Белый генерал. Большой концерт

Глава 1. Да воздастся каждому по делам его

Аннотация: Два генерала навели изрядного шороха в Европе, но глобально ничего не решено. Пора прогуляться по коридорам Мировой политики. Главный враг виден ясно, нужно лишь выковать оружие победы.

***

Дядя Вася, я разучился убивать. И, тем более, утратил нюх выслеживать. Навыки охотника в лесах плохо годились в пустынях, из коих я не вылезал последние годы.

— Разберемся, Миша, — успокоил меня внутренний голос. — Молодость вспомню, загоним этого волка.

Речь шла об Узатисе. Об этой пригретой на груди змее. Он ранил меня в самое сердце.

О его виновности, как и о том, что подлый убийца так и не был схвачен, я узнал, когда мы проплывали мимо Царьграда, сделав короткую остановку для пополнения запасов угля и воды. «Мы» — это я и Андраши-младший, любезно предложивший доставить меня в Болгарию на паровой яхте, на которой он прибыл в Дубровник. Дядя Вася попытался возражать — «нет веры австриякам!», — но я отмахнулся. Не знаю, какие нравы будут господствовать через лет сто, но в это веке слово чести еще что-то значит. Более скоростного способа добраться до черноморского побережья, а оттуда в Филиппополь я придумать не мог. Посему положился на благородство молодого венгра и не прогадал.

— Миша, я все понимаю, но вот так взять и все бросить? — пытался меня образумить Дядя Вася, не предпринимая попыток физического вмешательства, когда я отправился на яхту.

Но я был непреклонен, и он смирился. Мать для меня священна, и все на свете, включая Боснию, пусть катится в тартарары! Правда, нашел в себе силы раздать последние указания, да и помощников оставлял с запасом. Без меня дело защиты юного королевства пропасть не должно.

От истории с убийством дурно пахло провокацией. Андраши, когда прознал об Узатисе, спал с лица и начал от меня прятаться в своей каюте. Он знал, что Алексей был связан со штрафуни, и хорошо понимал, что случившаяся трагедия на руку его родине — проще способа убрать меня из Боснии не придумать. Уверять меня в непричастности он уже не мог, но когда я справился с потрясением и смог трезво мыслить, то не мог не задаться вопросом: а не слишком ли все просто? Весь мир тут же подумает на австрийские тайные службы, но в Вене же не дураки сидят, чтобы так подставляться! Но кто тогда посмел направить руку Узатиса? Кто? Или это всего лишь его частная инициатива — месть мне непонятно за что?

— Загоним, Миша, и спросим, языки я развязывать умею, — успокаивал меня Дядя Вася.

Увы, с поспрашивать все было совсем непросто — время уходило, мы могли не успеть перехватить убийцу, и он легко скроется на балканских просторах.

Андраши высадил меня в Месемврии, в этом уютной каменном городке на полуострове с таким количеством древних церквей, что казалось их больше, чем торговых лавок. Отсюда было ближе всего до Филиппополя и меньше волокиты с властями. На прощание молодой граф, облачившись, как на похороны, в черный доломан из муар-антик и в черный же ментик в накидку, снова принялся клясться и божиться в непричастности Австро-Венгрии к случившемуся, но без прежнего огонька. В его глазах поселились растерянность и какой-то затаенный вопрос. Его он не задал из уважения к моему горю или из опасения, что взорвусь, а я не стал выспрашивать — голова была занята предстоящей охотой.

В Месемврии жили исключительно греки, и никто из них не горел желанием отвезти меня внутрь Болгарии. Они боялись, на дорогах было небезопасно. Отношения между бывшими подданными Османской империи в Румелии менялись на глазах. Мне рассказали, что часты случаи нападения осмелевших болгар на турецкие деревни, а грекам откровенно стали намекать, что пора с вещами на выход, в Грецию. Отношения с Сербией ухудшались день ото дня — болгары явно готовились к вооруженному противостоянию, а наши офицеры создавали с нуля их армию и готовили ее к войне. С превеликим трудом я разжился коляской, запряженной убогой клячей, она довезла меня до ближайшего русского гарнизона, охранявшего складочный пункт провианта.

Майор-комендант рассказал мне известные на сегодняшний подробности случившейся трагедии.

Мама занималась эвакуацией русских госпиталей из Румелии. Они, разбросанные по широкой линии перед Балканами, нуждались в постоянном присмотре и помощи. Поэтому матушка, выбрав местом проживания Филиппополь, где размещалось ныне упраздненное «Временное русское управление Болгарией», часто совершала разъезды. Ее авторитет среди болгар был настолько высок, что никто даже не подумал о необходимости дать ей казачий конвой. Это ее и сгубило.

Три недели назад в ее доме появился Узатис в форме русского капитана. Он имел наглость представиться моим бывшим ординарцем, вызвался сопроводить маму в одной из поездок. Выехали небольшой компанией, ближе к ночи, чтобы избежать жары. В фаэтоне была Ольга Николаевна со своей компаньонкой Катей, невзрачной субтильной девицей лет тридцати, кучер-болгарин и унтер Иванов, мамин телохранитель, Узатис — верхом на лошади. Через полверсты от Филиппополя, у небольшого моста через приток Марицы, на полпути между казармами на окраине города и военным лагерем, из кустов выскочила четверка черногорцев с криком «Стой!». Они набросились на кучера, потащили его с козел, он в свою очередь, уцепившись за Иванова, сдернул его с места. Это и спасло унтера — подскочивший Узатис, свесившись с лошади, ударил его кавказской шашкой, целя в голову, но лишь разворотил руку до кости. На земле телохранителя пырнули кинжалом черногорцы и, посчитав его мертвым, бросились догонять удиравшего болгарина. Узатис принялся рубить женщин под их истошные крики и стоны.

Лошади дернулись, но, запутавшись в постромках, перевернули коляску. На дорогу вылетели обезображенные женские тела. Все вокруг было залито кровью. Унтер, воспользовавшись тем, что кучер и фаэтон отвлекли внимание, сполз с дороги, а потом побежал, сжимая в уцелевшей руке револьвер. Узатис поскакал за ним. Иванов выстрелил в него несколько раз, заставив поворотить коня. Но тут вмешались черногорцы, успевшие добить кучера. Они открыли огонь из ружей, первая же пуля сбила Иванова с ног, и он замер, притворившись мертвым. Вероятно, разбойники испугались, что звуки выстрелов привлекут внимание патрулей или охрану в казармах и лагере. Поэтому они быстро скрылись, не удосужившись проверить, все ли жертвы убиты.

Иванов кое-как перевязался и потащился к Филиппополю. Добрел до казарм. Собрав последние силы, он закричал:

— Скобелеву убили… Узатис… черногорцы… — и потерял сознание.

Поднялся переполох. Из гостиницы «Люксембург», где шла гулянка местного бомонда из числа военной администрации, примчался начальник румелийской милиции и жандармерии генерал Штреккер, судебные чины и простые офицеры.

Матушку любили, она была звездой филиппопольского общества, не говоря уже о моих лучах славы, в которых она буквально купалась. Ее превозносили и русские, и болгары. Ее убийство казалось чем-то невозможным, немыслимым. От руки моего бывшего ординарца — вообще непредставимо!

Но очнувшийся Иванов повторял вновь и вновь: «Узатис, Узатис!» На место трагедии тут же была отправлена рота милиции. Все подтвердилось — изрубленные шашкой женские тела лежали в луже крови в том месте, на которое указал Иванов. Штреккер попытался организовать преследование разбойников по горячим следам. Их застигли у входа в ущелье в Родопских горах. Завязалась перестрелка. Один из черногорцев имел неосторожность дать себя подстрелить, но на этом успехи преследователей закончились. Узатис со своей бандой скрылся в горах.

«Причем тут черногорцы?» — спрашивал я себя вновь и вновь по дороге на Филиппополь, торопясь и минуя маленькие городишки, грустившие в осенних садах. Неужели за преступлением стоит князь Никола? Мне на ум пришли его слова «царь прикажет, я отвечу "Слушаюсь!"». Но представить себе, что приказ был отдан из Петербурга? Это еще более фантастическая версия, чем австрийский след.

— Миша, не усложняй! Узатис мерзавец, без стыда и совести. Забыл, что он бриллианты украл? И с башибузуком снюхался, — подсказал Дядя Вася.

Допустить обычную корысть я не мог, у мамы с собой денег не было. Значит, это убийство по политическим мотивам.

— Никола не станет так рисковать, даже опасаясь за свой трон. Он чертовски хитрый парень, но у него сейчас другая головная боль: албанцы и решения Берлинского конгресса. А у нас слишком мало информации, чтобы вычислить интересантов. Давай сперва поймаем гада, он откроет нам глаза на происходящее. Вдруг все проще? Вдруг черногорцы — это его люди со времен Боснийского восстания?

Легко сказать «поймаем», да трудно сделать. Когда мы прибыли в Филиппополь, выяснилось, что поиски пока не увенчались успехом. Штреккер и его офицеры сидели как неживые и прятали глаза — румелийский корпус считал задержание Узатиса делом своей чести, и неудачные поиски бросали на него тень. Старший жандарм не скрывал досады: единственное, чем он мог похвастать, — это указать места, где банда точно себя не проявила. Но Родопы — это не равнина, укрытий там хватало с избытком. Пришлось энергично вмешаться в охоту на убийцу.

— Негоже стоять скрестив руки и ждать сообщений от патрулей. Положительно безрассудно носиться по окрестным горам без всякой системы, выискивая людей Узатиса, — отчитал я Штреккера. — Нужно просчитать, куда он двинется, и устроить засады на его пути. Зима близко, на голом камне, на снегу он долго не продержится.

Жандармский генерал развел руками:

— Кто же знает, что на уме у этого негодяя? Патрули предупреждены, в Грецию его не пропустят…

— Нужны засады в горах на возможных тропах. Бежать Узатису, кроме Черногории, некуда. Но путь туда перекрыт восстанием в албанских землях. Будет отсиживаться в норе до последнего? На его стороне опыт действий в горах, он будет считать, что нас в этом превосходит. Самомнение его погубит.

— Я свою задачу понял, Михаил Дмитриевич. Перевалы уже перекрыты, попробуем сузить кольцо поисков. А вы чем займетесь?

— Я отправлюсь в горы с небольшим отрядом из опытных в горах людей. Найдете для меня таких? И проводника?

***

Болгарин Христо, прежде служивший у меня переводчиком, вызвался стать нашим провожатым. Этот неулыбчивый, похожий на пышноусого кота толстяк бряцал изукрашенной саблей и грозился срубить ею голову Узатису. Как бы ни вышло наоборот, не мог не подумать я, глядя на нарядную, расшитую галунами куртку Христо и его неизменный меланхоличный взгляд. Избытком золота на одежде и декоративным оружием он мог напугать разве что местного старосту или содержателя конака, чтобы не вздумал вино разбавлять.

Зато выделенная мне группа — два терских казака, не раз ходивших в рейды в дагестанские и чеченские горы, тройка старых служак в унтер-офицерском звании и трое жандармов во главе с бывалым ротмистром Гошеком — производила впечатление настоящих волкодавов. Вот только провожавший нас Штреккер сразу предупредил меня об основной сложности:

— В горах много мелких турецких селений. На нас, русских, там смотрят волком. Быть может, ваше присутствие, ваше превосходительство, сломает лед, ваше имя на Балканах популярно даже у поклонников Аллаха.

На то и был расчет — Румелия, что Западная, что Восточная, считала меня в высшей степени справедливым военачальником, а с недавних пор — еще и защитником османов, когда они с нами не воюют. События в Боснии были у всех на устах.

— Здесь все на взводе, — признался мне Гошек. — Я плохо понимаю нашу политику: то ли мы готовим болгар к новой войне, то ли Петербург желает сохранить статус-кво, вынуждено приняв навязанные в Берлине условия, и не в его интересах делать из местных бравых вояк.

— На Балканах, мой друг, ничто не закончилось, — неохотно признался я. — Дайте срок, вслед за Боснийским королевством и Призренской лигой в Восточной Румелии тоже полыхнет.

Ставка на мой авторитет сыграла практически сразу. В горах Ак-паше все были рады, даже выражали надежду, что с моим появлением прекратятся нападения на турецкие села. Лишившиеся во время войны мужчин, призванных в армию, они были практически беззащитны перед яростью четников. Обстановка оставалась крайне напряженной — ее подпитывали слухи о вспышках насилия за Родопскими горами, о нарушении османами прав автономии в Восточной Румелии. Обо всем происходящим в округе мне охотно рассказывали старосты, неодобрительно поглядывая на Христо. Слухи о появлении в горах новой банды пришли сверху, с границы леса и альпийских лугов.

— Скорее всего это Узатис, — тут же предположил Дядя Вася.

Я с ним полностью согласился.

Мы забирались все выше и выше, достигнув дубовых и буковых рощ, уже сбросивших свой осенний наряд. Существенно холодало, первые снежинки уже летали по утрам меж высоких скал, а днем моросил дождь. Оставалось лишь мечтать о крыше над головой, жарком очаге, о возможности просушить сырое платье, очистить от грязи сапоги. На третий день подъема мы поняли, что нуждаемся в ночевке и небольшой передышке в более комфортных условиях, чем бивуак в голом лесу.

— Скоро будет небольшая деревушка, — пообещал нам Христо.

Через час, когда почти стемнело, проводник-болгарин забеспокоился.

— Мы почти на месте, но я не слышу ни лая собак, ни блеяния овец!

Он показал рукой направление. Там, в густой тьме без единого огонька, если сильно вглядываться, можно разглядеть смутный силуэт минарета, но ветерок не доносил до нас обычного духа человеческого жилья.

— Оружие к бою, — приказал я, проверив заряды револьвера, и вытащил саблю из ножен.

Мы осторожно подъезжали к молчавшей деревне, укрывшейся в складках крутой горы. Мертвая тишина действовала на нервы. Показались первые дома — каменные хибарки, крытые черными пластинами из камня. Из дымоходов не поднимался дымок, зато мы почувствовали отчетливый трупный запах.

— Туда! — ткнул я саблей в направлении мечети.

Спешившийся по моей команде казак забежал в мечеть и тут же вырвался оттуда с вытаращенными глазами.

— Там одни мертвяки! Старые и малые, — шепотом сказал он.

— Разбиться на пары и обыскать деревню.

Казаки, унтеры и жандармы разбежались в стороны, держа оружие наизготовку.

— Никого! — с отчаянием в голосе доложил Гошек.

— Выберите дом, заночуем в тепле.

— Везде следы обыска, разбитые кальяны и посуда, продуктов почти нет.

— Чует мое сердце, мы напали на след, — с жаром воскликнул я. — Идеальная для Узатиса деревушка. Убили жителей и скрывались в этом глухом краю. Но где же они?

Прибежавший казак — эта братия всегда первая, когда есть шанс поживиться — с волнением доложил:

— Нашли дом, там жили несколько человек. Следы конского навоза свежие, есть лежанки, в очаге еле теплая зола.

Я задумался.

— Так, ротмистр, ночевка в тепле отменяется. Прячьте лошадей, выставить секреты, держать обнаруженный дом под наблюдением. Бандиты могут сюда вернуться.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Когда небо начало белеть, пряча звезды в карман до следующей ночи, казаки прихватили одинокого путника, пробиравшегося к деревне.

— Это не черногорец, это турок, — с сожалением воскликнул я, глядя на невысокого жилистого старика в чалме, закаленного непростой жизнью в горах. — Христо, расспроси его.

Узнав, кто мы, старик повалился мне в ноги и принялся с жаром о чем-то просить.

— Это местный староста, — объяснил болгарин. — Единственный, кто уцелел из деревни, когда ее захватила банда черногорцев.

— Где они?! — зарычал я. — Сколько их?

— Говорит, что он за ними проследил. Они жили две недели в деревне, но внезапно сорвались и двинулись на юг. Добрались до реки, за которой рукой подать до границы с османами, откуда ведет прямой путь в Грецию. Там нет русских патрулей, можно проскочить. Когда он понял, что бандиты уходят, решил вернуться домой и похоронить односельчан. Просит нас помочь отомстить.

— Отмщение, Ак-паша, отмщение! — старик снова повалился мне в ноги.

— Веди нас, старик, будет тебе отмщение.

Гошек посадил старика за собой на лошадь и двинулся вперед, указывая нам путь. Мы ускорились — первые солнечные лучи заиграли на порозовевших склонах, и лишь в глубине ущелий под нами чернели подножия вершин. Двигались ходко, пока не достигли развилки — почти незаметной тропы, ныряющей в камни, и подобия дороги, уходящей на запад.

— Нам туда, — сообщил мне Гошек, пошептавшись с проводником и указывая на очень узкую дорожку, которая вела через громадный крутой спуск. — Верхом, говорит старик, нельзя проехать, только пешком. А по дороге до реки версты три.

— Чепуха! — отрезал я. — Поедем тут втроем, а остальные пусть отправляются в объезд. Встретимся у реки.

— Но ваше превосходительство…

— Хватит спорить. Был бы со мной Дукмасов, он бы не рассуждал.

Ротмистр вздохнул, приказал одному из терцев возглавить движение. Я сразу пристроился в хвост его коню, Гошек за мной. Первый конь ступал осторожно, малейшая неосторожность, и можно сверзиться с пятидесятисаженной высоты. Тропка была настолько узка, что мне пришлось левую ногу освободить от стремени, чтобы не цепляться за каменную стену, а правая висела над бездонным провалом. В ущелье завывал ветер, и время от времени раздавался стук падающих камней. Снизу доносился шум реки, рвущейся через пороги.

— Если встанем ни тпру, ни ну, придется казаку лезть через голову лошади, а мне через хвост. А вы так и останетесь сидеть. И что мне тогда делать? — обиженно бурчал мне в спину Гошек.

— Ерунду не городите! Вот увидите — мы проедем, — уверенно ответил я, хотя сердце то и дело замирало.

— Ну ты безбашенный! Почти как я! — восторженно шептал Дядя Вася.

Кажется, ему нравилось наше приключение.

Мы преодолели половину расстояния до конца спуска, шум от реки усилился, когда казак расстегнул чехол мехом наружу и сноровисто выхватил из него винтовку.

— А ну стой! — воскликнул он, прицеливаясь.

Я выглянул через его плечо и возликовал — мы наткнулись на двух поднимавшихся вверх черногорцев, несших по своему обычаю «арнаутки» на плечах. Они настолько не ожидали кого-то встретить на тропе, тем более конных, что замерли как кролики перед удавом, ошеломленно пялясь на лошадиную голову, на торчащую над ней казачью папаху и смотревшее на них черное дуло. Разминуться с нами они не могли, да и никто не собирался их отпускать. Это точно были люди Узатиса!

Секундная заминка, они все же отмерли, развернулись и бросились наутек. Казак чертыхнулся.

— Стреляй!

— Лошади бросятся!

Я свесился над пропастью, держась за луку седло, вооружившись револьвером. Мне не оставалось ничего другого как выстрелить, молясь всем богам, чтобы не вызывать камнепад, который снесет нас с тропы, или чтобы кони не заволновались. Один из черногорцев упал, другой испуганно задрал вверх руки, понимая, что прятаться на узком карнизе негде.

Передовой казак проделал тот самый трюк, о котором говорил несколько минут назад Гошек — он перелез через голову коня, спрыгнул на тропу и помчался к черногорцу. Не говоря ни слова, ударил того по шее, сбивая с ног, снял с пояса тонкий красный очкур и связал им пленнику руки.

Ротмистр, чертыхаясь сквозь зубы, сполз с крупа своей каурой и пополз на четвереньках между лошадиных ног. Я наблюдал за этой суетой с седла, не имея возможности что-либо сделать еще.

— Этот готов! Ловко вы его уложили, Михаил Дмитриевич, — сообщил мне добравшийся до убитого Гошек. Он прошел дальше и навис над пленным черногорцем.

— Где Узатис?

Четник что-то забормотал, жандарм схватил его за шиворот, поднял на ноги и толкнул в сторону обрыва — ему было достаточно отпустить руку, и бандит полетел бы в пропасть.

— Отвечай!

Горец замотал головой.

Рассвирепевший Гошек закричал, замахиваясь на горца:

— Тебя, каналья, веревка заждалась! Или нет! Сейчас сброшу тебя вниз.

Черногорец понял, что шутки кончились, что он в крошечном шаге от смерти. Тут же принялся лепетать, что Узатис ждет его внизу у реки, что его послали в деревню за припрятанными в тайнике продуктами.

— Ротмистр! Берите лошадей под уздцы и ступайте вперед. Казак пусть ведет пленного, а убитого сбросьте вниз, чтобы не мешал.

Таким порядком мы и двинулись.

— Смотрите! — встревоженно воскликнул Гошек.

Я разглядел стремительно несущую ледяные воды реку и протянутый над нее канат. На другом берегу стоял черногорец в узнаваемой капице, а другой готовился к переправе. Его конь уже зашел по колено в воду, всадник держался за канат, а другой был привязан к седлу — его страховал с противоположного берега мокрый напарник.

— Уходят! — зарычал я, боясь не успеть — мы еще не спустились с тропы. — Ротмистр, быстрее.

Гошек не посмел ускорить движение, все таким же медленным шагом вел передового коня под уздцы.

Нас заметили. Зашедший в воду спешенный всадник, не обращая внимания на своего коня, начал быстро перебирать руками, торопясь добраться до спасительного берега.

Бах!

Эхо выстрела из казачьей винтовки загуляло между склонов, ниспадавших к реке. Мимо! Пуля подняла фонтанчик ближе к берегу, разминувшись с Узатисом. Это был он, я узнал его.

Наконец-то мы достигли подножья горы, я пришпорил коня. Оскальзываясь на речных камнях, разбросанных весенним половодьем, мой скакун запрыгал в сторону реки.

Сабля уже в моей руке.

Взмах. Удар!

Канат, за который цеплялся мерзкий трус, перерублен. Убийца погрузился в воду, его поволокло течением, напарник бросил бороться за жизнь жалобно ржущего коня и кинулся на помощь главарю. Немалыми усилиями он вытащил Узатиса на берег, а бедную лошадь сразу снесло вниз, ее не спасти.

Я попытался направить своего коня в реку, но в узду вцепился Гошек.

— Нет, ваше превосходительство, нет!

Замахнулся на него саблей, он не отступил. Я завопил в отчаянии, перекрикивая шум реки, сердце защемило — не вздохнуть.

Перед глазами мелькнула знакомая волна — Дядя Вася без спросу завладел телом.

— Винтовку! — крикнул он казаку.

Терец протянул ружье, убедившись, что перезарядил.

Мне оставалось лишь наблюдать.

Дядя Вася опустился на землю, хитро намотал плечевой ремень на руку, пристроил винтовку на камнях, плотно прижал приклад к плечу.

Выстрел!

Гошек и казак радостно закричали. Но через мгновение их восторг сменился вздохом разочарования. После выстрела Узатис упал. К нему бросился черногорец, поднял, и, поддерживая, уволок в укрытие. Рука Узатиса висела плетью, но ногами он перебирал самостоятельно.

Горная река бурлила, ее грохот отдавал в ушах, словно повторяя вновь и вновь: «Ушел! Ушел!»

***

Я стоял у приготовленного к отправке в Россию гроба матери, крепко сжимая челюсти, чтобы не разрыдаться.

Мамы больше нет. Эта мысль, она просто не укладывалась в голове. Хоть сотню раз ее повтори, не впихивалась она в мозг.

Нет? Мамы нет?

Так не может быть, так не должно быть. Как можно стать сиротой, если перед глазами, как живая, твоя цветущая, всеми любимая мама? В ушах звучит ее успокаивающий теплый голос. Лицо помнит ее поцелуи и ласковые поглаживания. Один лишь я знаю, скольким ей обязан — совету, материнскому одобрению, поддержке в трудную минуту, ее влиянию, в конце концов. Отец — это отец, всегда строгий, прижимистый и далекий. А мама… Она другая, близкая, роднее всех на свете.

Была…

Нет на свете?

Как такое можно сказать о той, кто не просто тебя породил и воспитал, но был тебе самым доверенным человеком на земле, другом, которому открывают все секреты — даже сердечные? Кого вся Россия чтит и считает ангелом, ведь Ольга Николаевна Скобелева — это не светская дама, а начальница всех госпиталей на прошедшей войне. Она не хотела сидеть в стороне, пока воюют муж и сын. Хотела помогать. И вот к чему это привело!

Я гордился и восхищался ею, но не в этом дело. Будь она даже лишь почтенной матроной, ее смерть означала бы одно и тоже — жуткую дыру в моей душе. Ее ничем не заткнуть. Я стал другим человеком. В одну минуту. В ту безумную минуту, когда Андраши сообщил мне о случившемся.

Чем заглушить эту боль, чем заполнить пустоту? Убить Узатиса? Конечно, убью. Не получилось в этот раз, представится новый случай. Но толку от этого? Все останется прежним. Я обречен отныне на одиночество. Мама, мама, мне так тебя не хватает!

За что мне это, за что? Меня наказывает Господь за вмешательство в им предначертанное?

Филиппополь и Родопские горы

Глава 2. Тяжела ты, любовь народная!

Триумф сквозь слезы — так можно окрестить мое возвращение в Россию. В багажном отделении поезда, несшего меня на север, поджидал встречи с сырой рязанской землей закрытый гроб моей матери, я предавался тоске в купе, а на каждой крупной станции приходилось выбираться на перрон, чтобы показаться жаждавшим меня увидеть. Слух о моем возвращении пронесся по русским городам и весям, опережая скорый поезд, толпы восторженных почитателей ждали его по много часов, обмануть их ожидания — невместно. Вот и приходилось, накинув шинель на белый китель, выбираться на люди, слушать ликующий рев, принимать приветственные адреса, изнывать под бесконечные речи желающих сделать себе рекламу за мой счет. Бремя славы оно такое — порой невыносимое.

Среди встречающих, к моему удивлению, крестьян было не меньше мещан. Каждый раз, когда очередному умнику приходило в голову обозвать меня народным генералом, они бросались к вагону, сметая станционную полицию, чтобы хоть кончиком пальца прикоснуться к моему сапогу, выглядывавшему из открытой двери тамбура.

— Народный генерал! — повторяли они снова и снова.

Почему народный? Ну заботился о солдатах, о теплой одежде, о провианте, о здоровье, так то еще Суворов завещал.

— Не скромничай, Миша, — журил меня Дядя Вася. — Назови мне хоть одного корпусного командира, который землянку свою обустроил прямо в траншеях? Или генерал-лейтенанта, ведущего за собой солдат?

Так это я всегда почитал своим долгом — быть всегда впереди, разделять опасность с каждым рядовым.

— Глупость, конечно, но я и сам как-то раз получил от командующего выговор за бессмысленное, как он выразился, мужество.

Значит, вы меня понимаете.

Дядя Вася вздохнул.

— Понимаю. И что люди тебе по гроб благодарны за быстрое завершение войны. Что столько жизней сохранил. Зачем она вообще была нужна, эта война? Что выиграла в итоге Россия?

Бессарабию, Батуми и Карс, не говоря уж о благодарности южных славян.

— Сомнительную, Миша, сомнительную. А какие жертвы? А последствия, которые нам с тобой пришлось разгребать? Нет, если задуматься, не особо и нужна была война.

Слышал я мнение, что в драку полезли, чтобы свою же страну успокоить. Уж больно страшные дела завертелись. Сперва ходоки в народ, звавшие его к топору. Потом террористы голову подняли. Царь и его министры словно в вакууме оказались: общество от них отвернулось. Попытались революционеров опорочить через гласный суд, «процесс ста девяноста трех». А в итоге? Только опозорились, выставили себя в еще более дурном свете. А война — она сословия примиряет. По крайней мере, так думали. Пока не случился Берлин...

— И что, помогло? Или керосину плеснули в костер? Я террор вообще не одобряю, бессмысленное и беспощадное дело, тем более во время войны, но факт остается фактом: Россия входит в крутой вираж. Еще немного, и встанет вопрос: кто кого?

Я печально вздохнул. Нынешнее положение в России пугало. Террористка стреляет в петербургского градоначальника, покушаясь на убийство, и ее оправдывают! Уму непостижимо! Негодяй Кравчинский убивает шефа жандармов Мезенцева, и ему удается скрыться. Кто следующий?

— Скоро и до царя доберутся, дай срок, — сварливо и с оттенком знания ответила моя чертовщина.

Я встрепенулся.

Вы что-то знаете! Немедленно скажите мне.

Нарочито твердо Дядя Вася отчеканил:

— В политику не лез и не полезу. И тебе не советую.

Но как же?..

— Закрыли вопрос! — отрезал Дядя Вася и немного невпопад, противореча самому себе и явно уводя разговор в сторону, сказал: — Лучше вот о чем подумай: на кого все ж таки работал Узатис?

Думал я об этом, думал. Меня весьма тонко, расчетливо, хоть и непередаваемо жестоко вывели из игры в Боснии. В Вене как-то сумели догадаться о нашем плане раскачать Австро-Венгрию изнутри? Но австрийцы только себе навредили. Им уже приходится оправдываться. Моя мама женщина непростая, ее убийство Вене с рук не сойдет.

— А если не они? Кто тогда?

Не они?

Я задумался. В голове завертелись самые фантастические версии. Но ни одна не могла претендовать на сколько-нибудь правдоподобную.

Подозревать официальный Петербург? Это ж не в какие ворота не лезет.

Немецкую партию? Эта может, от нее любой гадости можно ожидать, но в случае с мамой явный перебор.

Революционеров? Им-то это зачем? Правда, Кравчинский воевал в Боснии, прежде чем вернуться в Россию. Мог быть знаком с Узатисом. Но это пересечение еще ничего не доказывает. Причина? Ее нет. Или я ее не вижу.

— Узатис мог действовать не из мести, не из корысти, а выполняя чей-то приказ, — подсказал Дядя Вася.

Высшие аристократические круги Европы, испугавшиеся или купившиеся на мою игру, что я готов объявить себя Балканским царем? Неужели кто-то готов на такое пойти? Чей? Чей приказ? Кто мог отдать столь чудовищное распоряжение?!

— Вот я и говорю: не лезь в политику. Хотя… Мы в нее влезли сапожищами, когда расстроили все планы европейских держав. Как же муторно все это, Миша. И горько мне, что я втянул тебя в авантюру, а в итоге ты стал жертвой.

Вашей вины нет ни грамма. Это был моей выбор — бросить вызов возможному будущему и спасти славянство от страшной участи. Кое-что уже получилось, кое-что сделаем еще. Но за все в этой жизни приходится платить. Сперва Стана. Затем мама…

Я прервал наш мысленный разговор и уткнулся лбом в холодное стекло, за которым проплывали бескрайние русские просторы. Кому-то они могли показаться унылыми, а для меня ничего милее на свете нет. Родина! Скорее бы Спасское. Слезы снова навернулись на глаза, щекам стало мокро и еще холоднее. Нет ничего ужаснее, чем чувствовать себя виновным в смерти матери. Это убивающая мысль, как заноза, засела в голове, и я не мог ничего с этим поделать.

***

Крохотный лучик света во мраке печали сверкнул в Москве, где меня встретили двое старых знакомых. Ванечка Кашуба, возмужавший, в нарядной офицерском мундире с наградами, и… Клавка!

— Обезьянка, ты откуда тут взялся?!

Круковский, нисколько не обидевшись, захлюпал носом и развел руками:

— Вашество! Ну куда ж я без вас?! Я свое отслужил, уволен подчистую, теперь вольная птица. Куда податься? К своему генералу — не иначе!

— Рад тебя видеть, Клавдий.

— Прослышали про ваше горе и сразу засобирались. Вам же без нас туго, — преданность Клавки трогала до глубины души.

— Именно так, Михаил Дмитриевич, именно так, — бросился ко мне с объятиями Ваня. — Соскучились. И помочь хотим. Располагайте нами всецело. Мне отпуск дали на месяц.

— И ты решил его потратить на меня, а не на красавиц столичных?

Ванечка затряс головой:

— С вами хоть в преисподнюю!

Я вздохнул.

— Преисподняя пока отменяется. В Спасское поедем. Печальной процессией.

Эх, если бы я только знал, насколько печальной! В родном имении меня ждала новая беда.

***

На платформе крестьяне из окрестных деревень приветствовали меня с обнаженными головами. Бабы со слезами на глазах умиленно запричитали:

— Батюшка наш, голубчик, красавец писаный!

Саней из имения не было.

— Петька, подлец, ужо прикажу тебя выпороть на конюшне. Забыл барина встретить, — обозлился я на отсутствующего кучера, служившего со мной еще под Хивой.

Нанял пару крестьянских розвальней. В одни поставили гроб и усадили Клавку, в другие уселся с Кашубой. Поехали.

Дорога была плохо накатана, крестьяне ездили редко, лошади проваливались в снег. Поднялся ветер, санный путь то и дело пропадал из глаз. Я кутался в выданную мне овчину, чувствуя, что подмерзаю.

— Как бы метель не поднялась, — обеспокоенно вглядывался в поземку Ваня.

— Не извольте волноваться, — весело откликнулся возчик. — Лошадки дорогу домой знают, с пути не собьются.

Не обманул. Через час мы увидели приметный высокий золотой шпиль на колокольне Преображенского храма. Я осенил себя крестом.

Когда проехали церковь и по левой стороне показалась знакомая ограда с полуторосаженными железными воротами, когда полозья наемных саней, которые везли нас от станции в Раненбурге, заскрипели по широкой дороге через дубово-кленово-липовый парк, сбросивший на зиму свой наряд, когда показался господский двухэтажный дом — первый этаж каменный, а второй из дуба, обшитый тесом — и мое пристанище-"избушка" по соседству, на сердце полегчало. Спасское всегда имело для меня магическую силу, здесь я возрождался после тяжелых походов, работал с документами, читал, гулял. Вот похороню маму и займусь боснийским опытом. Тактика действий партизанских соединений в горах требовала серьезного анализа и обобщений. Подобное руководство будет так или иначе полезно для нашей армии.

Сани остановились у крыльца. Вот я и дома.

На ступени выбежали наша экономка Марья Фоминична, женщина в годах, и несколько человек прислуги. У всех был убитый вид, глаза покраснели от слез.

— Что случилось? — спросил, отряхивая снег с воротника шинели.

— Батюшка ваш! — заголосила вместо приветствия обычно похожая на почтенную даму и соответственно себя ведущая экономка. — День не дождался! Отдал богу душу!

Я покачнулся. Ваня подхватил меня под локоть.

— Сердце? Он всегда жаловался…

Женщина, зябко кутаясь в теплый платок, часто закивала головой.

— Не смог доктор спасти. Как известие об Ольге Николаевне пришло, он сразу слег. Но крепился, надеялся вас увидеть перед смертью. И не сдюжил, — заплакала вмиг постаревшая экономка.

— О маменькином гробе позаботьтесь, — распорядился я, собрав все силы в кулак. — Шинель прими, — приказал лакею и прошел внутрь дома, печатая шаг по паркетам.

В обитой материей столовой было светло и жарко — калориферы грели. Зеркала завешены черной тканью. Потрескивали свечи в увесистых бронзовых канделябрах, пахло елеем и немного керосином от ламп в прихожей. На столе стоял горячий самовар и закуски. Нас ждали, я предупредил о своем прибытии телеграммой, а Петька-кучер не встретил, по всей видимости, доктора повез домой. Мне навстречу тут же поспешил с утешениями отец Андрей, наш приходской священник, выступавший за моим отсутствием в роли хозяина.

— Где отец? — спокойно спросил я, не подавая виду, хотя внутри все заледенело.

***

Я не только родителей хоронил, я себя прежнего тут, в Спасском, хоронил, детство свое — когда закрылась плиты над могилами матери и отца в зимнем приделе нашей церкви, почувствовал себя другим человеком. Быть может, из-за этого заметил какой-то особый надлом в нашем сельском священнике. Прежний я списал бы его на печальные обстоятельства. Но то — прежний. А нынешний не удержался от вопроса:

— Батюшка, чудится мне, не одно лишь горе нашей семьи повинно в вашем состоянии. У вас что-то случилось?

Отец Андрей всхлипнул, тронутый участием — тем более бесконечно драгоценным, ибо проявлено оно было в тяжелейшую минуту, в шаге от свежих погребений.

— Беда у нас в семье, Михаил Дмитриевич. Дочку мою, Ларису, вырвали обманом из-под родительского пригляда.

— Да как же такое возможно? — встрепенулся я, отводя взгляд от родных могил.

Рассказ священника меня неприятно поразил. За войной как-то позабылись странные, если не сказать, пагубные метаморфозы, затронувшие образованные классы, потрясения от политических процессов над молодежью, от всеобщего оскудения нравов, от того, как все перевернулось с ног на голову. Общество то рукоплескало убийцам, то отправляло своих юных представителей бунтовать народ, то считало нормальным, допустимым глумиться даже над институтом брака. Среди девушек утвердилась мода стремиться к разумной самостоятельной жизни на пользу народу. Не у всех, конечно, а преимущественно у тех, кто посещал разные курсы. Когда родители о таком узнавали, естественно, хватались за голову и принимались активно устраивать судьбу дочерей по проторенной дорожке. Сообщество нигилистов не смирилось, родился уродливый фиктивный брак, цель которого — вырвать девушку из-под родительской опеки.

— Приезжал к нам молодой господин, — рассказывал посиневшими губами отец Андрей. — Весь из себя франт, манеры, разговор, документы о дворянстве. Нарассказывал нам с матерью сказок про ихнюю любовь с Лариссой, приданного, мол, не нужно, испросил честь по чести родительского благословения. И ловкий шельмец такой, на все у него ответ в кармане. Ни в чем промашки не дал. Повенчали мы их, молодые укатили. А вскорости узнали мы, что дочка живет в женской коммуне, а не с законным мужем. Обманули нас.

Я сочувственно потрепал священника за плечо.

— Глядишь, сладится? Образумится дочка да вернется?

— Семнадцати годочков не исполнилось. Вырвали кровиночку из сердца, и с тех пор оно горем сочится, как незаживающая рана.

Рана в сердце была и у меня. И справиться с ней можно было лишь одним путем: вернуться в войска. Мне в Спасском всегда получалось восстановиться, будто бы в его стенах, обитых материей, или в тесаных дубовых бревнах второго этажа пряталась какая-то сила, с которой дом охотно со мной делился. Не в этот раз — волшебство ушло, без семьи оно не работало.

Я вперил взгляд в пустое место в летнем приделе. Показал на него рукой.

— Мне здесь устройте могилу. Пусть завтра же и займутся.

Отец Андрей вскинулся и потянул меня за рукав шинели.

— Зачем себя заранее хоронить, Михаил Дмитриевич? Пойдемте, рано вам думать о смерти.

— Рано? Ах да, мы еще повоюем, — вырвалось у меня.

Я твердым шагом направился к своей «избушке», намереваясь писать дяде графу Адлербергу, чтобы выхлопотал мне возвращение на службу.

Аккурат накануне Рождества пришла телеграмма: «Быть в столице не позднее Крещения. Дело устроено в твою пользу».

Я ощутил, как полегчало на душе, как возвращаются сбежавшие в неизвестном направлении силы. Будем жить дальше.

***

В Москве неизвестно каким макаром прознали, что буду проездом в Петербург, или случай сыграл со мной злую шутку — спокойно миновать старую столицу не вышло. Не успел пересечь слякотную Каланчевскую площадь, покинув Рязанский вокзал, и проникнуть в ресторацию Николаевского, дабы по обычаю выпить-закусить перед дальней дорогой, как был опознан, окружен и взят в полон незнакомыми господами и смешливыми студентами в касторовых николаевских шинелях с бобрами.

— Клавка! Стереги обоз! — обреченно сообщил я нагруженному саквояжами и баулами денщику.

Захлопали в потолок пробки шампанского, расторопные официанты в белых юбках до пола ловко засновали, раздавая бокалы. Надежда спокойно отведать осетра на пару под голландским соусом развеялась как дым. Успел лишь подхватить пару расстегайчиков с выносных столов, вдоль которых тащила меня за собой разгоряченная московская братия, взахлеб произносившая тосты за тостами и славившая меня на все лады.

— Господа, я опоздаю на поезд в царствующий град Петербург, — попытался ее урезонить.

Тут же был подхвачен на руки и доставлен до нужного синего вагона — процессия с вознесенным над головами, напрягшимся отставным генералом уподобилась ледоколу, пробившему себе путь сквозь торосы человеческого зимнего моря. Следом поспешал Круковский с моими чемоданами, грозно шипя, как рассерженный гусь, на носильщиков-татар. Под негодующие причитания Клавки я был сдан на поруки растерянному кондуктору, впервые столкнувшемуся со столь экстравагантным способом прибытия важного пассажира.

— Ваше превосходительство! За столбик, за столбик! Ножку на ступенечку — аккуратненько, — подсказывал он, не зная за что хвататься — то ли за поручень, чтобы его протереть, то ли за мой локоть, то ли за мелочь, которую ему сыпали без счета все подряд, дабы в дороге не оставил меня своим попечением.

Я, слегка возбужденный хмелем всеобщего восхищения, энергично вскарабкался в сени вагона, оглянулся на провожатых, на обычную предпраздничную вокзальную толпу. На перроне под строгим приглядом полицейских и жандармов толкались рабочие, разъезжавшиеся по домам на Рождество. В руках тюки с подарками для родных — со сладким угощением с праздничных базаров и нарядной мануфактурой. На собравшихся меня проводить студентов-барчуков и прочую чистую публику поглядывали с интересом.

— Кого чествуют? Кака така важна птица пожаловала?

— Защитник Герцеговины!

Фабричный рабочий из мужиков, в ситцевой косоворотке под измазанной вонючей дрянью теплой поддевкой, но ходовой парень, выдал во всю Ивановскую перл, хоть стой хоть падай:

— Он, должно быть, любовник еный.

— Кто? Чей?

— Да герцогинин-то защитник. С чего бы стал он защищать ее, кабы промеж них ничего не было?

— Деревенщина ты серая, Герцеговина страна, а не баба! — подняли болтуна на смех стоящие рядом заводчане.

— Поработаешь с мое 14 часов у ткацкого станка, посмотрю, какой из тебя умник получится! — окрысился фабричный на самого смешливого.

Краснощекий полицейский погрозил ему кулаком. Перронный кондуктор покатился от хохота, встревоженные пассажиры первого и второго класса возмущенно зашикали, молодцеватый станционный жандарм остался недвижим, тщетно пряча улыбку в густых усах.

Я прошел на свое место. Позади пытхел Клавка, бормоча под нос: «нашли себе полюбовничка». Ваня Кашуба, добровольно взявший на себя обязанности моего ординарца на время поездки, уже сторожил купе.

Раздался третий звонок, за ним свисток, паровик взвизгнул, лязгнули сцепки, колеса пришли в движение, лица провожающих и ожидавших другого поезда, восторженные, хмурые, веселые, озабоченные, поплыли назад. Меня ждал Петербург. Меня ждала судьба. Пан или пропал — без армии, без служения царю и Отечеству не вытянуть цепь, за которую ухватился.

— Выбрось Миша из этого уравнения царя, Родина превыше всего, — в очередной раз клюнул меня в мозг Дядя Вася.

Как же объяснить ему, что не могу я разделить Россию и Государя.

— Не боись, генерал: и без тебя найдутся разделители. И защитнички тоже будут, похуже врагов. Не о самодержце нужно думать, а о том, что мы замыслили.

***

На Знаменской площади у Николаевского вокзала, как всегда, царило столпотворение извозчиков и лихачей. Первые в характерных квадратных шапках из сукна или бархата, вторые в лихо заломленных «боровках» с синим верхом наперебой весело кричали прибывшим на московском поезде:

— Поедем, барин! Резвая лошадка — прокачу!

Я знал, что лихача меньше чем за три рубля не взять, а несолидного седока он может и вовсе ошарашить ценой, чтобы не лез. Прошел мимо, лишь облизнувшись на чудесные пары кровных рысаков и ладные сани с острыми полозьями.

— Ваше Превосходительство! — заступил мне дорогу улыбающийся возница в «волане» с лисьей опушкой, подпоясанный узорчатым ярко-синим поясом. — Куда ж это вы? Негоже народному генералу к «ванькам» садиться. Извольте ко мне. Денег не возьму.

Он гостеприимно откинул лосиную шкуру, открывая свою «эгоистку» на одну персону.

Я довольно крякнул, уселся.

— Ваня, — окликнул ординарца. — Берите извозчика, буду ждать вас в доме графа Адлерберга, Фонтанка, 20.

— Но, залетные! — закричал лихач.

Он ловко выкрутился из экипажной неразберихи и еле-еле разминулся с удалой тройкой, когда выезжал на Невский. Мимо нас под звон серебристых колокольчиков просвистел расписанный цветами и петухами экипаж с развеселой компанией из шести человек, громко распевавших песни. Его кучер в русском кафтане и шапке с павлиньими перьями обернулся, чтоб погрозить кулаком, но, заметив меня, тут же стушевался, наш возничий расхохотался и взбодрил рысаков:

— Давай, голубчики!

Сани набирали ход. Мы обогнали конку с вагоном-империалом — его тянула в сторону Дворцовой площади понурая лошадь. Звенел колокольчики на пружинке кондуктора, с верхнего этажа доносился грохот — это пассажиры выбивали дробь ногами, пытаясь согреться. По тротуарам двигались печальные женщины, закутанные до бровей.

По левую руку в просвет улицы виднелись пустыри и дровяные склады.

— Глазам не верю, никак Пушкинская? — удивился Дядя Вася. — Не застроена еще…

Не Пушкинская, а Новая. Что вас так удивило?

— Бывал здесь, когда город на Неве защищал.

От кого?

— От немцев, от кого же еще?

Вы немцев допустили до Петербурга? Как же вы посмели?!

— Так вышло, — извиняющимся тоном ответило мое второе Я. — Но зато вломили им от души.

Перед глазами знакомо мелькнула вспышка, Невский исчез, вместо него перед моими глазами предстали поляна то ли в аккуратном лесу, какие бывают только в Германии, то ли в парке, а в ее центре довольно странная группа офицеров. Одни — в сером, со странными серебряными зигзагами на черных воротниках, другие — в тусклом зеленовато-коричневом, с дубовыми листьями на алых петлицах. По надменно-спесивым лицам и крестам на шее я догадался, что это немцы. А напротив них стоял офицер моих лет в мятом кителе болотного цвета с двумя пятиконечными звездами на погонах — типичный русак, вот тебе крест! Его слова в этом меня убедили бесповоротно:

— Войне п…ц! Вот вам х., а не Россия! Ферштейн?

Видение исчезло. Я удивленно моргнул.

Кто это был?

— Как — кто? Я! Пленным генералам немецким сказал в последний день войны.

Мела поземка. На тумбах вдоль проспекта стояли плошки и шкалики — вечером их зажгут, наполнив салом или керосином, такая себе иллюминация. Праздничный Петербург казался мне унылым, навевающим тоску. Но я впервые хохотал до упаду после встречи с Андраши в Дубровнике. Вот она — сила животворящая русского народного языка!

Преображенский храм и Спасское, усадьба Скобелевых в Рязанской губернии

Глава 3. Змеи и львы оштукатуренного болота

Экипаж свернул на Фонтанку. Вот и трехэтажный дворец Голицына. Здесь помещалась канцелярия Министерства императорского двора и все многочисленное семейство Адлербергов — от патриарха фамилии, Владимира Федоровича, до грудных младенцев. Жили они на широкую ногу, особенно мой дядя. Делам он уделял совсем немного времени, предпочитая карточную игру и светскую жизнь. Его долги часто гасил сам император, безусловно доверявший своему другу еще с детства.

Тетушка, Екатерина Николаевна Адлерберг, бросилась ко мне с объятиями, мы с ней немного поплакали над нашим семейным горем, над ужасной судьбой ее сестры и моей матери.

— Завтра заутреннюю в домашней церкви Троицы Живоначальной с тобой отстоим, — шепнула мне, отдавая на растерзание мужу.

— Государь готов с тобой встретиться на Крещенском завтраке, — обрадовал он. — Вот тебе повестка.

В повестке значилось: «съезжаться в Зимний Его Императорского Величества Дворец, к 11 часам утра, к Божественной литургии всем знатным особам, а также гвардии, армии и флота штаб и обер-офицерам, в парадной форме. Если погода воспрепятствует шествию вокруг Дворца на Иордань, тогда Высочайший выход будет комнатный».

— В дворец не лезь, жди на набережной, — сразу предупредил меня Александр Владимирович. — Я проведу тебя на завтрак после божественной церемонии, а там уж как пойдет.

Представляю, сколько у меня недоброжелателей, если даже Адлербергу приходилось юлить — всесильному, казалось бы, министру императорского двора, самому ближнему человеку к государеву уху.

— Спасибо, дядя, — искренне поблагодарил я.

— Приведи себя в порядок, передохни с дороги и будь готов к трем часам. Поедем на «обед в джунглях». Тебя хочет видеть Его Высочество Михаил Николаевич, — не дал мне он передышки.

К назначенному часу я был при полном параде и надушен, министерская карета доставила нас к жилому Конюшенному крылу Новомихайловского дворца.

Представился великому князю. Он благосклонно кивнул, внимательно разглядывая мое лицо, и позволил, как требовал обычай, поцеловать его в плечо:

— Здесь мы толком поговорить не сможем, генерал. Наутро после Крещения жду у себя в Стрельне. Пока — развлекайся.

Народу собралось изрядно — важные сановники, аристократы, в том числе немецкая родня, иностранные дипломаты, чиновники и несколько моих недоброжелателей из числа полных генералов, и всем не было до меня дела, словно не замечали, для них я был своего рода отверженным. Никому не пришло в голову лезть ко мне с вопросами о Боснии, хотя любопытных взглядов, брошенных искоса, хватало. Я чувствовал себя здесь чужим и недоумевал, зачем потратил в молодости столько сил, чтобы пробиться в этот круг. Доморощенные немцы в русских вицмундирах — вот кого я видел перед собой, и не важно, что многие из них носили исконно русские фамилии. Бесконечно далекие, собрание карликовых умов, они мне были неинтересны. Так что развлекаться пришлось исключительно с вилкой и ножом в руках.

По центру каждого из расставленных по всему залу десятиместных столов красовались пальмы, свезенные из столичных оранжерей. Моду на такие обеды «в джунглях» завел император.

Меня усадили с теми, кого я не знал — ни одного военного, хорошо хоть тетя по соседству случилась. Скользнув по моим орденам безразличным взглядом, сотрапезники ограничились парой любезностей и тут же принялись горячо обсуждать биржевые вопросы. Графиня Адлерберг карандашом из бальной сумочки написала на карточке меню: «Большинство в зале очень на тебя сердиты». Я усмехнулся, попросил карандаш, начертал «А мне начхать» и углубился в изучение меню.

Консоме из дичи с пирожком, раковый суп, котлеты из лососины, индейка, суфле из гусятины с трюфелем, куропатки, салат, соус голландский, мороженое. Одно радует — голодным точно не останусь. И вина хорошего попью между переменами, в богатстве погребов великого князя можно не сомневаться.

Обед тек своим чередом. На третьем блюде Михаил Николаевич произнес тост, поздравил всех с наступающим Крещением. Недолгие паузы между переменами заполняли тихие перешептывания и звон бокалов.

Наконец, великий князь и его супруга Ольга Федоровна, урожденная Сессилия Баденская, положили на стол салфетки — обед завершен. Гости встали и направились в гостиную для кофе, дижестивов и интриг со сплетнями.

— Михаил Дмитриевич! — окликнул меня невыразительный старик в мундире дипломата.

Скошенный лоб, огромные уши и заячий взгляд — ну прямо гоголевский Акакий Акакиевич, каким его изображают иллюстраторы «Шинели». Гирс, действительный тайный советник и товарищ министра иностранных дел. А по сути — министр, ибо заплеванный за Берлин Горчаков спрятался в Европе, и российской дипломатией руководил этот субъект, от которого за версту разило проблемами для меня. Хорошего от лютеранина ждать не приходилось. Я догадался, что получил приглашение к великому князю в этот серпентарий именно ради этого разговора.

— Слушаю вас, Николай Карлович.

Гирс пожевал сухими тонкими губами, поглядывая на меня с некоторой робостью.

— Мне важно знать, закончили ли вы свои дела в Боснии.

— Ваше высокопревосходительство! Балканы я покинул, но осталось много незакрытых вопросов. Австрия не получит Боснию-Герцеговину ни при каких условиях.

— Это не вам решать, — огрызнулся Гирс, но тут же поправился: — Желал бы видеть в вас русского офицера, не вставляющего палки в колеса нашей дипломатической колеснице.

— Босния, что ее ждет? — с напором спросил я.

Товарищ министра иностранных дел, не ожидая от меня такой экспрессии, немного отпрянул. Устыдившись секундной слабости, он покрылся красными пятнами, но нашел в себе силы продолжить.

— Вам стоит пообщаться с генералом Милютиным*. Лишь одно меня беспокоит: вы, военные, склонны бряцать саблями в то время, когда пушки молчат. Я же вижу задачу нашей дипломатии в том, чтобы избегать военных конфликтов и препятствовать образованию антирусских коалиций.

________________________

Милютин Дмитрий Алексеевич - в отсутствие Горчакова оказывал решающее влияние на внешнюю политику Российской империи, а не только руководил военным министерством в 1878–1881 гг.

К нам подошел великий князь и на правах хозяина вмешался в наш разговор, услышав последнюю фразу:

— Боюсь, Николай Карлович, не сильно в этом преуспеете. Вена и Берлин на всех парах летят к военному союзу. Генерал Скобелев, как мне кажется, если не воздвиг своими действиями преграду перед немцами, то хотя бы указал Бисмарку на слабости будущего союзника.

Я благодарно кивнул.

— Босния — это не частный вопрос Европы, а краеугольный камень, об который многие могут споткнуться. Вена — непременно. Я говорю «Балканы», подразумеваю — Бисмарка и Германию.

— Мой идеал — русско-германский союз, — пискнул старикашка.

Я безжалостно растоптал его наивные мечты.

— Война германской нации со славянством, по моему мнению, неизбежна, и вам, ваше высокопревосходительство, удастся лишь ее немного отсрочить, если сподобитесь преуспеть в дипломатических маневрах.

— От вашего возвращения домой ждали несколько иного — патриотического подъема, но не подстрекательских речей. Я был бы признателен вам, господин генерал, — окрысился Гирс, — если бы вы не делали свое мнение достоянием общественности. Нам хватает славянофилов.

— Я частное лицо, — тонко намекнул я на толстое обстоятельство.

— Пффф! — выдохнул Гирс, попав в мою ловушку, и поспешил ретироваться.

Кажется, мне удалось убрать одно препятствие на пути к возвращению на службу. Намек более чем прозрачный: хотите, чтобы я заткнулся, верните генеральские эполеты.

— Вопрос с твоим назначением практически решен, Михаил, — примиряюще сказал великий князь, хмыкнув в спину товарищу министра. — Куда тебя определить, государь еще не решил. Сам-то ты чего хочешь?

— Буду рад послужить отечеству в любой точке!

— В любой — не нужно. У меня на тебя кое-какие виды. Ты запомнил, когда я жду тебя в Стрельне? — я кивнул. — Тогда не в службу, а в дружбу: подойди к моей супруге, она хотела с тобой перемолвиться.

Ольга Федоровна, немного сутулая и худая, несмотря на рождение семерых детей, вперила в меня свои раскосые, почти азиатские глаза:

— Скажите мне, генерал, что связывает вас с моей дочерью, герцогиней Мекленбург-Шверинской?

Я почувствовал, как наборный паркет закачался под моими ногами. Что мне сказать-то?

Ее высочество напряженно ждала моего ответа.

***

День 6 января выдался не морозным, и все торжества, связанные с Водоосвящением в Неве, проводились на улице. Государь начал их с литургии в церкви, затем отправился принимать Крещенский парад. Войска стояли, как принято, в зимней парадной форме без шинелей и перчаток, Александр II последовал их примеру и объезжал полки, выстроенные шпалерами, в одном мундире.

Я, в шинели на меховой жилет, с непокрытой головой, стоял неподалеку от нарядного павильона-часовни Иордани. От крыльца Зимнего дворца к ней шла широкая дорожка из красного сукна, а вниз, на лед, вели мостики и сходни. Там уже выпилена прорубь в виде креста — угольно-черного от густых невских вод. Вокруг реяли знамена и хоругви, городское духовенство в ризах и почетные гости густо теснились на набережной, оставив место для крестного хода. Оцепление из жандармов сдерживало простой люд, образовавший бесконечную линию по Николаевскому мосту и на другой стороне Невы. Многие, вопреки действиям городской стражи, выбрались даже на лед, но держались на почтительном расстоянии.

Парад завершился, послышалось пение «Гласа господнего», высшие церковнослужители возглавили крестный ход. За ними следовали император и наследник престола. У красной дорожки царствующие особы обнажили головы и проследовали в павильон. За государем пристроился его личный телохранитель, жандармский штабс-капитан Карл Кох с царской шинелью в руках. Они скрылись в Иордани, в которую тесно набился клир.

— Не дело телохранителю вещи таскать, не денщик, — сердито буркнул Дядя Вася. — Но вообще — красиво, русским духом веет.

Я с ним полностью согласился, чувствуя, как душу будто омывают теплые волны творящегося таинства. И единственное, что мне мешало полностью отдаться благодати, это безжизненное белое лицо мертвеца в толпе напротив — Победоносцев, воспитатель наследника, не спускал с меня совиного взгляда.

Митрополит и протодиакон спустились вниз, к столу с водосвятной чашей. Ектенья, молитва, погружение креста под пение «Во Иордане» — все прошло быстро. С Петропавловской крепости началась церемониальная пальба, сто один выстрел. Торжественная процессия двинулась во дворец. Владыка окропил освященной водой царя и наследника.

Видимо, государь изрядно подмерз. По его знаку Кох накинул на него шинель, и он пошел в мою сторону, обращаясь к знакомым с ласковым словом. Сердце учащенно забилось — сейчас решится моя судьба. От реки раздавался неумолчный гул — заждавшаяся толпа, прорвав оцепление, бросилась к ледяной купели, чтобы набрать воды и даже окунуться.

Вдруг, в нескольких шагах от меня, из-за спин гостей выскочил усатый молодой господин в распахнутой учительской шинели, выхватил револьвер и пальнул в императора. Звук выстрела как громом поразил всех, один царь не растерялся и бросился в сторону. Наследник шарахнулся назад.

Выстрел!

Еще один!

А кругом — песнопения и голубое небо.

Царь, петляя зайцем, проскочил мимо меня, сбивая убийце прицельную стрельбу. В сердце сильно ударило, я замер, прижав руку к пулевому отверстию на шинели — ни боли, ни крови не было.

Штабс-капитан Кох наконец-то вспомнил о своих обязанностях. Он сбил террориста с ног ударом ножен по голове и наступил на руку с зажатым револьвером. На несостоявшегося убийцу тут же накинулись полицейские.

— Вы ограбили народ! Я мщу за него! — кричал с земли «учитель».

Александр, тяжело дыша и не удостоив взглядом поверженного стрелка, сбросил шинель на руку и разглядывал прореху от пули. Ему, выходит, тоже досталось. Поднял голову, наткнулся взглядом на меня, раздраженно выкрикнул:

— Видишь, Скобелев, не только тебя пули не берут! Стоишь, смотришь, как твоего государя убивают!

Я опустил руку, открывая пробоину на своей шинели. Царь уставился на нее побелевшими от злости глазами. Мы, вроде, оба пострадали — я догадался, что моя пуля застряла в меховом жилете, — но из Государя так и рвалось раздражение.

— В Азию поедешь! В самую дыру! В Петро-Александровск! — выплюнул он и, развернувшись, быстрым шагом направился к Иорданскому подъезду.

— Есть на свете три дыры: Термез, Кушка и Мары, — хохотнул Дядя Вася. — Отлично, Мишка, нам туда, в Кызылкум, и надо!

***

Михайловская дача, один из загородных дворцов, построенных Николаем I для своих детей, в разгар зимы безусловно проигрывала своей летней версии, с зеленью английского парка, фонтанами и чаепитиями на многочисленных открытых верандах. Но даже в это пасмурное время ассиметричное здание Большого дворца с его затейливыми аркадами, портиками, кариатидами, переходами и террасами напоминало, несмотря на размеры, павильон, в котором чертовски комфортно жить.

У каменных львов дворцовой входной лестницы меня встретил казачок из охраны, выскочивший на улицу в одной черкеске. Провел в парадный вестибюль в виде античного атриума со световым фонарем вместо крыши, сдал на руки адъютанту.

— Его Высочество вас ожидает, но придется немного обождать, Ваше Превосходительство.

В секретарской перед входом в кабинет, мне предложили удобное кресло. Не успел я согреться, как в комнату влетел подросток в бескозырке и мундире кадета Морского училища.

— Его высочество, Великий Князь Александр! — представил его адъютант.

— Называйте меня Сандро. Я родился и вырос в Грузии, там так принято. Генерала же Скобелева мне представлять не нужно, — с жаром воскликнул княжич. — Если бы мое сердце не принадлежало морю, я бы счел за честь учиться у вас, Михаил Дмитриевич, искусству побеждать. Как вы разделались с австрияками! Так им и надо! Будут знать, как воровать плоды нашей победы!

— Боюсь, еще ничто не закончилось, ваше высочество, — с доброй улыбкой сказал я.

— Как?! Вы не знаете?!

— Не знаю — что?

— О принятом послами в Царьграде решении!

Я удивленно захлопал глазами.

— Покажите генералу карту, — не терпящим возражений тоном закричал Сандро.

— Но ваше высочество… — забормотал адъютант.

Подросток подскочил к нему и что-то шепнул.

— Слушаюсь, — адъютант быстро достал из большого пакета со многими печатями карту, сложенную вчетверо, и развернул ее.

Я склонился над секретным документом, затаив дыхание, и… радостно выдохнул. Босния-Герцеговина отныне — княжество, с выходом к морю от Омиша до устья Неретвы, включая Плоче. Этот городок на далматинском побережье венчал коридор от Мостара. Порт там еще предстояло устроить, но я ни секунды не сомневался, что вокруг такого проекта развернется нешуточная конкуренция между Парижем и Лондоном. Это же окно для экономического проникновения в западно-балканский регион, вопрос лишь в том, чьи это будут товары — английские или французские. Какая пощечина двуединой монархии!

Но это еще не все. Она также теряла Рагузу и Котор. Послы утвердили восстановление Дубровницкой республики (не иначе как французы с итальянцами настояли). Другими словами, авантюра Андраши-старшего с временной оккупацией Боснии и Герцеговины обернулась потерей части территории Австро-Венгрии. Переживут ли такой афронт цесарцы — вот в чем вопрос! Итальянцы снова потянутся к Триесту, сепаратисты поднимут головы, борьба развернется нешуточная.

Но что же будет со Сплитом и Задаром, в которых все еще стоят герцеговинские гарнизоны Кундухова?

Я ткнул пальцем в карту и вопросительно посмотрел на адъютанта великого князя. Он охотно пояснил:

— Принято решение о контрибуции! Австрийцам предложено выкупить обратно эти земли. Все решили, что деньги молодому автономному княжеству не помешают.

Неплохой исход. Оставшаяся часть Далмации превратится в яблоко раздора между Австрией, Венгрией и Хорватией. Не нужно быть пророком, чтобы понять, как сцепятся Цислейтания и Транслейтания из-за прав на это владение. А разгребать достанется Францу-Иосифу, поделом ему, добра непомнящему иуде!

Он надеется, что история с Боснийским королевством подошла к компромиссному финалу? А вот и не угадал! Вновь образованное княжество будет алчно смотреть на Военную границу, и кто знает, чем завершится восстание граничаров, которых открыто поддерживает и Кунудухов, и тайно — Белград? Крутую кашу я заварил на Балканах, нелегкие ждут времена всех причастных.

— Вы разочарованы, господин генерал? — спросил меня Сандро, явно выполняя указания отца провентилировать мои настроения.

Я пожал плечами и ответил, не делая скидки на малый возраст княжича, вполне серьезно:

— В чем-то да, в чем-то нет. Политика! Вечные компромиссы. Одни хотят одного, другие — другого, а в итоге получается то, чего никто не хотел.

— Ты прямо Энгельса цитируешь, — поразился Дядя Вася.

Это кто такой?

— Социалист, журналист, философ, друг Карла Маркса. Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Не слышал такого?

Нет, не слышал.

— Ну еще услышишь!

— Ваше Превосходительство! Великий князь вас ожидает, — оповестил меня адъютант.

— Рад был с вами познакомится, Сандро!

Мальчик твердо пожал мне руку и, внимательно глядя мне в лицо, тихо сказал:

— Наступит время, когда я встану рядом с вами, чтобы служить на благо России!

— Сочту за честь, ваше высочество! — ответил я, не особо веря в то, что говорю. Молодые великие князья сначала пылают, но потом мир удовольствий кружит им голову и превращает в пустоцветов. Хотя кто знает: быть может, природа в данном конкретном случае не ошибется? Наследственность у княжича отличная.

Адъютант открыл дверь в кабинет и отступил, чтобы дать мне пройти.

Великий князь стоял посреди комнаты около стола, заваленного кипами бумаг. Помимо дел кавказского наместничества, забот у Михаила Николаевича хватало, он был российским фельдцейхмейстером, апостолом бога войны, главным артиллеристом.

— Ваше Императорское Высочество! — щелкнул я каблуками.

— Проходи, Михаил, без церемоний. Мы с тобой не только тезки, но и проблемы у нас похожие, — великий князь с улыбкой провел рукой по высокому лбу — и он, и я начали рано лысеть.

Такое начало разговора намекало на некоторую интимность нашей встречи. Анастасия. Вот что больше всего волновало ее отца, а не проблемы армии и международной политики.

— Супруга мне сказала, что для тебя моя дочь всего лишь друг по переписке. Боюсь, ты плохо понимаешь, с кем связался. Стасси обладает редким упрямством, ее юношеское увлечение способно перерасти в нечто большее, если уже не переросло. Я ничего не имею против вашей связи…

Я почувствовал, как мурашки пробежали по телу. Не такой беседы ждал, не таких признаний.

— Чего ты разволновался? — Михаил Николаевич укоризненно покачал головой. — Наш век подходит к концу, нравы оскудели, мои старшие братья открыто живут с любовницами. Подают, так сказать, пример подданным. Зная Анастасию, вполне допускаю, что она готова зайти очень далеко…

— Ваше Императорское Высочество! Я никогда! Я…

Михаил Николаевич властно прервал мое мямленье:

— Нет нужды в оправданиях. Я виноват перед дочкой, бросил ее в немецкий омут, лишив надежды на личное счастье. Если ваши отношения достигнут сердечной привязанности, возражать не буду. Об одном прошу, Миша, сохраняйте внешние приличия. Не делайте достоянием гласности вашу связь.

Однако! Я стоял ни жив ни мертв, не понимая, как себя вести, что говорить.

Кажется, Михаил Николаевич остался доволен моим потрясением.

— Отомри, генерал! Присаживайся, поговорим о делах.

Я рухнул в предложенное кресло как подкошенный. Ей богу, легче снова штурмовать третий редут на Зеленых горах, чем пройти через такое.

— Так, генерал, — сразу взял быка за рога великий князь. — Четко и без соплей, откровенно и никого не выгораживая, изволь доложить мне о проблемах нашей армии на балканском театре. Что было на кавказском, я и без тебя знаю.

Откровенно? Ну что ж, извольте. Я вывалил на Михаила Николаевича все, что накопилось на душе. От некомпетентности генералитета до воровства поставщиков, которых опекали Главнокомандующий и Непокойчицкий. О дурных ружьях Крнка и огневом преимуществе турок. О наших неразорвавшихся снарядах, которые сотнями нашлись в захваченной Плевне. О том, что гвардия добралась до Адрианополя практически босиком и в обносках. О том, как голодали и мерзли солдаты. Как казаки, чтобы прокормиться, были вынуждены воровать у населения. Как не считались с потерями. Как бездарно распорядились трофеями…

— Мы победили исключительно благодаря несгибаемому духу русского солдата, Ваше Императорское Высочество! Невозможность еще не придумана для нашего воина!

— И благодаря твоему таланту, Михаил! И не вздумай спорить! — заткнул он рвавшиеся наружу мои возражения. — Твой маневр под Шипкой, бросок на Адрианополь и далее под Царьград — это уже в учебниках! В Академии разбирают генштабисты. И не перестают восхищаться! А твой обход в Далмации дивизии Йовановича? Это же сказка, а не маневр. Война подарила нам две восходящие звезды — это ты и Лорис-Меликов. Какая жалость, что ты, спасая честь России, почти погубил свою карьеру. Как много полезного ты бы мог свершить здесь, в Петербурге. Я видел тебя товарищем военного министра, но не сложилось.

— Я весьма признателен генералу Милютину, его вмешательством спасены достижения в Боснии и Герцеговине.

Великий князь удовлетворенно похлопал в ладоши.

— Догадался, да? Молодец. Тогда услуга за услугу. Изложи мне, какой ты видишь нашу армию в обозримом будущем.

Ну, слава Богу! Самый главный для меня вопрос прозвучал, не пришлось даже к нему подводить. У меня с собой был даже подготовленный доклад, над которым мы корпели с Дядей Васей. Доклад о необходимых и срочных мероприятиях по укреплению обороноспособности страны. О создании параллельного военно-промышленного комплекса сразу по нескольким направлениям — огнестрелу, артиллерии, снаряжению, снабжению.

— Бездымный порох и унитарный патрон с ним. Они перевернут все представления о современной войне, с этого нужно начинать. Необходим срочный заказ химикам такого изобретения. Благодаря ему мы сможем замахнуться на магазинную винтовку и одноствольную картечницу. Огневая мощь пехоты вырастет в разы!

Михаил Николаевич одобрительно кивнул:

— Я уже думал о создании комиссии для разработки повторительного ружья*. Наш военный агент в САСШ доносит: некий Джеймс Ли подал патентную заявку на магазин с рядным расположением патронов. Французы приняли на вооружение для морской пехоты винтовку Гра-Кропачека с трубчатым магазином. Иными словами, есть на что равняться. Что ж до картечниц, то у нас есть контракт с Гатлингом, мы можем развернуть собственное производство этих выдающихся орудий. Но многие генералы, особенно Драгомиров, относятся к ним пренебрежительно, считая, что тратить на убийство одного врага двадцать патронов — это непозволительная роскошь.

______________________

Повторительное ружье — то же самое, что многозарядная винтовка. Ее разработку инициировало в 1882 г. именно ГАУ, а не армейское командование.

Я всплеснул руками.

— Даже Михаил Иванович недооценивает будущие войны! Мой опыт применения картечниц под Плевной и в Боснии доказывает совершенно обратное. Уверен, что ближайшее будущее докажет нам преимущества пулеметов.

— Пулеметов?

— Да, именно так я хочу назвать будущего царя сражений. Не орудие, нет. Облегченный вариант, который можно легко перемещать. Гатлинг хорош, спору нет, но его применение очень ограничено. Нужна прорывная концепция, и ее обеспечит бездымный порох.

Михаил Николаевич удивленно захлопал глазами:

— Хорошо. Нет, правда, идея стоящая. Я подумаю, что здесь можно сделать. Давай теперь по моей епархии пройдемся. Твой намёк на бракованные снаряды я понял — разберусь. Но что еще ты можешь предложить?

Тут я развернулся вовсю. Раскритиковал консерватизм ГАУ в отношении скорострельной пушки Барановского, потребовал создания легкой полковой пушки и дивизионной гаубицы и сохранения калибра 87-мм.

— А еще нам нужен миномет!

— Миномет? — великий князь удивился очередному названию.

— Да. При возрастании огневой мощи пехота забьется в траншеи. Чтобы их оттуда выкурить, нужна мина, падающая отвесно и рассыпающая веер осколков.

— Бррр, — поежился великий князь. — Нечто подобное мортирам?

Все-таки наш главный артиллерист — это удача для армии, в своем хозяйстве он ориентируется неплохо. Я изложил ему основные принципы миномета, и он явно впечатлился. Особенно недоступной для мортиры маневренностью. Теперь он может войти в историю родоначальником качественно новых орудий. Ну а мне не жалко, была б армия родная крепче стали!

— По снабжению, — продолжил я ковать железо, вручив собеседнику папку с моими выкладками. — Откупная система ни к черту не годится. Сплошное воровство и протекционизм! Если же о конкретных предметах, то нам нужен аналог гороховой колбасы*. И полевые кухни, первые образцы прекрасно себя зарекомендовали. Очень нужен личный перевязочный пакет, чтоб раны заматывать не лоскутами с нательных рубах, а нормальной корпией и бинтами.

____________________

Гороховая колбаса — немецкий армейский концентрат из гороха и сала, из которого быстро получался сытный суп.

Великий князь неожиданно возбудился, вскочил на ноги, заставил жестом меня остаться в кресле и заходил по кабинету:

— Гороховая колбаса, говоришь? Могу тебя удивить. Слышал про черкесский гомыль?

Я помотал головой.

— Порошок из пшена, мяса, сухого бульона и специй. Бросаешь в котел с кипящей водой, и вуаля — питательный мясное варево. Если бы удалось армейских им заинтересовать, представь, насколько сократятся полковые обозы. Что ж до производства, то в Тифлисе и Ставрополе хватает энергичных купцов.

— За чем же дело встало?

Михаил Николаевич вздохнул:

— Не только в ГАУ ретрограды засели. Армейские поставки — это поляна, на которой все пасутся с пользой для себя.

— К ногтю их! — рубанул я рукой. — Не время благодушествовать! Счет идет на немногие годы.

— Думаешь? — удивился великий князь. — Наслышан я про твои взгляды о неизбежности войны с немцами. А ведь я сам из Гольштейн-Готторпов, и жена моя из Бадена, и дочку в Германию отправил.

— Ну какой же вы немец, ваше высочество! Вы же за Россию горой!

Михаил Николаевич рассмеялся.

— Льстец! Какая жалость, что тебя в Среднюю Азию отсылают! Ты бы здесь пригодился.

— А я и там пригожусь. Про то, что срочно нужно делать, мы с вами поговорили. А на какие шиши? Рассчитываю найти их в песках Кызыл-Кума.

— Золото? Ну, помогай тебе бог! Выгорит у тебя, возьмешь в пайщики?

— Самым первым, ваше императорское высочество! Почетным членом правления!

Великий князь погрозил мне пальцем:

— Ну смотри! Я тебя за язык не тянул!

Иордань на Неве

Глава 4. Москва златоглавая, звон колоколов

Я вернулся в старую столицу будучи зачисленным в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка и полный радужных надежд на быстрое устройство всех дел. Прежде всего, финансово-организационных, столь необходимых для осуществления плана Дяди Васи, как нам стать главными миллионщиками Российской империи.

Получив наследство и вникнув в то, что оставил мне отец, был приятно поражен. Паша, как я прозвал батюшку на Восточной войне, недаром был прижимист — состояние он накопил о-го-го! Так что я внезапно стал неприлично богат, но чтобы поднять такую махину, как Товарищество по золотодобыче в туркестанской пустыне, собственных финансов могло не хватить. Помимо всего прочего, мне были нужны специалисты и пайщики — не только те, кто найдут месторождение, но и те, кто сможет организовать на нем промысловую добычу и поддержать деньгой на первых порах. Поэтому сразу, как устроился в гостинице Дюссо на углу Театрального проезда и Неглинной улицы (12 рублей в сутки, однако!), отправился в трактир.

Всегда любил Москву за истинно русское хлебосольство — щедрое и одновременно душевное. Только здесь можно наткнуться на рекламу «заведение для обеденного и ужинного настроения». Только здесь знают толк в настоящей русской кухне — можно сердце порадовать молочными поросятами и гурьевской кашей у Тестова, потешить чрево расстегаями с тарелку и блинами у Егорова или щами с головизной в «Арсентичье», пощеботить свежайшей икорки разной в Троицком трактире. А ежели желаешь отужинать как встарь, в допетровские времена, то непременно на Варварку, к Алексею Лопашеву. Дорога к нему наезжена и столичниками, и гостями залетными, вывеска «трактир» никого не пугает — ни аристократов, ни иностранцев, ни тем паче купцов-миллионщиков. Про последних и говорить не стоит, особливо про сибиряков. Дабы им угодить, в трактир выписали повара из-за Урала, лепщика пельменей, и закатывали особые обеды «в стане у Ермака Тимофеевича».

Но не по зову «ужинного настроения», а ради важных переговоров, для встречи, на которую меня не звали, отправился я к Лопашеву. Узкие сани с легким скрипом по «халве», смеси перетертой со снегом песчаной посыпки, остановились у входа в трактир. Городовой у ограды церкви Варвары Великомученицы отдал честь, швейцар в толстой шубе и пикельхельме неуклюже подскочил, помог выбраться из медвежьей полости. На морозный воздух из дверей хорошо протопленного помещения шибало паром и дразнящим ароматом печева, суточных щей и жарящегося на вертеле мяса. Мимо шмыгнул мальчишка с заказом в руках — он нырнул в холод в одной рубашонке, пока гардеробщик принимал мою шинель.

Меня встречал сам хозяин, предобрейший Алексей Дмитриевич, лысый как пушечное ядро, но с аккуратно стриженной щеточкой усов.

— Ваше превосходительство! — расплылся он в честной улыбке. — Тесновато у нас нынче, но для вас что-нибудь придумаем-с.

— Покорнейше благодарю, но я не по чревоугодной надобности. Золотопромышленники сибирские собрались?

— Гуляют наверху, в «Избе».

— Проводите, — приказал я, не подразумевая возражений.

Добродушное наголо бритое лицо хозяина исказила гримаса страдания, будто он позавидовал моим роскошным щекобардам.

— Михаил Дмитриевич! Может, не надо? В загуле господа-купцы пребывают.

— Пельменей переели? — хохотнул я.

— Да что им те пельмени! — всплеснул руками Лопашев. — Две тысячи уже смели, с рыбой и мясом, сейчас до фруктовых доберутся. Гуляют они! «Хождение по мукам» затеяли.

— ?

— Трудно объяснить. Это нужно видеть.

— Ну так вперед! Поглядим, что за хождение сибиряки придумали!

Сверху доносился плач скрипки. Я двинулся на ее звук по лестнице, ведущей на второй этаж. Хозяин, посекундно вздыхая, последовал за мной.

«Избу», небольшой зал-кабинет, сплошь покрывали резные деревянные панели. Под потолком, расчерченным балками, трепетало пламя свечей в двух массивных жирандолях. Под ними стоял единственный стол на двенадцать персон, накрытый шитой узорчатой русской скатертью и полотенцами-утирками в петухах, заставленный серебряными кубками и чашами, старинными штофами и лафитниками. В центре помещался серебряный жбан размером с ведро, на нем висел увесистый ковш. Все в этой комнате от пола до потолка было массивным, тяжелым, основательным — как в старину.

И компания из десяти человек ей соответствовала — такие же кряжистые, кондовые бородатые мужики с широкими плечами, в длинных сюртуках и сверкающих сапогах. Раскрасневшиеся, потные, осоловевшие после бессчетных пельменей ухари с диковатыми красным глазами. Матерые. И основательно нализавшиеся.

При моем появлении на пороге они сразу замолчали, хотя до этого, перекрикивая скрипку, подбадривали или посмеивались над своим товарищем, который, стоя ко мне спиной, ломал дурака с истинно купеческим размахом. С прямыми патлами ниже плеч, в шелковой косоворотке, он топтался на большом полусаженном подносе с выложенными аккуратными горками деликатесами вроде рябчиков, икры и прочих вкусностей, соединяя их с майонезом. Ноги в сапогах-бутылках медленно пританцовывали в такт тягучей мелодии, которую выводил невозмутимый скрипач, — то двигались с каблука на носок, то загребали, то притоптывали. Под ними чавкало, стреляло, лопалось, соединялось, превращая в кашу лежавшее на подносе.

— Вот это и есть «хождение по мукам», — полувсхлипнул Лопашев, хватаясь за лацканы своего сюртука из дорогой черной ткани.

Когда я понял, что перемешивает сапогами золотопромышленник, меня сперва пробрало на смех до слез, потом захотелось срочно позвать сюда моего приятеля Верещагина, дабы запечатлеть и увековечить, и, финальным аккордом, стоило бы послать в лавку за розгами. У Николеньки мозгов больше, чем у этих великовозрастных дитятей с большими золотыми медалями чуть ниже бород (с их, кстати, портретами на аверсе). Этот артист погорелого театра на подносе, казалось, не заметил моего появления и невозмутимо продолжал клоунаду по-старательски.

— Зачем мы приперлись? Нянчиться с теми, кто страдает японской болезнью «хоцу ецця»? — сердито буркнул Дядя Вася.

— Потребовали доставить из «Эрмитажа» большой поднос с новомодным салатом господина Оливье «дичь под майонезом», но и, стало быть, смешивают его, как положено по протоколу, — продолжил разъяснения трактирщик убитым голосом, подтвердив мою догадку.

Его состояние можно понять: из-под сапог в разные стороны летели брызги бледно-желтого соуса и кусочки не самых дешевых ингредиентов, пятная драгоценную обстановку.

— Так, я не понял, — возбудился не на шутку Дядя Вася. — Это что он топчет — оливье? На кой-черт здесь икра, раковые шейки и прочая хрень? Где колбаска вареная?

Скрипка оборвала свой плач на самой печальной ноте. Сибиряк и временный салатодел закончил танец в месиве и подал знак половому в белой рубахе с тонким малиновым поясом. Тот подскочил, расстелил на плотно пригнанных половых досках полотенце. Гастрономический варвар сошел с блюда, кряхтя снял опоганенные сапоги и, оставшись в плотных шерстяных носках, двинулся было к столу. Но тут он сообразил, что все смотрят ему за спину, обернулся, наткнулся взглядом на меня, остолбенел, потер глаза и понял, отчего его бенефис не вызвал оваций от веселой компании. Или смеха на худой конец.

— Народный генерал? — неуверенно произнес он. — Скобелев?

— Собственной персоной. Разрешите, господа, к вам присоединиться?

— Милости просим к нашему шалашу! — забасили сибиряки. — Половой! Тарань десерту!

Просят — отчего ж не уважить? Я проследовал к столу, обходя фугасы и мины из остатков «дичи под майонезом», уселся на свободный стул.

— Шампанского не желаете? — гостеприимно взмахнул рукой самый представительный из сибиряков.

У вопрошающего на груди болталась медаль «Императора тайги»*. На мой снисходительный кивок он лично что-то зачерпнул ковшом из жбана и налил мне в серебряную чашу на высокой ножке… розового шампанского. Остальные компанейцы схватились за стилизованные под старину сосуды с надписями «фряжское», «фалернское», «мальвазия» и «греческое», наполненные «смирновкой», «английской горькой», портвейном и бургундским, принялись себе разливать кто во что горазд.

_____________________

Император тайги — такая надпись украшала полупудовую медаль сибирского Креза и золотопромышленника Г. Машарова.

— С прошедшим Крещением, ваше превосходительство! — почтительно обратился ко мне «император тайги».

Мы чокнулись кубками и выпили.

— Поясните мне свою забаву, — попросил я. — Хождение я видел, но почему по мукам?

— Так музыка печальная, — охотно пояснили мне затейники.

— Ну дебилы... — протянул Дядя Вася.

В «Избу» торжественно зашел половой с огромной расписной деревянной чашей, украшенной резной головой лебедя. Из нее поднимался пар от солидной горы пельменей. «Шестерка»* водрузил посудину на стол и принялся заливать в нее шампанское ковшом. Сибиряки расхватали деревянные ложки, собираясь угощаться все вместе из одной нарядной миски гигантских размеров.

____________________

Шестерка — прозвище московских половых.

— Не побрезгуйте, — предложили мне присоединиться.

— Нет! — отказался я. — Разговор у меня к вам, господа золотопромышленники.

«Хожалый по мукам», ранее сверливший меня недобрым взглядом, сердито заворчал:

— Компания не по вкусу, вашество? С простым народом не по чину из одной чаши хлебать?

— С солдатами из одного котла ел не раз, — резко ответил я и строго, по-генеральски глянул на бузотера. — Некогда мне с вами лясы точить.

— Ой-ой-ой, какие мы строгие! — заблажил «хожалый» и двинулся ко мне.

На ходу он запнулся за ножку кресла и едва не свалился на пол, но уцепился за мой вицмундир, дохнув в лицо убойным перегаром.

— Встань, кикимора болотная! — рыкнул на него, вздергивая на ноги.

— А ты меня не замай! — здоровенный кулак вознесся над моей головой.

И откуда что взялось — не иначе, Дядя Вася вступил — тело поднырнуло под руку, «хожалый» промахнулся, взмахнув патлами как бесовскими крылышками, и подставил бок, в который я с доворотом врезал чуть повыше поясницы.

Золотопромышленник с грохотом обрушился на пол и только раз дрыгнул стопой в носке.

— Ну ты здоров, генерал… — после минутного молчания выговорил «император». — Самого Мясникова-младшего завалил с одного удара, хоть он и пьяный.

— Ничо, — прогудел еще один, сидевший на углу. — Карточками из чистого золота бахвалился, теперь пусть битой мордой гордится. От самого Скобелева претерпел!

Он зачерпнул ложкой пельмени в шампанском и отправил их в рот. Вслед за ним и остальные заработали ложками, поглядывая то на меня, то на лежавшего. В воздухе разнесся летний фруктовый аромат, а появившиеся по жесту Лопашева половые бережно подняли и вынесли тело.

— О деле говорить будем или как?

— Будем, а то еще кого прибьешь, генерал, — отодвинул ложку «император».

— Я возвращаюсь в Среднюю Азию. Хочу затеять Товарищество по золотодобыче. Есть у меня на примете перспективное место в тамошних краях. Пайщиками ко мне кто из вас не желает?

Еще один старатель, утерев рот полотенцем, сумрачно возразил:

— Ты нам, вашество, Петра Кирилыча не заправляй. Поисчерпались давным-давно рудники бухарско-хивинские — это каждый знает. И компания тебе наша не по нутру, каки ж с нас тады пайщики?

— И ты в морду хочешь? — после салатной антерпризы добиваться взаимности не очень-то и хотелось.

Старатель задохнулся от гнева, покраснел. Его товарищи зашикали, одергивая бузотера.

— Месторождение настолько богатое, что пред ним меркнут золотые запасы всей Сибири, — все ж таки закинул я удочку в надежде сыграть на купеческой жадности и кураже старателей.

«Император» замотал головой.

— Сподоби Господь вашими устами мед пить, Михал Дмитрич, — «император» перешел на деловой тон. — Да только боюсь, многого не учли. Сама по себе находка богатого месторождения еще не успех, нужна правильная постановка золотых работ. Что там у вас — россыпь аль руда?

— Кварц, — ответил я, просвещенный на этот счет Дядей Васей.

— Кварцевая руда? — усмехнулся «император». — Замучаешься из нее бусенец* извлекать. И момент, прям скажем, неподходящий. Ходят слухи, что снова вернут горную подать. 15% с добычи — как оно вам, по силам окажется?

_______________________

Бусенец, бус, крупка, пшеничка — названия золота у сибирских старателей.

Я понимал, что будет непросто. Но чтоб настолько? Размазали меня профессионалы, ничего не скажешь.

— Наплюй на них! — торопливо принялся подсказывать Дядя Вася. — Как успех увидят, сами прибегут, сволочи буржуйские! Про геолога спроси.

Я спросил. Никто миллионщиков геолога не подсказал, но один, хоть и с усмешечкой, упомянул, что есть вроде химик, работающего над новым способом извлечения буса из твердых пород. Ну и на том спасибо, не зря съездил.

***

Ну их к лешему, этих медведей сибирских, готовых знатный трактир превратить в гастрономический бордельеро. Бесят! И без них найдутся желающие мне подсобить. И благодарить за это нужно нашего enfant terrible, Николеньку.

— Что ж ты, паршивец, врал, что дворянин? Испугался, что горячих всыплют? — ярился я, когда узнал, из какого рода-племени бывший боснийский артиллерист-картечник. — Ей богу, открутил бы тебе ухо, да жаль, отстрелили в Баня-Луке!

Мои «рыцари» — не только находившиеся в России, но и часть компании «боснийцев» — собирались в Москве. Куропаткин остался помогать Кундухову, а Дукмасов, Алексеев и врунишка-недоросль рванули сперва вслед за мной в Болгарию на помощь, а оттуда, не обнаружив меня в Филиппополе, — через Одессу в старую столицу, решив, что без них мне не обойтись. Вот тут-то у выяснилось: Николенька приходился родным племянником одному из самых влиятельных московских тузов. Дядюшка его, Николай Александрович Найденов — банкир, главный биржевик, непременный гласный Московской городской думы от купеческого сословия. Вскрылось сие пикантное обстоятельство просто — Алексеев расколол нашего юного почитателя Марса по дороге домой.

— Как же вы, Прокопий Андроникович, его сразу не раскусили? — удивился я. — Ведь Москва большая деревня, к тому же, вы сами из купеческого рода, должны всех знать.

— Михаил Дмитриевич, я сколько дома не был? То одно, то другое, все время за границей. Может, и видел на каком большом сборище, совсем ребенком. А детишек во взрослую компанию, как сами понимаете, не пускают. Не признал, каюсь!

— Ну и что с тобой делать, подлец? — уставился я на Николеньку.

Парень насупился, очи долу потупил, но всем видом показал, что никаким наказанием его не сломить.

«Повзрослел. Вытянулся. Возмужал. И в глазах осмысленность, — с теплым чувством понял я. — Как быстро война меняет людей!»

Неожиданно «боснийцы» заступились за вьюноша в стиле «наш боевой товарищ, в бою рану получил, одной шинелью укрывались, один сухарь на двоих делили. Надо простить!»

Конечно, простить, но маменьке сдать с рук на руки.

— Чего же ты хочешь, отрок?

— С вами не расставаться! — горячо откликнулся Николенька. — Возьмите меня с собой в Среднюю Азию!

— А скажи-ка мне, друг ситный, в какую пустыню мы поедем?

Юноша замялся.

— Неуч ты! А еще учителя из себя строил, — отечески пожурил я мальца. — Вот что я тебе скажу: доучиться тебе в гимназии следует. Хочешь стать офицером и моим «рыцарем», изволь разгрызть гранит науки. Мне потребны грамотные соратники, а не принеси-подай.

Николенька скосил глаза на Дукмасова. Хорунжий возмущенно вспыхнул:

— Нечего на меня кивать. Я, если хочешь знать, в Варшаве училище военное заканчивал.

— Да что ж за наказание такое! — запальчиво воскликнул юноша, но тут же поправился. — Экстерном сдам! Засяду за учебники и все-все нагоню за полгода. Слово ак-пашиста!

— Вот это дело! Такой подход мне по сердцу, — обрадовался я. — Куда тебя везти, герой?

— На Покровский бульвар, — вздохнул Николенька.

Прибытие нашей компании в дом беглеца произвело изрядный переполох. Матушка его, Анна Александровна Бахрушина, в девичестве Найденова, вдовела. Муж ее, Василий Федорович, скончался более десяти лет назад, и сына она воспитывала одна. Женщина нрава скромного, богобоязненного, места себе не находила, пока чадушко бегало славян освобождать. Его возвращение аки гром среди ясного неба взорвало тишайшую обстановку небольшого особнячка на бульваре.

— Благодетель, — валилась она мне в ноги, целуя руки, и тут же вскакивала и принималась тискать непутевую кровиночку.

Николенька стоически терпел, но в глазах его нет-нет да мелькали чертики. Не дай бог, снова усвистит за мной в Кызыл-Кумы. Я украдкой показал ему кулак, он стушевался, но потом поднял голову и твердо сказал:

— Я обещал, ваше превосходительство!

— Вот и молодец! — довольно кивнул я. — Хотел быть как Скобелев, держи свое слово и будь как паук.

— Это как?

— А вот так! Паука ничто не сломит. Порви ему паутину, он тут же новую создаст, еще крепче прежней.

Я потрепал Николеньку по вихрастой голове и откланялся. А наутро в гостиницу ко мне явился лично господин Найденов, чтобы засвидетельствовать почтение, выразить сердечную благодарность и пригласить отобедать в его доме на Яузе.

***

Принимали меня по-домашнему, без церемоний, как родню из Суздальского уезда, откуда выбрался в первопрестольную дед Найденова. Тетушка Николеньки, Варвара Федоровна, разве что пылинки с меня не сдувала и не знала, чем угодить. Сам хозяин дома, фигура в московских пенатах первостатейная, фасон держал, но было видно, что мы теперь друзья не разлей вода. Маленький, живой, брызжущий энергией дядюшка Николай Александрович провел меня по своей роскошной усадьбе-дворцу «Высокие горы» в Полуярославском переулке, все-все показал, но не для форсу, а из уважения к гостю, затащил в свою библиотеку, чтобы продемонстрировать собираемую им коллекцию картин, эстампов и зарисовок канувших в веках церквей и прочих московских древностей.

— Уговариваю знакомых купцов финансировать выпуск книг по истории русских городов, еле-еле убедил Московскую думу в необходимости издания фундаментальной истории Москвы, сам же мечтаю запечатлеть в фотографиях облик любимого и родного города, — признался он в своем увлечении.

— Дяденьки! Милостивцы! — сунула нос супруга Найденова в кабинет. — Пожалуйте откушать!

— Обожди, Федоровна, я еще не все гостю показал!

— Гусь остынет, — всхлипнула хозяюшка, кругленькая, сдобная, на полголовы выше мужа и души в нем не чающая.

— Надобно уважить Варвару Федоровну, — с легкостью согласился я оторваться от столь милых сердцу Найденова собранных экспонатов, в коих я ни ухом, ни рылом.

Николай Александрович вздохнул, но перечить не стал. Видимо, надеялся на второй, послеобеденный акт своего дивертисмента, но у меня получилось направить банкира в нужное мне русло. Он моментально переменился и стал тем, кем был, — прожженным, но живущим по заповеди «мое слово крепче алмаза» купцом, о его честности в делах по Москве ходили легенды.

Мы прошли в зимний сад и, прогуливаясь мимо пальм, завели серьезный разговор об интересующим меня предмете. С Найденовым я, как говорится, попал в яблочко. Он был далек от золотодобычи, но, как оказалось, имел пресерьезнейший интерес в средневосточных делах. Он был не только основателем Московского торгового банка, но и пять лет назад основал товарищество для покупки и доставки хлопка из Средней Азии на фабрики Московского региона. Все, что связано с Туркестаном, интересовало его необычайно. Он тут же предложил мне услуги своего банка, обещал открыть кредитную линию, если таковая потребуется, и выразил желание войти в число пайщиков общества золотодобычи.

На столь быстрое решение его сподвигли не только мое сообщение о благосклонном отношении великого князя Михаила Николаевича к моей идее, означающее будущую протекцию на самом высоком уровне, но и открывающиеся благодаря мне перспективы в Средней Азии.

— Скрывать не стану, ваше превосходительство, да и не в моих это правилах. Ежели вы в Туркестане развернетесь, то не оставьте своим попечением и наше хлопковое товарищество. Вот такое у меня условие.

Хитер купец, мигом его раскусил. Золото еще нужно найти, наладить его добычу, а хлопок уже растят. Долина Амударьи в хивинском ханстве окажется под моим контролем, и экспансия под генеральским приглядом московских текстильщиков в земли вокруг Петро-Александровска откроет им невиданные перспективы.

— Мелиорация, господин генерал, каналы новые — вот что нам нужно. Я прекрасно осведомлен о тамошних возможностях, площадь посевов можно увеличить многократно. Местная чиновная братья вор на воре, но с вашим-то авторитетом нам никто и слова поперек не скажет. А нам и надо всего-ничего — чтобы палки в колеса не вставляли, чтобы под ногами не путались.

— А мне нужна новенькая аффинажная фабрика и чугунка до будущего прииска, — обозначил я свой интерес. — И толковые управленцы.

Найденов задумался.

— Коли золото найдете в товарном масштабе, можно и фабрикой заняться, — принял он непростое решение. — По железной дороге нужно будет хорошенько все взвесить. Но раз уж увязли мы с коллегами в Туркестане, чего уж нос воротить от доходного дела? А насчет толкового человека… — банкир замялся, выдержал паузу и все же пересилил себя. — Эх, для себя сберегал, учил, готовил, но вам, видать, нужнее. Также племянник мой, как Николенька, но по линии жены, Секунд Расторгуев, двадцати двух лет. Юноша серьезный, в делах хваткий и уже бывавший в Ташкенте и Коканде по торговой оказии и поручениям нашего товарищества. Станет вам помощником и слугой верным, копейки не украдет, рубль сбережет, где надо — подскажет аль упредит. Как от сердца отрываю…

Я поблагодарил, даже мысли не допуская отказываться. И решился немного приоткрыть завесу над своими будущими прожектами. Немного рассказал о планах, сделав акцент на своей конечной цели — не обогащение, но создание параллельного казенному, военно-промышленного комплекса, в задачу которого войдет разработка самого передового, что можно изобрести, для укрепления обороны страны. Дымящиеся трубы новых заводов, из их ворот постоянно выезжают паровики с вагонами, набитыми всем, чего так не хватает армии. Испытательные полигоны, где проходят проверку новые системы оружия. Склады, ломящиеся от запасов снарядов, патронов и… солдатских лопат.

— Это же черти что, Николай Александрович! Мы в России даже лопату не способны сами изготовить. Открываешь торговый каталог, чтобы купить сей нехитрый предмет, — и что же видим? Лопат сколько угодно… английского производства. Где же отечественные? Отчего не сподобились господа-заводчики? А мне ведь не один шанцевый инструмент нужен — думаю о сложнейших военных механизмах.

— Да вы мечтатель, Михаил Дмитриевич. Эх, да и я тоже! Никто ведь не мог поверить, что мы в Средней Азии приучим дехкан выращивать американский хлопок. Местный-то нам не годился, слишком короткое у него волокно. И что же, вы полагаете, я с пайщиками сделал? Американцы нам в семенах хлопка отказали. Так мы закупили их на маслодельной фабрике в Марселе (хотели американские, но получили смесь с египетскими). Раздача дехканам этих семян дала прекрасные результаты. И с каждым годом производство только растет, и мы теперь имеем возможность расширяться. Мечта мечтой, но без нее предпринимателю никак. А поэтому я верю вам, верю, что у вас все получится. Ну и мы, московские тузы, вам поможем! Как не помочь народному генералу?!

Русский зал ("Изба") в трактире Лопашова на Варварке

Глава 5. Карта, Билли, нам нужна карта!

Если не помочь, то позаботиться о народном генерале желали многие. Или хотя бы поприсутствовать рядом, тем самым повысив собственную значимость. Но вот люди из низов — извозчики, половые, коридорные, даже торговки на улицах — встречали с улыбкой и всегда старались сделать приятное. Среди простого люда стали необычайно популярны лубки с моим изображением на белом коне.

В круговерти московских визитов и поиске подходящего химика встрепенулся Дядя Вася:

— Менделеев нужен.

Зачем? Мы и так нужных людей найдем.

— Затем, дурья твоя голова, что он как раз бездымный порох и разработал.

Это прекрасно, но причем тут геологи?

— Дмитрия Ивановича в научных кругах очень уважают, он многих знает и наверняка подсказать может.

А если нет?

— Просто рекомендацию возьми, так это у вас называется?

В словах альтер эго были серьезные резоны, и я посвятил два дня поездкам на телеграф и обмену сообщениями сперва с Академией наук, а затем и самим Дмитрием Ивановичем. Только он пребывал не в царствующем граде Петербурге, а вовсе даже в Ярославской губернии, на Волге, где надзирал за созданием и запуском завода инженера Рагозина. И возвращаться в Питер через Москву намеревался только через две недели.

Ну что же, придется подождать…

— Миша, время — деньги, нехрен рассиживаться! Давай, поднимай свою генеральскую задницу и айда в Ярославль! Четыре часа дороги всего-навсего!

Какие четыре, Дядя Вася, Бог с вами!

— Тьфу, конечно не четыре. Но никак не две недели!

Это точно. Взял поданный мне Клавкой атлас, прикинул — ночным поездом в Ярославль, оттуда до завода в Константиновском часа три на извозчике…

— Ванечка, голубчик, озаботься билетами до Ярославля, выезжаем сегодня же в ночь! И отправь повторную телеграмму инженеру Владимиру Степановичу Барановскому в столицу, чтобы непременно был через неделю в Москве!

И снова простые смазчики расплывались при виде меня в улыбках, кондукторы подсаживали в вагон, а публика почтительно расступалась. Мы прошли в натопленное нутро первого класса и устроились на мягких диванах.

Поезд выскользнул из вечерней Москвы и помчался на север, в непроглядную тьму — огоньки домов редели, редели и совсем прекратились уже за Мытищами. Только изредка мимо пролетал фонарь на полустанке или тусклое оконце избы вблизи полотна дороги.

Мрак за окном настроил Дядю Васю на угрюмый лад:

— Ужасно.

Что именно вас напугало, господин генерал армии?

— Бедность. Страшная бедность. Мы тоже небогато жили, порой с хлеба на квас, но чтобы так…

От его черной меланхолии худо становилось и мне, я попытался развеять Дядю Васю, переключив его на рассказ о бездымном порохе. Он начал нехотя, но понемногу разошелся и начал сыпать названиями, из которых я вычленил знакомое — «пироксилин». На моей памяти были попытки употреблять его в качестве метательного заряда, но не слишком успешные, ибо он взрывался чуть ли не от каждого толчка. Еще им, кажется, ракеты начинили, но результатов их применения я не знал.

— Это верно, но французы нашли способ стабилизации.

Когда?

— М-м-м… винтовку Лебеля они уже приняли на вооружение?

Нет, ничего похожего я не помню.

— Значит, еще не нашли, но вот-вот найдут. А потом Менделеев раскрыл их технологию и придумал свою, гораздо лучше.

А дальше все обернулось даже хуже, чем у нас обычно. Привычно купили производство у французов, установили на Обуховском заводе, потому от производства еще одного вида пороха отказались. Не без корыстного интереса галлов, естественно. Но вот что по нашей беспечности Дмитрий Иванович не получил привилегию на пироколлодиевый порох и секрет украли и запатентовали американцы, меня возмутило до глубины души. Да еще продавали нам же наш же порох!

Долго я еще ворочался, пытаясь уснуть, и твердил себе «нитроклетчатка, нитроцеллюлоза, химическая однородность, гигроскопичность», чтобы навести Дмитрия Ивановича на нужную дорожку.

Вокзал в Ярославле, а особенно привокзальная площадь, подтвердили впечатления Дяди Васи о не-столичной России. Я словно взглянул вокруг его глазами: бродяги-зимогоры* в рванье и онучах, подвязанных веревочкой, заиндевевшие лошаденки, мужики в латаной сермяге, ноги в лаптях на снегу, чиненные-перечиненные розвальни, разбитое стекло, заткнутое куделью. Даже в томившейся под игом Болгарии куда богаче, ниспослал же Господь русским землю для расселения! Впрочем, по здравому рассуждению, будь у нас другая земля, и характер народный стал бы другим. Сидели бы как те же болгары, да ждали освободителей.

________________________

Зимогоры — люди дна, вынужденные зимой или садиться в тюрьму, или наниматься на самую тяжелую работу, но с крышей над головой

До Рагозинского завода нас довезли с шиком, на тройках — озаботился ярославский губернатор, предупрежденный телеграммой (еле-еле отбился от приглашения отобедать с дороги). Светило солнце, небо голубело, белый снег укутал землю пышной периной и спрятал под ней замерзшую Волгу, ярко горели начищенной медью дуги упряжки, звонко заливались колокольчики — выдался тот самый замечательный зимний день, который развеял грусть-тоску и поселил в сердце истинно русскую радость.

Уже в полдень мы высаживались из саней прямо перед рубленым двухэтажным домом управления заводом.

— Господин Скобелев, Ваше Превосходительство! — обомлел Рагозин, стоило нам зайти внутрь. — Да что же не предупредили, уж мы бы встретили…

— Пустое, Виктор Иванович, пустое! Время дорого, политесы разводить не будем. Скажите, Дмитрий Иванович здесь?

— На заводе, резервуары осматривает. Послать за ним?

— Нет-нет, зачем отрывать от дела? Подождем. Лучше подскажите, где тут трактир, нам бы с дороги поесть и согреться.

— Никаких трактиров! Не прощу, если откажетесь отобедать у меня! А пока наливочки с мороза.

Пока выпивали, пока готовили да накрывали обед, появился Менделеев со товарищи, хозяин повел всех в большую столовую:

— У нас простая русская кухня, без французских изысков, — предупредил Рагозин.

— Ну и хорошо, животами маяться не будем, — успокоил я.

За столом с нашим приездом стало тесно, мы с трудом, но разместились и приступили.

Подавали обильно, особенно запомнились переяславская ряпушка-копчушка, заливное из ершей, «черное масло» из сливочного с добавлением костного мозга и форшмак из телятины, протертой с анчоусами, куда там Франции!

За едой расспрашивал Рагозина о заводе: стройка завершалась, и в окнах видны были цеха, водокачка, резервуары и обитые свежим тесом двухэтажные дома поодаль.

— Это, простите за любопытство, что там такое?

— Жилье для рабочих, семейным квартиры, одиноким комнаты на три-четыре человека.

— Весьма прогрессивно! — поддержал инженера Менделеев. — Виктор Иванович у нас из народников, хе-хе.

— Бросьте, Дмитрий Иванович, когда это было! Я ведь не только из человеколюбия жилье строю, — повернулся ко мне хозяин, — у меня прямой экономический расчет.

— Весьма любопытно!

— Производство сложное, требует опытных и умелых работников, а таких везде с руками оторвут. Вот мне и надо их как-то удерживать, не только зарплатой.

— А то некоторые, — Менделеев показал рукой с вилкой куда-то вдаль, — набирают в Ярославле на белильные заводы бродяг и вахлаков, а потом держат их, как в рабстве, и почти ничего не платят.

— Да как же это возможно? — уж на что я не либерал, но возмутился.

— А вот так, зиму бродяги в тепле перекантуются, а на лето опять уходят. Кто выжил, разумеется, смертность там уж больно высокая. Ну да не буду больше вам аппетит портить, лучше про здешний завод послушайте.

И я послушал.

Рагозин строил уже второй завод и здесь ставил производство по последнему слову науки и техники, для чего ему и потребовался Менделеев. Нефть и сюда, и на первый рагозинский завод под Нижним возили наливняками по Волге. Но только здесь ее собирались перерабатывать полностью, выгоняя из нее не только керосин, но и смазочные масла.

— Бензинчик бы еще и солярку… — мечтательно протянул Дядя Вася.

Я тут же озвучил его вопрос, за что удостоился удивленного взгляда Менделеева:

— Вы неплохо разбираетесь в нефтяных делах! Да, недавно изобретенный крекинг позволяет получать не только эти фракции, но и бензол, антрацен, толуол…

— Толуол? — радостно взревел Дядя Вася. — Это то, что нам нужно! Потом обязательно спроси!

Обед прошел прекрасно — всегда приятно поговорить с умными людьми, досконально знающими свое дело. Еще лучше прошла послеобеденная партия в шахматы, которую предложил Менделеев. Он посмеивался и потирал руки, не сомневаясь в торжестве науки над военным делом, но и мы тоже не лыком шиты.

Прочие гости отправились на экскурсию по заводу, так что мы играли одни, если не считать любопытных детских глаз в щелке двери.

Уже с первых ходов Дмитрий Иванович начал загонять меня в угол, но победа на клетчатом поле интересовала меня в последнюю очередь:

— Что вы думаете о возможности создания бездымного пороха? Французы ведут такие работы.

Менделеев отвлекся, а я впопад и невпопад вывалил на него все знания, полученные от Дяди Васи и под его непрерывное подзуживание.

— Лошадью ходи, лошадью! — подал совет Дядя Вася и почему-то заржал.

Что тут смешного? Ход конем мне и самому приходил на ум.

Услышав от меня о возможности получения хлопковой клетчатки для дальнейшего нитрования, Дмитрий Иванович унесся в научные эмпиреи, чем я воспользовался, чтобы выправить положение на доске, а потом и поставить простенький мат.

— Мат? — нахмурился Менделеев. — Ах вы тактик, специально завели этот разговор!

— Отнюдь, меня крайне интересует производство порохов. А бездымный вообще жизненно важен для России.

— Задача чрезвычайно интересная, и я уже вижу несколько возможных путей ее решения, но потребуются основательные исследования, хорошая лаборатория, а это все деньги, которых казна, насколько я знаю, после разорительной для нее войны не выделит.

Вот тут я и дал барина: обещал какие угодно ассигнования из моих ныне весьма обильных средств. А потом совсем раздухарился и обещал достать образцы французских порохов, буде галлы сподобятся сделать бездымный. Ну в самом деле, зачем господину Алексееву скучать? Пусть съездит в Париж, развеется, проведет время с пользой.

— Но с одним категорическим условием, Дмитрий Иванович. Работы, коли вы согласитесь, вести в строжайшей тайне. И никаких публикаций, даже с малейшими намеками, до получения привилегии или патента на бездымный порох. Вот тогда — сколько угодно!

— Однако! — Менделеев задумался. — Если вы говорите, что это послужит к вящей силе и славе России, то я согласен. Нужно ли будет подписать какое обязательство?

— Вам, Дмитрий Иванович, достаточно дать честное слово.

— Даю честное слово!

— Тогда вот еще что…

При слове «тринитротолуол» Менделеев кивнул — знакомое вещество, немцы лет пятнадцать, как открыли. Я же уверял его, что тротил — идеальная взрывчатка для боеприпасов, куда лучше даже бездымного пороха! Мощная, инертная к обычным воздействиям, истинное будущее артиллерии! А тут такой удобный случай — крекинг толуола из нефти, вот бы к нему промышленную технологию получения тротила! Тем более, что визави уже занимается переработкой нефти…

— Я обязательно проверю, что можно сделать и что для этого потребуется, — склонил голову Менделеев. — Могу я рассчитывать на оплату этих экспериментов?

— Безусловно!

— Тогда все значительно проще, — довольно откинулся он на спинку кресла, хитро прищурил глаз и выставил вперед палец: — А я ведь вижу, что у вас еще козырь в кармане и вам не терпится его выложить!

Я секунду помедлил, но Дядя Вася словно толкнул меня — давай, куй железо, пока горячо! — и я вывалил на голову Дмитрия Ивановича и третий проект.

— Есть еще одно не менее, а как бы не более секретное дело…

— Да вы сплошная тайна, господин генерал!

— Скажите, Дмитрий Иванович, вы слышали про туркестанские золотые рудники?

Ученый снисходительно усмехнулся:

— Дорогой Михаил Дмитриевич! Это, скорее всего, сказки. Да, в Туркестане, особенно во времена Тимура, были колоссальные богатства, отсюда и пошла эта легенда. Все экспедиции в те края, которые я знаю, все до единой! — подчеркнул он, — искали золото и ни одна не преуспела!

— Совершенно верно, но вот послушайте…

Ничего особенного мне придумывать не пришлось. Ходил я по тамошним пескам? Еще как, в Хиве, Коканде и Фергане. Встречал проводников из местных? Постоянно, счет шел на десятки. Пели они старые песни или баяли сказания? Да на каждом привале! Осталось в эту канву вплести сведения Дяди Васи…

— Золота в Туркестане не нашли по весьма простой причине: древние рудники исчерпались. Но исчерпались они потому, что доступные древним кустарные методы добычи позволяли извлечь только поверхностное, «легкое» золото. Но при этом есть места, где золото как бы растворено в кварцевых породах, и золота там много.

Дальше я разливался соловьем про старого киргиза, показавшего мне такие места, про куски кварца с золотыми блестками, про силу химической науки, которая позволит это золото получить…

Менделеев поначалу скептически хмыкал, но когда я сказал, что готов рискнуть и вложить деньги в поисковую экспедицию, стал слушать внимательней. А когда я попросил рекомендовать мне химика, способного разработать метод извлечения золота, и геолога для работы в туркестанских песках, засмеялся:

— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами. Ежели вы в Туркестане собираетесь искать, то нужный вам человек уже там, в Ташкенте. Мушкетов, Иван Васильевич, все Кызыл-Кумы обошел, в Тянь-Шане работал, в Кульдже руды искал.

— По вашему описанию, Дмитрий Иванович, господин Мушкетов геолог опытный, но не будут ли ему тяжелы полевые работы, ведь ему лет пятьдесят, наверное?

Менделеев захохотал еще громче, его патлы, знаменитые не менее, чем мои щекобарды, взметнулись вверх:

— Какие пятьдесят, что вы, Михал Дмитриевич! Тридцати нет! И насчет работ в поле не сомневайтесь, Иван Васильевич из казаков, с детства к седлу привычен!

— Ну, раз вы так говорите, то лучшего и не буду искать.

— А насчет химика… Недавно почивший князь Багратион, Петр Романович, еще тридцать лет назад разрабатывал метод с применением цианистых щелочей, надо вспомнить, кто из его учеников продолжил работы. В любом случае, я напишу коллегам…

— Дмитрий Иванович, — взмолился я, — полная тайна!

— Не беспокойтесь, я напишу так, что никто не заподозрит. Мало ли у нас научной переписки?

Распрощались мы с гостеприимным хозяином на следующий день, я обещал в случае удачного окончания «одного предприятия в Туркестане» приехать еще раз и поговорить о возможности войти в дело, поскольку твердо уверен в грандиозных перспективах нефти. И советовал поискать русских шведов Нобелей, тоже занятых нефтяной торговлей — у вас товар, у них купец, то есть, сбытовая сеть и деловая хватка.

По возвращению в Москву мне, наконец, доставили давно заказанную подробнейшую военную карту Туркестана, со всеми караванными путями, колодцами, опорными пунктами и так далее. Увидев ее, Дядя Вася возбудился, потребовал инструменты и полчаса поуправлять телом, после чего расстелил карту на обеденном столе и разложил поверх линейки, циркуль, лупы, планиметр и мою особую гордость — новенький курвиметр для измерения кривых линий на картах. Он матово поблескивал черной эбонитовой ручкой, а в ячейке выложенного бархатом футляра лежали сменные шкалы, позволявшие работать с разными масштабами и переводить хоть в километры, хоть в мили, хоть в версты.

— М-да, — отреагировал Дядя Вася на немецкие надписи. — Импорт. Безобразие, что в империи нет собственного производства точной механики, даже часов!

Почему же, Павел Буре и Мозер, вполне известные дома.

— Ага, а ты спроси при случае, откуда они детали берут. Но чтоб ты время не тратил, сразу скажу — из Швейцарии, в России только сборка. А придет война, откуда брать?

Я промолчал.

— И так во всем, чего не хватишься! Бинокли, топографические приборы, измерители — все немецкое или английское!

Недовольно ворча, Дядя Вася занялся картой. За полчаса он, конечно, не управился — поначалу он быстро определил область поисков между Хивой и Ташкентом, но потом споткнулся, разыскивая неизвестный мне Учкудук. Мой палец, ведомый Дядей Васей, перемещался по карте среди бесчисленных отметок, а глаза смотрели на подписи к ним сквозь лупу в медной оправе.

— Колодец… Танжарык. Колодец Сары-бай. Колодец Кызыл-Кудук. Черт побери, а где города? Где хотя бы поселки? Где Учкудук, где Зеравшан?

Какие поселки, Дядя Вася? Там кочевники, а оседлые сарты живут в нескольких долинах.

— Должно быть на юго-восток от Учкудука, но где этот чертов Учкудук?

Но в конце концов искомое обнаружилось: Дядя Вася удачно припомнил, что «Учкудук» означает «три колодца», и с новым рвением взялся за дело. Вскоре недалеко от группы из трех отметок сыскалось изображение горной гряды и значок с подписью «колодец Мурун».

— Точно, оно! Совпадает направление и расстояние!

Направление и расстояние от чего?

— В мое время вот здесь, — палец ткнулся в карту, — и здесь были города. Нас, генеральных инспекторов, туда специально возили, знакомили с промышленностью Уз… Туркестана. Целый город золотодобытчиков! Так что искать надо тут, где колодец Мурун.

***

С Барановским мы даже не успели как следует поговорить — едва я встретил его на Николаевском вокзале, как примчался мальчишка-рассыльный со станционного телеграфа и вручил запечатанную цидулку господину инженеру.

Владимир Степанович, высокий брюнет с приятным лицом, отпустил мою руку, принял конверт и рассеяно насыпал мальцу медяков, отчего тот ускакал вприпрыжку. Но благодушное выражение сползло с лица инженера, как обгоревшая на солнце кожа, едва он прочитал послание.

— Михаил Дмитриевич, — свернул он телеграмму неверной рукой, — простите великодушно, я сей же час уезжаю обратно.

— Да что случилось?

— Два моих сотрудника погибли. Взрыв на Охтинском поле, при испытании моих унитарных снарядов для скорострельной пушки…

Я снял фуражку и перекрестился:

— Царствие небесное!

Он заторопился обратно в Северную Пальмиру узнать в подробностях о случившемся и даже отказался со мной отобедать, как ни соблазнял его достоинствами ресторана Дюссе.

Еле-еле уговорил посидеть хоть немного до отправления обратного поезда в вокзальном ресторане, коротко поведал о своих желаниях. Вышел проводить и освежиться — уж больно жарко топили железнодорожники. Вернулся через вестибюль первого класса, минуя кадки с пальмами, вступил на Каланчевскую площадь. Не успел добрести до санок и насладиться бодрым морозцем, как напротив входа остановилась карета, из окна высунулась лохматая голова с всклокоченной бородой.

— Тезка! Ты ли? Не признал бы в статском платье, да больно хороши твои бакенбарды, издали видать! — приветствовал меня Мишка Хлудов собственной персоной. — Давно ль в Москву воротился? Я заезжал пару раз к Дюссе справиться. Айда со мной обедать в «Славянский базар», во имя овса и сена, и свиного уха, овин…

— Не богохульствуй! — одернул я бузотера, не пеняя ему за фамильярность, все-таки он здорово выручил меня в Царьграде.

— Так едешь? Скобляночки-нажарки заглотим, «журавля»* закажем. Или ты предпочитаешь шампанское? «Аи» от Дёсе тебя устроит? Мне за честь тебя угостить: кругом только и разговоров, что о Скобелеве. Говорят, революционеры на тебя злы: все внимание на себя переключил! То-то жандармы радуются.

________________________

«Журавлем» назывались знаменитые графины «Славянского базара», в которых подавали коньяк.

— Ерунду городишь!

Мишка засмеялся и приветливо распахнул дверцу кареты.

Я заколебался. Планировал отобедать скромно, ограничившись жиго из косули с фруктами в отельном ресторане, и еще поработать. Оттого и вырядился в статское, чтобы особо не приставали желающие угостить меня бокалом шипучки.

— С такой мамзелью тебя познакомлю — закачаешься! — продолжал меня соблазнять Хлудов.

— Да черт с тобой! — решился я и полез в карету.

Обещанная фемина неожиданно оказалась уже внутри. Я сразу смутился при виде обаятельной незнакомки с надменным взглядом уверенной в своей неотразимости особы — курицын сын Мишка знатно меня оконфузил. Нежный овал лица, черные глаза, прикрытые пушистыми ресницами, чувственные губы, элегантная темно-синяя шубка, высокий берет с белым пером — богиня!

— Не робей, генерал, Ванда ни бельмеса по-русски не понимает.

— Шалотта Альпенроз, — проворковало по-немецки очаровательное создание волнующим голосом.

— Почему Ванда? — переспросил я Хлудова.

— Да как ее только не называют, — отмахнулся миллионщик и прицепился ко мне как клещ с расспросами о Боснии и крещенском покушении на царя.

Дама загадочно поглядывала на меня, не мешая разговору. Я в свою очередь и сам на нее пялился украдкой, рискуя заработать косоглазие, теряясь в догадках о ее профессии и уже предвкушая, насколько ее чудный лик будет гармонировать со всем остальными ее природными богатствами.

Не разочаровался!

Когда гардеробщик «Славянского базара» принял шубку, тут же убедился, что природа не поскупилась, создавая это совершенство. Где нужно, там было тонко, где желалось — там щедро круглилось и изящно изгибалось. Так бы и съел этот персик!

В «Славянском базаре» предпочитали завтракать, а не обедать или ужинать, так что свободных мест хватало. Официант-фрачник провел нас сквозь просторный зал мимо чугунных выкрашенных столбов, помоста в центре и бассейна с фонтанчиком в отдельный кабинет, чтобы не мешала публика попроще, толпившаяся у черного буфета с закусками.

Как только я уселся за стол, так сразу распушил щекобарды, задрал хвост и бросился в атаку. Сыпал остротами, рассказывал диковинные случаи из военной жизни. Мадама ахала где нужно, всем своим видом изображая интерес, и скромно хлебала фруктовый суп с английскими бисквитами. Хлудов посмеивался, плебейски закусывал коньяк солеными рыжиками или наворачивал с раскаленной сковородки фирменную жареху. Я же проглотил расстегай с грибной икрой, даже не заметив, каков он на вкус, и продолжал заливаться соловьем.

В разгар моего бенефиса почувствовал, как бедра коснулась женская ножка под столом. Чуть не поперхнулся, с трудом не расплескав шампанское. Заглянул девушке в глаза. Шарлотта ответила невинным взглядом, без капли смущения или смешинки.

— Я устала, — вздохнула она. — Генерал, вы не проводите меня?

Вопросительно уставился на Хлудова.

— Мадемуазель просит ее проводить…

— Езжай, езжай, — отмахнулся он. — Я еще посижу.

Мы вышли на Никольскую.

— Мне нужно в гостиницу «Англия», — сообщил мне «альпийский розанчик» и посмотрел на меня с вызовом.

Тут же все встало на свои места. «Англия» в Столешниках славилась двухэтажным флигелем во дворе, оккупированный рижанками, жрицами любви первой категории. Мадам, столь взволновавшая меня, оказалась обычной кокоткой. Но меня уже не остановить: тут же начал прикидывать, сколько наличности в бумажнике.

— Миша, не вздумай! — взмолился Дядя Вася. — А вдруг шпионка? Немка! Или хуже — австриячка! Ты же помер в московской гостинице как раз у кокотки!

В 79-м году?

— Нет.

Ну так не о чем беспокоиться.

— Мадам, я вам сказать обязан, я не герой, я не герой, — напевая, усадил прелестницу в сани и с трудом устроился рядом.

Шарлотта хохотала и пробовала мне подпевать.

Домчались быстро.

Девушка провела меня не во двор, а в роскошный номер на первом этаже отеля. На столе возвышалась большая ваза фруктов, похабно увенчанная ананасом, в сумеречные чертоги с большой кроватью вела открытая настежь дверь.

Хватит ли мне денег?!

Плевать!

— Генерал, вам заказать шампанского? — спросила кокетливо красотка, избавляясь от шубки.

— К черту шампанское! — зарычал я и, подхватив Шарлотту на руки, поволок в спальню.

Вскоре номер заполнился бессвязными фразами:

— Мой корсет!.. Пожалейте чулки!.. О майн год, вы чудовище!..

Когда все закончилось, деликатно молчавший Дядя Вася не выдержал:

— И охота тебе жрать из общей миски? Не боишься, что нос провалится?

Вам говорили, генерал, что вы порою совершенно невыносимы? И ваши пророчества… Чуть не лишили меня столь захватывающего приключения. Но какая фемина! Мечта! Столько опыта! Меня взял в плен фельдмаршал любви!

— Сердце бы тебе проверить, — вдруг посерьезнела моя чертовщина. — Пошаливает оно, вот так-то.

Так когда, по вашему мнению, я умру, господин генерал?

По одной из версий моделью для "Неизвестной" Крамскому послужила Шарлотта Альтенроз.

Глава 6. Закон – пустыня, прокурор – гюрза

Слух о возвращении Ак-Паши в Среднюю Азию меня обогнал. Узбеки, сарты и прочие бухарские евреи восприняли новость с энтузиазмом, но только не туркмены. Сначала уцелевшие после хивинского похода йомуты, а затем текинцы заволновались, их то ли старейшины, то ли шаманы пророчили беды сынам пустыни, а меня называли Гез-канлы, Кровавые Глаза. Отчасти они были правы — на меня военным министерством была возложена, в том числе, задача подготовки экспедиции в Ахал-текинский оазис. Приглядеть, но не возглавить! Командование было поручено генерал-лейтенанту Лазареву, армянину, отлично проявившему себя в войне с турками на Кавказском театре, но ни черта не смыслившему в среднеазиатских делах, и генерал-майору Ломакину, звезд с неба не хватавшему. Так официальный Петербург выражал мою опалу.

Обидно? Конечно. Но у меня было слишком много других дел, чтобы негодовать. Тем более, что в Красноводске, куда мы добрались после изнуряющего путешествия от Владикавказа через Баку — сперва по Военно-Грузинской дороге, а потом по бурному зимнему морю, — как раз находился Ломакин.

Только до встречи с ним мне пришлось заниматься разгрузкой имущества экспедиции. Треть заказанного приплыла из Астрахани заранее, но местное портовое начальство отнеслось к «частному грузу» с некоторым пренебрежением. Порт в Красноводске хороший, а люди в нем дерьмо, так что приходилось являть всюду свой грозный лик. Помогало это отнюдь не всегда — трех ящиков мы так и не нашли, даже несмотря на мою угрозу, изрядно перепугавшую уездную управу — перевешать всех к чертовой матери!

Один только вьюнош позволил себе пробормотать:

— Тут нет деревьев.

— Выпишу из России, посажу и повешу, если не найдете!

— Спокойнее, Миша, спокойнее. Мы брали с запасом, перебьемся.

Надеюсь, что мои требования не слишком перебаламутили жизнь Красноводска. А то ишь, взяли моду друг на друга валить — таможня на управу, управа на «Кавказ и Меркурий», те на «Кызыл-Су» или «Самолет», а концов не найти! Вовсе не таким был Красноводск, когда я проживал здесь перед Хивинским походом.

Пылая негодованием, отправился к портовым складам, где нанятые в Баку немногочисленные работники перегружали оборудование и припасы во вьюки и тюки, которые потащат верблюды. Думал нанять еще людей в Красноводске, но быстро убедился в их непригодности. Оставалась лишь надежда на Петро-Александровск. Хорошо хоть мне выделили казачий конвой, положенный мне по чину. Большинство ходило по Туркестану не в первый раз, были и те, кто помнил меня еще по Хивинскому походу, Коканду и Фергане, однако новички не давали расслабиться.

Особенно господин Густавсон, сущий Виктор Франкенштейн из романа английской сочинительницы Мэри Шелли, тот самый химик, которого мне сосватал Менделеев. С вечно торчащими дыбом волосами медного оттенка и диким взглядом способного на все во имя науки. Иван Федорович, несмотря на полное совпадение имени-отчества с адмиралом Крузенштерном, морское путешествие пережил плохо. Впрочем, уже через полчаса он метался между грузчиков с криками «Осторожнее, там опасные реактивы! Тише, не разбейте посуду!» и размахивал несуразно длинными руками.

Я смотрел с недоумением — куда делся уверенный в себе ученый, с которым мы разговаривали при найме в Москве? Или это так перемена обстановки на него подействовала? Будем надеется, что к прибытию на Мурун-Тау он пообтешется и перестанет вызывать смешки окружающих. А если нет… что же, другого химика нам взять негде, будем использовать, что Бог послал.

После всех треволнений я решил прогуляться за городом. Впрочем, «город» — это только название, скорее, «военный и административный лагерь». Две с небольшим тысячи человек, почти все главы семей служили по военной или гражданской части, конторщики пароходных обществ и торговые агенты составляли совсем малую долю.

Клавка подал коня, я расстегнул полотняный китель, ибо уже знатно потеплело, и выехал шагом за последние дома. Поднялся по проторенной торговой дороге на окружавшие подковой поселение отроги. Желтый песок, зеленые пятна полыни и белые — солончаков, редкие весенние цветочки, заросли саксаула и верблюжий караван из Хивы, спешивший добраться в Красноводск до заката.

При виде кораблей пустыни, обвешанных тюками, мне на память пришло не столь уж далекое воспоминание — всего лишь шесть лет прошло. О том, как я чуть не погиб в такой же пустыне при встрече с погонщиками-лаучами.

Я, молодой офицер генерального штаба, прикомандированный к мангышлакскому отряду, выступившему на Хиву, вел с десятью казаками разведку впереди основной колонны. Дважды меня убирали из Средней Азии, и отличиться хотелось так, что зубы ныли. Последний шанс, думал я тогда. Когда нам встретился большой караван киргизов из сотни бактрианов, я без раздумий на него наскочил и потребовал безоговорочной сдачи.

— А что вас удивляет, милейший? — втолковывал я караван-баши совершенно разбойного вида. — Реквизиция есть обычное дело при военных действиях.

Он был со мной категорически не согласен, а когда разглядел, что нас мало, что его люди превосходят числом залетных урусов раз этак в десять, подал знак. И пошла рубка!

Я орудовал шашкой как заведенный и цитировал вслух по памяти строчки Бальзака — целыми абзацами. Халатникам французская проза пришлась не по душе, и они еще активнее замахали колющим-режущим, семь раз меня достали. В итоге, я ляпнулся на твердый как камень песок, истекая кровью из многочисленных ран и порезов, нашинкованный как кавказский кебаб.

— Ну и лютый вы вояка, вашбродь, — подошел ко мне один из казаков, когда я валялся сушеным овощем, весь в бинтах, на дне арбы, везущей меня в арьергарде отряда полковника Ломакина в сторону Хивы.

Казак этот и его односумы из вовремя прискакавшей на звуки боя полусотни, быстренько разогнали обалдевших от наглости туземных лаучей, не согласных на добровольно-принудительную сдачу караванного добра в пользу русской армии. Наши быстро объяснили наглецам глубину их заблуждения, а когда разглядели, что на орехи досталось офицеру, немного обиделись и много постреляли по живым мишеням. Никто из киргизов не ушел, все там остались — на песчано-глинистых барханах, помеченных моей кровью.

Случилась со мной эта неприятность рядом от здешних мест, по другую сторону Кара-Богаза, на плато Усть-Юрт. А в Кызыл-Кумах в то же самое время шли, изнемогая от жажды, солдаты из отряда генерала Кауфмана и лишь чудом избежали гибели. Они нашли колодец, который спас в последнюю минуту. Без него бы всем настал кирдык. Их и мой опыт научил главному — в экспедиции через пустыню много верблюдов не бывает.

Я пытался втолковать эту мысль Ломакину, своему бывшему начальнику, готовившему военную экспедицию в геоктепинский оазис — он лишь вежливо отмахивался и утверждал, что сам с усам. Его можно понять: тогда, шесть лет назад, я был его подчиненным, а ныне превосхожу в чине. Чувство такта мешало мне напомнить генерал-майору о печальном начале Мангышлакским отрядом Хивинского похода, о вопиющей несоразмерности количества верблюдов и численности вверенной ему части, что чуть было не погубило нас. Наткнувшись на стену нежелания сотрудничать, я махнул рукой. Наверное, зря. Но у меня своих забот хватало, и нельзя всем бочкам быть затычкой. Но письмецо с критическими замечаниями в Петербург отправил.

Путешествие через пустыни вызывало у меня зубовный скрежет — медленно, медленно, очень медленно! И в этом мы полностью совпадали с Дядей Васей. Даже тягомотная поездка до Баку не шла ни в какое сравнение — там хоть ландшафты менялись да селения и города по дороге встречались постоянно. Обвалы в Байдарском ущелье и на Крестовом перевале, игра в орлянку с природой. А тут… Даже набега текинцев не встретили, а они, говорят, зашевелились.

К исходу второго дня, когда наладился порядок движения, сопровождавшие нас казаки разобрали караулы и все пошло рутинным порядком, я взвыл — дьявол понес меня в эти проклятые пески! Нет бы добывать золото на Парижской или Лондонской биржах, со знаниями Дяди Васи о будущем! На той же афере Панамского канала, англо-бурских войнах и так далее.

— Кстати, о моих знаниях. Давай-ка займемся твоим обучением, чтоб совсем от скуки не свихнуться.

Я ухватился за идею с большой радостью — в самом деле, читать в седле почти невозможно, рассматривать унылые и однообразные пейзажи можно только с целью вызвать зевоту, а больше и заняться-то нечем. Тем более в ходе нашего плодотворного сотрудничества Дядя Вася ранее ограничивался отдельными фактами или принципами, но никогда не давал фундаментальных объяснений.

Курс военного искусства исключал военную историю, зато подробно освещал военное будущее России — войны с Японией, Гражданскую, обе Мировые, отдельные акции, Афганистан и все, что помнил Дядя Вася. Я наглядно увидел развитие стратегии, тактики и оперативного искусства в сопряжении с бурным техническим прогрессом.

Наконец-то мне стало ясно его звание «в некотором смысле от инфантерии». Крылатая пехота! Бог мой, до чего могуч человеческий разум, и как изощренно он использует все новинки прогресса для уничтожения себе подобных! Едва узнав о летательных аппаратах тяжелее воздуха, я заключил, что их употребляли для разведки, но Дядя Вася только рассмеялся — для бомбардировки, причем не одиночной, а волнами, и даже для такого адского оружия, как царь-бомба! На этом фоне меркли и невероятно дальнобойные ракеты, управляемые по волнам эфира, и сами устройства для эфирной связи, и даже многотысячные армады бронированных монстров с тяжелыми орудиями.

Всему этому нашлось место в армии, для всего пришлось обучать солдат и офицеров, создавать тыловые службы, перед которыми наши потуги выглядят возней в детской песочнице. Службы использования и восстановления техники, снабжения смазками и горючими материалами, поиска в эфире, куда там французскому фантазеру Жюль Верну!

А еще Дядя Вася постарался втолковать мне азы теории управления, некоторые политические доктрины, методы воспитательной работы — да-да, солдата целенаправленно воспитывали!

Когда мы добрались до Хорезмского оазиса, за девятнадцать переходов голова моя распухла от нового знания, а по ночам снились казаки с крыльями за спиной, поливавшие все вокруг из ручных картечниц-пулеметов.

Как только мы пересекли Даудань, старое русло Аму-Дарьи, сразу, будто перевернул страницу — пески, глины и мокрые солончаки сменились зелеными полями, по сторонам пошли деревца, арыки и селения, а к вечеру мы уже въезжали в хивинский караван-сарай.

***

Два дня отдыха и последний бросок с переправой через Аму-Дарью, минуя столицу ханства, — и вот перед нами Петро-Александровск! По сравнению с шумной Хивой или Ургенчем — тихий поселок на арыке, вернее, военный городок, редко проскачет посыльный или пройдет, прижимаясь к стенам в поисках тени, одинокий пешеход. Глушь несусветная даже по меркам Туркестана.

— Тут даже почтовых станций нет, как между Ташкентом и Самаркандом. Только верхом или на верблюдах, — жаловался мне Иван Васильевич Мушкетов, крупный, истинный русский богатырь, с густой бородой и зачесанными назад гладкими волосами, наш геолог, на которого была вся надежда.

На мое предложение присоединиться к экспедиции он с радостью согласился и и приехал за три дня до нас. Удачно все совпало — он получил мою телеграмму в тот самый момент, когда его отстранили от должности чиновника особых поручений при генерал-губернаторе. Иван Васильевич хотел заниматься широкими изысканиями, а от него требовали найти каменный уголь. Экспедиция в Кызыл-Кумы открывала перед ним новые возможности, так что времени он не терял — успел подготовить место для размещения нас и нашего имущества, о чем сразу же и сказал. Пока казаки, рабочие и погонщики занимались устройством, мы с господами учеными визитировали начальника Аму-Дарьинского отдела Туркестанского военного округа. Именно на его землях нам предстояло искать золото.

Полковник принял нас под засиженным мухами портретом императора и со всеми церемониями, но времени на нас постарался тратить не свыше положенного понятиями вежливости. Будучи знаком с Туркестаном не понаслышке, я его прекрасно понимал — начальник отдела был кем-то вроде уездного исправника, но куда с большими полномочиями. Хлопот выше крыши — и с хивинским ханом политесы разводи, и кочевников к оседлой жизни приучай, и приглядывай, чтобы не вздумали бунтовать. А еще разбойники — халатники постоянно пересекали реку для кражи скота, их приходилось догонять или разыскивать, а также наказывать. Обычное в этих местах занятие, но в последние год-два к ним прибавилось другое — пользуясь разницей в законах империи и протектората ушлые хивинцы приспособились скупать самопальную водку у бухарских евреев и поставлять ее контрабандой на русскую сторону!

Негодованию начальника по сему поводу не было предела, особенно его возмущал противоестественный с религиозной точки зрения торговый союз:

— Это немыслимо! Ладно евреи, но мусульмане?!..

— Пророк запретил пить, а не гнать или торговать.

За сетованиями на местные проказы скрывалась тревога — полковник явно не понимал цели моего визита в Петро-Александровск. Никаких указаний на мой счет он не получал, а все, что мне было предписано в Петербурге по поводу откомандирования в Среднюю Азию, было составлено в столь расплывчатых выражениях, что я и сам терялся в догадках. То ли от недругов меня решили спрятать на время, то ли наказали за Боснию, то ли… Во мне крепла убежденность, что во мне видят палочку-выручалочку на случай, если с геоктепинской экспедицией все пойдет не по плану. Конечно, я не стал ставить в известность полковника о своих выводах и, напустив туману, уверил его в исключительно научном характере своего вояжа.

— Нужно, господин полковник, развивать наши среднеазиатские владения, чтобы они не сосали кровь метрополии, а приносили ей доход. Развития хлопководства мало, богатства пустыни — вот что меня манит. Мне бы людишек набрать — в охрану и работников.

— Где ж мне вам их взять? Не могу же я вам солдат дать. Разве что с уходцами сможете договориться.

— С уходцами?

Оказалось, что так прозвали уральских казаков-старообрядцев, сосланных в Петро-Александровск. Очередная дичайшая история, на которые так богата наша Отчизна. Несколько лет назад какой-то умник выдумал новое «Положение» о казачестве, задевающее права приверженцев дониконианского обряда. Те написали замечания к «Положению» и… подверглись репрессалиям — сперва били несогласных кнутами, а следом кого на каторгу, кого в ссылку в Туркестан. Вот такие у нас либеральные на дворе реформы.

Никому до бедолаг не было дела, выпнули с семьями из родных оренбургских степей и забыли, да они и не стремились покоряться. Основали свои станицы возле Казалинска и Петро-Александровска и жили по старому укладу, ловили рыбу в Аму-Дарье, пошлин не платили, службы не несли, учили детей грамоте и поклонялись Собору. Две с лишним тысячи казаков, гордых и славных воинов, внезапно ставших ненужными.

— Упрямый народец, Михаил Дмитриевич. Не хотят уступать. Ходят слухи, что их готовы простить, так они знай одно талдычат: не будем по новому «Положению» жить. И чует мое сердце, не захотят домой возвращаться. Может, вы на них как-то повлияете?

Мне стало интересно, и я решил наведаться в ближайшее поселение «уходцев», в Первоначальную, где насчитывалось триста казачьих дворов.

Встретили меня с почетом, хлебом-солью. Бывшие казаки в привычных казачьих фуражках, в чистых белых рубашках и даже в дорогих бухарских халатах впечатления замордованных не производили. Жили они в саманных землянках, но внутри чистота и порядок, как принято у старообрядцев, хивинские ковры и богатое угощение — каймакам, рыба разная, баурсаки, румяные кокурки и пышные пироги.

Прежде чем усадить за стол, старики вручили мне прошение.

— Тут всё по порядку объяснено, как и что противу закону с нами проделали, как мордовали нас и мучали, имущества лишали в пользу вора-губернатора. Сделай такую милость, Вашество, доложи нашу челобитную самому Царю. Мы старинные, верные яицкие казаки! Слыханное ли это дело солдатам дать казака плетьми пороть?! За Царя мы готовы хоть все служить! Пусть нас пошлют на Турецкую границу, на Кавказ, но веру нашу не трогают.

Я пообещал похлопотать, когда вернусь в Петербург.

— В пустыню собрался, помощь ваша нужна, казаки. Деньгами не обижу.

— Мы, вашество, на стеснение жизненное не жалуемся. На рыбном лове могем триста рублев за год поднять. При нашем скромном житье нам хватат. Но как тебе не помочь? Слава твоя и до Дарьи докатилась. Уважим.

— Это ж готовая вневедомственная охрана для прииска. Бери, Миша, пригодится.

Я догадался, что имел в виду Дядя Вася под словом «вневедомственная», мне вообще все легче и легче стало его понимать, порой ловил себя на том, что чуть не вворачивал в свою речь его словечки из будущего.

— Но как мы спелись! — хохотнул в ответ Дядя Вася.

— Сколько народу тебе нужно, Вашество?

— С ходу не скажу. Для начала человек двадцать-тридцать. В пустыню пойдем, в Кызыл-Кум, в горах изыскания делать.

— Наберем, Вашество, не сумлевайся. Таких, кто и кайло в руках могет держать, и ружо.

— Вот и славно.

Через несколько дней мы покинули гостеприимный оазис. Начальник амударьинского отдела буквально вытолкал нас, настолько его нервировало мое присутствие. Все, что было в его силах, он нам выдал и даже сверх того — не только дозволительное свидетельство на поисковые работы, но и ружья, патроны и шашки для «уходцев», плоские пятиведерные бочонки, удобные для перевозки воды на верблюдах, бактрианов в нужном количестве, запас сухарей, муки и овса для коней, спирту, сапог, шанцевого инструмента, палаток и прочая и прочая. Еще мы везли с собой прихваченные из России динамитные патроны, две походные лаборатории и кучу геологического снаряжения. Немалый вышел караван, не меньше размером, чем торговые, постоянно сновавшие между Бухарой и Оренбургом.

Снова перед нами потянулись бесконечные песчаные волны красноватого оттенка, безводные, за исключением редких колодцев, и однообразные, похожие на застывшее бурное море, если смотреть на них с высокого бархана. Полное безлюдье, только кости лошадей и верблюдов, а иной раз и человеческий череп. Мы двигались на восток по сыпучим пескам, то вверх, то вниз, по нанесенных ветром многосаженным буграм.

Апрель! Среднеазиатское лето уже началось, и припекало не по-детски. Но близость цели придавала сил, а «курс молодого бойца», как выразился Дядя Вася, напрочь прогонял скуку. Да и тридцать «уходцев» с «крынками» за плечом в дополнение к моим казакам-конвойцам придавали уверенности, что экспедиция вернется из этого трудного похода со щитом, а не на щите.

Что просто не будет, это я понимал. Мы углублялись в настоящий фронтир, где разбой был нормой, где шастали шайки желающих поживиться чужим добром, где около любого источника воды тебя могла подстерегать засада. Особенно баловали «басмачи», как окрестил их Дядя Вася, у буканских колодцев. Они прятались в ближайших горах, в их тесных ущельях, и редко кому удавалось избежать их ярости.

В этом все убедились уже на третий день пути, когда мы отмотали от Петра-Александровска под сотню верст. От передового охранения поступил сигнал тревоги. Казаки мигом расчехлили ружья и закрутили головами, но вокруг простилась лишь бугристая пустыня. Ни всадников на горизонте, ни следа лошадиного, лишь серо-коричневая длинная гюрза, стремительно извиваясь в песчанно-каменистых складках, торопилась убраться с нашей дороги и скрыться за ближайшим холмом.

— Что там, урядник? — спросил я прискакавшего с докладом казачьего унтер-офицера, назначенного старшим головного патруля.

— Беда, Вашество, — хрипло выдавил он.

Русский форт в хивинской пустыне

Глава 7. Белое солнце Мурун-Тау

Пустыню в разных направлениях пересекали несколько дорог — протоптанных за века тысячами верблюдов и лошадей широких троп, вьющихся между высокими песчаными буграми. На одну из них и наткнулся разъезд и не просто наткнулся, но обнаружил следы недавнего боя или, правильнее сказать, резни. Не повезло какому-то каравану: все обозримое пространство было завалено тушами убитых верблюдов и лошадей, осколками фарфоровой посуды, порванными турсуками для перевозки воды, разбитыми котлами. И сотней человеческих тел в халатах и чалмах — разбойники пленных не брали. Ветер играл, как со снежинками, клочками хлопка из растрепанных тюков. Картина, достойная кисти Верещагина, — этакая печальная повседневность пустыни.

— Лихой народец тут промышляет, — спокойно констатировал Мушкетов.

Ему к таким встречам не привыкать, он Кызыл-Кумы успел облазить во время своих экспедиций.

— Большой отряд на караван налетел, — я привстал в стременах, оглядываясь. — Урядник, усильте бдительность.

Миновали страшное место, не задерживаясь, — мертвых похоронит пустыня, стервятники и невидимые в дневной жаре звери. Мы же торопились к пункту назначения, вода была на исходе. По правую руку синели отроги урочища Аристан-бель, где песчаные бури потихоньку стирали усилия Туркестанского отряда, соорудившего там временную крепость во время похода на Хиву. А прямо по курсу высилась длинная гряда, за которой прятались колодцы Мурун и Ак-Кудук. Мы рассчитывали добраться до первого на закате дня.

Немного не рассчитали по времени. Проводник точно вывел нас в нужное место, но стоянку пришлось разбивать при свете звезд. А утром…

Пустынная буря набросилась на нас, как басмачи на караван — внезапно и безжалостно. Два дня она безумствовала без остановки. Завывал ветер, горячий воздух рвал горло, солнце и луна скрылись за желто-серой кисеей, надрывались в крике верблюды, поминутно жалобно плакали лошади, песок летал повсюду, от него негде было укрыться, ни прилечь, ни заснуть, он проникал везде — в бьющуюся птицей палатку, постель, одежду, даже в мои несчастные щекобарды. Про глаза и говорить не хочется, им крепко досталось. Огня не разведешь, питались всухомятку, хотя ничто в рот не лезло.

На третий день буря утихла, умчавшись в сторону Хивы. Обеспамятные измученные люди вяло возились в лагере, приводили его в порядок, еле-еле передвигая ногами. Но верблюды уже невозмутимо жевали занесенные ветром колючки, а лошади ржали, требуя водопоя.

Стихия изменила все вокруг, обнажив во впадинах скальные породы и образовав новые песчаные наносы. Крутой серо-черный склон цепи Мурун смотрел на северо-восток.

— Нужно стоянку ближе к горам сместить, хоть какая-то защита, — вытряхивал я песок из волос и складок одежды.

— Нельзя от колодца удаляться, ваше превосходительство, — как самый опытный в этих краях, Мушкетов не замедлил с возражениями. — Да и вряд ли буря повториться, уж поверьте мне.

— Только на вас и надеюсь, Иван Федорович. Кто, как не вы, найдет здесь золото?

— Михаил Дмитриевич, дорогой! Ну какое золото в Туркестане, Бог с вами?! Я обследовал вершину цепи Шейх-Джали, Казган-тау, где много старинных выработок, и совершенно непонятно, какое рудное вещество там преследовалось. В отвалах одна медная зелень, не намека ни на серебро, ни на золотые жилы. Одни легенды о богатой добыче. Будь в ханстве золото, разве ж тогда хивинцы вывозили бы наши монеты? С риском, всеми правдами-неправдами, вопреки правительственному запрету?

— Но ваша же брошюра семилетней давности именуется «О месторождениях золота и других полезных ископаемых в Туркестанском крае», не так ли?

— Да именоваться она могла как угодно, а сказано в ней, что россыпей, пригодных для серьезной разработки, нет!

— Ну так мы не россыпи искать будем.

Иван Васильевич скептически хмыкнул, но к подготовке отнесся со всей серьезностью. Чего нельзя сказать об его тезке — Иван Федорович, услышав о бесперспективности поисков, словно иссяк и занимался боле своими записями, почти не участвуя в работе экспедиции.

В сопровождении пятерых казаков и с самой подробной картой, которую нам только удалось найти, я выехал на рекогносцировку. Солнце освещало гребень Мурун-Тау, возвышавшийся саженей на двести над равниной, которая полого понижалась к югу.

— Так, ну-ка дай порулить, — приказал Дядя Вася.

Я наблюдал, как он управляется с компасом и выполняет глазомерную съемку, нанося результаты на кроки — гребень, небольшие холмы и протяженное, но очень невысокое плато. На него-то он и ткнул по окончании своих занятий:

— Вот оно, прямо на макушке искать, чуть ближе к колодцу.

Вы что же, помните настолько точно?

— С войны привычка, если раньше на этом месте не бывал, сразу оцениваю его насчет обороны и подвоза. Где батарею поставить, где пулеметы, где засады и секреты. Кое-что в голове остается, — в его тоне сквозил оттенок гордости.

Дальше потянулись однообразные дни — рабочие под водительством Мушкетова установили привезенные из Петро-Александровска разведочные столбы и отправлялись бить шурфы, Густавсон оставался в лагере и непрерывно стенал, зачем его притащили в это гиблое место. Устроить лабораторию в Оренбурге или, того лучше, в Самаре, возить туда образцы для исследования в покое и неге, а не в этом аду, когда уже в шесть утра солнце жжет даже через палатку так, что вот–вот сваришься заживо… Я пытался деликатно увещевать его, объяснял, что нас поджимает время, оттого и потащил с собой химика, но тщетно. Все изменилось в один миг, когда он попал под горячую руку Дяде Васе, который вдалбливал мне основы огневого поражения. Расчет потребности в силах и средствах, определение вероятности попадания в цель и оценка эффективности ставили меня в тупик, а Дядя Вася буйствовал и обзывал меня бестолочью. Но свое раздражение он излил на пришедшего с жалобами Густавсона:

— Ма-алчать! Вы ученый или где? Если вы такой умный, почему строем не ходите? Почему у Мушкетова камералка в полном порядке, а лабораторная палатка пустая? Марш разворачивать лабораторию! Завтра проверю! Если не будет готово, отправлю обратно! Одного!

Густавсон присел от неожиданности, а я внутренне хихикал — еще бы, он все время имел дело с благовоспитанным мной, а тут такой афронт!

— Я это так не оставлю. Как вы смеете…

— Не сметь мне тут какать и такать! Выпал-нять!

Любопытно, что все жалобы после этого как отрезало, Иван Федорович встрепенулся, как строевой конь, и деятельно взялся за свое хозяйство.

Все понемногу вошло в рабочую колею, часть погонщиков с верблюдами пришлось отправить обратно в Петро-Александровск за новыми припасами, казаки патрулировали окрестность и стерегли лагерь, выпасая параллельно лошадей средь скудных зарослей полыни, Мушкетов пополнял коллекцию минералов (Бог весть, как мы потащим эти ящики обратно!), описывал породы и наносил уйму непонятных значков на карту. Даже взятый с собой фельдшер затеял устраивать ежедневные осмотры.

Закон требовал от нас обозначить место сперва разведочными, а потом заявочными столбами. Что мы и сделали, но сердце не покидала тревога — пойди объясни кочевнику, что это важный межевой знак! Дрова посреди пустыни — редкая ценность, сойдет за великую добычу, а к каждому столбу часового не приставишь. Казаки приглядывали, и именно так обнаружили непрошенных гостей.

В один из дней на гребне появились пять или шесть халатников верхами — то ли туркмены-йомуды, то ли разбойные киргизы, то ли соглядатаи от самого хана Хивы или эмира бухарского, не разобрать. Бараньи папахи и халаты у всех одинаковые, а вот висит ли сбоку сабля, издалека не видать. Казаки без лишних слов отправились проверить, кто там любопытствует, но нашли только следы от копыт — гости предпочли не заводить с ними знакомства.

На следующий день Мушкетов, понукаемый мной, перешел к взрывным работам — обычные шурфы толку не дали. Вот тут-то неожиданно пригодился Густавсон. Он оказался опытным минером, и причина его талантов крылась в многолетней работе с князем Багратионом, не только открывшим способ извлечения золота из руд путём обработки их раствором цианистых щелочей, но и разработавшим электродетонатор для подрыва мин с помощью сухого гальванического элемента. Наш Франкенштейн немало времени провел на взрывных полигонах, и сейчас его опыт весьма пригодился. А мне стало понятно, отчего в его глазах постоянно загорался этакий адский огонек, особенно ярко вспыхивающий, когда раздавался мощный взрыв и в воздух взлетала кварцевая пыль и осколки породы.

Динамит наломал громадные кучи образцов, но Ивана Васильевича заинтересовал только один участок. Породу с него дополнительно раздробили и промыли, бережно собирая воду — ее у нас, несмотря на колодец рядом, не так много.

Вечером он пришел в «штабную» палатку и выложил на стол передо мной несколько кусочков кварца:

— Вы были правы, Михаил Дмитриевич. Это оно.

— Где?

Он подвинул ближе керосиновую лампу, подал мне вынутую из кармана лупу и карандашиком показал, куда смотреть.

Среди черно-серых жилок кварца на свету искрились золотые крупинки.

— Завтра возьмем контрольную пробу. Иван Федорович, заберите у меня шлиховой остаток.

Еще неделя ушла на проверку, перепроверку и оконтуривание месторождения, после чего Мушкетов и Густавсон доложили результаты, поминутно сбиваясь на восторги:

— Залежь крупная, во всяком случае, не кончается на максимальной глубине шурфа, который мы смогли пробить.

— Содержание золота не менее двух, а в среднем порядка пяти-шести золотников на сто пудов, пробность порядка девятисот…

— Способ добычи и очистки я бы рекомендовал определить с учетом пути и времени на поставку необходимых материалов и реактивов…

— Немедленно следует сделать публикацию в «Туркестанских ведомостях» о начале поисковых и разведочных работ на нашем участке, чтобы не попасть под штрафы…

— Господа, — прервал я излияния ученых, — мне срочно нужен список оборудования для строительства рудника. И примерное количество рабочих, горных мастеров и так далее…

— Для этого нам нужен гражданский инженер, — мягко улыбнулся Мушкетов. — И напомню, мы не сможем приступить к добыче без разрешения Горного Совета.

— Будет, все будет. Пока же начинаем так, я завтра же отправлю посыльного в Петро-Александровск.

— Позволю себе посоветовать отправить и в Ташкент, — Мушкетов весь подобрался, — я дам необходимые рекомендации, полагаю, мне не откажут.

— Прекрасно, нам было бы неплохо трассировать будущую железную дорогу до Самарканда…

— Вы настолько уверены в успехе? — широко раскрыл глаза Густавсон.

— Больше, чем уверен. Я знаю, как пройдет Закаспийская чугунка! Хотя… Если рудник заработает в полную силу, мы изменим судьбу Петро-Александровска! Вспомните про Сан-Франциско и Сакраменто, как на них повлияла Калифорнийская золотая лихорадка!

— Старателям здесь делать нечего, — буркнул Густавсон, после чего воздел вверх палец и возгласил, как на лекции: — Извлечение золота, растворенного в кварцевой руде, есть химическое промышленное производство, вооруженное новейшими достижениями научного прогресса!

— Ну так и прекрасно! Меньше разного непотребства, больше грамотно поставленной работы.

Ночью я долго не мог заснуть — стоило смежить глаза, как перед взором в золотом блеске вставали новые пороховые заводы, повторительные винтовки, пулеметы и даже бронированные паровые tractor. В конце концов, усталость взяла свое, и я понемногу провалился в сон.

Ненадолго — из него меня выдернул кошмарный монстр, трясший меня за грудки:

— Михаил Дмитриевич! Михаил Дмитриевич!

Я дернулся за револьвером, но потом сумел опознать нашего Франкенштейна-Густавсона:

— Иван Федорович! Что, черт побери, стряслось? Киргизы напали?

— Нет, нет! Пока нет! — он судорожно размахивал длиннющими руками. — Но у нас золото, к нему нужно приставить охрану!

— Тьфу ты! — в сердцах плюнул я. — Сколько у нас золота?

— Э-э-э… сейчас несколько золотников… но вскоре будет больше!

— Ну вот когда будет, тогда и приходите! А сейчас ступайте спать!

— И примите триста капель эфирной валерьянки! — добавил Дядя Вася.

С утра, с больной головой, я засел за срочные письма.

Первое — в Ташкент, генерал-губернатору Кауфману, моему старому командиру, с нижайшей просьбой принять заявку от «Золотопромышленного Товарищества ген.-лет. Скобелева» на добычу в районе горной цепи Мурун-Тау. Здесь я затруднений не предвидел: с Кауфманом нас связывали теплейшие отношения, а сам он известен как ревнитель развития горного дела в Туркестане и всячески его поощрял. Но соблюсти букву закона мы обязаны.

Второе — в Петербург, великому князю Михаилу Николаевичу с описанием открытия, просьбой о содействии в отводе казенных земель и подтверждением предложения вступить в число пайщиков. Горный Совет так или иначе утвердит заявку в течении года и выдаст разрешение на разработку, но хотелось побыстрее. Тем более, что вместо положенных пяти квадратных верст нам нужно десять. И главнее всего, ожидаемый объем добычи мог привлечь разного рода хищников с берегов Невы, но кто посмеет рыпнуться на любимого брата Императора? Как сказал Дядя Вася, «ты, Миша, конечно, парень со связями, но административный ресурс нам не помешает».

Третье — Секунду Расторгуеву, ждавшему в Ташкенте, с текстом объявления для «Туркестанских ведомостей» и перечнем необходимого оборудования и всего обеспечения будущего рудника, а также с указаниями о найме рабочих и горных специалистов.

Четвертое — старейшинам в Первоначальную, чтобы срочно выслали сюда отряд «уходцев» для охраны (какая жалость, что Дукмасова, произведенного в есаулы, забрали в лейб-гвардию как георгиевского кавалера — он бы мне тут пригодился!).

Пятое — Барановскому в Петербург, с просьбой продать мне для охраны две-три пушки на облегченных горных лафетах, желательно с возможностью перевозки на вьюках.

Хорошо бы еще парочку Дяди Васиных «пулеметов», да где же их взять…

— Где-где, в Караганде! Говорил же тебе, Максима искать и брать за жабры, пока он тепленький!

Но мои мысли от мечтаний о пулеметах вернулись к Барановскому и к нашему разговору на бегу. Тогда, в ресторане Николаевского вокзала, за ухой с рыбными расстегаями я слезно просил его разработать особые меры при испытаниях орудий и снарядов — хватит с нас двух смертей на Охтинском полигоне! И вот теперь я переживал, выполнил ли Владимир Степанович мою просьбу… Известий-то от него нет с самого начала экспедиции, а ну как что нехорошее случилось…

Нет, Бог не попустит! Я перекрестился на маленький походный образок под снисходительное молчание Дяди Васи и запечатал письма.

Плохо, что приходится отправлять так нужных здесь людей, но другого выбора нет, когда еще сюда дотянут телеграф, не говоря уж об эфирной связи, рассказами о которой так поразил меня генерал!

После отбытия двух эстафет с письмами, Густавсон принудил меня разбираться с его нытьем насчет охраны лаборатории и камеральной палатки. В сердцах я чуть было не послал его по матушке, но сдержался и распорядился организовать караул.

Видимо, это и стало моей ошибкой.

Если раньше халатники наблюдали издалека, не проявляя особого интереса, то появление охраны внутри лагеря плюс заявочные столбы, стало знаком «здесь нечто ценное». За следующие дни количество соглядатаев увеличивалось, они ползали за ближайшими барханами, а вскоре один даже пожаловал в лагерь, пригнав небольшую отару на продажу. Якобы из ближайшего киргизского селения Тамды, затерянного в предгорьях в двадцати верстах от нашего бивуака. Торговался он отчаянно, но при этом очень внимательно осматривал палатки и, похоже, пересчитывал людей. Он даже попытался вломиться в камералку, изобразив это недоразумением, но казаки вытолкали его взашей. Хуже всего, что это произошло в мое отсутствие — я вместе с Мушкетовым выехал на осмотр золотоносного плато и упустил возможность допросить «торговца».

Как только мне доложили о визите, я немедленно распорядился укрепить оборону. В палатках, чтобы не было видно снаружи, у внешних стен складывали своего рода редуты из ящиков, мешков и камней, в лагере где возможно рыли окопчики. Часть динамита из запасов Мушкетова мы обратили в бомбы, связав в пачки по три патрона.

По счастью, халатникам потребовалось время, чтобы стянуть свои силы, и мы успели подготовиться к обороне. Битые Туркестаном — нам не пришлось, как под Иканом*, укладывать лошадей вместо бруствера. Когда из-за холма на востоке появился и двинулся в нашу сторону отряд из не менее двухсот сабель, казаки-конвойцы уже лежали на позиции. Рабочие-уходцы тоже взяли винтовки, а их примеру последовали все остальные. Новичков среди нас не было, все хорошо представляли, чем может окончиться столкновение с немирными кочевниками, картина разбитого каравана все еще стояла перед глазами. Один лишь Клавка по своей привычке еще с плевненской осады прятался где-то в глубине лагеря.

____________________

Иканское дело — трехдневный бой сотни уральских казаков против 10-тысячного войска кокандцев в 1864 г.

— Эй, урус! — из конной толпы далеко вперед выехал меднолицый киргиз на тонконогом аргамаке и в колпаке с широкими полями. — Я Усман-бек, меня в степи знают! Дай нам воды, и мы уйдем!

— Самим мало, идите к другому колодцу! В урочище Аристан-бель превосходный горный ключ!

Он развернулся и поехал обратно, но как только поравнялся с остальными, поднял коня на дыбы, заставил его крутануться, выхватил саблю, и вся орда с визгом рванулась в нашу сторону.

— Пли!

Дружный залп трех десятков винтовок сбил наглость атакующих только слегка, но дальше пошла частая стрельба вразнобой, и халатники предпочли удрать, оставив пять лошадей и человек семь убитых и раненых.

Они атаковали еще трижды, с разных сторон, подбадривая себя криками и размахивая кривыми саблями, и каждый раз откатывались, уносились прочь от злого лагеря. Убедившись, что нас наскоком не взять, залегли в складках и на верхушках свежих барханов. Под беспощадно жарившим солнцем вступили в перестрелку, пристроив на сошках древние карамультуки и вполне современные «берданки». Но казачий сын Мушкетов оправдал свою фамилию — его винтовка не знала промаха! К моему удивлению, и Густавсон прекрасно обращался с оружием — любил, оказывается, охотиться в родных финских лесах.

Самой тяжелой была последняя в тот день атака на закате, когда они лихим кавалерийским наскоком сумели прорваться к самому лагерю, засыпать нас стрелами и даже поджечь крайнюю палатку, но дело спасли две динамитные бомбы. Одну из них метнул как раз Густавсон, очень точно отмеривший время горения фитиля. Перепуганные взрывами лошади вставали на дыбы, метались и скидывали седоков, дав нам возможность отбиться. Все пространство вокруг лагеря было завалено десятками тел в рваных халатах, кричащими лошадьми и брошенным оружием.

Тогда считать мы стали раны — убито трое, казак, рабочий, словивший лбом стрелу, и лауч-погонщик. Прочие его сотоварищи, похоже, предпочли удрать, и как мы теперь будем выбираться, одному Богу ведомо. Еще у нас десяток раненых, один тяжело — фельдшер сказал, что жить он будет, но скорее всего придется отнять руку. Остальные могли если не стрелять, то заряжать винтовки или подносить патроны, которых мы расстреляли очень много. Если бы с нами были простые рабочие из Красноводска, а не казаки-уходцы, ума не приложу, как бы мы справились.

Ночь прошла в тревожном ожидании, в бессонном бдении, но осаду сняли.

Ненадолго — всего лишь до подхода подкреплений или основных сил, прибывших со стороны Буканских гор. Усман-бек захотел получить всю славу, вот и умылся. Но нам от этого не легче — теперь нападающих, несмотря на их впечатляющие потери, стало раз в пять больше, чем нас.

— Что же, — встал я посреди лагеря, когда вдали начали строиться халатники для последней атаки, — не посрамим русского имени и гордой славы уральского казачества. Вспомним, братцы, Икан!

Дядя Вася тихо молвил:

— Да, Миша, жаль, что все так кончается. Нелепо вышло. Не учли мы чего-то, ну да на миру и смерть красна. Давай, командуй.

Не пришлось. Орда — или как ее там вместо последнего натиска, потрепанная банда? — спешно разворачивала коней и, нахлестывая их что есть силы, кинулась в отступ.

— Чудо, истинно чудо! — пробормотал один из рабочих, истово крестясь двоеперстием.

— Не вставать! Может, уловка! — я-то в чудеса не верил.

Зря засомневался.

Пятьдесят уральских казаков из Петро-Александровска пришли в самое нужное время, появление подкрепления урусов напугало басмачей до животных колик, и они сбежали, зная, как лихо и безжалостно действуют станичники в сабельной атаке. Их сотник молодцевато откозырял мне и подал запечатанный пакет. Отчего-то в сердце кольнула тревога: что если с геоктепинской экспедицией что-то не так?

Сломав сургуч, я вытащил предписание от военного министра: «Его превосходительству генерал-лейтенанту Скобелеву быть в Санкт-Петербурге не позднее 15 августа».

Вот как хочешь, так и выполняй.

Нападение на караван в пустыне