Белый генерал. Частная война

Глава 1. Зеленые горы, багровый закат

Аннотация: 1877 год, Балканы дрожат от залпов очередной войны, Османская империя зажата в тиски между русской армией и английскими броненосцами. Впереди — триумф Сан-Стефано и позор Берлина.И очень странный союз двух людей — оба русские, оба генералы, оба прославлены, но разделены целым веком. Сумеют ли они изменить историю Балкан и Европы?

***

Боль штормовой волной ударила и откатилась, не справившись с гранитом его воли.

«Почему из уравнения „в бане и морге все равны“ исключили госпиталь? — думал он, стараясь отвлечься. — На больничной пижаме нет ни погон, ни эполетов».

Баня… Страдающее сознание зацепилось за это слово, не желая думать о морге, и тут же всплыло воспоминание о недавних посиделках со звездными приятелями.

«Три генерала под окном трындели поздно вечерком», — хмыкнул он, припомнив глупый разговор после очередного посещения парной.

— Вся наша жизнь, награды и звания, не говоря уже о миллионах жертв, о последовательном выбивании русского народа, — сказал тогда Сеня, — проистекает из дикой случайности. Война? Да, но ее предопределила Революция. Революция? Да, но ее предопределила мировая война, начавшаяся с нелепого убийства в Сараево. С ошибки шофера, перепутавшего адрес и привезшего эрцгерцога прямо к магазину, где стоял Гаврила Принцип. Он вышел на улицу и застрелил Франца-Фердинанда первым же выстрелом. Когда думаешь о цепи таких случайностей, невольно забываешь об атеизме.

С Сеней тут же заспорили. Напомнили ему о материалистическом понимании истории, о причинах, а не поводах и прочей ерунде. Но разговор, что называется, запал. Сейчас, на больничной койке, понимая, что незримый рефери открыл отсчет финальных минут, генерал о нем вспомнил. Еще школьником он мечтал отвести руку Гаврилы Принципа, но став постарше, понял, что этого недостаточно. Австрийская оккупация Боснии в 1878 году неизбежно вела к появлению националистов вроде Принципа. Если бы тогда укоротить жадные австрийские руки, затоптать этот фитиль к пороховой бочке Европы…

«Лишь бы не было войны!» — этот пораженческий лозунг возник из неимоверных страданий, выпавших на долю русских, украинцев, белорусов в XX веке, заставивших их забеспокоиться о выживании как народов. Умирающий генерал это слишком хорошо понимал, но сердцем принять не мог. И мучился от собственного бессилия.

Он вздохнул и замер — грудь сковал спазм. Слова застряли в горле, вместо них вырвался только сиплый клекот, в глазах медленно темнело. Последним усилием воли он потянулся к лекарствам на прикроватной тумбочке, но рука бессильно упала вниз.

Свет в конце тоннеля не пропадал, а разгорался с каждым мгновением. Жизнь после смерти, вопреки его мировоззрению, оказывается, существовала, и он принял это как новую вводную.

— Мы еще повоюем!

***

Вторые сутки жесточайших боев подходили к концу. Все три гребня Зеленых гор и пространство между ними, заросли кукурузы и стройные ряды виноградников, окопы и редуты — все превратилось в месиво из развороченной земли, древесной трухи, осколков чугуна и мертвой плоти, обильно политое дождем и кровью. Да, давненько русский флаг не реял над столь ожесточенном сражением — лицом к лицу, штык на штык, не поддаваясь, не отступая. Со времен Бородина, не иначе. Ярость и упорство обеих сторон достигли нечеловеческих высот — обычные люди не могли такого выдержать. Но русский солдат смог. И турецкий — следует отдать ему справедливость — тоже. Картечные залпы в упор, огневые мешки, артиллерийские дуэли, штыковые атаки, контратаки, фланговые удары, беспорядочная рукопашная, устройство наскоро хотя бы подобия брустверов — многие были сложены из трупов, — временное отступление и гибель солдат, гибель офицеров, гибель несчастных коней… Смерть славно попировала на этом клочке болгарской земли, обильная жатва ей досталась. Кругом, куда ни кинь взгляд — тысячи тел калужцев, владимирцев, эстляндцев и ревельцев в окровавленных и измазанных грязью темных мундирах, множество красных фесок убитых врагов, кишки, озера крови, оторванные руки-ноги. Иной раз и не разберешь, кого видишь — русского или турка, настолько безжалостно расправлялось с человеком придуманное им же оружие. Ад! Кромешный ад!

И все бессмысленно. Все жертвы напрасны. Эти медные лбы, эти бездарности, эти скоты в аксельбантах, завистливые ничтожества, они так и не прислали мне подкреплений.

С самого начала знал, что так выйдет. Честно признаться, глодали меня сомнения в успехе предприятия, но мы смогли. Мы сдюжили! Несмотря на дождь, превративший склоны в вязкую массу! Мы лихо навалились на вражеские окопы, сходу взяли все три гребня, заткнули пасти турецким пушкам, уже видели окраины Плевны. Но дорого встали нам залитые кровью редуты Исса-ага и Кованлек — полки уменьшились до батальонов! Под грохот барабанов, с развернутыми знаменами мы двигались вперед. Подкрепления! Одна свежая бригада, и мы ворвались бы в паникующий город.

Но в ставке шел пир горой, там праздновали день тезоименитства императора, и шампанское лилось рекой, в то время, когда здесь бурным потоком лилась русская кровь. Главнокомандующему и его подпевалам было не до того, чтобы держать руку на пульсе ожесточенной битвы. Ничего лучше не придумав, как долбиться в лоб в Гривицкий редут, заваливая его трупами румын, упустили момент, когда чаша весов качнулась в нашу сторону — здесь, на Зеленых горах. Победа была так близка, и мы ее упустили. А теперь не имели сил сохранить даже то, чего добились. Осман-паша бросал в атаку на наши позиции все новые и новые таборы. Орда! На нас накатывалась по меньшей мере половина плевенского гарнизона, а ставка бездействовала. «Авось пронесет!» — так рассуждали, не ведая о том, что творят.

Я чувствовал, как гнев наводнением заливает все мое существо без остатка. Знал за собой такой грех, боролся с ним всю жизнь, не давая ему лишить меня трезвости мысли, столь необходимый в пылу сражения. Хотелось сунуть голову в ведро с холодной водой, да только где ее взять — солдат нечем поить, нечем раны промыть…

Белый мундир весь в грязи, и эта неопрятность отчего-то теребила душу как заноза. Три коня подо мною убило за прошедшие сорок часов. Полетал с седла, извалялся в земле, шинель изодрал так, что пришлось выбросить.

Солдаты взмолились:

— Вашество! Себя не жалеете, животину пожалейте. В вас же прицельно бьют. Все знают белый мундир Ак-паши.

Пришлось уступить, тем более что надобность лично вести роты в атаку отпала — к ночи 30-го августа мы перешли к обороне, надеясь сохранить достигнутое. Окапывались. В ход пошло все — манерки, штыки, вражеские сабли и ятаганы, пальцы, ногти…

Боже, но как же терпелив русский солдат! Сколько в нем внутренней силы! Его воля, его способность все превозмогать наводят страх на врага, лишают его мужества. Мимо меня провели под руки раненого с пробитой навылет шеей и непокрытой головой — он ругался на истомленных товарищей за то, что отняли у него ружье. Как можно не побеждать с такими молодцами?!

— Господин генерал!

Я обернулся — меня окликнул порученец командира 4-го корпуса, генерал-лейтенанта Зотова, фактически руководившего всем сражением под Плевной. Чистенький офицерик, без пятнышка на мундире, сапожки блестят, не то что мы — вылитые оборванцы!

— Мне приказано передать вам записку.

Клочок бумаги показался мне пудовой гирей:

«По приказанию Великого Князя главнокомандующего, если вы не можете удержаться на занятых вами позициях, то начните, но, по возможности, отнюдь не ранее вечера, медленное отступление к Тученице, прикрываясь конницей Леонтьева».

Из моей груди вырвался полурык, записка полетела на землю.

— Что ответить Его Превосходительству? — испуганно спросил посланец.

— Передайте ему на словах так: если вы способны превратить победу в поражение, то прошу меня уволить!

Стоявшие вокруг офицеры моего штаба дружно охнули. Порученец скотины Зотова поспешил ретироваться. Мы вернулись к наблюдению за полем боя.

Пули засвистали над головой все чаще и чаще — турки подбирались с фланга ко второму редуту на среднем гребне. Таким манером они нас быстро отправят на свидание к своему Аллаху.

— Алексей Николаевич, голубчик, распорядитесь, чтобы казаки спешились и прикрыли огнем левое крыло, — попросил я своего начальника штаба.

Подполковник Куропаткин козырнул и принялся раздавать наставления хорунжему Дукмасову. Этот лихой, но толковый и распорядительный казак, отличившийся в схватках с черкесами у подножия Балкан, пришелся мне по сердцу, я даже планировал взять его к себе ординарцем. В порученцах у меня нужда: накануне выбыли из строя оба брата Верещагины* — младший, из вольноопределяющихся, самый бесшабашный, был убит наповал, а старший, из казаков, ранен. Я проследил взглядом, как хорунжий, получив приказания, запрыгал козликом вниз по склону, придерживая на бегу шашку. Пышный чуб теребил ветер.

____________________

* Верещагины — Сергей и Александр, братья знаменитого художника Василия Верещагина

Я зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать. Ни на секунду не прилег, все время в окопах — подбадривал солдат, чтобы они, вымотанные до предела, не имея возможности принять горячую пищу, даже просто подремать, копали и копали ложементы. Уходить с занятых позиций никто не хотел. Удивительно, полки наполовину состояли из не нюхавших пороху новобранцев, заменивших выбитых во время бесславной второй Плевны. Если вчера они колебались, и пришлось личным примером поднимать людей в атаку, то на следующий день их уже приходилось сдерживать!

Шквал огня обрушился на редут Кованлек. Фонтаны земли взлетали в воздух, а вместе с ними летели в разные стороны тела — их уже столько навалило перед и в траншеях, что бомбы не могли их не зацепить.

— Началось! — хмуро сообщил Куропаткину. — Я на редут к Горталову. Пусть кто-нибудь скажет моему денщику, чтобы привел запасного коня.

— Михаил Дмитриевич… — заспорил Куропаткин.

Отмахнулся от него и поспешил к траншее, связывающей косой линией редуты на среднем и третьем гребне. Проход был завален убитыми, вокруг густо, одуряюще пахло кровью и дерьмом.

— Ваше превосходительство! — ахнул незнакомый молодой обер-офицер, с ужасом смотревший вместе с командой подчиненных на траншею. — Куда вы! Турки продольно бьют! Вон уже сколько навалили! Десятками кладут!

В подтверждение его слов в траншею влетела картечь, заставляя шевелиться мертвых и добивая громко кричавших тяжелораненых.

— Вперед! Пока они перезаряжают — вперед! — закричал я и побежал по осыпающемуся окопу, перепрыгивая через павших. В одном месте пришлось даже пробираться боком.

За мной поспешали хрипло дышавшие солдаты со своим командиром.

Проскочили!

Юный прапорщик с белыми от страха глазами достал и поцеловал маленький золотой образок, надетый, наверное, рукою матери при отправлении на войну.

Нам навстречу попалась группа солдат, отступавших от редута. Остановил их бодрым окриком:

— Ребята, не годится показывать спины проклятым туркам!

Прониклись. Общей группой поднялись к редуту.

Его комендант, майор Горталов, осунувшийся и черный от порохового дыма, нашелся у разбитой пушки с покореженным лафетом. Я был несправедлив вчера к этому офицеру. Застал его на поле кукурузы, в тылу, и отчитал. Он объяснил мне, что разыскивал разбежавшуюся роту. Во время захвата Кованлека он действовал настолько наихрабрейше, руководя батальоном владимирцев, что я, не ограничившись извинениями, назначил его комендантом редута. Федор Матвеевич обещал мне стоять насмерть.

— Вентиляцию мне соорудили, — сообщил майор, продемонстрировав простреленное кепи.

От турецкой линии раздались «Алла, Алла!», показалось зеленое знамя.

— Снова идут, — как о чем-то само собой разумеющимся, сообщил офицер. — Хорошо, что вы пришли. Солдаты, когда вас видят, бьются с огоньком. «Скобелев с нами» — это у них как молитва.

Оставив меня в одиночестве и не спрашивая разрешения, Горталов побежал раздавать указания. Он словно пересек незримую черту и уже не числил себя среди живых. А у мертвых свое отношение к субординации.

Я двинулся вдоль бруствера, к которому плечом привалились солдаты, наведя ружья на приближающегося врага через слабое подобие амбразур. Защита от шрапнели или от пуль, залетавших по крутой траектории, — так себе, ни рыба, ни мясо, ни богу свечка. Но какая есть. По ней замолотили пули турецкого отряда прикрытия наступающих.

— Ребята! — подбадривал я батальонный участок обороны. — Не робей. Бей в полфигуры! И только залпами! Слышите? Залпами!

Турки двинулись густыми цепями, позади гарцевал кавалерия, выполнявшая роль погоняла. Офицеры стегали колеблющихся нагайками.

— Батальон — пли!

Редут огрызнулся огнем. Турки заколебались.

— Пли!

Второй залп вышел смазанным, поспешно-разнобойным. Если дать развиться этой суетливости, все пойдет насмарку. Я вскочил на бруствер, не кланяясь вражеским пулям, выхватил саблю и закричал.

— Меня слушать! Стрелять по моей команде! Целиться ниже! Пли!

Отличный вышел залп, идеальный — три сотни курков щелкнули как один, в воздухе разнесся звук, будто с треском разорвался огромный кусок холста. Турки замерли как вкопанные в ста шагах от траншей, а кое-кто хлопнулся на землю целым и невредимым, но до смерти перепуганным. Я разглядел подробности, когда ветер разогнал удушливый пороховой дым, укутавший белой кисеей всю позицию и на короткое время укрывший меня от вражеских стрелков.

— Пли! — взмахнул саблей, и в ту же секунду случайная пуля выбила ее из рук.

«Янычары», как мы по привычке называли вражеских солдат, хотя янычарский корпус был уничтожен полстолетия назад, подались назад. Пятились, но не бежали. Упавшие на землю вставали и присоединялись к товарищам.

— Пли! — дал отмашку рукой.

Новый залп обратил турок в бегство. Очень вовремя. Проклятые винтовки Крнка, «крынки», как называли их солдаты, — на пятом выстреле у половины не срабатывал механизм экстракции, и приходилось извлекать гильзу шомполом, теряя драгоценное время.

Я спрыгнул обратно в траншею, провонявшую кислой гарью. Поднял изломанную саблю и кое-как воткнул ее в ножны. Скривился. Закопченное от порохового дыма лицо свербело и чесалось. Георгиевский крест съехал набок.

«Хорош генерал!» — подтрунивал я над собой.

Огляделся.

Скорчившиеся, изломанные в диких позах, растерзанные свинцом тела, оставшиеся там, где их застала смерть, — на них не обращали внимания. Надрывались в крике умирающие раненые, широко разевая пересохшие рты:

— Братцы! Братцы! Водички! Крестик, крестик дайте…

Те, кто имел шанс выжить, тихо стонали и просили их вынести или хотя бы убрать из-под ног:

— Кто-нибудь… спасите… в угол меня… к стеночке… Голубчики!

Пока шло отражение атаки, до них никому не было дела — порой могли и затоптать. Теперь ими начали заниматься, перевязывали. Но вынести? На это не хватало ни времени, ни людей. Хорошо хоть не дошло до штыковой, тогда список потерь был бы куда выше, а раны еще страшнее.

Солдаты, безразличные к смерти и страданию после всего пережитого за последние сутки, зачерствевшие душой, возбужденно переговаривались и косились на меня с выражением восторга на лице. Пример личной храбрости в который раз не оставил их равнодушными.

Меня часто спрашивали, зачем я бравирую смелостью, играю со смертью в орлянку. Я лишь пожимал плечами, отмалчиваясь. Как объяснить, что чувствовал, будто мой ангел подхватывал меня и укрывал своим крылом? Что смерти от пули на поле боя бояться не нужно? Как?

Я и умывался по утрам перед траншеями, пока сидели в осаде. Клавдий, денщик, вечно нудел, сливая мне на руки, и приседал, когда рядом жужжали пули. Редкий трус! Все просил меня о медали. «Когда в окопах увижу, когда себя в бою покажешь, тогда и будет тебе крест», — неизменно отвечал я. И он столь же неизменно отсиживался в тылу.

— Федор Матвеевич, — окликнул я Горталова. — Я возвращаюсь. А вы готовьтесь к новой атаке. Осман-паша в нас бульдогом вцепился. В отличие от нашей ставки, он уже сообразил, что эта позиция дает неоспоримое преимущество для обстрела города. Так что новой атаке — быть. Вы заранее людей от редута отведите назад, за гребень, чтоб безопасно от артиллерии.

— Как же можно?!

— А вот так! Наблюдателей оставьте. Как обстрел завершится, тогда и займете позиции. Я назад, на второй гребень. Нужно готовить линию прикрытия на случай отступления. Если станет совсем тяжко, отходите.

— Нет! Я дал клятву стоять насмерть!

— Освобождаю вас от этой клятвы!

— Михал Дмитрич! Русского офицера освобождает от клятвы только смерть! — упрямился Горталов.

— Не говорите глупостей! — вскипел я. — Война не закончилась. Вы еще пригодитесь.

Тяжелый разговор. Продолжать его показалось невмоготу. Я развернулся и отправился обратно к Куропаткину, весь во власти тяжких дум и плохих предчувствий.

— Наполеон награждал своих маршалов, если они дарили ему полчаса, — с горечью сообщил я Алексею Николаевичу. — Мы выиграли армии целые сутки, и что взамен?

Вопрос был риторическим, и мой начальник штаба, оставив его без ответа, принялся докладывать обстановку.

На Кованлеке снова загремели разрывы. Турки подтягивали артиллерию с других участков, а нам нечем было ответить. Целых орудий осталось — по пальцам пересчитать. Их берегли, чтобы отбиваться картечью.

— Снова атакуют, — сообщил мне очевидное Куропаткин, когда с третьего гребня послышалась ружейная трескотня.

— Готовьтесь, придется прикрывать отступление, — распорядился я севшим от волнения голосом, вслушиваясь в музыку боя.

Чутье мне подсказывало, что эта атака станет последней, но я ошибся — редут устоял. Мой совет отвести роты из-под огня в безопасное место отлично сработал. Но силы были на исходе.

— Прикажите очистить Кованлек, — еле выдавил из себя.

Ваня Кошуба, ординарец, совсем мальчишка, убежал передать мое распоряжение.

Этот приказ — он запустил во мне странный разрушительный механизм. В висках, как метроном, с нарастающей силой принялась стучать кровь. Все сильнее и сильнее!

Крики турок, доносившиеся с Кованлека, звучали все ближе, зловеще и свирепо, обещая «москоф» мучительную смерть. Ручейки владимирцев устремились к впадине, разделявшей две гряды.

— Майор Горталов отказался покинуть редут! — издали, за сто шагов, закричал мне вернувшийся ординарец.

— Коня! — зарычал я.

Денщик Круковский, возникший как из-под земли и трясущийся как осиновый лист, сунул в руку поводья. Я взлетел в седло. Вытянулся, опираясь кончиками сапог на стремена. Все происходящее на поле боя почему-то превратилось в последовательность сменяющих друг друга картинок, как в парижском оптическом театре месье Рене, — под барабанный стук сердца.

«Горы трупов… Тысячи раненых, убитых, изувеченных, обезображенных — все это напрасно? Бегущие солдаты. Разбитые орудия… Неужто достанутся врагу, хоть и со снятыми кольцами? Победа, обернувшаяся отступлением, поражением. Как такое оказалось возможным?! Отдаем взятое с боя. Турки торжествуют…»

Я глухо застонал, все больше заводясь. Предельное нервное напряжение подбиралось к своему пику.

С высоты коня увидел красные фески, замелькавшие на гребне, уже в наших траншеях. Что может быть горше картины потери укреплений, удерживаемых сутки такой ценой?!

Получи, Миша, горше!

На моих глазах турки принялись добивать оставленных на редуте раненых. Кто умер быстро, тому повезло — хорошо если просто разбивали прикладами головы, как спелые арбузы. Этого «янычарам» показалось мало. Со звериной жестокостью они, мстя за пережитый страх, терзали и расчленяли ятаганами тела, отрубая руки и ноги, отсекали ножами уши и носы. Вырезали кресты на коже, сыпали горячие угли на груди беззащитных русских солдат. Из кровавой взвеси, которая медленно поднималась над нашими прежними позициями, доносился кошмарный крик-вой нестерпимой боли и ужаса. Там умирали жуткой смертью лучшие — те, кто выполнил свой долг до конца, а я был бессилен им помочь, и мука все сильнее терзала душу, выворачивала ее на изнанку.

Но что это?!

На край бруствера, как я час назад, взобрался майор Горталов — живой, невредимый и с саблей в руках. Решил принять последний бой? Зачем, Федор, зачем?!

Турки бросились к нему с победными криками, Горталов отмахивался саблей, но чертовы басурмане наседали со всех сторон, стальные иголки длиной с локоть, венчавшие «янычарские» винтовки, впились ему в живот, грудь, спину, бока, кепи свалилось с головы и… я увидел, как истерзанное тело майора подняли на штыках вверх под утробный рев.

Заломило висок, грудь перехватило так, что не вздохнуть. И в тот момент меня крепко ударило в голову, она как-будто взорвалась.

«Ангел мой отлетел», — мелькнула последняя мысль, прежде чем я провалился в черноту.

Смерть майора Горталова, рисунок из «Военной энциклопедии» Сытина

Глава 2. Моя личная чертовщина

Голова болталась, как у китайского болванчика, в ушах стоял неумолчный колокольный звон, меня качало, как на волнах.

— Голову, голову придержи, растыка!

Две руки прекратили тряску, но плавные колебания продолжились до того момента, как стало чуть темнее, и спиной я почувствовал толчок. Вокруг, судя по звукам и редким касаниям, суетились люди, звали лекаря, а я постарался разлепить веки. Две попытки вызвали вспышку боли в висках, третья удалась — сквозь щелочку и разноцветные круги в глазах я увидел несколько сапог и кусок парусины.

— Палатка медсанбата, что ли?

Я нахмурился — что за чертовщина, какой еще медсанбат?

— Обычный, медико-санитарный батальон.

Странное название для полевого лазарета или перевязочного пункта, хотя все слова понятны, sanitas — здоровье на латинском. Но кто со мной говорит? Этот голос — он звучал не извне, не в ушах, а изнутри. И был недовольным, но жестким, как у полкового командира.

— Кто-кто… Конь в пальто!

Я оторопел и с трудом перекрестился. Похоже, поймал головой пулю на излете. Контузия, сложившаяся воедино с нервным потрясением. У меня бред? Или все куда хуже? Откуда этот голос взялся?

— Полегче что-нибудь спроси! Помереть спокойно не дают! Даже такой дурацкой смертью, как моя.

В тоне моего собеседника явственно читалась горечь и гнев. Но кто ему помереть не дал?

— Если бы я знал.

И добавил с насмешкой:

— Про раздвоение личности слышал? Теперь только смерть разлучит нас.

Нет, я не хочу!

— Кто тебя будет спрашивать! Терпи, казак, гостя.

Да какой я казак, служил по пехоте! Даже не обер-офицер, а генерал-майор!

— Ой-йой-йой, какие мы важные.

Внутренний голос затих. Хмыкнув, я с трудом раскрыл глаза пошире и уставился на лысого мужика в черкеске. Он разгладил рыжую бороду надвое, до самого подбородка:

— Проштыкнулся ты, Мишка, как дед твой любил говаривать.

Действительно, чертовщина — родного батюшку не узнал! Но ведь не от него же я слышал столь странные речи?

Отец укоризненно покачал головой, не сводя с меня любовного взгляда и массируя левую сторону груди, прямо по газырям:

— Надо в Ставку тебе ехать. Гадать не берусь, чем закончится твоя эскапада.

Волна тепла при взгляде на него вылилась в неожиданный порыв — я склонился с кушетки, на которой лежал, и поцеловал крепкую, но подрагивающую руку.

«Лысый-бородатый» всхлипнул, сложился пополам, прижал к себе:

— Думал все — нету наследника! Собирайся да езжай, Мишка, Государь ждать не любит. Помогай тебе Всевышний!

Словно устыдившись своего порыва, он разорвал объятия, перекрестил меня и вышел из палатки. За ним последовали все, кто толпился вокруг походной кровати, чтобы не мешать моим сборам. А я чуть не застонал им вслед — перед глазами встало наколотое на штыки тело Горталова, истерзанное, истекающее кровью… Подлецы в аксельбантах, скоты штабные! Сейчас будут прятать подленькие ухмылочки, да втихаря радоваться, что подсидели!

— Замполиты и особисты, особисты и замполиты, ничего не меняется, — снова зазвучали в голове чужие слова.

Каких сил мне стоило не задать вслух рвавшийся наружу вопрос — отдельный разговор, но мой внутренний голос, моя чертовщина, немедленно ответила:

— Заместители командира по политической части, они же комиссары.

Комиссары Конвента?

— Почти. Сами воевать не умеют, а всех учат. И не дай бог оступишься — съедят с потрохами.

А особисты?

— Особые отделы, контрразведка, все вынюхивают, не было ли у тебя умысла. Сущие жандармы.

Ага, ясно, но у нас из жандармов только Мезенцов, но от него я худого не видел. Но откуда у моего внутреннего голоса все эти словечки? Не схожу ли я с ума?

— Вот и у меня такие же вопросы.

Зрение потихоньку пришло в норму, хоть и виделось все размытым и зыбким. Обнаружил, что лежал ни в каком не в госпитале, а в своей палатке. В нее скользнул солдат в белой рубахе с погонами, нетуго перепоясанной черным ремнем, и в белых же мешковатых брюках, заправленных в высокие сапоги. Вороватая физиономия со смоляными кудрями пеной, носом уточкой и серыми глазами — ну точно, денщик мой Клавдий Круковский, продувная бестия — такого забудешь! От него ощутимо попахивало чесноком и спиртным, не иначе, хлопнул водки и закусил салом.

— Михал Дмитрич! Очнулись?! Мы тут места себе не находим, глаз не смыкаем! От Государя трижды нарочные приезжали, все спрашивали: как там наш генерал? — запричитал рядовой, размахивая руками. — А я-то, я-то… Куда ж мне без вас?!

— По такому случаю не грех и выпить, да?

Солдат смущенно потупил глаза, но ни тени раскаяния не промелькнуло в его лице:

— Вашество! Ну сколько же можно?! Вечно вы надо мною смеетесь!

— Цыц, Клавка! Подай причесаться и мундир чистый!

— Свитский аль походный?

— Сам не сообразил? В Ставку поеду.

— Шпагу с бриллиантами? — елейным тоном спросил Круковский, состроив невинную рожу.

— Так ты тоже из этих, с аксельбантами? — ехидно уточнила «моя чертовщина».

Я крякнул и рыкнул на денщика:

— Походный китель давай!

— Да вы, батенька, фрондер! — не унимался незваный гость.

Денщик, обиженно ворча, вынул и водрузил на дорожный поставец зеркало и гребень, а потом полез в кожаный сундук. На свет явился белый полукафтан с золотыми погонами и пуговицами, затем Клавдий пододвинул ко мне поставец и помог встать. Я привычно взял гребень, не глядя, прошелся по бакенбардам и только потом посмотрел в зеркало.

— Вот это патлы! — ахнул внутренний голос.

— Да чтоб ты понимал! — рявкнул я вслух и сам себе удивился: веду разговоры черти с кем и принимаю как данность наличие потустороннего голоса в мозгу. Не иначе как пуля, прилетевшая в голову, что-то в ней сдвинула не туда. Авось пройдет!

Круковский удивленно уставился на меня, но, привычный к моим чудачествам, лишь укоризненно покачал головой.

— Только вшей плодить, сбрить к чертям собачьим!

Нет, каково? Роскошные бакенбарды, которым завидует вся армия, пушистые, на ширину плеч — патлы? Сбрить??? С босой мордой ходить, словно актеришко?

— А ну, погодь, повернись-ка… Где-то я тебя видел…

Точно с ума схожу. То отца не узнал, теперь себя самого, генерал-майора Скобелева 2-го!

— Скобелев??? Твою мать, точно! Твой портрет у нас в академии висел!

Это просто из ряда вон! Голова снова закружилась, в глазах потемнело и пришлось срочно плюхнутся на случившийся рядом походный раскладной стул. Академик на мою голову, штафирка поганая…

— Но-но! Я боевой генерал, и званием повыше тебя! Был…

Ну да, от инфантерии.

— Ну, в некотором смысле, от инфантерии. Только не знаю, как объяснить…

Да как есть, так и объясняй. Только потом — сейчас в Ставку торопиться надо.

Я надел китель, пристроил на шею Георгиевский крест, и еще один, на грудь, с облупившейся эмалью, но столь мне дорогой — его отдал Кауфман под Хивой, сняв со своей груди! Круковский прицепил аксельбант, так возмутивший внутренний голос, подал саблю, побрызгал одеколоном.

— Нет, ты погоди, погоди… Ты не представляешь, как тебе повезло, — притормозил меня внутренний голос, неожиданно возбужденный. — Год какой?

Какой, какой… Летняя кампания семьдесят седьмого.

— Ух ты жь! Да мы с тобой таких дел тут наворотим!

Заинтриговал, черт! Я уже собрался вывалить на мистического собеседника десятки вопросов, но нас прервали — в палатку стремительно вбежал подпоручик Кошуба, мой ординарец.

— Ваня, что такой всполошенный? — я аккуратно пристроил фуражку на голову, стараясь не сместить повязку.

— Срочно зовут на Царский холм! Как узнали, что вы очнулись, сразу флигель-адъютант прискакал.

— Уже готов!

Мы вышли на улицу. Ко мне подвели белоснежного коня. Сивка! Мой талисман! Так его любил, что в Хиве, имея все возможности, облизываясь на ахалтекинцев — на удивительной красоты лошадей с их точеными шеями и стройными, как у ланей, ногами — сохранил верность этому жеребцу из-под Богородицка. Берег его как главную ценность в жизни и на Зеленые горы с собой не взял. Он узнал меня и радостно всхрапнул.

Ординарец придержал стремя, я неловко взгромоздился в седло, словно давным-давно позабыл, как управляться со своим телом — последствия контузии давали себя знать.

— Михаил Дмитриевич! Я провожу, — юное лицо Ивана с пушком на румяных щеках выражало неподдельную тревогу.

Я благодарно кивнул.

Ординарец свистнул казакам-конвойным, пялившимся на меня во все глаза. Ему выделили коня, и небольшой кавалькадой мы устремились к высокому холму, господствующему над местностью. Легким аллюром двигались через бивуак — под радостные крики солдат, встретивших мое появление всеобщим ликованием:

— Бессмертный!

— Не берет генерала пуля!

Эти и подобные возгласы слились в единое «Ура!», когда я снял белую фуражку и помахал ею в воздухе.

— Владимирцы! — подсказал ординарец. — Половина от них осталась. А тот батальон, что с нами был, так от него лишь четверть уцелела.

Я не ощутил в тоне Вани какого-либо осуждения. Скорее усталость и смирение, жалость к павшим вкупе с воинским фатализмом.

— Большие потери при отходе? — спросил у него, чувствуя, как возвращается моральное истощение.

— Все не так плохо, Михаил Дмитриевич, — успокоил меня Кошуба. — Шуйский полк нас прикрыл. Раненых вынесли.

— Божьим попечением! — я перекрестился, от сердца немного отлегло.

Мы приблизились к холму, окруженному казаками из государева конвоя, в черкесках с кинжалами на поясе и в высоких папахах — терцами и кубанцами. Мне радостно улыбнулись, как близкому родственнику, отдали честь.

— Вас ожидают, Ваше превосходительство!

Я спешился и уже начал подниматься по желтому склону, когда мне в спину донеслось радостно-удивленное:

— А говорили, убили его. Как есть заговоренный!

На вершине на походном стуле сидел государь, Александр II, рядом с ним переминался с ноги на ногу наследник престола. Длинный как жердь великий князь Николай Николаевич Старший стоял, картинно поставив ногу на раскладной табурет. За ним теснилась теплая компания генералов в черных и темно-зеленых свитских мундирах с серебряными кушаками и фуражках с красными околышками — «теплая» в том смысле, что успела немного усугубить. Корзины шампанского были неполны, пробки от бутылок валялись под ногами, в руках у многих еще оставались пенящиеся бокалы. На их фоне я вылитая белая ворона, залетевшая в стаю стервятников.

— Интересно, что празднуют?

Неудачу штурма, чтоб их.

— Штурма? Плевна?

Она самая, да еще в третий раз. Голос потрясенно замолк.

Стоило незаметно оглядеть собравшихся — Криденера, Непокойчицкого, Зотова, Витгенштейна, Милорадовича и других — как мною завладели обычные эмоции. Я не любил никого из них, особенно свитских с аксельбантами, разве что выделял Милютина, скромно стоявшего в этой толпе. Изнутри, от гостя, пришло куда более сильное, чем мое, презрение к их пустым, лишенным смысла лицам, к их жизненной позиции, честолюбивой и трусоватой. А ну как бы чего не вышло дурного, инициатива наказуема, береги свое с трудом завоеванное положение — вот их модус операнди. А «после нас хоть потоп» — их модус вивенди, образ жизни достигших вершин и смертельно боявшихся утратить свое место. Ненавижу!

— Ненавижу!

Это сопряжение мыслей, единодушие двух Я в моей голове, похожее на психическое расстройство, вызвало резкий приступ головной боли. Меня снова качнуло, и я увидел в глазах окружающих генералов… нет, не сочувствие к соратнику, товарищу, пострадавшему в бою, и даже не равнодушие. Злорадство — вот что читалось в их взглядах, этакое удовлетворение, мол, так тебе и надо, не лезь поперек батьки в пекло, знай свое место, выскочка. Ради сиюминутной карьерной выгоды готовы угробить тысячи солдат, подставить соседа под удар. Гнездо паучье, кубло змеиное — друг друга сожрать готовы, не то что меня.

— Арбатский военный округ, ети его.

И как вершина — равнодушно-уничижительный взгляд императора. Ему-то я что плохого сделал? Нашептали гадостей те, кто ближе к уху?

— Не существует идеального баланса между царедворцем и боевым генералом — первый всегда восторжествует над вторым, сожрет с потрохами, с концами выбьет воинственный дух. А кто виноват?

Вот он — царь-батюшка, сидит-красуется, гордо подбородок в бакенбардах задрав. На кой-леший тебя в действующую армию занесло? Да еще с наследником? По-русски говорить сперва научись и сына от акцента избавь!

Свят-свят-свят, эк меня заносит! Монархия священна и незыблема, но вот пиетета никакого перед помазанником божьим не испытываю.

Впервые два Я сплелись — как два старых приятеля, встретившихся после долгой разлуки и обрадованных, что прежней дружбе нет конца. Что согласие в мыслях. Что нет повода ругаться и спорить…

— Войска честно выполнили свой долг, — лепетал Зотов, делая вид, что не заметил моего прибытия.

— Если будем по-прежнему рассчитывать на одно беспредельное самоотвер­жение и храбрость русского солдата, то в короткое время истребим всю нашу великолепную армию, — прервал его Милютин, обдав взглядом, полным ярости и презрения.

Вот, пожалуй, военный министр — единственный, кого тут можно уважать! Дмитрий Алексеевич мало того, что подготовил в сжатые сроки армию к тяжелой войне, но и не стеснялся резать правду-матку в присутствии Государя.

— Рекогносцировку провели поверхностно, диспозицию составили такую, что кадет управился бы толковее, об артиллерийской подготовке лучше и не вспоминать — столько дней лупить впустую по вражеским позициям… Конница бездействовала, войска вводили в бой пакетами. Почему там, где обозначился успех, не явились резервы? Почему выбрано столь нелепое направление главного удара и — главное — вовремя не сообразили, где возможен прорыв в черту города? Разве от этого удальца, — Милютин кивнул на меня, — не поступило сведений, что на юге добились того, что никому не удалось? Что ударь мы с той стороны, Осман-паше оставалось бы одно — капитуляция?!

Зотов покосился на меня с выражением, будто я его любимую болонку на завтрак съел.

— О самоуправстве господина Скобелева я уже докладывал. Ему было вменено нанести отвлекающий удар на левом фланге, а он что исполнил? Атаковал Зеленые горы, дальше полез, сам чуть не погиб и людей погубил…

— Не ершись, Николай Павлович, — прервал генерала царь. — Мне доложили, что действия деташемента Скобелева-младшего заслуживают самой высокой оценки.

Зотов недовольно встопорщил усы, Александр II поспешил его немного успокоить, дав легкий укорот Милютину:

— Дмитрий Алексеевич, ты знаешь, как я ценю твои мудрые советы. Но давай не будем искать виноватых, а займемся поиском решения, как нам поступить дальше. Большинство присутствующих здесь склоняются к мысли о необходимости отхода к Дунаю.

Военный министр вспыхнул, его некрасивое лицо пошло красными пятнами.

— Я уже докладывал Вашему Величеству, что считаю мысль об отступлении преступной, и готов подать в отставку, ежели последует такое распоряжение. Вместо того, чтобы биться в стены Плевны, нахожу разумным перейти к правильной осаде, дабы сохранить те плоды, кои достигнуты были неимоверными усилиями русского оружия. Войск у нас по-прежнему вдвое больше. Что же до стремительного броска за Балканы, то нынче мы уже не можем себе этого позволить.

Император поморщился, в глазах блеснул гнев.

— Отставка, отставка… Как сговорились! Вот этот, — он кивнул на меня, — тоже про нее заикался.

Ай да Зотов! Уже успел доложить!

— Скобелев! — принялся выговаривать мне царь, перейдя на французский. — Что за мысли? Отчего такое позерство? Ты генерал моей свиты и обязан вести себя достойно!

У меня с языка чуть не сорвалась дерзость. Император мгновенно меня раскусил и, не дав молвить и слова, торжественно произнес:

— Героизм, проявленный твоим отрядом, считаю истинным подвигом, достойным высокой награды! Поздравляю генерал-лейтенантом и жалую орденом Станислава 1-й степени!

— Премного благодарен Вашему Величеству!

— Есть просьбы? Подлечиться тебе нужно, как я посмотрю.

Чуть было не заикнулся об отпуске.

— Стоять! — громыхнул в черепной коробке внутренний голос.

Я ждал объяснений, но вместо этого вдруг куда-то провалился. Перед глазами мелькнула вспышка, исчезла верхушка холма со звездными генералами и россыпью пустых бутылок из-под шампанского, передо мной открылось видение:

У большой черной доски с приколотой к ней большой картой, испещренной красными и синими стрелками, стоял офицер в строгом мундире цвета морской волны. Никакого шитья или галунов, всех украшений — пестрившая разноцветьем наградная панель размером в ладонь да над ней золотистая пятиконечная звездочка на ленте ордена Святого Александра Невского. Даже зигзаги на погонах с двумя генеральскими звездами не золотые, а зеленые, без вензелей и корон. Поставленным голосом, время от времени показывая указкой на карту, военный громко вещал на всю аудиторию:

— Штурм Плевны 30–31 августа, безрезультатный, с огромными потерями, лишил русское командование стратегической инициативы. Переход к осаде стал компромиссом между панической оценкой результатов сражения царской свитой и настойчивостью военного министра Милютина. При этом, совершенно не учитывалось состояние войск Осман-паши, их неспособность на активные действия против численно превосходящего противника. Была проигнорирована угроза шипкинским перевалам, что в очередной раз напоминает нам о важности стратегической разведки. Еще в июле турецкий военачальник, Сулейман-паша, сумел морем перебросить из Боснийского пашалыка в Дедеагач двадцатипятитысячный корпус. С этими силами он начал выдвижение через Эдирне в сторону Балканского хребта, рассчитывая прорваться в Румелию. Лишь героическое сопротивление слабых русских сил на перевале Шипка не позволило случиться трагедии. Но угроза не миновала. Всего через несколько дней после того, как смокли пушки под Плевной, Сулейман-паша вновь атаковал слабые позиции русско-болгарских войск…

— Михаил Дмитрич, господин генерал-лейтенант, к тебе Государь обратился! — выдернул меня из видения раздраженный голос Зотова. — Изволь отвечать!

— Шипка! Нужно срочно выдвигать войска на перевал! — выдавил я из себя, чувствуя, как лицо заливает пот.

Все, кто стоял вокруг царя, удивленно загомонили, и в этом разноголосом галдеже прорезалась фраза:

— На Шипке все спокойно!

Александр II со свитой наблюдает за атакой Плевны. П.Н.Шарапов, 1877 г.

Глава 3. Кто в карты не играет, тот не пьет шампанского

Хороша страна Болгария… была. Плодородные равнины, долины роз, виноградники, богатые пышными гроздьями, сосновые и дубовые рощи, хрустальные реки, вдоволь пшеницы, фруктов, скотины — и все это испоганили турки, подавляя Апрельское восстание. Приход наших войск и война тоже внесли свою лепту — то и дело нам встречались пепелища, вырубки, стоптанные посевы, разоренные селения. Но до чего ж стойкий народ болгары! Успев оплакать своих мертвых, они выходили к нашей колонне, предлагали вино, хлеб, цветы и рукоделье:

— Да живее цар Александер!

Им вторило звоном чугунное било на уцелевшем православном храме — колоколов в Болгарии нет, запрещены турками.

Я вел к Балканскому хребту несколько казачьих полков, почти бригаду. Кто бы знал, каких сил мне стоило выцарапать их у Ставки! На меня смотрели как на сумасшедшего. Свитские ехидничали, издевались, подначивали, говорили, что головой ослаб после контузии. Но, похоже, рады были убрать меня подальше — одного лишения меня аксельбанта им показалось мало* — и поэтому сильно не возражали. Александр колебался, отговаривал. Был момент, когда готов был ему уступить — царь предложил мне возглавить 16-ю дивизию. Мечта! Но внутренний голос долбил и долбил свое: проси казаков, нельзя терять ни секунды, нужна мобильность (интересное словечко!), и я поддался, хотя сомнения не отпускали. Да и предложенное назначение оказалось с червоточинкой — командир 16-й, генерал Померанцев, слетел с коня, и тот его серьезно стоптал. Как-то глупо, незаслуженно принять командование в таких-то обстоятельствах. Но не это главное, а та уверенность, кою источала «мой чертовщина», и видение, оборванное на полуслове. Что же дальше должно случиться, вновь и вновь спрашивал себя. Сулейман-паша прорвется к Плевне? Только одно это предположение укрепило мою уверенность в необходимости последовать уговорам внутреннего голоса, несмотря на всю фантастичность происходящего. Военный победил во мне верующего мирянина, коему сам Бог велел в церковь бежать, а не о походе думать.

____________________

* Аксельбант — знак отличия офицеров Свиты. Производство Скобелева в генерал-лейтенанты без одновременного назначения генерал-адъютантом автоматически означало исключение из Свиты императора

В общем, выбил я себе казаков по совету незваного гостя. Даже лейб-гвардейцев и конвойцев! Не всех, конечно, половину, по жребию. Были среди них и те, кто со мной брал Ловчу пару недель назад.

— Негоже лишать мой конвой случая отличиться, — заявил император к несказанному удивлению обоих Я в моей голове.

Выступить сразу не вышло — казачьи сотни были раскиданы на широком театре военных действий. Пока их собрали всех вместе под Ловчей, пока миновала неизбежная кутерьма, сопровождающая формирование большого воинского соединения — создание штаба, получение довольствия на складах, определение порядка движения и прочая, — прошло несколько дней, и лишь на рассвете 4-го сентября мы двинулись огромной конной колонной.

Командовать казаками мне не привыкать — начал войну начальником штаба сводной казачьей дивизии у отца, так что меня хорошо знали и донцы, и кубанцы, и терцы, и уральцы, с коими судьба свела еще в Туркестане, и даже осетины с ингушами, составлявшими отдельный полк. И я их неплохо изучил — сильные и слабые стороны. Их потрясающую выносливость, верность долгу, разнообразие воинских ухваток — и молодечество (ну как не поджигитовать при встрече с черкесами?!), и отношение к бою как к забаве, и, чего скрывать, склонность погреть руки при удобном случае. Иррегуляры, что с них взять.

Но мой гость, не досаждавший мне все то время, пока шла подготовка к выступлению, вдруг буркнул:

— Ни хрена ты не понимаешь. Клинок в руки получил, а пользоваться им не умеешь.

О, его высокопревосходительство изволило наконец проснуться! У меня накопились вопросы.

— Сам ты превосходительство! Не мешай мне думать и делай свою работу.

Вот грубиян, свалился на мою голову! В мою голову… Тьфу!

И места по дороге, как назло, унылые, войной побитые — в селах половины домов как не бывало, а у оставшихся ни окон, ни дверей. И людей нет, только воронье шарахнулось, когда мы от Ловчи верст тридцать отъехали.

Свят, свят, свят! На деревьях висельники гроздьями! Да какие — все мясо до костей склевано, погнившие одежды разодраны, сплошные лохмотья на костях, не разберешь, турок или болгарин.

— Эй, Дукмасов! — позвал нового ординарца.

Хорунжий успел в этих краях повоевать и даже добраться до Казанлыка по ту сторону Малых Балкан.

— Петр, это что за чертовщина? — показал нагайкой на местный Монфокон.

— Знаю это село, Михаил Дмитриевич, пробегали тут летом. Этих вот турок как раз захватили, отдали местным. А болгары пленных возьми да повесь.

— Как же так можно?

— А вот так и можно. Определили в них насильников и убийц честных обывателей — и на сук. Меня потом наш генерал чихвостил.

Я было возмутился столь небрежным отношением к законам войны. Потом призадумался. На память пришел рассказ моего приятеля, журналиста Макгахана, который описал зверства башибузуков в апреле 1876-го, последствия которых видел собственными глазами: «они умертвили восемь тысяч жителей города Батак, около Филиппополя, далекого от мест антитурецких восстаний. Еще до начала террора из города было выведено двести молодых девушек, их заставляли плясать, насиловали, а потом всех убили, свалив трупы гнить под солнечным зноем. В городе они оставили после себя пирамиду из отрубленных голов. Я видел тела людей, которых медленно поджаривали над огнем, развесив на телегах. Тельца разрубленных напополам младенцев до сих пор снятся мне по ночам».

— Суды.

Суды? По каким же интересно законам они будут судить?

— По законам военного времени. Мародерам, насильникам и палачам мирного населения — никакой пощады.

Ну, знаете!

— Знаю. Слишком хорошо знаю.

«Моя чертовщина» печально вздохнула и замолчала до самого Габрова.

Здесь предполагалась ночевка — от Ловчи до этого уютного городка шестьдесят верст, приемлемая дистанция для дневного конного перехода. До укреплений на Шипке оттуда верст двадцать, да только дорога плоха, уйдет на нее не меньше полусуток.

Когда показались габровские предместья, старинный каменный мост, река, милые двухэтажные домики, обвитые виноградом и крытые тонкими каменными пластинами-тиклями, храм с колокольней — вся эта чудная картина на фоне Балканских гор, Дукмасов неожиданно помрачнел. Прервав на середине очередной рассказ о нелепых военных случайностях, он указал на переправу через быструю порожистую речку:

— Я ведь тут чуть не погиб по собственной дурости.

— Как же так вышло? — спросил я.

— А вот как. Встретились мне на мосту турецкие беженцы — семья, муж с женой и большая арба. Мужчина правил буйволами, а женщина, укрытая черной чадрой, шла позади воза. При виде меня она рухнула на плиты моста с криком «москоф». Хотел ей помочь, наклонился в седле, и тут между ушей моего коня просвистела пуля, раздался звук выстрела. Оглянулся — тот самый возничий. Он бросил допотопное ружье и улепетывал со всех ног. Казачки мои его, конечно, застрелили.

— А женщина?

Хорунжий пожал плечами, спрыгнул с коня, положил левую руку на парапет моста и перекрестился, глядя на православный храм. Тряхнул чубом, взлетел в седло — повеселевший, как сбросивший тяжкий груз. Что-то его явно тяготило, что-то осталось недосказанным в истории с мостом. Но он справился с минутной слабостью — сам, без исповеди. Молодой, оттого и легкий думою.

— Эй, пехота! — окликнул он караул, стороживший мост. — Как служба идет? Из каких полков?

— Брянцы мы, вашбродь, — отозвался солдат, ковырявший шилом лямку ранца. — А на том берегу орловцы стоят. Вывели нас с Шипки после боев две седьмицы назад. Тяжкие денечки выпали нам в августе — кровушкой умылись.

— Брянцы и орловцы? — заинтересовался я. — Что слышно с перевалов?

— Ничего не слышно, ваше превосходительство, — вытянулся во фрунт брянец, роняя на землю перекошенный ранец и шило. — Сидение. Шипкинское сидение — так у нас говорят*. Чего сидим? Кого ждем?

____________________

* Шипкинское сидение — считается, что оно началось 15 августа 1877 г. В упорных боях второй половины месяца на перевале русские войска потеряли более 3000 человек, включая 108 офицеров и одного генерала, турки — около 8200 человек.

— Братушек освобождаем, — подсказал ему Дукмасов, но по лицу солдата было видно, что всеобщий подъем, охвативший Россию, его нисколько не волновал.

— Аль не по сердцу тебе болгарам помочь? — спросил я, пытаясь понять, о чем думают солдаты после трудных боев.

— Отчего, вашество, не помочь? Помочь — это мы завсегда, — уклончиво ответил солдат, потупив глаза.

Не такого ответа я ожидал. «Нам бы кто помог», — так следовало понимать его слова? Неохота ему на чужбине голову сложить? Упадок духа после тяжелых потерь?

— Так что ж тебе не понятно? Говори, как есть, не заругаю.

Брянец задумался. Преодолевая робость перед генералом, отважился на вопрос:

— Вот прогнали мы турку, а дальше — кто царь болгарам будет?

Я растерялся. А действительно, что ожидает Болгарию после нашей победы? Политика — это не мое, но впервые пришлось столкнуться с, казалось бы, очевидным вопросом: как все сложится в дальнейшем? Нет-нет, да иногда спрашивал себя: как перед Богом мы, генералы, будем отвечать за тысячи и тысячи погибших? Во имя чего они простились с жизнью? Спрашивал — и не находил ответа.

— Государь наш император все устроит с великой пользой для России, — вот и все, что придумал сказать.

— Держи карман шире! Да и на благодарность братушек сильно не надейся, — вдруг проснулся внутренний голос. — И ранцы у солдат говно. Лучше вещмешка ничего нет!

Насчет походных мешков я был полностью согласен. Сам мечтал пошить для солдат такие из легкой парусины. Но все остальное… Это как понимать? Нам необходимо объясниться!

— Вечером поговорим. Когда устроишься на ночевку. И карты шипкинских наших и вражеских укреплений не забудь взять у командиров полков, что стоят здесь на побывке. Им бы тоже неплохо бы выступить вместе с нами.

Ну, знаете, это уже не в какие ворота не лезет.

— Карта, Миша, нам нужна карта!

***

Габрово жил военной жизнью, редкая неделя проходила без ложной тревоги, да еще его заполнили сонмы беженцев — исхудалых, грязных и больных, до которых никому не было дела. Казаков пришлось размещать по-походному, в полях, но для меня и моей свиты место нашлось. Командиры брянцев Эллерс и орловцев мой однокашник Саша Липинский пригласили меня переночевать в бывшем владении турецкого бия. В просторном кирпичном доме имелись конюшня и роскошный двор с фонтаном, в котором плавали чудом уцелевшие золотые рыбки. Сам двор был со вкусом вымощен плитами и затенялся чинарами и каштанами. Но еще больший восторг у меня вызвал главный зал дома — также с фонтаном и мраморным резервуаром для купания, коим я немедленно воспользовался.

Потом был ужин на мягких и низких диванах, обитых дорогим малиновым бархатом, с корзиной шампанского и обильным угощением от братьев-болгар — сыры, пироги-баница, мясные котлеты-кюфта, гювеч со свининой, сладкий перец во всех видах, фрукты, вкуснейший местный бисквит, выпекавшийся огромными хлебами — всего и не упомнишь. Компанию нам составили журналисты — американец Макгахан, хороший товарищ и честный человек, и любушка Немирович-Данченко. Оба напросились со мной в поход (я согласился, ибо всегда с уважением относился к прессе и не привык отказывать друзьям), и мы славно покутили.

Осоловевший от еды и слегка пьяный, мечтал завалиться на диван и отдаться в объятья Морфея. Но не тут-то было, внутренний голос опять напомнил о себе и весьма загадочно:

— В этом городе можно смеяться, но нельзя спать. Ты хотел объясниться. Я поставил условие.

Искушение разобраться с тайной было слишком велико. Усилием воли заставил себя подойти к фонтану, ополоснулся и приступил к расспросам полковников. Карт, конечно, не было, только для виста — пришлось довольствоваться наброском на коленке, воспользовавшись моим неизменным спутником — толстым блокнотом. Направляемый «гостем», я подверг офицеров допросу — его обстоятельности мог бы позавидовать глава III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии и его лучшие дознаватели. «Мою чертовщину» интересовало все — высоты, крутизна подъемов и спусков, козьи тропы, ручьи, пропускная способность горных дорог к Шипкинскому и Имитлийскому перевалам, сектора обстрелов батарей с обеих сторон, углы возвышения орудий и дальность их боя, подступы к турецким позициям, их передовое и боковое охранение, способы тревожных сигналов, связи, вывоза раненых… В какой-то момент я и сам увлекся и стал задавать вопросы от себя, подметив, что есть нюансы, которым «гость» уделил недостаточно внимания.

В нем безусловно чувствовался военный в больших чинах, с глубокими познаниями и немалым опытом, но я подмечал и некоторые нестыковки. Все гадал, что за странная личность — мое второе Я? Его грубость не отвечала академическим манерам, он напоминал известных мне по рассказам отца старых кавказских генералов, вроде Лабынцева или Бакланова, прямолинейных до грубости, о сквернословии которых слагались легенды. Но он знал куда больше, чем могли знать «кавказцы». Чертовщина приобретала все более выпуклые очертания, но от этого не переставала быть чертовщиной. Этак поверишь, как индусы, в переселение душ…

Когда мы закончили терзать полковников, внутренний голос вздохнул:

— Задавай свои вопросы.

Как к вам обращаться?

— Что в имени тебе моем? Зови меня мистер Икс.

Поэтично, но совсем непонятно, я даже растерялся: почему «мистер»?

— Хммм… «Принцесса цирка» еще не написана? Ну, тогда прими как данность. Отныне я для тебя мистер Икс.

Инкогнито? Зачем?

— Боевой псевдоним.

Снова непонятно.

— Поумнее вопросов нет?

Вопросы были. Вечно мне приходилось поступать вопреки собственному мнению, но я привык и всегда исполнял с рвением полученные приказы. Но здесь другой случай, послушно следовать воле голоса в голове — таким манером можно стать пациентом доктора Штейнберга в Преображенской больнице для душевнобольных.

Что мы делаем рядом с Шипкой?

— Готовимся выиграть войну.

Я не ослышался?

— Нет. Завтра поймешь. Или послезавтра.

Мистика.

Я не выдержал и осушил бокал шампанского. Уставился в фонтан, чтобы в его журчании обрести спокойствие. Другой бы на моем месте наверняка уже помышлял бы о монастыре. А я держался…

— Другого от тебя, Михаил Дмитриевич, не ожидал.

Это было лестно.

Но откуда такая уверенность в том, что случится в обозримом будущем? Пророчество? Тайное знание спиритистов?

— Тебе, генерал, первую форму не подписали.

О, Боже, опять загадки. Что за форма и зачем ее подписывать?

— Форма допуска к совершенно секретной информации.

Чудеса, слова по отдельности понятны, а вместе — нет.

— Говорю же, допуск ограничен.

Кажется, кто-то обещал ответить на вопросы.

— Я согласился объясниться, а вот ответов не обещал.

Казуистика.

— Жизнь вообще несправедлива.

Об ехидство этого мистера Икс можно было порезаться, но, к счастью, он был настроен на диалог:

— О другом надо говорить. О том, как турок завтра разгромить.

Мы поговорили. И клянусь всем, что есть на свете святого, ничего более дерзновенного по замыслу, выбранным силам и средствам, путям движения и времени сражения я в жизни не слыхивал. Дерзновенного, безумного, невыполнимого. Авантюра чистой пробы — никто на нее не согласится. И я — самый первый, ибо одним из условий выполнения плана являлась передача контроля над моим телом этому черту. Смешно мне такое предлагать! Смелость смелостью, но все имеет свои пределы.

Наутро моя уверенность серьезно пошатнулась: на рассвете с Шипки прискакал гонец, загнавший коня до смерти и принесший страшную весть. В три часа ночи турки всеми силами атаковали центральную позицию на горе Св. Николая. Сразу под угрозой потери оказалась Орлиное гнездо — скалистый утес, ключ к редутам. Генерал Петрушевский, командир 14-й дивизии, отвечавший за оборону Шипкинских перевалов, срочно просил прислать любые подкрепления. Казачья бригада объявилась в Габрово очень вовремя — мистер Икс, снимаю шляпу, но не рассчитывайте на то, что я последую хоть одному пункту вашего плана.

Внутренний голос молчал, словно сбежал, не получив желаемого.

— Господа полковники! Мой чин генерал-лейтенанта дает мне право требовать от вас выступить к перевалам немедленно, — поставил я перед фактом Липинского и Эллерса. — Полки восстановили силы и даже в половинном составе окажутся подспорьем несчастному Петрушевскому.

Бедный Саша застонал — он готовился сдать полк и отправиться под Плевну за новым назначением. Но жизнь вообще несправедлива — кажется, так сказала «моя чертовщина»?

— Мои казаки отправляются тотчас же, вам следует выдвигаться налегке и постараться двигаться со всей возможной скоростью, на которую только способен русский солдат.

Цокот копыт сотен лошадей, верховых и вьючных, нарушил сон жителей Габрово, скрипели колеса легко-конной артиллерии — нелегкое испытание втащить ее наверх, по сужающимся тропам, порой нависающим над пропастью. На востоке медленно-медленно разгоралась заря.

Я от души зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать. Но мне не привыкать дремать в седле. Проснусь, когда начнется крутой подъем в горы.

***

Шейново, 5 сентября 1877 года.

День, начавшийся задолго до рассвета, все не кончался. Ужасный долгий день. Бесславный, лишенный милости Аллаха. День, когда звезды улыбнулись врагу и луна качалась в озере, наполненным кровью правоверных, а не гяуров.

А как все хорошо начиналось…

Могущественный эфенди, султан Абдул-Гамид Второй, в щедрости своей простер свою тень над низамом и редифом*, проявившими чудеса храбрости на Балканах, и прислал из Константинополя свою гвардию. Среди них были особые отряды, подготовленные к бомбометанию и храбрые как львы пустыни. Смело взобрались они по отвесным кручам на русскую позицию, прозванную Картал Юваси, Орлиное гнездо, политую реками османской крови, и с налета ее захватили.

____________________

* Назим и редиф — действующая армия и войска по призыву в Османской империи

Да только выторговать у судьбы победу не вышло. Как сказал поэт, «раскрытие почек розана сердца осталось до следующей весны». Русские яростно контратаковали, доблестные гвардейцы пали мучениками за веру, Орлиное гнездо устояло.

Еще хуже вышло с попыткой атаковать с запада, от Лесного кургана. Колонны смело двинулись вниз по склону, но жестокий огонь рассеял их на подступах к центральной батарее врага на горе Азиз-Николаос.

Все пространство между двумя вершинами было усеяно телами в синих мундирах, фесками, сумками, ремнями, чоботами с подворотами, ружьями и прочей амуницией. Три тысячи аскеров сложили голову в этот тяжкий день, уцелевшие таборы отползли в свои лагеря зализывать раны, а генералы — обсуждать, что делать дальше.

По традиции собрались в убогой корчме на шипкинской дороге, которую теперь, когда местные болгары были частью вырезаны, а частью сбежали в горы, называли «ханом». На гостиницу, конечно, эта дыра претендовать не могла, но офицеры мужественно мирились с походными неудобствами.

Совещание проводил лично мушир Сулейман-Хюсни-паша, прибывший из своей ставки в Казанлыке наблюдать за триумфом, а получивший взамен очередную пощечину. Как?! Как такое возможно?! За счет чего держатся гяуры? Они охвачены с трех сторон, их позиции, простреливаемые с Лысой горы даже из ружей, напоминали глиняный горшок с высоким узким горлом, который только и просил: разбей меня! Шесть дней упорнейших боёв в середине августа, под палящим солнцем, когда потоки крови из ран, казалось, шипели на камнях, закончились незначительными успехами. Даже выход в тыл русским и блокирование дороги на Габрово, осуществленное храбрыми черкесами Вессель-паши, не дали результатов — горцев, чувствующих себя в горах как дома, гяуры прогнали как нашкодивших детей. Теперь та же участь постигла султанскую гвардию.

Главнокомандующий пытался скрыть тревогу. Он догадывался, что его ждет гнев Порога Счастья и ссылка на богом забытом острове, вроде Илимни или Гирита*. Он оглядел своих генералов — Расим-пашу, Салих-пашу, Шакир-пашу, Реджеп-пашу — и остановил свой выбор на Вессель-паше. Этот тюркизированный немец, принявший ислам, был самым способным из всех, кто сидел за примитивном дощатым столом и напряженно ждал решения мушира.

____________________

* Илимни и Гирит — Лемнос и Крит

— Скажите мне, генерал, что вы намерены делать?

Вессель-паше очень хотелось выдать вслух забористое и длинное немецкое ругательство, но вместо этого он, уже привычный к восточному этикету, ответил многословно.

— Если бы встретил я сказателя, рассказывающего печальную повесть о боях на Шипке, то про себя назвал бы его сумасшедшим. Но вот беда: повесть оказалась правдивой. Нам некого упрекнуть. Войска безропотно выполняют свой долг, гибнут с именем Аллаха на устах…

— Но не побеждают, — прервал его цветастости Сулейман-паша. — А между тем в таборах отчаяние, близкое к панике.

— У нас найдутся аргументы убедить колеблющихся, — кровожадно ощерился Реджеп-паша.

Послушав похожие речи своих генералов, убеленный сединами главнокомандующий принял единственно возможное решение:

—– Мы надеялись, что гяур уйдет в ад. Иншаллах, по дьявольскому наущению не обрели мы успеха. С тысячью мучений пытались выковырять русие из их траншей, как желток из яичной скорлупы. Да только горы не скорлупа, а неверные черпают силы неизвестно откуда. Что ж, положение наше если не упрочилось, то и не ухудшилось. Не отделали гяура саблей, убьем его из пушек. Истовая вера наших солдат никогда не иссякнет, мы не отступим. Каждый аскер должен знать — наше поражение станет смертью Империи османов.

Паша завершил на этом печальное собрание и отбыл в карете в Казанлык, где размещался его штаб.

«Армия наша хороша — безропотно подчиняется приказам и готова умирать, — да только офицеры плохи, — думал Вессель-паша, демонстрируя на людях глубочайшее уважение к командующему и оказывая ему все положенные знаки на прощание. — Глупцом буду, если положусь на выскочек из столицы. Если решено приступить к долгой осаде, то стоит позаботиться об укреплении главной квартиры. Русские способны ужалить с любой стороны».

С этой мыслью он вернулся в лагерь в Шейново, вызвал фортификаторов и до поздней ночи обсуждал с ними, где и в какие сроки будут устроены люнеты высокого профиля, сухие рвы и артиллерийские позиции. Что-что, но копали турки быстро и толково, быть может, даже лучше европейцев. Решено было озаботиться в первую очередь защитой западной стороны лагеря. Не то чтобы от болгар с Имитлинского перевала ждали серьезных неприятностей, но и дураку ясно, что это самое угрожаемое направление. Удовлетворенный проделанной работой, Вессель-паша выпил бокал вина и отправился спать, когда муэдзин прокричал призыв на ночную молитву.

Он долго ворочался, но едва смежил глаза и провалился в сон, как его разбудил странный шум в соседних комнатах, где отдыхала охрана. Не вставая с постели, генерал кликнул адъютанта, дверь распахнулась, и на пороге появился самый страшный человек, которого Вессель-паша только встречал в своей жизни. Шайтан! Дьявол! Порождение Ада молнией скользнуло к турконемцу и приставило к его горлу острый кинжал.

Зверства турок в Болгарии, журнальный рисунок. Справа, судя по одежде, черкес, которых в Болгарии хватало после принудительного переселения с Кавказа.

Глава 4. Наша хата — лагерь супостата!

— Ну что, генерал, пойдем на дело?

Все неймется! Мало ему, что я приказал собрать и передать казакам все револьверы Смит-Вессона, и теперь на меня смотрели буками все оставшиеся в Габрово офицеры! Но эта идея «чертовщины», по крайней мере, имела здравую цель «повысить огневую мощь подразделения», как он выразился. Равно как и забранные в отряд несколько десятков трофейных турецких винтовок американской выделки, Winchester-1873.

— Ловко придумано, вашество, — пощелкал рычагом казачий урядник, — эдак хороший стрелок может за десятерых палить, лишь бы припаса хватило!

Патронов трофейных могли бы собрать и побольше, да поджимало время, пришлось задавить жадность и командовать отряду выступать. Пока не задремал, ехал и жалел, что мало.

— А патронов много не бывает.

Да уж, но отдельному отряду можно бы разок отсыпать с горкой.

— Все равно не поможет. Патронов либо очень мало, либо просто мало, либо мало, но больше не унести.

Шутник. Но шуточка-то правильная, русская армия всегда с половиной запаса воевала. Я снова зевнул так, что едва не вывихнул челюсть и поудобнее устроился в седле. Затихла и чертовщина.

Затерянный в облаках, по узким тропинкам над обрывистыми ущельями, вытянувшись в длинную змею, отряд пробирался в сторону Шипки. Эхо далеких выстрелов безошибочно подсказало, что впереди идет горячее дело. Сообразил это, едва очнулся ото сна — надо торопиться, не ровен час, собьют полки Петрушевского! Да только проснулся я не один:

— Не менжуйся, Миша! Давай я отряд поведу! Самое время турок за бока взять!

Нет уж, мое место там, на Шипке.

— Давай, решайся! Турки Шипку и без нас не возьмут, откатятся. У них растерянность, а тут мы с горы на лыжах!

Каких еще, бога душу мать, лыжах???

— За слова цепляешься… значит, трусишь.

Да меня никто и никогда трусом не считал!!! И еще неизвестно, где опаснее!

— Знаю, пулям не кланяешься. Но ты не опасности боишься, а неудачи. А ну вдруг не выйдет, вся карьера псу под хвост?

Внезапно я понял, что голос отчасти прав — жизни без военной службы я себе не представлял. И эта правота разозлила меня пуще прежнего, весь сон слетел.

— Время уходит, Миша, турки в себя придут! Сейчас или никогда, пан или пропал!

— Да пропади ты сам пропадом! — заорал я в голос, разбудив дремавших в седлах ординарцев и сопровождавших нас Лепинского с Эллерсом.

И в ту же секунду волна перед глазами, поплыли круги, меня бросило в испарину, а потом в страшную, накрывшую с макушки до пят панику — я не владел собственным телом! Не мог пошевелить руками, повернуть голову, скосить глаза куда хочу…

— Ну вот теперь повоюем. Учись, генерал!

Я попытался закричать — голос тоже не подчинялся. Теперь я видел и мог делать только то, что мне позволяла моя чертовщина!

— Не паникуй, Миша. Помолись лучше за успех русского оружия.

А что еще оставалось делать? Ох, как я молился! Никогда в жизни так горячо не просил помощи у Господа, бессильно наблюдая за происходящим.

— Господа полковые командиры, ставлю вам задачу провести на рассвете демонстративную атаку…

Я шептал молитвы, но понимал, что командир 14-й дивизии Петрушевский на такую атаку не пойдет, ибо приказа от меня, как равного по чину, но куда младше по старшинству, он не примет. И вообще, после недавних боев не рискнет атаковать сам. То есть чертовщина в предложенных обстоятельствах делает все верно.

— Демонстрационную? — уточнил Саша Липинский.

— Да, демонстрационную, оговорился спросонок.

— На Центральную гору? — мрачно спросил Эллерс, предвидя необходимость атаковать главный османский редут, где стояли сильные батареи.

— Ни в коем случае. Ваше дело обозначить охват наиболее пострадавшего в утренней атаке турецкого фланга на Лесном кургане и далее, в направлении Лысой горы. Обозначить, нашуметь, чтобы турки резерв двинули. Но не увлекаться!

Полковники облегченно заулыбались.

У деревеньки или даже хутора Стоманеците колонна разделилась: чертовщина увела казаков в сторону Зелена Древа, где стоял штаб болгарских бригад генерала Столетова.

— Что, Клавка, пойдешь со мной за Георгием?

От шутейного удара по плечу Круковский чуть не вылетел из седла, но осознав, что ему предложили, чуть не заплакал:

— А кто же за вашим добром присмотрит, Михал Дмитрич?

Я (я???) захохотал.

— А трофеи все казакам оставишь?

Денщик подобрал губы, словно считая «прибыля» — неужто польстится на дуван? «Если выгорит, добра будет хоть ложкой ешь!» — читалось в его забегавших глазах.

Через час-полтора нас встречал генерал-майор Николай Григорьевич Столетов, командир болгарского ополчения. Ему бы нос чуть попрямее, да усы другого фасона — вполне сошел бы за Бисмарка.

— Добре дошли, Михаил Дмитриевич, как говорят болгары! Какими судьбами?

— Приказано нам ударить с Имитлинского перевала на Шейново.

Столетов широко раскрыл глаза и задавил явно рвавшийся из горла вопль «Да что они там, все с ума посходили?» Обдумывая, как осторожно увильнуть от такого сомнительного задания, он пригласил всех приехавших со мной казачьих полковников в свой штаб, самый большой в деревне дом под красной черепицей, на каменном подклете. Пока ждали болгар, я успел отправить полсотни донцов вперед, в сторону Имитли, села у самого подножия хребта.

Кроме русских офицеров болгарских дружин явились и предводители гайдуцких чет — Димитр Попгеоргиев и Цеко Петков, оба в красочных одеждах и с целым арсеналом кинжалов, ятаганов и пистолетов, заткнутых за пояс.

Ожидаемо, старшие офицеры загорелись и принялись уговаривать генерала. Про младших и говорить не стоило — они рвались в бой. Но больше всех воодушевились гайдуки, сразу предложившие способ преодоления самого опасного участка между Имитли и Шейново — пяти верст плоской, как стол равнины.

— Сменим шапките с тюрбани, будем като башибузуци!

Мало-помалу в обсуждение вступили и остальные, уточняя план сей безумной авантюры. Я ушам своим (своим ли?) отказывался верить — даже рассудительный и осторожный Николай Григорьевич в конце концов согласился! Хотя куда ему деваться, того и гляди, болгары сорвутся без приказа и уйдут, уж больно напористо взялась за дело моя чертовщина!

Обговорив все детали, офицеры разошлись давать указания солдатам. Как раз к этому времени на заводных конях добралась пешая сотня из пластунского батальона, вся в драных и заношенных черкесках, сущие калики перехожие. К ним пристроилось десятка полтора охотников* из императорского конвоя.

____________________

Охотники — идущие своей охотой, добровольцы.

— Ваше дело главнейшее, пойдете впереди отряда, путь ему расчищать. Работать только белым оружием, без шума, чтоб ни один часовой не всполошился.

— Знамо дело, вашество, не сумлевайся!

— Сыщите тряпки темные, лица замотать. Нынче почти новолуние, но все равно лучше мордами нашими не светить.

Станичники понятливо посмеялись.

— Все мало-мальски яркое снять, галуны золотые и серебряные спороть, газыри прикрыть, чтоб не дай бог не блеснуло!

В первом ряду белозубо улыбнулся здоровенный казачина:

— Не впервой, языков только так и берем!

— Еще, возьмите в обозе трофейные турецкие плащи, они темного сукна, натыкайте в них веточек, травы…

— Зачем-та?

— А чтоб присел в нем и со стороны как куст смотришься.

— Ну… можна.

— Сроку вам на подготовку два часа и сразу с четами гайдуцкими выступайте.

Похоже, что казаки слишком уж рьяно кинулись дербанить обоз и нахватали там не только плащей — через четверть часа прибежал жаловаться интендант-майор.

— Не ной, завтра в героях будешь! Что, расписку тебе? Держи, душа чернильная!

Ополдень вниз, к Имитли ушли пластуны с проводниками из местных, за ними обе четы Попгеоргиева и Петкова, следом тронулись казаки, и последними — пешие ополченцы Столетова. Переход вроде недальний, верст восемнадцать-двадцать, но трудный — с горки на горку, сплошь козьи тропы, да еще от шального турка беречься надо.

Справа остались поросшие густым лесом пологие вершины Черни Врех да Черната Могила, слева — щеголявшие каменными проплешинами Исполин и Малек Исполин. У ручья Лешницы нас ожидали посланные вперед донцы:

— В Имитли от силы сотня турок, редиф, службу несут абы как.

Пластуны, встретившие донцов еще раньше, задерживаться не стали, а сразу выдвинулись вниз, безо всякого приказа. Вот тут я буквально слился в негодовании с чертовщиной: а если что пойдет не так? Пришлось остальное войско вместо привала гнать вперед, на случай подкрепить наших головорезов.

Но Бог милостив, в Имитли мы вошли в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт. Тот же здоровенный казачина ждал на площади и на вопрос, как все прошло, махнул рукой:

— Лехше лехени, никто не всполошился, не пальнув, вона, лежат!

К ограде мечети с невысоким минаретом стаскивали трупы заколотых и зарезанных турок.

— Головне було болгар зупинити, шоб не дзвонили! — он показал рукой на еще более низкую, чем мечеть, православную церквушку. — Так зарадовались, шо мало не вдарили в била!

Помянутые болгары в черных расшитых жилетах, шароварах и кожаных цервулях уже составили депутацию для приветствия российских войск. От празднования пришлось воздержаться, отправив местных разоружать и стеречь их мусульманских соседей-помаков, чтобы никто не сбежал в Шейново под покровом наступавшей темноты.

Высланные разъезды и пластуны вернулись раньше ожидаемого: путь от Имитли, то есть уже Ясеново, до Шейново чист.

Чертовщина моя совсем как будто собралась идти с пластунами, да только те от такой чести отказались:

— Мундир ваш билый дуже помитный. Да нашим прихваткам вашство не навчени, так шо мы сами.

— Не научен? А ну, попрыгали!

Казаки переглянулись, но подчинились настойчивому требованию и пару раз подскочили на месте.

— Ага, у кого баклажка брякает? У кого кинжал дзынькает?

Уважительно усмехаясь, пластуны перетряхнули свое снаряжение и попрыгали еще — тихо!

— Не сумнивайтесь, все зробимо добре. Вирте нам, як мы вам виримо.

Как интересно! Он же поступал в точности, как я! Ведь это моя придумка донести задачу до каждого фельдфебеля, упредить его, чтоб дурных не брал, ободрить солдат, собравшихся на смертное дело!

Ушли вперед пешие казаки, а за ними гайдуки, навертевшие на головы чалмы. Ну точно — сущие башибузуки, разбойная орда! Остается надеяться, что у болгар с дисциплиной получше, чем у османских негодяев.

Казачьи полковники, выслушав последние указания, разъехались к своим сотням. Тонюсенький серпик луны почти не давал света, да еще наползали тучи, все складывалось в нашу пользу. По ровному полю тремя колоннам полки расходились по заранее указанным направлениям — впереди четыре тысячи казаков, а за ними шесть с лишком тысяч болгар-дружинников.

Слышался только шорох травы, глухие стуки обмотанных тряпками копыт, а когда кто-то кашлянул, на него зашипели сразу пять или шесть человек. Так и дошли до самой окраины, где нас встретили проводники и Цеко Петков, вырядившийся в одабаши, предводителя оды.

У обочины рядком лежали шестеро солдат редифа, глядевшие стеклянными глазами в небо, словно надеясь увидеть там Луну. Ружья их валялись в сторонке — старое барахло, чуть ли не переделанные под капсюль «Бурые Бесс», которыми британцы воевали сто лет.

— Все чисто, вартовых снялы, нихто не пискнув. Тамо, — кубанец показал рукой, — ще двадцать, де колычки вбиты, мабуть, редут хотили копати.

С тихим шелестом вышли из ножен шашки, и, повинуясь взмаху руки, сотни потекли в городок. Даже собаки не всполошились — видимо, турки перерезали их, как нечистых животных.

Лязгнуло железо, еле слышно застонал аскер, глухо упало тело… За полуприкрытой ставней мелькнул и пропал огонек, ойкнул женский голос…

В темноте нарастал конский топот, мимо проносились всадники. До мечети-джамии и Благовещенской церкви в центре Шейново казаки прошли, как нож сквозь масло. Замыкающие сотни спешились и проверяли каждый дом, не прячутся ли турецкие солдаты. Поначалу едва слышные вскрики и стоны нарастали, зазвучали громче, громче, наконец раздался сдавленный вопль, а следом — резкий, как удар нагайкой, свист.

Зазвенела сталь об сталь, гортанно закричал турок, а дальше все завертелось, как в калейдоскопе — хлопнула одна дверь, другая, бахнул первый выстрел, уже не прячась, протяжно и разбойно засвистали казаки.

Мой эскорт добрался до угла Казанлыкской, как сказал проводник, улицы, только чтобы увидеть, как в доме аги идет рубка — там гикали и орали, рубились и умирали.

— Там черкези, — вдруг подскакал Цеко Петков, сменивший чалму на плоскую барашковую шапочку с крестом, — имам нужда от помощ!

— Дозвольте, ваше превосходительство? — привстал в стременах Дукмасов и, получив разрешение, ринулся вперед с десятком казаков.

В доме заголосили пуще прежнего, грохнулось тяжелое, стеганули два или три револьверных выстрела. С треском распахнулись ставни, и сквозь них, видимый только благодаря светлому исподнему, вылетел человек, а за ним второй и третий — уже не в подштанниках, а в черкесках.

Из соседнего строения потянуло гарью — то ли свечу уронили, то ли керосиновую лампу, огонь в суматохе боя никто не тушил, и в его отсветах из дома аги вывалились пять или шесть человек с рожами, замотанными рваными тряпками, страх такой, что хоть святых выноси. Добежали до нас. Еще одного они волокли буквально на руках, его голову закрывал целый ком одежды.

— Вот, вашество, сам Вессель-паша! — представили добычу пластуны.

— Точно?

Пленник в ночной рубахе с халатом на голове мало походил на турецкого генерала.

— Не сумневайтесь, ось його мундир! — потряс кителем с эполетами казак. — И шабля!

Вессель-паша, сорвав с головы шелковый халат, бился в руках казаков и требовал по-французски, чтобы его саблю принял офицер подобающего ему ранга. Но мистер Икс игнорировал все призывы — у меня закралось подозрение, что он просто не понимал турецкого генерала!

— Георгиев себе на грудь заработали!

Крики и шум в доме тем временем затихли, но тут почти одновременно примчались вестовые от правой и левой колонны. Если справа все шло по диспозиции, то слева на дошедших до северной окраины Шейново станичников уже набегали турки из главного лагеря.

— Два полка из правой колонны туда в помощь, держать околицу! Этого, который Вексель — тьфу, Вессель — скрутить в бараний рог, чтоб не вякал!

Боже, что он творит! Что за герильяда!

Пальба на околице усиливалась, туда же поскакала полусотня с «винчестерами». Дом за углом понемногу разгорался, освещая сцену побоища оранжевым светом — в лужах крови валялись тела полуодетых турок, кто сжимал кривой бебут, кто винтовку с длинным штыком. Пластуны, стоило Дукмасову вернуться ко мне, принялись весело потрошить дом аги.

— А ну, прекратить! Все на северную окраину!

— Зараз, вашство!

Мне показалось что в окнах дома аги мелькнула тень Клавки, денщика. Да чтобы Круковский полез в самое пекло? Такого просто не может быть!

Разрозненная стрельба понемногу обретала порядок, уже можно было различить залпы, хоть недружные и растянутые. Впрочем, урон от редифа с древними ружьями наверняка невелик, но еще минут десять-пятнадцать, турки совсем очухаются и пойдут в штыковую атаку, задавят числом, будет нам карачун! Их в лагере тысяч пять-десять, а казаков там всего две тысячи. Вот сейчас бы самое время Столетову подойти и горным пушкам…

— Помощь нужна, не удержим околицу!

— Держать! Посылаю всех, кого могу!

Мистер Икс тут же отдал приказания ординарцам. Дукмасов умчался к правой колонне с приказом бросать все и срочно идти на помощь левой, оставив легкий заслон, чтобы следить за дорогой на Казанлык и перехватывать беглецов. Центральная колонна тоже понемногу смещалась в сторону тяжелого боя. Теперь только держаться, и я горячо взмолился, чтоб турки не успели развернуть артиллерию — сметут!

Вот тут и громыхнула пушка… Господи, Твоя воля, только бы это была наша…

— Казачья легко-конная батарея прибыла и бьет картечью! — доложил очередной посланец-донец.

Кажется, выстояли, а с востока уже слышался дробный топот тысяч ног в цервулях — умница Столетов, услышав бой, повел бригады бегом!

И бросил их в штыки с ходу!

С шипением взмыли осветительные ракеты, страшный клич «На нож! На нож!» потряс Казынлыкскую равнину. Ай да чертовщина моя, такую авантюру провернул! Я не мог не прийти в восторг от безумного маневра, увенчавшегося таким успехом!

Со второго этажа богатого дома, второго от околицы, мы видели всю картину боя — ужасный болгарский удар смел первые линии атакующих турок, слабо обученные солдаты редифа смешались в кучи и не слушали команд, а некоторые, отбившиеся от табора, бросали оружие и спасались бегством. Перед нами открылся громадный лагерь с рядами палаток, с котлами, в которых кашевары уже готовили утренний рис, с позициями развернутых к Шипке орудий на высоком кургане Косматка.

— Прикажите артиллерии перенести огонь на лагерь, а сотням атаковать в конном строю!

Конная лава со свистом врубилась в расстроенный фланг турок и довершила дело — замолк большой барабан, гнавший аскеров в атаку, рухнул штандарт с полумесяцем, за ним зеленый флаг с арабской вязью, упал на колени, закрывая окровавленное лицо, турецкий офицер.

Дружины охватывали турецкий лагерь, от Шейновской рощи бегло стреляли легкие орудия, сотни рассекали оборону на куски, сопротивление с каждой минутой ослабевало и, наконец, когда над вершиной Катуните слегка посерело небо, турки сдались.

— Не расслабляться! Артиллеристам обстреливать позиции у Шипки!

Казаки и расчеты горных пушек с помощью болгар и пленных турок, стенавших о немилости Аллаха, заряжали турецкие же орудия, стоявшие на высоком кургане. Двадцать пять штук — захватили-то больше, но прислуги не хватало.

Первый залп совпал с первыми же лучами солнца, а после третьего издалека, со стороны перевала, послышался далекий гром — услышав пальбу у деревни Шипка, Эллерс и Липинский повели свои полки в атаку.

Над турецкими окопами лопались шрапнельные гранаты, внося сумятицу и ужас в турецкие ряды, бежавшие от Шейново наверняка рассказывали о несметных силах гяуров и нагоняли панику.

Болгары заняли северную, обращенную к Шипке, линию окопов лагеря, казачьи полковники собирали свои сотни. На околицу сходились пластуны, волча туго набитые мешки — не иначе, успели поживиться в лагере.

— Эй, станичники, а где ваш белозубый, здоровяк такой?

— Захар-то? — невесело отозвался казак в косматой папахе. — Порубали Захарку, вашство, насмерть порубали…

— Как же так?

— А ось так! Вин, коли с черкесами ризалися, нас прикривав и один проти семерых гололобых залишився. Мы-то ушли, а его порубали…

Пластун смахнул папаху с бритой головы и перекрестился, его примеру последовали все вокруг. И словно в унисон нам ударили в била у церкви Благовещения.

— Эх, нам бы хоть парочку пулеметов… Да что там парочку, одного бы хватило… да где их взять. Ладно, генерал, понял, как воевать надо? Давай, принимай бразды, и попробуй мне победу упустить!

Переход через Балканы

Глава 5. Вот кто-то с горочки спустился

Снова волна, круги перед глазами, испарина. Покачнулся и понял, что я — это снова я в полном смысле этого слова. С головы до пят. Снова владею телом, а мистер Икс словно пропал.

Это немыслимо! Что вы себе позволили?! Захватить мое тело?!

Я гудел иерихонской трубой, одновременно понимая, что все мое возмущение — сущая галиматья в данных обстоятельствах.

— Что ты, Михал Дмитрич, как барышня на гарнизонных танцульках, все время юбочку поправляешь?

Ну знаете ли!

— Отставить! Слушать команду старшего по званию!

Эээ… Мистер Икс — полный генерал?

— Не «эээ», а развивай успех. Оперативное окружение имеем. Осталось завершить операцию полной капитуляцией врага. Действуй. Тут ты умеешь лучше.

Это было неожиданно, но вдохновляюще. От таких предложений не отказываются. Одно дело — на чужом пиру горевать, и совсем другое — заздравную чашу пить! Лично приложить руку к невероятной, но победе…

Я сбросил с себя все ненужные сейчас обиды, сомнения и домыслы, как деревья осеннюю листву. Не о том нужно думать. Чутьем своим понимал, что решительная минута близка, но не наступила. Да, мистер Икс прихватил турок со спущенными портками, но ничего еще не определено. Мы вышли в тыл отборным дивизиям Сулейман-паши. Они вооружены куда лучше, чем таборы резерва, их врасплох уже не застанешь, их численность куда выше нашей. А у меня четыре тысячи казаков, не привычные принимать бой с регулярными частями, и болгары, неполные три бригады, обученный по нашим лекалам, но неизвестно, как они поведут себя в открытом бою. Нужно кровь из носа захватить селение Шипка, а там посмотрим, не получится ли как в шутке про медведя и мужика — кто кого держит?

Еще масса пленных, склады оружия… Как же не хватает Куропаткина!

— Кошуба! Срочный приказ Столетову! Разворачивать бригады в штурмовые порядки и готовиться к взятию селения Шипка!

Ваня убежал. Я тут же потребовал к докладу казачьих полковников. Дукмасов рванул за ними так, что пятки засверкали. Спустился вслед за ним вниз, чтобы не терять драгоценное время.

Командиры донцов, кубанцев и терцев — сборной солянки, гордо поименованной Сводной казачьей бригадой — прискакали быстро. Лихо осаживая коней у каменной стенки, ограждающей временный штаб, кидались с докладом. Они отчитывались о раненых и убитых. Лишь командир владикавказцев с гордым видом сообщил об отсутствии потерь.

— Как же вы позволили себе не умереть? — с доброй усмешкой спросил я по-французски.

Полковник стушевался.

— Все — молодцы! — приободрил я казаков. — Но успех не обеспечен. Селение Шипка перед нами. Не взять его — значит, упустить победу. Но еще важнее — не дать противнику улизнуть в Казанлык. Приказываю: всеми силами выдвинуться строго на восток, перерезать габровскую дорогу и организовать там засаду, укрывшись в лесу. Двум полкам кубанцев обойти Шипку с востока и атаковать ее с тыла, когда столетовцы ворвутся в селение.

— Это мы можем! Слушаю-с! À vos ordres!

Быстро раздав указания, верхом на Сивке помчался к болгарам.

Дружинники, не дожидаясь отсталых, строились в шеренги, знамена уже вынесли вперед, барабанщики изготовились стучать атаку — русские офицеры блистательно справлялись со своими обязанностями, демонстрируя исключительное спокойствие, Невысокий пышноволосый Столетов впереди всех. Как принято в нашей армии, командиры, получив приказание «идти на смерть», вопроса «зачем» не задают. Была б моя воля, сердечно расцеловал бы каждого.

Я промчался вдоль строя. Ополченцы, срывая с головы низкие барашковые шапки с православном крестом вместо кокарды, дружно кричали «Ура!».

— Ребята! Перед нами Шипка! Враг трясется от страха и знает: ему остается одно — сдаться на милость победителей! Свобода вашей Родины — вот она! Руку протяни! Вперед, к победе!

— Ура! Да живее русският цар и майка Русия!

Застучали барабаны. Плотные шеренги с развернутыми знаменами двинулись по плоской равнине. Из деревни уже постреливали — кто-то умный сообразил, что дело плохо, и выстраивал оборону. Новейшие ружья турок били на приличную дистанцию — перед ровными рядами болгар словно расцвела клумба из фонтанчиков земли — отвратительные, грязные цветы! Появились первые раненые и убитые. Над головой с визгом пронеслись снаряды батарей прикрытия. Турецкие пушки молчали — их не успели развернуть в нашу сторону. Краем глаза заметил скользящие тени всадников, уходивших на рысях в сторону восходящего солнца.

Я, позабыв обо всем на свете, вырвался вперед. Меня попытались окружить офицеры, закрыть свои телами.

— Не сметь!

Чеканным шагом, под градом пуль, мы приближались к деревне.

— Ускорить шаг!

Барабаны застучали бодрее, темп движения взвинтился, в ушах запульсировала кровь. Я чувствовал себя князем Румянцевым-Задунайским, кричащим при Кагуле «теперь настало наше время!», графом Воронцовым, ведущим «на штыки» свои батальоны на Семеновских флешах.

— Дети мои, за мной!

Сивка прибавил ходу, болгары перешли с шага на бег. Пули выли, свистели и шипели — каждая на свой лад. Я слышал эти звуки и лишь молился, чтобы конь не пострадал. Свинцовый привет от турецкой линии обороны, он чаще летел мимо, но не всегда. Число раненых росло, но порыв был такой, что удалось зацепиться за окраину села в считанные полчаса. И тут же раздался молодецкий посвист — это казаки атаковали в конном строю противоположную сторону Шипки.

Решительная минута настала — громкие крики отчаяния неслись из-за каменных оград, перекрывая призывы мулл к сопротивлению. Еще один натиск, и деревня будет наша. Русское «Ура!» слышалось повсюду. В этом заключалось что-то фантастическое и драматическое одновременно — я чувствовал, что судьба всей кампании дрожит натянутой струной прямо здесь, в этой скромной кучке убогих хижин и землянок у самого подножия Балкан.

Через сорок минут жестокой резни в шипкинских переулках, залитых кровью так, что разъезжались ноги моего коня, после отчаянного боя за каждый дом, за каждый плетень турки начали сдаваться. Тонкий ручеек вырвавшихся из пекла аскеров, непонятно как прорвавшихся сквозь казаков, утекал, вопреки законам вселенной, вверх к горе Малый Бедек, где стояла дивизия Реджеп-паши. А к Шейново текла полноводная река пленных — ошеломленных, с потухшими глазами побежденных, еще не осознавших, что произошло.

— Сивка! — сказал я ласково коню, потрепав его гриву, всем нутром ощущая свою уязвимость. — Мы снова обманули смерть.

Завертел головой, пытаясь взять себя в руки. Только сейчас понял, что продолжаю сжимать саблю, которой лишь взмахивал, подбадривая болгар, но ничьей головы она так и не коснулась.

Дружинники косились на меня как на чудо из Троянского монастыря. Они видели во мне скалу, образец бесстрашия и успевали попутно награждать пинками пленных.

Я вскипел.

— Болгары! — закричал так, чтобы меня услышало побольше народу. — Перед вами те, кто считал себя вашими хозяевами. Они оказали вам честь, скрестив оружие. Ответьте им тем же. Нету чести в злобе к поверженному врагу. Покажите же туркам, что вы отныне свободны и ведите себя не как рабы.

Оглянулся, разыскивая русских офицеров, командовавших батальонами.

— Господа, объясните наконец своим подчиненным, в чем сила русского духа! Милость к падшим, милость побежденным!

В глазах солдат я увидел проблеск понимания. Что ж, двигаемся дальше.

Шипка, несчастная деревня, за лето превращенная турками в бивуак, за последний час пропахла кровью, порохом, гарью пепелищ, отчаянием и торжеством. Странно, но люди действительно пахнут и победой, и поражением. Терпкая смесь, мне немедленно захотелось опрокинуть на себя флакон одеколона, чтобы от нее избавиться.

— Дукмасов, у вас нет с собой духов?

Мой вопрос застал ординарца врасплох. У Петра глаза были шалые-шалые, будто он не вынырнул еще из боя.

— Найдется флакончик розового масла, — осторожно ответил он. — Но говорят, от него выпадают волосы.

Я схватился за свои бакенбарды и замотал головой.

— Врет! — вдруг ожил мистер Икс.

Правда?

— Миша, соберись. Не время думать о глупостях. Крепи оборону — если турки не дураки, то пойдут тебя выбивать. Ты заткнул им пути отхода.

В эту секунду наши отношения с мистером Икс изменились безвозвратно. Нет, он не чертовщина — пройдено и забыто! Слишком яркие предъявлены доказательства. Не может потустороннее существо — дух или, быть может, падший ангел? — так печься о славе русского оружия!

— Эко тебя занесло, — последовал снисходительный ответ. — «Чертовщина» мне больше нравилась. Знавал я одного ксендза. Он меня не иначе как исчадием ада не называл.

Я не нашелся с достойным возражением и тут же получил довесок.

— Хорош сиськи мять. Оборона, Михал Дмитрич, оборона!

***

Попытки контратак, как предполагал мистер Икс и в чем я также не сомневался, действительно были. Аж два раза. Первая была сорвана успешной демонстрацией орловцев и брянцев. Они, вдохновленные русским флагом над Шипкой, не просто провели отвлекающую атаку. Они, те, кто 12 августа камнями отбивал атаки на Орлиное гнездо, взяли Лесной курган! И вцепились в Лысую гору, не позволив туркам нанести удар по Шипке с двух сторон — с северо-запада и северо-востока. В итоге этого дробления сил первая атака от горы Малый Бедек, что правее дороги на Габрово, оказалась вяленькой, без артиллерийской поддержки — ее мы отразили, не напрягаясь. Зато вторая…

На войне так бывает: то, что вчера составляло твое преимущество, завтра превращается в фатальную уязвимость. Турки охватывали русские позиции на Шипкинском перевале с трех сторон, размазав свои силы по окрестным горам. Чтобы собрать их кулак, требовалось время. Если засевший на Лысый горе Расим-паша, похоже, не сообразил, что происходит, то до Реджеп-паши дошло после первой атаки: вопрос заключался уже не в том, чтобы восстановить статус-кво, а в том, что нужно ноги уносить. Срочно. Иначе капитуляция и плен. Не знаю, какие слова убеждения он изобрел, но аскеры дрались как берсерки, словно не замечая растущие завалы из трупов на подходе к Шипке.

Сперва нас выручали пушки на кургане Косматка и моя идея выношенная еще под Плевной — я приказал раздать всем солдатам гору захваченных винтовок Пибоди-Мартини. Патронов к ним было, как выразился мистер Икс, «завались», стреляй — не хочу. Вот болгары и стреляли, да так, что стволы раскалялись до невозможности их коснуться. Первые выстрелы вышли смазанными — требовалась практика, чтобы приладиться к чувствительному спусковому крючку. Не хватало слаженность, несмотря на все старания.

— Залпами, ребята, залпами! Не любит «янычар» залпового огня, — надрывался я, носясь на коне позади дружинников, залегших в придорожной канаве вместо траншеи.

Вскоре дело пошло. Число потерь в османских рядах начало быстро расти, очередная атака захлебнулась в крови, аскеры откатились. И тогда в дело вступили турецкие мортиры.

Их привезли для обстрела русских батарей на горе святого Николая, а досталось нам. Развернуть их и пристреляться — плевое дело. Волна разрывов накрыла курган Косматка, потом горные орудия Столетова у Шейновской дубравы, и мы остались без артиллерийской поддержки. Я с ужасом ждал, когда бомбы обрушаться на ополченцев, которым негде было укрыться.

Угнетало бездействие 14-й дивизии. Петрушевский отсиживался наверху, не желая трогаться с места, связь с ним отсутствовала, несмотря на то, что гора Святого Николая, на которой стояли русские батареи, находилась в прямой видимости.

— Петя! — взмолился я, обращаясь к Дукмасову. — Христом Богом тебя прошу: доберись до наших на перевале и передай мою записку генерал-лейтенанту Петрушевскому.

«Михаил Фомич! — написал я на клочке бумаги. — Держу Шипку и Шейново, дивизия Вессель-паши разбита и сдалась в плен. Но одному мне не выстоять. Выручай! Жду твоего удара в тыл Реджеп-паше, пока он атакует меня у Шипки. 10 час утра 6 сентября».

Хорунжий принял задание без колебаний, хотя оно было сопряжено с неимоверной опасностью. Да, мы сбили передовые посты на габровской дороге, но она, круто взбираясь к Орлиному гнезду, выписывала сложные петли в западном направлении и находилась под огнем таборов Расим-паши. Могли и вражеские секреты перехватить, и свои же подстрелить, не разобравшись.

— Пластунов возьму и пойду напрямки, по горам, — предложил Петр.

— Действуй, драгоценный мой, на тебя все надежда!

Пластуны прорвались. В самый отчаянный момент, когда в дыму разрывов бомб и шрапнельных гранат мне лично пришлось ввести в бой последний резерв, когда нас спас лишь удар из засады во фланг наступавшим «янычарам» казачьих сотен, с северо-востока послышалось русское «Ура!». Аскеры заметались и побежали назад, к вершине горы Малый Бедек.

Багряное солнце еле пробивалось сквозь густые клубы дыма. Дома в Шипке горели, их стены, сложенные из грубых камней, осколки посекли так, будто кто-то затеял украсить блоки рустовкой, но бросил дело на полпути. Я сместил пункт наблюдения к корчме при дороге, но и сюда залетали снаряды.

Послышался нарастающий шум, с неба свалилась граната, разорвалась со страшным треском, разбросав вокруг себя куски чугуна, свинец, землю и всякую дрянь. Двое моих ординарцев, перед этим спокойно беседовавших, бросились на землю, встали, переждав разлет осколков, и продолжили бы разговор, если не заметили бы мое перекошенное лицо.

— Ваше превосходительство! Зацепило, где кровь?

— Молчите, не хочу солдат волновать.

Я пошатнулся, уронил полевой бинокль, ординарцы подхватили меня под руки и затащили в корчму.

— Где? Где? — спрашивали они, перебивая друг друга.

— Бедро.

— Крови нет. Но вы побледнели как полотно. Поздравляем с контузией.

Я и сам понял, что рикошет не пробил мундир насквозь — меня прикрыла любимая записная книжка в кармане. Но садануло знатно.

— Пустите к генералу, мне крайне нужно, — послышался с улицы дерзкий голос.

— Да воны вмерлы, — ответил преспокойным голосом казак в белой рубахе и шароварах с оттопыренными карманами.

— Что ты врешь, подлец, — зарычал я, выглянув из окна и морщась от боли. — Небось, успел в корчме попринажиться?

Казачок бочком-бочком поспешил убраться с моих глаз.

— Кто вы, что вам угодно? — спросил я незнакомого молодого человека в костюме черногорца.

— Волонтер Узатис, Алексей, — восторженно глядя на меня, сообщил «горец».

— Почему не в форме?

— Пробрался к вам из расположения 14-й дивизии с посланием генерал-лейтенанта Петрушевского. А форма… Я в Черногории воевал юнаком, сражался в Боснии во время восстания*.

____________________

Герцеговинско-боснийское восстание против Османской империи 1875-77

— Ну же, не томите, что передал Михаил Фомич?

— 14-я дивизия, вернее, 4-я стрелковая бригада спустилась по восточному склону горы Центральная и атакует с тыла отходящие части боснийской дивизии Реджеп-паши. Прикрывавшая турецкий фланг черкесская кавалерия ушла лесами на восток в сторону Хаинкойского перевала.

Я радостно воскликнул. Уши меня не обманули. Отход аскеров получил твердое и надежное объяснение.

— Кошуба! Немедленно к Столетову. Пусть, не теряя времени, атакует показавших тыл турок. Загоним волка на гору! Обложим его флажками!

Ординарец радостно ответил «Слушаюсь!» и убежал. Я схватил за руки Узатиса:

— Как же вам удалась такая авантюра? В одиночку, через турецкие позиции?

— Мне не привыкать, ваше превосходительство. В Боснии часто приходилось по вражьим тылам шарить. Меня сам Великий Князь Черногории Николай орденом Святого Даниила наградил.

— Герой! И орден получил редчайший. Но и я в долгу не останусь.

Я снял с груди драгоценный крест Кауфмана и ткнул его в руку Алексею.

— Представлю тебя к Георгию, а пока мой поносишь!

Молодой человек довольно осклабился.

Мне приглянулся этот парень. Лицо интеллигентное, тонкое, слегка смуглое — от такого красавца девушки должны сходить с ума, — но чувствовалась в нем этакая бесшабашность, склонность к крайнему риску. Такие люди обычно заканчивают жизнь, или перепив шампанского на банкете в свою честь по случаю Высочайшего награждения, или оказавшись на тюремных нарах. При должном управлении из него должен выйти толк.

— Ординарцем ко мне пойдешь? На храбрых людей у меня жадность.

— Буду рад послужить под вашим началом!

— Вот и договорились. Помоги-ка мне выбраться на улицу — хочу своими глазами увидеть, как мы Реджеп-паше выбьем зубы.

***

Ждать пришлось недолго. Зажатые на Малом Бедеке «янычары» предпочли сдаться. Не успело закатиться солнце, как их примеру последовала дивизия Расим-паши — отрезанная от Казанлыка, не имевшая запасов боеприпасов и провианта, она очень быстро осознала безвыходность своего положения.

— Полный успех, Михаил Дмитриевич! Невероятный! — тряс мне руку мой старый знакомый по Туркестану, Петрушевский.

Его лицо, обрамленное еще более густыми бакенбардами, чем у меня, сияло искренним удовольствием. Вчера он в отчаянии предвидел потерю перевала, а сегодня превратился в триумфатора. Ну или считал себя таковым.

— С вашей помощью, — не остался я в долгу, не став пенять, что помощь могла бы прийти и пораньше. Ее задержка стоила болгарскому ополчению трети своего состава убитыми и ранеными. — Что с брянцами и орловцами? Как у них дела?

— Полковник Липинский тяжело ранен, — вздохнул генерал. — Но не будем о грустном! Давайте выпьем шампанского!

Мы устроились посреди импровизированного лагеря, между Шипкой и Шейново, на равнине, густо засеянной турецким свинцом и политой болгарской кровью. Дом Вессель-паши превратился в огромный перевязочный пункт, а его бывший лагерь — в место содержания военнопленных. Они сидели на голой земле, копаясь в своей хурде-мурде, сторожившие их болгары весело смеялись и продавали из-под полы вино бывшим врагам. Специально назначенные команды аскеров сносили трупы, создавая огромные курганы в подражание могилам фракийских правителей, разбросанным по Казанлыкской долине. Наши же солдаты из 14-й дивизии затеяли большой праздник. Братались с казаками, пели и плясали под гармошку, весело кипели самовары, дым стоял коромыслом. Офицеры откупоривали бутылки шампанского одну за другой — изрядный запасец шипучки прибыл прямо с Круглой батареи, с горы Центральная.

Живой и здоровый, но изрядно успевший погусарить, пока «гостил» на горе Святого Николая, и совершенно охрипший Дукмасов привел к нам гостей — верховное командование войска Сулейман-паши. Из пяти турецких генералов один погиб при невыясненных обстоятельствах, другой сбежал вместе с черкесами, а троицу, взятую в плен, Петрушевский любезно пригласил к нашему столу.

— Нам никогда не забыть того, чему мы стали очевидцами, — патетически провозгласил он, подняв бокал за бывших врагов. — Ту неукротимую ярость и отвагу, с которой ваши солдаты лезли на кручи Шипки, устраивая лестницы из трупов товарищей. Наша картечь сносила целые груды тел, сбрасывая их в яр. Но вы лезли и лезли, лезли и лезли…

Михаил Фомич сообразил, что его слегка занесло, он запунцовел, крякнул, выпил до дна бокал и хрястнул им об землю. Осколки полетели подобно карточным пулям в разные стороны.

— А все-таки они подлецы! — не удержался я, морщась от боли в бедре. — Такую позицию профукали! Но сабли им вернем.

— Я буду писать Государю в самых восторженных выражениях, — провозгласил Петрушевский. — Жду от вас наградных списков, мой дорогой.

— Лишь бы он, как водится, не приписал себе все лавры, — буркнул мистер Икс. — Ты вот что, Михаил Дмитрич, отправь-ка нарочного своего. В званиях вы равны, так что будет с него, с недотепы.

Зачем же вы так строги?

— У победы много отцов, это поражение сирота!

Остроумно. Цитируете кого-то из латинских авторов? Наполеоновского маршала?

— В доступе отказано!

Ну отчего вы такой бука, мистер Икс?

— Почему? Сам подумай, время ли сейчас почивать на лаврах?

Я замер. Медленно перебирая варианты дальнейших действий, как мой батюшка, скупой рыцарь, свои полуимпериалы, коих он накопил изрядно, приходил только к одному решению — столь же дерзкому, как затеянная мистером Икс авантюра с нападением на лагерь Вессель-паши. Казанлык, а следом Адрианополь! Эдирнэ! Даже с теми скуднейшими силами, что имеются в моем распоряжении, есть шанс захватить этот город русской славы. Как Дибич-Забалканский, перешагнувший через Рог Старой Планины и вырвавший победу у Высокой Порты! А мне и переходить ничего не нужно — вот она, дорога на Казанлык, по ней до Адрианополя полтораста верст.

— Молодец, сообразил. А что же Петрушевский? Хоть одной бригадой поделится?

Бригадой? Да он первым помчится со всех ног!

— А ты спроси, спроси.

И спрошу!

— Михаил Фомич! Какие ваши дальнейшие планы?

— Какие уж тут могут быть планы? Столько добра! Пленных! Это же все нужно как-то описать, пересчитать и хранить как зеницу ока. И, конечно, дождаться решения главнокомандующего. Быть может, и Государь оценит наши старания и осчастливит монаршей благодарностью.

Я закашлялся, подавившись шампанским. Не такого ответа я ждал от того, с кем вместе сражались с пестрохалатниками.

— Ушам своим не верю! Вы собираетесь охранять добро армии Сулейман-паши силами целой дивизии?

Петрушевский смутился. Он поднял на меня потемневшие глаза, поскреб подбородок.

— Ты куда клонишь, Миша?

— Адрианополь!

— Господь с тобой! Без приказа? Мне поручено охранять Шипкинский перевал. Прикажешь все бросить?

— Не орел! — хмыкнуло мое второе Я.

— А инициатива?

— Проси бригаду! — взревел мистер Икс.

— Нахожу сие предложение весьма безответственным, — сердито запыхтел Петрушевский. — Опять ты со своими причудами! То в Хиве ворота штурмуешь, когда нам город уже сдался, то на врата Царьграда нацелился. Угадал?

С Хивой он ловко меня поддел. Тогда, и правда, вышло неловко: я полез в атаку на ворота столицы ханства, в то время когда с противоположной стороны в город уже вступали войска Кауфмана — без единого выстрела, по соглашению с ханом.

— А кто в начале лета описал Шипкинские укрепления как преотличные, не ты ли? — продолжал напирать Петрушевский. — Каких жертв нам это стоило!

— Не горячитесь, Михаил Фомич. Так мы с тобой не до чего не договоримся. Хочешь охранять — охраняй. Только напомню тебе, что все это, — я обвел рукой полукруг, — добыча Сводной Казачьей бригады и болгар Столетова. Ваня, — позвал я ординарца, — позови-ка к нашему столу корреспондентов Макгахана и Немировича-Данченко.

Пришел черед конфузиться генералу. Он мгновенно сообразил, что пресса может так расписать викторию — как бы не оказаться в дураках!

— Чего ты хочешь, тезка?

— Бригаду! И я заберу из захваченных арсеналов все, что захочу. Под расписку.

Поколебавшись для виду, Петрушевский согласился. Я сразу же начал действовать. Дукмасов получил задание собрать не менее десяти тысяч винтовок Пибоди-Мартини и все, что есть, винчестеры и револьверы. И боеприпасов без счета. А Уэзис вызвался сбегать с казаками в рейд на Казанлык — вдруг нам счастье улыбнется, и мы до кучи еще Сулейман-пашу за шкирку сцапаем.

— Телеграф! Пусть режут провода к чертовой матери, — подсказал мистер Икс.

Подготовка к броску на Адрианополь началась.

Болгарские ополченцы защищают Самарское знамя

Глава 6. Твой щит на вратах Цареграда

Водился за мной грех — очень я впечатлительная натура. Нервическая, как однажды выразился кто-то из знакомых генералов. Разговор с Петрушевским выбесил. Хотелось рвать и метать. Или предаться кутежу…

— Что ты под ноги лезешь?! — зарычал я на казака, на которого наткнулся, когда заходил во двор выделенного для постоя дома в Шейново.

Я размахнулся и саданул станичника так, что он полетел вверх тормашками.

— Сдурел? — взревел мой внутренний голос.

Этот окрик поднял во мне волну раскаяния. Протянул руку казаку, помогая подняться.

— Сердишься?

— Никак нет, вашество.

— Ну тогда поцелуй!

Казак ткнулся колючими губами в щеку.

Я, досадуя на себя, зашел в дом. Клавка возился у печки, разогревая жестянку-консервы с сосисками и капустой.

— Кушать изволите?

— Пошел к черту! Где мне кости кинуть? Завтра поутру чтоб все было готово к походу.

Еле волоча ноги, добрался до приготовленной постели, но пересилил себя и занялся составлением отчета о бое и представлений к наградам и, что куда более тягостно, подписанием списков погибших. Эти документы завтра же повезут в Плевну, а краткий отчет будет передан по телеграфу из Габрово в Ставку, в Горный Студенец.

Наутро проснулся все в том же препоганом настроении. Денщик подсунул вчерашние сосиски. Вяло ковыряясь в немецкой бурде, не ощущая вкуса, следил за Круковским, колдовавшим над чемоданами.

— Пошарил по чужим домам, Клавка?

Круковский отвечал вяло и мрачно.

— Вы же сами добро дали.

— Я?!

— Вы.

— Ах ты ж, обезьяна!

Денщик насупился и отвернулся.

— Обиделся?

— Звестно, обиделся!

— Ну так поцелуйте меня, ваше высокообезьянство!

— Отставить! Что за свинство ты тут развел?! На себя в зеркало посмотри. Вылитый гамадрил! — разбушевался мистер Икс.

Круковский сделал шаг в мою сторону, но я отмахнулся.

— Все хвалишься своим отношением к солдату, а позволяешь себе гадости. Кулаки зачесались? Вот ты давеча впотьмах казака ударили, часового, так, что он с ног слетел.

Я же потом извинился.

— Интересно — как? «Поцелуй меня» — это извинение?

Ничего с собой поделать не могу — не могу порой себя в руках удержать. Если вижу трусость или подлость — вскипаю. А что до Клавки… он не солдат, он слуга. По Сеньке шапка.

— Это скотство. Недостойно офицера! Барчука из себя строишь? Белую кость?

Какой же я барчук? Наш род из однодворцев. Прадед землю пахал.

— Тем более должно быть стыдно. Вот что, Миша, хочешь, чтобы между нами совет да любовь, завязывай с этим делом.

Я надулся. Чтоб вы понимали! Солдаты меня любят. «Наш Скобелев», так меня называют. Бывает выдумывают, что я то ли из пластунов родом, то ли мужицкого корня. А все потому, что я отвечаю им всегда своей заботой и вниманием. Никто в моем отряде не остается без доброго слова или голодным. Даже сдавшиеся турки.

— До чего ж ты, генерал, человек крайностей. Приказал двойную порцию в котлах приготовить, чтобы пленных накормить. И одновременно… — в голосе мистера Икс прозвучали примиренческие нотки.

Мне стало совестно — глупо нам ссориться и не ко времени. И душа не на месте, так и рвется…

— Выкладывай уже, что тебя гложет.

Если бы вы знали, мистер Икс, как мне жутко. Салонные наполеоны еще попьют мне кровушки. В начале войны смотрели на меня пренебрежительно: «этот победитель пестрохалатников, выдуманный прессой герой, у него уже все есть, Георгий на шее, аксельбант, чего он суется?» Дальше — больше. Вы догадываетесь, что меня ждет даже в случае удачи?

— Наплюй. Очень ты зависишь от чужого мнения. Я подобное проходил. Чего мне только не шипели в спину. В каждую строку пику норовили вставить.

И вы… Значит, понимаете меня.

— Давай о деле поговорим. Сколько дней на марш отводишь?

Через три дня будем кофе пить в Адрианополе.

— Сто пятьдесят верст? С пехотой, артиллерией и обозом?

Я самодовольно усмехнулся. Мне было чем удивить мистера Икс.

— Клавка! Хватит копаться. Россия не ждет, отдыхать некогда, отдых — в могиле.

***

Насчет трех дней я, конечно, прихвастнул, хотя, если бы не гарнизоны городков и пехотные колонны турецких резервов, движущиеся в сторону Шипки, еще не зная о ее падении, мы могли бы и уложиться. Однажды 4-й бригада, отданная мне Петрушевским, совершила немыслимый дневной марш в 70 верст. Мистер Икс честно признался, что глазам своим не поверил, когда это произошло.

Последний день стремительного броска. Позади почти сотня верст без единой дневки, стычки с отступающими турецкими войсками, растущий обоз все новых и новых трофеев — целые поезда с вагонами, которые перехватили казаки. Солдаты были вымотаны до предела, и их уже не воодушевляло мое напутствие перед началом этого беспримерного движения: «поздравляю, братцы, с походом на Адрианополь». Ноги отказывались идти. При команде «Стой» валились на землю без сил, и никто, казалось, не был способен их поднять. Я и сам падал с ног, но меня держала сияющая цель:

— Голубчики… Напоследок… Неужели же у самого Адрианополя да осрамимся?

Я метался вдоль колонн, уговаривал, подбадривал. Никто не знал, что мы вступили в гонку с сохранившими боеготовность, но разрозненными частям Сулейман-паши. Узатису не удалось захватить мушира в Казанлыке — этот хитрый лис вовремя унес ноги из долины роз. И теперь вопрос стоял так: кто первый окажется в беззащитном Адрианополе — я или он?

— Товарищи… Ну-ка, еще переход, вечером кашей накормлю.

Дружный хохот стал мне ответом, и люди сдвинулись с места… побрели… и, оглядываясь друг на друга, постепенно набирали ход. И вот уже песенники выбежали вперед и, выкидывая коленца, голосили:

— Руки в боки, ноги врозь…

На пятый день похода кавалерия вступила в брошенный двухтысячным гарнизоном Адрианополь. На шестой до города доковыляла пехота и попадала на улицах, полных ликующих болгар и греков. Солдат заваливали цветами, а они лежали на древней брусчатке, как покойники, и пробудить их к жизни мог лишь поднесенный стаканчик вина.

«Поздравляю вверенные мне храбрые войска с взятием второй столицы Турции. Вашей выносливостью, терпением и храбростью приобретен этот успех», — написал я в приказе, зачитанным в полках.

Адрианополь мне глянулся: его разноцветные кварталы и высокие минареты мечетей, узкие колоритные улицы, переходящие в базары, огромный крытый рынок Чарши Гириши — здесь каждый камень дышал историей, а воздух напоен ароматами Востока. Но куда больше меня интересовали городские укрепления, созданные с большим искусством. Не успел я разместиться в одном богатом доме — в роскошном мусульманском палаццо с фонтанами и зимними садами, — как меня потянуло на стены фортов, хотя шатался от усталости.

Впереди вставали турецкие ложементы, и я вытащил записную книжку, чтобы зарисовать их.

— Ты так совсем с катушек съедешь.

Я нахмурился — что за абракадабра, с каких еще катушек?

— С ума сойдешь, нельзя без отдыха столько вкалывать.

Внутренний голос затих. Хмыкнув, я вернулся к рекогносцировке — непросто будет подступиться к этим великолепным укреплениям! Хотя… Если зайти вот с той стороны, из «мертвой зоны»…

— Да какие, к едрене фене, великолепные! Вот окопы полного профиля — это зашибись, ничего лучше военные инженеры не придумали.

— Какие еще окопы? — от неожиданности проговорил я вслух, сообразив, что «зашибись» означает «хорошо». — Поясните вашу мысль.

В голове появился образ ступенчатого окопа с высоким бруствером, а внутренний голос пообещал доказать превосходство таких укреплений на деле, если я ему позволю.

***

Случай проверить на практике очередное видение мне представился через две недели, причем не где-нибудь, а в двух шагах от врат Царьграда. А до этого момента мне пришлось заниматься чем угодно, но только не любимым делом. Навалилась рутина управления таким непростым городом, как Адрианополь, с его религиозными конфликтами. Турки за время Апрельского восстания себя не сдерживали — на всю Фракию обрушилась такая резня, что редкая болгарка не стала вдовой. Теперь, когда мы тут появились, турки бросились со всех ног в Константинополь. Так запрудили дороги, что о каком-либо маневре можно было смело забыть. Те, кто остались, пришли ко мне за помощью и встретили защиту и понимание — все, от банкира до последнего бедняка-бейгуша.

— Для меня нет своих и чужих, так и знайте! — заявил турецкой депутации.

— Ак-паша! Справедливости твоей верим. Защити наши красные дома.

У османов было принято, чтобы цвет дом показывал национальность его владельца. Не знаю, зачем так выдумали — возможно, чтобы легче было резать греков и болгар. Турки жили в красных домах, и выставить патрули в их кварталах труда не составило.

Отчего-то в городе сразу же восторжествовало мнение, что русские теперь отсюда не уйдут. Ко мне обратилась депутация улемов:

— Нас завоевали русские силою меча, и только они имеют право быть нашими господами. Болгаров не потерпим.Ты великий победитель, для нас честь тебе служить. Не оставляй нас своим попечением.

Это было лестно, неожиданно и… не соответствовало планам русского командования. Оно долго хранило подозрительное молчание и лишь через десять дней после вступления моего отряда в Адрианополь соблаговолило прислать мне с фельдкурьером документы, хоть как-то проясняющие ситуацию.

Я распечатал пакет, вчитался:

«Государь Император высочайше повелеть соизволил зачитать в войсках Действующей армии следующий приказ:

«Доблестные войска 14-й дивизии и Сводная казачья бригада!

Великое, беспримерное дело совершено Вами!

Весь свет удивится вам, а в матушке России уже гудят колокола и в церквах Божьих народ миром молится за здравие ваше и славу.

Не мне благодарить вас, вас благодарит вся Россия. Из рода в род пойдет рассказ про подвиги Ваши. Как богатырями бились на вершинах Балкан и положили целую армию на Шипке. Как предприняли дерзкий набег на самое сердце Турции, ее вторую столицу Адрианополь.

Слава Вам, слава нашей матушке России, слава Державному отцу ея.

Но не возгордимся Мы.

Александр».

Подписал: Главнокомандующий Действующею армиею ген.-инс. по кав. и инж. части Николай».

М-да… Про болгар забыли, будто это не они проливали кровь в Шейново и Шипке. 14-я дивизия лихо затесалась в ряды главных участников. Мой марш на Адрианополь — это, оказывается, набег, а не важнейшая политическая демонстрация, не говоря уже о стратегических выгодах, кои мы получили.

Следующий документ оказался еще более сокрушительным.

«Его Императорское Высочество Главнокомандующий изволили приказать:

При движении армии за Балканы считаю необходимым создать особый Забалканский отряд из частей 14-й дивизии, Орловского и Брянского полков, Сводной Казачьей бригады и гарнизона г. Габрово. Общее начальство над этим отрядом вверяется г.-л. Петрушевскому. В военном отношении Петрушевскому предоставляется право самостоятельных распоряжений, на основании тех общих указаний, которые мною будут отдаваемы. Суть последних на текущий момент такова:

14-й дивизии перейти к обороне в районе г. Казанлык.

4-й стрелковой бригаде и сводной Казачьей бригаде стараться удерживать г. Адрианополь сколь возможно долго. В случае невозможности удержать сей город, предпринять отступление к Казанлыку.

Подписал: Начальник Штаба г.-ад. Непокойчицкий».

Несправедливая оценка заслуг, полное искажение случившегося и явная растерянность Ставки, не понимающей, как ей реагировать! Еще и Петрушевского надо мной поставили. Они там, под Плевной, совсем протухли, а я им каштаны из огня таскай?! В отставку! Иного пути нет!

— Не кипятись, Миша. Будто для тебя что-то новенькое произошло, — попытался поддержать меня мистер Икс. — Скажу одно: мы сберегли множество жизней! Только представь, что Шипкинское сидение затянулась на зиму, так в горах не меньше дивизии вымерзло бы!

— Ваше превосходительство! Вам еще пакет от генерал-лейтенанта Петрушевского.

Я, злобно сопя в усы, выхватил послание. Судя по тексту, Михаил Фомич явно испытывал большое смущение от сложившейся нелепой ситуации. Он даже извинился и уведомлял, что отправляет мне в подкрепление еще одну полнокровную бригаду. «Не готов судить о тех мотивах, коими руководствовался Главнокомандующий, но полагаю, что удержание Адрианополя является нашей первейшей задачей, — писал он мне. — Похоже, кто-то в главном штабе придерживается того же мнения. Мне секретно сообщили, что кн. Святополк-Мирскому дано задание выступить в направлении Бургаса и связать боями восточно-фракийскую армию. Так что положение наше более чем прочно. С Божьей молитвой ничего турку не отдадим».

— Вот оно! — воскликнул мистер Икс.

Что, что?!

— Вообрази карту. Имеем треугольник — Адрианополь-Константинополь-Бургас. Если князю удастся сковать войска Сулейман-паши в районе Черноморского побережья, кто может нам помешать ударить прямо по Царьграду? Прибывающую бригаду оставим защищать Адрианополь, а сами кинемся на восток!

Столь малыми силами? Без приказа?

— Я не предлагаю тебе штурмовать Стамбул. Демонстрация угрозы! Да в Топ-Капы все в штаны наложат!

Черт! Соблазнительно и страшно! Меня же потом съедят!

— Кто-то пару минут назад заикался об отставке, мне не послышалось? Ну сам подумай: во-первых, в столице у османов с войсками напряг, во-вторых, тебе же докладывали Узатис и Дукмасов, что дороги почти очистились от беженцев, так что ничто не помешает нам мухой метнуться к границам Стамбула. Если мне память не изменяет, у Чаталджи очень удобные высоты для обороны. Ну, а в третьих, победителей не судят!

Парочка моих ординарцев действительно словно с цепи сорвалась. Соревнование устроили — кто ближе к Константинополю подберется, облазили все близлежащие унылые городки. Пока выигрывал Алексей, пользующийся маскировкой под черногорца. Дукмасов в своей черкеске то и дело натыкался на турецкие конные патрули и был вынужден отступать. Оба докладывали, что скопления войск не обнаружено, турки бегут, попутно грабя и вырезая болгар, будто не предполагая когда-либо вернуться обратно…

Вдруг меня осенило. На черта нам дороги? У нас же стоит куча захваченных поездов. Грузим на них всех, включая кавалерию и пушки, — и ночи не пройдет, как окажемся в Чаталдже, где очень удобно занять оборону, пользуясь узостью дефиле. Мистер Икс отчего-то о нем не вспомнил.

— Вот это по-нашему — маневр, скорость, дерзость! Но что, Миша, по коням? — спросил мой змей-искуситель.

С «конями» поначалу не заладилось: поезда сами по себе не двигаются, нужны вода, уголь и машинисты. С водой, слава Богу, никаких сложностей — Марица неспешно текла через город дальше, в Эгейское море. Уголь нашелся в бункерах при станции, стоило поглядеть внимательней. А вот паровозные команды попрятались. И что делать? Не хватать же всех мало-мальски измазанных углем и спрашивать — а не ты ли, сукин сын, машинист?

— Миша, ты как маленький! К тебе же турецкая делегация приходила, вот пусть они займутся.

И точно — услышав о такой малости, да еще что большая часть войск освободит город от своего присутствия, лучшие люди Адрианополя расстарались и представили мне аж пятнадцать паровозных команд.

Но двухсот с лишним вагонов для одномоментной перевозки моего отряда, да еще с лошадьми, пушками и позарез необходимым шанцевым инструментом, попросту мало. Штабные мои все затылки себе исчесали, по всему выходило, что необходимо обернуть составы по четыре раза, меньше, чем за двое суток не управиться. Вот тебе и лихой налет!

Порешили так: первыми идут пластуны и охотники, почти без лошадей, набиваем их в вагоны по восемьдесят душ, чтобы первый, как выразилась чертовщина, «десант», был как можно больше. На саму Чаталджу тысячи человек хватит с запасом, а вот на дефиле от моря до моря и всего отряда маловато, и если турки вовремя спохватятся, будет худо. Оставалось уповать на внезапность нашу и растерянность супостата.

За двое суток, конечно, не управились — и путейским отдыхать надо, и время на заправку локомотивов требуется, и несколько вагонов из строя вышли, слава Богу, обошлось без крушений.

Первая тысяча легко заняла городок, в котором стоял только один табор редифа, немедленно сдавшийся. Полсотни казаков помчались резать провода, а военные инженеры — промерять гребень над городом для устройства позиций.

Я прибыл со вторым составом через час и принял депутацию городских властей, как в Адрианополе:

— Для меня нет своих и чужих, но помогу тем, кто поможет мне!

Местные оказались весьма понятливы, и уже к прибытию шестого или седьмого поезда в городе собралось больше пяти тысяч человек для земляных работ.

— Так, Миша, отдохни, я пока с господами инженерами поработаю.

Следующие два часа я наблюдал, как моя рука ловко чертила стрелковые ячейки для стрельбы лежа, с колена, полного профиля, соединяющие их траншеи и ходы с траверсами, целые позиции для роты с круговой обороной и фланкирующими окопами.

— Еще бы блиндажи в три наката, их, как ваши землянки под Плевной, гранатой не прошибешь, да времени нету…

Похоже, армия, в которой служила «моя чертовщина», основательно зарывалась в землю. Ничего похожего на привычные редуты и люнеты — никаких насыпей, все строго ниже уровня земли. Но все равно, центр позиции, на равнине у Гекчали, получался слабым. Я было сунулся с предложением набить перед ним кольев и натянуть на них привезенную с собой телеграфную проволоку, которую казаки собрали со всей Фракии, но…

— Мы сделаем лучше. Мы набьем не колья, а колышки. Вот так, господа инженеры, высотой четыре вершка, а проволоку натянем между ними сеткой.

Ну и кого это остановит?

На наше счастье, турки серьезно зашевелились только к исходу первых суток, выслав из Константинополя отряд кавалерии силой в полк. Исключительно для производства разведки и уточнения на месте — телеграф мы успешно отключили, а успевшие бежать из Чаталджи разносили так нужную нам панику во вражеском лагере и рассказывали о несметных ордах урусов.

Первые стычки у деревенек Изеттин и Бахшаиш мы легко выиграли силами охранения — на каждой дороге стояло по батальону. Турки предпочли убраться, а тем временем на гребне над Чаталджой и от самой Чаталджи и до Кестанелика махали лопатами и заступами уже тысяч восемь-девять турок и греков. Войска отряда все прибывали и прибывали, я торопил их как мог — пригодная для разгрузки станция оказалась вне наших позиций и при малейших усилиях могла быть захвачена османами. Так оно и произошло, когда к городу подошла первая неприятельская дивизия, а за ней и собственная гвардия султана.

Дальше начался сущий бедлам — атаки и приступы, но мы успели врыться в землю и держались крепко. Даже артиллерийская пальба, которая могла бы разбить те самые редуты и люнеты, оказалась почти бесполезной против новой системы окопов.

Больше всего меня беспокоил почти неприкрытый левый фланг, но там не имелось дорог для перевозки орудий, а казачьи разъезды по одной-две сотни неплохо справлялись со своими турецкими визави.

Но османы прощупали позиции, оценили наши силы и атаковали всей силой, которую успели насобирать. Хуже всего приходилось от артиллерии — они не щадили ни своих, ни чужих, и через час после начала приступа вся Чаталджа запылала. Дым поднимался вверх по склону, к нашим окопам, но сквозь него было видно, что горит и станция. Высланные навстречу составам казаки успели остановить их в Кабакче, откуда солдатам пришлось бегом добираться до наших окопов. Хуже всего, что на этом маленьком разъезде двум поездам уже было не повернуться, и пришлось разгружаться прямо в чистом поле, стаскивая лошадей чуть ли не на руках.

Все составы уткнулись длинной кишкой один в один и только после прибытия последнего стало возможно обратное движение — медленно, задним ходом.

Прорваться через горящий город у турков не вышло, и они перенесли главный удар на равнину между холмами, пытаясь разрезать нас у Гекчали, что я наблюдал с вершины господствовавшего над городом и перешейком холма Домуз Тепеси.

Цепи шассеров в незнакомых мундирах — в белых куртках с бранденбурами или в черной форме — надвигались прямо на наш слабый центр, и я ощутимо занервничал — проволока на кольях очень бы помогла! Но саженях в ста от окопов произошла заминка, первые турецкие пехотинцы, нелепо размахивая руками, упали на землю, за ними следующие, чуть правее расстроилась целая колонна…

— Ну что, Фома неверующий, убедился? Низкую проволочную сетку в траве не видно, вот они и спотыкаются!

Скорость продвижения турок упала, наши стрелки били офицеров на выбор, и через несколько минут вся грозно шагавшая сила буквально на карачках уползла назад.

— Не спи, Миша, противника трепать надо, чтоб не опомнился! Тылы, штабы, склады — нигде им не должно быть покоя!

Подгоняемый внутренним голосом, я кликнул командиров пластунов, приказал силами нескольких сотен пробираться в сторону Константинополя. С ними в компанию напросился Дукмасов. «Рейд по тылам» — такое они получили задание.

— Провода резать? — деловито осведомился мой неугомонный ординарец.

— Провода, часовых, батареи — все, что под руку подвернется!

В расстроенные турецкие тылы они вышли к вечеру и под покровом ночи успели натворить дел. Во всяком случае утром они вернулись и не только притащили спеленутых сержанта-чавуша и ротного-юзбаши, но и пригнали белого верблюда!

Пленные говорили вроде бы по-турецки, но странно, с похожим на арабский акцентом, коего я наслушался в Коканде, наши толмачи разводили руками. Выручили горевавшие от потери жилья местные греки и армяне, они с грехом пополам выяснили, что нас атаковала набранная в Египте дивизия, а ее обоз тянули как раз верблюды. Но вот этот белый — он не тягловый, а собственный верблюд самого Рашид-паши, командира дивизии. Пришлось ставить скотину на довольствие.

Ночная вылазка стоила туркам немало — во всяком случае, прямо с утра они атаковать не стали. И слава Богу, поскольку артиллеристы доложили, что снаряды у них на исходе, надолго не хватит.

На Сивке объехал позиции, подбадривая и наставляя зарываться в землю еще глубже, рыть дополнительные окопы и строить заграждения, да хоть бы и древние рогатки! Жаль, нет доступа к кузницам — наковать бы «чеснока» и засеять им опасные места.

В последнюю атаку турки пошли уже после полудня, но прежнего напора не показали, всего за час дело было кончено — вместе с последними нашими снарядами. Патронные ящики тоже показали дно, а новых брать неоткуда, от Петрушевского не дождешься. Не знаю, чем и держаться.

Утешало только рассказанное юзбаши — в Константинополе настоящая паника, султан перебрался на азиатский берег, а в городе опасаются беспорядков многочисленных беженцев и вспышек тифа. Правда то или нет, быстро не проверишь, но ясно одно — хорошо мы в осином гнезде палкой пошуровали.

Когда я ломал голову над донесением, явились мои ординарцы и доложили, что турки отошли и принялись окапываться на высотах за речушкой Карасу.

Манизер Г.М. Эпизод из русско-турецкой войны 1877-1878 годов.

Глава 7. За царем служба не пропадет

Горный Студенец, царская Ставка, 4 октября 1877 года

Главная квартира располагалась в турецком доме и в пустопорожнем саде при нем, где качались на ветру три чахлых яблони и стояла четырехугольная палатка Государя. Если погода позволяла, завтраки и обеды накрывали на свежем воздухе, в тени и под защитой высокой каменной ограды. Там же все, кто был занят делами, и те, кто просто слонялся от скуки, работали с бумагами и бесконечно пили чай, а также судачили, интриговали, подсиживали недругов, оказывали протекцию ближним — одним словом, жили привычной светской жизнью, в которую война вносила некий животный элемент. Обычная история для спаянных мужских компаний, вырвавшихся на свободу — в данном случае, из оков скучной петербургской повседневности.

Так было, но поступившие в последний месяц новости сбили едва-едва налаженное течение жизни после переноса царской квартиры из-под Плевны в Горный Студенец. Все началось со Скобелева 2-го, и, как телега, вылетевшая из дорожной колеи, Ставка заскакала по кочкам — хорошо если не под откос. Русские войска за Балканами — главный штаб взвыл от непосильной нагрузки, выдумывая на ходу инструкции на любой случай жизни. Отряд Скобелева движется на Царьград! Час от часу не легче, чтобы ему икалось!

Больше всех возмущался Гурко, человек скорее военный, чем свитский. Ему было обещано командование кавалерией, которую намеревались отправить для деблокады Шипки. Теперь же смысла в этом не было никакого — Скобелев своей авантюрой превратил вчера желанный приз в смеющегося призрака, в упущенную возможности отличиться. Генерал исходил желчью:

— Сперва Михаил Дмитриевич подбил нас на штурм плевенских укреплений, а теперь и вовсе перевернул все с ног на голову.

С ним трудно было не согласиться — у всех возникло ощущение эквилибристики, хождения на руках. В считанные дни все изменилось настолько, что ум за разум заходил. Куда легче было принять досадный инцидент, случившийся 8 сентября, когда Шафкет-паша легко прошел в Плевну с пополнением и обозом продовольствия, чем известие о боях Скобелева на подступах к Царьграду тремя неделями позже. В первом случае все можно было списать на обычную русскую безалаберность, но вот во втором… О, во втором можно было только ругаться на языке извозчиков. А тут еще новость о победе на Кавказе*. Все смешалось в Главной квартире.

___________________

Авлияр-Аладжинское сражение — разгром анатолийской армии Мухтар-Паши в Западной Армении, коренной перелом в войне на Кавказе.

Телеграмму с азиатского театра генералам, склонявшим Скобелева на все лады, вынес лично император. Он вышел из своей палатки, держа в руках бланк в отставленной руке, с тем редким выражением на лице, которое бывает у людей, в силу обстоятельств застигнутых нечаянной радостью в то время, когда их мучает насморк. Еще две-три недели назад Государь, раздавленный третьей Плевной и больной, не верил в возможность смелых и удачных действий. Сегодня ему пришлось не просто переменить точку зрения, а принять новую реальность, как превращаются в другого человека, сменив домашний халат на фрак.

— Ведь победа, господа? — неуверенно промолвил он, кутаясь в шинель.

Все радостно закричали, потребовали шампанского, чтобы выпить за здоровье наместника на Кавказе, великого князя Михаила Николаевича, и за генерала Лорис-Меликова. На красные из-за не прошедшей лихорадки глаза царя навернулись слезы.

— Михаилу непременно Георгия 1-й степени и чин генерал-фельдмаршала, — сообщил он, расправившись с «Мадам Клико». — Но что нам делать со Скобелевым?

Вечно невозмутимый Непокойчицкий — за глаза эту его черту прозвали «старческой апатичностью» — затрясся, изменяя себе:

— Без приказа! Страшная авантюра! Нет ему прощения!

— Но мировая пресса его превозносит, — напомнил главную сложность царь. — В русских газетах белому генералу поют осанну, сравнивая с Роландом.

— Этак договорятся до того, что он в одиночку войну выиграл, — буркнул Гурко.

— Он специально таскает за собой журналистов, спаивает их, чтобы они его прославляли, — ядовито бубнил начальник штаба.

Выглянувший из дома телеграфист закричал, прерывая потоки праведного свитского гнева:

— Сообщение от главнокомандующего! Его высочество доносит: «Осман-паша вышел всеми силами из Плевны и устремился на Софийское шоссе. Это прорыв».

Единодушный возглас крайней тревоги заметался по саду. Побледневший Александр схватил Гурко за рукав мундира:

— Иосиф Владимирович, что бы сделал Скобелев на нашем месте?

Генерал, всегда державший себя так, что казался выше других, поморщился при имени соперника и твердо заявил:

— Сейчас или никогда, Ваше Величество! Мы получим все, что нам нужно!

— Что вы имеете в виду?

— Не теряя ни секунды, занять плевенские укрепления и всеми силами кавалерии вцепиться в загривок Осман-паше!

К полуночи пришли известия, что турецкая армия рассеяна в долинах и ущельях, ведущих к форту Горный Дубняк. Сам Осман-паша, раненый осколком в левую ногу, укрылся с малыми силами в этой крепости. После бессонной ночи и полного опустошения запасов шампанского в Главной квартире — еще одно возбуждающе-прекрасное сообщение: по телеграфу передали, что турки просят перемирия. Оно пришло напрямую из Константинополя, ибо прямая телеграфная связь с Фракией почему-то отсутствовала. Тогда еще никто не знал, что отряд Скобелева практически под ноль поснимал все провода, до которых смог дотянуться.

Генерал Гурко получил от царя личную благодарность за отличный совет и был представлен к очередном ордену, как и многие другие, счастливо оказавшиеся поблизости от персоны монарха. Вопрос о награждении беспокойного генерала Скобелева 2-го было решено отложить до менее напряженных времен.

***

Перемирие?! Демаркационная линия?! Отвести войска к западу, в район городка Чорлю?! Бросив наши великолепные укрепления?

Они там, в Ставке, с ума посходили? Скорее сюда 14-ю дивизию, и захватим славянский Рим! Вот же она, мечта православного мира, руку только протяни!

Но нет, решено договариваться с турками. Я чувствовал, что на моих глазах совершается чудовищная ошибка. А еще — что мне плюнули в душу, разбили в прах надежды, лишили славы, в конце концов!

Да, я всегда искал и буду искать личной славы и не вижу в этом ничего дурного — для военного это столь же нормально, как для монаха поиск тишины и спокойствия. Тот, кто надел армейский мундир и лишь тянет лямку службы, не ту профессию себе выбрал. Пожалуйте в счетоводы!

Почему-то во мне крепла уверенность, что решение все остановить исходило не из Главной квартиры, а из Петербурга. От одного старичка, который, казалось, боялся собственной тени. Не имея к армии и флота никакого отношения, он умудрялся регулярно вмешиваться и одергивать зарвавшихся, как он считал, вояк. И ладно бы в мирное время, но когда идет война… «Что скажет Европа?» — всего лишь одним этим вопросом, заданным сухим брюзжащим тоном, старичок мог убрать наших каперов из Средиземного моря или остановить войско, готовое подарить стране безоговорочную победу.

— Никак Горчакова вспомнил? — с оттенком брезгливости уточнил мистер Икс.

Конечно, о нем. О дипломате нашем главном. О том, кто живет призраками, а не реальностью. Все грезятся ему то антирусские коалиции времен Крымской, то английские броненосцы в Проливах. Будто «бульдоги» осмелятся прорваться вопреки международному праву в Босфор и нам угрожать.

— Англичанам на договора плевать! Однако на суше сейчас у Лондона нет союзников, которые будут за него воевать. И времени в обрез. А если в Петербурге этого не понимают, то это «хуже, чем преступление, это ошибка», как сказал один умный человек.

Я тоже так считаю. Оттого и тоска на сердце. Бывают в истории моменты, когда грешно быть слишком осторожным.

— Зря я надеялся, что наш бросок на Стамбул все круто поменяет, все движется по заданной траектории.

Так что же будет?

— Не хочу спешить с выводами, — мне показалось, что впервые мой внутренний голос звучал неуверенно. — Мне кажется, большим начальникам надо осмыслить произошедшее. А нам — набраться терпения и подождать. Ну и отдохнуть заодно.

Просто отдохнуть? Ну нет, это не по-нашему. Будем кутить!

Меня всегда тянуло к военной молодежи, а она, в свою очередь, — обстрелянная, понюхавшая пороху, а не какие-то «фазаны»* — не брезговала моей компанией. В свободный от боев час собирались в моей tent-abre**, веселились, устраивали розыгрыши и непременно распивали охлажденную бутылочку-другую уникального шампанского, как из-под земли появлявшуюся на столе. Ни у кого не было такого божественного напитка — спасибо дядюшке-благодетелю, имевшему собственное шато и обо мне не забывавшему. Так было и под Плевной, и в Адрианополе, и под Чаталджи.

____________________

Фазан — в русской армии со времен Кавказской войны так называли франтов из столицы, прибывших в действующие войска в расчете на легкое повышение или орден.

Tent-abre — военная палатка, открытая с двух сторон.

Когда смолкли пушки и мы перебрались в Чорлю, кутеж обрел свежее дыхание. Из памяти улетучились ночевки вповалку в землянках и случайных сараях, атаки «кавалерии» и «серой пехоты»*, одна банка консервов на десять человек и заплесневелый сухарь, крики раненых, гниющие трупы… Не прошло и нескольких дней, как ушлые греки и левантийцы пооткрывали множество кафе и ресторанов. Из турецкой столицы примчались жрицы любви и французские певички — офицеры вдарились в загул, полуимпериалы полились золотым дождем на узкие улочки городка, его военный комендант с ума сходил, урезонивая особо отличившихся. Больше всего ему доставалось от Дукмасова. Бравого казачину вечно тянуло на подвиги.

____________________

«Кавалерия» и «серая пехота» — тараканы и вши на армейском жаргоне тех лет

— Петр Архипович! — отчитывал я этого непоседу во время очередных посиделок в выделенном мне доме, за столом, заставленным пивными и винными бутылками, недоеденными кебабами и блюдами с фруктами, коринкой и орехами. — Опять на тебя жалоба! Непотребно ругался на улице…

Я хитро прищурился и цапнул горсть отменного миндаля. Колол его «ключами от города Адрианополь» — здоровенной железякой, которую мне вручили еще 11 сентября. Мистер Икс долго смеялся и утверждал, что «ключи», в смысле, ключ, были приобретены у старьевщика на главном базаре. Наверное, он был прав, но для колки орехов вещь оказалась незаменимой.

— А что я? — заюлил Дукмасов. — Ну посидели с приятелями в кафе-шантане, выпили, понятно, вышли на улицу… А тут эти француженки: Cher cosaque, mon ami! Donnez moi seulement un napoleon! Ну, я и дал им Наполеона! По-нашему, по-станичному.

— Ах ты ж обезьяна азиатская! А ну как прикажу посадить тебя в клетку и отправить на Дон!

Ординарец повесил буйную головушку и потянулся за портером. Его вечный соперник, Узатис, победно ухмыльнулся. Алексей в мирные дни оказался поспокойнее. Доверил ему ведение хозяйства нашей компании, и нужно признать, у него неплохо получалось воплощать мое пожелание устраивать стол «погастрономичнее». Вот только счета выходили «астрономичнее», жалования генеральского на все про все уже не хватало. А что поделать? За моим столом кого только не было — не только мои «рыцари», но и куча залетного народа. Двери скобелевского бивуака всегда нараспашку, у меня любой — от прапорщика до генерала — чувствовал себя как дома, и все на равной ноге.

— Ну будет тебе, Дукмасов, — сразу же сменил я гнев на милость. — Не хмурься, лучше спой мой любимый романс.

Петя тут же затянул:

Мадам, я вам сказать обязан

Я не герой, я не герой,

При том же я любовью связан

Совсем с другой, совсем с другой…

Сидевшие за столом офицеры подпевали.

— Ах, любовь! — восторженно воскликнул Ванечка Кошуба и запунцовел как девица на выданье.

— Военному следует избегать порядочных женщин! — огорошил я юношу.

— Как же ж можно-с?!

— А вот так! Семья и служба, постоянный риск быть убитым несовместимы.

Сидевший рядом Макгахан засмеялся, прикрывая рот рукой:

— Чему вы учите, Михаил Дмитриевич, подрастающее поколение? Хотите лишить его идеалов?

Журналист был счастливо женат на русской даме и имел право защищать семейные ценности. В отличие от меня — разведенного перед самой войной.

— Идеал русского военного, Макгахан, скрывается не под женской юбкой, а в куда более высоких эмпиреях.

— За Богом молитва, за царем служба не пропадет? — спросил, почесав бороду, Дукмасов.

Узатис скептически хмыкнул.

Я не стал его одергивать.

— Широкий славянский союз — вот мой идеал!

— Позвольте, вы защищаете идеи панславизма господ Хомякова и Аксакова? — встрепенулся Немирович-Данченко и подлил Макгахангу местного лафита, сам же наш военный очеркист хмельного избегал.

— Я рисую себе в будущем вольный союз славянских племен. Полнейшая автономия у каждого, одно только общее — войска, монеты и таможенная система. В остальном живи как хочешь и управляйся внутри у себя как можешь. Польшу немцам отдали — это Вениамин, проданный братьями в рабство. Смотреть нужно в оба, как бы подобного не случилось на Балканах, как бы здесь при помощи Австрии широко не разлилось католичество. Оно захватит все и всех, и в первом спорном вопросе славяне южные пойдут против северных, и будет эта братоубийственная война торжеством всякой немецкой челяди.

Мои откровения вызвали вспышку недоумения. Не готовы мои «рыцари» и приятели-журналисты к столь серьезным обобщениям. Поспешил сменить тему.

— Не пригласить ли нам мадмуазелей Аннет и Жанет? Пусть развлекут нас кафе-шантанным лицедейством. Сходи, Ваня, приведи дам.

Кошуба вскочил из-за стола и прытко побежал исполнять приказание. Грезы грезами, но юности свойственно увлекаться бульварными певичками. С его внешностью он вполне мог рассчитывать на значительную скидку от них и даже утверждать, что гусары денег не берут.

К нашему несказанному удивлению, подпоручик приволок к нам не дам легкого чтения, а мальчишку, года на три его младше, оборванного, грязного, тощего как глиста, в румынском мундире.

— Это что за чудо-юдо?! Где дамы?

Ваня смущенно хихикнул:

— Это Николенька!

— Видим, что не Жанет, — захохотал Дукмасов. — Где ты его выцепил?

— Он сам ко мне обратился. Гимназист. Из Москвы.

— Раз наш, то следует его сперва накормить, — тут же откликнулся я, зачерпнув из блюда очередную порцию орехов. — Ишь отощал! Круковский! Молодца отмыть да за стол усадить. А ты, Ваня, поведай нам, как оказался здесь сей вьюнош со взором горящим.

История, поведанная Кошубой, напоминала приключенческий роман. 15-летний гимназист, воодушевленный борьбой сербов, сбежал из дома и без паспорта сумел добраться сперва до Галиции, а следом и до Румынии. Тут, как назло, восстание в Боснии закончилось, и беглец превратился в… учителя русского языка у старообрядцев. Потом наша война с турками, Коленька поступает вольноопределяющимся в румынскую армию, страдает от царивших в ней порядков, голодает, а узнав о нашем прорыве за Балканы, бросается вдогонку. Как он добрался сквозь военные патрули и заставы до Чорлю, о том история умалчивает. Шустрик.

— Что же мне с тобой делать? — спросил я, глядя, как вихрастый и конопатый бывший «учитель», а ныне дезертир уписывает за обе щеки дары греческой кухни, которые подтащил Клавка.

— К себе взять! — уверенно ответил мальчик с набитым ртом.

— А если дам денег и отправлю домой?

— Сбегу! — отбросил в сторону салфетку Коленька.

— Тебе же учиться нужно, полный курс школьного образования получить.

— В гимназии не учат, как быть Скобелевым!

От неожиданности я не рассчитал силы и слишком сильно долбанул ключом по ореху. Осколки полетели в стороны как шрапнель.

***

Дни вынужденного безделья тянулись и тянулись. Русская армия, не особо торопясь, пересекла Балканы и преспокойно занимала обширную территорию к востоку от Адрианополя. В Сан-Стефано, курортном местечке на берегу Мраморного моря, начались переговоры о будущем мире. Турки, согласно условиям перемирия, очистили укрепления за Карасу и заняли вторую оборонительную линию за рекой Ташлы-дере. Заниматься мне стало решительно нечем. Только и оставалось, что проводить рекогносцировки брошенных турецких редутов — на всякий случай, вдруг придется штурмовать — и совершать двух-трехчасовые конные прогулки.

Прекращение огня вызвало не только наплыв «вспомогательных» женских батальонов, как окрестил мистер Икс дам полусвета, но и возвращение беженцев из Константинополя. Получив от русского командования заверения в безопасности жизни и имущества, турки потянулись в свои селения. И вот тут-то вылезла беда откуда не ждали — беженцы, перед тем как удрать, знатно пощипали соседей. Теперь, когда турки отправились домой, на дорогах и в деревнях регулярно вспыхивали конфликты. Болгары, пережив вспышку насилия в лесах и виноградниках, бросались к своим соседям-обидчикам, рвали из рук и с телег вещи, принадлежавшие, как они утверждали, им. Понять кто у кого что украл было совершенно невозможно. Стоило очутиться на месте бытовой свары, все начинали апеллировать ко мне в надежде на защиту и справедливость.

Во время очередной прогулки я со своим эскортом из «рыцарей» и казаков-конвойцев натолкнулся на сцену, выбивающуюся из привычного ряда. У коляски вполне приличного вида на земле валялась парочка турок в европейском платье, вернее в том, что от него осталось. Оба были избиты, их лица хранили отметины от каменьев и комков земли, которыми их продолжала «награждать» большая толпа женщин. В момент нашего появления одному из них размозжили голову. Готов!

— Спасите! — взывал к нам по-французски уцелевший господин, вертевшийся ужом на земле. — Пощады, генерал! Аман, аман!

— Кто вы такой? — спросил я, подав казакам знак, чтобы утихомирили толпу. Донцы оттеснили ее конями.

— Меня зовут Амед-Юнус-бей. Вы же Ак-паша?

— Да, я генерал Скобелев.

— Мой дом в Эдирне удостоился чести принять вас под своей крышей.

Я вспомнил роскошный палаццо с зеркалами и мраморными залами и не мог не удивиться превратностям судьбы. Такому эфенди полагалось заседать в Диване, а не валяться в пыли и сверкать свежими синяками.

— Благодарю за гостеприимство, — вежливо отозвался я. — Сожалею, что застал вас в столь плачевном состоянии.

— Да ты послушай, о чем люди кричат! — одернул меня внутренний голос.

Понимал я по-болгарски от силы серединку на половинку, но даже то, что разобрал, заставили мои волосы встать дыбом. Спасенный от толпы рассвирепевших баб никаким не турком не был. Грек-ренегат, принявший ислам, он оказался предводителем большой банды башибузуков, наводившей страх и ужас в Адрианопольском вилайете. «Батак! Батак!» — кричали женщины, размазывая слезы по лицу.

Я вспомнил это название. Об этом городе, о его трагедии мне поведал Макгахан.

— Суд! Полевой суд! К стенке его! — не унималась «моя чертовщина».

— Эфенди, вы замешаны в турецких расправах над мирным населением? Отвечайте мне только правду, иначе, клянусь, вас повесят на первом же дереве.

— Вы не имеете права творить суд над гражданским лицом! — заегозил ренегат.

— Я Скобелев!

— Обещайте мне сохранить жизнь! — закричал Амед-Юнус-бей, хватаясь за мое стремя. — Я очень богат! Мое золото станет вашим.

Жалкий червяк, он был смел, когда за ними стояли арнауты-головорезы, а сейчас дрожал даже при виде женщин — вдов тех, кого он и его приятели убили из прихоти, из куража.

— Уберите от меня это ничтожество! — резко бросил я ординарцам.

Просвистела нагайка Дукмасова. Амед-Юнус-бей со стоном повалился в пыль.

— Господин генерал, — окликнул меня Узатис. — Зачем вам мараться? Предоставьте мне уладить это дело.

— Что вы имеете в виду, Алексей? — уперся я взглядом в своего «рыцаря», так и не расставшегося с черногорским нарядом.

— Все просто! Отведу его в ближайший лесочек и… Думаю, у казаков найдется крепкая веревка. А в Чорлю, боюсь, этот мерзавец найдет способ выкрутиться.

— Ну хоть так! — мрачно откликнулся мистер Икс. — Нет человека — нет проблемы.

Я заколебался, но Узатис настоял.

— Черт с вами! — сдался я и, развернув коня, поскакал домой.

Алексей остался. Через час он догнал нас, на его лице блуждала странная мечтательная улыбка.

Мы возвращались чудесной дорогой, петлявшей вдоль побережья Мраморного моря, любовались его голубыми ласковыми водами, черными кипарисами, украшавшими пейзаж. В таком месте не хотелось думать ни о войне, ни о смерти. И все же я украдкой оглядывался на Узатиса, ждал, что он скажет хоть какие-то слова.

— Смотрите! Смотрите! — привлек мое внимание голос Кошубы. Подпоручик указывал на сиреневую дымку горизонта.

Я всмотрелся.

Из дальних далей все отчетливее проступали очертания военных кораблей. Броненосцы! Это могли быть только англичане.

Людвиг Рубелли фон Штурмфест. Английская эскадра в Мраморном море