Белый генерал. Прекрасная эпоха

Глава 1. Пусть мы все казни пройдем!

Взрыв сбросил казака-конвойца с лошади и ударил о тумбу ограждения. Лежа на заледеневшей брусчатке, истошно кричал мальчишка-разносчик, рядом неподвижно валялся мастеровой.

Слишком неподвижно.

Зато бомбист рванул в сторону, но из саней за каретой выскочил капитан Кох и перетянул его шашкой в ножнах.

Террорист упал.

Все кончено?

Нет, Дядя Вася прицелился!

Невысокий студент у решетки поднял над головой сверток.

Выстрел!

Пуля ударила его в голову, отбросила назад, сверток полетел вниз, в канал.

Взрыв!

Взлетели острые куски льда и будто отрезали крики, прохожие замерли, студент рухнул.

Дядя Вася, необычно держа дымящийся револьвер двумя руками, страшно и пронзительно закричал:

— Лежать! Всем лежать! Ложись, суки! Кто дернется, застрелю!

И бабахнул в воздух для убедительности.

Оторопевшие люди зашевелились, кто-то заторможено опустился на колени.

— Лежать! Лежать! Казаки! Вали всех на землю! Руби-коли, кто замешкается! Тут еще метальщики!

Его крики, гуляющий из стороны в сторону ствол револьвера и еще один выстрел прямо над головами возымели действие. Человек двадцать попадали на землю, их подгоняли верховые казаки.

— Жестче! Не жалеть! Кто дернется со свертком, бей насмерть!

Рыская бешеным взглядом по набережной и не имея возможности оглянуться, он выкрикнул:

— Дукмасов! Обстановку!

— Император жив! Тяжело ранен Его императорское высочество великий князь Сергей Александрович!

— Раненого в госпиталь! Верхового туда, быстро! — он ткнул пальцем на другую сторону канала. — Карлица в белом платке и Узатис в фуражке инженера. Задержать!

Дукмасов всхлипнул:

— Узатис?! Мы не можем! Конвой не может удаляться!

Дядя Вася крякнул:

— Черт с ними! Ищем метателей! Не дать им бросить бомбу!

— Уходит, уходит!

Вскочил и сорвался бежать молодой рабочий, за ним погнался казак и снес его сильным ударом. Бежавший упал, грохнуло — тело беглеца разорвало на ошметки, казака взрывом сбросило с коня.

Моя чертовщина выругалась и подскочила к первому бомбисту, которого удерживал на земле Кох.

Я услышал слабые причитания Государя:

— Се`ежа! Се`ежа!

То, что далее сделал Дядя Вася, не укладывалось в голове. Он упал на колени, дернул мерзавца за волосы и с силой разбил ему нос горячим стволом.

У Коха глаза полезли на лоб.

— Сука! Серегу завалил?! Лоб прострелю! Сквозняк будет!

Какой сквозняк? Какой Серега? Он бредит?

— Быстро говори! — рычал Дядя Вася. — Сколько вас? Еще бомбисты есть? Ну!

От этого рыка, уткнувшегося в лицо револьвера, перекошеного от ненависти лица, запаха крови и пороха бомбист дрогнул:

— Еще один жив… Тимоха или Сугубый…

Он ответил, судорожно всасывая воздух, выплевывая со словами сгустки крови. Запахло мочой.

— Как одет?! Приметы! — давил Дядя Вася.

Террорист закатил глаза и потерял сознание.

— Да чтоб тебя! — ругнулся генерал, вставая на ноги. — Капитан! Вяжи его!

Он быстро огляделся. Из дымящейся кареты двое подоспевших военных и лейб-кучер вынимали громко стонавшего великого князя, залитого кровью. Им помогал сам Государь. Дукмасов, слава богу, продолжал следить за обстановкой, сжимая револьвер.

Рядом с убитым террористом лежал, обнимая того за ногу, еще один студент в шинели Технологического института.

Портфель!

Под мышкой «технолога» торчал портфель, его владелец одним глазом косил на происходящее вокруг.

Не спуская с него ствола, Дядя Вася приближался мягким кошачьим шагом.

— Миша… — раздался слабый голос Государя.

Моя чертовщина не отреагировала, всем вниманием завладел портфель и его хозяин.

— Эй, ты! — окликнул его Дядя Вася. — Шевельнешься — застрелю!

Нового участника драмы била нервная дрожь. Неужели еще один динамитчик?

— Жить хочешь? Замри! Живым ты без надобности. Морду в землю! Глаза не поднимать! Разносчика тоже убить хотели? Революционеры мамкины, — презрительно цедил Дядя Вася.

В его словах звучало нечто гипнотическое — террорист, опустив голову, не шевелился.

Дядя Вася встал над ним, револьвер смотрел уже в плечо негодяю.

— Голову не поднимать! Имя! Тимоха? Сугубый?

— Иван имя, Сугубый кличка, — пробормотал метатель.

— Зачем полез к убитому?

— Проверить хотел, помочь.

— Совестливый, да? За товарища волновался? Уважаю. Под мышкой бомба?

— Да, — прошептал Сугубый-Иван.

— Не слышу! Громче!

— Да! — напряженно выкрикнул несостоявшийся метальщик.

— Замри! — прорычал Дядя Вася.

Он наклонился, отважно взял портфель, вытащил его из-под руки лежащего и выбросил в канал.

Раздался новый взрыв.

— Бомба последняя?

— Да!

Дядя Вася зло рассмеялся:

— Врешь! Вы же по городу динамит раскидали. Мост заминировали. В городе! — повторил он с нажимом. — Где люди живут! Обычные мирные люди! А вы — нелюди!

— Откуда…

— Молчать! Оружие есть?

— Револьвер… в кармане…

— Медленно, кончиками пальцев вынимаешь и кладешь на тротуар. Спасай свою жизнь! Ферштейн?

Бомбист снова подчинился. Пинком ноги Дядя Вася отбросил револьвер в сторону и без малейших раздумий тут же врезал террористу по голове. Иван-Сугубый обмяк.

— На всякий пожарный.

Это еще что значит?

— Для гарантии, — устало выдохнул Дядя Вася. — Кажется, все, момент истины есть. Давай, Миша, принимай бразды. Извини, но Узатиса и Перовскую взять не получилось. Но почему они вдвоем?

Он посмотрел на другую сторону канала, но следы маленькой женщины, моего личного врага и финна-вейки давно простыли.

Плевать на Узатиса! То, что вы сделали… Нет слов! Это же… Это… Вы спасли Государя!

— Пустое. А вот десятки людей, которых накрошили бы эти сволочи… Понимаешь?

Зеленая волна мелькнула перед глазами. Я покачнулся. Удивленно ощутил тяжесть револьвера в руке, не сразу сумел засунуть его в карман и, слегка дрожа от напряжения, направился к разбитой карете. Но прежде свистнул казака, чтобы стерег пленника и подобрал с земли оружие лежавшего без сознания террориста. Не хватало, чтобы из него пальнули мне в спину или, не дай Бог, в грудь Государю.

Великого князя уже увезли. Дукмасов и лейб-кучер упрашивали царя срочно покинуть место трагедии. Император хоть и не твердо, но уезжать отказывался:

— Военное достоинство требует посмотреть на раненых казаков и сказать им несколько слов. Михаил Дмитриевич, ну хоть ты меня поддержи.

— Ваше величество! — насупился я. — Еще ничего не закончилось. Здесь террористы обезврежены, но в городе заложены фугасы. Кто знает, где? Полагаю, на пути вашего возможного следования.

— Кажется, на мосту, — тут же сообщил мне Дядя Вася. — А какой мост, хоть убей не помню.

Император побледнел, поплотнее закутался в шинель с пелериной, пряча под ней мундир лейб-гвардии саперного батальона. Его лицо в бакенбардах исказила мука.

— Хорошо, я покоряюсь. Мне нужно быть рядом с сыном. Командуй здесь, не стану мешать. Твои действия… Если бы не ты… Что за безумцы! Зачем? Я же готов был идти навстречу… Лорис-Меликов! Как он ошибся! Уверял меня, что с революцией покончено!

— Нападением командовала Софья Перовская.

Император схватился за горло, будто его лишили кислорода.

— Перовская? Дочь петербургского экс-губернатора? Не понимаю.

Он потряс головой, перья на его каске зашевелились как живые:

— Миша, еще одна просьба. Защити во Дворце комнаты моей жены.

Жены? Но ведь императрица умерла в конце весны.

Александр II понял по моему виду, что я не в курсе.

— Ты не знаешь… — он тяжело вздохнул. — Княгиня Юрьевская. Мы негласно сочетались браком. Об этом был указ Сенату в июле… Ах, да, тебя же не было в Петербурге…

Я вытаращил глаза. Вот так сюрприз. О тайной связи царя с Екатериной Долгорукой знали все, сразу после взрыва Халтурина он пропадал в ее комнатах, вместо того чтобы броситься в Малиновый кабинет к жене или спуститься к израненным финляндцам. Недолго же он вдовел после смерти императрицы.

— Я поеду в Аничков, туда увезли Сергея. А ты отправляйся в Зимний и обеспечь моей жене самую надежную охрану. Я не знаю, кто стоял за попыткой покушения и что последует дальше. Мысли у меня самые невеселые…

Император в отчаянии стиснул руки. Подавленный и даже испуганный, он совершенно не походил на себя.

— Ваше величество, сделаю все, что в моих силах, — попытался его успокоить.

— Не за себя боюсь, Миша, — он судорожно дернул кадыком, — а за Катю. Ее слишком многие ненавидят. Сыновья ее не приняли. Сегодня били по мне, попали в сына, а целили в нее.

До меня наконец-то дошло, что вижу перед собой просто насмерть перепуганного любящего мужа. Я достал из кармана подобранный на набережной револьвер и протянул царю.

— Возьмите, Государь, вдруг пригодится.

Он с отвращением воззрился на оружие, но после недолгого колебания все же принял его, убрал в шинель.

— Только тебе доверяю, генерал. Если что не так, действуй столь же решительно, без оглядки на чины и регалии. Даже цесаревича к Кате не пускай. В комнатах дежурит камер-казак, скажешь ему пароль, — он наклонился к моему уху и тихо прошептал. — Станица Незлобная.

— Как все запущено, — удивился Дядя Вася. — Это он намекает, что старшие сынки готовы мачеху под шумок грохнуть?

Как вы можете так говорить?!

Дядя Вася тонко хихикнул, но тут же посерьезнел:

—Ты, Миша, с Зимним погоди. Сперва надо обезвредить оставшуюся сволочь. Перовскую и того, кто бомбы клепает. Может, и Узатис всплывет. Обмочившегося нужно первым колоть. Он своих быстро сдаст. На нем кровь царского сына, ему точно крышка. Надавить — расколется. А вот второй покрепче будет. Это он от смерти товарища и шока поплыл. В себя придет — замкнется, ломать замучаются. По крайней мере, жандармы. Робкие они, как я погляжу.

Когда царь уехал на санях обыкновенного извозчика, все эти идеи я подробно изложил промчавшимся генералам полиции и охранки. И добавил от себя, чтобы срочно размножили портрет Перовской и раздали его всем столичным околоточным.

— Искать по горячим следам! Безотлагательно! Обезвреженный бандит Сугубый-Иван признался, что в городе заложены еще снаряды.

— Он не бандит, он идейный, — робко возразил генерал Черевин.

Я вспыхнул:

— Расскажите это мальчику, которому бомба оторвала ноги! И другим пострадавшим! Вы с этими мразями цацкаетесь, а нужно бить — бить беспощадно! Так, чтоб зубы веером по мостовой!

Столичные охранители, не сговариваясь, оглянулись на разбитое лицо задержанного Кохом. В его руки вцепились полицейские, а он трясся от страха и, раззявя рот, хлюпал кровавыми соплями.

— Кажется, в Петербурге скоро появится диктатор, — ни к кому не обращаясь, сказал Черевин.

***

В Зимнем, казалось, жизнь текла своим чередом. Меня пропустили без особых вопросов — будто и не было полковника Федорова и всего того, что мы хотели наворотить с охраной Дворца. Комендант Дельсаль изволил наслаждаться своим положением и сносил всех, кто грозил ему как генералу, особо приближенному к царствующей особе. За что и получил от меня с порога в зубы — да так, что исчез в неизвестности. Во мне клокотала такая ярость, что готов был загнать в расстрельный ров не только его, но и всех стариканов николаевской эпохи, его породивших.

Мрази! Мрази! Мрази!

Я поднимался на третий этаж Дворца, в «половины» морганатической супруги государя, связанные лестницей с его личным покоями, и искры моего гнева, казалось, заставляли вспыхивать ярче газовые светильники. За мной бежали всполошенные дежурные офицеры, не успевая твердить:

— Его Величество нам ясно сказал: дайте мне жить! Что мы могли?!

— Пойти и застрелиться, — огрызнулся я.

Здоровенный казачина, телохранитель княгини Юрьевской, в черном камер-казачьем чекмене, * склонился в поклоне, после того как я произнес пароль, и поцеловал мне руку.

_____________________

В черном чекмене ходили камер-казаки умершей императрицы. в алом — здравствующей, в синем — вдовой. Кн. Юрьевскую в 1881 г. охраняли телохранители Марии Александровны

От его внимания не укрылось мое напряжение, но он спокойно, будто его не заметив, спросил:

— Не признали, вашество? Это ж я, Захар Ящик, мы с вами в Шейново басурмана рубили!

Резко выдохнул, взял себя в руки:

— Так тебя ж вроде убили!

— Нас, незлобинских, так просто не возьмешь!

— Вспомнил тебя! Душевно рад, что живой!

Ящик мгновенно подобрался. Взглянул на меня сурово с высоты своего роста:

— Какие будут приказания?

Я тяжело вздохнул.

— Зови хозяйку!

Казак проникся моим настроением и положил рук на кинжал.

— Покушение?

— Живой! Но — опасность!

Нам не нужно было лишних слов, все понятно с полунамека.

Казак вмиг посуровел, еще крепче стиснул рукоять кинжала.

Не отводя глаз от двери, будто уже не замечая меня, громко крикнул:

— Матушка, до вас человек! Надежный!

В прихожую впорхнула княгиня Юрьевская, все будто светом изнутри озаренная, красивая, тонкая, несмотря на четверых рожденных детей. Внешне она очень напомнила мою бывшую жену, княжну Гагарину, но без той холодности, которую источала Мария.

— Саша! Что с Сашей?!

Одного взгляда на ее тревогу было достаточно, чтобы понять: эта молодая женщина не просто любила императора, несмотря на серьезную разницу лет, — она его боготворила.

За женой царя в комнату вбежал пухлощекий мальчик в черкеске.

— Где папа?!

Княгине моментально взяла себя в руки:

— Гога! Разве ты не видишь, кто к нам пришел? — она умоляюще на меня посмотрела.

Георгий Александрович мне застенчиво улыбнулся:

— Вы же генерал Скобелев, да?

Юрьевская его прервала:

— Чем обязана? Что с Государем? — спросила она с надрывом.

— Царь-государь жив и здоров! — я вытянулся во фрунт.

Ящик, как статуя, не шелохнулся и продолжал смотреть на дверь.

Екатерина Михайловна с возгласом облечения рухнула на кушетку. Справившись с волнением и забавно нахмурившись, она строго сказала:

— Михаил Дмитриевич, не изображайте из себя недалекого служаку. Уж я-то знаю, какой вы галантный кавалер. Присаживайтесь.

Я покорно уселся в предложенное кресло, так и не сняв шинели. В кармане лежал револьвер, и мне не хотелось с ним расставаться.

Георгий тут же взобрался мне на колени и принялся играть моими щекобардами.

Юрьевская застенчиво улыбнулась:

— Вы уж его простите, он привык так вести себя с отцом. Что вас привело к нам?

Откашлялся и коротко рассказал о случившемся.

Княгиня вздрагивала от каждой части моего страшного рассказа.

— Он ежедневно ожидал нападения, — призналась она, промокая глаза платочком. — Какое счастье, что вы так вовремя прибыли в столицу. Что дальше? Чего бояться?

— Будет следствие, розыск, есть ниточки, которые приведут нас к главарям заговора.

— Вы уверены? — Юрьевская подалась вперед и полушепотом призналась: — Саша хотел принять конституцию, а затем передать цесаревичу правление и зажить с нами частной жизнью.

Я захлопал глазами, не зная, что сказать. Сообщение княгини казалось чем-то совершенно невозможным.

— Что по этому поводу думает Лорис-Меликов? — осторожно спросил, покосившись на казачину. Захар по-прежнему изображал статую.

— Михаил Тариэлович? Он обещал нам, что приложит все усилия, чтобы сделать меня царицей, — ответила княгиня с подкупающей простотой. — В петербургских салонах упорно раздувают слухи, что я заказала в Париже коронационную мантию, а Саша придумал шифр для фрейлин Екатерины III. То есть для моих.

Я окончательно запутался. То частная жизнь, то коронация — чего же на самом деле желает император? Лорис-Меликов хочет любыми путями сохранить поддержку Государя?

Юрьевская поняла мое недоумение по-своему.

— Это все из-за сыновей от первого брака. Они меня не приняли, а Сашу это очень ранит.

Час от часу не легче. Это-то тут каким боком?

— То ли дура, то ли дает подсказки, — вдруг ожил Дядя Вася. — Нас учили, что народовольцы за светлую жизнь бились. А они, фанатики, в богов заигрались. Но похоже, тут другой мотив, не революция, царя грохнули или за конституцию, или за любовь…

Грохнули? И вы молчали?!

— Миша, я же не пророк! Все меняется, мы меняем — кто мог подумать, что история такая упрямая сука, что некоторые события не остановить?

Наш разговор насчет Берлинского конгресса напомнить?

— Ну, виноват. Прости. Откровенно говоря, мне на твоего царя, на всех Романовых, положить с прибором…

На Его Величество?! А-а-а-а!

А как же наши планы?

— Поймал, поймал, — огорчился Дядя Вася, — Твой Александр для нас куда лучше, чем его сынок-цесаревич. Неизвестная ветка истории.

Вы сами себя слышите? То, что вы говорите — немыслимо!

— Спокойно! Лучше о делах наших скорбных покалякаем. Смотри, как складывается: царя попытались убить, как только все решилось с конституцией. И когда пошли разговоры о новой царице. Нам важно знать, не кто метал бомбу, а кто приказ отдал. Желябов? Нет, в кутузке. Перовская? А что там делал Узатис?

Узатис? Ну этот подлец вообще ни в какие ворота.

— Ага, и слишком много желающих угробить твоего обожаемого монарха. Сынки, не желающие возвышения Юрьевских. Интриган Победоносцев. Вся пронемецкая нечисть, обгадившаяся от твоего возвышения. Список продолжить?

Правильно поставленный Дядей Васей вопрос заставил задуматься. Мне и самому казалось, что руку Перовской направляли. Все происходящее настолько странно, что невольно возникали сомнения. Даже без всякого Узатиса…

В дверь застучали.

— Кто? — сурово рявкнул Захар.

— Великий князь Владимир Александрович!

Казак растерянно на меня оглянулся. Я отрицательно покачал головой.

— Княгиня не принимает!

За дверью чертыхнулись.

Юрьевская съежилась, обхватила плечи руками.

— Генерал Скобелев! Вы там? Прошу выйти для приватного разговора!

Я спустил с колен Гогу и взглядом показал княгине, чтобы занялась сыном. Достал из кармана револьвер, проверил патроны. Их оказалось слишком мало — всего два. Захар Ящик помотал головой в ответ на мой немой вопрос. Патронов больше нет. Что делать?

Княгиня слабо вскрикнула, прижала к себе сына.

Встал. Распрямил плечи. Скобелев не станет прятаться за дверью от врагов. И два патрона — это два трупа.

— Вашество! — повторно, по-старому окликнул меня Захар, видно не зная, что я уже «высокопревосходительство». — Шашку мою, дедовскую, возьмите.

Он невозмутимо протянул мне клинок, а сам обнажил кинжал. Я плотно обхватил потертую кожу эфеса, мгновенно оценив, сколь хороша шашка.

— Матушка, — обратился Ящик к княгине, — пожалуйте в комнаты.

Юрьевская с тихим всхлипом подхватила Георгия на руки и выскочила из комнаты.

Ящик посмотрел на меня и исполнил финт кинжалом, разминая кисть.

— Стоп машина, казак, — негромко, чтобы никого не напугать в соседних комнатах, откуда послышались взволнованные девичьи голоса, сказал я. — Выхожу один, ты держишь тылы. Ферштейн? — ввернул Дяди Васино словечко.

Захар согласно кивнул головой.

Встал у двери. Положил руку на ключ. Другую на красный шар золоченой ручки.

— Открывай!

Я поднял ствол на уровень груди.

Реальные последствия взрыва на Екатерининском канале

Глава 2. Подайте патроны, поручик Голицын

Дорога Кабул-Кандагар, 1 марта 1881 года

Над победоносной экспедиционной армией висела тень катастрофы — вроде бы ее ничего не предвещало, англо-индийцы уверенно делали свое дело, побеждали раз за разом, а тень все равно не уходила. Печальный, точнее говоря, сокрушительный итог первой англо-афганской войны вцепился в сердца «ростбифов» клещами и не отпускал даже тогда, когда в воздухе гремели победные залпы салютов, когда на виселице качались трупы убийц королевского посольства, когда казалось, что все крупные города наши. Страх прятался где-то в подсознании, отдавался холодком в животе при малейшей сложности и сразу вылезал наружу, стоило кампании пойти не так.

Несчастливым вышел поход на Кандагар. Нет, осаду сняли — тут без вопросов, — колонна генерала Робертса стремительным броском спасла задницы полков Берроуза от полчищ газиев. Спасла-то спасла, а что в итоге? Осажденные в Кандагаре остатки англо-индийских полков, потерпевшие поражение при Майванде, кричали «Гип-гип-ура!» Результат героического похода через триста с лишним миль — через пустыню, где негде пополнить припасы, без устройства промежуточных депо, без коммуникаций, через местность, кишащую неприятелем — превзошел все ожидания… Подвиг, настоящий подвиг. Бобса, как панибратски называли генерала-победителя, превозносили до небес, осыпали наградами, так какого дьявола он смылся при первой возможности?

Не дурень деревенский. Быстро сообразил, что главное не его личный успех, а что провинцию Кандагар после всех этих треволнений, жертв, усилий и несчастий все равно придется покинуть. Полностью контролировать Афганистан не выйдет. И, стало быть, показать всему миру, что решительной победы не случилось.

Над растянувшимся на мили обозом пыль стояла столбом, белая и плотная, как сырая мука, скрывая конницу флангового прикрытия. Субалтерн Ян Гамильтон напряженно прислушался, его ухо уловило ружейную трескотню. Снова газии атакуют и именно там, где двигались парни из родного 92-го горского. Их непросто разглядеть — не только из-за пыли, но и наброшенного поверх мундиров защитного хаки. Надо признать, идея прокипятить белые летние кители с листьями чая себя полностью оправдала. Обер-офицер и сам прятал свой красный мундир под песочного цвета накидкой, слишком много прекрасных джентльменов поплатилось за склонность к позерству. Зимой в этом еще один толк — так теплее.

Мимо прогромыхала упряжка легкоконной артиллерии. На орудия вся надежда — пока они стреляют, афганцы не осмелятся напасть толпой на караван. Будут выныривать из-под земли, подкравшись по подземным каналам, и стрелять из своих допотопных ружей. Или бросятся на зазевавшегося с клинками-кхайберами, острыми как бритва, и мигом отчекрыжат тому голову.

Гамильтон вытащил из кобуры револьвер Бомон-Адамс, убедился, что он заряжен, и тронул пятками коня, чтобы сблизиться с повозками лазарета.

— Что там, Ян? — окликнул приятель, прохлаждавшийся в тенечке под тентом. — Опять нападение?

— Судя по всему, да, Джонни. Как ты? — Ян спрыгнул с коня и пошел рядом с повозкой.

Мужчина в мундире полевого медика с примотанной к телу рукой пожаловался:

— Кость в плече ноет, зараза. Пуля раздробила, да еще подключичную артерию задела.

— Револьвер держать сможешь? Всякое может приключиться на дороге. Нам еще месяц до Кабула тащиться.

— Мой «энфилд» всегда под рукой.

Гамильтон завистливо вздохнул, «энфилды», лишь недавно принятые в армии на вооружение, показали себя надежнее Бомон-Адамсов.

— Слышал новости из Трансвааля? — в лице подстреленного под Майвандом медика отразилось нечто такое, что заставило Яна похолодеть.

— ?

Врач здоровой рукой вытащил курьерскую сумку для хранения армейской переписки, с полустертой надписью краской «Дж. Х. …атсон, д-р мед…. Инд...ские …олевские войс…».

— Достань письмо моего кузена и прочти.

Гамильтон спрятал револьвер, принял сумку, нашел письмо.

Джону писал его родственник из лагеря у перевала Лаингс-Нек в Драконовых горах:

«Привет, старина.

Скверные у нас творятся делишки, буры наподдали нам как следует. Быть может, ты подумаешь, что я несу околесицу, но все предельно серьезно: нас поставили в совершенно неудобоваримое положение, войска охвачены паникой, генералы склоняются к капитуляции…»

Субалтерн поднял глаза от письма с совершенно обалдевшим видом, прочитанное не укладывалось в голове, он почувствовал, как грудь наполнилась тревогой, а на сердце надавило тяжкое бремя.

Ватсон кивнул, поняв состояние приятеля.

Ян продолжил чтение:

«Эти пейзане научились откалывать вот какие штуки: днем и ночью подкрадываются к лагерю и стреляют, стреляют, стреляют. Их не видно в высокой траве и кустарнике, чем они и пользуются. Потери невообразимые. Сообщают о вторжении противника в Наталь, местные землевладельцы засыпают в обнимку с ружьем на своих фермах. Еще одно поражение, и война закончится унижением британского флага и чести королевы».

— Невероятно! — убрав письмо в сумку, Ян снял пробковый шлем и взлохматил волосы. — Эти буры… Кажется, они использовали боснийский опыт генерала Скобелева. Афганцы поступают точно также, но их и учить не нужно, партизанить — это у них в крови.

Вдалеке ухнуло орудие, участилась стрельба, мимо повозки, звеня стременами, промчался в арьергард полуэскадрон.

Офицеры тревожно завертели головами, Гамильтон вернул шлем на место, быстро избавился от сумки и снова достал револьвер.

— Вот что, док, я тебе скажу, — слова давались с трудом, но субалтерн справился. — Если мы признаем свое поражение в Трансваале, отсюда, из Афганистана, нужно сматываться как можно скорее. На любых условиях! Создав видимость победы. Если повторится история с Майвандом, где тебя подстрелили, не берусь предсказать последствия для нашей экспедиции.

Молодой Гамильтон не знал, что точно также думал и его главный командир, генерал-лейтенант Дональд Стюарт. Он уже отдал приказ о подготовке к отступлению всего экспедиционного корпуса к Хайберскому проходу. Его поторопили новости из Трансвааля, наложившиеся на чудесное спасение кандагарского отряда, которое лишь отсрочило неизбежное.

— Теперь полкам крылья не придашь, — объяснил он начальнику штаба свое тяжелое решение. — Будем уповать на то, что нам удалось поставить во главе Афганистана пробританского эмира, хотя я ему не сильно доверяю. Абдур-Рахман согласен на наши условия, мы берем под контроль его внешнюю политику. Выведем Большую игру на новую ступень — пусть афганцы вступят с русскими в войну.

— А как же Герат? Отряд Скобелева вот-вот захватит Мерв, а оттуда до Герата гораздо ближе, чем из Дели.

Стюарт досадливо кхекнул в седые усы:

— Нельзя объять необъятное. Герат отложился от Кабула, у нас нет времени на его захват. Пусть этим занимается Абдур-Рахман.

Стюарт, как и его начальство в Индии, допустили серьезнейших стратегический просчет, но еще об этом не знали. Лишь бы задницы свои унести подобру-поздорову. Теперь, решили они, пришел черед шпионов — в эту игру англичане играли лучше, чем стреляли.

***

Великий князь Владимир Александрович походил на кота. На большого вальяжного Котофеича, разве что усишки подкачали. Способного на глазах у всех в рыбных рядах нагло стянуть тушку лосося и, зажав ее в зубах, ловко сделать ноги, чтобы хвост не оторвали. А потом, разделавшись с рыбиной в укромном месте, выйти на люди как ни в чем не бывало — с лоснящейся от жира и самодовольства мордой. Показывая всем и каждому кто в доме хозяин.

Но не сейчас, когда в его грудь направлен револьвер. Он отступил от двери.

— Михал Дмитрич! Ты с ума сошел?!

Я высунул голову в коридор, убедился, что все спокойно, спрятал оружие в карман, а шашку тут же вернул Захару, вышел из покоев, прикрыл за собой дверь.

— Государь поручил мне озаботиться безопасностью княгини Юрьевской.

— Что может угрожать Катишь?

— Не могу знать! Приказ есть приказ. Вы хотели поговорить с княгиней?

— Скорее с тобой… — великий князь замялся, покрутил головой. — Ты не изменил мнения о предложении, которое тебе сделал Победоносцев до отъезда из Петербурга?

— Нет, — ответил я, твердо глядя в глаза императорскому сыну.

— Это печально, — Владимир Александрович мягко улыбнулся.

Ну кот, вылитый кот!

Договорить нам помешали, с лестницы донесся топот, легкий звон шпор. Я напрягся и схватился за рукоятку револьвера, не вынимая его из кармана.

Тревога оказалась напрасной, в коридор быстрым шагом вышли несколько офицеров, включая бледного Дукмасова. Я узнал в одном флигель-адъютанта царя, за ним поспешал жандармский подполковник в сопровождении фон-Вольского.

— Ваше Высокопревосходительство! — отчеканил посланец царя. — Вам срочный пакет!

Я принял конверт, взломал печати, быстро пробежал глазами текст. Наверное, мое удивление можно хлебать ложками: мне поручалось верховное направление следственных дел по государственным преступлениям в Санкт-Петербурге и Санкт-Петербургском округе, а также по всем другим местностям Российской империи. Все мои требования подлежали немедленному исполнению любыми ведомствами, не исключая военное. Я — диктатор! Причем без указания срока полномочий.

— Могу я поинтересоваться содержимым письма? — осторожно шевельнулся великий князь.

Скрывать текст нового приказа бессмысленно, и так все узнают, я коротко пересказал его суть.

Владимир Александрович кивнул:

— Мы так и думали. Крутехонько ты, Миша, начал. Дельсалю в зубы — ха-ха. Все ж таки он в Зимнем человек не посторонний, к нему привыкли…

— Дельсаль подлежит немедленному арестованию, — я сверкнул глазами. — Церемониться не собираюсь. Неприкасаемых нет! Фон-Вольский, вы в каком качестве в жандармском ведомстве?

— Прикомандирован к штабу жандармского корпуса, — щелкнул каблуками ротмистр.

— Прекрасно! Арестуйте генерала!

Я обратил взгляд на второго офицера.

— Подполковник Ширинкин! Отправлен к вам генералом Черевиным для приведения в должный вид охраны членов императорской фамилии!

— Верю одному Федорову! Где полковник?

Ширинкин растерялся.

— Михаил Иванович вернулся в Псков. Ваше Высокопревосходительство, я всецело разделяю идеи полковника и готов им следовать неукоснительно…

— Немедленно вызвать Федорова в Петербург. Телеграф есть на первом этаже. Исполнять!

— Слушаюсь! — взял под козырек жандарм и убежал.

Я придержал за рукав фон-Вольского, обратился к Дукмасову.

— Петя! Займи мое место в покоях княгини.

— Какие будут указания мне? — съехидничал великий князь.

Напрасно он сарказмирует. Он не только Его императорское высочество, но и командующий Гвардейского корпуса, а мои полномочия касаются и военного начальства.

— Я хотел бы собрать всех высших сановников Империи для обмена мнениями — министров, членов Государственного совета. Это можно устроить?

Владимир Александрович осознал, что я не намерен миндальничать.

— Высшие должностные лица уже съезжаются в Зимний дворец. Положение слишком серьезно, нужна реакция правительства.

— Я бы хотел провести встречу в галерее героев 12-го года.

— Символично, — великий князь удивленно вздернул брови.

Он коротко кивнул и удалился.

— Ротмистр, каково ваше положение в штабе корпуса?

Вольский удивленно ответил:

— Мне доверяют.

— После того, как арестуете Дельсаля и препроводите его на Фонтанку, попрошу вас навести осторожно справки относительно одной персоны и одной организации. Меня интересует некто Узатис, Алексей Алексеевич, недавно прибыл из-за границы. Я видел его на месте преступления, его поиск крайне важен, как и любые сведения о нем. Второе поручение посложнее. Существует некая тайная организация, именующая себя «Добровольной охраной». У нее высокие покровители. Меня интересует о ней всё, включая отношение бывшего III Отделения.

Фон-Вольский тут же ответил:

— Сделаю. Разрешите приступить?

— Действуйте! Петя, теперь ты. Пойдем познакомлю с княгиней Юрьевской и ее камер-казаком.

***

В прославленной галерее героев Отечественной войны глаза слепил блеск от золотого шитья на мундирах собравшихся, со стен на них взирали лица блестящей плеяды генералов великой эпохи. Людей, чьи деяния должны бы служить примером, образцом для подражания. Вот только питал я смутные сомнения насчет того, кто вдохновлял большинство присутствующих. Граф Чернышов? После его смерти вскрылись такие злоупотребления и даже прямое воровство, причем у кого — у инвалидов!

Я отыскал глазами портрет Милорадовича и направился прямо к нему. Вот мой кумир! Русским Баярдом называли его враги, чин себе штыком добыл, пулям не кланялся — бесстрашный до отчаяния, солдата русского боготворивший и подло убитый декабристом Каховским. «О, слава богу, эта пуля не солдатская. Теперь я совершенно счастлив», — сказал он на смертном одре. Кажется, мы как близнецы-братья. Даже ситуации отчасти схожи, только я не собираюсь умирать за царя — предпочту за него победить!

От внимательного взгляда моего не укрылось, что толпа высших должностных лиц государства разделилась на три группы.

Первая, самая малочисленная, состояла из тех, кто поддерживал во всем Лорис-Меликова. Весомости ей придавало присутствие в их рядах великих князей, братьев императора — Михаила и Константина.

Вторая, числом поболее, сплотилась вокруг Победоносцева. Рядом с ним гордо выпрямили спины и задрали подбородки Александровичи — Владимир и Алексей. Цесаревич отсутствовал, наверняка, сейчас находился в Аничковом дворце, рядом с отцом и умирающим братом.

Третья, самая большая, — болото, старички с потухшим взглядом. Они хотели спокойно дожить свой век в тепле и холе, причем, желательно нашаромыжку. Статские. Немногие присоединившиеся к ним полные генералы искренне считали, что им довелось потоптать поля сражений, а на деле их нога не сходила с дворцового паркета. Возможно, что сапоги — о, ужас — оказались пару-тройку раз испачканы грязью, мозги-то не поменялись.

Отлаженный за четверть века правления императора механизм высшего государственного управления дал серьезную трещину. Видимую невооруженным взглядом — раскол элит, противостояние, шпаги покинули ножны.

Я зачитал текст указа о своих полномочиях.

Лорис-Меликов удовлетворенно кивнул. У меня мелькнула мысль, что все случилось с его подачи. Уж я-то точно не стану возражать против задуманных им реформ.

Победоносцев так не считал. Вышел вперед и нудным голосом объявил на весь зал:

— Случившееся на Екатерининском канале трагедия открыла нам глаза на бессмысленность упования на диктатуру сердца, на опасные реформы. Счастье-то или Божье попечение, но преступный и спешный шаг к Конституции не сделан, мы имеем возможность все отыграть назад. К чему нам теперь фантастические проекты? Православие, органически слитое с монархизмом и государством, — вот единственное консолидирующее национальное начало…

Интересно, все собравшиеся здесь, в галереи, понимают, что я совсем не тот, кем был до Геок-тепе? Что во мне, как при известии о смерти матери, как после похорон родителей, нечто безвозвратно исчезло? Неужели не видят? Эх, мудрецы!

— Диктатура сердца? О, нет, только не это, — прервал я Обер-прокурора. — Диктатура воли! Твердой и непоколебимой!

Он удивленно захлопал совиными глазами, задумался, вернулся к великим князьям. Мои слова требовалось осмыслить.

Зато «болото» заволновалось, словно ветер пронесся по галерее. Эти быстро сообразили, что за формулировкой «государственные преступления» может скрываться не только борьба с бомбометателями. Это Лорис-Меликов всех пытался очаровать, со всеми любезничал, крутился по-кавказски. Но я-то другой, известен своей неудержимостью, непредсказуемостью, да еще с порога объявил, что со мной все будет иначе. Неужели сейчас гамузом навалятся? Нет, выбрали делегата — замшелый пень, в бородавках, кладбищенских маргаритках* и пигментных пятнах, украсивших плешь с тремя волосинками, приблизился ко мне. Золото и ордена на его мундире смотрелись насмешкой над формой, а сам он — насмешкой над отчизной.

____________________

Кладбищенские маргаритки — старинное название возрастных кератом, нечто вроде родинок

Его долгая речь, произнесенная шамкающим беззубым ртом, сводилась к одному: ты нас не трогай, и мы тебя не тронем; хочешь заводы, прииск — можем соломки подстелить. А наши поляны не трожь!

Это предложение, само по себе оскорбительное, открывало мне глаза на многое. Как вспышка озарения, как резкий порыв ветра, одним своим мощных выдохом снявший весь багрянец с осеннего леса. Как орудийный залп, превративший слабый редут в месиво из земли и плоти. Вся эта самодержавная якобы твердь на самом деле — топкая зыбь. Пустоцвет! Эфир! Блестящая мишура! Золотое шитье на мундирах, пустые слова о славе русского оружия от тех, кому на эту славу плевать! Им нужно лишь одно: держаться среди избранных, кому позволено извлекать ренту из страны в целом и армии в частности. Они окружают трон, а поэтому — неприкасаемые! Это и есть самодержавие? Или полное извращение его идеи? Ради того, чтобы набивать карманы?!

О, за свое счастье эти мерзавцы готовы держаться зубами! Никого не пожалеют! Всех сметут! Даже царя, самодержца, символ… Символ — чего? Их всесилия?!

— Плюнуть бы им в хари, а затем кулаком вмазать, по-русски, — не удержался от реплики Дядя Вася.

Спасать! Срочно спасать Россию!

— Патронов! Дайте больше патронов!

Нет! Сейчас рано с ними начинать войну. Сперва нужно выбить тех, кто позубастее. Но и потакать им не стоит.

— Отдайте мне Трепова и Комиссаржевского, а также тех, кто связан с воровством интендантским во время войны, — шепнул я старичку.

Сановник задумался.

— Не много ли просишь? На великого князя Николая Николаевича готов замахнуться?

— Суд решит.

— Суд? — искренне удивился «божий одуванчик», в его представлении верховная власть, тем паче императорская фамилия были неподсудной. — Ну-ну, дерзай, ворон ворону глаз не выклюет. Если договоримся, в одном от нас помощи не жди: как ни тужься, хоть обещай, хоть не обещай, все равно к тебе ходоки примутся бегать.

— Как-нибудь разберусь.

Дедок с напыщенным видом проследовал к своей группе. Его тут же окружили, посыпались вопросы, жесткие реплики, бессвязные вскрики. Уже прикидывают, как на меня поводок накинуть аль как ославить перед царем? Петербург стоял и стоять будет на придворных интригах…

— Ваше Высокопревосходительство! — сунулся сбочку подполковник Ширинкин. — С Фонтанки просили доложить: арестована Софья Перовская.

***

По здравому рассуждению, все совершенное народовольцами выглядит чистейшим безумием, но тем не менее оно совершено, все препоны отринуты, бесы народились, окрепли, вооружились, распределили цели и задачи и нанесли удар, да не один, а целых шесть. И вот результат последнего — за спиной главной бомбистки захлопнулись двери женского отделения камер для подследственных на Фонтанке, четко сработал околоточный, разыскавший квартиру Перовской по фотографической карточке и арестовавший ее на улице. Выход для нее отсюда только один — на плац, где сколотят виселицу для нее и ее подельников. Великий князь Сергей Александрович при смерти, врачи бессильно разводят руками, а за его жизнь цена может быть взята только одна, каторгой террористы не отделяются.

Лязгнули железные замки, решетки, сквозь небольшие оконца скупо пробивался бледный свет, затхлый воздух, лампадка на стене — мне стало жутко, хотя никто меня свободы не лишал и здесь задерживать не собирался.

— Арестованная девица Перовская Софья доставлена в тюремный замок в исправном состоянии, — доложил мне главный надзиратель.

— Где я могу с ней поговорить?

— Я проведу, Ваше Высокопревосходительство.

Мы вошли в комнату, где, по-видимому, работали следователи с узниками — в безликое помещение, от стен которого веяло безнадежностью. Я занял один из двух неудобных стульев, намертво прикрученных к полу.

— Сейчас доставлю арестантку.

— Миша, — ожил Дядя Вася. — Я поговорю, без твоих интеллигентских штучек.

Вы хотите преступить нормы поведения с женщиной?

Дядя Вася вздохнул.

— Ты видишь в ней даму, а она террористка. И фанатичка чистой воды.

И это повод для того, чтобы я всю оставшуюся жизнь чувствовал себя негодяем?

— Решай, что тебе важнее.

Минутное колебание, и все же я согласился. Не без внутренней дрожи, но и с надеждой на мою чертовщину, на его нравственный стержень, в существовании которого имел возможность не раз убедится.

Ввели Перовскую в «исправном состоянии» — юмористы, эти жандармы. Она мне напоминала фарфоровую куклу и ростом, и голубыми глазами на круглом личике, и бледностью щек, и какой-то мертвой отстраненностью — в ее спокойствии читалось не смирение, а принятие своей жертвы и ее последствий. Она внимательно на меня взглянула, в глазах на мгновение явилась и тут же пропала искра интереса. Реснички захлопнулись. Кукла!

Дядя Вася молча сверлил ее взглядом, даже не предложил присесть, не встал при ее появлении, пауза затягивалась.

Первой не выдержала террористка:

— Зачем вы вмешались, вы — воплощение рыцарства в глазах народа? Убить главного надзирателя Мертвого дома — это благое дело…

Она замолкла, разглядев в моих глазах насмешку.

— Не ждите от меня признаний, — она затеребила кружевной воротничок, изменяя своему спокойствию. — Почему вы молчите?!

Молчание Дяди Васи давило. Перовская не выдержала, подошла к столу, уселась без спроса. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

— На канале вас сопровождал убийца моей матери, — слова Дяди Васи упали как камень.

Перовская вспыхнула, плотно сжала губы.

— Это личное дело, — снова уронил Дядя Вася.

Софья уставилась в угол комнаты.

— Завтра вашего любовника повесят. Вы будете присутствовать при казни.

Что он такое говорит? А как же суд?!

— Без суда и следствия? — Перовская совпала со мной в негодовании. — Сатрапы! Палачи!

— Я же сказал: это личное дело, а моих полномочий хватит. Плевать на ваших товарищей, мне нужен только Алексей Узатис, мой бывший ординарец.

Перовская вспыхнула, воротничок треснул под ее пальцами.

— Я не могу вам верить. Мы по разные стороны баррикад.

Дядя Вася был беспощаден:

— Вы свою мать любите?

— Да! Да! Меня давит и мучает мысль о страдании, которое ей причинила. Всегда от души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой она стоит…

— Мою мать зарубил Узатис, ее пришлось хоронить в закрытом гробу.

Как точно он бил и как безжалостно. Стена отчуждения от всего внешнего мира, которую так тщательно возвела Перовская, дала ощутимую трещину. Кукла начала оживать.

— Я не могу предать товарища.

— Узатис? Товарищ? Уверен, он привез вам указания из-за границы поторопиться, а как только покушение сорвалось, сбежал. Он такой же революционер, как я балерина, подумайте, кого он представлял.

— Вы убили Кравчинского!

— Честная дуэль, он или я. А Узатис прятался в кустах, трусил. Молчите? Не можете ответить, ради каких высоких целей убили мою мать?

Перовская расплакалась. Это было так неожиданно, так на нее непохоже.

— Я не знала, что Черногорец — это Узатис, — всхлипывая, призналась она. — Что он тот самый негодяй, кто так безжалостно лишил вас матери, Михаил Дмитриевич.

— Значит, его кличка Черногорец, — удовлетворенно кивнул Дядя Вася. — Рассказывай, девонька, все, что о нем знаешь.

Битва при Майванде

Глава 3. Трудные времена рождают сильных людей

Перовская знала об Узатисе-Черногорце немного. Отрывки, клочки сведений. Прибыл из Лемберга (с его слов), привез письмо и бомбы (от кого, Софья не сказала), помогал в подготовке (Дядя Вася не стал об этом спрашивать, чтобы не спугнуть), куда делся после покушения, она не знала — довез до конспиративной квартиры и отбыл в неизвестном направлении. Единственная зацепка: в разговоре обмолвился о Швейцарии, о своих связях с проживающими там революционерами.

Швейцария всплыла уже второй раз, ведь Андраши-младший нашел следы убийцы в Лозанне. Дядя Вася ультимативно потребовал от меня направить туда Алексеева. Напомнил он и о нашем знакомстве и общении в Цетинье, а затем на скупщине с Иваном Дречем из левого крыла босно-герцеговинского сопротивления. Если патлатый медик и студент-недоучка откликнется на мою просьбу о помощи, то в паре с Алексеевым могут выйти на след негодяя. Ловить его в России, как выразился Дядя Вася, дохлый номер — Узатис наверняка на всех парах мчится на Запад или залег на дно где-нибудь на мызе у чухонцев. Нужно, конечно, дать ориентировку на границу, но наши жандармы против опытного конспиратора пока слабоваты, уйдет.

Я вышел из внутренней тюрьмы Департамента полиции, вздохнул полной грудью сырой воздух и отправился через двор в главное здание. В кабинете министра внутренних дел меня ждали Лорис-Меликов и Милютин. Я потребовал совместной встречи — нам многое требовалось обсудить.

Прежде чем нырнуть в черный подъезд, задержался на секунду, чтобы закрыть один вопрос.

Дядя Вася, я хочу еще раз вас поблагодарить.

— Забудь!

У нас снова мир? Геок-тепе в прошлом?

— Перевернули страницу.

Благодарю!

— Миша! У нас есть шанс резко ускорить наши планы, нельзя его профукать. Ты знаешь, кто наш главный враг. Не внутренний — террористов додавим. С Германией так не выйдет, каждый день играет против нас, увеличивая разрыв в экономике. Остается только создавать перевес на одном участке — в подготовке армии и вооружениях.

Была бы возможность, я скрепил бы с вами согласие крепким рукопожатием. Так же думаю, точь-в-точь. Но есть одно «но»: как нам преодолеть инертность мышления государственной верхушки? Сами видели, с кем придется иметь дело.

Дядя Вася вздохнул.

— Миша, неужели не понял?

О чем вы?

— За покушением стоят правые.

Это невозможно! Особа императора священна! Спорить, интриговать, продвигать своих людей — да, но… Или… Вы думаете…

— Да-да, табакеркой по виску.

Я задохнулся, схватился за ворот шинели. Дежуривший у двери жандарм, вернее, уже сотрудник Департамента полиции, удивленно на меня посмотрел.

— Спокойно, сперва послушаем Лорис-Меликова.

— Открывай, братец! — попросил я часового.

Бравый унтер услужливо распахнул дверь, я прошел внутрь и поспешил на второй этаж.

Меня уже ждали, двое с носилками и один с топором. «Носильщики» понятно, это Лорис-Меликов и Милютин, моя опора, а вот «топорником» выступал Черевин, бывший главный жандарм, а ныне товарищ министра внутренних дел. Он, непривычно трезвый и собранный, смотрел волком, всем видом говоря: «Не вздумай в зубы сунуть, как Дельсалю, я так просто не сдамся». Чует собака, чье мясо съела — ответственность за случившееся на нем не меньшая, если не большая.

Он встретил меня в приемной перед дверью в кабинет министра МВД. Адъютант Лорис-Меликова выскочил вперед, принял у меня шинель, открыл дверь.

— Проходи, Петр Александрович, есть о чем поговорить, — кивнул я Черевину, подчеркнув своим «ты», что разговор его ждет конструктивный.

— Драться не будешь? — тихо спросил генерал-майор.

Вот же я их напугал!

— Некогда нам лаяться, нужно по горячим следам брать негодяев.

Черевин подобрался и шагнул за мной.

Меня встретили поздравлениями — не за диктаторство, не за бой на канале, а за Геок-тепе, за орден и производство в генералы от инфантерии.

— Государь намерен тебе вручить аксельбанты генерал-адъютанта, — думал обрадовать меня Михаил Тариэлович.

— Не об этом сейчас, давайте по делу. Почему у террористов почти получилось?

Черевин принялся докладывать. Столицу внезапно наводнила толпа лохматых студентов в пледах и с револьверами в кармане — их задержание стоило много усилий, они прилично отвлекли внимание от истинных бомбометателей. Еще арест Желябова — Департамент полиции посчитал, что главный успех достигнут, никто не ожидал, что малютка Перовская возьмет на себя руководство.

— Ей помогали, — спокойно заметил я.

— Да, Михаил Дмитриевич, мы приняли к сведению указание на Узатиса, но следов его не нашли. Незадолго до трагедии мы получили из Вены анонимное письмо от русского патриота. Он предупредил нас, что из Австрии в Петербург следует троица нигилистов со взрывчаткой. К сожалению, ему не было уделено внимания… — увидев, как я нахмурился, генерал быстро добавил: — Знали бы вы, сколько таких писем поступает в Департамент!

— А по картотеке? Есть что-то?

Черевин развел руками:

— Пусто! Мы подозреваем злой умысел. Вслед за Желябовым мы задержали перевертыша — сотрудника 3-го делопроизводства, оказался агентом террористов. Допускаю, он мог подчистить картотеку.

— Что с минами в городе?

— Задержанный капитаном Кохом бомбист раскололся и многих выдал. Мы нашли мину под Садовой, а также под Каменным мостом обнаружены гуттаперчевые подушки с динамитом — они пролежали на дне больше года! Пока не извлекали, опасно, ждем теплой погоды.

— Хорошо, Петр Александрович. Не смогли предотвратить покушение — это минус, но способность полиции эффективно реагировать по результатам трагедии — это показатель силы государства. Нужно широко осветить в прессе все, что возможно без ущерба для следствия. Россия должна задрожать от ужаса, чтобы до всех наконец дошло, какого монстра породили народники. Чтобы люди от них отвернулись, как от кучи навоза. Благодарю за доклад, дальше мы сами.

Черевин отбыл, я остался с министрами.

Удивительное состояние: я теперь с ними на равных. С теми, кто раньше мне отдавал приказы. И судя по их лицам, их это нисколько не смущало.

— Господа, император около взорванной кареты сказал: «сегодня били по мне, попали в сына, а целили в жену». Но я так не считаю. Целили в конституцию — вот что приходит мне в голову. Что было накануне взрыва?

Лорис-Меликов страдальчески скривился:

— Государь назначил день окончательного утверждения проекта реформ на заседании Совета министров. Тогда же планировалось поставить великого князя Михаила Николаевича председателем Государственного Совета.

— И через несколько часов…

Молчавший Милютин неожиданно взорвался:

— Миша, тут не дети собрались! Все это мы давно сообразили. И быстро протолкнули твое назначение диктатором. Чтобы клешни свои подагрические кое-кто припрятал до поры, до времени.

— Прежде чем двигаться дальше, — тут же подхватил Лорис-Меликов, — нужно договориться о совместной работе.

— Не вижу сложностей. Триумвират, — тут же откликнулся я. — Разделим между собой направления, и вперед.

Недолгое обсуждение привело к следующему: Милютин и Лорис-Меликов остаются при своих, то есть первый при военных делах и внешней политике, а второй при делах внутренних и таковой же политике. Я же не стал пугать триумвиров стремлением к вершинам и скромно вызвался послужить мальчиком на побегушках и собрать все шишки. Ну и кровопролитиев учинить, как же без них. В первую очередь среди особ шести высших классов — для начала устроить всем аттестационные экзекуции и выпереть уж самых откровенных дуболомов и тех, кому, по Дяди Васиному выражению, «на кладбище прогулы ставят». А чтобы эта свора не слишком брыкалась, устроить показательный суд над интендантами и покровителями оных, которые в Турецкую кампанию обкрадывали армию. Вплоть до бывшего главнокомандующего, чтобы все сразу поняли: шуткам конец. Если же «болото» взбрыкнет, тем лучше — всех в отставку, а на их место молодых, двойная польза: новые люди за нас встанут, а молодежь увидит, что есть в государстве правда и возможность честно служить.

После долгих обсуждений нам потребовался небольшой перерыв, пересохшее горло чаем промочить — исключительно чаем, от предложенного коньяка я отмахнулся. Лорис-Меликов распорядился, нам накрыли столик с небольшим самоваром и разными плюшками.

Прихлебывая чай, я поглядывал на Михаила Тариэловича с легкой хитринкой. Предполагал, что еще не все из важного сегодня прозвучало. Что известно о потенциальных заказчиках? Ответ мог дать лишь министр МВД.

Как ни странно, первую скрипку взял на себя Милютин.

— Твое предупреждение, Миша, о планах Победоносцева и компании встревожило не на шутку. Я поручил нескольким доверенным офицерам-гвардейцам вступить «Добровольную охрану», и они добыли важные сведения. Между членами верховного совета заговорщиков обсуждалась идея возведения на трон Цесаревича. Императору об этом было доложено, но он не внял предупреждению.

— А кто составляет этот Совет?

— Некие неизвестные «старейшины».

— Это не удалось выяснить даже графу Игнатьеву, который по моей просьбе внедрился в самое сердце организации, — добавил Лорис-Меликов.

У меня голова пошла кругом: Игнатьев в роли тайного агента? Хотя… Я с самого начала подозревал неувязку, сложно представить себе графа сторонником одновременно двух противоположных идей — незыблемости самодержавия и возрождения Земского Собора.

— Кто-то смог ловко использовать «Народную волю»? — осторожно уточнил я.

— Нам сия мысль показалась слишком фантастической.

— А если допустить? Пусть как нелепую фантазию. Кто из кружка Победоносцева мог иметь связи с революционным подпольем?

Вдруг в моей голове словно запустился протяжный механизм столь модных ресторанных оркестрионов, разрозненные детали сложились в гармоничную совокупность, и… Чашка выпала из моих рук, упала на пол, чай разлился. Я знал имя человека, который мог стоять за всем, что случилось. Я его вычислил.

***

Прежде чем бросаться в шашки, хотелось найти хоть малейшее подтверждение моей догадке — слишком высоки ставки. Надежда лишь на фон-Вольского, может ему удастся раскопать доказательства.

Лорис-Меликов предоставил мне небольшой отряд ординарцев. Я потребовал включить в него ротмистра как офицера связи с корпусом жандармов. Мне также предложили жилье — великий князь Михаил Николаевич ждал меня в Михайловском дворце, где выделил апартаменты в Конюшенном крыле. Отказ не принимался, будущий председатель Госсовета считал удобным жить под одной крышей с диктатором Империи, чтобы можно было быстро, по-семейному решать все вопросы.

По-семейному… Жить под одной крышей с квази-тещей… Стасси родила в июле сына, назвала — вернее, герцогская семейка выбрала имя — Францем. Как представлю разговоры о ребенке с великой княгиней Ольгой Федоровной — мороз по коже. Бррр…

Я встряхнулся, отгоняя лишние сейчас мысли. Заставил себя сосредоточиться на главном.

— Мне нужен летучий отряд из опытных жандармов и полицейских, чтобы всегда находился под рукой. Чтобы не задавали лишних вопросов и были готовы выполнить любой приказ.

— Отправляйся, тезка, во дворец, приводи себя в порядок, все прибудут в течение нескольких часов, — пообещал Лорис-Меликов.

Во дворце меня ждали. Приготовили комнаты, прислуга вместе с непонятно как узнавшем о переселении Клавкой занялись мною, наводя лоск. Отмытый до скрипа, благоухающий свежим одеколоном, наскоро поглотил поданный обед, не замечая вкуса еды, и ждал фон-Вольского с обещанными людьми.

Николай Адольфович прибыл, я усадил его за обеденный стол. По его несколько сконфуженному виду понял, что ничего особого он не выяснил:

— Странная история, Михаил Дмитриевич. Стоит заикнуться об интересующих вас вопросах, и на Фонтанке чиновники, как устрицы, захлопывают намертво все створки.

— Кто занимается занимается заграничной агентурой?

— 3-е делопроизводство.

Я держал ушки на макушке, оттого сразу напрягся. Второй раз услышал за день об этом отделении.

— Кто там начальствует?

— Генерал Кириллов.

— Доедайте, и поедем к директору Департамента государственной полиции, к Велио.

Барон Иван Осипович Велио к полиции, а тем более к жандармам, имел весьма опосредованное отношение. Он много лет возглавлял почтовое ведомство и понимал куда больше в перлюстрации, чем в сыске. Зато славился своей честностью и неподкупностью — решил ему довериться.

— Пригласите к нам генерала Кириллова, — попросил я, когда мы покончили с традиционными формулами вежливости.

В кабинет заявилось существо того порядка, что так и напрашивалось на оплеуху — юлящее, потеющее, с бегающими глазами. Принялось каяться за разоблаченного агента Клеточникова:

— Он всегда отличался особенным усердием и пользовался полным моим доверием, ему давались в переписку совершенно секретные записки и бумаги. Виноват-с, прошляпил.

— Разговор у нас пойдет о другом, господин генерал, — обвиняюще начал я. — Меня интересуют связи заграничной агентуры с частными лицами, представляющими интересы влиятельных особ в Петербурге. В частности, с теми, кому было поручено внедриться в кружки скрывающихся в Европе убийц-террористов. И еще более конкретно. Что можете сказать о швейцарских контактах?

Кириллов побледнел, руки затряслись. Генерал выхватил из кармана платок, судорожно вытер лицо. Точно так же при нашей последней встрече вел себя человек, на котором сошлись мои подозрения.

— Отчего же вы молчите?

— Я не знаю, что сказать, — промямлил генерал.

— Узатис. Это имя вам ни о чем не говорит?

Кириллов замотал головой.

Барон осторожно кашлянул, привлекая мое внимание.

— Когда я возглавлял почтовое ведомство, мне иногда доводилось знакомиться с результатами перлюстрации писем, отправляемых из Петербурга за границу. Упомянутое вами имя мне как-то попалось на глаза. Отправителем письма был генерал…

— Нет! Умоляю, молчите! — истошно взвизгнул Кириллов. — Вы не знаете, куда лезете! Нас всех уничтожат!

Я встал, приблизился к дрожащему жандарму.

— Могу и сам назвать имя, — тихо промолвил я, заглянув в глаза раздавленному Кириллову. — Это генерал-майор Фадеев.

Начальник 3-го делопроизводства схватился за ворот мундира и… полетел со стула, сбитый моим ударом. Помнится, Дядя Вася меня ругал страшно, когда я казака долбанул в Шейново. О, теперь он не то что не ругался — подзуживал:

— Так его, Миша, сволочь особистскую! Ногами! По ребрам!

Послушно следовал указаниям старшего товарища! Кириллов верещал под ударами, барон Велио испуганно крякал — ему открылись новые грани в дознавательной работе.

Через несколько минут Кириллов запел как канарейка.

***

Масляная неделя десять дней как прошла, но Ростислав Андреевич слишком любил поесть, чтобы за домашним столом связывать себя условностями поста. С каждым из стопки пышущих жаром блинов он расправлялся по-своему. Один — с астраханской икоркой, другой — с сосьвинской селедкой, которую к царскому столу подавали, так была хороша. Третий…

Третий он планировал украсить жирным куском семги и сметанкой, но ему помешали. В передней прозвенел звонок, и генерал попросил племянника сходить узнать, в чем дело, кто посмел отвлечь его от столь приятной, но предосудительной процедуры. Пока Сережа разбирался, Ростислав Андреевич ухватил запотевший графин со смирновской водкой.

Выпить он не успел. Я вошел в тот момент, когда пухлая рука наливала в рюмку прозрачную жидкость. Она быстро наполнила лафитничек до краев и потекла на стол — генерал замер, не в силах пошевелиться. Его жирные щеки затряслись, глаза заслезились — он понял все в одну секунду, за один удар сердца.

— Моя мать! Почему?! — с порога прорычал я, сверля взглядом Ростика-жирдяя.

Графин выпал из его руки. Он машинально подхватил с колен салфетку и принялся промокать мокрое пятно на столе, не отводя от меня испуганных глаз. Его куцые бакенбарды тряслись, лицо побагровело.

— Почему?! — повторил я, приближаясь к столу и сжимая до боли кулаки.

Генерал понял, что отпираться бесполезно. Со свистом втянул воздух и хрипло выдавил:

— Я не виноват в ее смерти! Это Узатис! Слетел с катушек! Ему было приказано легко ранить, а он… Его узнали, он испугался оставлять свидетелей…

Я расстегнул кобуру и трясущейся рукой потащил из нее револьвер.

— Зачем?!

— Мы хотели, чтобы ты вернулся в Россию. Процесс «193-х», это была ужасная ошибка. Нужно было срочно погасить волну возмущения. Твой приезд мог все исправить. Но Узатис…

— Миша, это эксцесс исполнителя, — вмешался Дядя Вася.

Меня била дрожь. Поднял револьвер, его дуло ходило ходуном:

— Кто «мы»?

Фадеев в ужасе откинулся на спинку кресла, в котором еле-еле помещалось его рыхлое тело, и взвизгнул:

— Не убивай!

Дуло уперлось в потный лоб:

— Я задал вопрос.

Фадеев захрипел, его глаза побелели от страха, когда кожи коснулся ствол.

— Кто отдал приказ взорвать императора?

За спиной ахнули. Я взвел курок:

— Считаю до трех! Раз!

— Нет, нет! Не надо!

— Два!

— Председатель Совета старейшин!

— Кто?

Генерал захрипел еще сильнее, его голова откинулась назад, изо рта полетела слюна, он схватился за воротник, сорвал галстук, разодрал воротничок. Лицо перекосила судорога.

— Воды! — с трудом прохрипел он, хватаясь за виски.

— Кто?!

Фадеев резко дернулся в кресле, оно опрокинулось, и он вместе с ним, засучил ногами. К нему бросился фон-Вольский, склонился:

— Апоплексический удар!

— Блинов переел, сука!

— Зовите доктора! — обернулся я к моим сопровождающим.

— Поздно! Не дышит, — отозвался ротмистр.

Я в сердцах ударил рукояткой револьвера по столу. Сбежал! Сбежал туда, где его не достать! Главный ответ не получен!

— Начинайте обыск! Ищите секретные бумаги.

Приданные мне филеры рассыпались по комнатам. Фон-Вольский еще раз проверил пульс на жирной шее, поднес к мясистым посиневшим губам чистую рюмку, покачал головой — сомнений не было, преставился мерзавец!

— Вы кто такой? — сурово глянул на заломившего в волнении руки мужчину в путейском мундире.

— Племянник. Позвольте представиться, Ваше Высокопревосходительство! Витте. Сергей. Юльевич.

Случившееся в комнате его изрядно напугало, но он держался.

— Вы тоже из заговорщиков?

Племянник задергался, глаза забегали, он неуверенно помотал головой.

— И охота вам себе жизнь ломать, связавшись с такой дрянью? Вы понимаете, что речь о покушении на императора? Виселица! Вот что ждет главарей. Каторга для участников.

Витте испуганно прижался к стене.

Я устало прикрыл глаза. Меня затопила волна опустошения, какой-то неизбывной горечи. Тайна смерти моей матери раскрыта. И что в итоге? Она погибла из-за какой-то глупости, из-за дьявольских расчетов интриганов и махинаторов, собравшихся вокруг Победоносцева. Ничего, до всех дотянусь!

— Выдохни, Миша, приди в чувство, а я пока поговорю, — вмешался Дядя Вася.

Хотелось уйти в себе, ничего не видеть, никого не слышать. Но разговор моей чертовщины с этим Витте настолько удивил, что невольно прислушался.

Они начали о сущей ерунде, совершенно неуместной в нынешних обстоятельствах — о железнодорожных тарифах. Витте утверждал, что в них кроется сам дьявол, что через их исправление и систематизацию можно навести порядок на чугунке, даже снизить аварийность. Он говорил со знанием дела, приводил правильные аргументы, и было видно, что, несмотря на молодость, он серьезный специалист.

Но на кой-черт нам сейчас тарифы?!

Дядя Вася перевел на финансы. Витте и тут показал себя знающим человеком. Он дал точную характеристику Абазе: министр финансов всегда будет выступать против введения золотого обращения и душить золотопромышленников — ему, как экспортеру зерна, важнее возможность зарабатывать премию на разнице курсов между российскими ассигнациями и заграничным золотом, которым платят за зерно. Русское золото ему без надобности.

— Россия на пороге серьезного экономического кризиса, возможности роста, вызванные государственными заказами на войну, себя исчерпали, — Витте говорил, будто сдавал экзамен на классный чин или хотел устроиться директором в мое Товарищество.

— Вы толковый специалист, — одобрительно покивал Дядя Вася. — Зачем влезли в эту дурацкую историю? Дядюшка-генерал втравил?

— Каюсь, поддался искусу оказаться полезным сильным мира сего, — честно признался Витте. — Уж больно покровители у дяди высокие. Были.

— Имена знаете? Членов Совета старейшин?

Витте замер, посмотрел на тело дяди. В его глазах отразилась напряженная работа мысли. Он явно тянул время, а сам просчитывал варианты:

— Когда я приехал в столицу из Одессы, думал встретить здесь серьезную публику. А увидел дешевую оперетку! Князь во фраке сидит в извозчичьем трактире в расчете обнаружить тайную сходку! Дядя хотел отправить меня в Париж убить одного террориста. Меня! Ну глупость же!

— Было совершено покушение на Государя. Его Императорское Высочество Сергей Александрович вряд ли выживет, — с гневом вмешался в разговор фон-Вольский.

Дядя Вася досадливо отмахнулся:

— Я жду имена, господин Витте.

— Могу я рассчитывать на полное прощение?

— Слово диктатора, — подтвердил Дядя Вася. — В накладе не останетесь, у нас большие проекты в промышленности.

Путеец обворожительно улыбнулся и спокойно перечислил:

— В Совете четыре человека: Победоносцев, Цесаревич и два его брата — Владимир и Алексей. Председательствует Его Императорское Высочество Владимир Александрович.

Казнь первомартовцев

Глава 4. Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй

На высоком потолке спальни метались тени, превращали искусную роспись в чудищ из детства, в пляску чертей — порождение игры ночника, а в большей степени — моего воспаленного последними событиями сознания.

Не спалось.

Я вновь и вновь переживал события минувшей недели.

Насыщенная выпала седмица. Судьбоносная. И лично для меня, и для блистательного Петербурга, и для всего богохранимого Отечества. Эхо событий, когда они достигнут пика, прокатится по России, отозвавшись где погребальным звоном, где ликованием, и в нашей истории перевернется страница, открыв новую главу. Чем ее заполнить, во многом зависит от меня. Будет ли она написана золотыми буквами, или кровавыми, или черными, похоронными…

Играли черти, корчили рожи, хороводы водили. Не уютно мне было в дворцовой спальне с ее высоким потолком и непривычными запахами. Хотелось вдохнуть свежего ветра, горечи полыни, а еще лучше духов, которыми пахли волосы Стасси.

Анастасия… Как она там, как ребенок? Ольга Федоровна, поглядывая на меня с хитринкой в глазах, подробно расписала, какой у нее растет замечательный внук — крепенький, настоящий богатырь. Михаил Николаевич лишь посмеивался да приказывал лакеям подливать мне вина.

Вот только потом, когда мы уединились, ему стало не до смеха. Уж больно страшные известия ему принес. С доказательствами. С письменными признаниями. С обнаруженными во время обысков письмами и рукописями. Следственная группа хорошо поработала, но вся доказательная база ничто, если император не решится сделать шаг, как того требовал закон. Чай не в Европах живем, у нас на дворе по-прежнему та же архаика, как в веке семнадцатом, а то и ранее. И те, по кому хочу врезать, всеми фибрами души жаждали эту архаику сохранить. К чему это приведет, мне Дядя Вася подробно растолковал. По пунктам.

А я — Победоносцеву.

Он пока сидел под домашнем арестом. Мы встретились. Я смотрел на его лицо мертвеца — теперь он казался мне страшным колдуном, мечтавшим задушить Отчизну. Один маленький невзрачный человечек и огромная страна с миллионами жителей — несопоставимо? Но ведь в иной истории у него получилось. Когда срочно требовалось выдернуть тело богатырское из болота, когда оставался последний шанс, иначе амба придет, он наступил на голову великану, и этого, казалось, ничтожного усилия оказалось достаточно, чтобы все уничтожить. Подрубить корень русского народа, который он считал бессловесным стадом, государству величайшему, которое он взялся защитить. Пастырь, мать его! Пастух!

— Вы погубили Россию, — прошипел он.

Змея в облике совы, это выглядело омерзительно. Я нашел в себе силы объяснить ему, что ждало страну, если бы у него вышло задуманное. Вложив в свои слова все презрение, на какое был способен, все негодование, всю злость.

— Я ошибся! — принялся он креститься. — Ты не Георгий Победоносец, ты черт! Черт в тебя вселился! Эти твои пророчества есть дьявольские козни!

Сообразительный. Но, как и во многом, ошибся в главном. Моя чертовщина не порождение дьявола, но Бога, который всегда приходил на помощь России, милостью которого она управлялась до последней минуты.

— Ты мстишь за мать! Одумайся, Михаил, еще не поздно! Нельзя путать личное и благо всей России! — задыхаясь, сбросив с себя привычную бесстрастную маску, кричал мне в спину Обер-прокурор, когда я уходил.

— Миша, а ты часом не мстишь? — почти теми же словами поразил меня великий князь Михаил Николаевич, после того как я выдал ему все расклады. Все-все, до последней запятой. Ничего не скрывая, чтобы потом меня не смогли попрекнуть, будто что-то утаил.

— Да, ваше высочество, в этом деле сплелось очень многое так, что не разрубить. Нужно отринуть все лишнее и сосредоточиться на сути. В заговор вовлечены слишком высокие фигуры, чтобы я мог до них дотянуться, несмотря на данные мне полномочия. Представьте на секунду, что случилось бы, если заговорщики Палена и Панина не смогли бы покончить Павлом Первым? Как бы он поступил с Александром?

Великий князь вздрогнул, схватил рюмку с шартрезом. Выпил ликер, не заметив вкуса. Налил снова. Отставил в сторону. Взялся за хрустальный графин с коньяком и налил себе полный бокал. Махнул залпом, по-гвардейски. Часто задышал.

— Ты специально вспомнил о Павле? Намекаешь, что у династии только Павел Александрович и остался?

Я помотал головой.

— Не мне судить в таких вопросах. Мне поручено защищать страну и царскую семью, и я делаю все, что в моих силах. Включая княгиню Юрьевскую и ее детей.

Я не лукавил. Прибывший из Пскова Федоров развернулся вовсю, полностью сосредоточился на охране всех членов фамилии, несмотря на вопли великих князей. Каждый дежурный офицер, допущенный близко к императору, просеян через частое сито, выброшены прочь ненадежные, запятнавшие себя связями с «Добровольной охраной». Подполковник Ширинкин, показавший себя деятельным офицером, занимался организацией внешней охраны всех резиденций. Его задача — остановить террористов-леваков на дальних подступах. Но кто остановит правых, если не сломать шею гидре, спрятавшейся во дворцах?

— Это семейное дело, — покивал Михаил Николаевич.

— Да, но, если его не решить, я не смогу идти дальше. Не справлюсь с онемеченным болотом.

Великий князь поморщился. Не нравились ему мои нападки на русских немцев.

— А ведь это переворот, Миша! То, что ты задумал, и есть самый настоящий переворот, только проведенный изнутри, под ковром. Всколыхнул ты Петербург, напугал до животных колик. Ко мне бегают все кому не лень и умоляют тебя угомонить.

Ну что сказать? И тут председатель Госсовета прав на все сто. Не осталось в столице равнодушных, она в ужасе застыла, двери многих салонов захлопнулись, игорные клубы опустели. Абаза, известный на весь мир картежник, в шутку мне жаловался, что не с кем банчок соорудить. Глаза такие честные-честные, а внутри тень страха — даже непотопляемый министр финансов побаивался. Что ж тогда сказать о других? Павла Шувалова, одного из главных фигурантов комплота, на допросах хорошенько так помяли — барон Велио вдохновился моим примером. Слух о том, как я ногами ребра пересчитал жандармскому генералу, передавался из уст в уста. Плевать, что ты граф, барон или свитский генерал: виновен — пожалуйте в кутузку.

Вся эта шушера не чета народовольцам, язык у нее развязался быстро. Тот же Дельсаль очень быстро признался, что Федорова удалили из Дворца по прямому приказу совета старейшин. Да и не били схваченных террористов — мне еще с демократами нужно как-то общий язык найти. Диктатура воли — вещь сложная, не всем дано ее сердцем принять. Даже когда она дополнена столь либеральным начинанием, как подготовка первых выборов в России — проект Лорис-Меликова единогласно утвержден на Совете министров. Объявлено о создании двух комиссий — финансовой и административной, с участием выборных от земств и крупных городов.

Пока только объявлено. Как будет дальше, зависит от Лорис-Меликова. Сделан лишь крошечный шажочек к конституции.

… Я потянулся в постели. Встал. Воспользовался «ночным генералом». Посмотрел в окно.

Светало.

Бессонная ночь, и не заснуть. Слишком возбуждена голова.

Подошел к туалетному столику, уселся, вооружился щеткой и занялся расчесыванием щекобардов. Как медитация. Туда-сюда…

Эти комиссии… Пересмотр городского и земского положений это важно, но куда важнее дела крестьянские. Дядя Вася мне весь мозг выклевал — не решите аграрный вопрос, вам конец! Я и сам видел, как много напутали реформаторы 60-х. Вместо того чтобы освободить крестьянина, его загнали из кабалы помещика в кабалу исправника. И душат выкупными платежами. И земли ему не хватает. И зреет, зреет страшное, ждут своего часа топоры под лавками. Михаил Тариэлович предлагает перевод бывших крепостных на обязательный выкуп со снижением выкупных платежей. А я ему намекнул, чтобы запретили армию привлекать к подавлению крестьянских бунтов. Нужен институт посредников. И огромная просветительская работа. Вот только кто ее будет проводить? Раскаявшиеся народники?

Почему нет? А вдруг почуют господа-нигилисты, что свежий ветер по России понесся, что появилась надежда все исправить, что появились шансы сделать что-то полезное, не ломая стульев? И шанс на личную карьеру — куда ж без этого? Глядишь, перестанут о своем социализме грезить.

Мечты, мечты… Пока не расчищу сановные авгиевы конюшни, ничего не поменяется. А чтобы их расчистить, нужно, чтобы Государь решился сделать ой какой непростой шаг. Если сделает, продолжу. Не сделает — пиши пропало. Сегодня все решится. Сегодня вместе с Михаилом Николаевичем идем на прием с докладом о результатах расследования. И Россия вздрогнет, заскрипят, приходя в движение, колеса, дождавшиеся смазки. Или не сделает, не заскрипят.

Или-или.

***

На набережной Екатерининского канала поминали в бозе почившего Великого князя Сергея Александровича. Не панихида, не отпевание, просто отдать дань памяти царскому сыну, павшему от рук подлых убийц, возможность помолиться за него на месте его смертельного ранения. Из четырех елей в кадках, верхушки которых соединили крест-накрест зелеными, туго скрученными в канат ветвями, соорудили не то памятник, не то временную часовенку, внутрь поместили икону, банкеты по периметру украсили венками. Позже на этом месте установят деревянную часовню, а пока так.

Двое часовых от лейб-гвардии охраняли памятник. Слишком свежи воспоминания — на льду до сих пор чернели проплешины от двух взорвавшихся бомб. Ждали императора, но он не явился. А толпа собралась изрядная — цвет столицы. И у всех траурное выражение на лице, даже испуганное. Перешептывались, на меня посматривали искоса — кто с волнением, кто со страхом, а кто и с ненавистью.

Ну еще бы! Слухи передавались весьма тревожные. Говорили, что великий князь Владимир присоединился к брату, внезапно умерев от нервического припадка. Что другой брат, Алексей, отчего-то вдруг сорвался то ли в Ниццу, то ли в Париж в весьма веселом расположении духа и в компании с моей ветреной сестрицей Зинок, открыто наставлявшей рога своему мужу, герцогу Лейхтенбергскому. С ними отбыл и младший, Павел. Этот, напротив, был сильно чем-то опечален.

— Точно вам говорю, — шептал за моей спиной какой-то сановник, — грядет коронация княгини Юрьевской, и Александровичи демонстративно разъезжаются, ибо не одобряют сей акт.

— О, по-вашему, получается, что великий князь Владимир так расстроился, что от горя заболел и умер?

— Тише! Зачем так громко на столь щекотливую тему?

— Что уж тут таиться, если весь Петербург только о том и говорит? Династический кризис! Вот увидите, года не пройдет, как Георгия Александровича объявят цесаревичем.

— Это невозможно! Есть же закон!

— У нас закон — воля императора!

— Сделать бастарда наследником? Этого Европа не поймет-с.

— Кто знает, что будет завтра? Не приведи господь, доживем до конституционной монархии…

— Типун вам на язык!

Собеседники зашептали еще тише, я слышал лишь отдельные слова, вернее имена — Екатерина Третья, Лорис-Меликов, Скобелев…

Скобелева вам подавай?! Так вот он я, получите!

Развернулся и в упор уставился на побелевшие лица. Не знаком я был с этими господами, наверняка штатскими генералами. Замерли ни живы, ни мертвы, с ужасом взирали на меня, проглотив языки. После того как я снес Победоносцева, многим уже казалось, что для меня нет авторитетов и чинов — любой мог попасть под нож. За какие грехи? Был бы человек, а грех найдется, а с этой петербургской сволочью и искать особо не нужно — все в дерьме замазаны. За редким исключением. За редчайшим.

Вот к такому человеку я и собирался. Меня ждал председатель первого среди всех российских судов, Петербургского.

***

Анатолий Федорович Кони, умница и специалист каких поискать, вот уже как три года находился под страшным прессом — ему не могли простить дела Засулич. Выдавливали всеми правдами и неправдами, но он держался. По его словам, «чего ждать остальным, если добровольно, с готовностью и угодливой поспешностью я откажусь от лучшего своего права — от несменяемости, стоит лишь попугать меня неудовольствием высших сфер?» Как по мне, позиция, достойная уважения!

Между тем, меня по секрету просветили, что вины Кони в деле Засулич не усматривается. Болван-прокурор довел до абсурдного решения присяжных — не виновна! Председатель же суда с самого начала предвидел, что выйдет худо и просил вести дело в особом судопроизводстве, главное — чтобы по закону. Но даже для него приговор оказался неожиданностью.

Похожий на старого шкипера, только без трубки, Анатолий Федорович встретил меня без особого восторга. Его некрасивое лицо с резкими чертами было напряжено — я поспешил его успокоить.

— О деле Засулич ни слова. Хочу предложить вам занять пост обер-прокурора по уголовным делам в министерстве юстиции.

Кони опешил.

— Это какая-то уловка? Министр юстиции Набоков делал заходы в этом отношении, но он предлагает мне — специалисту именно по уголовном праву — пост председателя департамента по гражданским делам. Все лишь бы для того, чтобы убрать меня с поста судьи!

Я помотал щекобардами.

— Вовсе иное держу в голове. Мне нужен непредвзятый, действительно независимый суд. Например, над Треповым. Над людьми великого князя Николая Николаевича. А еще мне нужно, чтобы суд над народовольцами не завершился смертной казнью. Ни к чему делать из террористов мучеников. Тем более нужно избежать скандала с повешением женщины, чего доселе никогда у нас не делали, чтобы всякая сволочь в Европе не тыкала в нас пальцем. Хватит с нас того, что следы покушения ведут не в рабочие кварталы, а в дворцы на Неве.

Похоже, сегодня был день потрясений для председателя Петербургского суда, но я нисколько не лукавил. О многом умалчивал, это правда. В частности, о том, что всю мерзкую банду народовольцев намеревался по-тихому сгноить в Алексеевском равелине. Условия там жуткие, быстро передохнут. Осталось придумать, что делать с Перовской. Что же касается «дворцов», это внутрисемейное дело. Пока в России только так — доколе не наступит время конституционной монархии.

— Полагаю, подробностей от вас я не услышу, — осторожно уточнил мой собеседник. — Да и наш разговор не мешало бы ограничить рамками, за которыми открывается изящный способ давления на будущего судью.

Мы рассмеялись. Интересно, он понимает, что диктатура и законность меж собой уживаются слабо? Равно институты самодержавия, которое из диктатуры помещиков превратилось ныне в диктатуру бюрократии самого дурного толка, на которую нужно накинуть узду. В том числе через гласный суд — Кони нужен стране как воздух.

— Если примете мое предложение и возглавите уголовный суд всей России, сможете подобрать на свое место человека, равного вам по степени самоуважения и неподатливости? Особенно, как вы говорите, высшим сферам?

Кони задумался, затарабанил пальцами по столу.

— Я подумаю.

— Данными мне Государем Императором полномочиями, — твердо сказал я, глядя прямо в глаза Анатолию Федоровичу, — имею твердое намерение очистить страну от гнили, разъедающей ее основания, угрожающей самой великой России. К таковым в одинаковой степени отношу как высокопоставленных трутней, так и лиц, жаждущих больших потрясений.

Ответ последовал незамедлительно:

— Я всегда придерживался точки зрения, что суд влияет на народную нравственность и служит проводником народного правосознания.

— А печать?

— Печать есть лишь механический способ воспроизведения мыслей, — усмехнулся судья. — Если мы говорим о ней как о рупоре этих мыслей, то ясно вижу как хорошее, так и дурное. И то, и другое точно также, как и суд, влияют на нравственность в масштабах государства. Клевета и диффамация может произвести самое тяжелое впечатление. Бытует мнение, «лес рубят, щепки летят» — редактор, напечатавший неправду, мог впасть в ложное заблуждение, что преследует общественные цели, мог подумать, что борется со злом и…

— И погубить репутацию невинного государственного деятеля, как случилось с тайным советником Стеклем, нашим послом в Вашингтоне, — продолжил я мысль Кони. — Я давеча справлялся об обстоятельствах продажи Аляски и с удивлением обнаружил, что приписываемая творцам этой сделки пропажа денег есть наглая ложь. Почти все деньги пошли на закупку в Англии железнодорожного оборудования, лично держал в руках финансовые документы. Каждый раз садясь на поезд, нашим согражданам не мешало бы подумать, что до точки назначения их домчит кусочек русской территории, в потере которой они обвиняют несчастного дипломата, вынужденного проживать ныне за границей.

Я не стал, естественно, объяснять Кони причины моего интереса к этой запутанной истории. Личная просьба Дяди Васи, уж очень он негодовал насчет продажи Аляски. Когда все узнал, успокоился и заверил меня, что ничто не мешает нам вовремя подсуетиться и отхватить свой кусок пирога от будущей «золотой лихорадки» в самой северной провинции САСШ.

— Вы хотите привлечь к суду издателей?

— Я хочу добиться от печати выполнения ее предназначения. Вскрывать государственные преступления — этого права ее нельзя лишать ни при каких обстоятельствах. Напротив, ее власть следовало бы расширить, удерживая не в ежовых рукавицах, но наказывая рублем, когда зарвется. Серьезным рублем, — подчеркнул я.

— Иными словами нужен ценз. Свобода печати не должна мешать уголовному судопроизводству, не сеять смуту, не оскорблять нравственность, не призывать к преступлению.

Я удовлетворенно кивнул.

— Именно так. Займетесь разработкой закона о печати? С Лорис-Меликовым уже согласовано.

— Я? — искренне удивился Кони.

— Ну а кто же? На кого мне опираться, если не на самые здоровые начала в русском обществе?

— Благодарю за лестную оценку.

Хорошо поговорили, о многом. Кони явно изменил точку зрения на мою персону. Даже позволил себе осторожно поинтересоваться происходящим на самом верху, уж больно странные и противоречивые слухи ходили.

Откровенность откровенностью, но не говорить же судье всея России, что великий князь Владимир Александрович застрелился из того самого револьвера, который я вложил в руку царя на Екатерининском канале. Или о том, что Цесаревич на днях отправится в Туркестан. Когда все узнают, сразу поймут, что это ссылка, как и отъезд великого князя Алексея. Заигрались мальчики в заговорщиков, и отец решил поступить предельно жестко. Одно непонятно: зачем оставшийся не замешанным Павел решил удрать в Париж? Развлекаться?

Быстро разлетелись сыновья Марии Александровны, как бы от романовской родни не аукнулось. Одна надежда на очень высокую протекцию, ведь на меня, помимо всех прочих дел, возложили обязанность подготовить в Москве и обеспечить безопасность коронации княгини Юрьевской. Дядя Вася тогда сказал: «ночная кукушка всех перекукует, Катишь станет твоим лучшим защитником». Дай-то Бог, дай-то Бог!

— Все раскрыть вам не могу, уж извините. Скажу одно: скоро в ваш суд поступит дело бывшего обер-прокурора Синода. По тяжести предъявленных обвинений Победоносцеву грозит каторга. Будет на Сахалине приплывающим китам читать лекции по правоведению!

Временная часовня на месте покушения

Глава 5. Лох не мамонт, лох не вымрет

В первую неделю после Пасхи в Михайловском манеже по традиции устраивались соревнования по джигитовке лейб-казаков, атаманцев, уральцев и казаков 6-й Донской Его Величества батареи. Ежегодный спор кто лучше — мероприятие волнующее, к нему готовились заранее, тренировали особые номера. Судьей обычно выступал Главнокомандующий войсками гвардии, но за скоропостижной кончиной Владимира Александровича на освободившееся место до сих пор никто не назначен — государь пребывал в глубоком трауре и от дел отстранился. Пришлось мне взять на себя обязанности арбитра.

Джигитовка — это прекрасно, она развивает смелость, ловкость, гибкость, твердость духа и особое чувство единения с конем. Но я решил внести элемент новизны, согласовав все изменения с венценосными шефами и командирами полков.

— Давайте, господа, проведем не просто джигитовку, а состязания по образцу тех, что заканчивают лагерные сборы у казаков.

— Включая рубку и стрельбы? — уточнили полковники.

— Да! Чучела расставим, только поджигать не будем. Победителем в стрельбе станет не просто тот, кто самый меткий, но тот, кто ловчее поразит мишень с коня. А с рубкой сделаем иначе. Пешими. Крут* в гуще! Хочу побаловать столицу редким зрелищем казачьего мастерства.

__________________________

* Крут или джигидка — состязания казаков-пластунов по владению шашкой, нечто вроде «боя с тенью». Крут в гуще — это рубка расставленной кругом лозы на скорость и качество среза

Идея глянулась, в сотнях хватало георгиевских кавалеров, выходцев из пластунов, у которых не только такие состязания были в заводе, но и рубка в линию, в двойную линию, бросалка, когда казаки перебрасываются между собой шашкой, нагайкой и кинжалом, а также борьба и фехтование на деревянных макетах шашки. Мне об этом напомнили.

— Гулять так гулять! Начнем с показательных выступлений. Покажите все, на что способны.

Слух про редкое зрелище всколыхнул Санкт-Петербург. К назначенному часу публики на галереях манежа набилось сверх меры. Особенно много набежало кавалеристов — сверкающие золотом и серебром каски на великанах-кавалергардах, разноцветье уланок, кивера, покрытые черным лаком, белые султаны гусар во множестве возвышались над дамскими шляпками.

Казаки постарались, их искусство владения шашкой и нагайкой вызвали немало восторженных криков. Но зрители так и не поняли до конца сути представления — зачем, например, казаку рубить лозу на скорость, вертясь волчком, или сбивать нагайкой мелкие предметы на подставках? Ждали начала конных выступлений.

Пошла джигитовка. Не только вращение на коне — соскоки, переворачивания, езда стоя на седле, пролезание под брюхом на полном скаку, — но и такие молодецкие забавы, как подхватить на карьере с земли серебряную монету или наполненную вином рюмку и выпить ее на ходу. Овации публики не смолкали.

Начались стрельбы. Попадание в подброшенную папаху за удаль не считалось, редкие умельцы умудрялись поразить в воздухе куриное яйцо! А венцом удали и мастерства казаков стало выступление кубанцев — целая группа джигитов пустила коней в намет, словно по мановению волшебной палочки исчезла под брюхами лошадей, оттуда раздался дружный залп, и из бумажных чучел под общий вздох галерей полетели бумажные клочки.

— Великолепные солдаты, великолепная подготовка и бездарное использование, — сокрушался Дядя Вася, когда я раздал золотые часы победителям. — А расфуфыренные наверху вообще не понимают, что их век ушел. Зови Дукмасова.

Петька на соревнованиях приза не добился, но удрученным не выглядел — раскрасневшийся, сверкающий улыбкой до ушей, прибежал на мой зов.

— Не надоело штаны в Петербурге протирать, обезьяна ты азиатская?

— Еще как надоело! Вы ж меня не взяли к туркменам, самое веселье пропустил.

— Ну так пришел твой час. Генералом хочешь стать?

— Кто ж не хочет? — искренне удивился Дукмасов.

— А новый род войск создать?

— Новый?

— Да, спецвась!

Что Дядя Вася, не ждали? Я тоже шутить умею.

Он к тому, как я переиначил его название «спецназ», оказался не готов. Ну да весь мир к такому не готов — несколько полков диверсантов, способных не только мосты рвать да склады со штабами захватывать, но к глубоким рейдам и маневренной войне.

— Суть идеи, Петя, такова. У нас есть прекрасная казачья кавалерия, которой под силу обрушиться на врага, где ее не ждут. И есть команды пластунов, умельцев тихой войны, но безлошадных. Нужно это объединить, дополнить огневой мощью, разработать тактику действий в различных ситуациях, подготовить грамотных командиров. Начинать придется не с нуля, — с этими словами я протянул Дукмасову большую папку с наработками Дяди Васи, дополненными моими соображениями.

Бедный Петя оторопел, зачесал в затылке, сдвинув папаху на лоб, прижав другой рукой папку к газырницам у сердца.

— Не тушуйся. Не боги горшки обжигают. В папке найдешь поэтапную инструкцию для себя. Летом поедешь на казацкие сборы, подберешь костяк для будущей школы «спецвася». А пока изучай бумаги.

— Что за слово такое дурацкое — спецвась? — отмер Дукмасов.

— Не бери в голову, пусть ее наши враги ломают! — отмахнулся я.

— Вашество! Вашество!

Негодяй Клавка прорвался сквозь толпу штаб-офицеров и привлек мое внимание своей сияющей рожей и неподобающим титулованием — никак не привыкнет, что я уже не генерал-лейтенант. Чего такой всполошенный? И скалится, будто пропавший в Америках дядюшка ему миллионное наследство отписал.

— Золото! Золото! — зашептал мне на ухо, брызгая слюной. — Посылочка из Туркестана прибыла!

***

Я держал в руках тяжеленный слиток, лишь немногим легче пуда. Первое золото Мурун-Тау. Во всех смыслах золотое. Его себестоимость оказалась куда выше продажной цены слитка. И проблема не в том, что так всегда бывает поначалу. Все хуже.

Пока Секунд Расторгуев налаживал работу рудника, вылезло много подводных камней, о которых меня предупреждали в ресторации Лопашева подгулявшие золотопромышленники. Не замедлили нарисоваться и другие трудности. Я плохо понимал терминологию отчета — тройные и четверные бегунные чаши, двойная декантация, цианирование, пульпа, — но суть проблемы уловил. На финальной стадии требовалось много воды, поэтому срочно нужна «чугунка» эту самую пульпу таскать поближе к Аму-Дарье, а уж там превращать ее в слитки, из которых на аффинажной фабрике изготовят золотые. Пока обходились тем, что есть поблизости, то есть урочищем Аристан-бель. Там воды много, да вот беда: она же нужна для тысяч работающих на добыче и переработке руды. Мушкетов доложил: порода очень твердая, приходится буквально ее выгрызать. А для сего нужно много, очень много наемной силы. С ней трудностей никаких, в Азии хватает народу, готового работать за копейки — из Коканда, Бухары, Персии прибегут, только свистни. Но их нужно поить. А где найти воду, чтобы хватило и на замачивание с цианистым калием раздробленной породы, и чтобы жажду утолить?

Иными словами, общая масса занятых в Мурун-Тау рабочих определялась дебетом колодцев и ключей урочища Аристан-бель, а он далеко не безмерен. Там, на месте бывшей русской крепости, уже возвели рабочий поселок, но превратить его в город в пустыне невозможно, если только не подать каким-то макаром воду все из той же Аму-Дарьи. Водопровод! Годы уйдут на все про все, да и то если денег хватит.

А где их взять? Из прибыли? Вот тут-то мне и открылись страшные подробности предупреждений Витте насчет происков Абазы. Казна крыла золотопромышленников как бог черепаху: налог от 5 до 15% от валовой добычи, да посаженная плата по 15 копеек с погонной сажени по длине прииска (а у меня участок двойной!), а еще все затраты за их счет на доставку золота на Монетный двор в Петербург, его сплав и апробирование. Теперь-то мне стало понятно, отчего сибиряки брались за разработку только таких месторождений, где процент золота превышал общепринятую в мире для разработки норму чуть ли не вдвое. Даже в этом случае государство отбирало у них от 25 до 40% чистого дохода. Чистого! А у меня и отбирать нечего. Погашать убытки можно только из своего кармана. Не дай бог, проведает мой управляющий в Спасском — человек он нервный, может и руки на себя наложить.

Другой на моем месте пошел бы да повесился. Или притворился сумасшедшим, чтобы спрятаться от кредиторов. Я же весело расхохотался, ибо вместе с отчетом Расторгуева получил результаты разведки Мушкетова. Предварительные! Он никак не мог ее завершить, ибо, как писал мне, запасы кажутся неисчерпаемыми! «Вся геология Мурун-Тау, — удивлялся Иван Васильевич, — опровергает теории о возникновении главных мировых месторождений золота. Оно не просто растворено в огромной массе кварца, но и расположено крайне хаотично. Чем глубже наши шурфы, тем все страннее и страннее. Потеря золотоносного слоя ничего не значит, он появляется через одну-две сажени. Завершить оконтуривание участка, чтобы приблизительно оценить потенциал рудника, никак не получается. Все выделенные нам земли несут в своих глубинах золотоносную породу».

— Что я говорил? — по-детски радовался Дядя Вася. — Переходим к плану Б?

А что еще остается? Конечно, переходим!

Наутро я собрал представителей мировой прессы и бахнул самым крупным калибром по всемирной деловой закулисе:

— Господа! Имею честь доложить вам, что у подножия гряды Мурун-Тау, в пустыне Кызыл-Кум, обнаружено самое крупное в мире золотоносное месторождение! Столетия не хватит, чтобы его вычерпать!

Телеграфные агентства срочно распространили новость, цена на золото устремилась вниз, биржи залихорадило — особенно, Парижскую фондовую, — и это все на фоне нарастающей депрессии в мировой экономике. «Сможет ли генерал Скобелев избавить нас от кризиса, подобного 1873 году, или, наоборот, поспособствует перегреву мирового рынка?» — с иронией, но и со скрытой надеждой задались наутро вопросом ведущие газеты Европы.

***

Несколько лет назад в Париже стартовало грандиозное предприятие (афера, хотя об этом еще никто не знал) — Панамский канал. Финансовый скандал, который так встряхнет Третью Республику, что слово «Панама» станет нарицательным. Мы решили повторить этот «подвиг», но с серьезным отличием.

— Пойми, — убеждал меня под туркестанскими звездами Дядя Вася, когда излагал свой план, — французам продали воздух. Мы же не обманываем, участок реально набит золотом! А уж как его извлечь, инженеры придумают. Рано или поздно.

Я засомневался — на кону стояла ни много ни мало репутация генерала Скобелева. Но чертовщина научилась за годы совместной борьбы тонко играть на струнах моей души:

— Миша, оцени красоту идеи! Оплатить модернизацию деньгами вероятных противников — а?

Это да, этот довод — всем доводам довод. Да англичане первыми прибегут, как узнают про золото Мурун-Тау! Их же хлебом не корми, только дай щупальца запустить в чужие богатства!

Так и вышло. Стоило объявить о планах создания синдиката «Мурун-Тау», как ко мне принялись подбивать клинья ходоки с бульдожьими мордами. Вернее, с пейсами — банкиры Гинцбурги, уже заграбаставшие Ленское золотопромышленное товарищество, действовали в тесной связке с английскими капиталами. Я не спустил их с лестницы — напротив, предложил отправить в Туркестан группу специалистов, способных на месте оценить справедливость моего заявления.

Вцепились как клещи, долго благодарили, обещали как только, так сразу воспользоваться предоставленной возможностью. Скатертью дорога — чем больше шума, тем мне лучше.

Но самым первым прибежал Абаза. Его отнюдь не напугала перспектива резкого пополнения золотого запаса Империи — в моем сообщении он углядел Возможность! Мухи отдельно, котлеты отдельно — отчего же не играть одновременно на разнице курса золота и кредитных билетов внутри России и на мировых ценах на золото? Когда у тебя в руках самое крупное месторождение драгметалла, ты диктуешь правила на бирже и при должном мастерстве легко управляешь движениями акций вверх-вниз.

— Дорогой мой, драгоценнейший! — объяснял он мне свое видение перспектив синдиката, который еще требовалось создать. — Ничто не может помешать умному человеку купить или продать акции в подходящий момент. И уверяю вас, на этой игре можно сорвать такой банк! Персик! Прямые доходы от золотодобычи — мелочь в сравнении с биржевой игрой!

По настоянию Дяди Васи я захомутал Сереженьку Витте в качестве консультанта (правда, генерал меня строго предупредил, что путейца ни за какие коврижки нельзя пускать на первые роли в финансовой сфере). Витте характеризовал мне Абазу как человека большого здравого смысла и практического ума. И как игрока, готового рисковать, доходящего в своих проектах до гениальности! Идеальный партнер при должной осторожности.

— Александр Агеевич, — сопротивлялся я для вида. — Если уж пробрало нашего геолога, господина Мушкетова, человека с «каменным сердцем», представляю, как отреагируют мировые деловые круги на мое сообщение!

— Да что ж мешает нам объединить усилия и обогатиться? Сколько акций вы намерены выставить на продажу?

— Французы собрали на строительство панамского канала миллиард с хвостиком франков. Мои желания куда скромнее — думаю, что полмиллиарда синдикату хватит за глаза. Причем, обращаю ваше внимание: я намерен разместить на европейских биржах лишь небольшую часть акций и продать пока мелочь, потребную для создания грамотного технического проекта. Потом, в несколько этапов, продам еще.

У Абазы губы сами собой сложились куриной гузкой, глаза затуманились — сразу начал прикидывать, сколько поднимет на биржевой афере! Ведь у него в руках механизмы, влияющие на стоимость акций: поднимет налог на валовый доход — бумаги в цене упадут, протолкнет для Туркестана особый понижающий коэффициент или пустит слух об отмене горной подати — вырастут. Только в эту игру можно и в четыре руки играть: как сказал Дядя Вася, «у нас у самих ножичек за голенищем найдется». По моему поручению ведутся исследования в области взрывчатых веществ, в планах строительство завода — в отдаленной перспективе смогу предложить руднику дешевую и мощную взрывчатку, куда лучше динамита. Повлияет это на цену акций? Еще как! И таких идей пруд пруди.

— Нам нужен агент, чтобы оперировать на биржах, — на ходу рвал подметки Абаза, будто я уже согласился объединить усилия. — Могу предложить одесский банк господина Рафановича.

Вот чтоб мне провалиться: банкир за немалую денежку поменял одну буковку в фамилии, «л» на «н», чтобы обойти ценз и притвориться шляхтичем из рода Rafanowicz. Одного этого достаточно, чтобы отнестись к нему с подозрением.

— Агентом вижу только банк господина Найденова! — твердо отрезал я.

— Согласится ли уважаемый Николай Александрович? — усомнился Абаза, хорошо знающий о кристальной честности московского финансового туза.

— Предоставьте это мне.

Александр Агеевич азартно потер руки.

— Так мы договорились? Могу ли я надеяться на привилегированный пакет акций?

— Обсудим, — кивнул я благосклонно, хорошо понимая, что с этой «торпедой» мои шансы на успех вырастут многократно.

Он сам влез в яму, которую я вырыл. Теперь министр финансов у меня на крючке.

***

В «Магазине бумаги» Степанова на Невском меня встречали как родного, поскольку бумагу и блокноты Дядя Вася изводил в неимоверных количествах. Вот и ходил я к ним, как на службу, но в этот раз меня порадовали сюрпризом: записные книжки с моим портретом на обложке!

— Вот, Ваше превосходительство, по особому заказу, только для вас делали! — подал мне стопку сам Степанов.

— А чего это только для тебя? — гыгыкнул Дядя Вася. — Поставь автографы и продавай, озолотишься.

Так-то черно-белые литографии, с которых я сурово оглядывал почти каждый мещанский или зажиточный дом в России, печатались изрядными тиражами. Как лубки «Скобелев на коне», «Скобелев под Шипкой», «Скобелев в Сараево» и прочая, прочая, прочая. Даже «Родословие Скобелевых» сподобились, с портретами отца и деда, Царствие им небесное.

А вот публика побогаче и пообразованнее предпочитала цветные литографии, стоившие в несколько раз дороже. Но шуточка Дяди Васи запала мне в голову:

— А что, дамские записные книжки тоже продаете?

— А как же-с! Вот, извольте видеть… — и Степанов раскинул передо мной несколько образцов.

— Хм… а что если напечатать таких с моим портретом, да на каждую подпись собственноручно поставить?

— Зачем же утруждаться, факсимиле сделать завсегда можно-с.

Так вот и пошли в продажу книжки «Помни войну!»

А Дядя Вася продолжал их черкать, редко какая жила дольше трех дней. Совсем утомившись от наблюдения за попытками господина генерала изображать чертежи да фигуры, я попросил его сделать перерыв — голова болела.

— Ты лучше спать иди.

— Это как?

— А так, я когда уставал, то «засыпал», вот и ты попробуй.

То есть, когда я места себе не находил и считал, что Дядя Вася обиделся и замолчал, он просто спал, как медведь??? Ну, знаете ли…

— Знаю, знаю. Спать иди.

Ради такого дела Дядя Вася даже согласился посидеть с закрытыми глазами, я со скепсисом попытался задремать, но все время что-то отвлекало, в конце концов плюнул и открыл глаза.

Дядя Вася усеял всю комнату смятыми бумажками, завалил стол исписанными листами, из которых как раз выбирал несколько в тоненькую папочку.

— Это вы за пять минут???

— Какие пять, Мишель, ты дрых всю ночь, утро уже.

— Однако! И много вспомнили?

— Мало, — недовольно скрежетнула чертовщина, — думал, что раз пулеметную школу закончил, то все помню и разом нарисую.

Я еще раз посмотрел на исчерканные и порванные бумажки.

— Вот-вот. Ничего, все, что человек учил, в голове остается, надо только достать.

— А получится?

— Должно! Иначе грош мне цена. Все, принимай бразды, только не забудь папочку запереть как следует, а остальное сжечь. И найди мне полковника Роговцева, он вроде в ГАУ служит.

Так и пошло: за ночь Дядя Вася превращал пачку отличной писчей бумаги в гору мусора и три-четыре листочка чистовика в записной книжке.

В папке с каждым днем прибывало: Дядя Вася рисовал схемы патрона с необычной острой пулей, узлы винтовки, детали пулемета и многое другое. Многие пояснения к ним удивляли: например, он считал, что антабки для ружейного ремня надо делать сбоку, а не снизу.

А еще целый список заводов, которые кровь из носу необходимо построить один за другим, а также казенные, требовавшие модернизации. Первым — пороховой, для которого найденовский хлопок нужно вывозить из Туркестана в куда больших количествах, для чего потребуется дотянуть Закаспийскую дорогу до Ташкента. Далее патронный, в связке с которым трижды упоминалась фамилия Роговцева, предположительно в Луганске на основе тамошнего литейного завода. Новый завод по переработке нефти в Казани, который Дядя Вася предполагал взвалить на Рагозина. Модернизация Тульского и Сестрорецких заводов под еще не созданную винтовку под еще не созданный патрон! Электрификация Ижевского завода (чем уже занялся Максим), где начнется производство первых образцов пулемета.

И никак не обойтись без дальнейшего расширения завода Барановского, а то и строительства нового для выделки легких пушек калибром в три - три с половиной дюйма.

— Знаешь, где Барановский стволы для своих пушек берет? — пробурчал Дядя Вася, когда я добрался до заметок об артиллерийском производстве.

Где? Я предполагал, что он их делает сам…

— Держи карман шире. У Круппа заказывает.

Бог мой, у немцев… Но я тут же попомнил генералу его идею «модернизации на деньги противников».

— Деньги что, сегодня здесь, завтра там, а вот промышленность надо иметь свою, чтобы чужую заказами не раскармливать.

Эти беседы убедили меня в одном, спустив с небес на землю: мне предстояло не генеральное сражение, в котором решается успех войны, но долгая и затяжная компания. Единственный человек, который мог открыть мне глаза на все трудности задуманного дела, это Найденов, ему верил больше, чем себе. Надо было ехать в Москву, тем более что и повод был да еще какой — предстояла коронация Екатерины Михайловны, государь вышел из спячки и заторопился, позабыв о трауре по сыну.

В Москву! В Москву! В Москву!

Казачья джигитовка

Глава 6. Кто нам мешает, тот нам поможет

Мой спецпоезд прибыл на Николаевский вокзал точно к назначенному часу. Да, теперь у меня целый состав, чтобы перевозить толпу навязанных сановников, ординарцев, отряд полицейских агентов, чиновников высокого ранга и, конечно, моего Геок-Тепе — куда же без него.

Прибыл со мной и Черняев. Генерал носом землю рыл, чтобы сохранить свое положение после эпических провалов последних лет, уговорил поручить ему подготовку всех охранных мероприятий. А я и рад — баба с возу, Скобелеву легче, дел невпроворот, и одно из важнейших — встреча с Найденовым. На нее я возлагал особые надежды.

Николай Александрович встретил меня по-московски, хлебосольно и от сложного разговора не уклонился. Начал я с идеи создания синдиката «Мурун-Тау», попросил взять на себя всю организационную составляющую и дальнейшее ведение биржевых дел. Обманывать, что-то утаивать не находил возможным — выложил все как на духу.

Банкир не скрыл, что неприятно шокирован. И планами биржевых спекуляций, и участием человека моего уровня в делах акционерного общества в принципе.

— Что не запрещено, то разрешено: в России пока нет закона, не дозволяющего государственным мужам создавать синдикаты или входить в их правление. Не для себя стараюсь, не корысти ради, а токмо во благо матушки-России! — и развернул перед ним программу военно-промышленного строительства, подчеркнув, что она не маниловщина, но по каждому направлению уже имеет наработки по конечному продукту.

— Боюсь, Михаил Дмитриевич, вы многого не учли, — Найденов был предельно собран и говорил твердо, со знанием дела. — Любое успешное предприятие складывается из трех основ. Первая — это идея, вторая — финансы, а третье — команда и техника. Идеи, верю, у вас есть вплоть до доведения их до стадии практической реализации. Деньги найдете, не сомневаюсь, ваш синдикат позволит со временем привлечь весьма значительные капиталы и, полагаю, с вашими связями сможете обеспечить себя госзаказами. Но где вы найдете инженеров в нужном количестве? Станки? Рабочих, которые на них будут трудиться? Они на деревьях не растут, как булки у щедринских генералов.

Умыл. Сравнение моих планов с «Повестью о том, как один мужик двух генералов прокормил» покоробило, но мне было что ответить.

— Один прыткий молодой человек, неплохо разбирающийся в экономике, меня просветил, что грядет серьезный экономический кризис. Тысячи рабочих окажутся за порогом заводов, многие инженеры будут искать работу — момент нахожу удобным для старта, вплоть до того, что в продажу поступит немалое число предприятий.

Найденов наморщил лоб, взял паузу, обдумывая мои слова. По поводу грядущего кризиса он не возразил.

— Хорошо, допустим, с работниками вопрос решите и, зная вас, уверен, что не станете относится к ним как к лошадке, от которой в скором времени останется лишь грива да хвост. Что будете с техникой делать? Слышали о Товариществе на вере «Братьев Бромлей и Ко» у Донского монастыря — лучших на сегодняшний день механических мастерских в Москве? Поинтересуйтесь, чем они занимаются, какова их ежегодная выручка. Да я и сам вам скажу — производят они паровые машины, котлы, думают замахнуться на динамо-машины, но по объему производства не дотягивают даже до полмиллиона рублей.

— А вы, ваше Товарищество?

Найденов вздохнул.

— Сворачиваю потихоньку текстильное производство, еще год-другой и переключусь полностью на торговые операции с шерстяной пряжей на бирже и банк. Наблюдаю в промышленных делах не только упадок, но и конкуренцию, засилье иностранцев — преимущественно немцев и англичан. Первые серьезно занимаются техникой, вторые — хищники, лезут исключительно в добычу сырья, чтобы его вывозит из страны.

— А Юз?

— Редкое исключение из правил, советую к нему съездить. Посмотреть воочию, что значит поднять в чистом поле большой завод.

Мысли о посещении Юзовки мне уже приходили в голову. Равно с иной палочкой-выручалочкой.

— Повторюсь о грядущем кризисе. Депрессия коснется всего мира, многие дельцы ухватятся за любую возможность спасти свой бизнес. Не только продать станки и прислать специалистов, но поучаствовать в создании предприятий в Российской империи. Особые надежды возлагаю на американцев — эти ребята по натуре перекати-поле, могут рискнуть перебраться к нам.

— Я слышал, что вы переманили Хайрема Максима. Смотрю, у вас многое продумано, — скепсис в глазах Найденова постепенно затухал, он подобрался: — Ну что ж, давайте обсудим по пунктам, чем я могу быть полезен синдикату «Мурун-Тау».

***

Дядя Вася по-прежнему работал по ночам, а днем отключался. Я же, радуясь, что никто не стоит за плечом, в свободную минуту позволял себе помечтать о… бабах. На улице цветет весна, птички чирикают, скоро соловьи заведут любовные трели. Мужское начало требовало своего, а Стасси была так далеко…

Был у меня в молодости короткий роман с актрисой Алябьевой. Как-то раз приезжаю в театр к концу первого отделения, захожу в ее гримерку, и меня встречает град упреков. Недолго раздумывая, по-кавалерийски, задираю мадам юбку и тут же овладеваю ею у туалетного столика.

— А я?! — возмущается театральная дива.

— А вам, мадам, пора на сцену, — вовсю гусарю и бросаю к ее ногам букет роз с жемчужным браслетом.

Все бы ничего, но Бог шельму метит. Выскочила у меня какая-то бяка в интимном месте. Перепугался до чертиков. Тут попался на глаза Верещагин.

— Выручайте, Василь Василич! Посмотрите, что у меня. Это ж стыд какой — пулю в голову!

Глянул он и давай смеяться:

— Чирей у вас, три денька полежите, и все пройдет.

Эх, были времена!..

Воспоминания меня распалили. Молясь, чтобы Дядя Вася не проснулся, позвал Клавку.

— Ступай в отель «Англетер» и справься, не проживает ли у них мадемуазель Шарлотта Альпенроз. Если на месте, передай записку.

Быстро накарябал просьбу о свидании. Клавка убежал, а я в нетерпении принялся мерить комнату шагами. С каждой минутой напряжение росло, воображение разыгралось, живые картины все горячее и горячее разворачивались перед глазами.

— Ты чего мечешься?

Вот беда — проснулся!

— В чем беда?

Может, вы еще немного поспите? Устали, отдохнуть бы не помешало.

Вбежал Клавка.

— На месте, вашвысокство! Ждет-с!

— Кто ждет?

— Подавай одеваться! И одеколону, одеколону не забудь! Да пошли кого в Ечкинское подворье, пусть пришлют тройку в серых яблоках, кататься поеду.

Денщик засуетился — а рожа аж лоснилась!

— Бабец отменный! Одно слово — Альпенроз!

Тьфу ты, кто ж тебя за язык тянул!

— Что?! — взревел Дядя Вася. — Опять??? Я что говорил? Смерть у тебя в штанах сидит!

Перед глазами мелькнула знакомая зеленая волна, я утратил контроль над телом, а Дядя Вася окончательно с глузду съехал.

— Клавка, слушай приказ! Привязывай меня крепко к стулу!

А высокообезьянство и радо стараться — привыкло к моим чудачествам. Привязал, самому не развязаться.

— Теперь найди лучшего в Москве сердечного доктора и вези его сюда.

Я застонал — накрылось мое свидание. Зачем мне сердце проверять? Ранами сердечными не обзавелся.

— Шуточки? А мне не до шуток! Тебе сороковник без малого! Не слыхал про «сороковые-роковые»?

Нет. Что это значит?

— Опасный возраст. Был у меня товарищ, косая сажень в плечах, вроде тебя. Вышел из душа, накатил стакан водки и помер. Ни разу на сердце не жаловался — и нет человека. Усек?

Вы сейчас серьезно?

— Серьезней не бывает! Вспомни, куда тебя пуля клюнула у иордани. Такие удары бесследно не проходят! Нужен врач, пусть тебя послушает. Не хватало еще, чтобы ты у шлюхи загнулся! Палим на пару свечу с двух сторон, а тело-то одно! А к нему нужно со всем уважением. Ферштейн?

Неужели он прав? Свойственная мне мнительность разыгралась, сердце забилось пойманной птицей.

Прибыл доктор, виду моему не удивился, насмотрелся за свою практику и не на такое.

— На что жалуетесь? — спросил, пока Клавка меня развязывал.

— Сердце нужно проверить.

Доктор подверг меня тщательному осмотру. Послушал, пощупал, заставил приседать, совершить наклоны.

— Господин генерал, скажу без обиняков. Внешне вы здоровы, но отнюдь не идеал крепости и выносливости натуры. Черты лица утомленные, кожа бледная, суховатая, печень увеличена. Пульс слабоват и мелкий. Я применил аускультацию и пальпацию, дабы проверить состояние всех вен и артерий, и наблюдаю слабо развитую сосудистую систему вообще и особенно слабую мускулатуру сердца. Поберечься вам нужно, избегать излишних физических нагрузок — вы не так сильны, как предполагаете.

Была бы моя воля, испепелил бы докторишку взглядом! Я слаб? Да знал бы он, какие тяготы и лишения мне довелось преодолеть!

— Скажите, доктор, как мужчина мужчине: можно ли к таковым нагрузкам отнести физический контакт с женщиной?

Вопрос врача не обескуражил:

— Полагаю, вам стоит прежде привести себя в порядок. Избегайте верховой езды, соблюдайте правильную диету — откажитесь от неудобоваримой пищи и шампанского, поклонником коего, как я слышал, являетесь. Равно и от газированных напитков. И помните слова доктора Лауера: «Кто достиг 40 лет и еще не знает, что переносит его организм и что ему вредно, тому нельзя помочь».

Так он же сказал это восьмидесятилетнему императору Вильгельму! Что за чушь несет этот эскулап?! Как можно отказаться от шампанского?! Может, порекомендует еще Геок-Тепе в Спасское отправить?

— Вам бы на воды, в Карлсбад или Эссентуки, — гнул свое доктор, — но понимаю, что не можете позволить себе долгих отлучек. Капли сердечные вам пропишу, принимайте их регулярно.

— Все понял? — строго спросил Дядя Вася, когда доктор покинул комнаты.

Да, мамочка!

— Злись, злись. Но выводы сделай. Мы с тобой в одной лодке. Давай-ка вместо твоей Альпенроз сгоняем к Юзу.

Я издал протяжный вздох и… подчинился.

***

Остановка в Скуратово, чтобы набрать воды. Светало. Отчего-то отправление задерживалось, хлестал ливень, и не хотелось лезть наружу, чтобы выяснять причины, почему до сих пор стоим. Не успел отправить ординарца, как в салон-вагон ворвался взмыленный фон-Вольский:

— Ваше высокопревосходительство! Беда! Что-то случилось со встречным поездом. Как бы не диверсия! Вдруг на вас готовили покушение, а досталось пассажирскому?

Мой спецсостав шел на юг — я, как и обещал Дяде Васе, решил не канителить, выбрал паузу в подготовке коронации и отпросился на недельку. Первыми посетил Тулу и Императорский оружейный завод, остался разочарован, работы там непочатый край. Далее по списку Орел-Харьков-Юзово. Задержки в мои планы не входили.

— Николай Адольфович, насколько все серьезно?

— Путейцы отвечают невнятно. Ждут начальство из Москвы.

Если понадобились железнодорожные генералы, значит, жди беды.

— Клавка, плащ подай! И башлык.

Закутался, выпрыгнул из вагона, направился в сопровождении охраны к станционным телеграфистам. Около их домика собиралась взволнованно гомонящая толпа. Передо мной расступились, начальник станции почтительно снял фуражку, и капли дождя потекли по его лицу как слезы, сделав его совершенно мокрым.

— Ужасная трагедия, Ваше высокопревосходительство!

— Жертвы?

— Куда ж без них, если поезд в трясину провалился. Полотно дождь разрушил.

Я удивленно вздернул брови.

— Мы немедленно выдвигаемся. Где хоть случилось-то?

— На перегоне между Чернью и Мценском. Никак нельзя отправляться. Опасно. Давайте дождемся приезда моего начальства.

— Отставить сомнения. Что если нужна срочная помощь?

Путеец мялся, пришлось надавить. Спецпоезд тронулся, без особых проблем добрался до Черни, а там нас снова задержали. Картина по мере приближения к месту аварии прояснялась все больше и больше. Никакая это была не атака террористов — ночью огромный приток воды, вызванный ливнем и бурей, вырвал насыпь с трубой-коллектором, почтовый поезд — не встречный, а из Москвы — рухнул, число жертв неизвестно.

К месту трагедии подбирались как хищник к добыче — чуть ли не ползком. А когда миновали полторы версты, когда доехали…

До крушения огромный овраг саженей двадцать глубиной пересекала узкая насыпь, ныне совершенно разрушенная. У ее основания валялись разбитая в щепки вся средняя часть поезда. Уцелели четыре хвостовых вагона (благодаря расторопности тормозных кондукторов) и паровоз с будкой машиниста по другую сторону провала. Им тоже досталось, но они по крайней мере избежали страшной участи рухнуть с высоты, чтобы потом их засосала мокрая глина, как случилось с остальными. Трясина все еще прибывала, двигалась, дышала, стонала, и весь ужас заключался в том, что под ней, под многосаженным пластом, оставались уцелевшие люди, которые сейчас задыхались. И помочь им не было никакой возможности!

Мой поезд превратился в госпиталь на колесах. Приехавшие со мной врачи из Черни занялись ранеными и искалеченными людьми. Я пытался также организовать подобие команды спасения. Но что мы могли сделать? Слабым людишкам не справиться с мощью природы, способной отбросить на полверсты 160-пудовые чугунные трубы бывшего коллектора.

Тем не менее, спасатели приступили к работе. Подходили поезда с рабочими, они, вооружившись тачками и лопатами, отважно спустились вниз и осторожно, слой за слоем, принялись снимать глину, чтобы не повредить тела. Да, тела — живых там не было.

Несколько дней слились в один бесконечный кошмар. Десятки трупов, извлеченных из общей могилы, стенания родственников, мечущиеся инженеры, орущие на рабочих, измазанных глиной до макушек, суета прокурорских, жалкий лепет путейских генералов, толпы равнодушных зевак, сбежавшихся на бесплатное зрелище, электрический свет по ночам — его привезли слишком поздно — все это камнем давило на сердце, и я глотал капли, прописанные врачом, спал урывками, ел что придется, позабыл о гигиене и внешне напоминал чудовище, пугая всех своим видом.

— Начальника Курской железной дороги под суд! — рычал я, стоило кому-то вякнуть, что виновны не люди, а стихия. — И до владельцев дороги доберусь, все причастные ответят.

— Обходчики не доглядели, — лепетали железнодорожники и тут же затыкали рты, видя, как фосфорным блеском загорались мои воспаленные глаза.

— Прикажете арестовать руководство дороги? — спросил меня прокурор из Москвы на восьмой день после трагедии.

— Немедленно в кутузку! В общие камеры! Мы копаем уже неделю, а конца и края не видно — больше сотни погибших! Я на мясо не могу смотреть! Я! Кто смертей на войне навидался!

Ко мне повадились ходоки-просители, и одним из первых прибыл Витте. Он, как ни странно, никого выгораживать не стал:

— Нужно дороги в казну выкупать, иначе подобные безобразия не прекратятся. Если владельцев хорошенько сейчас взгреть, остальные станут уступчивее. Рекомендую затянуть следствие, чтобы на виновных не распространилась амнистия по поводу коронации.

Я чуть не жахнул себя по голове. Коронация! За всей нервотрепкой из-за трагедии совсем о ней забыл. Пришлось срочно возвращаться в Москву. Вот и съездил к Юзу.

В спецпоезде, отбывшим обратно в Москву, Клавка худо-бедно привел меня в порядок. Выжатый как лимон, душевно опустошенный я уселся перед зеркалом. Всматривался в свои глаза, надеясь увидеть в них отблеск Дяди Васи. Генерал все эти мучительные дни поддерживал меня как мог — ободрял, напоминал про капли, не давал сойти с ума или взорваться моему внутреннему пороховому погребу, сдерживал в желаниях разорвать на клочки виновных. Случившееся требовало осмысления, и моя чертовщина со мной поделился:

— Не думал, что так запущено! А случись такое во время мобилизации? Или войны?

Я напомнил о трагедии 75-го года, когда сгорел поезд с новобранцами. К ней, кстати, был причастен Витте, который выкрутился, но получил насмешливый титул герцога Тилигульского.

— Что Сереженька изворотливая сволочь, я и без тебя знаю. Но полезен, и мысли у него дельные. Вот пусть он с твоей подачи займется реформой железных дорог, нам это позарез нужно, и для войны, и для промышленности.

Поясните свою мысль.

— Что тут пояснять? Курская дорога встала на месяц, а то и больше. А если так отрежет наш завод? Стоп производство?

Держать запасы…

— На месяц, два, три? В трубу вылетим.

Какой же вывод? Все бросить? Ждать, пока наладят работу чугунки?

Неожиданно Дядя Вася развеселился.

— Решение есть. Причем такое, что мы многие препоны разом снимем.

Ну же, не томите!

— Помнишь разговор с французскими генералами? Об их военном производстве, о том, что на них работают австрийцы и немцы?

Было такое, припоминаю. Затворы им в Богемии и Меце вытачивают. Даже штыки куют.

— Что нам мешает на первых порах повторить этот опыт?

Это была настолько изящная идея, что я вскочил и заметался по купе, даже захохотал. Встревоженный Клавка сунул нос, решив, что я спятил, но был сразу изгнан.

Дядя Вася, я говорил, что вы гений?! Ну, конечно, как я сам до этого не дошел?! Сложные детали тех же винтовок производить за границей, а сборку в России. Этим мы разом убьем двух зайцев — и резко ускоримся, и добьемся качества.

— И заплатим их же деньгами! — поддержал мой смех Дядя Вася. — Только о своей промышленности забывать не стоит, будем ее потихоньку подтягивать до нужного уровня. А пока и немец на что сгодится.

Настроение резко поднялось. А по приезду в Москву пришел себя окончательно, и все благодаря ушастому нескладному юнцу с цыплячьей шеей, в лихо заломленной бескозырке и при штыке в кожаных ножнах на боку — он ждал меня на перроне. Наш недоросль Николенька! Нет, не так! Юнкер Александровского училища Николай Бахрушин, кавалер медали Боснийского королевства!

— Глазам не верю, ты ли это? Дай обниму! — схватил в охапку, завертел пред собой. — Возмужал-то как, вытянулся. Да вдобавок пошел по военной стезе! Что, паучок, вытянул гимназию?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — гаркнул Коля.

— Ну угодил, угодил. Первогодка?

— Пока числюсь в «фараонах», но «обер-офицеры» ко мне со всем уважением*, — принялся хвалиться наш пострел. — В училище на хорошем счету. В предметах преуспеваю, особенно в артиллерийских. Благодаря имеющемуся военному опыту и…

________________________

* Фараоны — юнкера-первогодки, обер-офицеры — тут юнкера второго года

Я расхохотался и похлопал по плечу, обтянутом белой гимнастической рубахой с красными погонами.

— И благодаря личному знакомству с самим Скобелевым, — закончил за Колю.

Юноша покраснел, возмущенно запыхтел:

— Не просто знакомому, а вхожему в круг «рыцарей» Ак-Паши! Знали бы вы, Михал Дмитрич, как тошно порой среди юнкеров! У них одни танцы да пиво на уме. Выпускники пороху не нюхали, смерти в глаза не смотрели, ко мне зачастили: как оно там, на войне?

Я вздохнул: тяжелая нашему недорослю выпала доля, повидал он то, что в его возрасте и не нужно бы, возмужал до срока…

— Ваше высокопревосходительство! Я к вам с нижайшей просьбой. Не похлопочите о переводе в Михайловское училище? Прикипел я сердцем к гатлингам, все время их вспоминаю. Хочу выпуститься артиллеристом.

— В пулеметчики его! В первого русского офицера, кто освоит «Максим»! — тут же возбудился Дядя Вася.

Так кроме вас нет никого, кто мог бы научить.

— Верно. Тогда надо его на завод к Хайрему командировать, пусть матчасть выучит.

Что выучит?

— Материальную часть, сам пулемет, устройство и так далее. Пусть прототипы на стрельбище испытывает.

Но регулярное артиллерийское образование все-таки нужно. И практика у Барановского не помешает.

— Артиллеристом, говоришь… Хорошо, будет тебе Михайловское.

Николенька просиял.

— Но служить будешь в Ижевске.

Улыбка сползла с его лица, как сгоревшая на солнце кожа.

— Не бойся, там тебе такое дело выпадет, первым в мире будешь!

— Есть, в Ижевск!

— Ступай, юнкер.

Он козырнул, лихо развернулся и уже отработанным в училище строевым шагом покинул перрон.

Я смотрел в след Николеньке и на глазах дрожали слезы: пока есть у России такие юнкера, ничто ее не сломит, даже петербургская сволота, дураки и дороги!

— Хорошо курсантов дрючат, — одобрительно отозвался Дядя Вася.

***

Тяжелый удар большого колокола с Ивана Великого поднял над площадью голубей. Через мгновение птичьи стаи сорвались в полет и над всей Москвой — сигналом им послужил малиновый перезвон сорока сороков московских храмов. Хор из пятисот человек запел народный гимн.

Торжественная процессия вышла на Красное крыльцо как на берег людского океана — все внутреннее пространство Кремля было заполнено до отказа. Царь и царица трижды поклонились народу и направились в храм. Восемь генерал-адъютантов, включая меня, несли балдахин над императором, а над Государыней — восемь камергеров. Под несмолкающее громовое «ура!» мы двинулись по специально возведенному деревянному помосту, который охраняли дворцовые гренадеры в форме 1812 года и в медвежьих шапках.

Александр II в генеральском мундире и Владимирской ленте хранил торжественное, даже печальное выражение на лице. Екатерина же наслаждалась каждой минутой церемонии, с ее лица не сходила улыбка. Наряженная в парчовый серебряный сарафан и подбитую горностаем мантию с длинным шлейфом, она казалась олицетворением торжества, победы над обстоятельствами.

Ждать финала ей долго не пришлось: внутри Успенского собора император возложил на себя корону, которой венчался на царство в далеком 1856 году, и, дождавшись удара колокола, возложил другую на голову коленопреклоненной супруги. Свершилось! У России новая царица! Она поднялась с колен и приблизилась к иконостасу, чтобы принять Причастие.

Я ободряюще ей улыбнулся, и она мне ответила тем же — немного вымученно и бледно, но с искренней признательностью. Сейчас все завершится, и мы в прежнем порядке отправимся на Высочайшую трапезу в отремонтированную Грановитую палату.

Громыхнул пушечный салют, Екатерина Михайловна покачнулась. Лорис-Меликов поспешил ее поддержать. Император заботливо подал руку.

Что-то с царицей было не так, она словно светилась изнутри. И, кажется, щечки немного округлились. Неужели беременна?

Крушение поезда в Кукуево

Глава 7. В Англии ружжа кирпичом не чистят!

Мост через реку Кушка, 12 октября 1883 года

Роты встретили учащенным огнем и криками из-за насыпных дувалов:

— Мы вам не туркмены! – засевшие в ложементах афганцы наивно думали, что способны противостоять русскому натиску.

Они пришли из-за Аму-Дарьи, подстрекаемые, вооруженные и руководимые англичанами. Эмир Абдур-Рахман, позабыв о десятилетнем русском гостеприимстве, поддался их уговорам и попытался захватить столько мервских земель, сколько получится. Яблоком раздора стал оазис Пандшех. Прекрасно зная, что туркмены уже присягнули Ак-падишаху и что русский отряд во главе с самим цесаревичем и генералом Комаровым движется навстречу вторженцам, афганцы решили рискнуть, дошли до реки Кушка. И вот пришел час расплаты. Наскоро возведенные укрепления их не спасут, хотя в этом было что-то новенькое: афганцы и окопы – это же оксюморон, наверняка англичане надоумили, как подсказал опытный в местных делах подполковник Алиханов.

Батальонам не разрешили первыми открывать огонь, ждали повода, и афганцы его подарили.

— Убита казачья лошадь, – доложил примчавшийся из стрелковой цепи вестовой.

— Командуйте, генерал, – опальный наследник престола был сама любезность.

Комаров принялся раздавать приказы, ординарцы разлетелись стаей воробьев, донесли волю начальства до штаб-офицеров, и сразу сказалась выучка туркестанского отряда – батальоны действовали слаженно и решительно. Интенсивность их огня была столь велика, что в скором времени в тыл побежали посыльные, чтобы в полах шинелей притащить свежие боеприпасы.

— Штыками их, червяков! – слышались крики.

— Патроны давай!

От частых залпов берданок и пальбы горной полубатареи, ведущей огонь через реку по вражеским резервам, тряслась земля. И от стука копыт – афганские всадники бросились на туркменских милиционеров, смяли.

— Умрите тут все или истребите их! – ругался Алиханов, и его призывы подействовали.

Он, казалось, успевал везде – за это проворство его часто сравнивали со Скобелевым, заставляя морщиться цесаревича. Джигиты подполковника бросились в шашки, верховые афганцы дрогнули и откатились, пехота двинулась вперед. По размокшей глине, оступаясь и падая, ворвалась в ров и затем в редуты.

А афганцы… побежали. Они улепетывали через кирпичный мост, чтобы спасти свои жизни. И гибли один за другим под бешеной пальбой страшных урусов, оставив позади орудия и знамя. Вскоре 200-саженный пролет покрылся сплошным ковром из окровавленных тел. Из-под арок кто-то пытался огрызаться, их быстро перестрелял взвод, отряженный на берег реки.

Роты перешли мост, ворвались в лагерь – афганцы повсюду бежали, а их британские советники быстрее всех. Добыча невеликая, не чета геок-тепинской – медные чайники, тряпье и английское орудие с прикованным к ней пушкарем. Конница помчалась добивать отступающих, пехотинцы – стаскивать к реке сотни трупов и оружие. К удивлению цесаревича и Комарова, ружья, в отличие от пушек, оказались древними карамультуками с сошками. Зато сабли на диво хороши, офицеры расхватали на сувениры острые как бритва экзотические кхайберы.

— Полная виктория, господин генерал, да так быстро. И потери у нас более чем скромные, – удовлетворенно кивнул цесаревич.

— Если бы не ваша решительность, ваше императорское высочество, мы бы еще год проваландались, добираясь до Мерва и Пандшеха, – не остался в долгу Комаров.

Великий князь промолчал. А что говорить? Что ему кровь из носа требовался успех? Что рождение у бесстыжей царицы сына Петра поколебало положение Цесаревича? Он грезил о славе – той славе, которая на короткое время вознесла на вершину успеха ненавистного Скобелева. Ради этого он был готов даже к столкновению с англичанами. Отсюда до Герата 500 верст, вряд ли индийское правительство останется безучастным к случившемуся на этой богом забытой реке. Война? Нет, скорее пограничный конфликт, чреватый войной. И он бы мог так все устроить, чтобы прославиться как миротворец. Кто знает, вдруг отец простит и вернет в Петербург – к Дагмаре, детям? Он не решился тащить их в Азию и безмерно от этого страдал.

Наутро прибыла эстафета из далекого Ташкента, привезла письмо от жены. Минни сообщала последние новости из Франции, да такие, что заставили цесаревича похолодеть.

“Твой глупый младший брат лишился права на престол вслед за Алексеем. Вот же любитель дышать в затылок – сперва отправился за Алексеем во Францию, чтобы поддержать, а вместо этого увел у него любовницу, это воплощение безнравственности, Зинок Скобелеву-Богарне. И ладно бы просто избавил Алекса от его безумства – мы бы только перекрестились – так нет, вздумал на ней жениться! На разведенной! Указ о лишении Павла прав на престолонаследие последовал незамедлительно. Из всех Александровичей остался только ты, мой дорогой и любимый душка Саша, а я все еще Цесаревна. Пока цесаревна – ты же понимаешь, что Великий князь Петр, хоть и младенец, но угроза нашему счастью?”

Александр смял письмо в кулак, рванул воротник мундира, его крупную плотную фигуру сотрясла дрожь. Эти Скобелевы! Их уши торчат повсюду, даже из постели братьев! Ну подожди, Белый генерал! Придет время – за все ответишь сполна!

Не в силах сдержать свою ярость он бросился вон из палатки, чуть не лишившись короткой круглой шапки из овчины.

— Коня!

Казаки-конвойцы пристроились по бокам и сзади, поскакали в пустыню. Ветер бил в разгоряченное лицо, цесаревич скакал по прямой, не разбирая дороги.

Никто не заметил, как на пределе видимости часовых азиат в халате и чалме поднял уложенного в барханах темного коня и понесся стремглав параллельным курсом. Он домчался до балки, где прятался небольшой отряд. С одного взгляда на их винтовки опытный человек понял бы, что это не обычные разбойники, разжившиеся по случаю берданками или энфилдами, и даже не элитные воины бухарского эмира, тайфурчи, с их двухметровыми фузеями. Нет, у этих смуглых текинцев за спинами висели новейшие “Мартини-Генри” – оружие величайшей редкости среди воинов пустыни.

— Он поскакал на запад, вдоль реки, всего с несколькими телохранителями! Если вернется той же дорогой, у нас появится шанс.

Туркмены не стали терять времени — быстро нашли удобное место для засады, увели коней, затаились.

Когда увидели возвращающуюся группу, старший, целью которого должен был стать главный урус, передернул затвор со словами «проглатывающий гнев, прощающий людей». Палец лег на спусковой крючок, приклад вжался в плечо.

— Бог любит добронравных, – он нажал на спуск и добавил, как положено правоверному при стрельбе: – О, сущий Бог, это свет!

Всадник в странной шапочке, настоящий пахлаван, взмахнул руками и полетел с коня. Под треск выстрелов английских винтовок за ним на каменистую землю падали казаки.

— Сахиб-сардар будет доволен, – мрачно проронил главарь и приказал всем уходить, с горьким сожалением бросив свою винтовку на притащенный с собой свежий труп.

***

Ежегодная разбивка новобранцев в Михайловском манеже – одно из важнейших событий не только в гвардии, но и лично для государя. Он ее никогда не пропускал. Процедура нелегкая – требовалось отобрать именно тот тип, коий соответствовал традициям полка: в семеновцы – высоких, белокурых, желательно с голубыми глазами, в преображенцы – дюжих парней темной или рыжей масти, в Конную гвардию – красивых брюнетов, в егеря – широкоплечих и широколицых шатенов, в павловцы – невысоких курносых брюнетов. Начиналось все рано утром и длилось до вечера. Приемщикам приходилось изрядно потрудиться.

Все обширное пространство манежа, где так славно два с половиной года назад я судил гвардейскую джигитовку, было заполнено восемью сотнями взволнованных парней в самой разнообразной одежде и стриженными под машинку. Сундучки за спинами построенных в три кривых ряда “армяков”, гул голосов, все словно в тумане от испарений, крепкий запах от онучей и смазанных дегтем крестьянских сапог.

— Смир-на! Сейчас командир корпуса с вами поздоровается, – прокричал я, выйдя, как старший из генералов, вперед. – Отвечайте ему “Здравия желаем, ваше Сиятельство!”

Наступила тишина, прерываемая шепотками: “Скобелев, Скобелев”.

Вперед вышел командир корпуса, принц Ольденбургский.

— Здравствуйте, молодцы, будущие царские гвардейцы!

В ответ послышался нестройный ответ, некоторые охламоны принялись даже кланяться и титуловать принца “барином”. Ну да ничего, и месяца не пройдет, как из вас бравых солдатушек сделают. Где-где, а в гвардии это умели отлично.

Принц двинулся на правый фланг, добрался до самого богатырского молодца и, приподнявшись на цыпочки, мелом на его груди начертал “I”.

— Преображенский! – здоровенный унтер пустил новобранца волчком в группу приемщиков.

Парня крутили унтера-приемщики – такова традиция, ничего с ним не сделается, в конце недолгой ребячьей забавы он попадет в заботливые руки однополчан.

Началась борьба за красавцев. К корпусному принялись бегать офицеры с просьбой отдать им того или иного парня.

— Вот этого нам! – тыкал в грудь новобранца адъютант измайловцев.

— Бог с вами, это же вылитый семеновец, – изумился Александр Петрович.

— Брат у него в 1-й роте второй год служит.

— Забирайте, – и цифра “III” появилась на выкачанной колесом груди.

От забавных картинок разбивки меня отвлек помощник главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, генерал Гурко, он же временный губернатор столицы.

— Как дела в вашем корпусе, Михаил Дмитриевич?

Уже год, как закончилось мое диктаторство, мне сунули в зубы графский титул, чтобы я не расстраивался, и по моей просьбе доверили 4-й корпус в Виленском военном округе. Там я по согласованию с Милютиным вовсю экспериментировал, постепенно превращая три пехотные и одну кавалерийскую дивизии в нечто небывалое в русской армии. Интерес Гурко понятен, слухи ходили самые невероятные, но я держал все в глубокой тайне.

А начиналось все с нелепых предубеждений, в Белостоке.

— Михаил Дмитриевич, вы нам не доверяете? — голос молоденького корнета в гусарской форме звенел от обиды.

Командир дивизии генерал-майор Толпыго открыл было рот, чтобы отчитать юнца, но я успел его упредить:

— Отчего же, трезвым вполне доверяю. Но по себе знаю, как выпьешь, так сразу тянет похвастаться. Вот давеча в ресторации господа офицеры изволили “На Берлин!” выкрикивать…

В офицерском собрании 4-й кавалерийской дивизии произошло замешательство: кто попятился назад, подальше от моих глаз, кто закашлялся, а корнет так вообще покраснел аки девица.

— А если у вас сомнения насчет ротмистра фон-Вольского, то смею заверить, что Николай Адольфович на свою нынешнюю службу добровольно из гвардии перешел, так что прошу любить и жаловать, с завтрашнего дня он начнет отбирать у вас подписки.

— А что будет с нарушившими подписку? — седоватый подъесаул дернул себя за лихо закрученный ус.

— У Богоспасаемого Отечества нашего множество границ и окраин, не везде на них спокойно. К примеру, в Туркестане нужны хорошие офицеры… Кстати, на казачий полк будет возложена дополнительная обязанность по соблюдению секретности.

Обязанность эта состояла в изоляции корпусных учений и занятий от взглядов посторонних лиц. Не без помощи команды пластунов, присланной Дукмасовым, казаки систематически отваживали интересантов, выезжавших на колясках из Минска “посмотреть на маневры”... Нарядятся в “разбойников” и давай стращать, а то и бока намнут! А что “донилычам” кошелек-другой достался, в суматохе оброненный, так кто это видел? Губернатор очень мне выговаривал, но мало-помалу число праздно любопытствующих, а с ними и чужих соглядатаев упало до величин совсем незначительных.

Насколько же проще хранить тайны в Ижевске! Ни тебе иностранцев, ни польских помещиков, ни завлекательных паненок, на которых так падки господа офицеры! Троих ведь пришлось в Туркестан сослать, как обещал, – вздумали перед своими пассиями хвосты павлиньи распускать! Обижались, ну да ничего – там легче крест на грудь поймать.

Хотя в Ижевске своих загвоздок тоже хватало.

Добрался я туда с инспекцией в этом году, как только открылась навигация. На заводской пристани в Гольяново встречал сам Максим, загадочно ухмыляясь в усы. Причина стала ясна, как только мы доехали до завода — ворота вспыхнули электрическими свечами!

— Две недели как запустили динамо-машину, сейчас подключаем к распределительному валу на станки, — похвастался Хайрем. — По моим расчетам, производительность должна увеличиться минимум в два раза.

Радовало это не всех — после обеда ко мне напросилась делегация рабочих во главе с тремя мастерами в долгополых кафтанах зеленого сукна, украшенных золотым позументом. После долгих церемоний, поклонов и представлений наконец перешли к делу: заводские очень опасались увеличения производительности!

Ларчик открывался просто — если делать быстрее и больше, то либо снизят расценки, либо уволят лишних. Пришлось долго объяснять, что завод требуется расширять, набирать еще людей и все равно будет мало!

— Так ить новых людей к работам подпускать нельзя, вась-сиясь, учить надо долгонько! В пять лет самое малое, пока струмент разберет какой куда, пока один переход освоит, пока другой…

Пять лет! Да мне через пару годочков хотя бы несколько десятки образцов — для испытания и научения расчетов, а эти только раскачаются!

— Пять лет, господа мастеровые, это слишком много, нет у нас столько времени. Год, край — два, и должен рабочий получиться! Учить, как вы привыкли, с подмастерьев, уже нельзя, нужна заводская школа.

— И конвейер. Это когда один человек — одна операция.

— Так что думайте, как ее лучше устроить и кто в ней сможет учить.

Услышав, что еще и обучение на них повесят, делегацию прорвало:

— Ваше Высокопревосходительство, Михаил Дмитриевич! И так нас американ этот гоняет с утра до вечера, уж больно на работу лют!

— Стыдно, господа! Где это видано, чтобы немец русского человека в работе обгонял?

Максим только посмеивался и говорил, что у них в Массачусетсе работают только так, иначе сосед сделает быстрее, лучше и продаст дешевле, а ты останешься при пиковом интересе. Ну мы вдвоем его и загрузили: я днем по работе завода в целом и планах на будущее, а Дядя Вася в свою смену — чертежами картечницы. Должен признать, что чертежи эти произвели на Максима куда большее впечатление, чем все мои разглагольствования. Сколько раз он хватал Дяди Васины схемки и замирал с ними в руках, а потом бросался черкать собственные рисунки!..

— Что-то государь задерживается.

— А? — вынырнул я из воспоминаний. — Что?

— Что-то, говорю, государь задерживается, — повторил генерал Гурко, мой вечный конкурент по части щекобардов.

И правда, императора не было, гвардейцы волновались, я тоже. Что могло случится? Разбивка клонилась к закату, все больше бесхозных сундучков новобранцев, забранных в полки, открывалось нашим глазам (они возьмут их позже), усталый принц Ольденбургский растерянно на меня оглядывался, не понимая, что сия задержка означает.

За час до конца процедуры в манеж забежали царские телохранители, я сразу узнал людей Федорова. Вслед за ними непривычно торопливым шагом явился государь.

На нем не было лица, сердце кольнула игла тревоги. Неужели что-то с Петром Александровичем?

Император, бледный как смерть, постаревший на десятки лет, двигался прямо ко мне, игнорируя приветствия господ офицеров. Такого не бывало никогда! Я качнулся вперед, чтобы выполнить ритуал привет, он осек меня резким жестом. Не поздоровавшись, не дав поцеловать в плечо, протянул мне телеграфный бланк. Только сейчас я увидел на его глазах слезы и понял, что дело плохо.

“Е.И.В. Цесаревич погиб при столкновении с афганцами у реки Кушка, попав в засаду. Подозреваем англичан, они командовали афганцами. На месте преступления обнаружены английские винтовки, среди убитых в бою найден известный шпион Эдмунд О`Донован, выкупленный из туркменского плена два года назад британским консулом в Мешхеде. Прошу указаний для дальнейших действий. Генерал Комаров”.

— Миша, – прохрипел государь. – Я не хочу войны, мы к ней не готовы. Но и нельзя оставить безнаказанным подлое убийство моего сына. Не просто сына – престолонаследника!

Он покачнулся, я поспешил подхватить его под локоть.

— Врача!

— Миша, скажи, что мы заберем Герат и заставим англичанку наложить в подштанники! – тут же предложил Дядя Вася.

Я повторил слово в слово.

Царь слабо улыбнулся – скорее скривился, настолько ему было плохо.

— Ты сделаешь это для меня?

— Приступаю немедленно!

— Полный карт-бланш!

***

Герат – это ворота в Индию. Яблоко раздора между Афганистаном и Персией. За прошедшие полстолетия шах дважды пытался вернуть город – безрезультатно. Но Герат и афганским правителям тоже как кость в горле — практически независимый, вообразивший себя ханством. Он переходил из рук в руки, англичане даже воевали из-за него с шахом четверть века назад. Последняя попытка отложиться от Кабула случилась во время второй англо-афганской войны. “Бульдоги” нахватали столько плюх, что предоставили решать вопрос с непокорным городом эмиру Абдур-Рахману. Он справился, и теперь заслуживал серьезной порки за вторжение в наши владения. А вместе с ним англичане, стоявшие за его спиной.

Но вопрос слишком важен, чтобы решать в одиночку, собрали Особое совещание* из представителей заинтересованных министерств. Председательствовал Великий князь, глава Госсовета Михаил Николаевич, участвовали военный министр Милютин, временный управляющий морским министерством Пещеров, министр внутренних дел Лорис-Меликов, министр иностранных дел Гирс, а также я и начальник Генерального штаба.

______________________

* Особое совещание – временный орган в РИ, после утверждения царем его протокола с резолютивной частью решение считалось принятым

Снулая рыба Гирс возбудился до бешенства:

— Форин офис засыпал меня возмущенными телеграммами!

— Потренируйтесь в аганактезисе!* – рассердился Милютин. – Мы обсуждаем не пограничный конфликт, а реакцию на убийство престолонаследника!

________________________

* Аганактезис – риторическое восклицание-возмущение

— Лондон категорически отрицает свою причастность к смерти Его императорского высочества. У нас нет доказательств!

— Ну так черт вас возьми, отвечайте так, будто они уже не требуются! – не выдержал я. – Ткните им в нос О`Донованом.

Великий князь Михаил Николаевич укоризненно оглядел собрание, все устыдились своей горячности и перешли к деловому обсуждению.

— Полагаю, нам следует ожидать попыток нападения на кавказские порты и Одессу, на Балтику “лаймиз” вряд ли полезут, – подсказал Плещеев. – В Черном море мы еще слишком слабы в военном отношении.

— Англичане не решатся на сухопутные действия без союзников. Австрии сейчас не до нас, французы злы на соседей за Египет, остается Турция, – задумчиво перечислил Милютин и практически отдал Гирсу приказ: – Нужно коллективное давление на Константинополь о недопустимости открытия проливов. И шум в мировой прессе по поводу смерти цесаревича.

— Я попытаюсь, – вяло отреагировал Гирс. – Что Азия?

От категоричности моего ответа министра перекосило:

— В Азии я собираюсь доказать, что Британия не относится к числу первостепенных военных держав.

— Если отдать приказ генералу Комарову наступать на Герат, нас обвинят в разжигании войны, – возмутился Гирс.

— Значит, мы просто поможем персидскому шаху вернуть его владения.

Все задумались.

— В этом что-то есть, если бы не одно обстоятельство – рассудительно заметил Михаил Николаевич и, как знаток иранского вопроса, попытался остудить мой пыл: – У Тегерана, вопреки всем стараниям шаха Насрэддина, отсутствует боеспособная армия.

— А персидская казачья бригада? Вроде бы, ее готовят наши офицеры.

— Бригада, шестьсот шашек, состоит всего из двух полков, и переживает не лучшие времена. Ее создатель полковник Домонтович по настоянию посланника Зиновьева отозван и заменен на человека, мало знакомого с персидскими условиями. Мы можем отдать приказ Комарову занять Герат, это ему по силам. Но втянуть в эту авантюру Персию?

— Я готов отправиться в Тегеран и убедить шаха выступить в наших интересах.

— Может, передумаете? – простонал Гирс.

На него зашикали. В итоге, Особое совещание постановило: провести дополнительные мероприятия по обороне Черного моря – военные и дипломатические, генералу Комарову поручить готовить отряд к действиям в направлении Герата, генералу от инфантерии графу Скобелеву – отправиться с миссией в Тегеран, чтобы превратить Персию в союзника на будущей войне. Возражения Гирса были зафиксированы как особое мнение министерства иностранных дел. Обычная практика – в этом не усматривалось ничего криминального.

Возражения возражениями, но после царской резолюции “Быть по сему” нашим дипломатам крыть стало нечем. Напротив замечания Гирса о возможной войне с Британией Его Величество начертал: “А хоть бы и так!” Скрепя сердце азиатский Департамент МИДа принялся готовить меня к поездке в Тегеран, долго и нудно мучил протокольными вопросами и списком подарков, которые следовало преподнести шаху и его приближенным. Завалил политическими инструкциями и просьбами следовать советам посланника Зиновьева.

Надоели!

Куда полезнее оказалось знакомство с полковником Домонтовичем, оббивавшим пороги в Петербурге. На него меня вывел Михаил Николаевич, протежировавший этому выдающемуся офицеру. Немного пообщавшись с Алексеем Ивановичем, я не мог не оценить его талантов. Он совершил настоящий подвиг, создав в кратчайший срок боеспособную бригаду из отбросов и зазнаек. Один полк скомплектовал из мухаджиров – потомков беглецов с Кавказа, задиравших высоко нос и желавших лишь проедать пенсию от шаха, другой – чуть ли не из водоносов. Казачьего в бригаде была одна лишь черкеска.

При упоминании столь необычной для Персии формы в голове словно звякнул колокольчик. А Дядя Вася довольно заворчал, не иначе, нащупал решение.

— Не думаю, Ваше сиятельство, что на персидских казаков можно положиться, как на серьезную силу. Я научил их держать строй и соблюдать гигиену – одного этого хватило, чтобы привести шаха в полный восторг. Он настоятельно просит, чтобы меня вернули в Тегеран, но, к величайшему сожалению, моя жена поссорилась с женой нашего посланника Зиновьева, и похоже, дорога обратно мне закрыта.

Полковник многое поведал о том, что меня ждет в Тегеране, о корыстолюбии высших государственных лиц, их некомпетентности и тайных пружинах их лживых сердец. Меня ждало погружение в глубокую старину – в внутриполитическом смысле Персия будто застыла в допетровском веке, а шах Насрэддин хотел повторить подвиг нашего великого реформатора, но преуспел не особо.

— С мной поедете? – мне Домонтович глянулся, на него уже появились серьезные виды, но хотелось убедиться в правильности первого впечатления.

— С таким-то эскортом? Хотел бы я посмотреть, что из этого выйдет!

Полковник имел в виду мой текинский конвой из двадцати джигитов. В прошлом году в Петербург прибыла делегация туркменским старейшин. Вместе с ними приехала группа асхабадских сардаров, присягнувших лично мне на руинах Геок-тепе. Они жаждали продолжить службу в качестве нукеров Ак-паши, и я посчитал, что такая поддержка мне не помешает. И не прогадал. Текинцы предотвратили два покушения на меня – одно в Петербурге, другое в Минске, революционеры никак не могли мне простить процесса над народовольцами, которых мы показали всему миру как исчадье ада.

— Вы намекаете, господин полковник, на тот страх, который питают персы к туркменам?

— Именно так, ваше сиятельство!

— Тем интереснее выйдет наш вояж. Я, пожалуй, увеличу свой конвой раз этак в пять. Если верить генералу Ермолову, ездившему в Тегеран в качестве посла, на персов нужно воздействовать исключительно зверскою рожей и громким рыком, но мы пойдем другим путем.

Атака моста через Кушку

Глава 8. Сипахсилар для персидского шаха

Баку. Погрузка на пароход до Энзели. Сильное душевное волнение, ибо я впервые стал главой военно-дипломатической миссии, представляющей особу государя императора и способной изменить историю, если выгорит с моим планом. Погода под стать моим чувствам — баркасы взлетали чуть ли не до борта, на них с помощью подъемных машин грузили лошадей, наши вещи и даже коляску. Крайне утомительное мероприятие, скрашенное громким «ура!» и звуками народного гимна, которым меня проводила воинская команда с другого парохода. Приятно, черт побери! Совсем не так я отправился громить австрияков в Боснии. Ну и противник у меня посерьезнее — владычица морей, мать ее ети!

В Энзели нас разместили в пустующем шахском дворце посреди огромного фруктового сада.

Тут я и встретился с нашим посланником Зиновьевым, и смог оценить неоднозначность этой фигуры. Безусловно, он работяга и знаток Азии, но в каждой черточке его невысокой сухощавой фигуры, в каждой морщинке лица с впалыми щеками проглядывали злопамятность и стремление властвовать. Мне открылось, что не бабская склока между женами посланника и несчастного Домонтовича послужила виной их охлаждения, последующих интриг и смещения полковника. Все куда хуже: этот шпак считал себя умнее всех. Ох и наплачусь я с ним. Правда, он еще мой конвой не видел — как и сиятельный шахских двор или как он там называется.

А посмотреть была на что! Домонтович мне все по полочкам разложил: чины-титулы не в счет, главное произвести внешнее впечатление, а Дядя Вася по-своему припечатал: «понты дороже денег!» Да, слово «понты» потребовало разъяснений, но когда я понял…

Меня сопровождал конвой, расфуфыренный так, что слепило глаза — выбил из казны два десятка туркменских шашек в золотых ножнах*, этого добра еще из Хивинского похода привезли сотни охапок, а дорогой сбруи в Геок-тепе взяли без счета. Под седлами драгоценные чепраки, а лошади, лошади… Аргамаки бесценные! Тут и слепой прозреет, завидев мою процессию. А шахский двор слюной подавится и задрожит от страха — по обычаю требовалось гостю поднести пишкеш, то бишь подарок, равный по стоимости, коий тебе гость поднес. И от меня, такого блистательного и богатого Ак-паши, будут ждать нечто невероятное, а значит, придется из кожи вон вывернутся и тряхнуть мошной, и в долги влезть или лучше на глаза не попадаться, чтобы не ввел в разорение гость дорогой. Вдруг слона подарит этот сотрясатель вселенной, сардар Ак-падишаха, чьим именем называют детей в Хорасане, на Кавказе, Босфоре и в далекой Боснии?!

_____________________

* Туркменские шашки в золотых ножнах — отличительный знак туркмен-йомутов в Хиве до ее завоевания русскими

А шах… зауважает, или я ничего не понимаю в азиатских делах.

По дороге в Тегеран Зиновьев мне пытался дуть в уши о сложности момента, о том, что в Лондоне вовсю бряцают оружием и собирают деньги на войну с Россией, разжигают уголь в топках броненосцев…

— Иван Алексеевич, голубчик, поясните мне, дураку, разве может военный корабль дострелить до Тегерана? Или до Герата? Или до Пенджаба? Про Кушку вообще молчу — столь дальнобойных снарядов, к счастью, еще не придумал человеческий гений.

Посланник заткнулся и внимательно на меня посмотрел. Умный, этого у него не отнять, сразу сообразил, что всю его тщательно сплетенную паутину, все плоды многолетней работы в ближайшее время отправят псу под хвост. Пенджаб — это уже Индия. Неужели, думал он, с этого Скобелева станется вторгнуться в жемчужину британской империи?

— Пришел поручик Ржевский и все испортил! Жги, Мишка, дальше, — веселился Дядя Вася.

По-моему, он был в восторге от происходящего. То ли молодость вспомнил, то ли еще какие ассоциации пришли на ум — Герат его явно возбуждал. Если бы я не знал, сколько ему лет, не в жизни не поверил бы, что он мог предложить такую авантюру. А я? Что я? Иной раз можно и не из-под лампы, или я не Скобелев!

Тегеран встретил нас земляной насыпью со рвом вокруг города и раскрытыми только днем воротами. Если жители столицы не успевали добраться дотемна домой, они, рискуя сломать себе шею, лезли через грязный вал. Внутри пряталась обычная для Востока картина — хаотичное нагромождение домов, множество базаров, женщины в белых чадрах, дервиши в остроконечных шапках и более-менее приличный европейский квартал с мощеными улицами и особняками в глубине садов. Над одним вилась стая грачей.

— Англичане, — пояснил Зиновьев. — Нам дальше, в старый город.

Русское посольство — вернее сказать, миссия, ибо посольства мы держали только в великих державах — пряталось за высоченными стенами. Свободного места в главном здании предостаточно, и мне без труда выделили комнаты с окнами на внутренний сад с оранжереей. Отдохнул с дороги, славно отобедал у посланника, выспался, а наутро отправился представляться шаху в сопровождении посольского драгомана Григоровича, араба по происхождению.

Насрэддин-шах считал себя личностью, тяготеющей к дарам цивилизации, оттого не потребовал явиться на прием в красных носках, разрешил в сапогах. Правда, этих самых даров он вкусил немного, а побывав в Петербурге и Москве, оставил после себя славу героя анекдотов — например, на одном из балов он на французском жаргоне выдал одной из дам: «Зачем здесь старая, безобразная, декольтированная?» Вид он имел, на мой взгляд, слегка придурковатый, а в понимании величия резко контрастировал с государем императором — царственная скромность не для шаха, алмазный сарпеч и обилие золота на мундире мне показались верхом безвкусицы, тем более что сам мундир на нем сидел как седло на корове.

На этом минусы закончились, началось приятное. Меня приняли как самого дорогого гостя, тут же вручили огромный персидский орден и сотню раз поблагодарили за избавление Хорасана от бича божьего по имени текинцы. Мой конвой шах обозвал «львом на цепи», вполне подобающий великому сардару Белого царя.

— Ваш визит — услада для моего сердца, — заявил Насрэддин. — Был бы счастлив и горд иметь у себя такого, как вы, сипахсалара.

Насколько я знал, сипахсаларом называли и главнокомандующего, и военного министра, недавно отправленного в ссылку с полной конфискацией, а «усладой сердца» шаха являлись, если верить слухам, кошмарные усатые бабищи, обитающие в его гареме, но о вкусах и нравах в чужой стране не спорят.

— Нам бы, ваше величество, пошептаться тет-а-тет.

Все-таки европейские турне шаха для потомка великого Кира не прошли бесследно, и он счел допустимым пригласить меня во внутренние покои. Нам подали холодный щербет и горячий чай. В комнату, застеленную коврами, скользнула одна из шахских жен — в короткой юбке, открывающей ноги-бутылки, с широченным задом, почти сросшимися на переносице бровями и усиками под носом.

— Любимая жена, Анис-аль-Даула, — представил девушку шах. — Она нам поиграет.

И действительно, супруга уселась за клавесин и принялась его терзать.

— Граф, не желаете перейти ко мне на службу? Сделал бы вас вторым человеком в государстве.

— Не могу изменить присяги, данной Его величеству.

— Ну, попытаться стоило. Что привело вас ко мне? Полагаю, нас ждет веселое время, мой венценосный брат в Петербурге не сможет оставить без последствий ужасный инцидент в Пандшехе?

Шах сцапал кусок сахару, зажал между зубами и принялся прихлебывать сквозь него чай на персидский манер, хитро на меня посматривая. Я наклонился над столом, поставил на него стакан с щербетом и тихо сказал:

— Персидский флаг над цитаделью Герата! Без капли крови ваших сарбазов. Мы, русские, придем, захватим город и отдадим его вам.

Шах выронил сахар изо рта себе на колени.

— Безвозмездно?

— Ну… — протянул я. — Десять лет назад вы подписали пройдохе Рейтеру концессию*. Мы ее потребовали аннулировать. Почему бы не вознаградить Россию такой же, но в обмен на столь желанный вами город?

____________________

* Концессия Рейтера 1872 г. давала телеграфному магнату права практически на все — от железнодорожного строительства до недр Ирана

Шах приуныл:

— Англичане начнут кричать о нарушении принципа равенства прав для иностранцев. И непременно взбесятся из-за Герата. Зачем мне влезать с ними в новую войну — последняя не принесла мне ничего хорошего? Да, у индийского правительства недостаточно войск, чтобы рискнуть разгромить такую большую страну, как Персия. Максимум — южное побережье. Но и это окажется болезненным.

— Англичане подожмут хвост, как только я двинусь с войсками из Герата на Кандагар, и прибегут договариваться.

Насрэддин оглянулся на жену и что-то ей ласково сказал. Женщина встала и молча вышла из комнаты, кокетливо стрельнув на меня буркалами. Меня внутренне передернуло, но сдержался.

— Вы так спокойно говорите о захвате Герата, а там, между прочим, расквартированы войска генерала Лемсдена числом не менее полутора тысяч, не говоря уже об отрядах афганцев.

Ого, оказалось, что персы неплохо осведомлены о происходящем на востоке. Не такие уж они недотепы, как представлялось.

— В самом городе или в провинции? — уточнил я.

— В городе до батальона…

— Справимся! У меня есть план.

Когда шах выслушал подробности, то сперва онемел, а потом пришел в восторг. Услышанное не укладывалось в его голове, он не мог вообразить, что так можно воевать.

— Если у вас всё получится, граф, если флаг Персии провисит над цитаделью хотя бы месяц, не знаю даже, чем вас отблагодарить? Народ будет носить меня на руках!

— Проси рыбную концессию на Каспии, — подсказал Дядя Вася. — На черной икре озолотимся.

***

Насрэддин оказался тем еще шутником. Зиновьев мне открыл глаза: та, кого шах представил своей женой, была… мужчиной-актером из его театра. Он любил так развлекаться — достаточно безобидно, стоит признать. Прислал мне драгоценную саблю с извинениями за розыгрыш. Что ж, будет мне наука. Хорошо хоть все сказанное насчет Герата Каджар-шах воспринял всерьез. Просил меня задержаться, посмотреть смотр его телохранителей-гулемов, но Домонтович меня предупредил, что ничего хорошо я не увижу, а причины поспешать никуда не делись. Как только мы подписали все нужные документы — изрядно потрепало мне нервы вялое персидское правительство, пришлось бессчетно подарки раздавать, — я демонстративно открыто выехал в Энзели и, не торопясь, от одной почтовой станции к другой, отправился на север. Соглядатаи английского посланника могли убедиться, что мои дорожки никак не пересекаются с вышедшей двумя днями ранее персидской казачьей бригадой — по официальной версии она отправлялась на северо-восток навести порядок в Хорасане. Ее снова возглавлял Домонтович. Его назначение — моя прощальная оплеуха Зиновьеву, измучившему придирками при составлении русско-персидского договора о военной взаимопомощи. Впрочем, полковник в Персии долго не задержится, его таланты военного администратора и кавалериста мне очень пригодятся в одном щекотливом дельце.

В Энзели осмотрел рыбные промыслы, остался доволен. Найти бы партнера из купцов, и можно поставить на широкую ногу поставки икры в Европу, обходя грабительские пошлины русской казны. Но пока рано делить шкуру неубитого медведя, меня ждал Герат, и по этой причине я взошел на борт прибывшего за мной корабля, отплыл на север, а как только персидский берег скрылся из глаз, капитан взял курс… на восток. Мне предстояла высадка отнюдь не в Баку, а в одной укромной заводи в устье реки Горган. Тайная высадка, подальше от глаз шпионов. На берег сойдет не Скобелев, а восточный паломник, ходжа из Мекки — пришлось вспомнить навыки маскировки, примененной на пути в Боснию. Затеряюсь среди текинцев, убравших подальше все сверкающее и вернувших себе прежний, пугающий персов облик.

Меня ждали.

— Ну что, Петя, проверим в деле, чему ты своих орлов научил? — спросил я войскового старшину Дукмасова.

— Проверим, — кивнул он, непривычно серьезный, без прежнего бесшабашного задора в глазах.

В укромном лагере, куда он меня привез, располагался тишком переброшенный из России полк спецвася, усиленный слушателями особой офицерской школы. Вместе с моими текинцами немного больше, чем численность персидской казачьей бригады, которой мы притворимся. Спецвасей, набранных преимущественно из казаков, черкеску носить учить не нужно, а это главный момент в нашей конспирации — никому и в голову не придет заподозрить русских в конных эскадронах под флагом Персидской казачьей бригады. Домонтович обещал загнать своих подопечных в такой глухой край, что вряд ли обнаружится подмена. А когда случится, будет поздно.

— Полк! Слушай мой приказ! Выступаем немедленно — в Хорасан, а далее в Герат!

***

«Ваш благородь, и Гератом, и лагерем лихой ночной атакой мог бы завладеть обычный линейный кавказский полк казаков с конной артиллерией». Эти слова неизвестного унтера, сказанные нашему военному советнику в Персии господину Бларамбергу, я вычитал в его записках сорокалетней давности, когда готовился к своей авантюре. И не только запомнил, но и принял как руководство к действию. Герат в фортификационном отношении — орешек серьезный, хоть и малость треснувший после всех перипетий, выпавших на его долю за последние годы. Город окружал квадрат кирпичных стен в четыре сажени высотой, а в центре, на искусственном основании, как Арк в Бухаре, высилась неприступная цитадель. Считалось, что захватить ее можно лишь голодом или предательством. Но у меня иное мнение.

Три дня назад мы пересекли афгано-персидскую границу у селения Кусан. В местах безлюдных после туркменских набегов мы ускорялись, где дейхан в полях хватало — сторожились и двигались ночью, благо последние тридцать верст перед Гератом — плоская равнина, дорога легкая.

С другой стороны, это и минус — подойти незамеченными к городу практически невозможно. Единственный шанс — воспользоваться изрядно пострадавшим от времени здоровенным мавзолеем то ли ханов, то ли шахов. Настоящий лес минаретов, а исполинские купола из желтых и синих изразцовых кирпичей, сияли на солнце ярче золота. Отправленная вперед разведка преподнесла неожиданный сюрприз — двух английских майоров, Гольдинга и Пикока. Эта парочка славных джентльменов собиралась взорвать мусульманскую святыню*, пережившую столько опустошительных войн. Зачем? Чтобы неприятель не смог им воспользоваться при осаде Герата. Прагматизм «вареных раков» убил наповал: припереться в чужую страну, рушить ее памятники древности, и все для того, чтобы не пустить русских к границам Индии. Сами себе придумали страшилку, и теперь верили в нее безоговорочно, положив в Афганистане кучу солдат и потратив уйму фунтов.

____________________

* Мусалля (Мазула) — крупнейший культовый комплекс XV в. с двадцатью одним минаретом, взорван англичанами в 1885 г. при подготовке Герата к обороне во время инцидента на Кушке

Удачно мы наскочили на эту Мазулу. Благодарный за спасение храм поделился с нами возможностями отличного укрытия — полк в нем спрятался как у Христа, то бишь у Аллаха, за пазухой. Перепуганные майоры заливались как кабульские соловьи, выдав Дукмасову множество подробностей. В частности, выяснилась одна интересная деталь, серьезно повлиявшая на диспозицию. Англичане сами тут оказались на птичьих правах: генерал Лемсден обманом и подкупом протащил в Афганистан втрое больше согласованного с Кабулом числа солдат. Лондон и Дели пытались выставить перед всем миром Абдур-Рахмана своим вассалом, но эмир отказался пустить красномундирников в страну. Тем не менее, до Герата британский отряд добрался и большей своей частью выступил к русской границе. В городе остался инженерный батальон для подготовки стен к обороне. Он квартировал на территории большого крытого рынка или караван-сарая, а афганский губернатор сидел в цитадели и в ус не дул. Думаю, мы с ним, когда откроется наше инкогнито, договоримся, и необходимость штурма цитадели отпадет. По признанию Пикока, гератцы спали и видели приход урусов, вконец измученные гражданской войной в Афганистане. Я не я буду, если не смогу обернуть в свою пользу спасение мусульманской святыни.

***

Чернявый казачина, неотличимый по масти от своего напарника-чеченца, чертил на песке схему входов Герата дротиком — кто-то толковый из спецвасей предложил использовать это старинное оружие донцов, и оно прижилось:

— Ворота, как их, Муса?

Муса покосился на рисунок:

— Баб-эль-Куш.

— Вот, Бабаль-куш уже укреплены, по бокам бастионы и люнет перед ними. Другие, Мелик и Кутуб, совсем рядом с малой крепостью. Кадахарские ворота давно не подновляли, от них самый короткий путь до караван-сараев.

Герат чертовски напоминал римский каструм — квадрат, разделенный на четыре части прямыми улицами от середины стен.

— В полуверсте от Кадахарских ворот течет речка Карабар.

— Арыки есть?

— С полуночной стороны, у малой крепости.

— Здэс каризы, — каркнул Муса.

— Каналы подземные, можно пролезть, — доложил второй пластун. — Бают, прямо в крепость ведут.

— Можно под землей, а можно в английской форме, — возбудился Дядя Вася. — И не надо, как под Баня-Лукой, интеллигента из себя строить.

Нет, не буду. Сказав «А», говори «Б», сама суть спецвася — это отрицание законов войны. Окончательный план вырабатывали втроем: я, Дукмасов и Дядя Вася.

Солнце склонялось, последние путники и торговцы спешили попасть в город до закрытия ворот, чтобы не пришлось ночевать на равнине. Несколько груженых арб скрипели несмазанными колесами, за последнюю держался согбенный хаджи в зеленой чалме, его почтительно поддерживал стройный горбоносый красавец в запыленных одеждах.

— Что в повозках? — грубо окликнул сарбаз.

— Инглис, инглис, — залопотали погонщики, показывая в сторону от города.

Там, в тучах пыли, трусили три всадника в красных мундирах в сопровождении поспешавшего за ними взвода солдат. Сарбаз с сожалением махнул рукой, пропуская обоз, но вышедший из караулки за стенами краснорожий сержант в землистого цвета кителе поверх мундира все равно остановил повозки и указал на них двум рядовым.

Они скинули винтовки и нацелились проверить штыками в груз, но к ним подошел хаджи, неразборчиво мыча.

— Он немой, — пояснил горбоносый.

— What?

— Ахмог, самсук! — на всех языках и жестами объяснял горбоносый.

До сержанта дошло как раз в тот момент, когда всадники нагнали обоз, он было кинул руку к шлему, приветствуя майора, но, увидев совсем незнакомое свирепое лицо, открыл рот, чтобы заорать.

Всадники упали с коней прямо на англичан.

Секунда — и слетели покрывала с повозок.

Рядовой шарахнулся об стену, его напарник у арбы схватился за пробивший горло стальной дротик.

Два десятка человек ловко скользнули в караулку.

Сержант, держась за грудь, лежал в крови и слабо дергал ногой.

Из караулки донесся вскрик, лязг железа, и все стихло.

Рядовой наконец сполз по стене на землю и шлепнулся лицом в пыль.

— Кажись, все. Давай, ребяты, басурман в ножи.

Уже взявшиеся за створки ворот сарбазы не ожидали нападения изнутри и полегли еще быстрее, чем английский караул. Муса подал сигнал фонарем, начертив в воздухе условный крест.

Со стороны Мазулы накатывался дробный топот конницы.

По узким улочкам между глухих стен из саманного кирпича неслось невиданное в Герате войско, пугая запоздавших прохожих до обморока. Все в черном как иблисы, с замотанными до глаз лицами и, что еще страшнее, бесшумные!

— Шайтан! — только и выговорил хазареец в тюбетейке, которого поднятым вихрем прижало к дувалу.

И в самом деле, воины всегда издают шум — то сабля звякнет, то кожа перевязи скрипнет, то подошва гвоздиком высечет искру из камня, а эти вообще не издавали звуков! Казалось, они даже не дышали!

Но следом топал совсем обычный светловолосый инглис, только с веревкой на шее и раздетый до исподнего, вот он сопел, пыхтел и хрипел за троих, если не за четверых. Майор Пикок любезно вызвался провести спецвасей в караван-сарай — после того, как в мавзолее вырезали подрывную команду. А после взятия ворот и караулки желание побыстрее довести этих ужасных cossaks до места только укрепилось, и ему не мешала даже унизительная для джентльмена удавка, которую левой рукой крепко держал бегущий рядом.

Мешал только жуткий вид кинжала, кривого и зазубренного, который конвоир сжимал в правой руке. Странный переводчик с заплетенной косичками бородой и в зеленой чалме на безупречном английском предупредил майора:

— Если вы попытаетесь сбежать или поднять тревогу, он пропорет вам живот и бросит в первом попавшемся темном углу.

Страхолюдный казак, заросший бородищей до самых бровей, довольно оскалился и уставился горящими глазами на майора. Вот не знай я Пантелея уже сколько лет, сам бы обделался.

Пикок с трудом сглотнул. Как человек военный, он отлично знал, что такие раны не лечат, проще сразу застрелиться, но «темный угол» означал, что ему придется умирать долго и мучительно, не имея возможности даже позвать на помощь.

За инглисом такие же тени в черном прокатили повозку, дробно рокотавшую по гератской улице, и хазареец облегченно выдохнул: нет, не шайтаны…

— Домой иди, быстро! — дернул его за ворот халата черный. — Сиди там, пока гяуров дорежут!

По одной прямой и двум кривым улицам три группы домчались до старинного караван-сарая, где квартировали англичане. К запертым воротам, возле которых валялся перебитый караул, прислонили груженую арбу, поставив ее на попа так, чтобы уложенные в нее шашки динамита плотно прилегали к створкам.

— Бойся! — рыкнул черный и, убедившись, что остальные спрятались за углами и стенами, чиркнул коробком по шведской спичке.

Пока шипел запал, черный метнулся за угол, открыл рот и зажал ладонями уши.

Плеснуло жарким оранжевым пламенем, адский грохот потряс спящий город. Куски дерева свистели мимо, кирпичная пыль заволокла улицу. Заголосили невидимые за дувалами женщины, заревела скотина, подняли крик ночевавшие у базаров ишаки и верблюды.

В караван-сарае вопили на английском.

Упали двое нападавших — угловая башня огрызнулась огнем с верхней смотровой площадки. Туда метнули динамитные шашки.

— Бойся!

Еще две шашки улетели в дымящийся проем.

Взрыв, крики, горячий запах крови, с неба прилетела искореженная винтовка, загремела по брусчатке.

— Вперед!

Черные, скользя вдоль стен и сжимая револьверы, двумя расходящимися потоками влились внутрь. Захлопали выстрелы.

— Бойся!

Из окошка рванулся огненный протуберанец, взрыв вышиб запертую изнутри дверь.

Бах! Бах!

— Осмотреться, перезарядиться! Вперед!

Десяток англичан со знакомыми еще с турецкой кампании винтовками Генри попытался выстроить плутонг, но на короткой дистанции револьвер быстрей.

— Бойся!

Две шашки в проход, взрыв, огонь, крики, пороховая гарь и густой мыльный запах динамита.

Когда Дукмасов только-только начинал готовить полк, Дядя Вася показал ему множество приемов и ухваток, в том числе наставлял бросать в помещение динамитные шашки по две штуки разом. А на вопрос «Почему?» ответил, что одну могут успеть выкинуть или выпнуть ногой, а вот две уже вряд ли…

Весь широкий двор с айваном* превратился в поле боя: черные тени, прячась в тени настоящей и в клубах дыма, выныривали рядом с «вареными раками», делали один-два выстрела и снова пропадали. Тела в красных мундирах и белые шлемы валялись в галереях караван-сарая, английские офицеры пытались выстроить оборону — привычно, шеренгами с залповым огнем, да где там! Даже зулусы в ближнем бою при Изандлаване справились, а уж обученные по методам Дяди Васи орлы Дукмасова устроили форменное избиение!

_____________

* Айван — сводчатый зал, имеющий три стены и одну открытую, терраса с плоской крышей или галерея на столбиках по периметру внутреннего двора.

Грохнул очередной взрыв, разнес древнюю арку, подпиравшую крышу, и все камни, бревна, доски рухнули на головы засевших в темном помещении.

Последнюю попытку отбиться англичане предприняли во внутренних переходах и каморках, но длинная винтовка со штыком в тесноте и узостях проигрывала револьверу вчистую. А когда требовалось дать залп, к нашим услугам имелись десятки трофейных «мартини-генри» и собственные «винчестеры».

Там, где нельзя было подорвать забаррикадированную дверь, пластуны забирались на крышу и закидывали динамит в продухи вентиляции.

Весь караван-сарай, практически форт с высокими стенами и башенками по углам, внутренними галереями и складами, с двориками и площадками, фонтанчиками и резервуарами зачищали до самого рассвета, уж больно замысловатое здание.

Потный и грязный как черт Петенька Дукмасов, сверкая белками глаз и зубами доложил:

— Караван-сарай взят.

— Потери?

— Четверо убитых, пятнадцать раненых, один тяжело, не жилец.

— А что у англичан?

Дукмасов пожал плечами — не считали.

Пленных набралось с полсотни, по большей части раненых и оглушенных взрывами. Их вывели в главный двор и приставили убирать трупы.

Всклокоченный майор Пикок обвел побоище безумными глазами и вдруг начал истерически хохотать, а когда к нему подошел Пантелей, вжался в угол и завыл.

— Тронулся, болезный, — изобразил сострадание казачина, и от этого вида майора затрясло еще больше.

Муссаля в Герате после взрыва англичанами

Глава 9. Суть войны — насилие, самоограничение в войне — идиотизм

Глядя на дымящиеся после взрывов руины караван-сарая, я не мог не вспомнить шутку Дяди Васи — «спички детям не игрушка».

Он обронил ее в Казани, после нашей проверки порохового завода, который возводился под наблюдением Менделеева. Там тоже нашлась работа коллегам фон-Вольского и команде Дукмасова, только не по секретной, а по дисциплинарной части. Цеха и хранилища завода строили на большом удалении друг от друга, с обваловкой на случай взрыва, а в охрану складов отбирали только некурящих. Но тоже не без трудностей…

Шестеро теней в черном, с замотанными до самых глаз лицами крались к ограде будущего завода. Ее возвели в первую очередь — с караульными вышками, двойными воротами и проволочным забором в трех саженях от дощатого.

— Караульные идут, — шепнула фигура, неотличимая от луговой кочки.

Все приникли к земле, дождались, когда протопает тройка сторожей и, едва приминая траву, скользнули к проволоке.

— Эть ее, — двое подставили дощечки, приподнимая нижнюю струну.

Остальные по одному проскочили под ней, двое тут же встали спинами к забору и подставили руки ступеньками следующим двум, взлетевшим на гребень. Концы веревки шлепнулись с обеих сторон, через несколько секунд все (замешкался только один) оказались внутри заводского участка.

— Туда, — показал во мрак головной.

— Стоп, — тихо скомандовал замешкавшийся. — Смотрите!

В темноте у ворот склада тускло засветился огонек, потом пропал, через несколько секунд снова появился, разгорелся поярче и опять пропал.

— Курит, мерзавец! Берем его!

Сторож дотянул папироску, плюнул на огонек и наклонился, чтобы запрятать окурок под дерн. Но от хлесткого удара ткнулся головой в землю и обмяк.

Обратно вернулись тем же путем, только пришлось повозиться с передачей спеленутого тела через забор…

— Лихо вы его, вашство…

Вот так вот всегда — инженеры строят, все продумывают, до последней мелочи, вроде сапог без подковок у сторожей, ан нет! Все равно найдется умник, который пролезет и будет втихаря баловаться табачком. На пороховом-то заводе!

Дукмасов втолкнул в кабинет заводской конторы давешнего сторожа. Всю ночь до рассвета его продержали с мешком на голове, связанным, и сейчас он растирал запястья со следами от веревок.

— Григорий Денисов! — доложил начальник охраны, подавая мне папку. — Поведения благонравного, семейный, живет в слободке.

— Зачем врал, что не куришь? — я пальцем подвинул к нему по столу взятый ночью окурок.

— Отродясь не врал! Не спрашивали, вот и не сказал.

Я тяжело покосился на начальника охраны, тот пожал плечами.

— А у порохового склада кто дымил?

— Избави господи, вашдитство! Как можно? Нешто мы без понятия? Склад-то пустехонек, никакой опасности…

Он переминался с ноги на ногу и мял в руках картуз с кокардой завода.

— Послушай, братец, не прикидывайся ты мне идиотом, — процедил начальник охраны.

— Кем?

— Дураком! Точно вчера родился или с неба упал. Разве ты не понимаешь, глупая голова, к чему ведет твое курение? Не догляди мы, так ты бы и дальше курил, при полном складе! Рвануло бы, людей бы убило! Ты людей убил бы!

— Спаси и помилуй, царица небесная… Что вы!

— Подписку давал? — остановил я главного охранника, уже готового со следующим вопросом.

— Неграмотные мы…

— Тебе зачитывали правила при найме, было?

— А, это… было. Крестик поставил.

— Ну и славно, — повернулся я к начальнику охраны. — Тогда по правилам: на первый раз штраф и выпороть прилюдно. Всем остальным объяснить, что второй такой вылетит со службы, а третий уедет в каторгу.

Трясло меня после этого случая преизрядно: вот люди, им все объяснили, они покивали, согласились и все равно делают по-своему!

— Пороть не метод.

А что метод?

— Учить надо, образовывать. Да только времени у нас на это нет.

Весь переход вверх по Волге на новейшем пароходе «Фельдмаршал Суворов», я ежедневно корпел над усилением охраны завода, а Дядя Вася каждую ночь мои придумки браковал и предлагал свои. Надумали мы много — от сторожевых собак до колокольчиков на стене, от постоянных проверок до премий и штрафов…

А англичане — нет, даже в чужой стране, в окружении озлобленного населения, проявили смертельную беспечность, поддались снобизму, привычке смотреть на всех сверху вниз, скоро, глядишь, придумают сказку о долге белого человека. Или не придумают — пленные под надзором казаков продолжали таскать десятки тел красномундирников, складывая их в длинный ряд.

— Ваше высокопревосходительство! — окликнувший меня Дукмасов выглядел совершенно потрясенным. — Что покажу!

Прошли внутрь караван-сарая, миновали заваленную кирпичным боем галерею с обвалившимися арками, дошли до небольшого перехода, заканчивающимся плавным спуском в полуподземный резервуар для чистой воды. Внутри нашлось заглубленное темное и прохладное помещение, доверху набитое корзинами.

— Что там? — удивился я странному лихорадочному поведению Петьки.

— Шампанское! Несколько сот дюжин! — огорошил войсковой старшина. — А еще вино, мадера, портвейн, бренди! Все доставлено в Герат по приказу генерал-майора Лемсдена. Пробу снимем?

Я издал полурык — врачи до сих пор запрещали шипучку.

— Казну нашли? — перевел разговор.

Дукмасов чуть не брякнулся на задницу: чтоб Скобелев да отказался от трофейного «Аи»?!

— Копаем, завалило ее.

— Пленных много?

— Хватает. В основном, контуженных. Лепечут индусы не пойми что, без водки не разберешь.

— Ваше сиятельство! — прибежал всполошенный ротмистр, командир 2-го эскадрона. — Там такое…

Ну просто день сюрпризов! К нам пожаловал афганский губернатор Герата на… слоне!

—- Быстро мне мундир и все ордена! Хотя — стоп! Петр, займи его, текинцев покличь…

Я заторопился, ибо влез с советами Дядя Вася, который в итоге взял на себя контроль тела, а дальше началось…

В единственный уцелевший айван привели афганца. Он суетливо кланялся, что-то бормотал на урду, а когда в роли толмачей выступили мои текинцы, у него отнялся язык, а тюрбан съехал на затылок. Дядя Вася, то бишь я, обошел его со спины и — приголубил кирпичом по голове. Туркмены мигом частью перерезали, частью разоружили губернаторскую свиту.

— Ой! — вырвалось у Дукмасова.

— Надевай губернаторское, полезай на слона, бери лучших головорезов и дуйте наверх, в цитадель. Откроете нам ворота и все, Герат взят!

Когда еще выпадет шанс покататься на слоне? Петя быстро назвал имена тех, кому снова играть ряженых, раздел без всякого почтения лишившегося сознания губернатора, спрятав под халатом несколько револьверов, и полез на элефанта. Его погонщик не сказал ни слова. Получив пинка сапогом, понял все верно и направил могучее животное к дороге, шедшей на подъем до самых ворот цитадели. Следом на чужих конях неспешно трусил эскорт из переодетых спецвасей.

Все улочки, традиционно для Востока накрытые для создания тени большими полотнищами на веревках, забили невидимые с цитадели верховые в ожидании сигнала. Минуты тянулись мучительно долго.

Ну же, Петруша, не подведи, родной!

Молодецкий свист дозорного дал старт лихой скачке. Обгоняя друг друга, наверх понеслись конники в черкесках, сверкая клинками, размахивая боевыми нагайками, револьверами и дротиками. Встречных выстрелов со стен не прозвучало, цитадель будто смирилась со своей участью. Казаки скрылись в воротах.

Дядя Вася, задрав голову, напряженно ждал финала. Не прошло и четверти часа, как над цитаделью заполоскало знамя с вышитым персидским гербом.

***

Бородатый кавалер ордена Бани, бывший помощник-адъютант королевы Виктории, а ныне глава британской экспедиции, генерал-майор Питер Старк Лемсден пребывал в полном отчаянии. Из-за потери — не винного погреба, а чести. Он крутил «оливы» на своей гусарке — вот-вот оторвет:

— Ваше сиятельство, меня крупно подставили большие шишки из Дели. Ум за разум заходит, когда подумаю, во что меня втравили! Чего добивались? Чтобы я развязал войну с Россией? Еще смерть Цесаревича — богом клянусь, мы к этому не имеем никакого отношения. Давайте же по–джентльменски найдем приемлемый выход из этого безумия, не будем же мы, европейцы, убивать друг друга в этой азиатской дыре.

Я подлил генералу в бокал его же собственное бренди и саркастически усмехнулся. Генерал покраснел, но всем своим видом постарался изобразить крайнюю степень благоразумия. Он прекрасно знал, что я могу напомнить. Джентльменам хватило наглости подстрекать афганцев и командовать ими на Кушке, обозвав эту операцию комиссией пограничного разграничения. Опровергать бесполезно, и любые слова, какие бы генерал ни придумал, звучали детским лепетом.

Привыкли «бульдоги», что русские, услышав слово «британец», начинают хвостиком вилять и пытаться решить миром. А тут как с цепи сорвались. Сперва преподали «островитянам» поучительный урок на Кушке. Потом началось и вовсе для них немыслимое. Отряд англичан стоял в городке Гульген в шестидесяти верстах от лагеря русских. Получив от лазутчиков донесение, что русские намерены вот-вот атаковать, Лемсден запаниковал и решил поступить, как действовала армия во время войны с афганцами — запереться в крепости и ждать помоги. Он надеялся отсидеться за стенами Герата и даже прославиться, как его защитник, а вышло все иначе. Очень дурно вышло, безнадегой веяло от его положения. Кто мог представить, что над цитаделью будет развиваться персидский флаг?

Лемсден необдуманно попытался сходу атаковать. Его отряд умылся кровью — в нашем распоряжении имелась неплохая крепостная артиллерия, а гератцы пылали желанием надавать англичанам по шее. Нашлись и пушкари, и множество добровольцев, записавшихся в ополчение. Странное дело, и нечто для меня новое — насколько дурны афганцы как солдаты, настолько же они хороши как инсургенты. Неустрашимые, готовые зубами рвать врага — днем и ночью.

Ночью особенно. Вместе с отрядами спецвася после первого же заката буквально растерзали английский лагерь под стенами крепости и организованно отошли. На следующий день показалась пыль на западе — персы выслали из Хорасана пехоту и конницу, чтобы взять Герат под свое крыло. С минуты на минуту на перевалах Гератских гор покажутся русские войска. Лемсден вообразил, что пришел его смертный час, отправил в город парламентеров и, говорят, когда узнал, кто его приглашает на переговоры, с такой силой плюхнулся в походное кресло, что сломал его и грохнулся оземь.

— Откуда, черт побери, здесь Скобелев?!

Откуда-откуда… от верблюда!

Делать нечего, потащился в город, молясь всем святым, чтобы его не прирезали афганцы, но не мог же он требовать от целого графа, чтобы тот явился к нему на встречу.

— Сэр, объясните, я ничего ровным счетом не понимаю.

Пришлось сунуть ему под нос бумажку с русско-персидским договором, генерал-майор развел руками: все равно непонятно.

— Зачем вы атаковали город, если видели над ним персидский флаг?

Вместо ответа — нелепые оправдания: подумали, что это уловка мятежников.

— Прошу как джентльмена, — до Лемсдена дошло, во что он вляпался, — скажите мне, что вы не собираетесь перерезать нас всех в отместку за смерть цесаревича!

— Вырезать? Зачем? Сдайте оружие и проваливайте.

Англичанин не даром подметки протирал на паркетах в королевских дворцах, в политике соображал:

— Я не могу сдаться персам, мы не в состоянии войны. Мы вообще ни с кем не в состоянии войны! Просто сложить оружие и добираться до Индии через афганские земли? Это безумие! Мы и до Кандагара не дойдем. Может, генерал Комаров согласится нас интернировать?

— На афганской территории?

Лемсден, успокоившись, отмахнулся: кого волнуют такие мелочи? Он даже взбодрился и отважился на глоток бренди. И тут же им поперхнулся, когда услышал:

— А вы не боитесь, что в России вас и ваших людей будут судить, как виновных в смерти наследника престола? Сибирь большая, всех примет.

Он заметно побледнел и напряженно воззрился на меня как на мессию, способного вывести его и отряд из политического тупика.

— Правительство Ее Величества такого не допустит, — цеплялся он за призрачные шансы.

Я похлопал в ладоши. Он нахмурился, несколько секунд напряженно думал и окончательно помрачнел — сообразил, что живым он никому не нужен. Пожевав усы, осторожно спросил:

— Мне кажется, что вам есть что нам предложить, не так ли?

— Очень немного, к тому же, вам вряд ли понравится.

— Я весь внимание.

Практика завершения вооруженных конфликтов подобного еще не знала. Я предложил англичанам подписать заявления об отставке и двухлетний контракт с синдикатом «Мурун-тау», куда отправятся все, включая обер-офицеров, а штаб-офицеры с генералом во главе поедут со мной в Баку, чтобы на весь мир засвидетельствовать, что это честная сделка, что я протянул руку помощи англичанам в тяжелейшую минуту и буквально спас от позора английские знамена. Быть может, тогда господа в Лондоне поумерят свой пыл, зачехлят орудия на броненосцах и сядут за стол переговоров, чтобы разрубить Гордиев узел сложнейшего кризиса. Военная тревога никому не нужна — если в Дели есть безумцы, желающие войны с Россией, они могут пригласить меня к себе на чашечку кофе или на файв-о-клок. Я приду с достойной компанией и с 152-мм осадными орудиями — исключительно для отдания салюта.

— Хмм… Это похоже на предложение моим солдатам отправится на каторгу. Я не могу принимать такие решения без одобрения старшего начальства, — вздернул подбородок Лемсден.

— Вольному воля, — я отсалютовал генералу бокалом. — Хотел вас выручить, ну а на нет суда нет. Остаются персы, договаривайтесь с ними.

Генерал тревожно покосился в окно, под которым строились казаки в форме Персидской бригады.

— Подумайте, сэр: всего через месяц мы с вами окажемся гостями моего боевого товарища Куропаткина, губернатора Баку. Город стремительно растет, белые перины, прекрасное вино из Грузии, повара-французы…

Лемсден прикинул все расклады: на солдат-индусов наплевать, младшим офицерам не помешает набраться путевых впечатлений, он же не погубит свою карьеру позорной сдачей в плен персам.

— Шампанского много уцелело? — спросил он после недолгой паузы.

***

Черный город, восточная часть Баку, не для Белого генерала, здесь даже сапоги не спасут, а в дождь и верхом не проедешь. Здесь все покрыто черной липкой нефтяной грязью — не только улицы и лачуги из песчаника, но даже птицы. Из бурдюков и бочек, которые везли с буровых вышек, немилосердно протекла и смешивалась с землей нефть. Здесь сам воздух черен, загажен копотью, сажей и дымом от перегонных заводов. Добавить к этому жуткую какофонию лязгаюшего металла, скрипящих лебедок, людских криков и воплей замученных работой животных, и картина мрачного ада на земле предстанет во всей полноте.

— А я парень — хоть куда!.. — голосил пьяный, похожий на черта рабочий, поминутно падая в мерзкую жижу.

Не дай Бог, зазевается и улетит в ямы, куда сливали никому не нужный мазут, — пиши пропало.

— Нет, я, пожалуй, пас, дальше не поедем, — сообщил Куропаткину, хотя пребывал в относительной безопасности комфортной коляски.

— Я предупреждал, — пожал плечами Алексей Николаевич.

На экскурсии настоял Дядя Вася, воспользовавшись паузой в переговорах с англичанами. Но и он только крякнул, когда увидел кое-как сколоченные из кривых досок допотопные буровые, словно утонувшие в болоте из разлитой нефти.

— Между тем, именно из этой грязищи рождаются миллионы, — сообщил мой боевой товарищ, получивший за Геок-Тепе генерал-майора и — моей протекцией — пост временного военного губернатора стратегического города.

— Вы Нобелям объясните популярно, что с людьми нельзя как с бессловесной скотиной, что достаточно спички от озлобленного рабочего, и от промыслов останутся одни головешки. Да и хищническая добыча, немыслимые потери — это не по-хозяйски. Могли бы за счет одной экономии серьезно вложиться в благоустройство и быт рабочих.

Куропаткин удивленно на меня посмотрел.

— Вы, Михал Дмитрич, таким промышленником стали! Нобели во всем идут вам навстречу — все отгрузки Рагозину в приоритете. Да и не они главные пачкуны, хватает тут хищников и без них.

— Думаю, скоро они изменят свое отношение.

Я не стал рассказывать Куропаткину о небольшом представлении, устроенном для нефтепромышленников, сам все узнает. Ко мне с первого дня в Баку повадились ходоки с пухлыми конвертами и просьбой о протекции. В итоге, собрал всех на небольшую морскую прогулку, вывез в море и, не моргнув глазом, предложил:

— Или вы, господа-толстосумы, мне пообещаете за год привести в порядок Черный город, или я вас сейчас покину на шлюпке вместе с командой, предварительно открыв на яхте кингстоны.

Пообещали. Очень горячо поклялись — с таким пылом, с каким не заманивали в свои сети прибывшую на гастроли красавицу-итальянку из Миланской оперы.

— Куропаткин мне доложит об исполнении, — предупредил мимоходом.

Кажется, прониклись. Моя репутация тирана и деспота работала безупречно. А коли сыщется умник, возомнивший о себе невесть что, у Дукмасова найдутся ребятишки, коим не помешает практика. Может, вышки спалят, а то и в мазутную яму подтолкнут.

— Вот еще момент, Алексей Николаевич, на который хотел обратить ваше внимание. Англичане тянут ручки загребущие к бакинским приискам. Хочу на высшем уровне добиться законодательного ограничения иностранного капитала в горной и нефтяной промышленности. Не более пятой доли! Вот этим и руководствуйтесь, когда заявятся инвесторы.

Куропаткин непонимающе ахнул:

— Но вы же сами предложили англичанам двадцать процентов «Мурун-Тау»!

— Предложил. И они их купят, по цене, превышающей рыночную на восемнадцать процентов. На этом их участие в российской золотодобыче завершится, если мое предложение будет принято в Петербурге. Пусть поработают на нас в Кызыл-кумах, инженеры у них толковые, авось сообразят, как золото дешевле добывать. Казна в прибыли, я при деньгах, которые тут же вложу в расширение военных заводов.

С этими англичанами натерпелся я лиха за прошедшую осень, пока шли переговоры в Петербурге. Пришлось дневать у телеграфного аппарата — не только вмешиваться в ход обсуждения, но и ежедневно ждать приказа поднимать в ружье войска Кавказского округа.

Когда добрался с англичанами до Баку, никого не потеряв по дороге — один полковник, свалившийся по пьяной лавочке с верблюда, не в счет, — поднялась страшная буча. Лондон даже отправил корабли на морские торговые пути, чтобы продемонстрировать угрозу нашим «купцам». С целью нависнуть над Владивостоком, «лаймиз» высадились на островах Комундо*, не ставя в известность Корею. В ответ мы провели мобилизацию КВО, отправив часть войск в район Кушки — очень пригодилась чугунка, которую спешно довели до Мерва. Я был готов в любую секунду сорваться обратно в Герат, чтобы возглавить экспедиционный корпус.

_____________________

* Комундо — корейские острова, англичане захватили их и начали строить базу во время военной тревоги из-за Кушки. Убрались, когда Петербург пригрозил в ответ захватить один из корейских портов

Не довелось мне омыть сапоги в Индийском океане. Турки отказались открыть Дарданеллы, на Балтике ловить Гранд Флиту нечего, союзников нет, пришлось садиться за стол переговоров и пытаться выжать из ситуации максимум возможного. Трудненько им пришлось. На любые их претензии Милютин задавал лишь один вопрос: «кто убил цесаревича?» Его поддерживала мировая пресса, правительство Гладстона оправдывалось и — step by step уменьшало свои аппетиты.

Английские дипломаты пытались разыграть карту с пропавшей экспедицией Лемсдена, но и тут обломались. Пьяненький генерал, добравшись до бакинских «скважин» шампанского, не уставал расточать мне комплименты, рассказывая о благородстве Белого генерала.

— Но он же превратил наших солдат в рабов! — верещал английский посол в Петербурге.

Вот тут-то я и подкинул «вареным ракам» тухловатую приманку, а они вцепились в нее как раки живые — всеми клешнями:

— Станьте совладельцами Мурун-Тау, и ваши бывшие солдаты начнут работать на вас!

Мировые цены на золото рванули вверх, Абаза прокрутил очередную изящную комбинацию, сделав нас на несколько миллионов богаче, а деловой мир Туманного Альбиона сошел с ума от счастья и начал давить на политиков.

Процесс пошел, теперь уже мы наступали по всем фронтам и додавили до того, что удалось договориться о разделе сфер влияния: нам — Персию, Лондону — Афганистан. Герат пока остался за скобками, его судьбу должны были определить афгано-персидские переговоры, а пока в городе оставался русский гарнизон — как напоминание безумцам из Дели о том, чем чревато дразнить русского медведя.

Удалось даже протолкнуть хитрым путем русскую концессию по типу Рейтера, обозвав ее банковской. Русское правительство получило право на создание Учетно-ссудного банка Персии, получившего невероятные и исключительные права. Не только на выпуск своих денег, но и на строительство телеграфных линий и шоссе, железнодорожные проекты, добычу из недр и открытие новых фабрик. По сути, концессия означала экономическое порабощение нашего южного соседа, ну так если не мы, то англичане рано или поздно к этому пришли бы — все предпосылки налицо. Мне сразу телеграфировал из Москвы Мишка Хлудов: группа московских тузов, включая Хомякова и Третьякова, готовы немедленно вложиться. А коли разрешение будет дано, в качестве ответного жеста деловой пул москвичей готов принять участие в финансировании моих военных заводов.

Очень вовремя! Наши проекты в Казани, Луганске, Ижевске и у Барановского сосали деньги как не в себя, общий объем инвестиций экономисты оценивали в полтораста миллионов рублей! Невероятная цифра, если вспомнить, с чего мы начинали. Тут каждая бородавка телу добавка, я хватался за любую возможность подзаработать и порой ловил себя на мысли, что подражаю покойному отцу, известному скряге и эконому.

Поэтому я весьма обрадовался, когда меня разыскал астраханский рыбопромышленник-миллионщик Лианозов.

— Опередили вы меня, ваше сиятельство, сам глаз положил на рыбные промыслы южного Каспия и уже многое там сделал, — честно признался купец-армянин. — Может, возьмете в долю? Дело поставлю на широкую ногу, тысячи персов обеспечим работой, красную рыбу, судака, сома и сазана на парусных шхунах в Астрахань повезем.

— А икорку черную на экспорт? — хитро прищурился я.

Мы прогуливались в новом квартале Баку, его строили в парижском стиле неподалеку от шахиншахского дворца. Степан Мартынович кивнул на двухэтажный дом, за оградой которого нервно вопили павлины.

— Вот главная головная боль, таможенник наш, Павел Артемьевич.

— Так зачем же дело встало? При нынешних преференциях, коих мы добились в Персии, можно и через Бушар икру вывозить, а потом Суэцким каналом. «Парижский икорный дом Лианозова» — как вам название?

— Так мы договоримся? — довольно засмеялся купец.

— Ну не Белому же генералу воблой торговать? — не остался я в долгу и захохотал. — Но деньги мне не помешают.

— Наслышан, наслышан, — пробормотал Лианозов, уже погрузившийся в расчеты.

В великолепном расположении духа я вернулся в дворец губернатора, где обитал.

— Есть что-то новенькое из Петербурга?

Ваня Кашуба, мой адъютант, тоже порадовал:

— Приказ о производстве в полковники войскового старшины Дукмасова!

— Чудненько, чудненько!

— Еще текинцы приехали. Те, кто на побывку домой уезжали в прошлом году.

Мой конвой служил посменно, так что ничего удивительного в этом приезде я не углядел. Вышел поздороваться к группе мрачных суровых воинов.

Старший поклонился:

— Сардар-сахиб, ваш приказ исполнен!

— Что за приказание? — удивился я.

— Ты, главное, не волнуйся, — в какой-то непривычной просящей манере заговорил Дядя Вася. — Не задавай им вопросов, очень тебя прошу. Тут вот какое дело…

Черный город Баку, конец XIX века