатами в суд, господин Нолан, его честь пожмёт плечами и скажет: «Нет оснований не доверять официальному документу из университета». Кстати, имейте в виду — по той же справке ей всего пятнадцать стандартных лет. Скоро выборы. И потом…

Илларий сделал паузу, прищурился, проговорил с ленивой, почти театральной медлительностью:

— Слушайте меня внимательно, господин. Вы слышали когда-нибудь о достопочтенном купце Олафе Берге из славного города Парамарибо? Он так громко кричал, что его негры — всего лишь имущество, что его признали виновным в зоофилии. Приговорили… к сожжению, кажется, времена были жестокие, что поделаешь. Докосмическая ещё эра, пятнадцатый, вроде бы, век. Сейчас мир, конечно, гуманней. Но в праве есть такое понятие, как прецедент.

Он выпрямился, голос приобрёл стальную остроту.

— Я ведь, как историк и археолог, эти старые бумаги обожаю. Они иногда стреляют громче плазменных батарей.

В голограмме — мёртвая тишина.

— Впрочем, скажу сразу — в той истории был счастливый конец. Достопочтенный господин Олаф Берг намёк понял правильно, насчёт животных заткнулся и сидел тихо. Потому и дожил до преклонных лет. Чего и вам искренне желаю. Прекрасного вечера.

Он провёл рукой по воздуху. Голограмма вздыбилась рябью, замерцала, рассыпалась в ничто.

Тишина ударила по ушам, оглушила.

Сэцуне сморгнула раз, другой. Вздохнула. Спросила глухо, просто чтобы разбить тишину:

— Эй, почему пятнадцать? Я не маленькая…

— Да-да, конечно, — отмахнулся он. — Маленький у меня в команде — Малыш, я его тебе позже представлю. Возраст человека считается по годам Старой Терры, они почти на треть меньше стандартных. По правилам, в справке должно быть написано: 15(ст) / 21(б)… Только первую цифру я назвал специально, чтобы господин хороший испугался нехорошей статьи. Ну его…

Профессор махнул рукой, вздохнул, улыбнулся, повернувшись к Сэцуне:

— Мёда будешь? — спросил он, кратко.

Она дёрнула головой, смотря на него распахнутыми, мокрыми глазами. И впрямь налил еще меда в кружку.

Потом повернулся к стене. На поверхности проступили стремительные потоки данных: биржевые сводки, цепи владения, грузовые манифесты.

— Господин… — он пробормотал имя, от которого Сэцуне сжалась опять. — Импорт-экспорт и межпланетные перевозки. А также подряды-поставки, удачная женитьба и неудачные выборы в сенат. И прочее, прочее, прочее…

Он листал невидимые страницы, комментируя под нос, для себя, отстранённо-аналитическим тоном.

— От таких обычно остаётся жёлтый череп с звездообразным отверстием в затылочной кости и строчка в списке чьих-нибудь жертв. Или, если повезёт — тот помпезный саркофаг с надписью, которую моим коллегам вечно лень расшифровывать… Первые нам здорово мешают, путая культурные слои, у вторых можно неплохо эпоху определить по датам. Ну и артефакты порой в таких могилах лежат интересные. — Но, — он отмахнулся от данных, и стена снова стала просто стеной, — пока он ещё не артефакт.

Подошёл к массивному столу, открыл нижний ящик, тихо, под мерный щелчок механического замка. Извлёк предмет, завёрнутый в промасленную ткань. Развернул.

Пистолет.

Не изящный игольник — оружие наёмных убийц и супергероев дешевых фильмов, не угловатый, отливающий надёжностью армейский лазган, не барабанный, аляповато раскрашенный бандитский стаббер. Тупоносый автоматический пистолет. Воронёный, целиком металлический, с простыми деревянными щёчками на рукояти, почерневшими от времени и оружейного масла. Оружие невообразимо древнее — возможно, даже доисторическое. В смысле до космических лет эпохи Старой Земли. Он взял его в руку, привычно проверил затвор. С хрустом вогнал магазин. Звуки — чёткие, сухие, механические — были громче любых слов.

Потом поднял на неё взгляд. Его глаза сверкнули — тускло, цветом тупоносых, блестящих пуль. Спокойные. Твёрдые.

— Так, — сказал он, — Ты лечись. И ничего не бойся.

Прозвучало просто, обыденно

Он положил пистолет на край стола, рядом с черепом ископаемого грызуна. Два артефакта. Один — свидетель минувшей жизни. Другой — инструмент для защиты той, что едва начала теплиться.

Сэцуне смотрела с кружки на пистолет, с пистолета на его лицо. Дрожь в руках понемногу стихала. Страх никуда не делся, но… Внезапно пришла мысль, что этот странный профессор и его старинный пистолет — реальная угроза для господина Нолана. Ещё час назад такая мысль вытеснила бы все остальные, заставила бы зарычать, выпустить клыки и когти. Сейчас она возникла, слабо пискнула и умерла, удивившись собственной глупости. Её место заняла другая, пугающе-лёгкая, почти весёлая.

Интересно, что такое «Культурный слой»? Наверное, со стороны господина Нолана будет невежливо его сдвигать. Даже в виде черепа со звездообразным отверстием в затылочной кости.

По телу снова пробежала липкая, нервная дрожь.

«Надо лечиться, — подумала она. — В таком состоянии от клыков и когтей профессору будет мало пользы».

Она медленно, очень медленно поднесла кружку к губам и сделала глоток. Молоко было горячим и очень сладким, как нужно.

1.2 Магн-прайм. Беспамятство

Глоток, другой, третий — чашка зазвенела вдруг, ударила прямо в зубы. Сладкое молоко побежало через край, плеснулось, обожгло пальцы. Сэцуне ойкнула, чувствуя, как жар вновь обнимает тело, как по позвоночнику, липко и холодно, потёк струей пот. Профессор надвинулся вдруг, его рука легла ей на лоб, тоже холодная и тяжёлая…

— Эй, — его голос прозвучал ближе, тише, без обычной смазанной иронии. — Температура поднимается. У тебя жар. Ложись-ка спать, лохматая.

Он не спрашивал. Просто взял её, подхватил уже не за шкирку, а осторожно, под спину и колени, понёс снова по коридорам. Распахнул ногой двери в спальню, и переложил на широкий, заваленный какими-то тканями с вышивкой диван. Накрыл тяжёлым одеялом, мягким, пахнущим той же пылью и временем, что и весь дом. Она не сопротивлялась. Тело стало ватным, чужим, силы утекли, ушли с холодной дрожью сквозь пальцы.

Одеяло было тёплым, мягким, домашним — невыносимо и обманчиво, до дрожи в пальцах. Тело предало её снова — размякло, само потянулось, свернувшись калачиком, уткнулось носом в мягкое .

— Я не… лохматая, — выдохнула она, и голос поплыл, сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. Слова потеряли вес, закружились, уплывая без цели, — Т-тебе не нужно было… — она заставила язык повиноваться, — связываться с этим… из-за меня.

Он ничего не ответил. Просто поправил одеяло у её плеча коротким, почти невесомым движением. Сэцуне выдохнула — сознание сорвалось, провалилось в тёмную, беспокойную пучину.

Последнее, что Сэцуне поймала ухом, перед тем, как погрузиться в тяжкий, кошмарный сон — вой сирены за окном, прерванный тяжёлыми, чужими шагами на улице и голосами, резкими, отрывистыми и непонятными. Потом — тишина. Глубокая, тревожная, будто весь город затих, затаился точно в испуге.

Сэцуне заснула, потом проснулась вдруг среди ночи. Ей приснился один короткий, острый и сухой звук. Хлопок, будто лист бумаги рванули по сгибу. Потом чуть слышный, противный по-змеиному звук — шелест очереди из игольника, звон разбившегося стекла, потом незнакомый голос и, забивая его, пробило дробь истеричное, резкое стрекотание лёгкого стаббера.

Пауза — сердце Сэцуне задрожало в груди и замерло, ломаясь о ребра, резкий звук выстрела, потом хлопки снова. Два подряд… Кто-то закричал там, на улице, прокатился, ломая кусты, что-то упало с противным, влажным и хлюпающим звуком. Сэцуне потянулась, пытаясь встать, откинула одеяло, но рука подломилась вдруг, и пальцы с выпущенными по-боевому когтями забились, впустую царапая пол. Потом снаружи комнаты, но уже внутри дома, на лестнице, раздался мягкий, уверенный звук шагов. Волчья половина Сэцуне узнала их, заворчала, радостно дёрнула одеяло хвостом, убрала когти. Человеческая ещё удивилась — с чего это вдруг? Потом дверь хлопнула, и он вошёл…

Она не видела, как он вернулся. Просто ощутила его присутствие — запах дыма поплыл от двери волной. Дыма, оружейной смазки, холодного уличного воздуха и слабый — крови. Сэцуне дёрнулась, заворчала, уловив её дух. Пресловутые пятнадцать процентов волчьих генов в её теле будто сорвались с цепи, потребовали забиться, завыть, запрокинув по-волчьи голову. Пальцы, прохладные и твёрдые, коснулись её лба, погладили, отодвинув спутанные мокрые пряди. Сэцуне строго напомнила себе, что она человек и нечего тут. Волчица также строго зарычала внутри. Поймала его ладонь языком, принюхалась, убедившись, что пахнет кровью чей угодно, только не его, успокоилась и радостно заворчала. Даже попробовала хвостиком завилять, но Сэцуне-человек и профессор шикнули на нее хором.

Она заснула крепко, как провалилась и вынырнула снова из сна. По спальне плыла глубокая, плотная тишина, нарушаемая только ровным, чуть слышным гулом систем умного дома. Жар спал, сменившись липкой слабостью и тяжёлой, ясной головой. Она лежала не двигаясь, слушая собственное сердце. Где-то далеко снова провыла сирена, потом дверь внизу хлопнула и до неё донеслись голоса. Сэцуне прислушалась, долго гадая — реальные они или нет. Реальные все — таки, звуки плыли уже не из сна, из-за стены, из той же, где она пила мед, гостиной.

Мужской, усталый, чуть надтреснутый голос. Его.

— Привет, Лидия. Какими судьбами ко мне?

Женский. Молодой, твёрдый, но уставший уже, с хрипотцой, очень похожей на его, но более отточенной, почти военной.

— Стреляли… — проговорила женщина коротко, усмехнувшись.

Внезапно Сэцуне вздрогнула — узнала голос. Тот же, что и в участке всего пару… или вечность часов назад? Она замерла, волчьи уши поднялись, обратившись во слух. Женский голос в гостиной продолжил:

— Что, Илларий, опять из своего артефакта палишь? Давай я тебе оформлю разрешение на лазерник, или что поприличнее.

— Это «что поприличнее» можно зарядить серебряной пулей?

— Зачем? — удивление в голосе Лидии, похоже, было искренним. Как и у Сэцуне сейчас.

Короткий, уставший смешок в ответ:

— А по приколу… А если серьёзно — то сестра, милая, поверь — ты не хочешь этого знать, правда.

Пауза. Слышно было, как кто-то ставит кружку на стол.

— Ладно, давай к делу. Во что ты, братец, влип на этот раз? Сцепился с какими-то хмырями, напугал соседей грохотом, сдёрнул меня ночью из-за… собаки?

Тон был насмешливым, но в нём сквозило привычное, усталое раздражение. Сестра, догадалась Сэцуне. Та самая, из участка.

Последовал новый звук — негромкий, но выразительный стук костяшек пальцев по дереву.

— Так, Лидия, я тебе морду сейчас не набью только потому, что это совсем бесперспективное занятие. Но брякнешь про собаку ещё раз — попытаюсь, — его голос не повысился, но в нём появилась сталь, та самая, что звучала в разговоре с хозяином. — Согласно справке, геном у неё человеческий на семьдесят шесть процентов. И четырнадцать — на уши и хвост. А если не по справке, а по нормальному, то поверь уж мне, старому, по всем признакам она человек. Однозначно.

— Вот загрызёт тебя этот «человек однозначный» ночью — будешь знать.

— Может, и загрызёт. Поведение там… Кто её программировал, тому точно надо морду набить. И не только морду. Но это даже и славно — кривая программа уже давно сошла без следов. А вот наоборот… — он замолчал, и в тишине Сэцуне услышала, как он закуривает. — Можешь смеяться, Лидия, но у меня предчувствие. Знаю, опять.

«Предчувствие». Слово повисло в воздухе, тёплое и странное в его устах.

— В любом случае, такой хвост на раскопе мне будет не лишним.

— Смотри, не подставься. Нолан уже и к нам в отдел запросы послал. Не обратил внимания на фамилию… Пока их подвесила на ожидание.

— Забудь. По судам он бегать не будет — тут я его хорошо пуганул. Бандиты, что он сумел найти наспех, уже у тебя или дохлые, а найти и нанять действительно опасных профессионалов, для этого господину Нолану потребуется время. Которого у него нет. Через пару дней у меня экспедиция.

— Потащишь её за собой?

— Надеюсь, уговорю. Лишней она там точно не будет. И не только за-ради хвоста.

— Чего ещё? — в голосе сестры прозвучал короткий, понимающий смешок. Не злой. Что-то вроде удивлённой нежности.

Он не ответил сразу. Сэцуне затаила дыхание, уши, чуть приподнявшиеся над одеялом, напряглись, ловя каждый шорох.

— Для слуха, хотя бы, — наконец сказал он, и его голос вдруг стал чётче, громче, будто он повернулся в её сторону. — Кстати, она нас слышит.

В соседней комнате наступила мгновенная тишина. Потом — сдавленный вздох. А Сэцуне, лежа в темноте под тяжёлым одеялом, вдруг поняла, что не боится. Будто ее звали поговорить. Да, точно поговорить. Позвали присоединиться к разговору.

Правда, довольно решительным образом. Не успела Сэцуне и глазом моргнуть, как дверь с треском распахнулась, в комнату ворвался свет из коридора. Чьи-то сильные, привыкшие к грубой работе пальцы вцепились ей в уши — не больно, но и не ласково.

— Лидия, а ну руки убери!

Её выволокли из-под одеяла и поставили на слабые ноги. Мир поплыл. Перед ней мелькали лица: он, Илларий, с непривычно напряжённым выражением, и женщина. Женщина в строгой форме спецсил Доминиона, с холодными глазами и твёрдым ртом.

Рычание вырвалось из горла Сэцуне само собой, низкое, хриплое, полное слепой ярости. Она дёрнулась, вырвалась из захвата, отскочила к стене, зарычала, выставив вперёд когти. Горло перехватило — дыхание сорвалось, рычание сошло на тихий, обиженный свист.

— Отпустите меня, вы… вы!..

— Так, давай начнём ещё раз и сначала, — перебил её Илларий, вставая между ней и женщиной. — Познакомьтесь. Это Сицуне.

Он кивнул на женщину.

— Это моя сестра, Лидия. Специальные силы, полиция Доминиона Магн-прайм.

— Отдел… по всему сразу, — буркнула та недовольно, не сводя с Сэцуне оценивающего взгляда.

— Моё имя я тебе уже говорил. Профессор археологии местного университета. Через неделю у меня вылет на раскопки на планету Калат.

Его слова ударились о её сознание, но не закрепились. Горело только одно: «Сицуне». Неправильно. Уродливо. Намеренно?

— Археология? Калат? — её голос сорвался на визг. — Что вам от меня нужно? И не называйте меня Сицунэ, проклятые люди! Меня зовут Сэцуне!

Она шарахнулась, встала, прижавшись спиной к стене. Затряслась — снова, каждое ребро проступало под тонкой кожей. Лицо вспыхнуло, загорелось от жара и гнева. Но в голове, поверх ярости, вспыхнула и упрямо закрутилась искра. Слепое пока, животное любопытство — мысль крутилась, упорно цепляясь за незнакомые слова. Раскопки.

Илларий вздохнул, устало потер переносицу.

— Поймать бы твоего разработчика за уши, хорошенько стукнуть, да объяснить, что аниме обычно смотрят, а не курят… — пробормотал он себе под нос, но тут же, собравшись, кивнул ей вежливо, почти официально. — Извини. Таким как ты, гибридам, по традиции дают имена из японской мульткультуры, а они моим славянским горлом очень плохо выговариваются.

Потом он подмигнул. Просто так, одним быстрым, почти шутливым движением. Морщинки — звездочкой — вспыхнули вокруг его глаз. И повторил, уже чётко, без единой ошибки, с мягким, уважительным ударением:

— Сэцуне. Садись, пожалуйста, поговорим спокойно.

Всё в ней дрогнуло. Рычание замерло в горле. Волчьи уши дёрнулись, выпрямились на секунду. Имя… Теперь правильно, как должно быть. И хорошо хоть — не номер. И еще этот дурацкий подмигивающий взгляд… Он кружил голову, путал, сбивал с толку.

Она медленно, недоверчиво опустилась на край ближайшего стула.

— Аниме? О чём ты вообще говоришь? — прохрипела она, но тише, уже без рычания. Её пробирала дрожь, в висках стучало, мир плыл в глазах, то и дело теряя чёткость.

— И почему я должна тебе доверять? Ты же человек, как и все остальные. Ты, наверное, хочешь использовать меня для чего-то… Для какого-то больного эксперимента или… или…

Слова оборвал приступ кашля. Резкий, раздирающий. Она согнулась пополам, давясь, мелко трясясь всем телом. Все силы ушли в этот кашель, оставив после себя липкую слабость и пустоту.

Илларий наблюдал секунду, его лицо было непроницаемо. Потом он махнул рукой, словно отсекая бесполезные попытки спорить.

— Ладно, потом поговорим.

Он шагнул к ней, и она не успела даже вздрогнуть, как он сгрёб её на руки — легко, без усилия, бережно, как взял бы в руки хрупкий артефакт. Она безвольно обвисла, не в силах сопротивляться. Он отнёс её обратно в постель, уложил, накрыл одеялом до подбородка. Из кармана достал автоинжектор, приставил к её шее. Щелчок. Холодная волна разлилась под кожей, почти мгновенно притупляя боль и сбивая жар.

Лидия лишь тихо хмыкнула, не опуская скрещённых на груди рук. Звук был красноречивее любых слов: смесь недоумения, раздражения и чего-то, что могло бы сойти за братскую заботу.

— Смотри у меня, — только и сказала она, разворачиваясь к выходу.

Дверь закрылась за ней, хлопнула негромко.

В комнате снова стало тихо. Сэцуне лежала, глядя в потолок, чувствуя, как лекарство делает своё дело, разливаясь тягучим покоем по жилам. А в ушах ещё стоял его голос, чётко выговаривающий её имя. И его руки, которые несли не как добычу, а как нечто, требующее бережного обращения.

Она закрыла глаза. Вопросы — «Зачем?» — «Почему?» — «Что такое аниме?» — «Что за хрень вообще происходит?» — кружились в опустошённой голове, но уже без паники. Сквозь лекарственную дымку пробивалась одна простая, странная мысль: он извинился. Поправил себя. Из-за дурацкого имени, взятого из чего-то что называется «аниме». Так просто.

Лекарство подействовало, сменив жар на тягучую, ватную слабость. Сопротивляться было бесполезно — тело просто забыло, как это делать. Она позволила хозяину дома уложить себя, поправить одеяло. Оно было мягкое, тяжёлое и тёплое, давило приятной тяжестью. А его руки, выполнявшие манипуляции с точностью хирурга или музейного реставратора, не причиняли боли. Рождалось странное, немыслимое чувство — не безопасности, нет. Скорее временного перемирия с реальностью.

Так прошёл ещё час… Или день. Она валялась на койке, то вставая, то падая опять в забытье, а он обмывал её, делал уколы деловито и грамотно, порою ругаясь на неизвестных ей языках. С той же деловитостью один раз надрал уши — когда она постеснялась дёрнуть раз до туалета. Ещё перетащил компьютер к ней, работал и она засыпала под мерный, убаюкивающий стук пальцев по клавишам.

Под тот же мерный стук просыпалась, лежала тихо, смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы. Мерный стук клавиш, мерцание древнего плоского экрана, свечение, сутулые плечи, склонившиеся над клавиатурой.

Голубые глаза, всё ещё острые, впитывали эту картину, пытаясь найти в ней подвох.

— Ты… ты не такой, как другие, — выдохнула она, и голос сорвался в шёпот, едва различимый над тихим гулом систем. — Почему… Почему ты так добр ко мне? Чего ты хочешь?

Вопрос повис в воздухе, уязвимый и прямой. Она ждала лжи, высоких слов, разоблачения.

Он не повернулся. Пальцы продолжали бесшумно перебирать клавиши.

— Если честно, то ничего… Сейчас, во всяком случае и конкретного. — Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — Считай, интуиция. А может…

Фраза оборвалась на полуслове. Он махнул рукой, отгоняя ненужную сентиментальность, толчком руки развернул экраном к ней монитор.

— А вот, смотри.

Экран ожил. Не голограмма, а старомодный, матовый монитор, мерцающий мягким, приятным для глаза светом. Там развернулся мир. Другой, не привычная Сэцуне Магна. Два солнца плыли по белесым, выцветшим небесам, одно белое-золотое, лохматое и очень большое на дикий Сэцуне взгляд. Другое было медно-красное, маленькое, размером с монету. Над горизонтом, низко — маленькая розовая луна, покрытая кружевом кратеров. Странные деревья с широкими кронами, листьями зелеными сверху и алыми по нижней, обращенной к земле стороне. Густые леса, кроны, похожие на застывшие волны или раковины морских зверей. И существа… Компьютерная симуляция рисовала их похожими на людей, но с иными пропорциями, с лёгкостью в движениях.

— Вот жили люди, — пробормотал он, и в голосе зазвучала мурлыкающая, томная по кошачьи мечтательность. Та самая, профессиональная одержимость, заглушающая всё остальное. — Давно, правда, лет эдак с полмиллиона назад… Хорошо вроде бы жили. Вещи вон делали, дома, статуи… Красивые.

Камера симуляции скользила по интерьерам, показывая артефакты изящной, непонятной формы, узоры иероглифов, их тонкая, красивая вязь, казалось — мерцала и шевелилась в глазах.

— А потом взяли и вымерли. Непонятно с чего. Экологическая ниша не вычерпана, войн и бомбардировок следов не видно, эпидемии тоже… Да и не взяла бы эпидемия расу, которая почти построила космические корабли. Просто были — и за одно-два поколения сошли на нет.

Он щёлкнул клавишей. На экране возникла реконструкция одного из них. Существо было стройным, с большими, тёмными глазами. Большими, яркими — на экране — глазами, ловкими руками и хвостом. Длинным, гибким, лохматым, с кисточкой на конце.

— Кстати, были они вроде тебя. Тоже хвостатые.

Волчьи гены негодующе зафырчали внутри, отметив, что существа похожи больше на большую короткошерстную кошку.

Сэцуне замерла. Слабость отступила на второй план. Она приподнялась на локте, глаза, расширившись, впились в экран. Уши настороженно выпрямились, глаза вспыхнули, она подалась всем телом вперёд, улавливая каждый звук, каждую картинку, появляющуюся на мерцающем, старом экране.

— Полмиллиона лет назад… Космические корабли… Вымерли… — она медленно повторила, как будто пробуя на вкус пространство и время. — Как я? Лысый кот или нет… у них были хвосты. Точь-в-точь…

Её собственный хвост под одеялом дёрнулся, волчьи гены заставили дернутся и тихо, мечтательно зарычать. Внутри что-то ёкнуло — не программа, не память. Чувство глупое, иррациональное. Одиночество, которое она всегда носила в себе, вдруг получило отзвук в далёком, мёртвом прошлом. Она не была единственной. Когда-то существовала целая раса…

— Как вы думаете, что с ними случилось? — её голос стал тише, но твёрже. Любопытство, острое и живое, прорезало хрипоту. — И… почему вы мне это показываете?

Он улыбнулся — внезапно для неё, лицо его разгладилось вдруг, стало увлеченным, каким-то детским. В его усталых глазах вспыхнул тот самый огонёк, который она уловила раньше: азарт охотника за тайнами.

— Что случилось? — сказал он. — Самому интересно до безумия. Поэтому и подрядился лететь. А почему показываю?.. — Он развернул кресло, чтобы видеть её. — Потому что все отгадки и сокровища пока лежат под землёй. И если грубое махание лопатой ещё можно свалить на огров…

Он снова щёлкнул клавишей. На экране появилась ваза. Опять — не привычный взгляду утилитарный сосуд. Игрушка, изогнутая как язык пламени, всплеск формы и цвета, дикий, но совершенный узор, который, казалось, пел на языке, забытом вселенной.

— То вот такое вот достать из земли, не разбив, им не под силу. Мне тоже. Раньше получалось, теперь уже не всегда. — Он пристально посмотрел на неё. — А ваши лапы и хвост сами по себе предназначены для тонкой работы. Природный, не сбитый с толку кривым софтом и настройками инструмент. Гибкий и чуткий. Уши могут услышать в грунте то, что не поймет сканер, когти — осторожно вынуть из земли сокровище, не повредив, хвост — такой мягкий, что может очистить что угодно, не потревожив. А разум человеческий, острый, способный понять, что выбрасывать, а что — чистить и как. Вот, смотри, — мастер переключил экран. — Когда я нашёл эту чашу в раскопе на Гудуурн-секонд — она была примерно в таком виде.

Сэцуне сморгнула — на экране теперь не было ничего, похожего на яркий, пламенеющий цветок экзотической чаши. Серая, спекшаяся до камня земля с вмурованными в нее рядами разномастных осколков. Почти неотличимых по цвету, тусклых, невзрачных, лишь кое-где по острым сколам бежит огонёк. Вытащить их…

Он сделал паузу, давая ей осознать. Потёр переносицу — усталые глаза моргнули, лицо приняло обратно свой суровый, уставший вид. Сказал кратко:

— Трудоустройство от университета. Официальное. Договор, трудовая, оплата по ведомости. График ненормированный. Летим через неделю. Идёт?

— А что за надпись там, снизу, на боку вазы?

Спросила Сэцуне вдруг, заметив изящно выведенные, переплетающиеся узоры букв незнакомого ей алфавита.

Илларий не ответил, молча кликнул на надписи. Поверх экрана пробежал перевод. Одна короткая, незамысловатая строка, надпись машинными буквами:

«Если ты меня забудешь, пусть бог забудет тебя»

Сэцуне передернуло вдруг. Всю и сразу, от опустившихся кончиков ушей до хвоста, забившегося под одеялом в тревоге.

— Кого? — спросила она. Илларий пожал плечами, на лице его — на мгновение дрогнули, опустились уголки губ.

— Не знаем. Неизвестно уже теперь. Все-таки, прошло больше тысячелетия. И мы очень мало нашли, там война была, почти все разбомбило.

Сэцуне опустила уши и замерла. Посмотрела еще раз, на вазу невероятной, болезненно-изысканной красоты, потом на его лицо, на надпись — плечи ее дрогнули, будто само время на мгновение обрело вес. Потом, внимательно — на свои руки. На пальцы, из которых порой вылезают бритвенно-острые и точные когти. В голове, затуманенной болезнью, выстраивалась причудливая цепь: вот она осторожно выскребает когтем осколок из серой земли, вот очищает его — осторожно, чёткими и размеренными движениями хвоста. Вот — уже убрав когти — осторожными движениями человеческих рук складывает очищенные от грязи обломки. Складывает вмести и вот они, уже чистые, горят красотой…

«А ведь может… Если бы я была там… — мысль плыла лениво и медленно… — то я бы сумела найти что-то больше чем одна надпись. И эта история не оборвалась бы так…»

Она медленно кивнула. Всего один раз. Глаза уже не выражали доверия. Но в них горел новый огонь — интерес.

— Идёт, — тихо сказала она.

Закрыла глаза, выдохнула, легла, дернув хвостом одеяло. Выздоровление, как говорил профессор, приходит во сне, и она решила, что ей сейчас надо спать много.

1.3 Магн-прайм. Вавилонская шпилька

На этот раз сон был глубоким, бездонным, без сновидений — первое за много лет истинное забытьё. Сэцуне проснулась от того, что её тело само потянулось, дернув хвостом. Выгнуло спину, расправляя занемевшие мышцы. Она лежала, прислушиваясь. Тишина. Нет больше боли, не слышно воя сирен — просто тихий, насыщенный бытовыми звуками покой: тиканье часов где-то вдалеке, скрип дерева, ровное гудение систем жизнеобеспечения дома.

Болезнь ушла, не оставив и следа. Осталась только странная, непривычная лёгкость в голове и во всём теле. И голод. Звериный, острый, сводящий желудок.

— Ну вот и отлично, — раздался его голос с порога. Он стоял, прислонившись к косяку, в том же поношенном свитере, с вкусно дымящейся кружкой в руке. — Голодная должна быть? Давай, завтрак остынет.

Сэцуне лениво потянулась, улыбаясь солнцу, светящему через окно. Белая шерсть на ушах, теперь чистая и пушистая, откинулась назад. Хвост распушился и лениво повёл из стороны в сторону. Голубые глаза, ясные и острые, встретились с его взглядом.

— Еда? — её голос прозвучал хрипловато от сна, но уже без хрипоты болезни. — О да, я умираю от голода.

Она вскочила с кровати, сбрасывая с себя одеяло. Улыбнулась. Растерянно сморгнула, почуяв, как хлещет по обнаженной коже сквозняк. Она замерла, глядя вниз на своё человеческое, бледное тело, на тонкие руки и ноги. Резкий румянец залил щеки, уши прижались к голове. Она метнулась обратно, сгребла с кровати одеяло и намотала его на себя. Только голова и кончик нервно подёргивающегося хвоста остались снаружи.

— Ой…

Он не смутился. Он резко отвернулся, так что хрустнули позвонки в его вдруг побагровевшей шее. Разозлился? Не на неё — она ничего не сделала. Значит, на себя? Странно. Сэцуне не ожидала такой… деликатности. Да и чего он там не видел, пока она пластом лежала в горячке? Она ойкнула, потом прорычала суровое «Чёртова болезнь», — про себя.

— Извини, — сказал он просто и буднично, будто той напряжённой минуты и не было. — Одежду я тебе подобрал. Пришлось выбирать из того, что есть. Одевайся, Сэцуне, я выйду.

Он вышел. Вернулся с охапкой вещей, свалил их на край кровати.

— Вот. Всё, что хоть как-то тебе по размеру. Довольно странное собрание, но… не смотри ни на что. Распоряжайся как хочешь. Жду за завтраком.

«Распоряжайся как хочешь» — звучало по-царски. Только вот… Сэцуне озадаченно перебрала кучу. Единственной знакомой вещью в куче оказались меховые тапочки. В два раза больше её ноги, но влезть в них было дико приятно.

Остальное…

Алая туника с вышивкой была красивой, но состояла из двух частей без намёка на магнитный замок или молнию. Сходится так, чтобы грудь не открывалась при каждом шаге они наотрез отказывались. Был ещё резной ящик, который она не рискнула открыть, и вышитое покрывало — но как его носить? Она никогда не видела таких вещей.

В животе заурчало. Волчий нюх, проснувшись, уловил с кухни поток сводящих с ума запахов. И тут же подсказал решение: по запаху, между стеной и диваном, в каше из трёх носков. Каждый — своего цвета, как ворчливо заметила она, лежала забытая рубашка. Простая, мужская, его рубашка. Запах — дым, старая бумага, тёплая кожа — ударил в ноздри, и внутри что-то глухо, по-волчьи, заурчало от глупого, безотчётного удовольствия.

Она надела её. Рубашка оказалась длинной, почти по колено. В куче нашлась пёстрая лента с бахромой — её пришлось дважды обмотать вокруг талии и затянуть, пропустив концы вниз, но вышло даже забавно. Пояс.

Не удержалась — проходя мимо ванны, глянула в зеркало. Раскидала белые волосы по плечам. Где-то в глубине, на уровне инстинкта, волчица одобрительно фыркнула. Свой запах. Свой человек.

Потом она спустилась вниз. Неловко, путаясь в тёплых, слишком больших тапочках.

— Где этот завтрак? — пробормотала она, опустив глаза в последний момент. Засомневалась было, но урчание в животе, и волна вкусных запахов с кухни быстро привело в себя. — И… у тебя есть мясо?

Несмотря на смущение, при последнем слове её хвост дёрнулся, выдавая нетерпение. Живот предательски заурчал.

— Лапы мыли? — улыбнулся он. — Шутка. Так, что у меня тут есть… Блины есть. Со сгущёнкой. Мясо тоже, вроде даже свежее. Варить только долго, а жарить — когда я его в прошлый раз попробовал по-нормальному, на углях — соседи пожарных вызвали.

При упоминании блинов и сгущёнки её нос дрогнул, уловив сладкий запах. А при слове «мясо» волчьи зубы чуть слышно лязгнули, а глаза загорелись таким хищным, не скрываемым блеском, что профессор едва заметно усмехнулся. Его замечание о пожарных вырвало у неё короткое, хриплое фырканье — первый звук, отдалённо напоминающий смех.

— Блины и мясо? Ты меня совсем балуешь, — сказала она, но в голосе не было и тени упрёка, только плохо скрываемое, жадное ожидание.

Она двинулась к кухне, семеня ногами по прохладному полу и прибирая хвост, чтобы не вилял, задирая превращенную в платье рубашку. На столе уже стояла стопка тонких, румяных блинов, банка со сгущёнкой и аккуратный кусок красного мяса.

— Я могу пожарить мясо, — заявила она вдруг, с вызовом глядя на него. — Я не… совсем уж бесполезна.

Её пальцы с тонкими, острыми когтями протянулись к сковороде. Одним движением уверенным и привычным. Запах сладкой сгущёнки заставил её непроизвольно облизнуться. Она сдержала порыв сунуть палец в банку.

— Ты всегда так ешь? — спросила она, наливая на сковороду масло. — Или это какой-то… особый случай?

— В дороге и в экспедиции — что придётся, — ответил он, отпивая кофе и наблюдая за её движениями. — А раз сейчас не дорога, почему бы не побаловать себя? Приятного аппетита.

Ей не нужно было повторять дважды. Она ловко, почти профессионально бросила мясо на раскалённую поверхность. Шипение и насыщенный, вызывающий слюну аромат заполнили кухню. Волчьи, звериные гены отозвались, довольно заворчали внутри. Хвост задвигался за её спиной широкими, неконтролируемыми взмахами. Пока мясо жарилось, она успела налить сгущёнки в тарелку и обмакнуть в неё уголок блина. Закрыла глаза на секунду.

Мясо шкворчало и плевалось жиром на сковородке, волчица внутри фыркнула, точно поймав носом момент между «почти готово» и «угли». Она подцепила его вилкой, выложила рядом с блинами, обильно полила оставшимся соком и села.

— Это… восхитительно, — пробормотала она с полным ртом, и её глаза сияли чистым, безудержным удовольствием.

Она ела с сосредоточенной, волчьей жадностью, не стесняясь, смешивая сладкое и солёное, разрывая мясо зубами, куда острее обычных, человеческих. Вдруг подняла взгляд. Проглотила — судорожно, в горле стал комом последний кусок. Небольшая пауза.

— Спасибо, — сказала Сэцуне очень тихо, и слова дались ей нелегко, будто она вспоминала забытый язык. — За всё. За еду, за лекарства… за то, что не обращался со мной… как с рабыней.

— Да ладно, — он махнул рукой, отводя взгляд к окну, будто смущённый. — Общаться как с рабыней было бы сложно, привычки нет. Хотя, вот приедем на раскопки — там парни говорят, что начальник я злой. Тиран, деспот и все такое. Ладно, шучу. Сделай доброе дело, пожалуйста…

Илларий замер на полуслове, ложка остановилась в воздухе. Его взгляд упёрся в стену, будто слушая что-то сквозь шум города за окном. Из хаоса рёва машин и далёких гудков он вычленил один звук — резкий, знакомый, тревожный. Вой сирены — он заставил Сэцуне дернутся, опустить уши. А Илларий улыбнулся зато.

— Поставь, пожалуйста, на огонь ещё две… нет, три порции, — попросил он, не глядя на Сэцуне.

Она не успела даже подумать, почему три, когда внизу гулко хлопнула входная дверь. Без звонка, без стука, просто хлопок, от которого дрогнули стёкла в буфете.

— Эй, что случилось, сестра? Если стреляли — то не у меня, честно! — крикнул Илларий в пустоту коридора.

— Не стреляли, — голос Лидии прогремел снизу, и через секунду она ворвалась на кухню, как шквал.

Она принесла с собой запах улицы — едкий запах универсального топлива, колючую свежесть метели и соленый, усталый пот. Дух улицы и долгого, яростного ожидания. Запах опасности, который Сэцуне узнала бы с закрытыми глазами. Она инстинктивно отодвинулась глубже в угол, стараясь слиться с тенью буфета.

Лидия, сбрасывая на пол мокрый плащ, тяжело опустилась на стул. Лицо её было бледным от усталости, но глаза, острые и тёмные, горели ясно. Илларий без слов подвинул к ней полную тарелку. Пар поднялся к её лицу.

— Не стреляли, но запах на улице стоит такой, что не выдержала. Забежала. — Она принюхалась, и её взгляд смягчился на долю секунды. — Ты что, научился готовить, брат?

— Не я, — Илларий снова улыбнулся, на этот раз по-настоящему, с лёгкой гордостью. Он кивнул в сторону угла. — Скажи спасибо Сэцуне.

При этих словах Сэцуне попыталась стать ещё меньше, вжаться в стену. Но профессор поймал её взгляд, подмигнул и строго, почти по-отечески, ткнул пальцем в сторону третьей табуретки, стоявшей у стола.

— Сама поешь, пожалуйста, — сказал он ей. А затем, обращаясь к сестре: — А ты скажи спасибо. Вслух.

Лидия перевела на Сэцуне тяжёлый, оценивающий взгляд. Остановилась на его рубашке, слишком большой, болтающейся на ней. Бровь дёрнулась вверх — удивление, но не осуждение. Скорее… понимание.

— Спасибо, — произнесла она на полном серьёзе, кивнув.

Голос был хриплым, но твёрдым.

Илларий тем временем ловко подсунул ей под нос вторую тарелку, только что снятую с плиты. Лидия фыркнула, но ложку взяла.

— Ну, хоть кому-то в семье теперь не грозит язва желудка, — пробормотала она, и в углу её рта дрогнуло что-то, почти улыбка. — Ладно, «человек обыкновенный», давай знакомиться… Хотя, погоди.

Она снова посмотрела на брата.

— Раз уж зашла — помоги, Лидия, — сказал он, опережая её вопрос.

— Что такое?

— То, что было на Сэцуне, — пришлось сжечь. А вещи… — он развёл руками, жестом, описывающим беспомощность.

Лидия закатила глаза с таким видом, будто это вершина идиотизма.

— У тебя что, здесь женщин раньше не было?

— Здесь — не было. А не здесь… Обычно они приходили и уходили одетыми. Я, конечно, подобрал из того, что есть в доме…

— Понятно, — отрезала Лидия, вставая. Движения её были неторопливыми, спокойными как у катящегося танка. — Пошли посмотрим, чего ты там «подобрал».

Она обернулась и даже на мгновение подмигнула Сэцуне. Её взгляд стал спокойным, почти деловым. Она протянула руку:

— Идём, лохматая. Без паники.

Сэцуне робко попятилась, издав тихий протестующий звук, но было поздно. Ладонь Лидии, сильная и уверенная, обхватила её запястье. И потащила за собой наверх. Словно трофей или находку, которую нужно немедленно разобрать, классифицировать и привести в порядок.

Наверху, в спальне, Лидия замерла перед аккуратной, но абсолютно дикой пирамидой вещей. Её взгляд, привыкший выхватывать нарушителей из толпы, скользнул по алой тунике, покрывалу, резной шкатулке. Она молча подошла, тронула ткань платья — плотный, тяжелый шёлк, вышитый золотом, который не носила ни одна живая женщина последние три тысячи лет. Щёлкнула крышкой шкатулки. Заглянула внутрь. Хмыкнула. Медленно, с театральным недоумением, протерла ладонью глаза, будто стирая галлюцинацию.

Потом повернулась к Илларию, стоявшему в дверях. Голос её был ровным, спокойным как лезвие:

— Так, брат. Колись. Что это такое?

— Платье, — ответил Илларий с показной академической чёткостью, — и набор мелочей, необходимых для женщины. Как ты сама понимаешь, мы эти вещи выкапываем из земли, восстанавливаем, чистим и готовим для музейной экспозиции. Носить не носим, хотя, может, и жаль.

— И этот «комплект»?

— Платье и набор мелочей придворной дамы Средневавилонского царства.

— Какого, какого?

— Средневавилонского. Эпохи царя Навуходоносра и царицы Шамураммат. Пятнадцатый век до нашей эры. Или двадцать пятый — до более привычных космических лет.

Ой…

Тихий, мысленный писк вырвался у Сэцуне. Она сообразила: сейчас на календаре тоже двадцать пятый век, только уже после космической эры. Значит… Эта ткань, эти иглы лежали тысячелетия в земле. Наверху сменялись империи, взлетали в небеса и рушились звездолёты, поднимались и разваливались царства, открывались и сгорали в огне войны континенты и рождались новые миры. Древность ударила в неё не цифрой, а ощущением — будто шелест ткани донёс сквозь время сдавленное дыхание бесчисленных эпох. Она невольно отступила на шаг, фыркнула, опустив уши.

Ой…

— Чего помоложе не мог подобрать? — фыркнула Лидия, отбрасывая платок, который, вероятно, видел падение Вавилона.

— А помоложе, — тихо, но совершенно по-волчьи фыркнул Илларий, — вместо золота и хорошо сохраняющейся ткани в моду пошли биоматериалы и пошлый пластик. Удобные, наверное. Но к нам они попадают в виде слабо детектируемых углеводородных следов. Не могу же я одеть даму в углеводородный след. Помоги, Лидия.

— Поздравляю, братец, — пробурчала она без тени в голосе. — Ты балбес.

Она достала планшет, пальцы замелькали по экрану с такой сосредоточенной яростью, будто она вбивала данные в протокол об аресте. Взмахнула рукой — файл полетел в эфир на устройство Иллария.

— Вот список, — её голос приобрёл тот самый, командный, не терпящий возражений тон. — Закажи… Нет, к чёрту доставку. «Дешёвый магазин» в соседнем квартале, за углом. Продавщице покажешь файл. Сделаешь морд кирпичом. Не суровую — с улыбкой оно будет ещё глупее. Ну, вот, примерно, как сейчас у тебя. И скажешь, что жене нужны вещи по списку.

— Чего?! — Сэцуне пискнула в голос, а Илларий рявкнул что-то нечленораздельное.

Вышло хором.

Лидия впечатления не проявила. Спокойно, как констатируя, добавила:

— Выполнять.

И Илларий… выполнил. Он встал, просто, к удивлению Сэцуне — кивнул. И вышел. Дверь внизу прикрылась с более мягким, чем обычно, щелчком.

Лидия прошлась по комнате ещё раз, уже без спешки. Её пальцы снова коснулись древней ткани, но теперь с иным выражением — не полицейским, а почти любопытным.

— Средневавилонское царство… — протянула она задумчиво. Подцепила пальцем, внимательно посмотрела, нашла в углу смазанную печать "экспонат номер...", хмыкнула, — ишь ты, и впрямь царица Шамурамат. Из могилы вытащил, небось. Не удивляйся. Свой стреляющий «артефакт» он именно так и добыл. Какой-то хмырь много лет назад приказал положить себя в гроб с мешком денег и пистолетом. Денег, что характерно, в могиле не обнаружено не было. И на календаре тогда эра была уже тридцать лет, как космическая. А так…

Она улыбнулась коротко, беззвучно, и вытряхнула содержимое шкатулки на ладонь. Предметы звякнули, холодные и отполированные временем. Сэцуне узнала одну из длинных острых игл — именно такой профессор вскрывал её ошейник.

Остальное было загадкой: изящная шпилька в форме бабочки с тонким шилом — в глазах Сэцуне она мгновенно превратилась в оружие наёмной убийцы. Золотые пружинные кольца, слишком большие для пальцев, острый, похожий на пыточный инструмент пинцет, игла с каменным ушком и нитью, превратившейся в пыль, красивая, но совершенно непонятная раковина.

— Средневавилонское царство, царица Шамурамат. Помню, ещё в школе зубрили — у неё, вроде, ещё сады были, — ещё раз повторила Лидия, вертя в пальцах шпильку-бабочку. — Ну надо же…

Лидия неожиданно примерила шпильку к своим коротко стриженным волосам. Удержаться не смогла. В углу её строгого рта дрогнула та самая, редкая, почти девичья улыбка.

И в этот момент внизу снова хлопнула дверь — уже явно Илларий вернулся с покупками. Улыбка сползла с лица Лидии, сменившись привычной деловитостью.

— Сиди тут, пока не позовём, — строго наказала она Сэцуне и поспешила вниз, на ходу поправляя прядь волос, будто стирая след минутной слабости.

Сэцуне осталась одна. Она осторожно потрогала край алого платья. Ткань была холодной и молчаливой, но в её тишине теперь слышалось эхо. Эпохи и тысячелетия, оказалось, можно потрогать. И в одной из них, тысячи лет назад, какая-то женщина тоже, наверное, тоже касалась их. Заплетала в волосы, смотрела в зеркало, улыбалась и гадала о будущем.

Внизу хлопнула дверь, потом ещё раз, голоса загудели было, упали до тихого, невнятного шёпота.

В комнате повисла глухая, какая-то музейная тишина.

Компьютер на столе Иллария мигал тусклым индикатором, не выключенный, а уснувший. Она осторожно коснулась панели. Экран ожил, залил комнату холодным светом. В строке поиска она набрала дрожащими пальцами: «Средневавилонское царство».

Перед ней поплыли голограммы: песчаные холмы, невысокие пальмы, стены из глиняных кирпичей, желтых, растресканных и потемневших от солнца. Ослепительно-голубая, яркая лазурь, золото, ряды тяжелых, высеченных на камнях барельефов. Гордые лица с огромными, тёмными, невидящими глазами. Благородные дамы — женщины, высокие и статные, с синими глазами, обильно подведенными сияющим ярким золотом и тоже синей, загадочно блестящей сурьмой. Знакомые уже туники, покрывала и украшения. Такие же шпильки и кольца, блестящие в черных, вьющихся волосах.

Дыхание перехватило. Эти безделушки в шкатулке не были просто вещами. Они были мостом. Их касались пальцы женщин, которые давно обратились в пыль, чьи имена стёрло время.

Она взяла золотое пружинное кольцо. Металл был прохладным, живым, упругим. На палец оно было слишком большим. На большой палец ноги — тоже. Она собрала свои длинные, белые, ещё слегка влажные волосы, сделала высокий пучок и обвила его кольцом у основания. Держало плохо — волосы постепенно расползались, выскальзывали. Но если подпереть острой шпилькой и посмотреться в зеркало после того… В зеркало смотрела не рабыня. Смотрела чужестранка. Жрица или придворная из немого голографического кино. Непрактично. Но значительно.

Брошь-бабочку с тонким, острым шилом она поначалу отложила — слишком похоже на оружие. Но на экране она увидела похожие застёжки на плечах каменных статуй. Осторожно примерила на полы его рубашки. Шило мягко, с лёгким хрустом прокололо ткань, крылья бабочки сошлись. Держалось. Не так надёжно, как магнитный замок или молния. Но красиво. Неброско, но изящно и как-то… Как именно — Сэцуне не поняла, просто решила, что снимать не будет.

1.4 Магн-прайм. Город

Внизу, сквозь толщу пола, донеслись голоса. Приглушённые, невнятные — но что-то заставило ее насторожится и замереть. Её волчьи уши приподнялись, навострились, выловили обрывки:

— Так, братец, хорошие новости. Банду Крюка, остаток, который под твой артефакт не попал, из-под залога не выпустили. Хотя кое-кто и старался, ты, братец, и сам догадываешься — кто.

А теперь плохие — информатор мой говорит, что по нижним докам шарится какой-то богатый хмырь, трясёт деньгами, ищет людей на лёгкую и безопасную работу.

— И что?

— Ну, старый Морж с парнями сказал, что работа, на которой уже легла банда Крюка, не может быть лёгкой и безопасной. Короче, послал его. Голос Иллария — тихий, ехидный смешок: — Очень мило с его стороны. Как там наш консул на днях говорил — мощь нашей науки просвещает даже самые отсталые…

— Как бы эта мощь не превратилась в любимые тобой мощи. Старый Морж — умный и в авторитете, но в доках полно дураков. И не только в доках.

— Короче…

— Ходи опасно, братец.

Холод, старый, знакомый и противный до ужаса скользнул по позвоночнику, сковал живот. Но почти сразу его перебил голос, чёткий и ясный:

— Сэцуне выздоровела, её все равно пора оформлять. И познакомить, заодно, с парнями и Малышом. Они у меня знаешь, какие звери? Армейские им даже оружие побоялись давать…

Она снова посмотрела в зеркало. Отражение было коллажем из эпох: древнее золото в волосах, его современная рубашка, скреплённая застёжкой из гробницы. Словно артефакт из сокровищницы. Но почему-то ей нравился этот вид.

Снизу окликнули её по имени. Голос Иллария — обычный, немного усталый, без следов озабоченности, что звучала минуту назад.

Сэцуне осторожно сняла кольцо с волос. Положила его обратно в шкатулку, рядом золотой шпилькой — той самой, что сломала замок на ошейнике. Расстегнула брошь-бабочку, уложила рядом. Пусть полежат пока. Их время еще настанет.

Когда Сэцуне спустилась, за Лидией как раз захлопнулась дверь. Профессор улыбнулся ей, кивнул, за его спиной замерцал и растаял призрачный прямоугольник вызова.

— Слушай, вызывают в университет. Нужно подписать какие-то бумаги перед вылетом. Было бы неплохо тебе поехать со мной. Расписаться в ведомости. Да и с командой познакомиться заодно, — он замолчал, и его лицо внезапно стало задумчивым. — Вот только… — он отложил кружку, хлопнул себя ладонью по лбу и направился к одному из бесчисленных шкафов, пошёл рыться в грудах бумаг, старых дисков и непонятных деталей.

Сэцуне замерла, уши прижались. Хвост замер.

— Пожалуйста, — вырвалось у неё, и голос дрогнул, сдавленный паникой. — Я справлюсь. Но не надо рисковать из-за меня. Не надо…

Голос дрогнул:

«Ходить опасно»…

Сэцуне смотрела на его спину, сгорбленную над шкафом, и всё её существо, только что расслабленное и сытое, снова напряглось, готовясь к удару.

На её удивление он всего лишь рассеянно пробурчал в ответ. Улыбнулся — морщинки звездочкой вспыхнули вокруг его глаз. Сказал тихо:

— Надо, Сэцуне, надо… И даже не за-ради твоего хвоста. Хотя за-ради хвоста тоже надо — совсем поник, гляжу, а должен быть пистолетом.

От этих слов Сэцуне удивилась даже — настолько, что сперва честно попыталась придать нужную форму хвосту.

Профессор тем временем сосредоточенно рылся в вещах. Что-то нашёл, повернулся к Сэцуне, добавил:

— Только, если согласна ехать — одевать тебя опять надо. Я раззява, забыл, что на улице зима. А в одеяле по улице ходить неприлично. — Илларий констатировал факт, разглядывая её, закутанную в одеяло, с видом учёного, оценивающего неудобный, но ценный образец. — Так… Лидия забыла у меня свой плащ. Только он тебе, скорее, вместо одеяла годится. Ладно, Магна-прайм — планета цивилизованная, заедем по дороге в магазин. Подождут, не баре… — Он вдруг замолчал, будто спохватился. — Извини, забыл спросить — ты как, согласна?

Первоначальная паника на её лице сменилась вспышкой раздражения. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, пытаясь придать себе достоинство.

— Я не какое-то дикое животное, которого нужно кутать, — прошипела она, но в голосе было больше обиды, чем ярости. Хвост нервно взметнулся из-под одеяла. — Но… если это необходимо для этого университетского дела…

Она с неохотой взяла протянутый плащ — длинный, тёмный, пахнущий универсальным топливом, зимой и оружейной смазкой. Завернулась, и он повис на ней бесформенным мешком, скрывая очертания тела, но оставляя на виду только голову с торчащими ушами и кончик хвоста. Выглядело это нелепо, но безопасно.

— Я в порядке. Температура спала. И я не буду создавать проблем в этом университете, — она впилась в него взглядом, синие глаза стали твёрдыми, как лед. — Но если кто-то попытается обращаться со мной как… как с уродом, я не буду сдерживаться.

Её когти, тонкие и острые, на мгновение выдвинулись, царапнув воздух. Не угроза ему. Так, проверка.

— Ну, пошли, — только и сказал он, поворачиваясь к выходу.

«Буханка» ждала их у ворот. Город мелькал за окном, переливался уже не ночным ярко-неоновым и зловещим сиянием, а дневным, суетливым миром сверкающего стекла и полированного, яркого металла. Хаос дороги — тяжелые, чадящие универсальным топливом шестиосные грузовики, разноцветные легкие кары, дроны-доставщики — эти скользили, мигая габаритными огнями прямо над головой. Профессор вёл машину в этом хаосе лихо, играя рулем и архаичными, изогнутыми и скрипящими рычагами. То и дело перестраиваясь быстро из ряда в ряд и небрежно, но с неожиданной, почти болезненной осторожностью поглядывая в зеркала заднего вида. Сэцуне, сидевшая рядом, уловила это напряжение, заволновалась, не поняв его причин. Пробежалась взглядом по зеркалам — вроде, ничего, только алый репульсорный байк пару раз мелькнул сзади — буханка совсем по звериному фыркнула двигателем, закрутилась, ужом втискиваясь между двумя тяжелыми грузовиками. Те — басом — обгудели ее с двух сторон. Сэцуне взглянула еще раз в зеркало, но не заметила уже алой точки — байк где-то потерялся, отстал. Опустила глаза, заметила блеск вороненой стали — «артефакт» профессора, небрежно брошенный в нишу у рычага передач. Почему-то его вид ее успокоил ее. Она повернулась, открыла было рот, чтобы спросить… Он повернулся тоже к ней на мгновение, спросил сам, неожиданно:

— Апельсин будешь? Витамины…

Щёлкнул рычагом передач, потом и в самом деле потянулся и достал апельсин. Тот был маленький, как зимнее солнце, плывущее в лобовом стекле. Но, в отличие от него, тёплый, нагревшийся в кармане его куртки. Сэцуне выдохнула его запах, замолчала, прижавшись лбом к прохладном боковому стеклу.

За эстакадой улицы расширились, с них по волшебству исчезли приземистые шестиосные грузовики, зато прибавилось лёгких, ярко и празднично раскрашенных прогулочных каров. Налево, вдоль via Commercia, сверкающие ряды небоскрёбов поплыли в окне мимо Сэцуне. Блестящие и высокие, укутанные радужной плёнкой пустотного щита. Снежные заряды с гор летели, разбивались и клубясь, вокруг его блестящей поверхности, внутри меж небоскрёбов деловитые дроны, как пчелы, носились туда и сюда и кружились, мерцая потоком огней, летучие лёгкие байки.

Сэцуне поежилась — по старой памяти, не любила их вид. Буханка качнулась, уходя в плавный поворот, увезла её от via Commercia прочь, меж огромных и чёрных по зиме деревьев, белых, укутанных пушистым снегом аллей и низких домов с острыми алыми крышами. Улицы университетского парка.

Магазин оказался не гигантским торговым центром, а небольшим, но дорогим бутиком на перекрёстке заросших липами улиц. Играла музыка, кондиционированный воздух хлестнул по шерсти запахом легких духов — волчица фыркнула, когда они забили ей нос. Илларий распахнул перед ней дверь, коротким кивком пригласил внутрь.

— Универсальный комбез для работы и… Смотри для себя, чего хочешь. Жизнь всё-таки не из одной работы состоит.

Продавщица, элегантная женщина с бесстрастным лицом, бросила на Сэцуне быстрый, оценивающий взгляд. Взгляд, который прошёлся от прижатых ушей до торчащего из-под плаща кончика хвоста, и застыл где-то посередине, в ледяной вежливости. Она вздернула губу на миг — так, что Сэцуне вздрогнула, ожидая практически неизбежного: «с животными не входить, воспрещается». Профессор откашлялся, смерил продавщицу взглядом, спросил — бросил коротко, тоном спокойным и даже дружеским: — Если запрещается — то я к вам с людьми зайду. Человеки, которые. Сэцуне удивилась, продавщица вздрогнула — слова профессора явно испугали ее. Она кивнула… Вздохнула, проглотив в горле комок. И тут же овладела собой, взмахнула рукой, изобразила профессиональную, вежливую улыбку. — Прошу вас. Илларий улыбнулся. Ответил — Спасибо. И, кстати, зря вы так. Хорошие люди, вежливые. Прямо как вы. Выбирай Сэцуне… Та еще мельком удивилась — что за люди такие? Волчьи гены сурово рявкнули на нее. Не отвлекайся, мол, у нас тут целый магазин на разграбление. Сэцуне сначала действовала быстро и решительно: схватила с стойки прочный синий рабочий комбинезон — практично, функционально, ничего лишнего. Потом замерла. «Что угодно?» — мысль казалась абсурдной. Её мир раньше делился на «выданное» и «отобранное». «Выбранного» не существовало.

Она медленно пошла вдоль рядов, пальцы скользили по тканям: шёлк, кашемир, мягкая шерсть. Уши дёргались, улавливая шепот из других отделов. Взгляд продавщицы, тяжёлый и любопытный, висел на ней гирей. Сэцуне заставила себя дышать глубже.

И тогда она увидела его. Свитер. Светло-голубой, почти воздушный, цвета её собственных глаз. Необыкновенно мягкая и тёплая ткань, плотная — ворсинки щекотали кожк, приятно, как будто прикасаешься к собственной шерсти. Она взяла его, прижала к щеке. Запах новой пряжи, никаких чужих духов, никаких следов.

Илларий, стоявший в стороне и наблюдавший за уличной толпой в окно, обернулся. Увидел её, сжимающую голубую ткань. Медленно, почти незаметно, кивнул. Улыбнулся.

Этот кивок стал разрешением. Сердце ёкнуло. Она робко взглянула в зеркало-стойку. В отражении на неё смотрело незнакомое существо: бледное лицо, огромные глаза и этот кусок голубого неба в руках. Впервые отражение не вызывало отвращения. Оно вызывало… любопытство.

— Я… Я думаю, мне нравится этот, — сказала она, и голос прозвучал тихо, но без прежней хрипоты.

Хвост за её спиной начал мягко покачиваться, вопреки её воле. Она быстро взяла пару простых чёрных леггинсов, еще один легкий рабочий комплект — с рубашкой и шортами, насилу вспомнила что на Калате будет жара. Илларий снова улыбнулся и кивнул ей.

— А эти… Они выглядят удобными.

Она повернулась к профессору, и на её лице снова мелькнула тень старой неуверенности, страх переступить невидимую черту.

— Это… не слишком? Я не хочу… злоупотреблять.

В этот момент продавщица, до этого хранившая ледяное молчание, сделала шаг вперёд. Её профессиональная маска слегка сползла, обнажив под ней что-то похожее на сладковатое любопытство.

— Это отличный выбор, мисс, — произнесла она, но её глаза бегло оценили фигуру девушки под бесформенным плащом. Потом она наклонилась к самому уху Сэцуне, её шёпот был липким и интимным: — И чтобы не злоупотреблять его добротой, советую взять чего-нибудь… посексуальнее. Вам его ещё благодарить.

Всё внутри Сэцуне взорвалось. Волчьи гены зарычали, зовя оскалить клыки, по щекам плеснуло предательской алой волной. Холодной, знакомой, до рвоты противной панической дрожью. Щёки пылали, уши прижались к голове так сильно, что стало больно. Она отпрыгнула назад, наткнувшись на Иллария. В глазах стояли не слёзы, а ледяные осколки ужаса и ярости.

— Что… Что вы только что сказали? — её голос стал низким, хриплым, звериным. Когти выдвинулись, царапая её же ладони. — Я не… я не такая девушка. Я здесь, чтобы работать, а не чтобы…

Она повернулась к профессору, и в её взгляде смешались унижение, вызов и мольба.

— Мне больше ничего не нужно. Этого достаточно. Пойдёмте.

Илларий взглянул на продавщицу. Взгляд его был тяжёлым, свинцовым, без единой эмоции. Этого было достаточно, чтобы женщина отступила на шаг, смущённо поправив блузку.

— Чего так взъерошилась? — сказал он Сэцуне, его голос был спокоен, даже скучен. — Хватит, пойдём.

Он взял комбинезоны и свитер, бросил их на кассу. Пока расчётная система сканировала метки, он негромко, словно размышляя вслух, добавил:

— Люди, люди… Языки без костей. На всех взъерошиваться — никакой шерсти не хватит.

Потом, уже беря пакет, он посмотрел прямо на неё, и в уголках его глаз легли лучики морщин.

— А свитер тебе идёт. Идём, хватит пока.

Напряжение спало с её плеч, хвост поднялся и когти втянулись. Она молча последовала за ним, крепко прижимая к груди пакет с покупками. Холодный ветер с улицы хлестнул её по ногам, она прошептала тихо, опустив голову:

— Спасибо. За… то, что вы её не послушали. И за свитер. Мне… он очень нравится.

Илларий усмехнулся, галантно придержав дверь перед ней. За магазином — широкая пешеходная улица, парковка — безликий и серый бетонированный квадрат. Гул на ней… Сэцуне взглянула — и замерла. Картина выходила сюрреалистической, чтобы не сказать больше.

Вокруг их «Буханки», угрюмо вросшей в асфальт, кружил полицейский эвакуатор — летающий дрон на репульсорной платформе, робот-осьминог с блестящими сильными щупальцами. Он мерно покачивался в воздухе, нацелив тусклые линзы сканеров на грузовик. Сипел механическим, дурным до ужаса голосом:

— Ваше транспортное средство нарушило пункт 7.3 регламента парковки. Прошу не препятствовать процессу эвакуации. Не препятствуйте.

Сэцуне ойкнула, Илларий вздохнул, потирая переносицу и улыбнулся, непонятно с чего. По морде буханки пробежал ряд огней. Сэцуне показалось на миг — нарисованные вокруг фар глаза, казалось, ей подмигнули ехидно.

Внезапно буханка зажгла огни и ответила — из её недр донёсся не механический скрип, а тоже машинный, но чистый, почти театральный женский голос. Контральто, слегка искажённый старым динамиком:

— Внимание, полицейский робот индекс 77-32. Вы пытаетесь эвакуировать транспортное средство типа УАЗ-452А, «Буханка», бортовой номер «Арх-777-б». Сообщаю вам, что согласно статусу, я являюсь действующим музейным экспонатом категории «А» и мое нахождение на улице приравнивается к передвижной выставке кафедры археологии университета Магн-прайм. Которая охраняется государством, в соответствии с пунктом 3-1-5. Несанкционированное перемещение или попытка эвакуации приравнивается к краже со взломом имущества Доминиона Магна. Статья 144-Г. Протокол о нарушении будет направлен в главный архив.

Голос буханки совсем по театральному откашлялся, по капоту снова пробежал ряд огней. Затрепетали нарисованные вокруг фары ресницы, динамик буханки взял паузу и проговорил вновь:

— Пошёл прочь, мужлан.

Наступила пауза. Полицейский осьминог замер, его щупальца застыли. Световой сенсор замигал жёлтым, затем красным, робот поднялся вверх, закрутился, будто перебирая параграфы в своей базе. Ветер качал его, осьминожьи щупальца впустую сгибались и разгибались. Нерешительно так. Казалось, он тихо завис, перегруженный нештатной логической ошибкой.

И тут Сэцуне рассмеялась.

Это был не волчий, фыркающий звук, который вырывался раньше. Это был совсем человеческий, лёгкий, почти беззвучный смех. Он вырвался неожиданно, как пузырь воздуха из глубины, и заставил её прикрыть рот ладонью.

— Он… Она спорит, — выдохнула она, глядя на то, как робот-осьминог медленно, почти растерянно отползает по воздуху прочь, будто испуганный ехидной и напыщенной древностью.

Илларий посмотрел на неё, потом на отступающий эвакуатор, и на его суровом лице тоже дрогнули углы губ.

— Ну, — сказал он с мнимой серьёзностью. — Если посыл на ху… хутор бабочек ловить можно назвать спором. У неё характер. И прошивку писали студенты из юридического, добровольно, за два зачёта и бутылку грогговского эксклюзива. По-моему, допив «эксклюзив» прямо в процессе. Садись, пока она не начала цитировать древние эдикты о праве первой ночи применительно к перемещению транспортных средств.

По дороге к университету Сэцуне не могла остановиться: пальцы сквозь бумажный пакет ощупывали мягкий комок шерсти. Ощущение было новым, ласковым — и оно пугало ее почти. Что-то, что выбрано ею. Что-то, что нравится ему. Хвост неумолимо покачивался в такт шагам.

— Надеюсь, остальная команда… — она вдруг сказала, не поднимая головы. — Они не будут смотреть на меня так. Как будто я какая-то… игрушка или уродина.

— Да ладно тебе, — тихо и как-то по-доброму усмехнулся профессор, — сама все увидишь…

Витая решетка университетских ворот распахнулись для них, чёрные каменные орлы на столбах покосились с вышины, пропуская.

— Увидишь, — только и сказал Илларий, сворачивая «Буханку» на запылённую площадку за корпусом исторической кафедры.

Рядом с грубым ангаром из рифлёного металла царил тот самый хаос, разгильдяйский и творческий, который уже стал для неё знакомым: ящики, бочки, сваленные в кучу лопаты и оборудование. И посреди этого хаоса — они.

1.5 Магн-прайм. Огры

Сэцуне замерла на пороге, вцепившись в дверной косяк.

Они были огромны. Не просто высоки — широки в плечах и массивны, как грузовики, обтянутые серо-зелёной бугристой кожей. Мускулы перекатывались под ней, вздувались, как валуны. Огры. Трое. Сэцуне узнала их вид — такие же детища генетических лабораторий, как и она. Иногда они мелькали на улице или появлялись в подсмотренных по головидению новостях — обычно мельком, смазано, на заднем плане, оттеняя какого-нибудь гладко выбритого хмыря, вещавшего в микрофон, что «очередное строительство закончилось раньше графика». Сейчас, вплотную, им было некого оттенять. Здоровые, высокие… От всех троих веяло немыслимым сочетанием силы, нарочитой нескладности и… спокойной, укоренившейся уверенности в себе. Такой плотной, что у неё перехватило дыхание.

— Кстати, давай я их тебе представлю сначала, — сказал Илларий, словно не замечая её оцепенения. — Народ своеобразный, но добрый на свой манер. Сработаетесь.

Он махнул рукой.

Первый, тот, что поменьше (если слово «меньше» вообще применимо к существу размером в три её роста), сидел на опрокинутой бочке. В широких лапах он тасовал колоду карт, они казались маленькими в огромных пальцах. Его лицо было обезьяньим, с глубоко посаженными, тусклыми глазами, которые смотрели на карты с показной, почти идиотской сосредоточенностью. Рядом стояла лопата, небрежно прислоненная к стене.

— Это Грогг, — представил Илларий. — От «грога», английской алкогольной бурды. Наш главный специалист по землеройным работам… статистической неопределённости и процессам дистилляции и перегонки всего подряд.

Грогг поднял на Сэцуне взгляд, медленно кивнул, и в его тусклых глазах мелькнула едва уловимая, хитрая искорка. Потом снова уткнулся в карты.

Второй огр, повыше и пошире в плечах, стоял напротив, прислонившись к стене ангара. На его огромной голове красовалась яркая бандана в горошек, а спутанные волосы были заплетены в толстые, грязные дреды. Он ритмично постукивал пальцами по пустой металлической бочке, и из-под его ладоней извлекался глухой, но на удивление мелодичный, сложный ритм.

— А это Джа, — продолжил профессор. — Наш метролог, знаток грунтов и вибраций. И музыкант. Одна беда — громкий.

Джа не прервал барабанной дроби, лишь кивнул в такт, и дреды закачались, как змеи.

Третий… Третий заставил Сэцуне непроизвольно отступить на шаг. Даже сидя он возвышался, заполняя собой дальний конец ангара. Его левый глаз был искусственным — алым светящимся шаром в оправе из сверкающей металлической шестерни. Из черепа торчала короткая, корявая антенна. Он был одет в крепкую, но изрядно вытертую и полинявшую форму, когда-то камуфляжную, старого армейского образца. Все шевроны и знаки отличия были бережно, но безжалостно спороты. Кроме одного: потрёпанной нашивки на рукаве, с двумя алыми заботливо отполированными кубарями. Лицо, изуродованное шрамами и грубыми швами, было сложено крепко и казалось неподвижным, прочным, как гранитная скала.

— И Малыш… — начал Илларий.

— Сержант Малыш, — поправил огр.

Голос его был басом — низким, густым, вибрирующим в костях, как далёкий подземный толчок. Он прозвучал тихо, отозвавшись гулким эхом в металлических стенах.

Профессор, ничуть не смутившись, кивнул.

— Конечно, конечно. Сержант Малыш. Наш… стратег по тяжёлому оборудованию и главный аргумент в спорах с местными.

— Это те самые звери, которым армия даже оружие побоялась дать? — со смелостью, неожиданной самой для себя, спросила Сэцуне.

Огр кивнул в ответ:

— Ага, мэм… То есть да. Пятая рота, восьмой строительный батальон. Уволены по недостатку, мэм. Этого, как бишь его… интеллекта, — гулко, с какой-то театральной печалью в голосе, произнёс сержант Малыш. Подошел, выпрямился — плечи царапнули потолок, алый искусственный глаз сверкнул, залив Сэцуне с ног до головы мерцающим, призрачным светом.

— Только энта… Не звери мы. Человеки, согласно справке.

— Так и я… Тоже, согласно справке, — ответила Сэцуне, деловито махнув пушистым хвостом. Улыбнулась. С изумлением увидела, как огромный огр улыбается ей в ответ. Еще успела подумать мельком:

«Так вот кем Илларий подавщицу пугал. Действительно, человеки. Вежливые. Только в магазине пришлось бы крышу для них поднимать»

Огромный «Малыш» фыркнул, одобрительно кивнул тяжелой, лобастой башкой. Протянул широкую лапу:

— Сработаемся.

Он в одном слове он ухитрился растянуть звуки так, что у Грогга, не отрываясь от карт, дёрнулся уголок рта. Джа отбил особенно громкий и сложный ритм на бочке, что, вероятно, и было огриным смехом.

Илларий выпрямился, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась та самая усталая усмешка.

— Так вот, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Это Сэцуне. Новый член экспедиции. Специалист по тонкой работе. У меня уже пальцы дрожат, старый я…

— Ежели ты про тот случай, после Грогговой бурды, шеф, — тихо, но отчетливо отозвался сержант Малыш, не поворачивая головы, — то это называется не старый. Это называется похмелье.

— И повар заодно. Так что постарайтесь не раздавить. А то я тебя, Малыш, готовить заставлю.

— Только не это, шеф! — прогремели все трое хором, и было непонятно, шутят они или вправду в ужасе.

— Будьте знакомы.

Тишина длилась несколько секунд. Три пары глаз — тусклая, рассеянная, ритмично мигающая и горящий алый шар — были прикованы к ней. Сэцуне чувствовала, как под этим взглядом снова хочется сжаться, зарычать, выставить когти. Но в тоже время… У них в глазах не было страха или брезгливости. Был… профессиональный интерес. Как смотрят на новый, незнакомый еще инструмент.

Первым нарушил молчание Грогг. Он лениво протянул в её сторону колоду карт.

— Играешь? — спросил он голосом, похожим на перекатывание гравия. Перетасовал колоду — неловко и неуверенно, путаясь, карты мелькали, каким-то чудом не рассыпаясь в его руках.

Сэцуне, ошеломлённая, покачала головой.

— Жаль, — пробормотал тихо Грогг. Улыбнулся и неожиданно развернул колоду в руках. Туз, король, дама, валет, все разной масти, как радуга… «Бабочка». Даже «Полковник-бабочка», редкий, и практически выигрышный расклад. Сказать, что Сэцуне удивилась — значит ничего не сказать. Грогг фыркнул ей, тихо, как улыбнулся.

Джа прекратил барабанить, скрестил руки на груди.

— Хвост пушистый, — констатировал он своим грохочущим, но на удивление мелодичным баритоном. — Для пыли счищать с находок сойдёт.

Сержант Малыш поднялся. Земля, казалось, дрогнула под его тяжестью. Он сделал шаг вперёд, и Сэцуне инстинктивно подалась назад, но он лишь протянул свою ладонь, размером с лоток. На мозолистой, покрытой шрамами коже лежала… конфета. Завёрнутая в потрёпанный фантик.

— Рацион усиленный, — пояснил он своим сокрушающим басом. — Для мелких. Чтобы не сдуло.

— Я не мелкая… — по привычке огрызнулась она.

Взъерошила хвост. Огр кивнул, пробасил одобрительно:

— Конечно… Мелкий здесь я. Малыш. Фамилие такое…

Она медленно, не веря своим глазам, взяла конфету. Фантик шуршал в её пальцах.

Илларий наблюдал за этим, засунув руки в карманы.

— Ну вот и познакомились, — сказал он просто. — Обживайтесь. Малыш, проследи, будь ласков. Я наверх поднимусь, позову, когда тебе, Сэцуне, надо будет идти бумаги подписывать. Чтобы зарплату платили деньгами по ведомости, а не конфетами.

Он уже повернулся к выходу, когда сержант Малыш снова гулко произнёс, обращаясь уже к её спине:

— Мэм. На раскопе — слушайся, копай где скажут, и не лезь куда не просят. И с хвостом своим… осторожней. Машины шумят.

Сэцуне обернулась, глядя на трёх исполинов. Страх ещё не растаял. Но к нему примешалось что-то новое. Они были чудовищны. И, возможно, не так уж глупы, как старались казаться. И они приняли её в свой странный, грубый круг не как диковинку, а как ещё одну рабочую единицу. Со своим хвостом, своей конфетой и своим местом.

Она кивнула. Коротко. Деловито.

— Поняла, — сказала она, и голос не дрогнул.

Потом повернулась и пошла вглубь, крепко сжимая в руке липкую конфету — первый аванс от своей новой, очень своеобразной, команды.

Сэцуне невольно хихикнула. Этот обмен был так далёк от холодных, отточенных команд и унизительных окриков её прошлого. Хихикнула еще раз, наблюдая, как они переглядываются.

Забытый пакет с одеждой толкнулся об ноги, зацепил хвост. Ой - это Сэцуне сообразила, что торчит посреди ангара в пальто с чужого плеча. До сих пор.

– Парни, а есть тут… Это… - она запнулась, Джа мелодично, но громко фыркнул, Малыш мигнул глазом - алый лучик пробежал по пакету в ее руках. Протянул лапу, железо жалобно скрипнуло у него в ладони. Легко и не напрягаясь перетащил две здоровые железные плиты, поставил углом у стены. Протянул гулким, отразившимся эхом басом.

– Вт тута. Ось…

Джа кинул что-то, сверкнувшее ярко при свете и Малыш поймал не глядя поймал "это" у потолка. Какой-то кофр в футляре из блестящего, гладко отполированного листа. Такого, что сможет сойти за зеркало.

Когда Сэцуне вышла из-за импровизированной загородки - обстановка в ангаре уже изменилась. Малыш выволок на середину длинный и широкий стол, пробасил - гулко, так что мигнули и закачались лампы на потолке:

— Так, парни, пора повеселиться. В смысле — пожрать.

Он двинулся к походной плите и ящику с припасами. Сэцуне наблюдала, как он одной рукой вываливает из шкафа банки и тюбики, выкладывает на стол - все в кучу, мясо, бобы, какой-то непонятный синтетический гель в тюбиках. Достает в одну огромную, потрескавшуюся сковороду. Навалом, без разбора, без мысли.

Ужас, на этот раз - перед варварством, заставил её вздрогнуть опять.

— Подожди! Стой! — крикнула она, прежде чем успела подумать, и бросилась вперёд, хватая его за запястье. Её пальцы даже не сомкнулись вокруг него. — Ты не можешь просто всё скидывать в кучу! Это будет… будет хрень. Даже хуже, чем помои!

Она посмотрела на него снизу вверх, и её голубые глаза горели праведным негодованием профессионала… Ну, или хотя бы любителя.

— Позволь мне. Пожалуйста. Я приготовлю что-нибудь… съедобное. Обещаю.

— Эй, Сэцуне, это ж ещё не экспедиция, — пробурчал Джа, потирая ухо. — Тебя в штат не прописали пока. Не обязана.

— Да ладно, пусть попробует, — прогудел Грогг, собирая свои карты.

— Я хочу, — твёрдо сказала она, и её когти слегка лязгнули, поскребли по столу. — Я не могу стоять и смотреть на это. Доверьтесь.

Малыш медленно отодвинул сковороду. Его алый глаз будто мигнул - погас на миг и вновь загорелся.

— Давай, дело, — разрешил он просто. — Всё лучше, чем как всегда.

Она встряхнулась, оглядев широкий, но раздолбанный стол. Фыркнула ещё раз и принялась за работу. Закинула в мусор банки с синтетическим гелем, отделила мясо от бобов, проверила здоровую, мятую с одного бока, но неожиданно чистую сковороду. Порылась на полке, нашла лук, чеснок, пакет с сушёными травами. Её маленькие руки двигались быстро и точно, нос дергался, определяя нюхом пригодность овощей и остро пахнущих специй. Немного замялась - Джа заметил это и потянулся, зажег огонь на плите. В конфорках вспыхнуло и загорелось синим пламенем универсальное топливо, белое сало заворчало, пошло плеваться и таять на сковороде. Лук туда же, быстро, до золотистой корочки. Теперь мясо - внутренний зверь проводил грустным взглядом две банки на жарку, облаял третью - в мусор, она начала вздуваться уже. Вскоре по ангару пополз новый, сложный и аппетитный запах — тепла, специй, дыма и настоящей еды.

Огры стояли молча, наблюдали - тихо, как три горы, если, конечно, получится представить очень голодные горы. Когда она, покраснев от усилий, поставила перед ними дымящееся варево, они ели молча, с той же сосредоточенностью, с какой Грогг играл в карты, а Джа бил в барабан.

— Только не слишком вкусно готовь, — вдруг сказал Грогг, облизывая ложку размером с лопату. — Увлечёмся, не заметим — саму съедим. Ой… Шутка, шеф! Мэм! То есть барышня…

Он не успел договорить. Лапища Малыша накрыла его затылок, несильно, но весомо.

— Вкусно, — гулко заключил сержант, глядя на Сэцуне своим единственным алым глазом. — Ты, эта… Благодарствуем. От всего лица. То есть морды. То есть трёх морд.

На её лице расцвела редкая, широкая - очень - улыбка. Хвост поднялся и завилял так, что пыль столбом полетела с ближайшего ящика.

— Я рада, что вам понравилось. И не беспокойтесь о словах. Я… Я не привыкла к такому. Но мне это нравится.

Она принялась убирать, улыбнулась, продолжая болтать:

— Я могу научить, если хотите. В дороге времени много. Рагу, жаркое, даже что-нибудь сладкое…

— В дороге будет ещё чего, — согласился Малыш. — Чего-чего, а времени на раскопе навалом. Накопал — и свободен. Только… профессор говорил, ты ещё и охотник?

Улыбка на её лице замерла, сползла, исчезла. Уши прижались к голове. Хвост повис. Она глухо зарычала и фыркнула, невольно сжав кулаки.

— Я больше не хочу. Не буду. Я... Для раскопок. Для… этого. — Она кивнула на пустые тарелки.

Наступила тяжёлая пауза. Первым нарушил её Малыш.

— Ладно. Не хочешь — не говори. Просто думал… планета новая, раскоп длинный. Консервы всем надоедят. А нам несподручно. Мы, типа, сильные, но…

Джа, до сих пор молчавший, уронил свою бочку-барабан. По ангару пролетел гулкий, раскатистый грохот.

— Но, типа, вот как сейчас, — закончил он, кивнув на чистые тарелки.

Сэцуне вздохнула. Глубоко. Страшное слово было произнесено, и мир не рухнул. Эти громадины приняли и это. Не как приказ. Как факт.

— Ладно, — сказала она, снова поднимая голову. — А десерт хотите? Кажется, я видела банку сгущёнки…

Атмосферу лёгкого, сытого покоя разорвал новый голос — высокий, развязный, перекрывающий тихий перезвон посуды.

— Привет, парни! Ой, и леди у нас! Малыш, Грогг, Джа — вы что, нашли себе девушку?

Вошедший был высоким, тощим парнем в выцветшей бандане, с длинными, спутанными волосами и огромными наушниками на шее. Он говорил громко, будто всё ещё перекрикивал шум в своих ушах, и улыбался широко, беспечно.

Для Сэцуне этого оказалось достаточно.

Всё её тело сжалось в один мгновенный, болезненный спазм. Игривое «девушка» хлестнуло старой памятью по ушам. Из горла вырвался низкий, непрерывный рык, которого она сама от себя не слышала. Когти выдвинулись, блестя в тусклом свете, хвост встал дыбом, ощетинилась, пошла волнами по ушам шерсть.

— Я ничья «девушка», — прорычала она, делая шаг навстречу, хотя её голова едва доставал Дилану до плеч. Голос был хриплым, насыщенным звериной яростью. — Я член этой команды. Как и ты. И если ты ещё раз скажешь что-то подобное…

Она не стала продолжать. Просто стояла, дыша часто, синие глаза превратились в две узкие, холодные ледяные щели. Её когти медленно поскребли по металлу стола, оставляя тонкие белые царапины.

Дилан замер, улыбка сползла с его лица. Он поднял руки в защитном жесте, но не испугано — скорее, с театральным сожалением.

— Эй, леди, это шутка была! Юмор, может быть, слышали? Извиняюсь. — Он кивнул в сторону огров, которые наблюдали за сценой с каменными лицами. — Я Дилан. В команде — слухач и оператор техники. Любой. А вы кто, обидчивая леди?

Рычание в её груди поутихло, но тело оставалось собранным в тугой узел. Она оценила его: длинные волосы, небрежная одежда, дорогие наушники. Не хозяин. Не охранник. Что-то другое.

— Я Сэцуне, — отчеканила она, голос всё ещё острый, как лезвие. — И я не обидчива. Мне не нравится, когда меня неуважительно называют. Я новый разведчик и повар. И я справлюсь. Спасибо большое.

Хвост за её спиной нервно подрагивал. Но в её взгляде, поверх злости, уже проскальзывало любопытство. «Слухач»? Что это?

— Так что же делает «слухач»? — спросила она, не сводя с него глаз.

Дилан улыбнулся ей. Ткнул пальцем в свои наушники.

— Слышу то, чего другие не могут. Гул под землёй — пустота или артефакт. Треск в атмосфере — надвигающаяся буря. Писк мыши в вентиляции за тридцать метров. — Он вдруг прищурился, повернул голову. — Кстати, о мыши. У тебя за правым плечом, в ящике с кучей гаек. И там сейчас сидит одна, серая, хвостатая, очень напуганная твоим рыком. Не рекомендую лезть — укусит.

Уши Сэцуне резко выпрямились, повернулись в указанном направлении. Её нюх, отточенный и без техники, уловил слабый, знакомый запах грызуна и пыли. И правда — едва слышный, тонкий писк. Она медленно обернулась, ее когти были всё ещё выставлены.

— Беспорядок? Какой беспорядок? — её голос стал резче, профессиональным. Снова посмотрела на Дилана. — И откуда вы это знаете? Только по этим наушникам?

— А вы точно волчица? — Дилан усмехнулся, доставая самокрутку. — Шипите и ощетинились, прямо как ёжик. Шутка, леди, ещё одна… Мои приборы и сканеры могут и не такое. Ладно, извините.

Он отвернулся, прикуривая. Сэцуне стояла, переваривая. Наконец, кивнула, неохотно, сквозь зубы, произнесла:

— Это… впечатляет.

В этот момент сержант Малыш, молча наблюдавший как скала, поднял ладонь. Жест был неторопливым, но останавливающим.

— Ладно, в самом деле, — прогудел он. Его алый глаз перешёл с Дилана на Сэцуне. — Дилан зазнайка. Но хорош со своими приборами. Благодаря ему нам редко копать попусту. Не люблю, знаешь ли, землю зря переворачивать.

Его тон был ровным, без осуждения, просто констатация фактов. Он давал понять: этот болтливый человек — наш. С ним надо считаться.

И в этот момент зазвонил старомодный проводной телефон, висевший на стене. Малыш, не меняя выражения, протянул руку и снял трубку, которая исчезла в его ладони.

— Сэр, да, сэр. Никак нет, не придуриваюсь… Сэцуне? Да не волнуйся, не съели пока. Хорошая. Чегось? Передать ей, чтобы зашла к вам? Второй корпус, в третий кабинет наверху, подписать бумаги? А, ладно.

Он положил трубку и посмотрел на Сэцуне.

— Тебя, мэм. К профессору. Наверх. Бумаги твои подписать. — Он кивнул в сторону лестницы. — Не бойся. У него кабинет хоть и завален хламом, но не кусается. В отличие от мыши.

Уголок его рта, изборождённый шрамом, дёрнулся. Возможно, это была огриная улыбка.

Сэцуне выдохнула. Напряжение последних минут начало спадать. Она кивнула Малышу, бросила последний настороженный взгляд на Дилана, который уже что-то оживлённо обсуждал с Джа, тыча пальцем в его бочку-барабан, и направилась к лестнице. По дороге она намеренно обошла тот самый ящик с гайками. Оттуда действительно донёсся испуганный писк.

Бумаги. Зарплата. Трудовой договор. Мысль гнала её вверх по ступеням быстрее, чем любой страх.

Коридоры Консульского университета были другими мирами. Стерильно-белые, высокие галереи, где эхо шагов смешивалось с далёким гулом голосов, негромким шумом лекций и шелестом голограмм. Сэцуне шла быстро, ёжась от струящейся с кондиционеров прохлады.

Мысли метались, как пойманная мышь. Образы всплывали обрывками: довольные, сытые морды огров, хитрая искорка в глазу Грогга, мерный гул барабана Джа, алый, оценивающий глаз Сержанта. И этот Дилан… «Слухач». Он услышал, как она шла? Как дышала? Мысль была одновременно пугающей и странно обнадёживающей. Кто-то заметил. Не чтобы ударить. Чтобы… помочь?

«Не теряй бдительность, — сурово напомнила она себе, и когти слегка царапнули бумагу пакета. — Приветливость — не гарантия».

Но надежда, упрямая и глупая, уже зацепилась в её душе, пустила первые хрупкие корни. Возможно, здесь, среди этих людей, похожих на горы и гор, похожих на людей и для ее хвоста найдётся место. Место, где она будет не имуществом, не оружием или игрушкой, а… специалистом. Сэцуне, поваром и разведчиком. Табельный номер вместо инвентарного — велика ли разница? Сэцуне даже споткнулась на мгновение, даже не поняв, просто почувствовав. Да, велика, во всяком случае — для нее и сейчас. Потому что к табельному номеру прикладывается трудовой договор, а с имуществом договоры не заключают. А она не имущество, она человек, у нее теперь справка есть. И у троицы огров, кстати, тоже есть, интересно, откуда они ее взяли?

За такими мыслями и не заметила, как заблудилась.

Она свернула за угол и остановилась. Широкий, на вид заброшенный технический коридор. Пыль по углам, тени, от аварийных светильников тек резкий, мигающий свет. Воздух пах пылью и забвением. Третий кабинет налево, коридор, широкая дверь с надписью «выход».

И тут услышала шаги за углом. Не размеренные, спокойные шаги студента или профессора. Крадущиеся. Запах донёсся еще раньше звука: дешёвый табак, пот, агрессия и что-то ещё — металлический, хищный привкус.

Всё её тело сжалось, волчья шерсть вздыбилась на ушах, упрямый, холодный комок противно покатился по горлу. Когти выдвинулись с тихим, сухим щелчком.

— Покажись, — рыкнула она, развернувшись. Голос эхом отозвался в пустом коридоре, звучал, отразившись от стен чужим и диким, перекрученным эхом.

Из полумрака материализовались они. Трое. Люди, но с пустыми, жадными глазами, которые она научилась читать ещё в рабстве. Глаза смотрящие сквозь тебя, мимо, на кошелёк. Или на кусок мяса.

Впереди главарь, громила с похабной усмешкой на небритом лице. И ещё один позади. Невнятная, бесформенная пока фигура, тень на стене, один вид её заставил Сэцуне зарычать, по волчьи ощериться, выпустив когти.

— Хэ, волчица. Чего такая одинокая? Господин Нолан очень хочет тебя назад, — проговорил громила.

Человек-тень за его спиной зашипел, поднес руки к лицу, прокричал одну короткую, невнятную фразу.

Слова пролетели, ударив под дых… Ноги стали ватными, руки задрожали, перед глазами, колесом пошли крутится тусклые огни коридора. «Какой-то код подчинения, видимо», — подумала Сэцуне, отчаянно пытаясь взять под контроль свое размякшее, ставшее вдруг чужим тело. Блин, обидно… Все зря… Не хочу!

Громилы продвинулись вдруг, ещё один протянул к ней руки:

— Так что лучше расслабься и иди с нами. Не убудет с тебя, получеловек.

Слово «получеловек» повисло в воздухе, ядовитое и знакомое. Остальные загоготали, вышел тупой, невнятный по-звериному звук.

Всё внутри Сэцуне перевернулось. Забурлил, встал комом в глотке страх, затянул глаза было и смылся, уступив место ярости. Волной в памяти — глухой стук, с которым падала вниз печать… Вниз, на расписанный профессором лист бумаги… Пресловутую справку. Удар печати вновь вспыхнул в памяти, короткий, но яростный выплеск, коды подчинения лопнули, испугавшись его. Тело вернулось под контроль, когти хлестнули по протянутым рукам, Сэцуне отскочила, рыча от ярости.

— Сам ты «полу», горилла. Приди и возьми, — зарычала она.

Бандиты заколебались, дрогнули, отступили на мгновенье назад. Один взвыл, баюкая располосованную до кости руку. Главарь выругался, грязно, не выбирая слов.

— Эй, мы так не договаривались! Вы что-то говорили про код! — крикнул он.

— Вперёд. Вас трое, дебилы, — прошипел им в спину человек-тень.

Сам, впрочем, не подходил. Ярость Сэцуне напугала и его, явно…

И тут в конце коридора негромко бухнули тяжелые сапоги. Неверный свет померк, замигал и затмился.

Фигура, огромная и бесформенная, заполнила проход. Потом она обрела черты — могучие плечи, башня черепа с алой точкой глаза, обтрепанная куртка цвет хаки. Человек-тень дёрнулся, обретя форму на миг. Странно, тонким голосом охнул, повернулся, явно пытаясь сбежать. Лапа накрыла его, смяла и бросила вниз уже окончательно бесформенной грудой.

Громилы замерли, не зная, что предпринять.

Сержант Малыш возник за их спинами. Следом, чуть поодаль, выросли ещё две исполинские фигуры — Грогг и Джа.

— Так, — протянул Малыш своим сокрушающим басом. Он говорил нарочито медленно, растягивая слова, — Педофилов не видели? У нас тут, в универе эта, типа, месячник по борьбе… Объявление даже повесили. Мол, три извращенца — динар. А ну, кыш отсюда. Пока я не решил… заработать.

Старший из бандитов глухо и похабно выругался, развернулся, вытащив ствол. Наставил было на Малыша — тот хмыкнул в голос, увидев древний, перемотанный проволкой лазерник.

— Эй, малой, у тебя ж батарея кончится раньше, чем я упаду. Кыш, говорю…

Последнее слово он произнёс с таким грохотом, что бандитам не понадобилось ничего больше. Они бросились врассыпную, отталкивая друг друга, исчезли так же быстро, как появились.

Когти Сэцуне спрятались, напоследок проскрежетав по стене. Дрожь медленно утихала. Она стояла, тяжело дыша, глядя на исполина, который медленно поворачивался к ней.

Малыш попытался улыбнуться. Его морда, изрезанная шрамами, криво исказилась, обнажив клыки размером с её ладонь. Он кивнул ей. Вышло жутковато.

— Спасибо, — выдохнула Сэцуне, и голос её был хриплым, сорванным. Хвост непроизвольно поджался на миг. — Я… Я могла бы… Но…

— Вообще-то спасибо Дилану сказать надо, — перебил её огр, его бас звучал уже обыденно, спокойно и деловито. — Он через свои наушники услышал, как ты идёшь. И как дыхание у тебя сбивается. Ну и сказал нам, куда бежать. Торопиться. Пошли, провожу. Университет, он такой, старый, запутанный.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно пошла рядом, её мелкие шажки едва поспевали за его неторопливой поступью.

— А слова, — он покосился на неё своим алым глазом. — Э-э… типа, шутка была. Мастер сказал — юмор, вещь… Учиться ему надо.

Уши Сэцуне дёрнулись. Лёгкий румянец выступил на щеках. Дилан, снова… Он, входит, в свои наушники услышал её. Смеющиеся голоса, жалобно стучащие зубы, страх, панику. И вместо насмешки - послал подмогу.

— Скажи ему… что я это ценю, — пробормотала она, глядя себе под ноги.

Малыш хмыкнул, звук походил на отдалённый камнепад.

— Понятно. Мы тоже… Ой, долго щерились. После армии. — Он указал огромным пальцем вверх, на лестницу. — Третий кабинет. Наверху. Не проходи мимо.

Он остался стоять, вновь замер, прислонившись к стене, лишь искусственный глаз снова мигнул ей вослед, пока она поднималась.

Сэцуне не оборачивалась. Просто улыбнулась, затылком почувствовав этот взгляд. Стало почему-то тепло. Просто от мысли что в мире есть три такие замечательные горы и один странный парень с наушниками, который слушает, как она дышит.

1.6 Магн-прайм. Куратор

Пресловутый кабинет на третьем этаже был похож на пещеру. Не в романтическом смысле, в самом прямом: тесное помещение, заваленное стопками папок, книгами, странными коробками с непонятными этикетками. Воздух стоял густой, пыльный, пропахший старым деревом стола, машинным маслом и той особой, сладковатой затхлостью, которой пахнет бумага, когда ей перевалило за сотню лет.

Илларий сидел по ту сторону этой бумажной баррикады, откинувшись на стуле, жалобно скрипевшем под его весом. Он улыбнулся, увидев замершую на пороге Сэцуне, выдвинул вперёд два листа. Не голограммы, не электронного, мигающего экраном планшета. Настоящая, плотная бумага, лист белый и основательный даже на вид, с гербом доминиона в углу и причудливым, блестящим на солнце узором водяных знаков. Кивнул Сэцуне снова, махнул рукой, приглашая к столу. Подвинул тяжёлое, холодное перо.

— Ну, хорошо… — его голос был негромким, тяжёлым каким-то, усталым. — Распишись здесь и здесь… Трудовой контракт, вид на жительство и свидетельство о регистрации в системе социального рейтинга доминиона Магна. Немного поджулил, как всегда — вид выдан на основании контракта, а контракт подписан на основании вида, пойдут по кругу — ухватят только собственный хвост. Только никто уже не захочет пойти, круговая порука бюрократии. Но всё законно, ни одна сволочь не подкопается теперь, даже самая цивилизованная. Хорошо, когда есть знакомые в кадровом отделе.

Он толкнул листы через стол. Бумага зашуршала, словно шепча на вечном своем языке.

— Подпиши. Но сперва прочитай. Внимательно. — Он пристально посмотрел на неё, и в его свинцовых глазах не было ни снисхождения, ни отеческой нежности. Была требовательность инженера, проверяющего чертёж. — Особенно тот раздел, где записаны права и обязанности. Его вообще лучше заучить наизусть… Чтобы потом знать, на что надо отвечать: «Есть, сэр», — на что вежливо: «Пошли нах», — а на что сразу бить когтем по морде.

Сэцуне взяла листы. Пальцы дрожали. Не от слабости — адреналин уже отступил, оставив после себя странную, хрустальную ясность. Бумага была прохладной, шероховатой, живой под подушечками пальцев. Она скользнула взглядом по строке «Сэцуне. Человек. Место работы — консульский университет Магна, Полевая экспедиция номер… Должность — Ассистент, специалист по тонкой работе».

Слова плясали перед глазами, но смысл впитывался кожей. Право на оплату труда. Обязанность соблюдать технику безопасности. Право на отказ от выполнения работы, угрожающей жизни и здоровью. Обязанность подчиняться распоряжениям начальника экспедиции Иллария Гора в рамках должностных инструкций и законодательства доминиона Магна.

Каждое слово было кирпичиком. Из них складывалась не клетка. Стена. Стена между ней и прошлой жизнью. Хлипкая? Возможно. Но теперь это её стена. С печатью и подписью на фундаменте.

Она подняла перо. Оно оказалось невероятно тяжёлым. Металлический наконечник блеснул под светом лампы-молота, висевшей над столом.

— В графе «подпись» — не галочку и не крестик, — беззлобно процедил Илларий, наблюдая за её колебанием. — Распишись как человек. Главное, чтобы это была твоя метка.

Она прижала перо к бумаге. Чернила были густыми, синими, почти чёрными. Первый штрих — неуверенный, оставил кляксу. Она замерла, будто испугавшись, что всё испортила. Потом выдохнула. И вывела две буквы Сц, потом перо съехало, отобразив странный, изогнутый завиток. Изогнутая линия, похожая на взмах хвоста. Сэцуне вгляделась и подумала, что так — хорошо. Будто и ее внутренний зверь приложил к подписи лапу.

Она поставила вторую подпись, с таким же, похожим на хвост завитком. Уже увереннее.

Илларий взял листы, проверил, кивнул. Его лицо не выразило ничего, кроме удовлетворения от хорошо выполненной технической операции. Он достал из ящика тяжёлую металлическую печать, приставил к нижнему углу, рядом с её росчерком, и надавил. Раздался глухой, сочный «хрумп». Стол заскрипел, бумага, казалось даже слегка прогнулась.

— Вот и всё, — сказал он, откладывая печать. — Теперь ты человек не только по справке. Ты человек по контракту, согласно трудового договора номер и от. Социально ответственна, законопослушна и облагаема налогами. Поздравляю. Самое унылое — может быть. Но точно самое древнее из достижений человечества.

Но в уголке его глаза, там, где сходились лучики морщин, танцевала едва уловимая искорка. Не улыбка. Так, вспышка. Чистого, незамутнённого удовольствия и гордости за нее.

Сэцуне смотрела на оттиск печати, на свой собственный, причудливый автограф. Внутри что-то щёлкнуло. Окончательно. Как последний замок в той самой скорлупе. Тишина в голове стала абсолютной. Не той, пугающей пустотой, что была в клинике, а тишиной после долгой, невыносимой какофонии.

Она подняла на него взгляд. Синие глаза были сухими, широко раскрытыми, невероятно ясными.

— Спасибо, — сказала она просто. Без хрипоты. Без дрожи. Голос звучал новым, незнакомым тембром. Низким, немного грубоватым, но твёрдым. — За договор.

Он махнул рукой, отгоняя сентиментальность, как надоедливую муху.

— Не за что. А сейчас второе великое изобретение человечества, — он копнулся в очередной стопке, извлёк бланк. — Вот тебе аванс. На первое время. И список снаряжения, которое тебе положено. Лопату, пенку, наколенники — вот их обязательно, сразу на месте проверь. Иди к Малышу, он выдаст со склада. И скажи этому болвану Дилану, чтобы перестал подслушивать дыхание у меня сквозь три стены. Надоел.

Эхом, с ветром — из ниоткуда вдруг прилетел хриплый, неразборчивый голос:

— Ничего не поделаешь, шеф… — смешок. — Профессиональная деформация.

— Выучили у меня умных слов, — пробурчал, притворно хмурясь, профессор.

«С кем поведешься», — невольно подумала Сэцуне, её хвост распушился вдруг, взлетел вверх.

Сэцуне взяла новый лист, пачку кредитных чеков (они были тёплыми, словно только что отпечатанными), и повернулась к выходу. На пороге остановилась.

— Профессор?

— Мм?

— А на что именно я должна отвечать «когтем по морде»?

Он посмотрел на неё, и на его лице впервые за весь разговор появилось что-то, отдалённо напоминающее настоящую, широкую улыбку:

— На всё, что противоречит пункту 4.1 раздела «Права» и не входит в раздел 5 — «обязанности». Прочитаешь — узнаешь. А теперь иди, специалист. Работы — выше ушей. И не только ушей. Вылет через…

И тут его голос, усталый и деловой, прервался сухим скрипом открывшейся двери.

Сэцуне отпрянула, с трудом сдержав испуганный писк. Илларий нахмурился, встал. В проёме двери возник силуэт. Высокий, прямой, безукоризненно-стройный.

— Завтра по графику.

Голос был спокойным. Слишком спокойным. Мягким, как бархат, но с подкладкой из холодной стали.

Сэцуне вздрогнула, чуть не шарахнувшись в сторону — инстинкт вспыхнул, властно потребовав вжаться в стену или сбежать. В воздухе запахло чужим. Дорогим парфюмом, ледяным холодом и чем-то ещё… Чем-то, от чего заложило в ушах и мелкая, противная дрожь пробежала по позвоночнику.

Она уняла ее, с трудом, но заставила себя спокойно повернуть голову. Незнакомец вошёл. Высокий, широкий в плечах, красивый. Безукоризненный тёмный костюм — почему-то без галстука, по стоячему вороту рубашки бежал странный, невиданный Сэцуне прежде узор. Лицо — правильное, холодное, с глазами светлыми и колючими, бьющими как метель по лицу. Орлиный нос, на подбородке — аккуратно подстриженная, клиновидная бородка без усов. Незнакомец выдержал паузу, замерев на мгновение в дверях. Его взгляд скользнул по Сэцуне, будто сканер, считывающий штрих-код. Пробежался, цепко, задержался на её ушах, хвосте. В глазах не было ни брезгливости, ни любопытства.

Липкий холод снова скользнул по вискам. Сэцуне сглотнула, сдерживаясь, чтобы не зарычать по-волчьи, глухо, заложив уши. Этот липкий холод что-то напомнил ей. Поежилась ещё раз, поняв, насколько не хочет вспоминать, что именно.

— Все уже закуплено, — продолжил он, и каждое слово падало с отточенной, почти болезненной чёткостью, — и задержка меня бесит… — он снова сделал микро-паузу, поправил идеально чистый манжет. — В смысле — он выразительно качнул перстнем — темная вязь вспыхнула, зазмеилась на серебре.

— Я думал, вы готовитесь, а вы… волчицу себе завели.

Слово «волчица» прозвучало не как оскорбление. Так, классификация. Как магазинный ярлык или надпись на этикетке.

Илларий встал. Медленно, как поднимается «в боевое» старый, но всё ещё смертельно опасный механизм. Стул отъехал с сухим скрипом. Он сделал полшага вперёд, как-то враз оказавшись между Сэцуне и пришельцем. Его плечи, обычно сутулые, распрямились. Вся его усталость куда-то испарилась, плечо выдвинулось, загораживая Сэцуне. Липкий холод заколебался и спал…

— Будьте любезны, господин Молинтор, — сказал Илларий. Его голос потерял всю свою рассеянную профессорскую интонацию. Он стал низким, ровным, безжалостно вежливым, зеркально отражая чужой тон. — За помощь с подготовкой — спасибо. А насчёт «волчицы», — он сделал короткую паузу, опять — зеркально отражая манеру гостя. В воздухе запахло озоном, остро, будто выплеск от лазерных батарей. — Заткнитесь, пожалуйста. Согласно договорённости — персонал экспедиции целиком под моей ответственностью.

После этих слов наступила тишина. Молинтор не моргнул. Только уголок его безупречного рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а спазм холодного раздражения. Его промёрзшие глаза встретились со свинцовыми взглядом профессора.

Давление в висках у Сэцуне усилилось. Она почувствовала, как шерсть на загривке медленно встаёт дыбом сама по себе. Холод, изморозь, в ушах — липкий, высокочастотный гул, рождающийся прямо между ушей, плавящий и делающий мягкими кости. На плечах Молинтора, не тая, лёг иней, на пальце тусклым блеском сверкнуло чистое серебро.

«Псайкер», — пронеслось в её прочищенном, ясном сознании с леденящей ясностью. Не просто представитель, спонсор или чужой человек. Человек-мозголом. Ходячее оружие. А перстень, выходит — знак ложи. Ой.

— Разумеется, профессор, — наконец произнёс Молинтор, и его бархатный голос снова стал безупречным. — Ваша ответственность. Я лишь напоминаю о сроках. И выражаю… лёгкое недоумение по поводу кадровой политики. Но вы — специалист.

Он снова бросил взгляд на Сэцуне, на этот раз будто сквозь Иллария. Холодный, быстрый, аналитический взгляд.

— Надеюсь, ваш новый «специалист» окупит затраченное на неё время. До завтра, профессор.

Он кивнул — коротко, без тени уважения, просто констатация — и развернулся. Дверь закрылась за ним беззвучно, будто его и не было.

Давление в висках исчезло. И холод тоже, воздух снова стал просто пыльным и тёплым, живым.

Илларий медленно выдохнул, опустился на стул. Он потёр переносицу, и его лицо снова стало усталым, но теперь усталость была иного рода — тяжёлой, как после короткой, но изматывающей схватки.

— Вот, — хрипло сказал он, не глядя на Сэцуне. — Знакомься. Господин Молинтор, главный спонсор и меценат экспедиции. По договорённости нам отходят все знания, ему — найденные сокровища и артефакты, представляющие коммерческий… или профессиональный для него интерес. Как всегда, при таких делах — каждая сторона уверена, что обманула другую.

Лицо его внезапно дрогнуло, короткая улыбка снова пробежала искрой в уголках век.

— Не боись. И сосредоточься, главное для тебя сейчас не налажать с подготовкой. На Калате складов и магазинов не будет, что забудем сейчас, забудем навсегда. А господина Молинтора пока выбрось из головы. Будет сильно мешать — окажется владельцем лучшей в мире коллекции отхожих мест во вселенной.

Сэцуне невольно улыбнулась, шутка была столь же неожиданна, сколь и нелепа, да и неуместна на фоне ледяного взгляда, от которого до сих пор кололо в висках. Она посмотрела на дверь, потом на Иллария. В её синих глазах, рядом с остатками шока, зажглась новая, холодная искра. Понимание.

— Поняла, — тихо сказала она. Хвост её перестал дрожать. Он замер, жёсткий, как плеть. — Завтра. Значит, завтра.

Она потянулась, взяла свои документы и список со стола. Бумага чуть хрустнула в её сжатых пальцах.

2.1 Полет. Посадка

Сборы и перелет прошли как в тумане, под неумолчный гул, хаос бесчисленного: «А это положили?» — и «Какого черта, оно уже там!». Всё сопровождалось рыкающим огрским басом, да под веселенькие, но громкие мотивы Джа, которые он выбивал лапами из всего, что вздумается. Включая опоры и борта орбитального шаттла, поднявшего Сэцуне — ошалевшую, со вздыбленными ушами и головой, больной от постоянного удивления. Чуть выдохнуть удалось уже наверху.

На орбитальной станции Магна-Дефенсо, в широком зале с огромным панорамным экраном, куда флотский сопровождающий офицер свалил их команду больше как ожидающий перевалки груз, чем как человеков со справкой.

Зал был простой и древний, сизые адамантиевые ребра опорных балок сходились в арку под потолком. Лопасти огромных вентиляторов хлопали, гоняя по залу тени и ветер, из тусклых плафонов сочился жёлтый, мигающий свет. В панорамном экране плыл Магн-прайм — сизый, огромный ледяной шар, его блеск заставлял Сэцуне ежиться и завораживал. Холодный, сизый и белый шар в призрачном, голубоватом мареве атмосферы. По экватору — ярко освещенная нитка, полоса городов, искусно и прихотливо вышитый шов, напомнивший Сэцуне узоры средневавилонского платья.

Ещё был холод. Не такой, как от Молинтора — липкий и противный след психических сил, а самый обычный, физический. Глубокий, космический холод, с которым не справлялась древняя вентиляционная сеть. Сэцуне прислонилась лбом к прозрачной поверхности. Дыхание превращалось в мимолётное облачко, оставляющее узоры на холодном стекле.

За стеклом лежала бесконечность.

Она знала о космосе. Из стерильных иллюминаторов орбитального транспорта, из разговоров и подсмотренных тайком голограмм. Но знать и видеть — это очень сильно разные вещи. Здесь не было рамки или мерцающей поверхности головидео. Только чёрный, до головокружения глубокий океан, усыпанный россыпями сверкающих звёзд, холодных, острых и ярких. Сэцуне попыталась пересчитать их, голова пошла кругом и закружилась. Внизу, далеко-далеко, висел Магн-прайм — мраморный, перетянутый паутиной орбитальных огней, укутанный в лёгкую, сияющую дымку атмосферы. Жалеть было нечего — там внизу, но почему-то Сэцуне сейчас не хотелось отводить взгляда.

«Я до сих пор не могу поверить, что я здесь», — бормотала она себе под нос, и слова терялись в равномерном, всепроникающем гуле орбитальной станции. Гул был многоголосым: низкое биение механизмов, шипение гидравлики, далёкие голоса, эхо переклички флотских расчетов, звук её собственного сердца — тяжелый и мерный стук. Её чуткие уши поворачивались, ловя обрывки разговоров:

«…оно конечно, Малыш, ежели хвосты с головой как следует не откинуть… А ежели откинуть, да сквозь уголек пропустить… Да берёзовый…»

На «голову» и «хвост» Сэцуне сперва дёрнулась, навострив уши, потом выдохнула, по контексту поняв, что речь о чем-то вроде самогонного аппарата. Сама же, смеясь, помогала ограм прятать медную трубку змеевика.

«Заткнись, Грогг. Чему мелкую учишь?»

«А она чего, с нами не будет?»

Глухой, внушительный звук ладони, хлопнувшей по затылку. Приглушённое хихиканье Дилана, пробующего настройки своего оборудования. Волчья сущность внутри тихо, одобрительно зарычала, и сразу посреди холода как-то стало теплей на душе. Свои. Здоровые, грубые, нескладные, но свои.

Команда. Её команда. Она обернулась, не отрываясь от стекла полностью. Три исполинские тени огров бросали на полированный пол гротескные очертания. Дилан, прислонившись к стене, что-то нашептывал в свой комлинк, его пальцы летали по панели планшета. Профессор Гор, скрестив руки, стоял чуть поодаль, его взгляд был устремлён то на звёзды, то на медный диск хронометра на стене. Лицо — замкнутое, сосредоточенное. Ожидание перед прыжком.

Она снова посмотрела на планету, укутанную тонкой снежной вуалью атмосферы с изящной вышивкой городов. В огромную, давящую пустоту космоса. Где-то за нею — она знала, будет новое небо над головой. Небо планеты Калат с её двумя солнцами, одним белым и лохматым, как ее хвост и другим — холодным, медным и маленьким. Новая земля под ногами, острая, щекочущая шею пыль. И загадка раскопок.

Новый свитер, мягкий и тёплый, обнимал её, пахнул свежестью, а не чужими запахами. В рюкзаке лежали наколенники и прочный синий комбез — её рабочая кожа. Новые документ, паспорт и аванс. И контракт с вписанным в него уже не инвентарным, а табельным номером.

Впереди, чуть выше планеты, мигнула яркая точка, развернулась, зажгла ярко-лунный белый огонь. Их корабль. Дальний прыжок. И работа. Её работа.

Хвост вильнул ещё раз, увереннее.

— А Сэцуне-то наша… — начал было Грогг, тупо ухмыляясь.

— Расцвела, определённо. Стой, — Джа оборвал его, его обычная ритмичная беспечность сменилась внезапной настороженностью.

Огр указал коротким, толстым пальцем к экрану, в угол, в сторону длинной решетчатой балки стыковочного узла. К нему, сияя ярко и гордо, весь в облаке света от ходовых бело-лунных и габаритных красных и зелёных огней подходила не грузовая баржа и не угловатый, усталый транспортник, а вытянутый, изящный стальной хищник. Угловатый клин с рублеными формами корпуса и рубкой-шпилем, похожим на старинный собор, с характерными башнями и портами тяжёлого вооружения, стремительный в линиях, всем видом излучающий прямую и быструю угрозу. Лёгкий и быстрый корвет. Стволы макропушек дремали, чернея в нишах бортовых казематов. Отсюда они казались тонкими, как нити, торчащие из грубого шва. Сэцуне сглотнула, насилу вспомнив, что, вообще-то в таком дуле может стоять, не сгибаясь Малыш. Корвет качнулся, над острой носовой балкой — сверкнул, встопорщив чеканные крылья геральдический медный орел.

— Смотрите, парни, что для нас подогнали. Цельный класс «Фальшион». Нас определённо уважают.

Протянул Малыш, Дилан фыркнул, не отрываясь игры на планшете. Уши Сэцуне уловили, как он пробормотал:

— Интересно только, кого… Вряд ли флот расщедрился за-ради твоих военных нашивок, Малыш. Хотя…

Он замолчал. Его пальцы замерли над сенсорной панелью. Профессор медленно повернул голову, и на его обычно насмешливом лице появилось холодное, саркастическое выражение. Лязгнули внешние двери, круглые внутренние, жалобно скрипнув, разъехались, и в зал вошёл Молинтор. Он был всё так же безупречен — и от этого его присутствие казалось ещё более чуждым среди поношенной экипировки и грубых лиц команды. Элегантный, идеально сидящий деловой костюм — опять без галстука, обязательного к таком костюму также, как и корпорация средней руки. Фигура, будто вылитая из тени, ледяная маска на остром и красивом лице. Он шёл ровно, без спешки, и снежинки морозным шлейфом кружились вокруг него. Сэцуне поежилась, поняв, что не хочет знать — след ли это таинственных и липких пси-сил или обычная, порождённая холодом станции изморозь.

— Интересно, сколько магии господин куратор тратит на этот костюм, — громко, нарочито задумчиво произнёс Дилан, не сводя с него глаз. — И во что его превратит пыль от раскопок…

Молинтор остановился. Его взгляд, холодный и тяжёлый, скользнул по Дилану. Губы не дрогнули.

— Ваш костюм испортится раньше моего, Дилан.

Слова были тихими, но они ударили. Хлестнули холодом по ушам и по нервам. Снежинки закрутились, ударили наотмаш и по лицу.

Дилан ахнул, резко откинув голову назад, будто получив пощёчину невидимой рукой. Из его носа и ушей хлынули алые струйки крови, запачкав воротник экспедиционной куртки. Он зашатался, упёршись ладонью в стену. Сэцуне вздрогнула, почувствовав знакомое, леденящее давление в висках — то самое, что было в кабинете, но в десять раз сильнее. Звериная часть её завыла внутри, требуя срочно кого-нибудь укусить. Ну или убежать, спрятаться.

— Прекратить! — рявкнул Илларий. Чуть повысив голос — немного, но показалось, что даже воздух, казалось, застыл. Снежинки прозвенели жалобно, падая на пол.

Дилан замер в холодной усмешке, дернув окровавленной губой. Улыбнулся, поймав взгляд Молинтора, его руки незаметно для того метнулись к приборам на поясе. Его пальцы, окровавленные и быстрые, потянулись, дёрнули невидимые рычаги.

— Всё нормально, шеф, — прошипел он, стиснув зубы.

Никакого звука не было. Вернее, он был, но за пределами человеческого восприятия. Сэцуне почувствовала это как внезапный, режущий визг, родившиеся сразу между ушей, прямо в мозгу. Её уши инстинктивно прижались к голове, хвост забился. На миг в висках взорвалась боль, закрутилась, пошла биться волной. Уши Сэцуне дрогнули, сложенные звуковой волной, и эта волна прошлась кругом по залу.

Молинтор почуял, выставил руку закрыться, сверкающий, холодный пси-иней закрутился, вставая стеной вокруг своего господина. Вокруг хозяина, но волна ударила не в него, прошла выше, зацепив массивные балки на пололке. Старые, покрытые ржавчиной и вековой космической пылью балки перекрытия.

И они ответили.

Глухой, протяжный гул, перешедший в высокочастотный звон резонанса. Стыковые соединения завизжали. И с потолка, прямо над безупречной фигурой куратора, обрушился град. Пыль, комья засохшей смазки, хлопья рыжей окалины, чёрная, как сажа, космическая грязь, налипшая за десятилетия. Всё это смешалось в отвратительную, маслянистую кашу и с тихим, мерзким шлепком обрушилось на плечи, на голову, на безупречный костюм Молинтора.

На секунду воцарилась тишина. Только шипение систем жизнеобеспечения.

Молинтор стоял неподвижно. Прямая как штык спина. Но теперь на ней красовалась абсурдная, грязная мантия. Один комок ржавчины медленно сполз по его идеально подстриженной бороде. Его костюм был безнадёжно испорчен — въевшаяся грязь, масляные пятна.

Холод в зале стал физическим. От него замерзли даже металлические стены. Иней тонким, хрустальным узором пополз по ближайшей к Молинтору панели управления. Воздух затрепетал.

— Прекратить! — Это уже был не окрик, а ледяной рёв Иллария. Он шагнул вперёд, встал ровно посередине между Диланом, вытиравшим кровь с лица, и застывшей статуей Молинтора. Его лицо было бледным от ярости, не скрываемой более. — Следующий, кто применит здесь хоть что-то, кроме собственного языка, отправится в шлюз и полетит назад с ближайшим грузовиком! Понятно? Вы оба! Понятно?!

Дилан, всё ещё шатаясь, кивнул, убрал руку от прибора. Его глаза, однако, сверкнули диким, торжествующим блеском.

— Так, Дилан. Господин Молинтор — начальство, данное нам свыше.

— Интересно, за какие грехи? — спросил Дилан, упрямо сверкнув глазами. Вытер кровь с рассеченной губы.

— Относись с уважением! — рявкнул на него Илларий.

Дождался, когда Дилан недовольно, и медленно, но кивнул. Повернулся, так же сурово посмотрел на застывшего в каше ржавчины, пыли и грязи Молинтора.

— Так, господин Молинтор. Напоминаю, что подбор персонала под моей полной и безраздельной ответственностью. И Дилан, как специалист, нам абсолютно необходим. Если подобное повторится ещё раз — я остановлю экспедицию на неопределённый срок. Пока ваш фонд не пришлёт нам нового куратора.

Молинтор медленно, с неестественной плавностью, повернул голову, его взгляд встретился со взглядом профессора. Пахнуло холодом, на миг. Липким, псайкерским холодом.

— Ну, это навряд ли. Но если вы так считаете, профессор, то… — произнёс он своим бархатным, теперь слегка шипящим голосом.

Он встряхнулся, и иней волной прошёл по нему, закрутился, смывая грязь. Потянулся к профессору — Сэцуне невольно зарычала, подбираясь к прыжку, с глухим скрипом проскрежетали когти по адамантиевой переборке. Профессор хмыкнул, на его шее надулась синевой жила. Снежинки пси-силы вздрогнули в воздухе, разлетелись со звоном, испуганно, как Сэцуне показалось на миг. Она моргнула опять — липкий холод пси-сил походя прошёлся по ней, словно бы дёрнул её за уши. Когда открыла — деловой костюм Молинтора уже был как раньше, безукоризненно чист. Он поклонился Дилану, коротко дёрнул узкой своей бородой. Произнёс:

— Мои извинения.

— Принято, — пробурчал Дилан, вытирая уголки губ рукавом.

Стряхнул кровь, отвернулся, нарочито-медленно сдвинул наушники.

В воздухе глухо заквакал тяжёлый стационарный ревун. Диспетчер равнодушным голосом произнёс:

«Внимание, пассажирам корвета „Аметист“ — последовать в шестой рукав на посадку».

Илларий обернулся к команде. Его лицо было жёстким, как скала.

— Всё, шоу окончено. Грогг, Джа — начинайте погрузку оборудования. Малыш, проследи за ними. Дилан! — Он пристально посмотрел на «слухача». — Зайди в лазарет. И если ещё раз полезешь со своими игрушками не туда — выкину тебя в шлюз лично. Сэцуне, с нами.

Сэцуне, всё ещё чувствуя звон в ушах и ледяной ожог в груди от того взгляда Молинтора, кивнула. Её хвост был плотно прижат к ноге, шерсть взъерошена.

— Нормально все, — ухмыльнулся Дилан, вытирая остатки крови тыльной стороной ладони. Воздух прорезал протяжный, медный и долгий гудок, отдаваясь эхом в стальных сводах.

— Так, идём на борт, оставшиеся пойдут до Калата пешком, — скомандовал Илларий, его голос вернул себе привычную усталую резкость.

Команда зашевелилась, загремела ящиками, заскрипела креплениями рюкзаков. Малыш закинул на плечи рюкзак и подцепил двумя пальцами ящик с инструментами, который обычный человек не смог бы и сдвинуть. Зашагал… По привычке, усвоенной за последние часы и дни, Сэцуне держалась прямо за ним. Насторожила уши, поймав шёпот вдруг. Не обычное огриное ворчание, а нарочито тихие, сбивчивые, но отчётливые слова:

«…шагом… грязь коростой на обмотках мокрых.

Арш… чехол со знаменем мотает впереди…

Левое плечо… А лица женщин в окнах

Не возьмёшь с собой, гляди аль не гляди…»

Малыш осекся вдруг, внезапно, поняв, что его слышат. Тяжёлая, лобастая голова медленно повернулась, алый искусственный глаз словно подмигнул Сэцуне, замершей посреди шага с полуоткрытым ртом.

Громадный огр подмигнул ей, сгрёб ящик в охапку, пробормотал, нарочито запинаясь:

— Да я так… эта она, как его… традиция, типа.

Илларий обернулся, посмотрел, улыбаясь, на них. Потом просто кивнул, коротко и без комментариев.

— Вперед. Не задерживать погрузку.

Но в его взгляде, мельком брошенном на исполинскую спину сержанта, промелькнуло нечто большее, чем приказ. Признание. Понимание.

Сэцуне тоже взглянула мельком и на него. Гадая, какие ещё глубины скрыты в этой простой на вид горе мышц и шрамов.

Корвет встретил их аскетичным, лишённым иллюзий нутром. Серые стены, со светильников на пололке лился поток резкого, белого света, под ногами грохотал криво положенный, решётчатый пол. Вдоль переборок — тусклый адамантий, полированная сталь и медные, блестящие панели и ручки. Голая функциональность и выживание. Крутая лестница, холод стартового рукава сменился теплом жилых палуб. На них, как единственная уступка комфорту и флотскому служебному пафосу — тёмные деревянные панели на стенах и мохнатый алый ковёр на полу.

Двери за спиной закрылись с тяжёлым, хлюпающим звуком, защелкнулись, отсекая их от станции, от Магна-прайм, от всего старого мира.

Сэцуне обернулась, но увидела только стальную дверь. Лица в окнах, думала она. Мы все оставили их там, гляди аль не гляди.

Путешествие началось.

Вначале по узкому коридору, деревянные панели его слабо гудели, вибрировали эхом работы корабельных систем. Профессор остановился, посмотрел на схему, хмыкнул, хлопнул себя по лбу, будто вспоминая что-то несущественное, и ткнул пальцем в широкую, герметичную дверь.

— Так, Сэцуне, эта каюта — твоя. Располагайся, я пока размещу прочих.

Глаза Сэцуне расширились ещё больше. Собственное место. На корабле. У неё никогда не было своего места. Клетка, бокс, угол в подсобке, операционный стол — да. Но не каюта с дверью и номером. Хвост за её спиной задвигался с такой силой и скоростью, что превратился в пушистое, серебристое пятно.

— Моя? — повторила она едва слышным шёпотом, как будто громкое слово могло разрушить чары. Она протянула руку, коснулась медной, блестящей ручки. Ожидала, что та растворится, что это ловушка, тест. Но ручка холодила ей пальцы, она была твёрдой, реальной. Сэцуне повернулась к Илларию. Голубые глаза, огромные в бледном лице, сияли не просто благодарностью — в них было немое потрясение. — Я… Я не знаю, что сказать. Спасибо. Это… Это значит больше, чем вы можете себе представить.

Он лишь коротко кивнул, повел рукой, будто отмахиваясь от этой сентиментальности, и пошёл дальше, уводя за собой громоздкие тени огров и шатающегося Дилана.

Сэцуне толкнула дверь и вошла внутрь.

Каюта была маленькой. Очень. Но это была не отгороженный кое-как угол или нишей, а целое помещением с четырьмя стенами, потолком и дверью, которую можно закрыть изнутри. Корвет был новый, деревянные панели на стенах не успели ещё состариться и потемнеть, они пахли тонко, острым и приятным для носа запахом. Из плафонов лился мягкий и тёплый свет. Шумел под потолком вентилятор. Гонял в воздухе слабый, знакомый запах — озона от корабельных систем, машинного масла и чего-то ещё. Терпкий и острый дух книжной пыли. Как в доме профессора — но она пока не придала этому значения, списав на общую атмосферу корабля.

В углу стояла узкая, но настоящая койка, привинченная к полу, с тонким, но чистым матрасом и свёрнутым одеялом. Рядом — небольшой откидной стол, над ним встроенный компьютерный терминал с матовым экраном. Кресло. Мягкий и очень теплый ковер на полу. Вышитый, с гербоввм орлом доминиона — Сэцуне ахнула, долго не решаясь на него наступить. А на противоположной стене…

Сэцуне подняла глаза и ахнула снова. Обзорный экран. Не иллюминатор — плоская панель в медной блестящей раме, но она в реальном времени транслировала картинку наружных камер. И прямо сейчас по нему медленно, величаво проплывал Магна-прайм. Её родная, вернее, бывшая когда-то родной планета. Не снизу, хаосом неоновых огней, мороза, серой стали и слякоти, а сверху — ослепительный мраморный шар, затянутый кружевом облаков, с сияющей тонкой каймой атмосферы на солнечной стороне. Это было так непохоже на всё, что она знала. Так… чисто.

Двигатели где-то в глубинах корпуса мягко загудели, нарастая. Корабль дрогнул, потом плавно, едва заметно, покачнулся пол под ногой. Отлёт.

Сэцуне почти бессознательно бросила свой нехитрый рюкзак на пол, заползла на койку. Матрас принял её с тихим скрипом, оказавшись на удивление упругим и удобным. Она с довольным вздохом растянулась, чувствуя, как дрожь в ногах наконец утихает. Хвост сам собой обвился вокруг её ног, пушистый и тёплый. Она оперлась на локоть, не отрывая глаз от экрана.

Двигатели корвета гудели — мягкий, завораживающий звук. Планета на экране плыла как шарик в томной ночи, поворачиваясь к Сэцуне то одним, то другим боком.

— Это так… не похоже на то, к чему я привыкла, — пробормотала она, протянув руку к холодному экрану. Пальцы коснулись стекла. Голубые глаза впитывали каждый оттенок, каждое движение облаков. Она сравнивала это с вечными сумерками промзон, с рёвом машин, с запахом страха и сгоревшего топлива. Это было как смотреть в другую вселенную.

Она перевернулась на спину, уставившись в блестящий, обшитый панелями потолок. Лёгкое, убаюкивающее покачивание корабля, мерный гул двигателей, наконец-то наступившая тишина и безопасность этих четырёх стен… Всё это накрыло её тяжёлой, тёплой волной. Адреналин последних дней иссяк, оставив после себя пустоту, которую стремительно заполняла усталость. Её веки стали свинцовыми.

— Наверное, мне следует не засыпать, — прошептала она себе в пустоту, но голос уже был сонным, густым. Потянула на себя, прижалась грудью к подушке.

Внезапно с тихим шелестом отворилась входная дверь.

Без стука, без предупреждения. Просто щёлкнула и отползла в испуге.

На пороге, опершись плечом о косяк, стоял Молинтор. Испорченный Диланом безупречный костюм он уже сменил на другой, столь же безупречный, тёмно-серый, без единого намёка на ржавчину или едкую корабельную пыль. Его лицо было спокойным, почти отстранённым.

— Прошу прощения, я вообще-то искал господина профессора Иллария Гора, — сказал он своим бархатным, бесцветным голосом. — Но так, пожалуй, тоже неплохо…

Он не пытался приблизиться. Просто стоял и смотрел. Его большие светлые глаза были холодны, и ледяной иней плавал, кружился вокруг. Под этим взглядом у Сэцуне снова, с мучительной, знакомой остротой начала болеть голова. Тонкое, пронизывающее давление в висках, будто ледяные тиски закрутились медленно-медленно сдавливая в объятиях череп.

— Расскажи, как тебе хозяин, волчица? Хороший? — он улыбнулся.

Улыбка была холодной, только губы без участия глаз.

Тело Сэцуне обмякло у стены. Силы, которые она только начала собирать, покидали её, утекали сквозь пальцы под тяжестью этого ментального нажима. Она заметила, как на медных деталях каюты металлической поверхности стола, там, где ещё минуту назад лежали её вещи, начали проступать, а затем таять крошечные кристаллики инея. Они плакали, холодными слезами стекая на пол. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Она изо всех сил пыталась не позволить векам сомкнуться, не провалиться в этот навязываемый сон.

— Что… Что вы со мной делаете? — выдохнула она, и её шёпот был едва слышен даже ей самой. Руки вцепились в край койки, белые костяшки выступили под кожей. Волчица зарычала внутри. Звериные когти на руках зачесались, просясь на волю.

— Спокойно, я не враг, — произнёс он, наконец делая один плавный шаг вперёд, останавливаясь в центре крошечной каюты. Воздух вокруг него стал ещё холоднее. — Наоборот. Профессор сделал тебе имя и справку с печатью, что ты человек… и даже уступил свою каюту. Хороший человек, правда?

Слова обрушились на неё как удары. Его каюта. Не просто свободная. Его. Она, утопая в навязываемой слабости, уловила этот нюанс. И что-то внутри ёкнуло, снова, гулко, со звуком, с которым падала на лист бумаги печать. Зачесалась челюсть — волчица внутри зарычала, выпуская клыки. Пси-лёд зазвенел, снежинки словно попятились, шарахаясь прочь от неё… — Хороший человек. Повторил Молинтор ещё раз, Сэцуне — всю, снова от ушей до хвоста взяла мелкая дрожь. Пошло двоится в глазах, и руки поплыли и стали ватными. Улыбка Молинтора стала чуть шире, чуть более отстранённой.

— Впрочем, я тоже хороший человек. И, несмотря на всю бюрократическую изворотливость профессора, твой бывший хозяин — господин Эмиль Нолан — всё ещё представляет угрозу. Тебе. И, раз уж профессор так к тебе привязан, — он сделал короткую, полную ледяного холода паузу, — то всей экспедиции. Точнее, он будет представлять угрозу.

Хрустальный звон поплыл в воздухе, лёгкий, почти невесомый звук.

На обзорном экране, где секунду назад плыли звёзды, сменилось изображение. Съёмка с высоты. Скалистые горы Магна, хвойные склоны, и среди них — аккуратная, претенциозная усадьба из стекла и полированного камня.

Сэцуне вздрогнула, как от удара током. Она узнала это место. Террасу, где её держали на цепи в непогоду. Огромное панорамное окно, за которым Нолан пил кофе, не глядя на неё. Холодный камень под лапами.

Корабль тихо вздрогнул, экраны залило рыжей, ослепительной вспышкой на миг.

Молинтор тихо, удовлетворённо кивнул, продолжал ровным, бесстрастным голосом:

— Будет представлять ещё три… два… один…

На экране, в самом центре усадьбы, возникла яркая, ослепительная точка. Затем она расширилась, поглотила постройки, деревья, скалы. Беззвучное облако огня и чёрного дыма вырвалось в небо, сметая всё на своём пути. Поднялось чёрным грибом — облаком на тонкой ножке, закрутилось, упало. Когда дым немного рассеялся, на месте имения зияла лишь чёрная и круглая воронка. Она дымилась ещё, блестела камнем, сплавленным до стекла.

— Уже не представляет, — закончил Молинтор спокойно, как будто говорил о погоде. — Вот так. Во время плановых артиллерийских учений одна из макропушек «Аметиста» по ошибке оказалась заряжена и наведена. Комиссия установит несчастный случай.

Он посмотрел на Сэцуне, на её побелевшее лицо, на широко открытые глаза, в которых отражался дым от руин её прошлого. Поднёс руку к лицу — на пальце на миг сверкнуло тусклое серебро перстня. Осмотрел Сэцуне снова, от кончиков ушей до хвоста. Добавил, улыбнувшись одними губами:

— Чем-то вы зацепили господина Нолана, Сэцуне. Настолько, что он попытался задержать наш отлёт. Как видите — абсолютно безуспешно. И зря. Всех благ, мадемуазель. Передайте господину профессору Гору моё глубочайшее и искреннее уважение, — сказал он.

Затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним, вакуумные моторы всхлипнули тихо, протяжно.

Давление в висках исчезло разом, оставив после себя пустоту и лёгкое, тошнотворное головокружение. Ледяной холод в каюте начал медленно отступать, сменяясь обычной прохладой систем жизнеобеспечения.

Сэцуне сидела не двигаясь, прижавшись спиной к стене. Её пальцы всё ещё впивались в край койки. Магна-прайм на экране уже повернулся, над его голубовато-снежной поверхностью снова плыли белые, безмятежные и далёкие облака. Словно и не было никогда ни взрыва, ни одинокого поместья в горах, ни господина Эмиля Нолана: импорт, экспорт и межпланетные перевозки.

Сгорели цепь, клетки и коврик на холодном полу. Даже тапочки, которые надо было приносить по утрам. Ничей череп со звездообразным отверстием на затылке не сможет сдвинуть археологические слои, приведя в печаль какой-то будущий вариант профессора Иллария Гора.

— Несчастный случай, — тихо проговорила она.

А ведь артиллериста все равно накажут теперь. И ещё… В поместье была повариха, суровая женщина с руками, исцарапанными до крови о посуду, которая иногда, крадучись, кидала ей в миску не обрезки, а кусок мяса покрупнее. Со словами: «На, ешь, тощая. Сдохнешь — мне отмывать». И охранник еще, рыжий молодой парень, который так старательно искал её по зову хозяина и не находил, давая выспаться лишний час в углу подсобки. Люди. «Надеюсь, — подумала Сэцуне, мысль была вязкой, тягучей, как призванный пси-силами снег, — у них сегодня был выходной». Впрочем, господин Нолан всегда говорил, что работать на него и так честь, и выходные людям своим давал всегда очень скупо.

Она медленно, очень медленно, опустила голову на колени. Хвост бессильно упал на пол. В ушах стоял гул. И тишина после взрыва, который она видела, но не слышала.

2.2 Полет. Корвет "Аметист"

Тягучее оцепенение прервал резкий механический звук. Телефон – Сэцуне сперва не узнала его, не поняла, что звон идёт со стены, от этой странной медной коробки с диском. С третьего раза разобралась, щёлкнула нужной клавишей. По бокам у коробки сверкнули орлы доминиона, голос профессора прозвучал, заполнив собой каюту. Привычный уже, усталый, без намёка на тревогу, но именно этот бытовой тон моментально успокоил её, вернул из ледяной пустоты своих мыслей в реальность.

– Привет, Сэцуне. Если уже разложилась и отдохнула – спустись к нам, пожалуйста. Третий грузовой ангар, от твоей каюты – налево и вниз по трапу. У нас тут... – короткий, перекатывающийся смешок, от которого на душе враз стало теплее, – огры взбунтовались, говорят, у флотских повар ненастоящий...

Сэцуне сперва ойкнула, потом засмеялась – узнала цитату из древней комедии, которую он крутил на экране, пока она валялась больной. Смешной, хоть и совсем древней, чуть моложе средневавилонской шпильки и кольца в волосах и чуть древнее профессорского чёрного, стреляющего «артефакта». Сэцуне по-волчьи фыркнула, потом засмеялась ещё раз, по-человечески, и побежала вниз. От двери налево, потом узкий межпереборочный лаз, чуть не сверзилась на крутой лестнице...

– Это трап, разиня хвостатая! – обругал её походя явно заблудившийся флотский.

Этого Сэцуне предпочла не услышать. Замерла, оглядываясь в серой стальной полутьме. «Налево или направо?» – подумала было она, но тут же поняла: в гулкой полутьме корабля третий грузовой ангар был ясно и отчётливо слышен. По характерному басовому, с переходом на инфразвук рыку огров, мелодичному грохоту бочек Джа и общему ощущению первородного хаоса.

В дверях ангара оно ещё более усилилось, стало почти всеобъемлющим... Ангар был чем-то вроде технического трюма, переоборудованного под жильё для тех, кому стандартные каюты были тесны, как напёрстки, – широкое и гулкое помещение со стальным высоким сводчатым потолком. Широкое, большое, кое-как разгороженное тюками и ящиками с вещами экспедиции.

Там царил шум. Хотя шум - слишком слабо, хаос, оформленный в странную, дикую симфонию. Глухой, рокочущий гул – это Джа, сидя на ящике из-под деталей, выбивал ладонями и кулаками сложный, замысловатый ритм по корпусу какого-то снятого с крепления агрегата, превратившегося в гигантский барабан. Поверх этого – пронзительный, тоскливый и переливающийся напев. Дилан, устроившись рядом, с закрытыми глазами, выдувал задумчивую, мелодичную трель из губной гармошки. Музыка была оглушительной, дисгармоничной, но в ней был свой ритм. И она была... симпатичной. Была, пока они не уронили бочку и не пошли ругаться – беззлобно, но горячо, махая руками и обрушивая друг на друга потоки несомненно умных, но непонятных Сэцуне слов вроде «тональности» или «композиции».

– Когда-нибудь эти двое порвут консерваторию, но пока...

Знакомый голос под ухом – вроде и негромкий, но тёплый, чуть надтреснутый, от которого ушки Сэцуне рефлекторно поднялись, а серый пушистый хвост завилял, поднявшись приветственно. Илларий смастерил себе стол из двух ящиков в противоположном углу. При виде её привстал, улыбнулся...

Добавил:

– Но пока они рвут только мои уши.

В другом углу на ящике сидел Грогг, с азартом шлёпая картами по столу, также наспех сделанному из трех досок и ящика с оборудованием. Успел собрать компанию вокруг себя: двое флотских и пехотинец в зелёной потрёпанной форме абордажных команд. Виртуец, судя по глухому шлему на голове, алым нашивкам и общей бесшабашности. Абордажник и Грогг отчаянно жулили и веселились, флотские сидели и сдавали карты с кислыми рожами, явно гадая, что им делать, когда лёгкая – как обещалось по морде Грогга – игра перейдёт в почти неизбежную стадию «а ну, пойдём выйдем». Профессор вроде бы и негромко откашлялся. Грогг пробурчал недовольно под нос, но – к явному облегчению флотских и недовольству абордажника – бросил карты.

Они хлопнули друг друга по рукам – лапа пехотинца была в два раза меньше Грогговой, но не похоже, что это кого-то обеспокоило. Пошептались, оглянулись заговорщицки, пошли в угол – что-то мастерить. Сэцуне ещё мельком заметила медную витую трубу от змеевика, но притворилась, что ничего не видит.

Поймала взгляд профессора. Он тоже посмотрел на неё, и в уголке его глаза снова дрогнула та самая редкая, почти невидимая искра. Похоже, тот и сам ловил определённый восторг от хаоса, устроенного его подчинёнными. Он показал ей на дальний угол ангара, где горою, почти упираясь лобастой башкой в потолок, высился Малыш.

То есть сержант Малыш, разумеется. Сейчас он размахивал руками, басил гулко, безбожно растягивая гласные, повторял поминутно свои бесконечные: «Сэр, да, сэр!» – то есть о чём-то ругался с флотскими интендантами.

Профессор показал пальцем в ту сторону, и Сэцуне послушно подошла. Поймала край разговора: Малыш как раз объяснял, что огры... человеки, то есть, уже три года как вольнонаёмные, и из всех утверждённых и пронумерованных командованием рационов признают только номер один.

Очевидно, это была какая-то известная шутка, от которой флотский интендант побледнел, а огры с профессором добродушно рассмеялись.

Сэцуне сначала не поняла. А потом Малыш обернулся и пробасил снова – гулко, до эха в стальных балках над головой:

– О. Еда пришла...

Зашедший в ангар с каким-то вопросом флотский офицер, бледный юнец с начищенными пуговицами, замер на миг, потом резко развернулся, будто вспомнив о неотложном деле в противоположном конце корабля.

Сэцуне вдруг улыбнулась. Даже захотелось забыть про каюту и перетащить сюда, куда-нибудь в угол, матрас для себя. Первозданный хаос, конечно, и бедлам, но без стука – подобно Молинтору недавно – сюда точно никто не зайдёт. А кто зайдёт, того огры вынесут.

– Так, а что за рацион номер один? – спросила она у Малыша деловито. – Раз повар я... – она запнулась на миг, требовать что-то ей было внове. Потом вспомнила, как с глухим стуком ложилась печать, как скрипела ручка, выводя подпись на листе с должностной инструкцией, собралась и закончила фразу: – Я же повар, я... типа... ну, должна знать, раз он вам нравится.

Малыш хмыкнул, умудрившись на миг погасить и зажечь снова свой алый искусственный глаз. Подмигнул, типа. Потом прогудел:

– Это шутка, мэм. Типа анекдот... Древний, ещё с армейских времён. Там вечно: форма одежды – номер восемь, что украли, то и носим. И питание по рациону номер один... Кого догнали, того и едим.

– Поздравляю, парни, этой шутке ровно сегодня двадцать пять тысячелетий исполнилось... Ибо рационам нумерованным – двадцать пять тысяч и один день. Но она нас пока подождёт. Сэцуне, прошу, рабочее место вам кое-как приготовили, – сказал подошедший профессор.

Сэцуне кивнула ему. Протянула, подражая Малышу (почему-то при звуках этого голоса её поймало шутливое настроение), раскатистое:

– Сэр, да, сэр!

Повернулась, нашла взглядом в углу развёрнутую уже полевую кухню.

Работа увлекла, затянув, не оставив места для глупых мыслей. Не в высоком смысле, а в самом простом и практическом. Так, банки с мясом открыть, обнюхать волчьим носом для верности, отделить сало от мяса, последнее промыть и так далее. Руки знали, что делать, нож – где резать, сковорода – как шипеть. Знакомый вес половника в ладони, запах лука, обжаривающегося в сале, терпкий дымок специй, найденных в походном наборе профессора.

Сэцуне не готовила – она работала. Чётко, быстро, с веселой яростью и ледяной холод от Молинтора терялся, бежал в страхе от стука ножа. Огры подтянулись, увидев, что дело пошло. Малыш без слов принёс и привинтил к полу самый большой котёл из запасов. Джа, прекратив на время свой барабанный бой, достал жутко выглядевший сапёрный тесак и занялся ритмичным и удивительно ловким шинкованием овощей. Даже Грогг отложил паяльник, прикрыл на время свой аппарат и, пыхтя, взялся чистить что-то отдаленно похожее на картофелину.

Дилан, притихший, прислонился к стене и наблюдал. Пальцы его постукивали по планшету, но взгляд был рассеянным, ушедшим куда-то внутрь, в свою музыку. Профессор не пытался больше работать. Он сидел в своём углу, курил, и его взгляд, тяжёлый и внимательный, скользил то по быстрым, уверенным движениям Сэцуне, то по своим подопечным, погружённым в непривычную мирную деятельность.

Грохот сменился стуком ножей, шипением масла, ворчанием огров, деловитым голосом Сэцуне: «Джа, мельче!», «Грогг, это надо скрести, а не чистить!». И над всем этим – её собственный голос, отдающий команды. Она даже мельком удивилась, услышав, как он звучал. Чётко, без тени прежней хрипоты или неуверенности. Она командовала тремя исполинами, и они слушались. Профессор одобрительно кивнул ей. Все правильно, да. Волчица глухо прорычала внутри: не стесняйся мол, человече, давай. Жрать-то все вместе будем.

Сэцуне фыркнула, чувствуя как отдыхает душа. Огромный котёл бурлил, испуская сложные, кружащие голову запахи. Они плыли по залу, заставляя флотских запинаться и поворачиваться на ходу. Даже Дилан оторвался от планшета, нос его дрогнул.

Сэцуне откинулась, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Выключила пламя, накрыла полотенцем ещё бурлящий котёл - пусть доходит для вкуса ещё хотя бы пару минут. На щеках горел румянец от жара плиты, белые волосы выбились, упав на лицо. Она окинула взглядом своё творение, потом – ожидающие физиономии. И почувствовала это. Гордость. Не пафосную, не выпяченную. Тихую, глубокую, заслуженную. Она сделала что-то настоящее. Полезное. Её ценность в этом моменте не определялась справками, контрактами, страхом или одобрением господина. Она определялась полным котлом алого, исходящего паром борща и молчаливым, сосредоточенным вниманием голодных огров.

– Готово, – просто сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, с гордой улыбкой.

Волчья, звериная её часть вздохнула, пробуя воздух, облизнулась, зафыркала и умильно замахала хвостом. Тоже проголодалась.

Профессор улыбнулся ей широко... Огромный Малыш поскрёб лапой в башке, втянул воздух носом, одобрительно-важно кивнул и пошёл за тарелкой.

За пятерыми на всех. Сэцуне аккуратно, но непреклонно дёрнули за плечо. Усадили, вынули из руки отработавший свое половник, сунули тарелку под нос и ложку в ладонь, сказали на ухо строго, профессорским голосом.

– Сама поешь. Сапожник без сапог и голодный повар – плохая примета...

Илларий улыбнулся ей. Волчица внутри одобрительно заурчала, облизнувшись и потребовав навалиться на еду немедленно, сразу, всей мордой и четырьмя лапами. Сэцуне шикнула на нее, скосилась на профессора, потом на огров – те, огромные, страшные, возвышались глыбами над слишком низким столом, но ели аккуратно, не устраивая бардак по-волчьи.

Потом благодарили. Громко, шумно и одобрительными рыками. Дилан, доедая свою порцию, кивнул ей со своим извечным, странным, чуть отстранённым, но уважением. Похвала была шумной, искренней, и Сэцуне улыбнулась и аж хвостом завиляла, поняв внезапно, как оно теплом прошлось по душе. Она встала, сжав пустую тарелку в руках, и чувствовала, как напряжение последних часов понемногу растворяется в этом примитивном, сытом удовлетворении.

– Вот так... – сказал Илларий, аккуратно вытирая рот салфеткой. Посмотрел налево, через импровизированный стол, улыбнулся и бросил коротко: – Посуду моем по графику. По графику сегодня ты, Грогг.

– Э-э-э, шеф... Мы огры, нам того, несподручно... У нас, эта, лапы у нас...

Грогг, оскалившись, протянул свою огромную лапу, профессор улыбнулся, строго погрозил пальцем ему:

– Как самогонный аппарат мастерячить, так человеки, а как посуду помыть – так поглядите, сразу лапки у них. Точнее, лапищи. Имейте совесть, ребята, Сэцуне пока единственная, кто работает весь перелет.

Она повернула голову, увидела, как профессор улыбается ей. Улыбнулась в ответ, неожиданно для себя самой спросила:

– Профессор, вам ещё положить? Может, в каюту отнести, позже ещё поедите?

Вопрос был естественным, почти служебным.

Профессор замялся, почесал переносицу, протянув что-то неопределённое. Сэцуне опустила глаза. За импровизированным столом, в углу под скрипящей железной балкой заметила истрепанный старый матрас. С небрежно брошенной поверх знакомой профессорской курткой. Тут же расставлен компьютер и вещевой мешок небрежно валяется в головах.

Сэцуне сморгнула раз и другой, сообразив, что именно она видит.

Кровь забилась, застучала в ушах. Громко, перекрывая шум и гевалт ангара. Но для Сэцуне всё замерло. Она застыла на полшага, будто споткнувшись о невидимый порог. Совершенно по-звериному - захотелось задрать голову вверх и завыть. Несправедливо, мол. Но на крыше ангара не было ничего похожего на луну, так что Сэцуне просто замерла и спросила:

– Я... Господин профессор, вам что, каюты не выдали?

– Да ладно... Сэцуне, давай-ка сначала сама поешь. Обыкновенная в нашем деле накладка – в экспедиционную роль тебя записали в последний момент, переписывать запрос уже времени не было.

– Я… я не знала, – выдохнула она, и голос её, только что твёрдый, сорвался. Голубые глаза, огромные, уставились на Иллария, ища подтверждения, опровержения, чего угодно.

Шум ангара – грохот, смех, звяканье посуды – внезапно обрёл новое, давящее качество. Он бил по ушам, мешал думать. Ей отчаянно нужно было тишины. Пространства. Чтобы разобраться в этом странном, скребущем по душе чувстве, которое грозило разорвать её изнутри.

– Пойдём со мной, пожалуйста, – сказала она вдруг, – у меня рабочий стол есть. И тихо...

Голос прозвучал негромко, но с такой сконцентрированной твёрдостью, что перекрыл какофонию. Она не ждала ответа. Развернулась, взяла с плиты большую миску, долила туда из котла, и двинулась к выходу. Движения были резкими, угловатыми. Хвост за её спиной нервно подрагивал, бился как плеть. Она чувствовала на своей спине его взгляд. Тяжёлый, внимательный.

– Да ладно тебе, – донёсся его голос уже в коридоре. Она шла быстро, и он поспевал за ней. – Разберусь как-нибудь… С ограми в ангаре засну, оно уже как-то привычно.

Он говорил это тихо, с лёгкой, удивлённой усмешкой в голосе, будто пытался сгладить неловкость.

Сэцуне резко остановилась и обернулась. Они были уже в полумраке узкого коридора. Свет жёстких плафонов выхватывал её бледное лицо, горящие синим огнём глаза. Мясо в миске плеснулось, но она даже не взглянула на него, автоматически удержав равновесие.

– Ты не будешь спать в этой каше, – прошипела она. Голос был низким, напряжённым, почти звериным. Уши прижались к голове так, что стало больно. – Они не дадут тебе спать всю ночь своим шумом. И тебе повезёт, если проснёшься без огромной ноги Грогга на голове.

Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию в тесном пространстве коридора. Её взгляд был прикован к его лицу.

– В моей... – она споткнулась о слово, – в каюте есть стол. Ты можешь спокойно там работать. А я... – голос её внезапно сник, она отвела глаза, уставившись в медную заклёпку на стене. Лёгкий, предательский румянец выступил на скулах. – Я могу спать на полу. Или… голос дрогнул снова ломаясь предательски… - Там коврик…

Внезапно он шагнул к ней, очень быстро, и рука его поднялась, не больно, но ощутимо треснула её по загривку.

– Вот ещё… – сказал он тихо, почти нежно. – На полу спят собаки. А ты человек. Сэцуне, я кому справку выписывал?

Илларий смотрел на неё. Молча. Потом его лицо, обычно такое усталое и замкнутое, смягчилось.

Сэцуне тоже посмотрела на него. Дёрнула хвостом, проговорила упрямо, хоть и охнув сама про себя:

– Хорошо... Поняла. В смысле, насчёт коврика поняла. А насчёт... Ну... Насчёт каюты говорить буду.

Она замотала головой, фыркнула. И подняла глаза. Улыбнулась. У Иллария в глазах тоже вдруг появилась та самая, редкая, чуть кривая улыбка, от которой звездой вспыхнули морщины у глаз.

Он вздохнул, тихо потряс головой. Поднял руки - обе, словно сдаваясь.

– Ты права, Сэцуне, пошли. В самом деле, отдохнём, посидим спокойно.

Он сделал шаг вперёд, и она, всё ещё не поднимая глаз, развернулась и пошла рядом. Не впереди, как вела, а рядом. Шли молча. Звук их шагов – её лёгких, почти неслышных, и его тяжёлых, размеренных – отдавался эхом в металлическом коридоре.

2.3 Полет. Каюта

Каюта, казавшаяся такой большой и холодной недавно, оказалась маленькой и неожиданно теплой для них двоих. Деревянные стенные панели, к удивлению Сэцуне, оказались откидными, за ними нашлась куча полезных вещей, вроде крана с водой, чайника и пузатых стаканов в витой железной оправе. В рюкзаке у профессора оказалась банка какой-то невиданной прежде Сэцуне травы — в сушеном виде она пахла мягко и вкусно, в заваренном, да под банку сгущенки вприкуску, пилась хорошо.

Профессор вытянулся в кресле, хрустнувшем под ним, протянул ноги, улыбнулся с видимым наслаждением. Сэцуне, мурыкнув совсем не по-волчьи, села на кровать, скрестив ноги, улыбаясь, придвинулась ближе к нему. Дымился, исходил паром чайник, плескался в стаканах черный тягучий чай. Разговор тек лениво, окольными путями под хруст баранок: О древних руинах и новых городах старой Терры, утащенных с армии привычках огров, о том, как Дилан, оказывается, боится высоты, о глупом граффити на борту «Аметиста». Хрустели баранки, на обзорном экране — сверкала, схлопываясь в точку уже далекая звезда Магн-прайм. Было легко. Непривычно легко.

И тогда, набравшись храбрости, подпитанной этим мимолетным — может быть, но таким уютным сейчас покоем, Сэцуне спросила. Голос её прозвучал тише, чем она хотела, но отчетливо.

— Профессор… вот вы говорите, человек, человек. А какой на самом деле процент? По тому тесту, Бокия-Менгеле.

Он не удивился. Поднял на неё взгляд, отложил ложку. Улыбнулся. Тихо так, улыбка вышла усталой и хитрой одновременно.

— Вот ещё. Не мерил и не собираюсь, — сказал он мягко, но твёрдо, глаза его сверкнули, на мгновение отразив звездный, с экрана льющийся свет. — Потому что когда я ещё в первый раз связался с ограми, сразу, как им из армии пришлось ноги уносить. Я тогда полез искать информацию всюду, где только смог. Официальные протоколы, исследования, имена авторов и шифры научных работ.

Он помолчал мгновенье, отхлебнул чаю. Стекло мелодично прозвенело в его руках.

— Так вот. Никакой профессор Глеб Бокия в Оффелианском государственном университете никогда не числился. Равно как и глубокоуважаемый господин Йозеф Менгеле никогда не состоял в членах Академии Наук Большого Рассеяния. Не было их никогда, не проходят ни по одной академической базе. Судя по стилю, работу писал один человек, судя по особенностям оформления — где-то на Новой Терре. Работа под псевдонимом… Такое допускается в научной среде. Но в данном случае псевдонимы подобрали уж очень характерно. Явно специально и так, чтобы в саму работу, в её добросовестность, никто и никогда не поверил.

Сэцуне замерла. Ложка выскользнула у неё из пальцев, глухо звякнув о край. В голове, только что убаюканной теплом и покоем, что-то с треском ломалось.

— А… что с псевдонимами не так? — прошептала она.

Илларий посмотрел в сторону экрана, где медленно и величаво плыли звезды в тёмной космической мгле. Он замер на миг, его профиль в тусклом свете казался вырезанным из старого, потрескавшегося камня. Потом губы его дёрнулись, он медленно проговорил в ответ:

— Для них взяли имена двух реальных хмырей. Очень давних, последних лет докосмической эры старой Земли. Один из них…

Он замер снова на миг.

— Один был изменник, другой — убийца. Увы, для большинства это оказался слишком тонкий намёк.

Корвет качнулся, звезды на экране сделались ярче, окрасились алым и голубым. Их узор сдвинулся и поплыл, механический голос где-то далеко произнёс:

«Внимание, пустотные щиты включены. Шестнадцать часов до точки Мандриваля».

— Ну их всех… И вообще, — профессор улыбнулся, смахнул крошки с колен, и в его голосе снова появилась знакомая, шутливая нотка. — Вот у тебя по тому самому тесту справка с печатью есть. У огров тоже есть — и даже не моя, их армейские с самого начала оформили правильно. Не удивительно: если посылаешь человека, — он сделал многозначительную паузу, — «в пасть смерти, на клыки преисподней», то надо его хоть немного уважать. А то он скажет: «Сэр, да, сэр», — он грубовато, но удивительно похоже передразнил гулкий бас Малыша, — козырнет, да и пойдёт в другую сторону… Итак. У огров справка есть. У тебя есть. У меня одного только нету. И кто я теперь?

Он развёл руками, улыбнулся, изображая вопрос. В его глазах — снова — пробежали веселые, любопытные искорки.

Сэцуне подняла голову, посмотрела внимательно на него. Зафырчала — внезапно, вышел волчий, довольный звук.

Улыбка тронула её губы — сперва неуверенно, потом шире и шире. И она ответила. Не задумываясь, почти выпалила, подхватив его игривый тон:

— Не-а, знаю. Волк, наверное?

И тут же, стоило словам слететь с языка — воображение развернулось, подсунув картинку. Не профессор в поношенном свитере. Волк. Суровый, лохматый, седой от шрамов и пыли дорог — тяжелый на лапу зверь с холодными и умными человеческими глазами. Вожак. Волчья сущность зарычала, приветствуя его. Завиляла хвостом. Сэцуне замерла, слегка смущённая собственной дерзостью. Румянец стал гуще, разлился волной по щекам.

Илларий тоже замер, его брови дернулись, поползли вверх. Потом он тихо, хрипловато рассмеялся. Звук был тёплым, немного удивлённым.

— Серый и страшный волк, Акелла, вожак стаи… Ладно, волчица и… волк, — он произнёс это с лёгкой, почти невесомой иронией, но без насмешки, — как говорит железка — до точки Мандриваля ещё шестнадцать часов, там переход, и в варп лучше входить выспатым и на сытый желудок.

Он потянулся, убрал в мойку стаканы, встал с кресла: за очередной панелью нашлась сдвижная дверь, а за ней — санитарная камера с душем.

Корабль качнуло — плавно, Аметист повел бортом, будто взбираясь на неведомую крутую волну. Протяжно и долго заскрипела опорная балка, картинка на обзорном экране дрогнула, пошла радужной рябью помех. В углу экрана вспыхнула яркая точка, развернулась на глазах в облако — лохматое, всех цветов мира разом. Корвет разворачивался на нее носом и энергии нереальности струились и били его в скулу, заставляя защитное поле вспыхивать и переливаться. На мгновение — Сэцуне вздрогнула, ей показалось что там, среди радужных вспышек — лицо. Нечеловеческое, просто туманный морок, глаза вертелись, будто искали ее. Илларий нахмурился, потом потянулся и выключил обзорный экран. Потрепал ее по плечу.

— Хватит, давай зубы чистить и спать…

Сказал и зевнул во весь рот для убедительности. Душевно так, Сэцуне тоже сразу спать захотелось.

— Хорошо… — согласилась она, потом ойкнула, сообразив очевидное… По щекам хлестнуло алым, волнение липкой дрожью прокатилось по голове. Кровать-то, в смысле койка, в каюте единственная. — А как…

— Как, как… Спокойно, на подушке, укрывшись одеялом по самый нос. И хвостом. Флотские немного, но экономят на отоплении… А в остальном, — он усмехнулся, сказал, пытаясь держать голос жёстким, — ты человек, женщина, ещё раз заикнешься про коврик — надеру уши.

Улыбнулся ей снова, морщины звёздочкой вспыхнули вокруг его глаз. Тёплой такой. Сел, откинувшись, и кресло под ним заскрипело.

— А я и в кресле, привычный уже. Бывает хуже.

Сказал. Как и тогда, отвернулся, поворотив к ней затылок и жилистую, в узлах мускулов шею.

Сэцуне… Вначале она даже послушно легла. Обернулась хвостом, подогнула одеяло, Повернулась на подушке раз и другой. Закрыла было глаза, но потом вновь открыла.

Она наблюдала, как он устроился в кресле, вытянув перед собой длинные ноги, прислонив голову к деревянной панели. Волосы вздыбились… Синяя жилка мерно билась на шее его. Волнение пробежало по телу, словно колючей и острая волной. Забился, пошел метаться из стороны в сторону хвост. Жаркое, отчасти стыдное чувство вины — оно поднялось и пошло грызло её изнутри, острее воспоминаний о визите Молинтора или поместье.

— Профессор, извините… Но… Но вы тоже человек. А кресло — тот же коврик. Ложитесь, пожалуйста, — наконец сказала она. Голос был тихим, но в нём внезапно появилась та самые волчьи, рычащие нотки. Сталь, что звучала, когда она командовала у плиты, — пожалуйста, профессор. Это… Это неправильно.

Она села и потянулась к нему, её движения были резкими, целенаправленными. Не дав ему возможности возразить или отшутиться, она схватила его за запястье. Рука была твёрдой, жилистой, с шершавой кожей. Она попыталась поднять его.

— Пойдем. Мы можем… — она глотнула воздух, форсируя слова сквозь внезапно перехваченное горло, — мы можем спать в одной кровати. Она достаточно большая для нас двоих.

Илларий не сопротивлялся её захвату, но и не поддался. Он просто смотрел на неё снизу вверх, и в его усталых глазах плясали смешанные тени: удивление, усталая нежность и та самая вечная ирония.

Он позволил ей подтянуть себя, поднялся. Его запах волною ударил в нос — волчья сущность заурчала довольно, зажмурилась и попробовала хвостом завилять. «Неприлично» — сказала Сэцуне ей. Волчица вполне по-человечески назвала ее дурой.

— Ладно, — сказал он наконец. На выдохе, коротко улыбнувшись. — Как рыцари в седой древности. Положив меч между друг друга.

Она фыркнула, вышел неожиданный короткий звук, и тотчас же смутилась.

— Меча нет, — продолжил он, и его губы дрогнули. — Можно, конечно, попросить у Грогга лопату.

— Шучу, — быстро добавил он, и его голос стал мягче, почти что певучим. — Ложись. И ничего не бойся.

Даже абсурдная идея с лопатой не помогла — на слове «бойся» по щекам Сэцуне разлился жаркий румянец. Мысль о том, что она будет так близко к нему, заставила сердце забиться, застучать дико и глухо об ребра. Она на мгновение замерла, уши нервно задёргались, улавливая каждый его вздох.

— Я не боюсь, — пробормотала она, но в голосе не было привычной резкости, только сдавленная нежность. Она заползла обратно, под одеяло, движения её были медленными и осторожными. Матрас мягко подался под ней — роскошь, к которой она всё ещё не привыкла.

Она легла на бок, отвернувшись к стене, выпрямив спину в струнку. Хвост защитным кольцом обвился вокруг её ног. И она почувствовала — не услышала, а именно почувствовала кожей — как он лёг рядом. Между ними оставался сантиметр скатанного одеяла, тепло его тела просачивалось сквозь него, заставляя волосы на хвосте вставать дыбом. В каюте стало тихо. Только далёкий, вечный гул двигателей и редкие, приглушенные удары, звуки музыки из грузового отсека. Джа и Дилан не унимались ещё. Механический голос где-то внизу гудел, орал время до перехода.

— Я… Я никогда… — начала она, но слова потерялись где-то в горле, превратившись в смутный шёпот.

— Спи давай, — тихо сказал он за её спиной.

Она почувствовала, как одеяло натянулось, как его рука, тяжёлая и тёплая, поправила край у её плеча. Потом движение прекратилось. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким, медленным. Он заснул. Действительно заснул.

Сэцуне долго лежала, не шевелясь, заклепки с пололка смотрели на нее пустыми, немигающими глазами. Потом осторожно, на миллиметр, повернула голову.

Профессор давно заснул, тусклый свет выключенного экрана плыл по его лицу, цепляясь за острые скулы и морщины у век. И оно преобразилось. Все морщины, все следы усталости и циничной иронии — разгладились. Лицо стало проще, моложе. Почти… беззащитным. Спящим ребёнком — волчица фыркнула, заботливо накрыла его хвостом. Илларий улыбнулся — наверное, видел что-то хорошее, там во сне. Сэцуне повернулась боком к нему, прижалась к плечу и заснула.

2.4 Полет. Свидание

Сон к Сэцуне пришёл липкий, холодный, какой-то бесформенный, как снежная каша, растаявшая по весне. Тёплая и шелестящая трава обернулась холодной сталью под лапами. Вместо запаха леса — едкая гарь пожара, и вентилятор, хлопая крыльями, погнал в ноздри душную, сладковатую вонь. Она бежала по бесконечному гулкому коридору, и липкий пси-иней гнался за нею, плыл неотступно, мешаясь с запахом дешёвого и противного табака. Цепь на шее натянулась, потянула назад, впиваясь в горло, стены надвинулись, сходясь в крышку над головой. В конце туннеля засветилось, переливаясь розовым фальшивым мерцанием, окно с видом на чужую, пыльную луну.

Она хотела по волчьи завыть на неё, но чей-то равнодушный голос во сне сказал ей, что это неприлично.

Внезапно пришло тепло, а голос забулькал, осёкся вдруг, растаял и ушел в никуда чёрным грибовидным облаком. Тепло обняло, твёрдое, надёжное, живое. Оно легло на её плечо сквозь тонкое одеяло и холод испугался его и сбежал. Острый запах защекотал нос, ласково потрепав по ушам. Не сонный морок уже, дух ясный и настоящий: старый табак, металл, кисловатая терпкая степная трава и что-то неуловимое, плотное, к которому захотелось прижаться и крепко-крепко уснуть. И только потом затрепетал голос в ушах. Ласковые слова, очень близко, в самом костяке мира.

«…всегда навевает кошмары…»

Сознание уцепилось за этот якорь и всплыло из глубины.

Сэцуне открыла глаза. Не сразу, ресницы слиплись и веки налились, отказываясь размыкаться сперва. Сморгнула раз и другой, вначале увидела только серый, рифлёный потолок, потом смятое одеяло и руку на своём плече — тяжелую, с выступающими суставами и тонкой сеткой шрамов на сгибе запястья.

Она замерла, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Дыхание его было ровным и глубоким, грудь под её щекой мягко поднималась и опускалась. «В отсеках — осмотреться, повторяю, в отсеках — осмотреться. Внимание, переход. Всему экипажу…» — проскрежетал механический голос где-то внизу. чуть слышно щелкнул, загоревшись, экран. Потоки энергий плыли лилово-багровой, нереальной волной, их свет колебался плыл по стенам, окрашивая его лоб и скулы вечно плывущей, меняющей тона радугой.

Он уже не спал. Она почувствовала это по лёгкому изменению ритма его дыхания, по напряжению мышцы под её щекой. Его рука осторожно приподнялась с её плеча.

— Похоже, мы проспали переход в варп, — произнёс он, и голос его был хрипловатым от сна, но совершенно ясным. — Он всегда навевает кошмары. Несварение реальности, что ли…

Он приподнялся на локте, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на неё. В багровом мерцании его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева, только глаза ловили мерцающие, дрожащие отсветы нереальности. Разноцветное марево на экране истончилось и лопнуло, сменившись космической чернотой. Звезды загорелись на ней.

— И… извини, — добавил он неожиданно, совсем тихо.

Сэцуне медленно перевернулась и улыбнулась ему. Голова закружилась на секунду — от остатков сна, от странности пробуждения. «Извини». За что? За прогнанный кошмар или то, что разбудили внезапно?

— За что? — прошептала она, провела ладонью по мокрым глазам, сморгнула недоуменно.

Он помолчал, улыбнулся — шрам дёрнулся, морщины искрой проплыли в уголках глаз. Проговорил, глядя куда-то поверх её головы, на плывущие по потолку тени:

— Помнишь, когда подписывала договор, спросила: «За что надо сразу когтем по морде»?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Помнила. Тогда это был вопрос из другого мира тогда, из кожи запуганного зверя.

Он криво усмехнулся опять, посмотрел на собственную руку:

— Вот именно за это. Обещал же. Так что вот тебе и ответ. Наглядный. — Он произнёс это без пафоса, сухо, как лекцию.

Она глубоко вдохнула, втянула воздух в себя. Спертый воздух пах им, кораблём, терпким электрическим духом силовых полей, включённых на полную мощность. Сэцуне сморгнула раз и другой. Потом тихо, но очень чётко сказала:

— Спасибо, профессор. Кажется… поняла.

Он приподнял бровь, ожидая продолжения. Возможно, испуга или в самом деле ожидал удара когтем да по лицу.

— Но не буду, — закончила она, голос предательски дрогнул.

Попробовала улыбнуться, и он улыбнулся в ответ. Протерла глаза, зевнула совсем по-детски.

— Профессор, а у вас ещё осталась та трава? Вкусная…

— Чай? Конечно, осталась, — ответил он, улыбнулся, потянувшись за чашкой.

— Вроде, как даже сгущёнка еще есть… И баранки.

— А что это? — спросила было она, но тут из вещмешка долетел их запах — такой, что Сэцуне улыбнулась вдруг, а волчий хвост поднялся и завилял в воздухе.

«Чай» был тягучий, чёрный и очень сладкий, Сэцуне пила его залпом, хрустела баранками, улыбаясь и порой тихо, по волчьи, тявкая, надеясь, что профессор не слышит. Слышал на самом деле или нет — не поймёшь, он сидел напротив, опираясь локтями на край стола. Щурил глаза, смотрел то на нее, то сквозь, на буйство нематериальных цветов на экране. Звездный свет полосами ложился ему на лицо, плыл, придавая ему порой то — из сна — детское и мечтательное выражение.

— И, кстати, — сказал он вдруг и его голос прозвучал тише, почти задумчиво, — ты очень красивая, когда вот так увлекаешься.

Он улыбался. Сказал это вроде бы серьёзно, но в уголках глаз пряталась та самая, вечно насмешливая искорка. Сделал небольшую паузу, улыбнулся, давая словам осесть. И, прежде чем они растворились в тихом гуле систем корабля — добавил:

— Так что вы делаете сегодня вечером, прекрасная мадемуазель?

От этих слов всё тело Сэцуне напряглось, как пружина. Простая фраза с маху ударила в ребра, будя тени из прошлых дней, непрошенные воспоминания накатились, вызвав короткий, болезненный спазм. Она вскочила — брошенная чашка прозвенела, покатившись по столу. Голубые глаза расширились, свирепо вспыхнули, затем мгновенно сузились до двух ледяных щелей. Уши прижались к голове так, что заныли хрящи. Волчий хвост изогнулся в дугу, встал дыбом.

— Я же… не называй меня так! — прорычала она, голос сорвался вдруг, стал низким, не по-волчьи тонким и жалобным. Одеяло сползло с её плеч, когда она резко выпрямилась, кулаки впились в край матраса. — И я не «красивая». Я — девушка-зверь. Волчица. А не какой… Кто-то, заслуживающий комплиментов.

Но предательский румянец, разлившийся по щекам и шее, кричал обратное. Она шарахнулась, забытая чашка прозвенела, падая со стола. Движения были резкими, угловатыми, будто она пыталась убежать от собственной кожи.

Илларий наблюдал за этой бурей, не меняя выражения. Только вздохнул, потер переносицу.

— Вообще-то это ухаживание было, — констатировал он с лёгкой, усталой усмешкой. — Довольно грубое, надо признать. Сестра на такое обычно отвечает фразой «Бью морды. Иногда спрашивающим». Потому, наверное, и не замужем до сих пор. Ладно, жаль. Корабль на развлечения небогат…, но на астрономическую галерею взглянуть, определённо, стоит. И, пока далеко до вечера… Один серьёзный вопрос. Читать умеешь?

Сэцуне замерла на полшаге. Слово «ухаживание» повисло в воздухе, странное, чуждое, вызывшее волну шока где-то глубоко в груди. Она попыталась подавить его. Хвост неуверенно дёрнулся, забился и прижался к ногам. Она медленно повернулась к нему лицом. В её взгляде мешалось странное, тревожащее грудь замешательство.

— Ухаживание? — повторила она, и слово на её языке звучало деревянно, нелепо.

Она изучала его лицо, искала насмешку, издёвку, расчёт. Видела лишь усталую искренность и ту самую, вечно присутствующую кривую усмешку, которая, кажется, была просто частью его лица. Часть её хотела фыркнуть, отмахнуться. Другая — маленькая, предательская, спрятанная под рёбрами — ёкнула и замерла в ожидании. Встряхнулась, прогоняя морок, загнала подальше зыбкую и неверную мысль. Проговорила:

— Не знаю, это что-то не из моего словаря. А читать… Читать я… немного умею, — призналась она, голос опустился до сдавленного бормотания. Она шарахнулась, скрестив руки на груди. — Прошлые… не хочу их по имени называть… Научили нескольким основным словам. Достаточно, чтобы читать вывески, приказы и инвентарные списки.

— Зараза, — пробормотал Илларий скорее про себя. — Ладно, поправим.

Он порылся в планшете, отложил его, потянулся к стопке вещей в углу. Извлёк несколько книг — современных, с гибкими экранами. А потом еще один том. Древний, истёртый и растрепанный по краям, в потрёпанном кожаном переплёте, с пожелтевшими, толстыми страницами. Крупный шрифт. На обложке, почти стёршиеся, но ещё угадывались контуры: рыцарь с копьём, дракон, башня с узким окном и острой крышей.

Он протянул его Сэцуне.

— Держи. Тебе. Для разгона чтения от «немного умею» до «хорошо» пойдёт. А потом ещё подберём.

Он улыбался. Тихо, как-то по-домашнему, без обычной иронии.

— Страницы только не мни. Она мне в детстве… нравилась.

Глаза Сэцуне расширились. Пальцы, прежде чем она успела подумать, потянулись и приняли книгу. Она была тяжёлой, ещё тёплой от его рук. Кожа переплёта была гладкой от множества прикосновений, шершавой по краям. Она чувствовала каждую вмятину, каждый потёртый угол. Сердце в груди замерло, пропустив удар.

— Я… я не могу это взять, — прошептала она, делая слабую попытку вернуть книгу, но пальцы её только сжали переплёт крепче. Мысль о том, что он держал её в детстве, что эти страницы видели его, маленького, делала предмет больше, чем просто ценным. — Она твоя. Она важна для тебя.

Её уши дёрнулись, когда она скользнула взглядом по выцветшим картинкам. Любопытство и какая-то давно забытая, детская тоска смешались в горле комом. У неё никогда не было своих книг. Только вечные списки «что сделать» и мануалы. И уж тем более таких — с историей, с душой.

— Зачем ты это делаешь? — вырвалось у неё едва слышным, надтреснутым шёпотом. — Почему ты так…

— Не «почему», а «зачем», — перебил он, нахмурившись, и стало видно, что сам не хочет копаться в мотивах. — Затем, чтобы никто об этом не спрашивал. Затем, что неграмотного сотрудника толку мало. Огры и то умеют, тебе тем более стыдно не уметь. Ладно, извини.

Он махнул рукой, отгоняя сентиментальность, как надоедливую муху, и его лицо снова приняло привычное, деловое выражение.

— Свари себе еще чаю, пожалуйста, успокойся. И пошли. Скоро наш дружный коллектив вспомнит про обед, который по расписанию.

И вышел, оставив её наедине со своими мыслями. Громкими, оглушительно стучащими по вискам мыслями.

Обед для команды она приготовила на автомате, руки сами знали движения, сковородки с кастрюлями — порядок и мясо с картошкой — время, когда надо мыться, чиститься и нырять в котел. Огры опять шумно гремели тарелками, опять хвалили, снова громко и гордость за проделанную работу снова заставила нос задраться на миг. С хвостом вместе, когда даже обычно отстранённый Дилан кивнул с неожиданным уважением. Профессор весь день пропадал по делам. Молинтор не появлялся.

А потом она вернулась в каюту и крепко заперла дверь. Запрыгнула с ногами на койку, села, подстелив под голову хвост. Открыла старый кожаный переплёт.

И провалилась.

Это была старинная книга. Для детей. Истории о древних городах, о героях, о чудесах, давно канувших в лету. Сэцуне устроилась на койке, скрестив ноги, и погрузилась в чтение. Сначала медленно, спотыкаясь о незнакомые слова, хмурясь и скаля клыки от усилия. Потом — быстрее. Простой язык и яркие, наивные картинки затягивали её, как водоворот.

Она читала о великих битвах и павших царствах. О людях, копавших каналы и людях, строивших волшебные висячие сады из семи чудес. И дошла до истории о царице древнего, могущественного царства. О городе, чьи стены были окрашены в цвет её глаз. О её садах, о её могуществе.

Мягкая, неуверенная улыбка тронула её губы. Рука сама потянулась к волосам, к холодному металлу острой золотой шпильки, вплетённой в белую прядь. Средневавилонское царство. Та самая шпилька, что лежала теперь в её волосах, была ровесницей этих историй. Казалось, древняя царица повернулась к ней, слегка подмигнула Сэцуне с хрупкой страницы.

«Внимание, обратный переход через…» — снова, проскрипел механический голос где-то в глубине корабля. Потом, уже живым голосом — хриплое: «По местам стоять». Окно-экран в каюте померк, потом зажегся опять, вспыхнул, затянулся яркой радужной вспышкой.

Она сидела и читала, прижимая книгу к груди, даже не заметила, как корабль вздрогнул, заскрипел гулко от носа и до кормы, а на экране радужная пелена порвалась, лопнула, сменившись уютной чернотой космоса. Звезды высыпали на ней. Просто звёзды. Сэцуне улыбнулась им вдруг. Впервые за долгое время — возможно, впервые в жизни — её не гнали вперёд ни боль, ни страх. Вперёд её вело тихое, робкое, новое чувство. Интерес. И надежда.

Вечером в дверь постучали. Аккуратно, но твёрдо. Сэцуне вздрогнула, оторвавшись от страницы, где царица как раз отдавала приказ о строительстве новых садов. Сердце ёкнуло, узнав ритм. Она быстро закрыла книгу, бережно положила её на прикроватный столик, разгладила ладонями складки на своём любимом и единственном свитере.

— Входите, — откашлявшись, проговорила она, вспомнив — для уверенности, опять ту красивую средневавилонскую даму с книжной картинки.

Дверь открылась. На пороге стоял Илларий. Уже не профессор Гор с планшетом и озабоченным взглядом, а просто Илларий — в том же поношенном свитере, руки в карманах, и с той самой, чуть кривой, размывающей усталость улыбкой.

— Привет. Пошли, приглашение в силе.

Сердце Сэцуне замерло, потом забилось чаще, отзываясь не на команду уже, а на тихую, тёплую интонацию его голоса. Она кивнула, не в силах вымолвить что-то связное, и последовала за ним.

Коридоры «Аметиста» в вечерних дежурных огнях казались тихими и уютными улочками, ритмичный грохот механизмов звучал музыкой в ушах. Она шла чуть ближе к нему, чем обычно, почти наступая на пятки, волчица фыркала и довольно жмурилась у нее внутри, ловя запах книг, пыли и старой кожи. Её хвост мягко покачивался в такт шагам, ноги стучали, то взяли в мягком и пушистом ковре, то выбивая нервный ритм по ребристой, полированной стали.

— Я… я читала книгу, — наконец выдавила она, пытаясь заполнить такую мягкую и приятную для ушей тишину. — Это… удивительно. Я никогда не знала, что истории могут быть такими. Что у мира было такое… лицо. Раньше.

Она посмотрела на него, и в её синих глазах, обычно таких острых и настороженных, горел неприкрытый, почти детский восторг. Холодная скорлупа треснула, обнажив живой, жадный до мира ум.

Илларий взглянул на неё, и в его свинцовых глазах вспыхнул тот самый огонёк — не иронии, а чистой, неподдельной гордости. Как у учителя, увидевшего, как у ученика загорается искра понимания.

— Это интересно, правда? — сказал он тише. — Большой мир. И мы никогда не узнаем до конца, насколько он велик. И насколько… чудесен, несмотря ни на что.

Они миновали последний шлюз, и дверь на астрономическую палубу бесшумно отъехала, отворившись перед ними.

У Сэцуне перехватило дыхание.

Палуба была не простым залом с иллюминаторами. Это была стеклянная капсула, выступающая над рубкой и броневым корпусом. Был виден нос корабля, острая балка, увенчанная геральдическим орлом — парящей птицей Магн-прайма. Он сидел нахохлившись, сложив крылья и звезды парили над ним. Круглые стены, высокий изогнутый потолок — всё было сделано из прозрачного, слегка затемнённого бронированного кварца. И за ним…

За ним была бесконечность.

Бескрайняя, густая и плотная чернота, усыпанная ярким сиянием миллиардов солнц. Полосы туманностей раскинули свои сиреневые и изумрудные крылья, они крутились, сияя — как у Иллария в книжке, два ангела на острие иглы. Спиральные рукава далёкой галактики закручивались в немыслимом, божественном танце. Как на фото из учебника, но там оно было плоской и мёртвой карточкой. А это… Это было живое. Дышащее тишиной, холодом и невероятной, ослепляющей красотой.

— Это… — начала она и замолчала. Слова пропали, встав в горле комком. Она сделала шаг вперёд, к самому стеклу, и подняла руку, кончики пальцев почти касались холодной поверхности. Её отражение — бледное лицо, широкие глаза, прижатые уши — накладывалось на сияющую спираль далёкого звёздного острова. — Это как сон…

— Галактика наша велика и обильна, — тихо процитировал Илларий, стоя рядом.

Он не смотрел на звёзды. Он смотрел на неё. На её лицо, озарённое отблесками далёких солнц. Потом, осторожно, почти нерешительно, он взял её под руку выше локтя. Просто, как бы помогая ей стоять перед лицом звездной бездны.

Сэцуне вздрогнула. Прикосновение прошло по коже электрическим разрядом, мягкой волной тепла. Хвост поднялся и завилял, погладив его по руке. Просто так. Она улыбнулась и посмотрела на звезды опять. Бесконечность манила, а не пугала.

— Смотри, — прошептала она, указывая свободной рукой на скопление молодых звёзд, мерцавших нежным розоватым светом в коконе тёмной пыли. — Это… Смотри, вон будто конь скачет. А это… Это как роза. Цветок, проросший из света и тьмы.

Она смутилась, почувствовав, как горячая волна заливает щёки. Глупость, конечно, но…

Но Илларий не засмеялся. Вполне серьёзно кивнул, чуть улыбнулся.

— Вообще-то скопление сто семнадцать дробь пятьдесят, но те кто летают, а не учет ведут — у тех она действительно, роза звездная. А вон три пальца ниже, видишь — маленькая такая звезда? Старая Терра.

Ой… Сэцуне кивнула, на мгновение заложив уши — считать звезды пальцами было непривычно и дико, а глазами она желтую звездочку не нашла — родина человечества затерялась, скрылась от нее в ярких переливах туманности. Как дама под вуалью из книжки. Повернулась, показала пальцем на другую звезду, большую и лохматую как ее хвост. Она висела прямо по курсу, почти точно — в клюве орла. Как будто Аметист клюнуть ее собирался.

Спросила:

— Это Калат?

— Нет. Калат вон там, в стороне. Теченья варпа отнесли нас от курса.

Сэцуне напрягла глаза, пригляделась - и точно, в этот раз нашла взглядом белую, сверкающую как льдинка звезду. Как половинка спирали - над ним вился яркий, переливающийся радугой облачный серп.

Палец Сецуне скользнул на него. Илларий нахмурился, качнулся на каблуках. Бросил коротко:

— АэлвиАлаРедан. На человеческом - вурдалачьи звезды... Хорошо, что они не рядом, совсем. Эххх

Вселенная наша велика и обильна, — повторил он уже шёпотом, больше для себя. — Жаль, что порядка в ней… маловато.

Тишину, наполненную только их дыханием и гулом корабля, разрезал новый, чужеродный звук. Чёткий, отмеренный звук шагов по полированному полу. Холодный, липкий отзвук пси-сил. Снежинки, танцуя, вылетели из-за темных колонн.

За ними вышел Молинтор.

2.5 Полет. Статуи

Он был, как всегда, безупречен. Тёмный, идеально сидящий костюм, холодное, выточенное лицо. Серебряная печатка на пальце слабо блеснула, поймав отражение далёкой звезды. Он шёл неспешно, его шаги звенели мерно по полу, и струя леденящего ветра поднялась, хлестнув её по ногам.

— Простите, профессор, — его бархатный, бесцветный голос был вежлив, как всегда. — Не хотел беспокоить вас и вашу… хвостатую леди.

При звуке бархатного, но такого холодного голоса всё тело Сэцуне сжалась и волосы встали дыбом на загривке. Из горла вырвалось низкое, непрерывное рычание, которое она не могла сдержать. Звёздное очарование было разбито вдребезги, сменившись знакомой волной леденящего страха и слепой ярости. Она инстинктивно шагнула ближе к Илларию, почти прижавшись спиной к его плечу, инстинктивно ища защиты от этого холода.

— Не называй меня так, — прошипела она, и её голос был хриплым от напряжения.

Синие глаза, только что отражавшие галактики, теперь сверкали чистым, звериным неприятием.

Илларий сделал полшага вперёд, его плечо окончательно закрыло её от прямого взгляда Молинтора. Холодный ветер ударился об него и разбился.

— Господин Молинтор, — сказал профессор, и его голос был ровным, лишённым обычной усталой иронии. — Вспомним о вежливости.

Молинтор поднял руки в жесте, который должен был означать мир, но выглядел как насмешливая капитуляция.

— Не нужно скалиться. Я вам не враг. Ни вам, профессор, ни вашей, — он запнулся на миг, и в его холодных глазах мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего усмешку, — прекрасной и весьма пушистой спутнице. Вы оба любите загадки. Я — тоже. А наша экспедиция как раз и затеяна ради величайшей из них.

Усмешка, скрытая в тоне, заставила шерсть на спине Сэцуне взъерошиться. Когти непроизвольно выдвинулись, царапнув её же ладони. Воздух вокруг её пальцев действительно похолодел, на ближайшей к ней панели управления выступил лёгкий, узорчатый иней.

— Я не игрушка для ваших шуток, — выдохнула она, но уже тише.

Присутствие Иллария, его неподвижная спина перед ней действовали как громоотвод, частично принимая на себя удар её ярости. Она заставила себя дышать глубже, втягивая воздух, пахнущий озоном и пылью от ковра на полу. Но слова Молинтора о загадке зацепили что-то глубоко внутри, пробудив то самое проклятое любопытство, которое уже разожгла старая книга.

— Какие загадки? — спросила она всё ещё из-за плеча Иллария. Голос звучал резко, но в нём уже была не только враждебность, а настороженный интерес. — И какое это имеет отношение… к нам?

— Давайте будем откровенны, — Молинтор не обратил внимания на её тон. Его палец с серебряной печаткой коснулся воздуха, и между ними развернулась голограмма — сложная, многослойная карта данных. В центре — изображение планеты Калат. Яркая, сине-зелёная, с двумя солнцами. — Динамично развивающаяся культура. Яркая. На пороге космической эры. И вымершая за одно поколение. Обратите внимание, профессор, на результаты спектрального анализа грунтов в районе, который мои сканеры идентифицировали как… космопорт. Примитивный, но космопорт.

Илларий, забыв на мгновение о Сэцуне за спиной, сделал шаг к голограмме. Его взгляд стал острым, профессионально-жадным. Он пробежался глазами по колонкам данных, шепча под нос:

— Водород-кислород… гептил… знакомый набор. Химические движки первых дней. Эти, с Калата, до своей луны хотя бы добрались?

— Берите выше, — голос Молинтора приобрел оттенок холодного удовлетворения. Он сменил изображение. Теперь голограмма показала систему из нескольких миров — безжизненные каменные шары, газовые гиганты. И на них, отмеченные маркерами, — огромные, неестественно правильные структуры. Обелиски. Статуи. — Десять световых лет от Калата. Флотская разведка наткнулась на них случайно. Начертание иероглифов. Фигуры. И просто стиль — все это однозначно указывает на калатское происхождение.

Профессор прищурился, вглядываясь в увеличенное изображение одной из статуй. Сэцуне — тоже, вглядываясь из-за его плеча и задрав хвост, дрожащий от любопытства. Гуманоид, высокий и сильный даже на вид, с царственной осанкой и… длинным, мощным хвостом, обвивающим постамент. Он стоял, поставив ногу на край обрыва, широкие плечи бугрились странной силой, от которой хвост Сэцуне невольно задрожал и поник. Высоко поднятая, вытянутая голова — с высокими скулами и треугольным кошачьим носом, но и человеческие черты угадывались в ней. Камера чуть дрогнула, угол сменился, давая более широкий обзор. Тёмный, в безатмосферной планете, на краю обрыва, и — тут Сэцуне зарычала, что-то екнуло, у неё где-то глубоко внутри — казалось, что каменный истукан поставил ногу прямо на звезды.

— «Я, царь земных царей и царь Ассаргадон», — пробормотал Илларий под нос почти машинально.

— Вы понимаете этот язык? — в голосе Молинтора впервые прозвучал неподдельный, живой интерес.

— Нет. Но обычно на таких штуках пишут что-то в этом роде. «Ассаргадон, владыка и царь царей, наступивший ногой на край мира»… Ну, или, если брать примеры из более поздних эпох, — он усмехнулся, мельком глянул на Молинтора, — то: «Здесь был Вася из Люберец». Рядом есть следы посадки? Обломки?

— Нет. В том-то и странность. И на химических движках десять световых лет не преодолеть. Загадка прямо по вашей части, профессор.

— Согласен… — Илларий листал каталог изображений, его пальцы летали по невидимым кнопкам. — А это что?

Он остановился на снимке другой статуи. Та же форма, но изувеченная, разбитая. Кто-то очень постарался, отрубив хвост одному из калатских Ассаргадонов. И внизу, поверх калатских иероглифов… Забавно, там ещё и руны поверх.

— Перевести? — спросил Молинтор, и в его тоне снова появилась та самая, ледяная усмешка.

Илларий фыркнул, усмехнулся в ответ со знакомой Сэцуне грустной и едкой иронией.

— Ну, Молинтор, мы же при даме… Хотя, что уж там. Господа Аэльвы… они же Эльдары, они же предтечи, они же древнейшие, они же канценбоген, они же черти яйцеголовые, да чтоб их мать. Высококультурная раса, древнейшая в галактике, чьи достижения мы надеемся хотя бы осмыслить, куда уж там превзойти… и такая похабщина. Клянусь, пресловутый «Вася из Люберец» и тот выражался поэтичнее, когда Манька обломала его в лучших чувствах.

— Какая Манька? — осекшись, спросил Молинтор и на лице его — к удовольствию Сэцуне — на миг появилось недоуменное, вполне человеческое выражение.

— Да с третьего подъезда, — машинально проговорил профессор, опомнился, махнул рукой, отгоняя непрошенные воспоминания. — Извините, из тех же Люберец, я этот город на свою докторскую копал. В общем, содержание примитивное. Однако порушенная статуя, как ни странно, оказалась информативнее целой. Теперь мы знаем, что калатцы встречались с эльдарами. И явно, как та Манька, обломали их в лучших чувствах. Настолько, что гордые эльдары не поленились изуродовать статую своего врага. Странно — у нас на Земле ассирийцы рубили статуям руки, такфириты — голову, а тут, как видите — хвост. У самих эльдар хвоста нет, что характерно. И еще, тоже обратите внимание — между стандартными, э-э… «любезностями», один бессмысленный набор из десяти символов. По-нашему читается как «Шаай-ла», а по контексту выходит — имя. Калатское. И оно явно дублируется на постаменте. На калатском. Будь таких примеров больше, можно было бы попробовать составить словарь.

Он оторвался от голограммы, посмотрел прямо на Молинтора.

— Еще следы эльдар рядом есть?

— Нет. От Калата до самых Вурдалачьих звезд - весь сектор абсолютно стерилен.

— Хмм… Ну тогда. Вы же псайкер, господин Молинтор. Пси-следы там есть? Отпечатки… сознания?

Молинтор медленно покачал головой. Его лицо, обычно бесстрастное, на миг исказилось чем-то, что могло быть… раздражением? Недоумением? Бессилием?

— Увы. Вы не поймёте, хотя… попробую. Представьте, что на чистый холст вылили все краски вселенной одновременно. Получится не картина, а слепящий, бессмысленный вихрь. Видно только, что сила была приложена безумная, выдающаяся…

Он замер на миг, продолжил, качнувшись, маска бесстрастия треснула на его лице, выражение поплыло, приняв удивившее Сэцуне мечтательное выражение.

— Даже для меня, хоть я и один из сильнейших среди человечества. Целый сектор... Буквально вымело... Десять световых лет, профессор, десять световых лет! Завидую, сказать откровенно. Просто летать не умею даже я. А представьте ту силу, что смогла это сделать. Она вспыхнула, поставила лапу на соседние миры и исчезла, не оставив за собой даже эха.

Молинтор сверкнул глазами — жадно, тень улыбки тронула губы его. Шалые искры скользнули в уголках его глаз, вокруг него снова закружился морозный вихрь пси-сил. Одна снежинка уколола Сэцуне — горячая, как искра костра. Она охнула — и против воли невольно залюбовалась им. Сейчас, охваченный бурей мечты, он был прекрасен.

«Берегись… — провыло по волчьи подсознание где-то внутри, — скорпион может ужалить и змею, но другом все едино не станет».

Профессор иронически усмехнулся, кивнув в ответ. Наступила тяжёлая пауза. Сэцуне, притаившаяся за спиной профессора, перевела дух.

— Согласен, — наконец сказал Илларий, и его голос был тихим, задумчивым, без тени иронии. — Загадка… более чем интересная.

Он отступил от голограммы, которая погасла сама собой. Повернулся, и его взгляд встретился с глазами Сэцуне. В них плавало такая же хищная и мечтательная жажда охотника за истиной, которую она уже начала узнавать.

— А теперь — простите, — сказал он Молинтору уже обычным, деловым тоном.

И, не ожидая ответа, взял Сэцуне за руку — твёрдо, но не грубо — и повёл прочь со стеклянной палубы, обратно в тёплые, тесные, безопасные коридоры корабля, оставляя куратора одного среди холодных звёзд и ещё более холодных тайн.

В голове Сэцуне крутилась карусель образов: холодное лицо Молинтора, пляшущие голограммы, статуя, попирающая звёзды, и чудовищная, необъятная тишина бездны между мирами. И миллион вопросов на языке:

«Что? как? кто такие эти аэльвы? Или эльдары, чертями звать как-то не хочется, пусть будет имя со звуком Р. Как калатцы могли летать к другим мирам без кораблей? зачем им иные миры и кому они поставили статую, попирающую ногами звезды…»

Рука Иллария всё ещё держала её за кисть, и Сэцуне не стремилась высвободиться. Его ладонь была узловатой, шершавой и прочной — якорем, держащем в потоке.

Она не заметила, как дверь их каюты распахнулась, а потом захлопнулась у них за спиной. Потом был мягкий щелчок и знакомое, успокаивающее бульканье чайника.

Илларий снял свой поношенный свитер, бросил его на кресло. Его движения были медленными, усталыми, но — Сэцуне поймала его взгляд — там, звёздочками в уголках глаз, мерцала та же мягкая улыбка. Насмешка или тихая гордость за одну слишком хвостатую и любопытную Сэцуне? Так вроде пока не за что, она пока не дала ничего, кроме вороха глупых вопросов. Она сперва не поняла, осеклась, замолчала на всякий случай.

Илларий усмехнулся опять, продолжил отвечать на её последний вопрос, спокойно, как будто никакой паузы не случилось.

— Нет, волчица, если бы это было так просто — пойти к эльдарам, да взять и спросить — то было бы скучно и не интересно. Да и Молинтору бы мы не понадобились тогда. Беда в том, что эльдары все одно не ответят, а ответят — так соврут, или скажут правду, да мы не поверим. Шёпот провидцев и собственная блажь им дороже и правды, и чести, и совести… Ну их. Работать придётся самим и, в любом случае, это будет куда интереснее. Детективы любишь, волчица? — спросил он, щелкая чайником.

Сэцуне долго пыталась вспомнить — что эти «детективы» такое, потом на всякий случай сказала, что нет. Хорошо, что вода забулькала и пар поднялся, скрывая ее смущение. Профессор улыбнулся снова, бросив рабочую планшетку на стол. Потянулся за чашками, завозился, наливая терпкий, пахучий чай. Тень уюта — тонкий звон стекла и металла, над стеклом закружился уютный пар. Очередной пакет с баранками тепло хрустнул для них, раскрываясь.

— Вот так. Тот же детектив, по сути… Поймали загадку, сложили улики, построили гипотезу и… Дальше, конечно, не совсем детектив, хотя порою мы исхитряемся получить и чистосердечное…

Профессора вновь прервал звон, тихий, но на этот раз неприятный — сталь о сталь, он отставил чашку чуть дальше, чем нужно, и подстаканник задел небрежно брошенный на стол пистолет. Вышел звук долгий, густой — вороненная сталь «артефакта» будто закашлялась.

Профессор заметил, кивнул Сэцуне, убрал древний ствол со стола… Спокойно, без излишней поспешности. Тот лязгнул снова, тихо, по ушам Сэцуне голос железа пробежал шёпотом: «Моё время ещё придёт».

Голос металла был тих. Старый ствол привык говорить последним.

— Профессор, а…

Сэцуне сказала, просто чтобы что-то сказать… Пробормотала что-то, первое что пришло в голову.

— А Молинтор как же? Он нам помешает или поможет своим волшебством?

Илларий ответил не сразу. Раздался тихий скрип кресла, когда он откинулся в нём, потёр переносицу. Потом вздохнул, и голос его прозвучал устало, но чётко, будто он возвращался к давно составленному диагнозу.

— Молинтор — сильный псайкер, один из сильнейших среди человечества. Но в нашем деле непрофессионал. Наверняка думает, что это самое наше дело — встать пораньше, выкопать яму поглубже, найти там артефакт позагадочней… Надеюсь, он уже не пытался так сделать, страшно подумать, сколько всего интересного пропадёт безвозвратно в результате такого кавалерийского броска с бульдозером наперевес. Нет уж, Сэцуне, без волшебства — методичная, планомерная и скучная временами работа. Лопаты, метла, кисточка и твой хвост… — добавил он после паузы. Тихо так.

Волчица зарычала внутри. Сэцуне вздрогнула, сперва не поняв — сошёл ли он с ума или так шутит на полном серьёзе.

Она подняла на него глаза. В её взгляде не было прежней робости или взрывной ярости. Была та самая, хрупкая, но уже окрепшая решимость. Она накрутила прядь белых волос на палец, и её уши мелко подрагивали, будто сканируя эфир.

— А что насчёт моего хвоста? — спросила она прямо. — Это потому что я волчица? Думаешь, мои инстинкты… помогут?

— Ещё нужны твои уши. И нос. И глаза. Разведка понадобится — услышишь то, что другие не услышат, учуешь то, что ничем не пахнет человеку обычному, вроде меня. И ум, острый и не загроможденный старыми теориями. Свежий взгляд всегда полезен. И, — он сделал паузу, и в его усталом голосе проскользнула та самая неуловимая тёплая нотка, — вот, давай потренируемся. Взгляни, скажи, что видишь? — он потянулся, щёлкнув клавишами планшета.

Голограммы замерцали, складываясь в изображение над столом — изображение той статуи, что Молинтор показал им недавно. Тёмный планетоид без атмосферы, над полной звёзд бездной — узкий скальный язык, как постамент. На краю, поставив ногу прямо над звездами, стоял здоровенный то ли человек, то ли кот бесшерстной породы. Треугольник носа, высокий человеческий лоб, взъерошенные усы, круглые глаза с вертикальным зрачком, прямая спина, совсем человеческие, но гипертрофированные узлы мускулов, очень длинный, развевающийся за спиной хвост — черты смешивались, беря поровну того и другого.

Профессор покрутил голограмму туда и сюда, отхлебнул чай, посмотрел, лукаво сощурившись, на Сэцуне.

— Что скажешь? Какие мысли появляются? — спросил он чётко.

Сэцуне охнула — мысленно, замялась, не зная, что и сказать.

— Не знаю… Я… Ну… Я же даже книгу не дочитала пока… И думать мне оно… Какая тут от моих мыслей польза?

Мысленно обозлилась сама на себя. Фраза получилось корявая, как у огров при виде начальства. Профессор постучал пальцами по столу.

— Так, тебе ещё раз уши надрать? Ты человек, человеку вообще думать свойственно. И говорить, если надумается чего путное. Не путное тоже — там разберём, из самых глупых на первый взгляд идей получаются порой самые выдающиеся открытия.

Сэцуне сосредоточилась, присмотрелась — на голограмме внизу была маленькая фигурка человека, чисто чтобы представить масштаб. Мысленно подставила на место фигурки себя, прищурилась, пытаясь посмотреть на статую так, снизу вверх.

Где-то вдалеке, очень глухо, тихо провыла сирена. Свет мигнул, корабль вздрогнул и стены каюты заскрипели, качаясь. Мир на мгновение подернулся радугой. Зрение расплылось, затянуло пеленою на миг, каюта, профессор и чашки чая на узком столе — подернулись серым, утекли за края и растаяли. Зато калатская статуя — надвинулась, стала огромной, занимая весь взор. Вместо мерцающей голограммы — ноздреватый и серый камень, чёрные звезды светили поверх её плеч. Сэцуне судорожно вздохнула — несуществующий воздух забулькал в её лёгких, он был горек и затхл, пах вечностью — или тиной, как сперва показалось. Статуя нависала над головой, когтистая пятипалая лапа висела, словно тянулась, норовя схватить за шкирку. В масштабе — она подавляла. Масса щербатого камня, она впечатывалась в мозги, заставляя человеческую часть опустить глаза и согнуть спину в поклоне.

Слабым эхом — стук печати в мозгу. Волчий, переливчатый вой. Звериная часть пробудилась, рванулась на волю из клетки души, заставила зарычать, ощерить клыки в морду статуи.

— Хрен тебе… Кошак бесхвостый, иди сюда, я те щас покажу — кто кому кланяться должен.

Человеческая часть Сэцуне ещё успела подумать — очень отстранённо и ясно так, мысли в голове вихрились, плыли неспешно и лениво, как облака летом. О том, что волчица что-то путает насчёт «бесхвостый», а лексикона явно у огров понабралась. И вообще…

Статуя сорвалась с места, глухо, по-кошачьи шипя, и человеческие мысли в голове пошли вскачь, забились, исчезая в волчьем, свирепом рёве.

Мгновенье — вот дурацкий каменный истукан отрывается от своего постамента, вот он прыгает, растопырив кошачьи лапы навстречу, вот Сэцуне — не Сэцуне, а страшная беловолосая волчица уже, вот она легко и изящно, пируэтом уходит из-под многотонной громады, вот бьётся в воздухе дурацкий, очень длинный кошачий хвост. Перетягивает своего хозяина вбок, тот падает с грохотом, который Сэцуне не слышит… Только пыль, закрывая звезды, встаёт и каменная голова — подпрыгивая и оглушительно — беззвучно звеня катится под ноги.

«Вот так-то…» — провыла где-то внутри Сэцуне волчица, довольно фыркнула, свернулась калачиком и заснула. Человек — Сэцуне сморгнула раз и другой. Посмотрела под ноги, на маленькую теперь голову каменного кошака. Та сморгнула тоже — раз и другой, на вытесанном грубым железом лице — появилось вдруг странное, человеческое почти выражение.

— Я вырыл для неё море и достал звезды, а она взяла и умерла. Вечность плакала - и смола скрыла лицо ее… Скрыла... все… И вас всех скроет тоже…

Сэцуне передернуло — снова, она прошипела:

— Сгинь. Попади! Ты мёртв, ты лишь артефакт, безмолвный истукан, забытый на безымянной планете.

— Вечность плачет и слезы застывают смолой. Скрыло все, даже память... Но варп знает меня… И тебя… Варп…

Сэцуне вздрогнула вдруг, поняв, как здесь холодно. Везде, кроме… Да точно, тепло обняло её за плечи, потрясло требовательно, потянуло куда-то вверх и назад. Голова рассыпалась в пыль, губы изогнулись, шепнув ещё раз, напоследок:

— Варп…

— Очнись, Сэцуне, мы проспали новый переход варп… Опять — наяву переходить в него порой опасней.

Голос профессора, его руки, мягко и требовательно трясущие её за плечи. Его лицо, живое и озабоченное, уютные стены каюты, чашка чая, дымящаяся на столе. Сэцуне потянулась, сделала глоток и другой, чувствуя, как тает и развеивается без следа липкий, словно протухший холод — эхо видения… Голос профессора:

— Прости, заболтал я тебя. Тут и куда более крепкая психика пошатнется. Давай, ложись спать, волчица. И ничего не бойся, варп-измерение недаром порой зовут морем снов, его касания всегда вызывают мороки. Просто мороки, — повторил он, потом обнял её за плечи, повёл — касание было мягким, живым.

Сэцуне закачалась, склонив голову, поплыв — захотелось раствориться в этом колючем и уютном тепле. Насилу собралась, встряхнула головой, проговорила — тяжёлым, заплетающимся голосом.

— Подождите, профессор… Тут… Я, кажется поняла. Хвост… Он… У этого калатца на статуе… Был бы он как у меня, настоящий — он бы в два раза меньше был. А тут не хвост, а несуразица какая-то.

— Вот именно, молодец, Сэцуне. Можешь же, — проговорил он, улыбаясь ей — теперь уже точно, от гордости, хотя к чему она?

Сэцуне же ничем не помогла, только принесла еще одну загадку.

— Ты принесла вопрос. А вопрос — это уже начало ответа. Ещё один хвост. Ухватясь за который, может быть, сможем вытащить и все остальное. А ты молодец. Спи давай, тебе надо восстановится после такого шока.

Он уложил её, снова накрыл одеялом, как и в прошлый раз — лёг рядом, на этот раз обойдясь без шуток про рыцарский меч и Греггову лопату. Сэцуне потянулась прижаться к нему, но не решилась. Просто лежала с открытыми глазами во тьме, слушала его тихое, щекочущее шею дыхание.

Это было парадоксально, дико, как всегда у него. Но так спокойно и… было по-человечески. Она не заметила, как заснула тоже.

Во сне все опять стало серым, липким и затхлым, как та могила, из которой профессор вытащил свой артефакт. Какая-то изломанная равнина, холмы вдали — волчица снова заворчала внутри нее, завыла, увидев огни на этих темных курганах. Огни надвинулись, плетью ударили по земле. Беззвучно, как и в прошлом кошмарном сне. Сверкнули туманно — на тёмных латах, на изогнутой, тусклой стали клинка. Фигура соткалась из тьмы, блеснула отраженным, быстрым и призрачным цветом. Слишком тонкие руки, слишком вытянутая, даже под глухим шлемом видно — нечеловеческая голова. Эльдары, черти яйцеголовые — ругательство чётко, пусть грубо, но описывало их. Голова и впрямь длинная, вытянутая как яйцо, а забрало шлема сияет, как зеркало. Сэцуне даже увидела свое отражение в нем. Он шагнул к ней, занося меч. Певучий, не по-человечески изломанный голос. Сверкающий меч, делящий пополам черное, липкое небо.

— Круглая голова, длинный хвост. Дважды зверь, недочеловек, даже по меркам своей ублюдочной расы. Ты должна…

— Ничего она тебе не должна!

Голос профессора, удар, заставивший эльдара выронить меч, зашипеть и закрутится на месте. Сэцуне обернулась — увидела профессора, он шёл, подняв руку, прямо на них, по лицу его — сполохами, мерно, под чёткий, убийственный ритм — мелькали злые рыжие вспышки. Клоками, выхватывая то тяжёлый лоб с лиловой, страшно налитой жилой, то каменные скулы, то глаза, узкие, сведенные в прицельную прорезь. Эльдар шарахнулся, закрутился на месте, замер, качаясь — упал…

А Илларий схватил её за плечо, притянул к себе, прошептал, с неожиданной ласковостью погладил за ушком…

Прошептал:

— Тихо, спать давай… Это просто варп, море снов, глупо принимать всерьёз его мороки.

Сон рассеялся, наваждение растаяло, не оставив следа. Призрачные огни на холмах, тёмная фигура эльдара, его тонкий, сверкающий меч. Все сгинуло, сменившись на ласковую, уютную темноту каюты на Аметисте. Илларий заснул снова, он лежал, положив на руки тяжёлую голову и снова — чему-то улыбался во сне. Ласково так. Сэцуне чуть слышно фыркнула — вышел чисто волчий, отрывистый звук. Сдвинула подушку, свернулась в клубок и легла, прижавшись к нему крепко — крепко. Волчий хвост взвился, накрыл их обоих как одеялом. По стенам — чуть слышно — звенела мягко капель. Сизая корка пси-льда таяла, стекала по деревянным панелям.

2.6 Полет. Шашлык

Следующий день начался с простого и незамысловатого:

— Сэцуне, будь любезна, сходи на командную палубу, каюта 76, распишись там под моим именем в ведомости. Получишь накладную, потом возьми Грогга и с ним вместе на склад. Надо кое-что получить, а я тут закопался, прерываться не хочется.

Илларий действительно увлёкся с утра пораньше, сидел носом в планшет, что-то вычисляя и сводя на экране схемы и графики, пока не понятные для Сэцуне. Небрежно наброшенный на плечи свитер, забытая чашка, остывающая на столе, деловитый стук пальцев по клавишам — выглядел Илларий увлечённо, так, что и в самом деле прерывать не хотелось.

Сэцуне торопливо кивнула, накинула свитер, пошла. У двери Илларий окликнул её.

— Бусинку — телефон мой возьми. Извини. И ничему там не удивляйся.

Сэцуне этому удивилась, то есть сделала строго наоборот — за что извиняться-то? Грогг все одно слишком велик для коридоров командной палубы.

Удивление продержалась ровно четыре минуты — как раз время для того, чтобы подняться на два уровня вверх по трапам, промчаться — вихрем, сметая хвостом пыль в плохо вымытых коридорах — по закоулкам и ходам «Аметиста», дважды заблудиться, постесняться спросить дорогу, и получить — тоже дважды — непрошенный, но верный совет.

До полированных дверей c номером 76 и большой, медноблестящей начищенной ручкой. Внутри были кресла и здоровенный, заваленный бумагами письменный стол. Хотя Сэцуне вначале не заметила их. Первой в глаза бросилась строгая табличка «политический отдел», потом яркий плакат на стене с призывом «входи тихо, говори кратко и уходи быстро», а в-третьих — сам владелец кабинета. Точнее, фуражка его. Чёрная, с алой и яркой тульей, а козырёк возвышался над головой высокий и гордый, как взлетная палуба. При виде Сэцуне обладатель фуражки сделал очень занятый вид. Такой, что волчица зарычала где-то глубоко внутри, предложив сразу укусить куда-нибудь бездельника. Сэцуне — мысленно — шикнула на нее, проговорила робко:

— Я… Это… — потом скосилась на плакат на стене, собралась, добавила четко, пока не выгнали, — от профессора Иллария Гора. Археологическая экспедиция. Сказали, что-то надо здесь подписать.

Обладатель фуражки замялся было на миг, лоб его нахмурился, вспоминая, зачем его оторвали от кучи бумаг, что это за профессор такой и какого черта вообще с ним скоропортящийся груз разговаривает. Потом явно вспомнил — даже улыбнулся слегка. Достал бланк и быстро заполнил его. Толкнул по столу к ней толстую шнурованную книгу.

— Вот, распишитесь.

В памяти щелкнуло — мысль короткая, похожая на отрывистый железный лязг предохранителя:

«Любая роспись — шаг к тюрьме». Мельком брошенная когда-то фраза профессора, а тот, в свою очередь, цитировал бывшего владельца своего «артефакта». Эти двое давно слились у неё в голове, и мысль прозвенела чётко и холодно, как лязг затвора старого пистолета.

— Что это? — спросила Сэцуне, и волчица зарычала внутри.

Лицо под фуражкой дрогнуло, приняв человеческое выражение на миг. Политический офицер потянулся, дёрнул лицом, пояснил:

— Наряд на получение. Стандартный комплект 49, сборник агитационной литературы для слабо… и неразвитых совершенно миров. Рейтинг 16+. Для распространения моральных… и прочих идей среди аборигенного населения.

Заряд уверенности у Сэцуне от этого мигом прошёл, она оторопело сморгнула раз и другой, гадая, кого и на что нужно агитировать на давно мёртвой планете. Статую разве что… Но, судя по их виду, лысый каменный кот при жизни и сам бы кого хошь сагитировал.

Политический офицер раздражённо фыркнул, махнул ладонью, смахивая мысль глупую и неуместную, по его мнению. Проговорил раздраженно, комкая гласные:

— Не знаю, у меня этот Калат записан просто как неразвитый мир. Обязаны распределить. Подписывайте, девушка, не задерживайте.

Тут, на счастье Сэцуне запиликал взятый по настоянию профессора телефон. И голос Иллария сказал: «Потом объясню. Пока напиши просто — по устному распоряжению и с ведома руководителя экспедиции».

Сэцуне подписала, получила на руки какую-то сизую бумажку — наряд, и с облегчением слиняла из кабинета. Вспомнила вторую часть инструкций, спустилась к ограм в ангар, отловила Грогга — тот сизой бумажке почему-то очень обрадовался. Пулей метнулся на склад, вернулся довольный как слон, волоча на плече здоровенный деревянный ящик. «Агитационная литература, рейтинг 16+». На широкой, шишковатой огрской голове плыла довольная, во все зубы, улыбка.

Тут, на счастье едва не помершей от удивления Сэцуне, в ангар зашел и профессор.

— Зачем, зачем… — добродушно улыбнулся он, подмигнув ей тепло. Продолжил, раскладывая ее мысли по полочкам: — Ерунда, конечно, но всем выгодная ерунда. И да, все, включая политрука знают, что калатцы уже полмиллиона лет как мертвые, но ему будет галка в плане и премия за отлично выполненную идеологическую работу, кладовщик на складе сможет освободить место, а нашему Гроггу достанется отличный и качественный деревянный ящик с надписью: «Рейтинг 16+».

Профессор улыбнулся, проводив взглядом огра, деловито тащившего пресловутый ящик в ангар, понизил голос, шепнул на ухо ей — тихо, совсем заговорщицки:

— Теперь он будет там долго и старательно прятать от меня самогонный аппарат, а я буду также долго и старательно делать вид, что ничего не вижу. Ну, и готовую продукцию на обратном пути повезет. Что после дегустаций останется.

— А не опасно это так… дегустировать? Огры и так страшные, а уж в пьяном виде, наверное…

— Вообще опасно, но не в нашем случае. Грогг — профи, байды и отравы не гонит. Наоборот. Прилетим к Калату, будешь на разведку ходить — не в службу собери и ему на настой травок повкусней, да подушистее. В отвальную, да под шашлык хорошо пойдёт… Традиция.

Профессор улыбнулся да так зажигательно, что Сэцуне невольно улыбнулась в ответ. Потом сморгнула ещё раз и спросила:

— Хорошо, только… А что такое шашлык?

На это Илларий внезапно остановился, всплеснул руками, пробасил — гулко и весело:

— Ничего себе. Ты слышал, Малыш?

Огромный Малыш сверкнул своим алым глазом, протянул эхом, гулкое:

— Агась…

— Тогда сделай милость, договорись с пожарной сигнализацией.

Угловатый Малыш снова проговорил, калеча язык:

— Ага…

Смерил взглядом Сэцуне, почесал в затылке, улыбнулся вдруг и добавил ещё, безбожно растягивая гласные:

— Дело оно, енто… как бишь его… богоугодное.

Красный глаз его на миг померк и зажегся — здоровенный огр подмигнул ей.

И начались вещи, для Сэцуне опять странные и непонятные.

Для начала её под руки выставили с собственной кухни. Строго, под непреклонное и суровое ворчание: ты что, мол, суббота, птица гнезда не вьет. Усадили в угол, пригрозили — с притворной строгостью, пальцем, сунули в руки «Книгу о вкусной и здоровой пище». Сэцуне честно попыталась прочесть, потом озадаченно нахмурилась — почему суббота, если на календаре с утра стоял понедельник? Пока гадала — профессор извлёк из холодильника здоровенный шмат мяса, повертел в руках, промыл, озабоченно хмурясь и ворча под нос. Выложил на доску, туда же ушёл, кольцами, свежий, остро пахнущий лук.

Потом из угла посыпались искры, в ангаре — на мгновение погас и зажегся свет. Малыш «договаривался» с пожарной сигнализацией.

Джа приволок откуда-то бочку. От своего барабана, ничего себе — подумала мельком Сэцуне, снова ахнула, увидев разожженный огонь…

Она наблюдала, заворожённая. Профессор резал мясо, его движения были выверены и лишены суеты: четкие, почти ритуальные. Лезвие сверкало в его руках, рассекало мякоть на ровные, сочные кубики. Они шлепались в черную глубокую миску, звук был мягким, влажным — хвост Сэцуне невольно дернулся, волчица зарычала внутри. Потом туда же полетели толстые кольца лука, щедрые щепотки соли, чёрного и красного перца, какие-то сморщенные коричневые зёрна, которые он щедро высыпал на доску и раздавил одним движением ножа. Пахло уже остро и многообещающе.

— А теперь главное, — провозгласил Илларий, — терпение!

Он перемешал всё руками, сильно и тщательно, словно глину, накрыл миску тарелкой и отставил в сторону.

— Пусть знакомится. А мы пока займёмся очагом.

Огры, услышав это слово, оживились. Малыш притащил небольшой, но увесистый ящик с термоизоляцией, Джа — мешок с каким-то тёмным, блестящим топливом. Через десять минут в дальнем, безопасном углу ангара, под вытяжкой, шипели и наливались багровым жаром угли. От них поплыло тепло — глухое, ласковое тепло, от которого дрожал и тек маревом воздух.

Тем временем Илларий нашёл несколько длинных, тонких металлических прутьев, тщательно их обтер. Сэцуне, получив кивок, подала ему миску. И началось самое странное: он стал нанизывать куски мяса и лука на эти прутья, продевая их насквозь.

— Зачем ты его… на палки? — не выдержала она.

— Чтобы жар со всех сторон взял, — не отрываясь от работы, пояснил профессор. Фыркнул, совсем как Сэцуне, улыбаясь пояснил опять, — и вообще, это не палки, это шампура называются.

И вот шампуры, увешанные рубиново-золотыми кусками, легли над углями. Профессор возился сосредоточенно, будто священнодействовал, проворачивая на шампурах мясо и то раздувая, то прибивая огонь. Вот первые капли сока и жира, упав на раскалённые угли, зашипели, запев в ушах тонкими, певучими голосами.

Первый, едкий дымок защекотал ноздри, заставляя чихнуть. Но потом… Потом воздух наполнился им. Сложным, многослойным, властным запахом. Дым, острый и терпкий лук, тающие специи и под ними — густой, животный, невероятно реальный аромат жареного мяса. Не варёного, не тушёного, а именно жареного на открытом огне.

Внутренняя волчица, дремавшая до этого момента, проснулась мгновенно. По спине у Сэцуне пробежала мелкая, нервная дрожь. Слюна наполнила рот так обильно, что пришлось сглатывать. Уши сами собой поднялись, навострились и повернулись к источнику запаха. Лохматый волчий хвост выпрямился, напрягся, а затем начал метаться из стороны в сторону короткими, быстрыми движениями, выбивая дробный стук по ноге.

— Я не ела никогда вмири…

Завывала волчица где-то внутри. Пробовала порычать, клацнула вмиг выросшими зубами, потом нехорошо замерла. Глаза ее заметались — четно, по одной хорошо продуманной траектории. На мясо, на плечи скучающего у стены Малыша, на торчащую над ними решетку воздухопровода. Внутренний зверь явно перешел к планированию ограбления.

Илларий украдкой наблюдал за ней, и на его обычно усталом лице играла тёплая, беззлобная усмешка. Он снял один шампур, сдул с него пепел, внимательно осмотрел и, отломив самый маленький, идеально пропечённый кусочек, протянул ей на ладони.

— Ну как? — спросил Илларий, наблюдая, как она облизывала пальцы.

— Вкусно, — выдохнула она, и в этом слове была вся вселенная. — Вкусно… — повторила она спустя полчаса, с трудом сдерживаясь, чтобы не облизать пустую тарелку.

Волчица удовлетворенно проворчала внутри, закружила вокруг ноги хвост, собираясь залечь в блаженный сон, вызванный теплом и сытостью.

Илларий улыбнулся ей…

— Ну, хороший средний уровень, я бы сказал. — Он потёр подбородок, оценивающе глядя на остатки шашлыка. — Для совсем хорошо — мясо должно быть свежим, а не после десяти заморозок. Да и мариновать подольше, не как сейчас, наспех. Но, чисто как образец — сойдёт… Теперь ты знаешь, ради чего стараться и что ещё искать на разведке.

Сэцуне на миг задумалась, понимая, что «свежее мясо», скорее всего, искать придётся ей. Внутренняя волчица фыркнула свысока, разъяснив чётко и ясно: за такое, да за еще лучше — можно и постараться разок. Целого мамонта притащить, если надо. Когтями, зубами, хвостом.

Пока она думала, профессор откашлялся, и его голос приобрёл деловой, командный оттенок.

— А теперь — внимание. Скоро прилетим. На раскопках буду гонять тебя в хвост и в… ухи, готовить с чувством, толком и расстановкой, как сейчас, времени банально не будет. Так что, отсюда и до окончания экспедиции — переходим на народное блюдо «жричтодали». Сэцуне — продумать производственный процесс. Остальным — не обижаться.

Он посмотрел на неё, ожидая подтверждения. В его взгляде не было прежней улыбки — только усталая готовность к работе.

— Хорошо, — кивнула Сэцуне, и её голос прозвучал так же собранно. — А когда переходим?

Ответом взорвалась сирена — резкая, пронзительная, режущая уши до боли. По всем трансляциям корабля, заглушая шум, гул и запах шашлыка, полился холодный, отшлифованный голос командира:

«Течения варпа были благоприятны. Поздравляю, господа. Мы прибыли в систему Калат. Всем специалистам — занять места по расписанию. Подготовка к орбитальному маневру через двадцать минут».

Воздух в ангаре словно вымерз. Шипение углей стало вдруг тихим и незначительным.

Илларий не изменился в лице. Только взгляд его, секунду назад мягкий, стал тяжёлым и острым, как лезвие кирки. Он потушил угли одним движением, не глядя на ещё дымящееся мясо.

— Сейчас, — коротко бросил он в наступившую тишину.

— Ага. Вот шашлык сожрем тока, — пояснил Малыш…

И тут Сэцуне сильно пожалела, что не дочитала «Книгу о вкусной и здоровой пище», пока было время…

Вечером, уже после того, как содом и гоморра сборов в ангаре утихла, оперативные схемы «жричтодали номер один, два и три» были наскоро прикинуты по книге и собственному разумению, выцарапаны когтем в планшете и одобрены суровым кивком Малыша, Сэцуне всё-таки вырвалась. Любопытство кусало за пятки, её тянуло в последнее место, где оставался шанс увидеть что-то простое и интересное, посмотреть на мир без спешки и планов — на астрономическую палубу.

Калат плыл в черноте, постепенно занимая всё стекло. Не сизый и ледяной, как Магна, и не яркий, как картинки на видео. Он был зелёным и рыжевато-бурым, как высохшая кровь, с жёлтыми прожилками древних морей и чёрными шрамами каньонов. Жизни на нём не было видно. Ни огней городов, ни дорог, ни спутников — только красная охра и зелень, и пелена кружащихся облаков. Только мёртвая, величественная земля под белым и медным светом двойного солнца.

«Аметист» качнулся, меняя курс. Обгоняя планету, мимо тихо и величественно проплыла ее луна. Безвоздушная, серая каменюка, изрытая кратерами. Отраженный, изломанный свет Калата вспыхнул вокруг нее ореолом. Когда он опал — на самом её краю, на выступе, куда никогда не ступала нога человека, стояла она.

Ещё одна Калатская статуя.

Вроде той, что были в видении и на Молинторовских голограммах, только это была не картинка сейчас. Вживую, видимая сквозь усиленную оптику «Аметиста» — она подавляла даже на таком расстоянии. Тот же кошачий, гордый профиль, тот же длинный, неестественный хвост, обвивавший скалу. Солнце зажигало на каменной поверхности резкие, чёрные тени, и на миг Сэцуне показалось, что пустые глазницы смотрят прямо на неё, через вакуум и километры пустоты.

По спине пробежал холодок, не пси-иней, а глубокий, животный трепет перед чем-то древним и абсолютно чуждым. Благоговейный страх.

Мы идём туда, подумала она. Туда, где такие вещи просто стоят и смотрят в вечность.

Она хотела уже отвернуться, но движение в дальнем конце палубы заставило её замереть.

Молинтор.

Он стоял у самого стекла, неподвижный, как ещё одна статуя. Его спину было видно в профиль — прямая, безупречная линия тёмного костюма. И он не смотрел на планету. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, был устремлён туда же — на каменного истукана на луне.

Они стояли так: человек и каменный царь чужой, мёртвой расы, разделённые космосом, но связанные немой дуэлью взглядов. Сэцуне затаила дыхание. Воздух на палубе и без того был прохладен, но теперь в нём заплясали знакомые снежинки. Не просто холод — леденящий, липкий пси-иней. Он стелился по полу, взбирался по стенам, затягивал кварцевое стекло тончайшей паутиной изморози.

Молинтор не шевелился. Только его глаза, отраженные в алмазном стекле палубы, казалось, вспыхнули, загорелись тем же медным и ярким светом, что и солнце над Калатом. Напряжение нарастало, становилось физическим — давило на виски, звенело в ушах.

А потом — голова статуи взорвалась.

Без вспышки и рева пламени, беззвучно. Просто каменная масса на плечах истукана вдруг рассыпалась в мелкую, мгновенно рассеявшуюся пыль. Оторванные обломки, медленные и величавые в невесомости, поплыли прочь от обезглавленного тела. От статуи остался лишь торс с протянутой лапой, указующей в никуда.

Глухой, протяжный гудок прокатился по кораблю, эхом отозвавшись в металлических сводах.

«Всем членам экспедиции — на посадку в шаттлы. Повторяю, на посадку в шаттлы. Высадка через тридцать минут».

Пси-иней на палубе исчез так же внезапно, как и появился. Молинтор слегка выпрямился, кривая улыбка на миг отразилась в алмазной глади стекла. Потом он развернулся и ушёл, его шаги по полированному полу не издали ни звука.

Он не заметил Сэцуне, прижавшуюся в углу спиной к холодной колонне. Снежинки пси-инея ещё кружились, сопровождая его, хвост Сэцуне рефлекторно махнул, сметая их подальше от себя, в сторону.

3.1 Калат. Высадка

Планета Калат ударила Сэцуне сперва по носу — она отвернулась, запуталась в лямках посадочного кресла и пропустила открытие люка. Опомнилась только когда ветер прошелся, погладил ее по хвосту, защекотал нос запахом свежего и чужого воздуха. Он заставил её зафыркать, поморщиться и совсем по-волчьи чихнуть.

Рампа десантного челнока проскрипела, лампы выключились — и пришёл свет. Смешанный, ни на что не похожий свет. Два солнца Калата — одно плыло низко над горизонтом, вставая, оно было большое и белое, лохматое — лучи мерцали и переливались, вспыхивая искрами на высохшей бурой траве. Тусклый кругляш второго закатывался, его свет был медным, а само оно было маленькое и сплюснутое с боков, как луна. Волчица попробовала завыть на неё, Сэцуне в последний момент вспомнила, что это неприлично.

Земля Калата упруго спружинила под ногами, по икрам хлестнули метелки колючей и острой травы. Она оглянулась, проворачиваясь юлою на месте, смотрела и вслушивалась до боли в ушах, задранных по-звериному торчком, на макушке. Нос её шевелился, жадно втягивал воздух, впитывая и привыкая к терпким запахам другого мира. Волчица внутри чихнула про себя ещё раз, фыркнула, сказав, что запах ей скорее нравится. Потом профессор окрикнул её.

Пока она крутилась, всматривалась и вслушивалась в сонный, распаренный жарким солнцем Калат, более опытные огры уже выгрузились и деловито готовили машины экспедиции к маршу. Сэцуне с изумлением увидела среди них угловатый корпус архаичной «буханки» профессора. Автопилот был включён, древний агрегат меланхолично вращал колёсами, ехал сам по себе, порой подмигивая глазами-фарами и ехидно комментируя каждую кочку хорошо поставленным надтреснутым контральто.

Профессор ловко запрыгнул за руль на ходу, махнул Сэцуне — не отставай, мол… Сэцуне взмахнула хвостом, подняв пыль. Села рядом, и они поехали. Под небом, серебристым, жарким и выгоревшим, под щедрым калатским солнцем, по широкой равнине, заросшей незнакомой, зелёной и бурой травой. Без дороги, по неровной земле, с красноватыми промоинами и камнями, покрытыми мхом — фиолетовым, ярким и переливающимся на солнце, с проплешинами, заросшими низким кустарником, перевитым, чёрным и колючим даже на вид. Буханка виляла, ворчала, старательно объезжая их по дуге, волчица внутри Сэцуне фыркала, нюхая воздух, и ворчала сердито. Думала, что в эти кусты она по ночам не ходок. Что она там углядела, человеческим разумом Сэцуне не поняла, просто приняла к сведению экспертное мнение звериной своей половины.

На краю равнины стояли деревья — редкие, с изогнутыми толстыми стволами и кронами, широкими, расходящимися кверху подобно воронке. Их листва шелестела как пела, зелёная сверху, в свете белого лохматого солнца и алая понизу, под медным неярким светом второго светила. Над головой величественно проплыл узкий, серебристый клинок — «Аметист».

Сэцуне повернула голову, увидела позади вторую колонну машин. Они шли за ними и чуть в стороне, параллельно. Два угловатых армейских транспорта, открытая командная машина с плоским бронированным носом и кустом антенн позади. Еще дальше за ними, утробно воя и загребая гусеницами, ехал тяжелый транспорт мобильного ПВО. Над бронированным куполом вертелась решётка радара и задранная в небо четверка хищных и тонких стволов.

Командная машина обогнала их, воя и рвя траками красноватую, влажную землю. Сэцуне нагнулась, поспешно убрала глаза, заметив Молинтора, стоящего рядом с водителем на подножке.

— Зачем здесь армия? — повернувшись к Илларию, осторожно спросила она, — Мы же…

Буханку тряхнуло на повороте, Илларий повернулся, подмигнул ей из-за руля.

— Ну, «Аметист» не будет висеть на орбите вечно. Для лёгкого разведывательного корабля оставаться на месте — смерть. Будут кружить по системе, выходить на связь иногда. Если что — окажут помощь как смогут и когда смогут. Но пока не окажут, придётся справляться самим.

— А если… — Сэцуне замялась снова — говорить о плохом не хотелось, но и любопытство грызло, почти против воли заставляя спрашивать снова и снова.

Илларий улыбнулся ей. Опять… Мягко так, как будто ему нравилось отвечать на несказанные еще вопросы.

— А если не придёт — в университете лежит пакет с координатами Калата. И депозитом на организацию спасательный экспедиции. Если, конечно, господин Молинтор не забыл его положить.

Усмехнулся снова, продолжил, проговорил мягко, предупреждая следующий, вьющийся на языке у Сэцуне вопрос:

— А если забыл, то археологи далёкого будущего будут долго гадать, как калатская цивилизация возродилась снова после полумиллиона лет запустения. Возродилась, населила планету по новой, размножилась. Потом устроят научный диспут и подерутся, выясняя, куда в процессе исчез их знаменитый хвост.

Сэцуне не сразу поняла. Поколение… Возрождение… Хвост… Потом тепло стремительно хлынуло к её щекам, окрасив их густым румянцем. Она уставилась в окно, чувствуя, как уши её предательски прижимаются к голове.

А волчица, отринув смутную человеческую двусмысленность, сердито зафыркала, сходу ухватилась за суть. Клацнула зубами, провыла с возмущённым достоинством: «Это как это так, хвост — и исчез? Что за вздор! Мой хвост — совершенство. Он никуда исчезать не должен!»

Сэцуне мысленно шикнула на нее. Профессор заметил смущение, уткнулся в руль, тихо пробормотав извинения.

«Извиняться не надо, надо за хвост разъяснить».

«Потом», — это человеческая часть оборвала внутренний диалог с волчицей.

Машины проехали стену деревьев и оба солнца на мгновение скрылись с неба над головой. Потом лес расступился, сквозь гул моторов уши Сэцуне поймали плеск и тихий шёпот воды — где-то текла река, ленивая и пока невидимая за холмами. Впереди была равнина, широкая и неровная, повышающаяся куполом к горизонту. Или — приглядевшись, Сэцуне увидела, земля повышается, решила, что это не равнина, а большой и покатый холм. Невысокий, очень большой полукруг почти правильной геометрической формы.

Буханка вильнула, без команды снизив ход. Откашлялась своим тихим, мелодичным механическим голосом.

Профессор вскинул руку, крикнул, надсаживаясь:

— Стоп движки!

Колонна замерла… Тишина — вязкая и плотная тишина — потекла, ударила в уши Сэцуне.

— Дилан, прошу, — обернувшись, тихо сказал Илларий.

Тот спрыгнул с машины, коснувшись ногами земли — трава хлестнула его по ногам, ветер Калата налетел на него, поднял пыль, закрутил вокруг головы края его красной банданы. Надвинул наушники, замер, качаясь на каблуках. Повёл руками из стороны в сторону.

— Странно, — проговорил он наконец, задумчиво, вслушиваясь в смутные, доносящиеся из наушников голоса. — Странно, планета поёт… Музыка прикольная.

На мгновение он широко, до ушей, улыбнулся. Потом улыбка дрогнула, сползая с его лица. Он сорвал наушники и озадаченно прошептал:

— Но неправильная…

Илларий повернулся, внимательно посмотрел на него. Потом на Сэцуне — большими, внимательными глазами. Та завертела головой, прислушалась — честно, до боли в ушах. Пожала плечами, сказала наконец:

— Извини. Ничего не слышно.

Потом подумала, что этого недостаточно, и тоже спрыгнула через борт. Встала — ноги по колено ушли в мягкую степную траву. Вздохнула, втянув носом воздух — он был жёсток и сух, белое солнце нагрело его, трава напитала острым, неназываемым духом. Опустила голову к земле, низко, прислушалась — в ушах плыла мелодичная, звенящая тишина. Шелест травы, тихий, чуть слышный вой, с которым проходит воздух сквозь листву далекого дерева, негромкий стук заглушенного, но не выключенного движка… Ни следа музыки, о которой говорил Дилан.

Она обернулась, медленно, снова и снова вглядываясь себе под ноги и наверх, в окружающую равнину. Зелёная, желтая и бурая трава, конусы деревьев вдали, промоины от дождей, бугры и торчащие камни. Покатые и острые, подобно клыкам, серые, нагретые солнцем. Куполообразная вершина холма вдалеке, белая, лысая… Сэцуне поморщилась вдруг, показалось, что похоже на череп. Тени вихрем пробежали в уголках глаз, дрожащий воздух закрутился, навёл марево, скрыл за слоем шелестящих, неверных теней оскаленные белые камни. Один большой и круглый, как череп, две промоины, темные буркалы, черные, как выпавшие глазные яблоки. Казалось, искра сверкнула там, они повернулись, следя за нею.

Волчица внутри фыркнула, Сэцуне, присмотревшись, поняла, что это просто зренье блажит. Повернула голову, почти с усилием посмотрела на что поближе. Под ногами была рыжая высохшая трава, из промоин, как клыки, торчали белые и серые камни. Волчий хвост закрутился, подцепил землю, обтер камень, мимоходом подняв столбом пыль. Камень — щербатый, обглоданный временем, но — глаза Сэцуне по волчьи сощурились, отсекая тени… Под слоем времени видно, что камень — не камень, а блок, углы слишком ровны и прямы для естественного. Еще один такой же, за ним и дальше — вместе они выглядели как иззубренная, уходящая под землю стена. В тени — ниша, слой красноватой, осыпавшейся под ногами земли. Что-то белело там, на миг сверкнув в луче неверного, медного света. Сэцуне, нагнувшись, подцепила предмет из земли острым когтем.

Повернулась, крикнула:

— Профессор! Тут…

— Да. Тут, — сказал ей Илларий тихо, на ухо — он спрыгнул с машины, сел рядом, потянулся — осторожно, помогая Сэцуне с находкой.

Отдернул руки в последний момент, только жестом показал, как ловчее очищать вековую пыль. Хвост Сэцуне прошёл раз и другой, подняв в воздух столб мелкой, красноватой пыли, глаза у обоих загорелись, вспыхнули разом. Сэцуне поскребла осторожно, выпустив когти, земляная корка лопнула и осыпалась, в руках у нее оказалась белая каменная статуэтка — калатский хвостатый кот.

— Здесь… — сказал профессор, голос его дрогнул на миг, — смотри, он такой же, как и на голограммах.

Сэцуне посмотрела, и солнце осветило фигуру, лежащую у нее на руках. Кот, да не тот — сейчас у неё в руках, в величественной позе лежала бесшёрстная калатская кошка.

Не тяжёлая, гордая и подавляющая, как статуи котов-царей на мёртвых планетах — статуэтка белая, маленькая, изящная даже на вид. Полулежащая на ложе или троне — непонятно, детали постамента обломаны, зато белый изогнутый хвост уцелел, вот он поднимается ввысь, гордо, окружая четко вырезанную, красивую голову. Черты морды? Нет, присмотревшись ещё раз, решила Сэцуне — чего угодно, только не морды — лица, они были вполне индивидуальны и узнаваемы. Высокие скулы, глубоко запавшие большие глаза — комья земли ещё застряли в ней, они казались темными — и яркими, блестящими при свете медного солнца. Красноватая пыль на полных губах — казалось, она улыбнулась, увидев Сэцуне.

По ушам скользнул холод и скрип кожаных сапог по траве. Сэцуне развернулась, сдержавшись, чтобы не зарычать, профессор осторожно передал ей находку и встал, загородив снова её плечом от подходившего.

— Вы полагаете — здесь? — проговорил Молинтор, оглядываясь.

Посмотрел на холм. Тяжело, сощурившись. Ветер взлохматил его волосы, придав вид хищной, растревоженной птицы. Над вершиной проплыли тени, задрожал воздух, отдаваясь гулом в чутких волчьих ушах. Профессор шагнул навстречу Молинтору, кивнул.

— Определённо, да. Сканеры Дилана и находка Сэцуне говорят однозначно.

— Я думал, это будет южнее, там, где мы в прошлой высадке нашли космопорт. Правда, ничего, кроме…

Профессор усмехнулся — губы его поднялись, шрам дернулся, складка пересекла лицо. Ответил, медленно:

— Ну, наше с вами человечество свой первый космопорт построило в глухой степи, выбрав место по принципу «а чтобы никто не догадался». Были причины. Возможно, они были и здесь.

Молинтор кивнул, не отрывая глаз от холма. Проговорил:

— Возможно.

Поднял руку, и серебро тускло сверкнуло на пальце его. В ушах заскребло, завыло глухо и неприятно. Снежинки взвились, закрутившись вокруг поднятой ладони, тени среди камней на холме задрожали, поплыли, туманя зрение.

Земля заскрипела и дрогнула, выворачиваясь наизнанку, пылевой поток закрутился, встав столбом там, куда показала рука Молинтора. Когда пыль опала — Сэцуне увидела глубокую яму в земле. Красную, как рана, и белые, вывороченные наружу камни торчали из нее. Блоки, изъеденные временем, но ещё сохраняющие форму, когда-то приданную им. Слишком правильную, явно над ними поработали руками.

— Что-то и впрямь здесь есть… Но мало, — сказал Молинтор, голос его — Сэцуне почти физически услышала, как за внешней холодностью там пробилось разочарование.

Профессор вспыхнул, повернулся, уперев руки в бока. Сердито сказал:

— Там, где вы выкопали — теперь да, мало. Мелкие артефакты вы благополучно уничтожили, а крупные — сдвинули, перемешав культурные слои. Теперь эти камни уже ничего нам не скажут… Никогда больше так не делайте, Молинтор. Вы удивитесь, увидев, сколько могут найти профессионалы.

— Хорошо, не буду больше мешать.

Он замер, в птичьих, хищных глазах на миг скользнула усмешка. Казалась, вспышка профессора позабавила его. Белые искры закрутились снова вокруг него, разбились о плечо Иллария и пропали… Молинтор качнулся на каблуках. Проговорил опять, края его губ поднялись в холодной улыбке:

— Вот, значит, как… Ну что же, тем интересней профессор. Желаю вам благополучно найти… Кстати — что вы рассчитываете здесь, простите великодушно за любопытство?

Калатское солнце сверкнуло ещё раз, и Сэцуне невольно залюбовалось ими обоими — и Молинтором, подтянутым, гордым, спокойным, как хищная птица, и профессором — замершим напротив него, опустив руки, спокойно, расслабленно, как отдыхающий волк. Усмешка, по-волчьи короткая, тронула губы, когда Илларий проговорил в ответ:

— Я? Я точно знаю, что я здесь найду. Еще одну статью в научном журнале. Большую, толстую и очень умную статью, которую оплатят, но не прочитают.

— Я честолюбивее вас, профессор. И я, положим, прочту. Но пока мне остаётся только пожелать удачи, — Молинтор обернулся, скользнул взглядом вокруг, неприятно посмотрев на Сэцуне. — Вам, и вашей хвостатой спутнице, — добавил он, уходя.

Позади уже звенел раскатистый огрский рык — Грогг, Джа и Малыш разворачивали базовый лагерь.

3.2 Калат. Лагерь

Экспедиционный лагерь поставили быстро, два сразу и наособицу — Молинтор и армейские встали под деревьями, у края поля, налево от небольшого ручья; профессор, Сэцуне и огры — направо.

Со стороны военных всё было быстро, методично и холодно: прогремели железом и развернулись модули-контейнеры короба, безликие, крашенные серой шаровой краской, худощавый тонкий офицер долго бегал, выстраивая в линию ряды машин, протрещали искры, пыльный калатский воздух шарахнулся и задрожал, запахло озоном — включились на пробу и выключились мерцающие экраны полевых генераторов. Установка ПВО выехала посредине, на бугорок, встала и замерла, крутя куполом, как бронированной башкой, щупая воздух стволами и тарелкой радара.

Лагерь экспедиции был другим. Огры, ворча и перекликаясь раскатистыми гортанными возгласами, не столько ставили, сколько роняли модули на ровные места, тут же разворачивали, начиняя их ящиками с оборудованием, личными мешками и припасами. Палатки встали, растянувшись в ряд, их брезентовые пологи хлопали на калатском ветру как птичьи, лёгкие крылья. От развороченной земли пахло травой, кожей, машинным маслом и, уже скоро, терпким дымком костра.

Огры поймали Дилана, он о чем-то долго шептался с ними, махая руками, не отрываясь от звуков своих сканеров. Долго ходил, прислушиваясь к пению в своих наушниках, потом сорвал их, показал пальцем на траву под ногами. Малыш осклабился, довольно — как показалось Сэцуне — заворчал, доставая из ящиков странный, маркированный знаком черепа тубус. Взрыв грянул, на мгновение заставив всех замереть. В пробитой воронке забулькала, забилась фонтаном чистая ключевая вода. Малыш попробовал, глухо, про себя, проворчал — мол, сгодится. Джа загнал сверху бочку, одним движением соорудив примитивный, но годный фонтан…

«Буханка» мигнула фарой ему. Она стояла, припарковавшись в центре, тихо посапывала, остывая и порой ворча механически на все это безобразие. Профессор стоял, облокотившись на её бампер, думал, жевал острый стебель калатской травы — не мешал работать, как и Сэцуне. Напоследок огры выкатили странное сооружение, вроде бака на колёсах, с дико выглядевшей дымовой трубой. Полевая кухня — уставшая «не мешаться под ногами» Сэцуне обрадовалась ей, быстро запрыгнула на подножку. Огляделась, подивилась архаичной простоте и продуманности конструкции — не прицеп и не обычная кухня, а один огромный бак, который на её глазах огры залили ключевой водой. Внизу — нагревательное устройство, над которым явно поработали шустрые лапищи Малыша. Оно жрало любое топливо, от дров и до урана включительно, добродушно фыркало, кололось рыжими искрами, но исправно и быстро грело весь агрегат. Сверху, прямо в бак с водою, было вделано место для трех здоровых, закрытых на крышки котлов и железного шкафа, прикрытого решёткой.

«Ага», — подумала Сэцуне, начиная соображать, что в этом аппарате к чему. Котлы, выходит, для варки, аккурат под «жричтодали номер один, два и три». Здоровые… Хватит на двести человек, ну, значит, и на трех огров пойдёт, и им с профессором добавка останется. Что не прямо на огне стоят, а в бак с водой вделаны — тоже удобно, такое можно раз запустить и оставить, в таком режиме фиг что пригорит, а в железном шкафу можно что-то испечь или пожарить под настроение.

Волчица внутри провыла — к бесу настроение, за дело и не отвлекайся мне, мол. И вообще. Мы с тобой, как тот пёсик — не жрамши никогда в мире.

Сэцуне улыбнулась и проворчала под нос, самой себе в ответ: щас по лбу тебе, чтоб не отвлекала. Половником, вот он рядом, как удобно висит. Не ела, как же она. На «Аметисте» картошки с мясом две порции слизала как языком прямо с бака.

Ещё раз фыркнула строго, для убедительности и в самом деле погрозив здоровенным половником, так кстати висевшим на крючке под рукой.

«Ага, самой себе погрози. Башка у нас на двоих общая, — насмешливо фыркнула волчица в ответ, откашлялась и затянула опять: — Бедный пёсик, не жравший никогда в мире…»

Делать нечего, надо кормить. Тем более что белое калатское солнце давно в зените стоит и огры, наверное, тоже уже голодные.

Так, сало с луком, познакомьтесь, вам предстоит жаркое свидание на раскаленной сковороде. Волчица внутри фыркнула и заулыбалась. Вильнула хвостом, заставив Сэцуне повернуться и посмотреть на Иллария. Тот стоял рядом, жевал травинку, думал о чем-то своем, время от времен отмечая что-то на своем планшете. Смотрел вдаль, не замечая возящейся рядом Сэцуне.

«Безобразие, — зафыркала волчица внутри. — Сейчас мы ему разъясним».

Волчий хвост закрутился, махнул, отправил в сторону Иллария с ветром поток вкусного запаха. Тот повернулся, невольно втянув его носом. Улыбнулся, увидев Сэцуне в работе. Волчица снова замахала хвостом. Сэцуне-человек фыркнула, строго ей сказав про себя, что это неприлично.

Потом в компанию к луку пошли порезанные загодя мясо и овощи — ненадолго, на пару мгновений всего. До оглушительного шкворчания, поющего музыкой в волчьих ушах, золотистой хрустящей корочки и запаха, от которого волчьи зубы Сэцуне рефлекторно удлинились и лязгнули, а огры и даже солдаты в лагере рядом — обернулись, на мгновение бросив работу. Теперь в котёл, залить водой, накрыть крышкой — тяжелой, закручивающейся на винты.

«Зачем?» — подумала мельком Сэцуне, перебирая и готовя крупу. Впрочем, быстро сообразила — удобно, так можно готовить прямо на ходу, не боясь, что будущая каша расплещется на ухабе. Сообразила бы раньше — уже было готово бы, а так сколько времени потеряно, пока ехали.

Так, не время для сожалений, время закидывать крупу в котёл. Закинуть, перемешать и закрыть крышкой — пусть варится… Над кухней плыл тёплый и вкусный пар. Сэцуне огляделась, смахнув хвостом пот со лба. Белое солнце Калата клонилось вниз, широкое поле впереди мерцало, покрываясь прямо поверх травы сверкающим узором линий и знаков — Дилан работал уже, отмечая найденные его аппаратурой места голографическим маркером прямо на земле. Получалось что-то вроде длинного, неровного полукруга, почти во все поле, с прямыми линиями то ли улиц, то ли канав, россыпью чётких геометрических фигур — домов или кварталов, пока неясно. Опять солнце и неверное марево дрожащего воздуха, белые камни и волны, катящиеся по высохшей, шелестящей траве. Красная бандана Дилана то терялась в ней, то вновь появлялась на новом месте…

«Эй, не отвлекайся, кашу помешать не забудь», — проворчала волчица внутри.

— Ага… — шепнула самой себе Сэцуне, ворочая половником кашу, но не удержалась, снова подняла глаза вдаль. Белое, лохматое солнце, выцветшее небо, зелёная, волнами ходящая под ветром трава. Красная точка — бандана Дилана — мелькнула ещё раз впереди. Меж двух камней. Умом Сэцуне понимала, что опасности нет, армейские беспилотники уже ходили дозором над головой, деловито мигали огнями и гудели в воздухе. Но все-таки… Налетел, поднял пыль ветер, свет двух солнц сошелся, туманя взгляд. Несмотря на жару и тепло от полевой кухни — липкий холод внезапно хлестнул по спине. Покатый травянистый склон, камни на склоне вдали — одни острые, словно звериный клыки, другие белые и блестящие, словно ушедший под землю череп. Провалы грунта, чёрные, как пустые глаза — Сэцуне показалось на миг, что они следят за ними, внимательно и недобро.

Илларий подошёл, встал рядом. Словно почуял — выплюнул острую калатскую травинку, поднёс к уху рацию, бросил несколько коротких, отрывистых слов. Услышав вместо ответа шипение — глухо выругался, не выбирая слов.

— Джа, позови мне его, — скомандовал коротко, и снова посмотрел вдаль. Красная точка на другом конце поля явно сбилась с пути, кружилась, то исчезая в неверном свете двух солнц, то появляясь снова, на другом месте.

Джа осклабился, одним движением, ловко подхватил пустую бочку с земли. Гулко ударил ладонями. Громкий и протяжный звук пробил уши, протек, разбивая тихий, завораживающий шёпот калатского ветра. Ещё и ещё, ладони огра выбили ровный и чёткий ритм, Сэцуне добавила — по наитию, половником о борт кухни, липкий холод напоследок скользнул по спине, взлохматил хвост и исчез, испугавшись. Дилан, наверно, услышал там вдалеке — его красная бандана дрогнула, сбиваясь с пути. Развернулась и поспешила обратно.

Илларий ждал его, стоял, прислонившись к горячему ещё борту «буханки» и смотрел на подходящего Дилана. Тот шёл навстречу, как и всегда — вслушиваясь во что-то свое, отгородившись от мира массивными наушниками. Лицо было сосредоточенным и странно отрешённым.

Профессор оттолкнулся от машины и подошёл.

— Дилан!

Парень не отозвался. Илларий коснулся его плеча. Дилан вздрогнул, скинул один наушник. В глазах у него плавала неверная, медная рябь закатного солнца.

— Проф? Что-то случилось? — проговорил он, сморгнув.

Солнечная, медная хмарь ушла у него из глаз, понемногу вернулось обычное, невозмутимое выражение. Илларий кивнул ему, не убирая руку с плеча спросил коротко:

— Дилан, ты далеко забрел. Что-то услышал?

— Как всегда, шеф. Писк возвратного сигнала, эхо, звуки камня в земле…

— И музыка? — перебил его Илларий, спросил резко, увидев, по дрогнувшему на мгновение лицу, поняв — что прав. Добавил: — Я помню, ты говорил. Расскажи мне о той музыке. Еще раз. Подробнее.

Дилан на мгновение зажмурился, будто прислушиваясь к эху или воспоминаниям.

— Она… красивая, — проговорил он наконец. — Сложная. Но неправильная.

Он провёл рукой по воздуху, задумчиво, словно рисуя волну.

— Вот идёт тема, набирает силу, вроде и складывается… Во что-то, возможно, оно будет красиво, но во что конкретно, никогда не удается понять. Вместо аккорда — срыв. Резкий переход в другую тему и тональность, на другой ритм. Будто… кому-то там стало скучно за шаг до гармонии. Не хотел её. Играет несколько нот в одном мотиве, а потом — бац! И уже что-то новое, тоже незаконченное. Бесконечные вопросы без ответов.

Он говорил с увлечением, поднял руку — и Сэцуне вздрогнула вдруг, заложила уши по-волчьи — увидела лёгкую дрожь в кончиках его пальцев, блеск в глазах — что-то, что заставило внутреннюю волчицу заложить уши и зарычать про себя по-звериному.

Илларий не заметил — или не подал виду, спросил, кратко, положив руку ему на плечо:

— Ты слышишь это сейчас?

— На дальнем краю было…. Не громче, как-то отчетливей. Сейчас — почти нет. Фоном. Всегда фоном. Как шум ветра. Или шёпот. Только этот шёпот… складывается в мелодию, которой я не слышал. — Дилан вдруг резко улыбнулся, пожал плечами. — Если честно, не имею понятия, что это такое…

— А напеть можешь?

— Да сейчас, — Дилан улыбнулся было, потом его лицо дрогнуло, поплыв в изумлении. — Слышу, а не получается…

— Возможно, — Илларий ответил небрежно, но фигура его собралась взгляд стал жёстче. — Слушай, Дилан. Наушники сдай.

— Чего? Это мой инструмент вообще-то.

— Вообще-то, вообще-то, — проворчал профессор, скосился в сторону — солнечный свет скрестился у него на лице, оно стало жестким, похожим на калатский, выбеленный временем камень. Или череп, Сэцуне поежилась вдруг.

Обернулась, увидела промоины на холме — две черные буркалы, показалось опять, что они смотрели недобро. Наверное, не ей одной. Профессор тоже посмотрел туда, отвернулся, сказал резко и коротко:

— Все нужное, ты почти уже снял, обойдемся. А полезешь искать эту музыку…

— Ну, полезу конечно, и что? — Дилан флегматично поднял бровь. — Во-первых, с нами военные, во-вторых — Молинтор бдит, его пси-волна вынесла тут всё в радиусе километра. Тут даже мышей-то не осталось.

— Моя сестра Лидия любила шутить, — сказал Илларий тихо, повернувшись и глядя не на Дилана, а на белеющий в отдалении купол холма. — Говорила: «Однажды ты, братец, докопаешься прямиком до самого ада, со всей своей археологией». Приказ строгий, на случай, если докопаемся и впрямь… Не сметь лезть поперёд батьки в пекло.

Дилан скинул наушники, рассмеялся — одним коротким и сухим смешком.

— Это ненаучно, шеф.

Повернулся на каблуках, зло и сердито фыркнул. Волчица заворчала, оскалив зубы ему вслед, потом встряхнулась, толкнула Сэцуне мысленно: «Эй, как бы не подрались. И, кстати, этот песик не кушал никогдавмири»…

— Ой, — сообразила Сэцуне, принюхавшись и поняв, что каша уже давно готова и впрямь…

Гулко бухнула половником о крышку бака — призывно, зовя на обед. Звук вышел тягучий, густой. Малыш фыркнул, притянув стол. Заодно оборвал и спор Дилана с шефом.

После обеда — а «жричтодали номер один» в виде гречневой каши с мясом у Сэцуне вышло на славу — огры снова громко гремели ложками и благодарили громко, бессвязными голосами. Волчица, фыркая и облизываясь, умяла двойную порцию и удовлетворённо урчала где-то внутри, и даже Илларий вроде помирился с Диланом. Они оба сидели, разговаривали, расчертив карту будущих раскопок прямо на столе. Грубая схема укрытого землею города на глазах у Сэцуне перечеркивалась — вначале тонкими линиями намеченных к копке траншей, потом более основательно — квадратами и прямоугольниками раскопов.

— Копать — не перекопать, — как меланхолично буркнул Малыш, скосив алый глаз на расчерченное соусом по столу безобразие…

Сэцуне заметила, что линии избегают дальнего края равнины. Холмы, белый камень, темные промоины, похожие на глаза. Дилан прав, конечно, армейские беспилотники и психическая сила Молинтора гарантировали безопасность. В теории, но на практике — неужели не только она чувствовала этот тяжелый, давящий взгляд из ниоткуда? Несмотря на жаркий день, Сэцуне невольно поежилась.

«А надо не ежиться, надо и этот вопрос разъяснить», — вновь фыркнуло по-волчьи внутри.

Вечером, когда белое солнце зависло над горизонтом уже — Сэцуне подобралась и тихо, не тронув поставленную армейскими цепь следящих устройств, выскользнула из лагеря.

3.3 Калат. Лес

Сэцуне огляделась, прошла немного по рыжей, выжженной солнцем траве. Вперёд, до леса, где деревья накрыли её своими кронами, густыми и широкими, похожими на зонтик или расширяющуюся кверху воронку. У них были узловатые, очень широкие и свитые из многих побегов стволы, листья и побеги над головой шевелились, звенели мелодичным, ритмическим звуком. Сэцуне села на траву в их тени.

И выпустила на волю волчицу.

Нет, говорить со своими звериными процентами генов она научилась немного раньше, подсмотрев у профессора — тот тоже, когда увлекался, говорил сам с собой, порой даже ругался, шепча ехидные слова куда-то в мягкий свет монитора. Получалось диковато, странно, но почему-то приятно, да и внутренний зверь стал более предсказуем, получив возможность высказываться. Хотя высказывания у неё бывали порой… Вот и сейчас, стоило дать волю, как глаза развернулись назад сами собой, ловя Иллария — чёрный силуэт на фоне чужого, медноблестящего солнца. Волчица облизнулась, провыв такое, что уши завернулись трубочкой, а щеки покраснели совсем не волчьим манером.

«Ну, пожалуйста, — протянула Сэцуне, с трудом отворачиваясь. — Ты же…»

«Эх, люди, люди. Угораздило же тебя…» — совсем по-звериному профырчало внутри.

Армейский беспилотник прожужжал низко над головой. Качнулся на налетевшем ветру, ушёл влево, не заметив Сэцуне.

Слепошарые… Ладно, давай подробней за твою непонятность.

Что-то ведь было здесь, что-то, что слышал Дилан в свои наушники, а армейские беспилотники не видели, несмотря на всю их оптику, тепловизоры и четкий, уставом предусмотренный строй. Что-то, что заставляло человеческую половину порою съёживается, чуя затылком чужой и недобрый взгляд. Как там, в прошлой жизни, в доме у господина Нолана? Волчица рванулась, встрепенувшись от непрошенного воспоминания, зарычала. Сэцуне поежилась, поспешно замотав головой:

— Нет, не так. Тот был злой и страшный, но знакомый, а этот — незнакомый, и поэтому страшный вдвойне.

— Пусти, сейчас мы его разъясним…

Сэцуне кивнула слегка. Волчица вырвалась.

Нет, внешне не изменилось почти ничего — только лицо чуть дрогнуло, заныла челюсть, раздвигаясь и выпуская клыки. Потяжелела рука, щелкнули, выдвигаясь, когти на пальцах. Сторонний наблюдатель не увидел бы почти ничего. А вот внутри мир дрогнул и перевернулся.

Поле зрения расширилось, стало контрастным и четким, на мгновение потеряв цвет. Потом глаза мигнули и цвет вернулся. И запах, точнее слоеный тонкий и воздушный пирог из сотен точно понятных и острых, читаемых запахов.

«Не старайся, слов все равно не найдешь. Для такого описание найти — надо совсем лохматой родиться».

Волчица внутри фырчала, как засмеялась. Вздохнула носом воздух — поток запахов шёл густо, как слои в пироге и каждый слой — был легко различим и понятен. Ветерок от лагеря разложился на машинное масло, универсальное топливо, терпкий дух озона — тонкая нитка следа от заряженных магазинов солдатских лазерных ружей и более густой, плотный — стационарных радаров и батарей. Едкий пот огров — Малыш с его имплантом отдельно, Джа отдельно, Грогг, судя по запаху, уже крутил брагу в своём аппарате. Ещё — в три густых, вкусных слоя — сало, лук, терпкий дух мясной каши от кухни.

«Ну хорошо же, зря волновалась только, непонятливый ты мой человек», — волчица фыркнула снова, с усилием отвернувшись от него. Подняла нос поверху, разбирая узоры запахов чужой планеты. Потом опустилась низко к земле, пошла, пригибаясь, то поднимая голову, вылавливая и раскладывая на отдельные ноты следы, плывущих на ветрах, то опуская её ниже, к самой земле — ловя носом время, характер и направление. Вот один «не лезь, все равно не придумаешь описание» — сердито проворчала волчица внутри. Чёткий, идущий от бугристой и потрескавшейся на жаре коры местного дерева. Ещё один, тонкий и снова непередаваемый — от сока, выступившего на ней. Человеческая часть Сэцуне испуганно ойкнула — капли были тягучи и красны, как кровь. Волчица попробовала их на язык и зафыркала, смеясь над своим человеком. Тени, следы, отчетливая вязь плывущих на ветре запахов — волчица скользила, разбирая и классифицируя их. Беззвучно и тихо, меж деревьями, обходя лагерь по кругу. Лес, лагерь, шишковатые, слабо светящиеся наросты грибов на стволах. Густые кусты, потом ещё одно поле, широкое, на другой стороне. Почти ничего, что заставило бы звериную половину насторожиться. Опасностью повезло лишь один раз — из распадка, тёмной каменной ямы в земле. Что-то росло там, при виде Сэцуне — поднялось, развернуло в её сторону влажно-зелёные мясистые листья. Волчица фыркнула, Сэцуне ойкнула тихо и про себя. В тон ей, замирая и осторожно спрашивая — это то?

Куст поднял мясистые ветви, дрогнул, посылая поток шипов, острых и блестящих в свете медного солнца. Они упали, не долетев, волчица взмахнула хвостом, отвернулась презрительно.

«Нет, это точно не то. Слишком медленные, слишком… огрскую шкуру оно не пробьет. А солдаты его стопчут и не заметят», — пояснила волчица, снова набирая ход.

Тихо прошелестели, раздвигаясь, кусты. Волчица снова принюхалась, Сэцуне завертела головой. Они вышли из леса на широкий, заросший кустарником берег реки, обойдя равнину по кругу. Показалось — точнее, не показалось, как опять сурово фыркнула удивленная человеческой непонятливостью волчица — что она сейчас смотрит на тот же лысый, похожий на череп холм, до которого так и не дошел Дилан утром. Он был обрезан с другой стороны, разливы подмыли его, срезав здоровый кусок земли и создав поросшую кустами низину. Низину и высокий уступ над ней, крутой и обрывистый. Стену влажной и красноватой земли. И белые камни торчали из нее, изломанные, как кости…

Волчица подняла голову, поймала носом вечерний, теплый поток воздуха. Прямо оттуда, привычно раскладывая его запах на составляющие… Земля, камни, трава… Ничего необычного. Сэцуне прислушалась, опустив голову низко к земле, вроде услыхала какой-то бой. Волчица — снова — сердито фыркнула на нее. Ничего конкретного.

«Посмотри…» — сказала ей Сэцуне, поворотив голову.

Олени? Или не олени, звери большие и тонконогие, ладные, паслись у жёлтой воды, ходили, раздвигая ногами шелестящие трубчатые камыши, то поднимали, оглядываясь, высокую, вытянутую голову, то опускали, тянулись полными губами к воде. У них была курчавая, плотная шерсть, а глаза — большие, круглые, дрожащие медным светом малого солнца.

«Красота…» — подумала Сэцуне, любуясь.

«Шашлык», — подумала, облизываясь, волчица.

Звери вздрогнули и сорвались с места бежать. Мигом, лишь на мгновение под их ногами гулко зашелестела трава, обрушив гулкую, тревожную тишину на уши Сэцуне.

Ну вот, спугнула.

Нет.

Тихо, замри, моя глупая человеческая половина. Здесь нет хищников, кроме меня. Ничего опасного для них. Но они сбежали, и их спугнуло что-то, что прячется на другом берегу. Ветер идёт наискось, это что-то там, на другом берегу, в зелёной роще, выдающейся клином над камышами. Чувствуешь, как взъерошивается шерсть на затылке?

Сэцуне замерла — кажется да, вот оно, то же смутное, непередаваемое ощущение.

«Кажется мы нашли…»

«Я нашла», — снова фыркнула на Сэцуне волчица.

Задрала было хвост, но тут же опустила его, подобралась, зашагала, петляя по камышам. Тихо, не сдвигая травы, чутко и беззвучно, на мягких лапах. Красноватый, подмытый водой склон за спиной, земля прошелестела пару раз, осыпаясь.

«Осторожней», — шепнула Сэцуне.

Волчица не ответила, даже не фыркнула на нее. Пару мгновений она простояла у самой кромки воды. Потом подобралась, взъерошила хвост — и с маху, не замочив лап, перескочила на противоположный берег. Вкрутилась узлом в густые камыши, замерла, подняв голову — круглая роща была уже прямо перед носом и ветер переменился, неся запах неведомого на Сэцуне, прямо в волчий настороженный нос.

Вблизи, сильный и отчетливый — он стал куда менее пугающим. «Серый» и кислый дух — так, кроме тысячи и одного непередаваемого человеческими словами оттенка описала бы его Сэцуне.

Страха или тревоги в этом запахе не было, похоже, волчица не спугнула его…

Еще шаг и другой, тихо, на мягких лапах.

Челюсть дернуло — это зверь выпустил на волю клыки.

«Сейчас, кошак бесхвостый, сейчас мы тебя разъясним, — зарычала глухо волчица, — вздумал, тоже мне, пугать моего человека».

Сэцуне почувствовала, как мышцы подбираются для последнего, решительного прыжка. Замерла. В лесу позади — эхом, по ушам хлестнуло два выстрела. Тихо для человеческих ушей и оглушительно громко, свирепо — для волчьих. Звуковая волна прокатилась, хлестнув ветви деревьев вдали. В роще — вспышкой острого, даже по-человечески понятного запаха — вспыхнула паника, шелест и короткий, отчетливый треск сломанного сучка. Волчица фыркнула, сердито помотав головой. Шагнула в рощу — уже прямо, ничего не боясь. Что бы ни было там — оно уже сбежало со всех ног, вспугнутое неожиданным выстрелом.

«Котяра бесхвостая! — сердито рычала и билась волчица внутри. — Погоди, все едино поймаю».

«Почему — котяра? Ты чего?» — спросила человеческая часть.

Волчья — снова фыркнув на непонятливого человека сверху, как показалось, и вниз, ответила. Точнее, не ответила, просто задержала взгляд на мгновение, ловя клочки серой и белой шерсти на зелени, обломанные кое-где ветки, стремительно распрямляющуюся, но еще хранящую контуры тела траву. Все это и вправду складывалось в кота. Туземного калатского кота, по волчьему взгляду — действительно, похоже на то, что на статуях.

Эй, как же так, профессор говорил, что они же вымерли?

Волчица оскалилась, собираясь ответить. Не успела — в лесу, далеко сзади, выстрел грянул опять.

«Ой, это же Илларий, его артефакт… узнаю голос. Он там, наверное, в беде. Надо…»

Волчица не дослушала, что именно надо, рванулась на всех лапах назад. На берегу замерла, задрала голову, подставив ночному ветру чуткий по-звериному нос. Втянуло запахи… Едкий огрский и терпкий соленый человеческий пот, порох. В остальном — знакомый, изученный уже дух травы и калатского леса.

«Ничего там нет. Просто наш профессор волнуется… И… — волчица вылезла еще раз, втянула носом теплый калатский ветер. Заурчала, пророкотала довольно. — Между прочим, волнуется за тебя».

— Ой… — в голос сказала Сэцуне, кинулась бежать со всех ног.

Через речку, вперед, под темные своды калаткого леса. Волчица еще что-то урчала — почему-то довольно — внутри. Сэцуне встряхнулась на бегу, прося ее сидеть тихо. А лучше вообще уснуть до поры, как бы чего… Ой…

В человеческих, наполовину глухих и слепых чувствах калатский лес показался темен и очень велик. Сэцуне замерла, шагнула неловко, огибая ствол дерева, корень зацепил за ногу, повело — Сэцуне неловко взмахнула хвостом. Упала.

Точнее, не упала, подхватили. Профессор вышел навстречу как раз. Подхватил, поставил на ноги, придержал. Судя по довольному ворчанию зверя внутри — корень под ногу попался не то чтобы так и случайно… Сэцуне мгновенно взъерошилась, юлой выкрутилась из таких тёплых и удобных для лежания рук, про себя отругав на чем свет стоит собственную предательскую половину.

— Эй ты чего? Куда пропала? — моргая, спросил её ничего не понявший Илларий.

Развел руками, убирая за пояс свой еще дымящийся «артефакт».

— Сами же поручали разведку, — огрызнулась та, снова мысленно охнула, ответила уже по порядку. — Да, поручали, еще на корабле… Готовка кончилась, я вспомнила, как вы говорили… И прочесала лес и окрестности. Ничего — кроме кустов, плюющихся иглами — опасного в округе я не почуяла… Зря вы на Дилана.

— Вообще-то надо предупреждать, что уходишь, — сказал ей Илларий, наверное хотел строго, но вышло тепло и мягко до дрожи под взъерошенной шерстью.

Сэцуне встряхнулась, прогоняя морок опять. Про реку, заброшенный лес и кота решила пока не говорить. Нарываться, подобно Дилану, на строгий запрет не хотелось.

Она вздрогнула снова, волчьи уши задрожали и сложились, поникли на мгновение — как показалось ей, издержки старой, давно стертой программы. Как так, важное и не говорить? Вот так, мысленно сказала она самой себе с непонятной решимостью. Вот как только поймаем, так сразу.

Профессор, видимо, не понял, с чего её взяла эта дрожь. Снова, ласково, обнял за плечи её.

Сказал:

— Пойдём, спать пора. Завтра большой день…

— Так, что за день?

Встрепенулась подавленное было любопытство, разом — поставив поникшие было уши торчком, в положение «на макушке».

— Какой — какой… Пошли, мы тебе палатку уже поставили.

«Не поняла?» — где-то внутри изумленно провыла волчица.

3.4 Калат. Первый слой

А следующий день и впрямь оказался большим…

С самого утра, когда лагерь окутался холодным калатским туманом. Не молочным, земным — а густым, плотным и липким, стелющимся, с запахом тины, цветом инея и старого, нечищеного серебра. Он выполз поутру из низины, где плескалась и петляла река, окутал равнину, облизнул брезент палаток, переворошил спящую волчицу — та принюхалась и зафыркала, поджав мокрый хвост. Свет сменился, белое и лохматое солнце выползло, смешав свои лучи с медным — туман качнулся, будто вздохнул, окрасился весь понизу нежным алым и розовым светом. Откуда-то издали налетел протяжный, не слышанный ей прежде клич. Сэцуне встрепенулась было, волчица принюхалась, поймав ветер носом, фыркнула, успокаивая. Звук пах оружейной смазкой, озоном и топливом. Кричали солдаты из лагеря вдалеке…

Гортанный, переливчатый зов, казалось, состоявший из одних гласных. Слов она не разобрала, но…

— Виттурийцы, у нас в охране пара солдат из этого мира. Молятся. Надо будет сказать Дилану, чтобы замаскировал как-нибудь этот звук. А то парней теперь накажут за это. С добрым утром, — пояснил Илларий.

Подошёл, накинул шерстяной одеяло на плечи, почти насильно воткнул Сэцуне в руки кружку. Отвернулся, сел у костра, сам отхлебнул кофе из жестяной кружки.

— С добрым утром, — повторил он, не поворачиваясь. — Сегодня начинаем. Твой первый полевой день.

Она кивнула. Потянулась, хрустнув позвонками. Волчица внутри мурлыкнула совершенно кошачьим образом. Встрепенулась, деловито и без паники — сегодня будет работа. Настоящая.

Лагерь оживал медленно, но уверенно. Огры завтракали молча, сурово и основательно. Потом переглянулись, хмыкнули, Грогг, оскалившись, перекинул Илларию в руки лопату — большую, здоровую, в две Сэцуне размером. На фоне ее даже профессор казался маленьким.

— Первый штык — ваш, шеф… По этому, как бишь его там, обычаю.

Илларий усмехнулся, закидывая её на плечо. Проговорил:

— Вы, парни, когда прикидываетесь — в умных и длинных словах ошибки лепите, а не в коротких.

Усмехнулся он, скосился на деловитую суету военного лагеря. Заметил бегущего офицера, Молинтора, неподвижно стоящего со взглядом куда-то вдаль, добавил шёпотом:

— Догадается же.

Вышел на поле, там, где светящимися маркером по траве горел размеченный Диланом перекрёсток давно занесённых дорог. Лопата в его руках заскрипела, ударилась о землю и лязгнула. Глухо чавкнула, переворачиваясь, красноватая, влажная калатская земля…

— С почином, блин, теперь отсюда и до обеда.

Фыркнул чисто по-волчьи внутренний зверь, опять вильнул хвостом одобрительно. Огры, тёмными грудами на фоне утреннего света медной звезды, пошли копать дальше.

Первые траншеи заложили на окраине, в городе, но далеко от того места, где Дилан насчитал максимум аномалий. В километре от лысого, похожего на череп холма. Грогг и Джа встали по краям размеченного квадрата. Малыш — в центре.

Сэцуне никогда не видела, как работают огры по-настоящему. В ангаре, на корабле, их сила казалась лишней и почти несуразной — они крушили и гнули все подряд. Но здесь, в поле, это было искусство.

Лопаты не просто вонзались в землю — они танцевали и пели в их лапах. Широкие, плавные взмахи, за которыми комья красноватого суглинка летели в сторону, укладываясь в аккуратные отвалы. Ни одного лишнего движения. Ни одного глухого удара о камень — они чувствовали грунт через рукоять, как пульс.

Малыш работал медленнее остальных, но с методичной, пугающей точностью. После каждого штыка он опускался на корточки, проводил ладонью по свежему срезу, щупал, нюхал. Его алый глаз мигал, фиксируя спектр.

— Пусто, — басил он через каждые пять минут. — Ещё пусто.

Профессор стоял рядом, заложив руки за спину, и курил. Не мешал. Сэцуне стояла рядом с ним, поджав хвост, смотрела во все глаза, гадая, что будет дальше.

Дальше он обернулся и хлопнул её по плечу. Проговорил, глядя на струящуюся из-под лопат влажную, красноватую землю:

— Сэцуне, это нулевой слой пока, сейчас огры снимают пустую породу. Все, что наросло и накопилось за время, когда город был разрушен уже. Пара метров, это на час или два. Тебе нет смысла ждать. Сходи пока, разберись насчёт кухни.

Сэцуне кивнула. Метнулась опрометью — лишь хвост взвился, сшибая терпкую влагу с травы. Разобралась быстро, по привычке уже долив в бак воды и щёлкнув клавишами нагревателя. Машины кустарной и дикой, похоже переделанной Малышом из флотского стандартного лазгана. Но исправно и надёжно греющей все баки и котелки экспедиционной кухни на колесах.

Закинула крупу и тушенку, заодно потрепалась слегка с солдатами, пришедшими на запах из военного лагеря. С теми самыми виттурийцами, чей крик взволновал её поутру. Их было трое, все круглолицые, сухие и жилистые. Один старый и невысокий, с седыми волосами и изрезанным морщинами лицом, два других — здоровые, куда выше деда, и молодые. Эти двое держались позади, стояли тихо и не пытались перебивать старшего. Странно, мельком удивилась Сэцуне с них, заметив на одном яркие капральские лычки. Сэцуне трижды назвали дочкой, поговорили про калатскую погоду, далекую и чудную Виттурию и странное блюдо из тамошней кухни, с чудным и не слышанным прежде Сэцуне названием «пилав». Судя по описанию — выходило похоже на «жричтодали номер три» в её списке, но с уточнениями, которые Сэцуне сочла важными и записала. В благодарность позволила выговорить у себя по тарелке каши всем трём виттурийцам — полной и с горкой. Волчица внутри неё сурово тявкала, ругаясь на расход припасов. Человеческая часть её ворчала, добродушно, в ответ. Мол, да ладно тебе. Бак все одно на двести человек, все сразу не съедят даже огры.

«Какие огры? Я сама все сожру», — выла, ругаясь волчица.

Пока Сэцуне ругалась сама с собой — все три виттурийца аккуратно доели и слиняли с глаз тихо, не привлекая внимания.

Вовремя — в лагерь забрёл суровый и гремящий железом патруль, с лазганами наперевес и с голографическими маркерами «МП» на плитах броника. Перед этими Сэцуне честно развела руками и хвостом, сказав, что никого не видела и не слышала. Поболтала, кое-как уговорила волчицу не кусать дежурного офицера — странно, тот почему-то не понравился им обоим. Хотя говорил тот вроде вежливо, только слова цедил односложно, уставные и через губу — смотря на нее сверху вниз и скаля по-лошадиному узкую, квадратную челюсть.

Патруль ушёл и сразу после, из тишины за ее спиной материализовался опять один из виттурийцев — молодой, тот, со значком капрала на кителе. Вежливо извинился, потёр бритый затылок, сказал, что «дедушка» велел посуду помыть. Сэцуне скосилась ещё раз на алую каплю лычки, удивилась сама про себя и поблагодарила. Потом все аккуратно вытерла, убедилась, что ничего не выкипит, испортится или пригорит, и закрутила на винты крышку совсем-почти-полного бака. И пошла обратно, в раскоп.

Когда пришла — траншея уже размахалась на полсотни метров и полутора в глубину. Земля потемнела, стала влажной, липкой. И сквозь нее…

Сэцуне дважды сморгнула, пытаясь понять, что видит. Белые камни, ещё присыпанные влажной чёрной и красноватой землёй, тянулись, то свиваясь кругами, то скрещиваясь под прямым углом. Сэцуне сморгнула ещё раз и поняла. Огры вскрыли первый калатский дом. Судя по размерам — даже не дом, а дворец, он один занимал весь объем того, что Дилан вначале посчитал отдельным кварталом города.

Огры отложили лопаты уже. Они ворчали, деловито разнося на руках огромные плоские камни — остатки крыши и стен, рухнувших в беспорядке. Раскладывали их и маркировали. Огромный Малыш бродил, чуть ли не нюхая камни, задумчиво чесал лапой по голове, и его красный, искусственный глаз, казалось, мигал удивлённо.

Илларий уже возился в куче земли внутри зубчатого, торчащего наружу фундамента.

Сэцуне смотрела, как он бережно, пальцами (никаких щипцов, только кожа, щётки и осторожность) освобождает что-то из земли. Красный шар, сделанный из обожженной глины. Явно искусственный. Хотя непонятно, для чего сделан и зачем. Полый — профессор слишком легко держал его в руке. И что-то шептал — не ругательство, а скорее заклинание, древнее, вроде тех, что он бормотал, вскрывая её ошейник.

— Ваша очередь, — сказал он, поднимая глаза на Сэцуне. — Тонкая работа. Участок отсюда и на север, по линии стены. Все искусственное вначале сфотографировать и промаркировать, потом извлечь бережно. Находки складывай вот сюда, компьютер промаркирует ещё раз.

Он положил найденный шар в ящик для артефактов, повернулся к Сэцуне, указал на едва заметное уплотнение грунта рядом с собой — след фундамента, который огры уже оголили.

Сэцуне встала на колени, мысленно - еще раз благодаря Малыша за подогнанные как надо наколенники. Земля была прохладной, пахла глиной, ржавчиной и чем-то сладковатым — древним тленом. Рядом положили ящик с инструментами: кисточки, скребки, пинцеты, сита. Но профессор кивнул на её руки.

— Сначала так. Привыкай.

Она выпустила когти — не полностью, на полмиллиметра. И начала.

Первые минуты были пыткой. Каждый комочек норовил рассыпаться не туда, каждый камешек казался артефактом. Но волчица внутри не паниковала. Она просто знала: вот здесь земля плотнее — там пустота. Здесь запах металла — там железо. Здесь влага выступает иначе — там органика.

Пальцы Сэцуне двигались всё увереннее. Она выглаживала грунт, снимая его слоями, как шелуху. Хвост сам собой подметал осыпавшуюся мелочь в сторону, не мешая.

Очистила стены, соскребя и смахнув с них землю и вековую пыль, слежавшуюся до каменной прочности корки. Тут же пожалела об этом — стены оказались украшенными, аккуратно и искусно, но дико, узором, от которого у Сэцуне заболела голова, а профессор хлопнул себя по лбу и запустил дрон-ищейку с фотоаппаратом.

Странные узоры, ровные ряды изящных, но непонятных калатских иероглифов, повторяющиеся лица — те самые, знакомые по записям высокомерные морды царей-котов.

— О боже мой… — поёжилась Сэцуне, сообразив, что они сейчас залезли в дом одного их тех, кто поставил свою лапу на звезды.

«Скорей уж на кухню», — проворчала волчица внутри.

Пролаяла сурово, переведя взгляд на артефакты, выскребанные когтями из бурой земли. Что-то вроде разбитой на три части тарелки, ещё один кусок напоминал чашку, точнее донышко от неё. И здоровый деревянный — ещё прочный, хоть и до каменного состояния высохший дрын, который тут же захотелось прибрать на кухню в качестве скалки.

«Ну точно на кухню, — провыла, разглядел все это волчица внутри. — Эй, кошак драный, ты как встречаешь гостей? Тут один хороший пёсик не кушал никогдавмири».

Сэцуне сурово на нее шикнула. Хотя и зря — после волчьих конкретных слов иероглифы и морды котов на стене уже не вызывали прежнего липкого и противного благоговения.

Сэцуне встала, встряхнулась, переходя в следующий каменный квадрат — зал. Заодно заглянула в ящик с найденными артефактами. Встряхнулась снова, разглядывая его, нахмурилась — пытаясь понять, что видит.

Большинство находок были вещами, пусть странными по виду, но понятными — глиняные и каменные черепки с резьбой и остатками узоров по боку — осколки посуды: тарелок, блюдец и чашек, которых, если постараться, то ещё можно сложить. Гнутая, но почти целая вилка совершенно понятного и узнаваемого вида — Сэцуне усмехнулась ей, кивнула, как будто знакомой.

«А насчёт пожрать котики были не дураки, явно», — ехидно прокомментировала волчица.

Но вместе со знакомым было и незнакомое. Странные диски, покрытые коркой засохшей смолы — с десяток, иные были маленькие, шириной с ладонь, другие большие, в голову или руку размером. Каменные шары — вроде того, что профессор вытащил на её глазах. Их было много, несколько десятков… И сканеры видели ещё пару сотен, укрытых до срока в земле. Все пустотелые, лёгкие, сделанные не из глины, как сперва показалось, а из другого, невиданного прежде ей материала. Легкие, прочные — ни падение, ни века в земле были им нипочём. Хотя большинство разбито — точнее разрублено пополам, одним аккуратным, но сильным ударом. Падение и камни сверху не сделали бы так, не разделили бы точно на две половинки.

Сэцуне нахмурилась, вспоминая, как извлекала их из земли. Разбитые лежали у стен на виду, целые… Целые приходилось выстукивать, искать по звуку, потом извлекать из наглухо заделанных тайников, ниш и невидимых щелей в камне. Загадка… - подумала она было, почесав хвостом в голове. На мгновение привалилась плечом к стене - и испуганно отпрыгнула, когда она зашаталась. Посыпалась, магко шурша, известка, камень выпал, стуча из стены. Потом - один из таких шаров. Зашатался, скользнул из стены, выкатился, упал прямо ей в руки. Сецуне подняла его, повертела в руках, посмотрела внимательно подняв к лучам солнца … Внутри что-то шелестело, мягко, как в погремушке, на гладком — время оказалось нипочём странному материалу — боку темнели пятна, как следы краски. Сэцуне вгляделась, напрягшись до боли в висках, хотелось разглядеть, сложить из этих пятен картину. Руки подернулись холодом, изображение внезапно проявилось на миг. Калатский кот… Точнее кошка или котенок, тоже белый, изящный, совсем маленький и грустный на вид. Глаза у неё были открыты — глубокие, очень большие и выразительные глаза. Один синий, другой — зеленый, Сэцуне вздрогнула, почуяв, что тонет в них. В ушах эхом зазвенела грустная песня.

— Всё в порядке? — голос Иллария прошёлся волной по ушам, взъерошил шерсть, в один миг разбив тягучую и странную магию. Сэцуне сморгнула, ещё раз посмотрев на шарик в руках. Просто шарик, чуть вытертый, с плохо различимыми пятнами краски…

— Простите, я задумалась, для чего они здесь? Вроде уже много выкопали всего, а загадок все прибавляется и прибавляется…

Илларий коротко усмехнулся — морщинки тёплой звездочкой вспыхнули в уголках глаз. Аккуратно вынул шар из её рук, покачал, вглядываясь в застывшие бурые пятна на его боку.

— Ну, для первого дня исследования — это нормально. Иногда и для первого века, но не в нашем случае — Молинтор не так терпелив. Смотри, думай… Чего здесь есть, чего нету, для чего оно могло быть. Строй теории, даже если они смешные и странные или потом окажутся неверны. В любом случае — хорошая тренировка для мозга. Одиночные находки пока игнорируй, сосредоточься на том, чего нашли много… Или чего пока совсем нет. Вот меня, к примеру, сейчас заботит именно то, чего нет.

— А чего нет? — спросила Сэцуне, осторожно, хвост её задрожал, уши поднялись, пытаясь уловить смысл в потоке мыслей учителя.

— Ну, механизмов пока не вижу. Нашли пока всего одно колесо, и то по виду от детской игрушки. А, вроде, цивилизация развитая, в космос летали, статуи ставили на астероидах…

Профессор поежился на миг, пробормотал, косясь на морду кота с барельефа.

— Ну и рожи! А ещё… Это пока первый культурный слой, самый конец их цивилизации — по сути мы смотрим в самый момент катастрофы. Шерсть… Кости… Они хорошо сохраняются. Ан нет. Ни одной кости не вижу, дом оставлен, словно по анекдоту — народ вышел и колонной пошёл на кладбище… Накрывшись белой простыней.

Гулкий бас Малыша влез в разговор прежде, чем Сэцуне успела осмыслить и подумать, при чем здесь простыня. Гулкий, раскатистый бас:

— И дверь за собой закрыли. На задвижку… Аккуратненько так.

— Чего? — спросил Илларий. И Сэцуне. Хором, на два голоса, звучно так.

Малыш мигнул глазом, задумчиво почесал в голове.

— Шеф, мы это… Как раз сейчас дверь нашли. Из местного дерева, оно от времени каменеет, сохранилось довольно прилично. На сканере видна щеколда или засов. Не верите — можете сходить, посмотреть, он и впрямь задвинут снаружи.

— Вот. Ой… А как же так? — спросила Сэцуне, непроизвольно…

Волчьи уши её опустились и задрожали, поникли. Илларий снова улыбнулся — грустно, протянул руку и ласково потрепал её по голове. Благодарственно кивнул малышу, сказал, посмотрев в белое небо:

— Да, выходит, что так. Ладно, на сегодня — шабаш, пошли обедать.

«Правильно, — провела волчица внутри, — за час тайны никуда не уйдут, а хороший пёсик тут уже целых полдня как не жравший».

«Да тихо ты! Утром же каши вдоволь напробовалась…» — Сэцуне попробовала шикнуть на нее.

По традиции, тут же поняв, что не права. Голова уже пухла и звенела от тайн, и обед тут оказался хорошим и правильным средством.

Когда они вернулись… Когда вернулись — чудеса случились опять. Большие настолько, что Сэцуне остановилась как вкопанная.

В квадрате раскопа — точнее, в следующем, там, где огры ещё не успели снять землю, открылся новый зал. Широкий и длинный, с остатками шестигранных колонн по углам и полом, выложенным иссеченными временем плитами. В центре стоял стул или трон.

«Нет, точно трон», — приглядевшись, решила Сэцуне.

Громадина из тёмного, почти чёрного камня с высокой спинкой, подлокотниками, украшенными резными кошачьими мордами и странной ложбиной понизу. Выглядело совсем как у Иллария в старой книге…. Царь царей сидит на троне и придворные склоняются перед ним.

Вместо царя на троне сидел Молинтор. В своём извечном костюме, он сидел, подняв глаза в вышину. Подходивших людей он сперва не заметил.

Или сделал вид, не поймешь. Молинтор сидел, и его пальцы гладили и ласкали камень подлокотника, голова была чуть склонена, лицо потеряло обычную ледяную маску. Он выглядел… задумчивым. Почти человеческим. Даже снежинки пси-инея не кружились вокруг него, а лежали тихо, тая на плечах.

Илларий откашлялся, нарушив тишину, Молинтор поспешно вскочил. Кивнул, лицо его собралось, возвращаясь к прежней ледяной маске.

— День добрый, — сказал он, кивая подошедшему Илларию, — наблюдал с утра за вашей работой, а сейчас вот не утерпел, убрал, что само осыпалось, вскрыл ещё немного…

Илларий кивнул ему в ответ, оглядел внимательно открытый квадрат, новый, ещё сочившийся влажной землёй и пси-инеем, пересчитал глазами камни и усмехнулся:

— И даже не повредили слои. Совсем… почти. Ладно, для анализа нам хватит и того, что есть. Я вижу, вас тоже захватило это все, Молинтор… И как царский трон? — спросил он, подходя.

Усмехнувшись. Молинтор пожал плечами — с его костюма вихрем слетели остатки земли. Подошёл, сказал просто, даже с улыбкой:

— Великоват для меня. Похоже, мои старые выводы были неверны, древние калатцы были куда крупнее, чем нам казалось. Ошибка понятная, скелетов мы пока нашли до обидного мало, но все одно. И еще, только не смейтесь, профессор, но… Здесь я озадачен и сам — для чего в спинке такая большая и неудобная прорезь?

Сэцуне усмехнулась сперва — до того яркое удивление на лице Молинтора — оно сделало его выражение почти человеческим. Потом только сообразила, о чем говорят.

Пригляделась — на спинке трона, среди витиеватых узоров, иероглифов и кошачьих оскаленных морд и в самом деле виднелась широкая вертикальная прорезь. На первый взгляд неудобная, и в самом деле, сделанная непонятно зачем. Хотя почему непонятно?

Волчица зарычала и шикнула внутри нее, забилась, уговаривая держаться в тени и подальше от Молинтора, но Сэцуне не послушалась её сейчас. Что называется понесло, по венам тёплой волной пробежала эйфория от решенной загадки. Одной пока и маленькой, но все равно.

— Загадки тут, господа, как раз нет, — сказала она неожиданно.

Отодвинула плечом Иллария и шагнула вперёд. Поймала удивлённый взгляд на себе. Всех сразу, они почему-то грели и заставляли приятно шевелится шерсть на хвосте. Засмущалась на миг, откашлялась, сказала тихо:

— Прорезь очень удобна на самом деле… для хвоста. Смотрите, он ложится прямо как надо.

В подтверждение — села сама на трон. Узкие плечи едва не провалились в прорезь, зато белый хвост скользнул удобно, опустился, обвивая ноги, и лёг.

— Смотрите, точно на выточенную в камне подставку… Ну, хоть что-то. Сэцуне, ты молодец, — усмехнулся Илларий, уважительно взглянув на неё.

Волчица внутри довольно заурчала, Молинтор лишь дёрнул веком, и пси-иней холодным вихрем закружился вокруг него. Сэцуне этого не заметила. Белое солнце Калата сверкнуло прямо в глаза, облизнуло, заволокло взгляд на мгновение. В его мареве Сэцуне снова почудилось вдруг… Дворовые стены, уже не разрушенные, а целые, блестящие липкой и холодной голубой краской. Изломанные узоры, в их вязи — словно голубые кошачьи глаза. Чудные звуки прозвучали в ушах, в три такта, негромко, как музыка. Три звука, эхом. Они перекатывались, звеня, в тишине:

«Мурра-ли, „Мурра-ли, к’ирр та-фаар? К’ирр, а — та-фаар, Шаай-ла…“

Слова. Или музыка. Та самая, что слышал Дилан? Не поймёшь.

— Вставай. Это всё-таки артефакт, а не кресло-качалка! — Илларий, подойдя, хлопнул её по плечу, небрежно разбив видение.

Сэцуне встряхнулась, вскочила поспешно, её уши опустились, приняв виноватый вид.

Работа пошла. Только Молинтор уже не уходил, стоял, наблюдая… Пока Илларий снова не скомандовал «шабаш».

— На сегодня — все.

Сэцуне подняла голову и увидела, что и впрямь — шабаш. Медное солнце гнало белое за горизонт, свет двух звезд струился, смешиваясь в густое багровое марево. Красиво, но не видно почти ничего. Небо подернулось алым, потом нежно дымящимся розовым, загорелись большие и яркие звёзды и пришла полутьма. Медная, звенящая листвой полутьма, которую ночью назвали лишь по привычке. Её снова прорезал долгий и переливчатый клич, заставивший замигать огнями и заметаться военные дроны.

Дилан щелкал кнопками на своих пультах, хрипло смеялся, задрав голову — провожал взглядом их хаотичный полет. Молитва — клич виттурийцев, Дилан поймал его эхом в свои приборы, закрутил и спрятал в шелест травы. И с хохотом смотрел, как впустую, совсем в другой стороне бегают, перемигиваясь огнями боевых фонарей люди в форме военной полиции.

Илларий свистнул Дилану — завязывай, мол. Украдкой показал ему большой палец. Огры в лагере уже развели костерок. Илларий поставил котелок, варил чай по-походному, с солью и молоком…

Сэцуне присела. Встряхнулась, чтобы не заснуть. Подобрала с земли одеяло, закуталась — ветер нес сырость и пряный запах из леса. Смотрела на звёзды, вверх в бронзовую, прозрачную полутьму. Они здесь были другими — крупнее, хоть и тише, словно калатская атмосфера не гасила, а лишь гнула их свет.

Волчица внутри молчала. Устала. Или просто не хотела мешать.

— Ты как? — спросил Илларий, подсаживаясь рядом. Протянул кружку с травяным чаем.

— Не знаю, — честно ответила она. — Эти странные шары… Почему расколотые? Рисунки, иероглифы, эта вязь на камнях. Они красивые. Но под ними… под всем этим… кто-то есть. Не мёртвый. Просто спящий.

— Откуда ты знаешь?

— Хвостом.

Он не засмеялся. Кивнул:

— Доверяй хвосту. Он умнее нас с тобой.

Они сидели молча. Где-то в лагере ворчал генератор, перекликались часовые, ворчал глухо, шатался огромный, как гора, тёмный Малыш. Тонко, на грани слышимого пели, сталкиваясь, листья деревьев в лесу.

Загадок стало еще больше. Ответов — ни одного.

Илларий потрепал её ещё раз за плечи, повернулся, ушёл в свою палатку. Видно было, как он там погасил свет и заснул. Медное солнце ползло выше по небу, тусклое и маленькое, как старинная монета — пятак.

На мгновенье её загородила тёмная, показавшаяся огромной и бесформенной тень. Сэцуне узнала Дилана, он опять стоял, надвинув наушники, слушал звенящую калатскую тишину.

«Нарушает…» — подумала Сэцуне лениво, скосилась на палатку — свою, отдельную, со входом, на который она утром накрутила терпкой калатской травы.

Почему-то ей очень не хотелось идти туда.

«Эй, волчица, пошли кота ловить?»

Волчица внутри — откликнулась довольным, нетерпеливым ворчанием.

Кота они не поймали в ту ночь. Только увидели — он мелькнул меж деревьев дрожащей тенью и растворился в неверной, путающей взгляд полутьме. На мгновенье — но Сэцуне успела его рассмотреть. Он был белым с пятнами серого, лохматым и нечёсаным, свалявшаяся шерсть свисала клочьями по бокам. Лысые острые уши, вытянутая, калатская — знакомая по раскопанным статуям — голова. Длинный пушистый хвост.

Мог бы за родича каменным истуканам сойти. Только мелкий, даже меньше Сэцуне.

3.5 Калат. Лесной кот

За следующие несколько дней огры перевернули ещё пару земляных гор, вскрыли ещё два дворца — с виду оба ничем принципиально не отличались от первого, только троны в них стояли поменьше, а битых черепков непонятного назначения валялось больше на мозаичных полах. Напрягли искусственный интеллект «Буханки», та, урча двигателем, выехала на пригорок, изрекла пару неприличных слов меланхоличным механическим голосом и сгенерировала поток мерцающих голограмм — схему дворца, реконструкцию того, как он мог выглядеть до того, как рухнул. Сэцуне вздрогнула, рефлекторно поджав хвост и опустив уши — оно выглядело как высокая башня, расширяющаяся кверху, подобно кроне драконьего дерева…

— Вот хрень. Но согласен, внушает, — пробормотал Илларий.

Он стоял рядом, заложив руки за пояс. Почесал задумчиво в голове, присвистнул, окрикнул огров: те шли мимо как раз.

— Эй, Малыш, ты же у нас строитель по военной специальности. Слабо такое соорудить? — спросил он, показав пальцем на мерцающую в небесах голограмму.

Малыш потёр шишковатой лапой в башке, мигнул алым искусственным глазом, протянул — гулко, лишь эхо пошло гулять по отвалам.

— Соорудить-то могу, шеф, только долго не простоит… Возражать будет сильно. Это, как бишь его… — оглянулся, убедился, что другие не слушают, пояснил: — Сопротивление материалов возражать будет.

Илларий выругался, хлопнул себя грязной ладонью по лбу. Полез проверять — в буханку, та послала своим четким и мелодичным контральто. Расчёт точен, мол. Хотя построенное таким образом здание просто обязано было упасть задолго до того, как люди ушли из него, аккуратно заперев дверь за собою.

По ночам в распадках и раскопах тенями шныряли виттурийцы — искали место молитвы, а военная полиция бегала, гремя железом, искала их. А Сэцуне поймала кота. На третью ночь, в час, когда лучи белого и медного солнца сошлись, окрасив калатский лес ярко-алым, тревожным светом.

После двух безуспешных попыток, окончившихся только мельканием белого хвоста в полутьме и злобным рычанием волчицы вдогонку, Сэцуне решила помочь ей, привлечь к делу разрывающийся от любопытства человеческий разум. Отпросилась с раскопа днем, метнулась, разложила по лесу приманки — авось сожрёт чего вкусное кот или увлечется чем-то и подобреет. Сработал, как ни странно, вариант номер три — повешенный на ветку голографический манок кот проигнорировал, чашка с кашей, положенная на камень в неприметной ложбинке исчезла, не оставив следов, а утащенный у военных ящик — раздавлен. Зато рядом, в кустах был слышен шум дыхания, мяв и удивлённое кошачьего ворчание.

«Попался…» — оскалилась, лязгнув зубами, волчица.

Сэцуне мысленно осадила её, шагнула осторожно на лесную поляну. Под деревом сидел кот. Белый, короткошерстный, почти лысый калатский кот, худой и облезлый, с дрожащими серыми ушами и клоками шерсти, свисающими с высоких скул… Он сидел на камне, под деревом, не замечая Сэцуне. Ворчал и фыркал, покачивался, листая и тыкая когтистым пальцем в разложенный на камне том.

Ловушка номер три, да… Выданный на Аметисте под роспись комплект агитационной литературы, «рейтинг 16+» — ящик из-под него Грогг давно освоил, а картонную коробку и один коряво иллюстрированный том Сэцуне приспособила под кошачью ловушку. Кот увлёкся… Сидел на траве, скрестив ноги, мурчал и фыркал, разглядывая иллюстрации и повторяя когтем узор криво напечатанных букв.

— Эй, ты кто? — окликнула его Сэцуне.

Кот встряхнулся, припал к земле, замяукал, подняв глаза на нее… Большой жёлтый и узкий глаз с вертикальным зрачком, он сверкнул в ответ тускло, отраженным светом медного неверного солнца. Похоже, кот уже не хотел убегать в этот раз. Он замер, сел и проговорил, раз и другой, уши его дрожали от возбуждения.

— Эточи. Эточи… — шептал он, снова, повернув голову к книге.

— Эточи? Тебя так зовут? — спросила Сэцуне, подходя осторожно.

Тихо, держала шаг мягким и медленным, а голос — спокойным и добрым, чтоб не спугнуть.

— Эточи, Эточи… — повторял кот, качаясь и тыча когтем в раскрытую книгу.

Страница с широкой — на разворот иллюстрацией, там были нарисованы башни и небоскрёбы Магнаа, летящие меж ними машины — яркие и разноцветные, парящий космический корабль вдали.

— Эточи, Эточи, — шептал кот, тыкая в картинку обломанным когтем…

Сэцуне наконец сообразила, что значат эти слова. Ответила осторожно:

— Это дом… это корабль, чтобы летать между звезд. А это — просто машина…

Кот поднял на Сэцуне глаза и кивнул. Сэцуне кивнула в ответ, улыбнулась, поняв, что угадала и правильно. Должно быть, «Эточи» — это искаженный, человеческий вопрос: «Это что?» Кот замурлыкал, распрямил острые — щёткой — усы. И сказал — неожиданно внятно, по-человечески, пусть и путая падежи и слова:

— Я видеть тебя. Я видеть, как ты сидела на троне «Ступающего тяжко по звёздам». Берегись — «Ступающий» был велик и силен, живым он казнил даже мёртвых, кто знает, что сможет сделать он, мертвый — живым. Я умный, я вёл чашу гнева его… А у тебя длинный хвост, сестра… Наверно, ты тоже умная.

— Эй, слушай, а как тебя зовут? Я вот Сэцуне, а ты?

Кот фыркнул, задрал щёткой в небо усы и разразился потоком звуков — странных, шипящих, мурчащих и фыркающих. Наверное, имя, только бог знает, как его повторить. А может, и не имя, а какой-то титул или вообще: «Пошла подальше, блохастая». Кот фыркнул снова, опять ткнул когтем в книгу, спросил:

— Это чи… Опять…

— Это книга, — сморгнув, ответила осторожно Сэцуне.

Подумала и решила называть кота про себя «ЭтоЧи». Неправильно, конечно, но — очевидно, что где-то среди кошачьего мяуканья и прочих непроизносимых звуков, что он вплетал в речь было и имя, но кто какой звук отвечает за него? Непонятно.

Сэцуне фыркнула, помотав головой, тяжелой и кружащейся от любопытства. Села напротив кота, подобно ему скрестив ноги и обвернув вокруг талии свой пышный и белый хвост. Кот смерил его глазами, мурлыкнул, одобрительно кивнув головой. Сэцуне сказала. Точнее, вначале ответила честно:

— Не знаю…

Потом всё-таки спросила, выбрав самый горячий из сотни вопросов, крутящихся на языке:

— Слушай, а как ты узнал наш язык? И кто ты… И… — тут она прервалась, вопросы — закрутилась в мозгу, ругаясь и выясняя, кто первый в очереди.

Кот-Эточи моргнул, глаза его вспыхнули горячим, жёлтым сиянием. Он фыркнул, подняв в небо кончик хвоста, проговорил-прошипел, напевно и мягко:

— Я смотреть на вас, слушать… Ваши… Много говорить, много шуметь, не зная, что у холмов и леса есть уши… Мне интересно… Я слишком давно был один. С тех пор, как…

Кот задрожал — внезапно, весь от хвоста до кончиков поникших ушей, закачался, проговорил медленно, касаясь и обняв себя лапами:

— «Он вырыл для неё море и достал звёзды с неба, а она взяла и умерла… Совсем… Нехорошо с её стороны… Впрочем, чего ждать от короткохвостых».

Невнятная речь затихла, прервалась бульканьем на полуслове, он задрал голову и захохотал — хриплым, мяукающим кошачьим звуком.

«Давай я ему откушу этот хвост…» — проворчала недовольно волчица, Сэцуне тихо шикнула на нее.

Задумалась — спросить хотелось много и сразу, но как? Эточи выглядел безобидный и одиноким, но психом, его непросто будет раскрутить на внятные ответы. «Может, у Иллария получился лучше, чем у меня?» — подумала она и сказала, наконец, осторожно, протянув к нему руку:

— Слушай, пошли со мной… В лагере люди, они помогут тебе, — по наитию ткнула пальцем в книгу, добавила: — Найдут ещё много чего интересного… А я плова тебе наварю, ты же съел его сейчас. Скажи, правда вкусный?

Эточи — кошак вырвался, сердито замотал на нее тяжелой скуластой башкой. Проговорил, мурлыча сердито:

— Человек тут лишь один — ты… У тебя одной лишь есть хвост. И ещё я… Я тоже человек, только выше, смотри — мой хвост даже длиннее, чем у тебя… А прочие…

Захихикал, замурчал по-кошачьему снова, задрал к небу свой хвост — облезлый и полинявший, как будто обломанный на конце, но и вправду длиннее, чем у Сэцуне. Волчица зарычала внутри неё — оскалилась, фыркнула, сказав, что уберёт эту разницу с одного укуса… Нафиг ибо нефиг, и вообще…

Эточи словно почуял ее — вздрогнул опять, сел, прижав уши и убрав с глаз долой хвост. Потом помотал головой, сказал спокойно и почти чётко, пусть и путая падежи. Жёлтые его глаза сверкнули, поймав свет медного солнца:

— Нет, в лагерь не ходить. Прятаться. Доверять только человек - Сэцуне. Не доверять, никому у кого нет хвоста. Солдаты гремят и стучат, люди-горы…

«Огры, наверное» — решила Сэцуне.

— Большие и лопаты их блестят так ярко и страшно на солнце. Но главное… — он на миг замер, подняв вверх палец с кривым, обломанным когтем. — Главное, это «Молот, скованный из мысли»… Эточи видеть, как он крушит камни взглядом. Эточи видел, как он поднял из земли чужой трон. Эточи боится его. Эточи никуда не пойдёт…

«Молот, из мысли скованный», — должно быть, он Молинтора имеет ввиду. А ну, точно, кошак описал его дико, но чётко. И он прав. Ты и сама его боишься», — подумала Сэцуне.

Эточи-кот замер напротив неё. Прервался снова, потянулся — одним движением перетек с места на место. К Сэцуне, заглянув ей в глаза. Сказал-прошипел ласково, как промурлыкал:

— А ты приходи…. Ты человек, у тебя есть хвост, Эточи тебя не боится. Расскажет все, что было, откроет тайны, что вы ищете, тайны, спрятанные под землёй. В свое время…

Он снова рассмеялся, в этот раз вышел звук дребезжащий, противный до дрожи.

Волчица оскалилась на него… Кот фыркнул и опять отшатнулся.

По наитию Сэцуне откинулась, проговорила на мяукающем, тонком кошачьем языке:

«Мурра-а’аш, к’ирр та-фаар?»

Просто так. Ту фразу, что она услышала в музыке, когда сидела на троне — во внезапно осенившем ее видении, кроме звуков музыки были и слова, похожие на те, что говорил кот — Эточи…

Но кот отшатнулся, услышав их. Припал к земле, заскулил, закрыв голову лапой…

— Это не… Это не я… Они сами… — прошептал было он. Или заскулил, Сэцуне ахнула, отшатнулась.

— Эй, ты чего? — осторожно спросила она. — Я просто хотела спросить, что значат в вашем языке эти звуки…

— Ничего. Совсем ничего, твое горло не предназначено для языка истинного человека, — сказал он, тут же выпрямившись, опять — встал, задрав хвост и гордо развернув уши. По-кошачьи фыркнул, закрутился на месте волчком. Проговорил, исчезая: — Ты приходи ещё раз. И этот ваш «плов» приноси, он вкусный…

«Вот ещё… Всяким блохастым, а плов и сама съем…» — проворчала волчица внутри.

Сэцуне шикнула на нее. Обмахнула голову хвостом, надеясь, что калатский ночной ветерок развеет и приведет в порядок спутавшиеся от кошачьего мяуканья мысли.

«Откованный Молот из мысли» — да, точно, имелся ввиду Молинтор. Тут Эточи-кот прав, встреча с ним не сулила ничего хорошего. А почему он не упомянул профессора? Уж он-то точно должен был попасться коту на глаза. Непонятно.

За этими мыслями Сэцуне не заметила, как вернулась назад.

— Привет, — Илларий окрикнул её уже у самой палатки.

Сэцуне вздрогнула — она сама не заметила, как прошла лагерь насквозь. Профессор улыбнулся ей, встал навстречу из-за стола. Кривого, но прочного экспедиционного стола, сбитого Малышом из двух чурок сочного калатского дерева.

— Все бродишь? — спросил он, потянулся, сунул ей в руки чашку. Горячий чай обжог горло, Сэцуне закашлялась, замотала тяжело головой. В тёмном небе над ними гудел, снижаясь, армейский наблюдательный дрон. Сэцуне улыбнулась, отхлебнула чай ещё раз и сказала, тихо:

— Все в порядке. Просто обошла лес… А вы ещё не ложились, профессор?

На миг показалось — снова — по затылку хлестнул чей-то взгляд. Холодный и чужой, заставивший волчицу задрать торчком уши. Она ещё не решила, говорить Илларию про кота или нет. Тот так просил… И кто знает, может Молинтор сейчас скрывается рядом, в тенях, слушает их своей волшебной пси-силой? Или просто военный дрон себе подключил? Если сейчас узнает, действительно пойдёт ерунда. «Молот, летящий не разбирая дороги». Эточи хорошо его обозвал.

«Потом», — решила она наконец, кивнула Илларию и безмятежно, как смогла, улыбнулась.

— Да так, — сказала она. — Ой, так вы ещё не ложились?

Илларий кивнул в ответ, обернулся, показал ладонью обратно на стол, где были разложены найденные экспедицией артефакты. Диски и непонятные, найденные на раскопах шары. Целые и расколотые пополам. У целых по бокам плыли пятна стершейся краски — загадочный, волнующий воображение узор. Расколотые лежали грудой безмолвных, пустых черепков. Почему-то смотреть на них было больно и жутко.

Илларий заметил её смущение, потянулся, потрепал её по плечу. Сказал, показав на стол:

— Да вот не утерпел, выпросил у военных генератор стазиса и защитное поле, вскрыл пару целых, посмотрел, что внутри. Там остатки, главным образом — костная, смолотая до пыли мука. Да, именно, а я ещё гадал, куда с раскопок все кости и черепа делись. А вот сюда. По всему выходит, что эти шарики — местный вариант погребенья… Сжигали, потом остатки в шар, шар в стену, на видном месте, чтобы рядом был. Одного не пойму, — он улыбнулся, разлохматил волосы на голове… Добавил: — Почему в царском дворце мы нашли так много разбитых?

«Берегись — „Ступающий“ был велик и силен, живым он казнил даже мёртвых…» — Сэцуне поежилась вдруг, опустив уши и хвост, по загривку хлестнуло словно ледяным ветром. Ветром, поднявшимся от ледяного, раскалывающего сферу клинка. Путанные рассказы Эточи нашли вдруг свое подтверждение.

«Мурра-а’аш, к’ирр та-фаар?» — внезапно прошептала она.

По наитию, сама не понимая, что говорит. Пятна краски на одном их уцелевших шаров, показалось, сверкнули при свете медной звезды. Взглядом голубых и зеленых кошачьих глаз, очень печальных и узких.

3.6 Калат. Чары и миражи

На следующий день они пошли вширь, расширяя раскоп вправо и влево от вскрытого на днях места. Огры ворчали, Сэцуне ворочала половником и гремела крышками котлов своей КП-43, волчица внутри неё млела, наслаждаясь вкусными запахами, Илларий рассматривал камни, торчащие клыками из красноватой влажной земли, чесал затылок и тихо ругался. На себя, говоря, что ошибся в первый день, вскрытый ими тогда дворец оказался вторым, а не первым культурным слоем… В смысле, пред-, а не совсем последним перед катастрофой, снесшей с калатской земли котов. Ну, кроме Эточи, чей взгляд Сэцуне чувствовала порой. Первый — в смысле вскрытый только что последний по времени слой оказался узким — всего на полсотни лет или один штык широкой огрской лопаты. Сэцуне поежилась, прижав уши — мерить время сантиметрами было дико и страшно, но потом собралась, выпустила когти и честно пошла исполнять свою тонкую работу. Впрочем, этот первый — или последний, бедная волчья голова совсем запуталась — слой оказался тоскливым и не интересным. Опять разваленные дворцы, от вида которых впечатлительная Сэцуне поджимала хвост и прижимала к голове уши, а Малыш и огры ругались, поминая всуе гравитацию и сопротивление материалов. К ним сбоку тулился, другого слова ни у кого не нашлось, узкий и длинный ряд одинаковых низких домов с плоской, давно провалившейся крышей. Ушедшие в землю каменные лавки, узкие окна, на полах, россыпью — битые, некрашеные черепки. Ни загадочных дисков, ни раскрашенных погребальных шаров, резьба по камню — совсем примитивная, всего пара иероглифов повторялась бесчисленное количество раз. Зато были хвосты. Длинные калатские хвосты — каждый владелец дворца стремился изобразить себя на троне, сидящим с хвостом, гордо задранным вверх. Тут даже человеческая часть Сэцуне по-волчьи зафыркала, а волчица — та вообще изошла на хриплый, лающий смех. Эти хвосты были куда длинней, чем позволял здравый смысл и кошачья, калатская анатомия.

Чуть в отдалении Дилан нашел скелеты… Целых три, первые, найденные ими пока на Калате. Он нащупал их в земле своим сканером, подозвал огров свистом, те раскрыли землю, вытащили. Белый, вытянутый череп с мощными челюстями, рядом — один на другом, два поменьше, потом ещё один, совсем маленький, от вида которого дыхание на мгновение остановилось в груди.

Илларий снимал все подряд, собирал и укладывал по порядку белые кости, молчал и хмурится, лохматил волосы на затылке. Огры ворчали, переговаривались, отложив лопаты. Малыш опустился на колени, обнюхал, и — осторожно, доверяя лишь своему изощренному военным строительством глазомеру — прощупал штыком лопаты землю вокруг. Нашёл окаменевшие доски — примитивные крепи, не выдержавшие веса земли. Выходило, что кто-то копал здесь подкоп, стремясь уйти подальше от владельцев дворцов и…. хвостов, нарушающих правила анатомии. Не получилось, земля рухнула, завалив беглецов. Илларий хмурился, аккуратно собирая кости с земли. Сэцуне помогала, фильтруя и очищая рыхлую землю хвостом. Извлекла руку — тонкие кости, хрупкие, так и не сформировавшийся когти на них крошились, рассыпаясь в прах. Осторожно вывернула плотный комочек, зажатый когда-то в давно разжавшейся ладони. Комок спекшейся, красной, словно кровавой земли. Волчица внутри протяжно и скорбно завыла.

Потом правда опомнилась, фыркнула, и замахала хвостом, вполне резонно заметив, что мертвецы — они уже давно здесь лежат, а время, как хвостом ни крути, обеденное.

После обеда Илларий объявил перерыв, время обдумать, очистить и исследовать находки. Засел за стол, долго щелкал в планшете и думал, разложив находки по столу. Сэцуне села напротив него. Откинулась, облокотившись на тёплый, нагретый белым солнцем Калата бак. Смотрела, прикрыв глаза, как он то щурит глаза и улыбается, видимо придумав про себя что-нибудь, то в недоумении — лохматит на голове чёрные с сединой, криво остриженные волосы… Хвост закрутился, слегка хлопнул по носу её. Она вздохнула, и потянулась к работе.

Вначале — только что найденный комок слипшейся красной земли. Он раскрылся под когтем Сэцуне, та обмахнула хвостом пыль и увидела фигурку, вырезанную из жёлтой, потрескавшейся от времени кости. В противовес аляповатым и грозным статуям во дворцах — эта фигурка была сделана изящно и просто. Сидящая калатская кошка с котёнком на тонких руках, короткий — Сэцуне тут удивилась — хвост, грива волос. В уголках больших и выразительных глаз каким-то чудом сохранилось пятнышки зеленой и голубой краски. Белое калатские солнце просвечивало сквозь нее. Сэцуне сморгнула раз и другой, села, откровенно любуясь. На миг показалось — статуэтка похолодела и шевельнулась в её руках. В ушах — на грани тишины зазвучала тонкая, красивая музыка.

Оборвавшаяся сразу же, перебитая скрипом гравия под ногой. Молинтор подошёл, в руке — планшет с мерцающими данными, на плечах — иней, не тающий даже в тёплом воздухе.

— Профессор, у меня есть соображения по поводу завтрашнего вскрытия северного сектора, — его бархатный голос разрезал тишину. — Не отвлеку?

Илларий поднял голову от записей, кивнул, бросил на Сэцуне быстрый взгляд — и чуть заметно качнул головой. «Потом». Сэцуне спрятала статуэтку в руках. Прикрыла для верности хвостом и — вечером, когда встало медное солнце — опять неслышно скользнула в его бронзовую, мягкую полутьму. В лес. Сумерки укрыли его, окрасили густым, плотным сиреневым светом. Ветер качал листья в кронах, они сталкивались, мелодично и тихо звеня. Птица прокричала трижды. Волчьим ухом Сэцуне услышала среди его криков тихий, протяжный мяв.

— Эточи? Ой… Ты пришел? — окрикнула она тишину, и калатский кот вышел навстречу ей, сел, задрав хвост, на камень… Сэцуне невольно дернулась, увидев его. До того он был сейчас похож на статую, валяющуюся на дне ямы.

— И вовсе нет… — фыркнул неожиданно он, замотал головой и оскалился, подняв верх усы — щеткой. Издал непереводимый кошачий мяв, мотнул опять головой, заговорил снова, по-человечески. — Если ты думаешь, что я похож на тот мусор, что вы раскопали сегодня, то ты не такая умная, как я думал. Я знаю, я видел, я снова следил за вами с холма. И вовсе я на них не похож. Я даже забыл их — те, что остались после «Ступающего тяжко», растворились и сгинули, и эхо забыло их имена. Быстро, один из них даже не успел дописать восхваляющую надпись на стене дома.

Кот мурлыкнул протяжно и хрипло, как засмеялся. Сэцуне кивнула, вспомнив, что в одном из мест ряд иероглифов на стене и впрямь обрывался на полузнаке.

— Так прошла слава. Но я надеюсь, ты позвала меня не на то… И, кстати, я говорю по-вашему лучше. Плов принесла? — добавил неожиданно он.

Сэцуне вздохнула, виновато опустив уши. Волчица ехидно клацнула зубами внутри, уточнив, что сегодня по графику шло «жричтодали за номером шесть» или, как результат Малыш обозвал, перловка…

— Ладно, — промурлыкал Эточи-кот, опустил хвост, неслышно перетек ближе на мягких лапах. Муркнул в ухо: — Зачем пришла?

Как прошипел. Сэцуне показала ему свои, собранные на раскопах находки. Статуэтку вначале, уж очень хотелось спросить у свидетеля, кем была эта дама и почему её образ прятали. Но не успела даже задать вопрос. Эточи сперва шарахнулся, подняв лапу, кривые когти на миг сверкнули в свете медной звезды. Сжался, закрыв морду хвостом. Потом собрался опять, выпрямился, мурлыкнув что-то по-своему.

— Миленькая, забавная в своём роде вещь, только зачем тебе детский игрушка? Глупые короткохвостые сделали такую же глупую вещь. А ты уже не ребёнок и не бездумный зверь без хвоста… Я чуять… чую…

Он фыркнул, шумно втянул воздух носом. Протянул лапу — неуловимо коротким, как молния, кошачьим жестом. Волчица ощерилась, залязгала зубами внутри. Кот отдернул лапу, заскулил по-звериному, отшатнулся. Сэцуне встряхнулась, отступила на шаг, волчица внутри ещё раз — для порядку — поворчала и рявкнула.

— Эй, ты чего? Что с тобой? Слушай, я не хотела тебя обидеть, — сказала она осторожнее, даже попробовав мурлыкнуть на кошачий манер.

Эточи уже собрался, вновь сел напротив нее, задрав хвост, жёлтые большие глаза его засверкали, переливаясь неярким призрачным светом. Он поднял вверх лапу с обломанным когтем, покачиваясь проговорил:

— Белый хвост не глупая, как другие, она чувствовать, хотя пока и не знать… Белый хвост, длинный и умный, что не знает — придти за советом к старому, забывшему все коту… Белый хвост ошиблась, показав сначала пустую и незначащую вещь.

«Тогда зачем ты лапы к ней тянул, блохастый?» — прорычала снова волчица.

Сэцуне кое-как заткнула ее, завороженная мерным ритмом кошачьего голоса.

— Но старый Эточи верит в неё, старый Эточи чует — она способна на много и много большее… Может, даже стать выше, чем копошащиеся внизу люди-горы или даже Молот-сверкающий-мыслями-в-пустоте…

Вот тут уже человеческая часть Сэцуне удивилась — сильно, до невольного аханья. Эточи-кот фыркнул, сверкнул ярким глазом в медной, призрачной полутьме.

— Не веришь, но чувствуешь. Зря. Я чую в тебе силу, подобную, или даже превосходящую, чем у него. Достань вторую вещь, что ты принесла, посмотри — убедишься…

«Вторую?» — подумала было Сэцуне, потом сообразила — ах, да, собираясь за ответами в лес, она прихватила ещё кое-что со стола находок.

Странный, непонятного назначения диск, весь покрытый наростами — смолой, окаменевшим соком давно сгоревших растений. У Иллария пока не дошла очередь до него, странный диск мирно лежал в углу, ожидая своего часа. Сэцуне потянулась в сумку и показала его коту.

— Это?

— Да… — ответил Эточи-кот, глаза его снова вспыхнули, широкие треугольные ноздри втянули воздух и задрожали.

Он протянул было лапу, замялся, отдернул её. В больших жёлтых глазах нитка зрачка налилась, замерцала и изогнулась, как молния.

— Очисти сперва… — проговорил он, его голос хрипел и ломался. — Потом… Я чую, у тебя получится…

«Получится — что?» — подумала было Сэцуне, но послушалась.

Выпустила когти, надорвала и подцепила застывшую плёнку смолы. Та поддалась, лопнула и отошла — слой за слоем, медленно, но верно, показав металлический, тускло сверкающий диск, совсем не потемневший от времени.

Массивный, шириной с ладонь зубчатый диск, сверкнувший тускло в одиноком луче ночного, медного солнца. Он был странно холодным на ощупь, сжатый в ладони, ощутимо подрагивал и бился. Сверкал тускло — Сэцуне подумала, что серебром. По его боку, следом змеи на траве, плыли полустершиеся, непонятные знаки.

— Что это?

— Поставь его на землю, — хрипло промяукал-скомандовал кот.

Сэцуне послушалась — диск выскользнул, задрожал и встал на ребро. Сэцуне протянула к нему руки, и он, сверкая и разбрасывая искры, яркие в полутьме, закрутился на месте. Сэцуне протянула к нему ладонь снова — в пальцы кольнуло холодом и диск замер, потом пошёл крутится опять… По боку его плыли снежные, яркие снежинки, как искры.

— Что это?

— Что это? Неважно. Важно, что ты. Слушай… — зафыркал ей в ухо Эточи-кот.

Сэцуне не услышала его. Схватила диск — он обжёг её холодом снова, но покорился, замер послушно в её руке. Пробормотала, разглядывая его:

— Так, это надо срочно показать Илларию… Профессору то есть… Он… — проговорила Сэцуне.

Кот шарахнулся, глаза его округлились, сверкнув янтарем в полутьму:

— Кому? Это кто-то из людей-гор или сам Молот-летящий-мыслью? Ты обезумела, белохвостая. Подумай, ты только что поставила себя выше их, разбудив древние и непостижимые силы. Ты думаешь, они оставят их в твоих руках? Тебе надо сохранить тайну… А для этого слушать старого Эточи-кота… — фыркнул он, и усы его встали, задрались вверх щёткой.

Сэцуне отмахнулась, не глядя. Сказала:

— Потом.

Вскочила, подхватила кружащийся диск — он толкнулся доверчиво и лёг сам в ладони. Повернулась, чтобы бежать…

На полдороге остановилась сказать «спасибо».

Эточи застыл, удивлённый, зрачки его вытянулись, сверкнули ярко. На мгновение, потом он быстро опомнился:

— Погоди… Находка укоротила твой хвост, ты впадаешь в безумие. На время…. Так, во всяком случае надеется Эточи, твой старый, забывший все кот. Давай сделаем, чтобы это время не стало последним. Прикрой диск обратно, ты же не хочешь попасться на глаза Молоту? Он заберёт силу… Или просто убьёт тебя. Берегись… Беги, белый хвост, говори и советуйся с кем хотела, только тише, умоляю тебя. Вот так. Возьми смолы с драконьего дерева, она мягкая, она легко покрывает все… А потом застывает и лишнее, как муха, завязшая в янтаре, пропадает в её глубинах навечно…

Он запрокинул голову и засмеялся — вышел скрипучий, надтреснутый мяв. Сэцуне содрогнулась мысленно, но вежливо кивнула ему. Собралась, и осторожно, таясь от армейского беспилотника, жужжащего в небе над головой, выскользнула из леса.

Илларий все так же сидел за столом, в круге неяркого света подвешенной лампы. Разбирался с находками, что-то чиркал и отмечал на планшете, хмурился, крутя в руках то битый, расколотый пополам черепок, то странную, изящного и непонятного вида деревянную палку.

Сэцуне сперва замерла, застыла, не решаясь прервать его, самой первой выйти в круг света. Уж очень тиха сегодня была медная калатская ночь. Уж очень мелодично и звонко пели, сталкиваясь в вышине, листья драконьего дерева в недалёком лесу. Спрятанная за пазухой статуэтка, диск, крепко сжатый в руках. Даже сейчас, укрытый смоляной коркой, он толкался, норовя закружиться опять. Эточи-кот прав, безопаснее для неё хранить тайну.

Но тогда и загадку не разрешить. Внутри волчица сурово рыкнула на нее. Илларий впереди потянулся, отхлебнул чаю из кружки, затылком буквально почувствовал, обернулся и посмотрел прямо на неё. Улыбнулся — коротко, сомнения, жалобно взвизгнув, ушли прочь…

Сказал кратко:

— Чего не спишь? Подходи, будем чай пить… А то голова уже совсем никакая, — сказал он, и впрямь налил ей чаю.

Опасенья растаяли, ушли в горячий и терпкий, кружащий над жестяным ободком пар.

— Учитель, тут… — начала она.

Выложила диск на стол перед ним. Очистила от смолы…

— Так… — протянул Илларий, лукавая искра заплясала в уголках его глаз. — Вообще-то находки выносить не рекомендуется за пределы лагеря, и ты…

Он улыбнулся ей снова, взял и покрутил диск в руках. Посмотрел — вязь калатских иероглифов на боку пробежала огнём, замерцала под его пальцами.

— Изящная работа. Только непонятно, для чего. Три штуки уже очистил, а вот что это, и для чего предназначено — не понял, пока… Можно, конечно, в религию местную записать, но это потом, на случай если мозги совсем сдохнут, — усмехнулся он, пояснил криво дернув губами. — У нас так принято, если идей совсем нет. Писать предмет, мол, религиозного культа. Кто знает…

Он пожал плечами и Сэцуне вдруг улыбнулась в ответ. Сказала:

— Я. Смотрите, учитель.

Коснулась диска ладонями, и холод хлестнул её снова, взъерошив шерсть на ушах. Диск негромко зазвенел, закрутился сам собою, встав на ребро. Проплыл над столом, разбрасывая по сторонам блики — искры колючего и холодного света.

— Ого… Интересно… — протянул Илларий.

Весь подобрался, усталость волной сбежала с его лица. Вспыхнули любопытством глаза, в уголках глаз его зазмеилась, пробежала, таясь, улыбка. Он протянул к диску руку — он остановился и упал, зазвенев. Сэцуне снова запустила его, Илларий проверил карандашом, потом тонкой, подобранной на земле веткой — диск ударил их с силой, зазубренными краями разломав на щепки и то, и то…

— Интересно, — проговорил Илларий опять.

Потёр в затылке, потом потянулся, схватил планшет со стола. Шепча под нос и ловко работая пальцами — пробежался, проверил схемы и фото раскопов, опять взлохматил волосы на затылке, сказал задумчиво:

— Так.

Зажег карту, и нити голограмм поплыли в темноте над столом, клубясь, взвихрились пламенем вокруг его пальцев.

— Слушай, а получается… — сказал он, наконец, хлопнув себя по лбу и сам — улыбнувшись посетившей его идее. — Смотри, Сэцуне. Вот этот… мы нашли тут, во дворце, почти самой середке зала. Четыре окаменевшие доски из местного дерева — рядом, они были явно связаны, только я не мог понять — для чего и зачем. Похоже, милая моя Сэцуне — это двигатель… Рядом четыре лопасти и связка-переходник из местной смолы — застывая, она становится прочной, не хуже нашего пластика. Жаль только, что форму потеряла под тяжестью лет. Но сейчас сходится… Да… Диск — двигатель, рядом лопасти, все вместе это висело под потолком в центре зала, выходит — вентилятор дворца. Остроумно придумано, котики. Днем, здесь согласись, жарковато… Теперь, если ещё посмотреть на схему — то видно, что наш каталожный номер один открывал дворцовые двери, а пятый и шестой…

Он на миг замер, листая схему, потом снова хлопнул себя по лбу.

— Похоже, пятый и шестой качали воду в местный водопровод. Остроумно, правда?

Диск на столе сыпал искрами и крутился, не подозревая, как легко его только разжаловали из чуда и тайны в деталь вентилятора и артефакт за каталожным и порядковым номером.

Илларий осторожно, держа руки далеко, подсунул ему ещё одну длинную ветку — край диска с силой ударил по ней.

Сэцуне на мгновенье поежилась — её покоробило столь банальное использование чуда. Открыла рот снова — предупредить, поговорить насчёт секретности и Молинтора. Но Илларий опередил её. Почесал в голове ещё раз, проговорил задумчиво:

— Так, теперь принцип действия. Впрочем, холод и серебро…

Обернулся и прокричал — точнее, проговорил спокойно, в звенящую бронзовую темноту:

— Вы же все равно слушаете меня, Молинтор. Подойдите, нужно ваше экспертное заключение.

3.7 Калат. Виденья и мороки

Сэцуне вздрогнула, невольно отшатнувшись подальше в тень. Ночные шорохи, протяжный крик птицы вдали. Мягкий, чуть слышный шёпот — гул винтов беспилотника, его огни на мгновение вспыхнули над лысым холмом. Сердце забилось, стукнуло с размаху в грудную клетку. Может, все обойдётся ещё? Должен же и спать когда-то пресловутый молот мысли — господин Молинтор. Человек же он, в конце концов? А может и нет, Эточи-кот обозвал его точно. Надежда мелькнула, вспыхнула на мгновенье и, испуганно пискнув, развеялась под скрипом шагов. Уверенных и чётких шагов, от которых беззвучная вспышка прошла по глазам, а в ноздри невольно пробил тяжелый, густой запах гари.

Сэцуне вздрогнула, собираясь осторожно отступить в тень. Замерла. Молинтор вышел на свет. Похоже, он ещё не ложился — спокойный и изящный, уверенный, как и всегда… Он шёл прямо, кивнул профессору, вставшему ему навстречу из-за стола. Сэцуне он не заметил сперва. Увидел крутящийся диск, замер, протянул одно слово:

— Занятно…

— В высшей степени, — ответил сухо профессор. — Артефакт из позавчерашних находок, вы его видели. Этот в каталоге за номером три. Как полагаю, что-то вроде местного двигателя.

Молинтор улыбнулся и поднял руки — пси-иней закружился, пошёл волной вокруг них. Потянулся, изгибаясь, прощупал все так же кружащийся диск. Тот закрутился быстрее — неровные края обода загудели, сливаясь в линию, потом медленнее, прокатился по столу и застыл. Дрогнул на месте два раза, пошёл крутиться опять.

— Вы правы, — спокойно, холодным, почти механическим голосом сказал Молинтор. Щелкнул ногтем крутящийся диск, кивнул, повторил, цедя слова размеренно и скупо, по капле: — Вы правы. Чистое серебро, примитивная форма…. Но действенно, очень даже. Здесь похоже на накопитель пси-сил, варпа, дверь между мирами… И из неё сквозняком несёт, если хотите. Странно, граница между мирами тонкая здесь, энергией так и хлещет с изнанки… — он улыбнулся и пси-иней закружился, водя хоровод: — Здорово мешает мне в сканировании. А серебро впитывает и преобразует её. Задумано остроумно, мои комплименты местным котам. Хотя…

Он чуть слышно вздохнул, покрутил в руках диск, положил его обратно на стол, снова поднял глаза на Иллария:

— Хотя не обольщайтесь, это чисто локальный эффект, уже на местной луне оно работать не будет. Буду благодарен, если забудете об этом в своей статье. Я охрипну, объясняя людям потом, что псайкер — не бесплатная и вечная батарейка.

Сэцуне увидела, как он улыбается — мимолетно и коротко, одними губами и как Илларий, напротив, серьёзно и обстоятельно кивает в ответ. Успела мельком порадоваться — мол, гроза прошла мимо и вообще пронесло. Но радость жалобно пискнула и сбежала от следующих слов. Спокойных:

— Вот только даже здесь такому генератору нужен первоначальный толчок. Кто его запустил в первый раз? Только не говорите, что вы, не поверю.

Сказал он спокойно и мягко, но резко — повернулся, посмотрел в сторону сквозь медный калатский мрак. Прямо на Сэцуне. Глаза его — налились, замерцали ледяным призрачным блеском. На мгновенье, потом взгляд оборвался, прерванный резким стуком костяшек о стол.

Илларий поднялся — резко, с глухим стуком опустил на столешницу руки. Поднятый Молинтором пси-иней закрутился, растаял и бессильно опал вокруг них. Наклонился, выставив плечо вперед. Поймал взглядом взгляд холодных Молинторовых глаз, сказал исподлобья.

— Так, Молинтор, нечего сверлить глазами мою помощницу. Сами видите, она биологический конструкт, дитя генетической лаборатории. И псайкером быть не может по определению. Равно как огры или я. Можете проверить солдат… Хотя я от всей души советую вам оставить это в числе ещё одной загадки Калата.

Сэцуне уже не слышала последних слов. «Конструкт» и «лаборатория» с уст Иллария упали, ударили по ушам, внутри мысли загудели и лопнули оглушительно, с грохотом. Она вскочила в круг света, шарахнулась, и белый хвост взвился вокруг нее. Хотела зарычать, но в горле — тихо, по-предательски тихо забулькала солёная влага. Она сглотнула её, повернулась и кинулась бежать. Прочь, во тьму. Медную и звенящую полутьму ночного Калата.

Молинтор не преследовал её, и профессор тоже, она бродила по ночному раскопу одна, и медное солнце на небосводе не давало света. Лишь полутьму — калатскую, звенящую по ночам полутьму, звезды не развеивали её, а солнце только сгущало. Оно клонилось к закату — гнутый, обгрызенный по краям диск, тусклый и бессмысленный, как пустая тарелка. Очень хотелось запрокинуть голову и по-звериному повыть на неё, но волчица, фыркнув, сказала, что это плохая идея.

«Могла бы и раньше голос подать. И вообще…» — волчица фыркнула вновь, распушила хвост и обозвала свою же человеческую часть дурой набитой. Сил отвечать не было, по телу плыла вязкая, холодная дрожь.

Сэцуне запрокинула голову на медное солнце. Оно вдруг стало очень ярким, слепящим, большим. Ногу повело, земля осыпалась с тихим, мелодичным и тонким плеском. Сэцуне провалилась в раскоп, встала, встряхнулась, разогнав хвостом красную и липкую пыль. Ударило пробирающим до костей холодом, медное солнце налилось, ловя Сэцуне в клетку бронзовой тьмы. Она огляделась — сморгнула дважды, увидев знакомые силуэты раскопа первого дня. Царский дворец с троном, который раскопал Молинтор, а позади — неровные холмы — наваленные ограми отвалы пустой породы. Разрушенные стены, камни — иззубренные чёрные челюсти, их клыки щерятся, тянутся в бронзу небес. Белый иней плыл, мерцая, по стенам, звенела негромкая музыка, знакомые контуры плавились, сминаясь и расходясь на глазах. Реконструкция, мерцающие линии не выключённой голограммы — они погасли и снова вспыхнули, мир стал плотным, воздух дрогнул, наливаясь формой, материей, цветом. Запахом озона и тонких белых цветов, каких-то грибов — их розовые, круглые шапки росли в кадках под потолком, пульсировали, светясь неярким призрачным светом. Дворец встал вокруг неё, уже не разрушенный, гладкий и новый, ещё пахнущий кружащим голову ароматом от зажженных огней и терпким масличным духом благовоний. Мозаичный — яркий и начищенный пол, геометрические узоры из алых и золотых молний. Голова закружилась, пытаясь проследить их узор. Вдоль стен — колонны двумя рядами, мерное хлопанье крыльев над головой в вышине.

Она подняла голову — увидела четыре лопасти вентилятора, и серебряный диск мерцал у них на оси… Диск вспыхнул на миг, лопасти, тихо загудев, провернулись, подняли ветер, он ударил, взметнув ей шерсть на хвосте. По углам, переливаясь холодным искристым огнём, нарастала, звеня, корка льда. Музыка — три ноты, мерно, перебором одинокой и грустной струны. Она плыла, и голоса вплетались в мелодию её. Тень от слов, легкие шаги, по ушам скользнуло эхом — мы были…

Разумом она понимала, что это все морок, бред, навеянный льдом и медным, несветящим солнцем. Блестящие мозаичные полы давно избиты временем и завалены, узор сплетающихся молний на них сейчас существует лишь в виде гипотезы у Иллария на планшете, а те колонны — давно не высокие, горделивые, с кадками живых деревьев и гирляндами плюща поверх — их расколотые тела Грогг и Малыш вчера тащили на мощных плечах, ворча про себя и ругаясь. В сторону от дворца, в отвал, чтоб пока не мешались. Но разум застыл и сжался, наблюдая и не мешая Сэцуне действовать самой по себе. Она прошла по галерее, мимо бассейна с чистой и прозрачной водой. Корка льда покрыла его, треща, потянулась, выпустила языки инея по её следам. Сэцуне не обернулась, прошла дальше, в тронный, украшенный давно засохшим деревом зал.

Трон стоял в глубине зала, прямо напротив неё. И он не был пуст в этот раз. В отличие от Молинтора и прочих тогда — нынешнему обитателю он был как раз по размеру.

На троне сидел антропоморфный калатский кот. Того же вида, что и Эточи — Сэцуне узнала знакомые черты. Горделивую морду с большими глазами, выдающимся скулами, треугольным маленьким носом и щёткой острых и длинных усов. Длинный, мохнатый хвост проходил спокойно сквозь прорезь в спинке и лежал, обвивая босые ноги. Украшенная золотом кисточка на конце. В отличие от худого и маленького Эточи — он был больше. На этом теле этого — страшно, навевая почтение и непонятную, скребущую душу тоску — бугрились едва прикрытые одеждой мускулы. Обе руки спокойно лежали на подлокотниках, когтистые пальцы сжимали морды каменных зверей. Тихий шелест — лапы кота сжимались, и камень трона крошился в них. В пыль и песок, он кружился, с тихим пеньем оседал на пол.

А глаза у кота были большие и чёрные, они поднялись, посмотрев на Сэцуне двумя провалами в пустоту… Зрачки — тонкие золотые нитки — загорелись и вспыхнули, рассекая их. Сэцуне долго смотрела, задрав голову, снизу вверх, на него. Подошла, вздернув хвост. Сказала:

— Эй, я знаю тебя… Ты царь, «Ступающий тяжко по звездам».

Кот на троне повернул голову, посмотрел на неё одним долгим взглядом, сказал тихо, не разжимая губ:

— Теперь я скорее "все потерявший". Хотя уже не все. Я помню - меня так звали.... И помню, что потерял не тебя. Кто ты?

— Я — Сэцуне… И я…

В ушах — громом пробила кровь, плотный, почти слышимый звук, оглушивший её подобно удару гонга. Кот смотрел на неё сверху вниз, глаза его мерцали плотной, межзвездной тьмой, переливаясь, смотрели оценивающе. Она встряхнулась, и волчица глухо заворчала внутри. Взгляд будто взвешивал её. Сэцуне встряхнулась ещё раз, поняв, что не хочет оказаться лёгкой под этим тяжелым взглядом…

— Я человек, — ответила чётко она. Посмотрела коту в глаза, поежилась, и неожиданно для себя добавила: — Хотя некоторые и сомневаются в этом.

— Если ты сама знаешь, при чем здесь "некоторые"? Просто казни тех, кто сомневается и забудь. Разбей их память, — проговорил кот, на мгновение усмехнувшись в усы коротко и жёстко.

Сэцуне содрогнулась, задрала хвост, зажала уши, словно хотела отгородится от страшных, брошенных походя слов. Кот не заметил её. Проговорил, подняв взгляд в тяжелое медное небо.

— Слова — пыль, слова — ветер, они летят как бабочка и время ловит их в ловушку, как муху в смолу. Поглощает, и они застывают в нем, скрываясь с глаз, тают, исчезают навечно. Я изгонял чудовищ, я видел, как горели радугой их следы на песке. Я ходил дорогой меж хладных звезд по дальним мирам и ставил камни-статуи, чтобы не заблудиться. Я кричал её имя — впустую, лишь эхо звенело меж бессмысленными камнями во тьме. Ни одно слово не вернуло её лица… Слова оказались бессмысленны и бесполезны, время поймало и скрыло, все замерло, как муха в смоле. Я даже не помню их… Все… И ни одно слово не вернёт мне её лица…

Кот завыл, запрокинув голову, закачался, дрожь охватила его. Дворец зашатался, волна побежала по камням его потолка. Тяжелая, дробящая камни свода над головой и — эхом, через тяжелый каменный пол — пробившая с ног до хвоста замершую на месте Сэцуне…

Затрещали и рухнули тяжёлые колонны у входа, пыль взвихрилась, скрыв трон и кота на нем. Грохот ударил в уши и оглушил… Страшный, протяжный и томительный звук — показалось, будто кричит само время.

Сэцуне шарахнулась, взмахнула хвостом, ногу повело… Потом знакомые руки рванули её за плечо. Плеснуло жаром — не обжигающим, терпким и спокойным теплом. Оно окутало её, встало, качаясь, и холодный иней свернулся и растаял, утек в щели змеящейся струйкой воды. Мир встал на место с сухим и коротким щелчком. Медное солнце сверкнуло, застилая глаза.

— Тихо, девочка, тихо, все уже кончилось, — шептал Илларий, и его руки обнимали её. — Тихо, это просто мара, безумный псионический всплеск. Видение. Оно уже прошло, все закончилось… — шептал Илларий, качая её на руках.

Волчица млела, махая хвостом, фыркала, крутила башкой, подставляя ещё дрожащие уши под его руку.

Сэцуне вырвалась… Резко, заставила себя оттолкнуть чужие руки и вскочить. Огляделась мельком — действительно, дворец растаял, видение прошло без следа, вокруг все те же чёрные ямы раскопов, холмы-отвалы и забытая лопата блестит… Повернулась в сторону Иллария, фыркнула — хотела грозно, по волчьи, получилось ни то ни сё.

— Ваш конструкт работоспособен, профессор. Но…

После «но» должно было быть ещё что-то гордое, но Сэцуне так и не успела придумать — что. Собственный хвост подвёл, опустился, умудрившись опутать разом обе лодыжки. Она споткнулась на полушаге, упала, пропахав носом влажный калатский грунт. Волчий рев ударил в уши, звеня. Её собственный, волчьей половины, сорвавшейся с мысленного поводка. Звучал сердито, недружелюбно.

— Эй, ты чего? — прошептала она, немного оторопев. — Ты…

«Я, — рычала, лязгая зубами, ей в ухо её же собственная волчица. — Давай, как там тебе этот кот этот блохастый советовал — не стесняйся, казни всех, кто что-то и как-то сказал. И память разбей… А потом сиди тут с ним в одиночестве, вой на луну. Погромче, да с переливом, а я послушаю… Только выть на эту медную хрень, что здесь в небе висит — так себе, на мой звериный взгляд, удовольствие. Мирись, давай. А то укушу…»

А потом Илларий подошел, поднял, сказал просто:

— Извини…

И ругаться сразу же расхотелось…

Они сели прямо на камни, свесив ноги в раскоп. Илларий притянул её к себе, она фыркнула, уютно устроив у него на плече гудящую, уставшую за день голову. Так они сидели, и мир плыл в их глазах, наливаясь мягкой розовой краской — с юга исподволь шёл мягкий калатский рассвет, скользил, подсвечивая снизу мрачную бронзовую полутьму малого солнца. Туман пополз над холмом, заклубился змейками между отвалов. Затянул черный провал раскопа — оба солнца подсветили его изнутри, Сэцуне улыбнулась, купая хвост в невесомой розовой ванне. Илларий на мгновение улыбнулся, потом стал посерьёзнее — отодвинулся, нахмурился, сведя брови, поймал взгляд Сэцуне, спросил напрямик:

— Как я понял, бросать раскоп и уходить к Молинтору в ученицы сейчас ты не хочешь?

— Нет, — ответила Сэцуне, встрепенувшись и даже замотав головой, а волчица внутри повыла, дивясь на пролетевшую в воздухе глупость. — Нет, он страшный. Да и…

Она замялась, на мгновение, не сообразив, что сказать. Илларий кивнул.

— Ну, по-хорошему, мне это спросить надо. И лучше бы вначале, а не потом. Вот за это — извини. Но и таиться был тоже так себе вариант. Поймал бы нас в случайном месте и не готовых. А так на волне всеобщего удивления мы с ним вроде даже договорились. Хотя как-то слишком легко, похоже, господин хороший надеется найти здесь что-то крупное, что-то такое, на фоне чего пряник за нового псайкера от их ложи — пустяк, которым можно пожертвовать ради хороших отношений. С инструментом, то есть с нами. Ладно, будем посмотреть… А пока… Слова вообще немного стоят…

Он медленно пропустил песок между пальцев. Красноватый, он взлетел облаком и сгинул, шурша. Сэцуне поежилась — показалось, что спину вновь мазнул чей-то взгляд. Илларий повернулся и спросил снова:

— Это лесной кот тебе показал, как запускать диск? Про твою волшебную силу небось рассказал? И, наверное, просил никому не рассказывать…

— Ой, извините, профессор. Но откуда?..

— Ты разговариваешь порой вслух. Тихо… Но вот. Интересно, как этот котик тут выжил…

Сэцуне путаясь, но рассказала про все, что было в лесу. Илларий слушал внимательно, переспрашивая и выжимая из памяти Сэцуне любую мелочь. Временами усмехаясь жёстко, одними губами, под конец вздохнул снова и пересыпал в ладони тоже жесткий калатский песок.

— Эх, самому сходить бы, поговорить бы по душам с этим… котиком. Но за мной увяжется Молинтор, а после Молинтора, боюсь, там одни клочья шерсти останутся… Эточи-кот, ты обозвала его забавно… Я так понимаю, запрещать тебе ходить в лес бесполезно? Сорвёшься же. Но, если уж соберёшься, то… слушай внимательно то, что этот кот говорит, но не делай того, чего он попросит. Пока не поймёшь зачем. Как он выжил и умом не двинулся за столько-то лет? И ещё… Говоришь, он меня не увидел? Значит, смотрел не глазами, а через варп. Не любит варп меня, и отражать не хочет. Вот такая загогулина… А если этот… котяра соврал однажды, то и ещё раз соврет. Будь осторожней.

— Хорошо, — прошептала Сэцуне в ответ. Тихо, одними губами…

За их спинами, эхом — вначале стук солдатских ботинок, потом протяжный виттурийский распев. В этот раз Сэцуне разобрала слова.

С тихим, но отчетливым «Ой»…

Виттурийцы просили бога единого, на небесах защитить их от взглядов демонов варпа…

3.8 Калат. Фреска

— Ну что, волчица, мир? Пошли, уже рассвет, мы еще сильно пожалеем, что сегодня не выспались, — сказал Илларий наконец, хлопнул её по плечу, вскочил — с места, одним быстрым движением, и замер, оглядываясь на крае раскопа.

Зашуршал, осыпаясь гравий, дневное солнце плеснуло светом ему в лицо, озарив зубчатые стены, отвалы и белый каменный трон. Тьма клубилась под его ножками и в завитушках резьбы, пряталась, но уходить не хотела.

— Ой, учитель…

Сэцуне потянулась, выдохнула — мир вокруг и впрямь ходил ходуном от усталости, но и напряжение не скатывалось еще, теребило за хвост, не давало опустить уставшие за бессонную ночь веки. Она вздохнула, потянулась — щелкнула саму себя звонко хвостом по ушам.

— Еще столько вопросов — голова кругом идет… Что такое варп? Правду говорят, что он населен? И что это за видения у меня были?

Илларий посерьезнел на миг. Подумал, скользнув глазами по холмам и лесу вдали. Кроны деревьев побагровели, дневное косматое солнце просветило их, смешав белый свет с медью и мягкой зеленью острых калатских листьев. Потом принял решение, видимо, обернулся. Улыбнулся шутливо, сдвинул брови и махнул рукой.

— Сэцуне — белый хвост, ушки и миллион вопросов. Так, знание подаренное стоит немного и улетает быстро из головы… Не веришь, у своей волчицы спроси, какой шашлык вкуснее, из холодильника или если за ним предварительно побегать и лично загрызть? Так что давай сама, мой планшет тебе в помощь. Вечером расскажешь, чего и как нашла — обсудим на свежую голову. Благо сегодня работы для твоего хвоста немного. Пошли, хоть чаю перед работой попьём, — сказал он, упруго, одним неуловимым движением, вставая на ноги…

Где-то в стороне военного лагеря поднялся лязг траков и многоголосый, бессмысленный шум, намекая, что рабочий день уже начинается. Профессор наскоро выпил чаю и ушел в ту сторону — разбираться, а Сэцуне опять засела… то есть встала за уютно дымящийся паром КП-43. Благо переворачивать страницы и тыкать по гиперссылкам оставленного ей планшета можно и хвостом, а слежку за ласково булькающей в котлах «жричтодали» — сегодня ради разнообразия оно шло за нумером десять — перевалить на руки и под надзор бдительной на обоняние волчицы.

А глазами и ушами зарыться в планшет. Толку, правда, было мало. Ну, если не считать ушей и хвоста, завившихся в трубочку от определения мерности пространственных континуумов, волновой ноосферной интерференции, квантового переноса и прочих невкусных по мнению волчицы вещей.

Сэцуне украдкой почесала голову, укладывая в ней умные слова по порядку. Получалось — задний двор вселенной, дырка в реальности, по которой сокращают себе дорогу космические корабли. Еще эта дырка — ну, варп, то есть — даже в закрытом состоянии фонила энергией, энергию эту улавливали псайкеры чуйкой, творя свои чудеса. И порою ее ловили приборы в научных лабораториях, учёные по этому поводу сильно радовались — статьи тогда получались куда эмоциональнее стандартного набора заумных слов. Прорыв, мол, куда-то там в вышину, халявная энергия и счастье в личной жизни для всего человечества. Столь же регулярно в лабораториях получался большой бабах, бадабум и прочие чрезвычайные и строго засекреченные происшествия. Список таких происшествий планшет заботливо подсунул Сэцуне сразу, на самое видное место. Самое маленькое там шло с пометкой «континент такой-то эвакуирован, планета на карантине», другие просто шли с плашкой «нет допуска», как предположила Сэцуне, потому что эвакуировать не успели или было нечего. Сэцуне пригладила волчьи ушки хвостом, снова почесала в голове. Подумала мельком, что за такую шутку сам Илларий набил бы морду, если бы кто отважился сыграть её с ним. Хотя понятно, что лучше чудеса за Молинтором не повторять и халявной энергией от варпа не баловаться, а то и ее засекретят… И поди гадай, успеет ли эвакуироваться кто…. А вот про её видения в статьях не было ничего. Точнее было, и много, но все половина ссылок начиналась с умного слова «синдром» и вела в раздел «заболевания психики», а другая — в «эльдарский фольклор» и «сказания диких племен, рас и народов галактики». Тут внутренняя волчица глухо рявкнула на нее. Совсем человеческим голосом сказав, что ни туда, ни туда Сэцуне сейчас не надо.

А надо кашу пробовать, сварилась, наверно, уже. И, раз уж волчий, испытанный метод не работает, попробовать не менее испытанный человеческий.

— Это как? — оторопев, спросила Сэцуне.

Почти вслух, гадая что за выводы сделала внимательно следившая за ней волчица.

— Ну чего ты, человек, прям как маленькая, какие да как, — добродушно фыркнув, пояснила та. — Загривка у этого варпа нету, клыком его за шкирку да в сторону мангала оттащить не получится. Значит, волчий метод в минус. Попробуй человеческий. Ну, то есть поймай того, кто знает, и спроси…

Волчица вновь фыркнула, почти силой заставив Сэцуне оторвать голову от планшета.

— Благо и ловить не надо уже… Вон, идут.

Сэцуне огляделась, подняв взгляд. Заметила идущих по полю людей. Много. По лощине меж двух лагерей — темные оливковые разгрузки и кепки мешались с тусклыми куполами боевых шлемов и пластинами каркасной брони. Шум, резкие перекликающиеся голоса. Видно, как Илларий пошел им наперерез, приглядевшись снова, Сэцуне заметила знакомые круглые лица. Тройка виттурийцев таки попалась военной полиции…

Еще спустя пять минут агрессивных переговоров — довольно буйных, Илларий говорил горячась, и махал руками. Так, что Сэцуне вдали улыбнулась и невольно фыркнула — он сейчас напоминал ей ветряную мельницу на картинке из собственной книги. Лейтенант военной полиции напротив него сердито мотал головой, цедил слова по капле, задирал нос и хищно выставлял вперед тяжелый выдвинутый подбородок — кипятился тоже, и так, что Сэцуне мельком подумала, не родственник ли он некоему благородному идальго с той же картинки?

Из глубины лагеря на шум пришел Молинтор, сходу окатив всех волной холодного и липкого воздуха. Виттурийцы стояли молча, изображая статуи и делали вид, что скандал вообще не про них. Прежде чем Сэцуне решила, стоит ли ей подойти, конфликт благополучно разрешился. А троица виттурийцев оказалась у нее в подчинении на время штрафных работ. Под торжественное обещание Иллария, что больше никто и никогда кричать нараспев без приказа не будет. Сэцуне снова зафыркала, услышав это — поднаторев немного в собственном начальнике, была уверена, что все крики продолжатся, только строго по приказу и согласно какого-нибудь параграфа, громко звучащего, как все бессмысленное. Менее опытный в профессорах археологии военный важно кивнул, и всю троицу торжественно передали Сэцуне. С рук на руки, ну есть на хвост — руки у неё сейчас были заняты поварешкой.

— Ой, а как же мне ими руководить? — немного запоздало испугалась она.

— Как, как… Просто, отсюда и до обеда. По-настоящему, уже из трех блюд, «жричтодали» по номерам немного, да надоело, — пояснила волчица ей. Принюхалась, раздув ноздри на троицу виттурийцев, чихнула и сердито добавила: — Так, только чеснок и перец спрячь и запри. Сейчас. Чую любителей.

«Ах, да что это я в самом деле», — встряхнулась Сэцуне, приглядывая, что в её хозяйстве надо отмыть и отчистить до блеска в первую очередь. Ну и самих виттурийцев напоить, накормить, отмыть первым делом и в самом буквальном смысле, с водой у вояк как-то не заладилось.

Так, напоить, накормить, обобрать… Последнее слово ехидно ввернула волчица, но Сэцуне мельком улыбнулась и кивнула ей. Именно, и обобрать тоже, по цитате из старой комедии: пусть расскажут, что за демонов таких эти трое из варпа по ночам кликали.

Рассказ правда, не заладился. Нет, накормленные, отмытые и приставленные к работе виттурийцы говорили охотно, да и старший в их компании, морщинистый круглолицый дедок, оказался знатоком, учившим наизусть священные книги. И сильно обрадовался, получив свежие уши для несения в них разумного, доброго и вечного. Вот только звучало это вечное так, что ушки Сэцуне опять завернулись в трубочку.

«Давным-давно, когда пророк Иса, мир ему, сломал врата ада…»

…Тут Сэцуне аккуратно прикрыла ушки хвостиком, вспомнила книгу Иллария (главу про крестовые походы и великий джихад в небесах) и подумала, что с таким толкованием виттурийцам бы досталось по шее от обеих сторон сразу, да так, что мало не покажется…

«И все князья ада и демоны бежали от света Истины», — говорил дедок, закрыв глаза и раскачиваясь и не забывая прихлебывать заботливо налитый Сэцуне чай.

Двое младших из-за его спины синхронно пожали плечами — пророк, мол, терпел и нам велел, ничего не поделаешь.

«И бросились демоны бежать кто куда, и некоторые добежали даже до дверей в иные миры и спрятались там, и затаились. И поставили троны свои посреди сверкающего „нигде“, и воцарились и сделались сильными».

Тут хвост у Сэцуне вновь дернулся — прикрыть рот, растянувшийся в дурацкой улыбке. Уж больно забавная нарисовалась в воображении картинка от этих слов. Как «Аметист» мирно везет ее по своим делам, а грозные демоны суетливо бегают, убирая свои троны, царства и прочую хрень с его дороги. Ибо внутри — Сэцуне, а ей надо… И вообще… Она встряхнулась, прогоняя улыбку с лица.

«…и злобными еще более на людской род. А имена им Авар, Дасим, Залинбур и…

Дед внезапно запнулся, и — эхом — молодой голос продолжил фразу его. Средний из виттурийцев, тот самый, с алыми лычками капрала на рукаве. Качнувшись, тихо, шепнул под нос:

— И Тзинч, сын Иблиса, господин перекрестков.

Сэцуне вздрогнула, тихий шепот прокатился громом в ушах. Мир выцвел, подернулся серой, удушливой дымкой, свет лохматого калатского солнца хлестнул темнотой по глазам. Холм, похожий на череп — впереди, его провалы налились яркой ослепительной тьмой. Плеснуло звук музыки, тонкий, пронзительный плач, всплывший и оборвавшийся на середине третьего такта. На миг заболели уши, потом дед развернулся, с неожиданной резвостью дал молодому затрещину. Не взирая на рост и лычки, с маху, ладонью по голове. В ушах один короткий, отрывистый треск.

— Не произноси проклятые имена в месте силы! — сурово рявкнул на молодого старик.

Сэцуне кивнула, прислушалась — нет, цвета мира уже вернулись на место и музыка больше не звучала в ушах. Она сморгнула раз и другой. пытаясь успокоится — потянулась, осторожно взяла чашку — отхлебнуть только что заваренный чай. Он был холодным уже, пах болотом и речной тиной.

«А каша, тем делом, сварилась давно. И огры идут на обед, давай, изволь шевелиться, пожалуйста», — проворчала на ухо громко, почти что вслух нечувствительная ко всяким иблисовым сыновьям волчица.

Мир вновь вспыхнул красками, заискрился, качнулась чашка в руке. Жидкость плеснулась через её край, обожгла руку.

— Ага… Спасибо тебе, — сказала Сэцуне, встряхнулась, посмотрев на плывущее в зените солнце. Марево уже сгинуло без следа, солнце палило, убеждая её, что все это ей только привиделось…

— Не, волчица, ну нафиг, — угрюмо думала она весь обед. — Илларий правильно говорил, знанье даренное стоит немного. Вот наговорили, и что с того? Из квантовой проницаемости, «синдрома» и иблисовых детей кашу не сваришь.

— Конечно, не сваришь. Надо тушёнки сперва положить. И крупу… Хотя можно и без нее, главное тушёнки положить с разумением. Да под лучок жареный, и вообще. А Илларий от раскопа на сегодня нас отстранил, и посуду мыть есть теперь кому, хорошо, а нам поспать бы после обеда. Клубочком, да прямо на солнышке. Начальник… да и сам бог велел, — лениво пофыркивала в глубине волчица. Довольная и, похоже, потерявшая обычную бдительность.

Белое косматое солнце плыло, наливая жаром пыльную калатскую землю. В самом деле, свернуться, положить хвост на глаза и поспать…

Сэцуне резко встряхнулась, вставая.

— Эй, ты чего?

— Чего, чего… Пойду на раскоп погляжу, тот же дворец, только днем и при свете. Сравню, что в видении и глазами при свете дня. Может, чего пойму. И вообще…

«Эй!» — сердито рявкнула разбуженная волчица, но Сэцуне уже не слушала её. Встала из-за стола, по-волчьи рявкнула на виттурийцев, пошла… От большого, врытого в землю стола, по тропинке между палаток, потом в поле, где ветер качал метелки острой калатской травы. Красноватые, бесформенные отвалы пустой породы, зубчатые линии разрушенных стен, в воздухе — дрожащие, почти невидимые нити реконструкторской голограммы. Со дна раскопа — эхом летели усталые голоса. Она заметила Иллария, тот повернулся, махнул ей рукой снизу вверх. Сказал, шутливо погрозив пальцем:

— Сэцуне, у тебя сегодня выходной. Работы твоему хвосту нет, мы тут все, этот раскоп закрываем и консервируем.

— Как закрываете?

— В пластик, чтобы время не доломало его. Прозрачный. Зальем тут все, как смолой. Сейчас, пожалуй, начнем.

Сэцуне сморгнула, эхом где-то в изнанке черепа пробежали слова. «Время… Опять в ловушку, как муху в капле смолы. Все тает в нем, застывает… Навечно». Вчера в видении она слышала эти слова.

— Подождите, профессор. Пожалуйста, — сказала она, спрыгнув вниз.

Прошла по камням — медленно, оглядываясь по сторонам, сравнивая картинки из ночного видения и сегодняшние — под ярким и четким светом дневного косматого солнца. Изящная резьба на полу стерлась и выцвела, обломанные колонны — зубы, исчезли изящные витые решетки — в видении они поддерживали ветки деревьев и кадки с чудными, светящиеся мягким волшебным светом грибами, сейчас, проржавевшие напрочь и погнутые, лежали в кладовке профессора. Под этикеткой «артефакт непонятного назначения номер…». Сэцуне встряхнулась, унимая невольную дрожь. Прошла дальше, вперёд, в тронный зал. В воздухе плыло марево, мир качался — казалось, царь-кот снова сидит на троне своём. Неподвижно, повернув голову, и капля дрожала в уголке глаз его. Сэцуне повернула голову, проследив взгляд чёрных, остановившихся глаз.

Белый и серый камень, бесформенная груда на месте разрушившейся стены… Бесформенная. А в видение оно было ровным, хоть Сэцуне и не рассмотрела её тогда.

«Вот тебе и расхождение, получается, видение врало. Просто мара, или как его учёные обозвали — синдром. Обидно», — подумала Сэцуне, но потом всё-таки обернулась и подошла к ней. Странно, местный камень был твердым, время с трудом ломало его. Большинство стен оставались ровными, даже после прошедших тысячелетий… Эхом — снова слова царя из видения, о времени, заливавшей как муху — смола… Наплыв на камне действительно напоминал след местной смолы. Сэцуне выпустила когти, аккуратно ковырнула его.

Ноздри затрепетали, поймав очень слабый, но явственный запах.

— Учитель, подождите пожалуйста… Тут под смолой что-то есть…

Илларий подскочил мигом, хмыкнул, вслед за Сэцуне провел пальцами по ровному сколу.

— Ах ты ж, да, — прошептал он, улыбаясь — точнее, скалясь хищно, по-волчьи. — Думаешь, есть? Давай проверим, волчица…

Обернулся, махнув рукой ограм, уже тащившим баллоны с пластиком — отбой, мол. Метнулся за инструментом, ковырнул камень снова, растер в пальцах, понюхал.

— Действительно, местная смола. А мы и не заметили вовремя под слоем пыли. Молодец. Думаешь, она скрывает что-то? Надо посмотреть, — протянул Илларий.

Сэцуне кивнула — она не была уверена, просто там, в видении, уж больно тоскливый был взгляд у царя-кота. Но Илларий и не ждал ответа — сам загорелся, метнулся пулей за инструментом, пошёл слой за слоем снимать корку окаменевшей, пропитавшейся каменной крошкой смолы. Сэцуне помогала ему. Вот понемногу обнажился белый изрезанный камень, вот на камне проявился чёткий, искусно вырезанный узор. Краска сохранилась в его глубине, под руками слой за слоем открывался след золотых, голубых и чёрных полос. Когда спал последний слой, они сложились перед глазами в картину…

Изображение на камне, сделанное искусно — смола спрятала его, но и сохранила, сберегла чёткость линий и лёгкий, легкомысленный даже узор ярких красок. Ещё один калатский кот… Точнее, на этот раз — кошка. Чёрная, красивая, с обнажённой грудью и коротким, игриво задранным в небо хвостом. Серебристо-чёрная короткая шерсть блестела и переливалась, Изящные и умные черты лица — утончённы, они напоминали Сэцуне статуэтку, найденную недавно. В ушах — золотые тонкие серьги, глубокие, яркие -один голубой, другой зеленый — глаза со зрачком — переливающейся золотой ниткой. Сэцуне повернулась, проследив её взгляд — калатская кошка смотрела прямо на каменный трон, искоса, словно кокетничая.

— Однако… — сказал Илларий, откашлялся, отступив невольно на шаг.

Провел рукой по волосам. Невольно поклонился. Или просто кивнул… Шепнул почему-то тихо, на ухо Сэцуне:

— Он вырыл для неё море и достал звезды, а она взяла и умерла. Так, кажется, лесной кот говорил? Однако… Ещё бы имя узнать…

Сэцуне молча кивнула. По картине пробежал короткий солнечный блик. Голубые глаза сверкнули, налившись глубиной, золотая нитка зрачка отбросила Сэцуне в глаза игривый солнечный зайчик.

Она обернулась, проводив нарисованный взгляд. Над троном сгустились тени, на мгновение сложились, сверкнул навстречу глухой и темный взгляд царских глаз. В уши эхом прилетел шелест ветра, гоняющего песок по земле. Казалось, он сложился в короткий шёпот:

— Спасибо…