Белые Цветы Эйроланда (История, поведанная ветрами серебряным дождям возрождений)

Книга первая. Белые цветы

Поймите простую истину: когда боги приходят в наш мир – приходят в буквальном смысле, – они оказываются тенями самих себя. Не могу сказать, что они становятся совсем слабыми, но это только их бледные копии, лишённые всемогущества, свойственного богам.

Ричард А. Кнэйг «Хозяин Копья»

Когда исчезнет Дух Творенья,

Когда закроет солнце дым, –

Бог явится в цепях забвенья.

Он будет дерзко молодым.

Когда Хордор единым станет,

Когда застелет мир зола,

Тогда пробьётся в Чёрном Стане

Цветок Надежды и Добра.

Зеродар «Легенда»

Часть первая. Маркграф. Глава 1. Пророчество Аоронда

Это знает влюблённый. Любовь – высшее чувство, данное богами. Оно не равносильно Свету, но приближает к нему. Отрекающийся от Любви теряет надежду и гибнет.

Это знает изгнанник. Страдание – только форма искупления прежних грехов, и земная любовь, будь она даже взаимною, – лишь смягченная форма страдания, очищающая душу и, как всякая нравственная боль, зовущая в Небо.

Это знает уставший. Тишина – это награда за жизнь, отданную Огню; за жизнь, сожженную во имя Великого Равновесия Элементов. Ведь перед всякой бурей наступает затишье; безмолвие, но не тишина. Истинная тишина опускается потом, на поле, усеянное мертвыми телами и догорающими головешками.

Это знает волшебник. Магия – это знание сокровенных имён всего сущего в мирах. Но, чтобы Слово прозвучало и не слилось с другими словами, до него и после должна быть пауза. В этом – тайна творения жизни.

Это знает мудрый. И Свет, и Тьма необходимы. Они естественно дополняют друг друга как смена дня и ночи. И каждый под этим солнцем творит то, что ему предначертано: в этом – судьба. Но Воля сильнее Судьбы, а Свет сильнее Воли и магии, ибо он – и есть сама жизнь.

Так сказал Аоронд, Верховный Хранитель Мудрости. И теперь слова эти не давали покоя ни днем, ни ночью. В их простоте Тоскунелу все время мерещился какой-то тайный смысл.

Не смотря на грязные дубовые столы и снующих под ногами бродячих собак, в забегаловке «Три пескаря» было уютно. Двери привычно скрипели и хлопали, впуская новых посетителей. Сивушные запахи пропитали сам воздух, но это было скорее достоинством. По крайней мере, не так сильно воняло селёдкой и блевотиной, как в пивной «Нежданная радость».

Тоскунел опрокинул в себя содержимое кружки и глубоко задумался. Слова поучительного монолога Верховного Хранителя Мудрости звучали в голове, точно капли начинающегося дождя. Они мешали сосредоточиться. Принять любое решение оказалось не так-то просто.

Легко сказать: «История Соединенного Королевства в твоих руках». Только отчего же эти умники сами не могут отправиться на этот долбанный Хордор? Да и то сказать: он, Тоскунел, потомственный дворянин, маркграф должен вдруг оказаться на побегушках: поди туда, не знаю куда! Нет, у солидных людей так дела не делаются.

Тоскунел вздохнул и снова, с наслаждением, отхлебнул. В голове зашумело. Вино было хорошим, приостеринским, семилетней выдержки. Сладкое, темно-красное, точно «Кровь Богов», оно было таким же коварным. Медовый привкус заглушал, скрывал своим ароматом истинные градусы напитка. Это вино пилось легко, точно сок. И голова от него оставалась ясной. Разве что чувствовалось легкое опьянение.

Впрочем, хозяин местной забегаловки был отлично информирован о пристрастиях своих постоянных клиентов. Он был суетливым, толстым, с бегающими глазками, однако, дело свое знал. Вместо него между столов порхали три прелестные особы, мило улыбающиеся и весело щебечущие со всеми посетителями. Да, вот уж на что нельзя было пожаловаться, так это – на обслуживание.

Только здесь, в «Трёх пескарях», работали природные блондинки с огромными васильковыми глазами. Они плавали между столами в коротких юбках и довольно тесных рубашках с глубокими вырезами. В общем, было на что посмотреть: молодые, грудастые, они одним своим присутствием создавали атмосферу праздника. А в той же «Нежданной радости» между столами прогуливались такие бабищи, что вино в глотку не лезло.

Тоскунел смотрел на мелькание женских ножек и думал о том, каким же идиотом надо быть, чтобы отказаться от всех удовольствий жизни и, взвалив на плечи котомку, срочно топать берегом реки.

И ведь нельзя прислугу нанять или в почтовый тарантас сесть: всюду шпионы и враги! Хуже, чем при дворе. Там-то хоть знаешь, кто может подсыпать яду, да и чувствуешь себя гораздо увереннее, когда парочка телохранителей сидит в потайной комнате, и не режется в карты, а внимательно наблюдает за всем происходящим.

Но мысли упрямо возвращались к происшедшему накануне.

Эх, дернул же черт Тоскунела зайти в Храм Седьмой Юдоли. И не просто заглянуть на огонёк, а ещё, по глупости, – пожаловаться на ночные кошмары. Что тут началось!

Священник руками замахал, Верховного Хранителя призвал; громко так, будто светопреставление уже началось: «Аоронд! Отрок пришел!»

Какой я им «отрок»? Зажрались, нахалы! Я – наследник, почти властелин Рутвингского замка, пастырь земель, можно сказать.

Эх, дал же Аорей, в свое время, воли этим толстопузым! Теперь и маемся. Священная миссия, десятина, посты и молитвы! А то мы не знаем про их обжорство и блуд. Уж, если на то пошло, то это я – самый святой среди этих врунов!

Впрочем, надо отдать должное, Верховный Хранитель действительно, вышел довольно быстро. Нет, он не ворчал на то, что его оторвали от важных дел.

Этот высокий костлявый старик в идеально белой мантии, с серебряным талисманом на груди, обжег грозным взглядом из-под кустистых бровей, огладил бороду, но не сел в ритуальное кресло, не протянул руку для поцелуя. Все-таки, было в облике этого священника что-то искреннее, запредельное и магическое.

Аоронд выдержал небольшую паузу. И под куполом древнего храма зависла гнетущая тишина, от которой мурашки пробежали по спине. А потом старик заговорил: медленно, тягуче, взвешивая каждое слово.

– Страх – великий грех, ибо он порождает бессилие, трусость и предательство; но ещё более страшный грех – бездействие! – Аоронд то ли пророчил, то ли читал мораль. – Он точит сердца, точно червяк. И, так же, как червяк, преобразует сущность людей, меняет их души, оставляет свою печать на лицах. Но, поверь мне, вера и любовь – сильнее страха и бездействия.

«И всё-таки, как ни крути, а Верховный Хранитель вполне может оказаться тем самым врагом, которого стоит опасаться». – подумал Тоскунел и тряхнул длинными волосами, разгоняя рой мыслей.

Вдруг в глазах у него потемнело: и забегаловка, и мысли о нудном пророке – все провалилось во мрак.

Возможно, это вино ударило в голову, но в эти мгновения об этом не думалось.

Парню казалось, что вселенная сначала опала, а потом бешено закружила подле ног бездонной, затягивающей воронкой. Из ниоткуда рвануло фиолетовое холодное пламя. Оно осенним смерчем взметнулось ввысь. И родилась музыка отчаяния, симфония поглощающего мир мрака.

Тысячи скрипок рвали струны своих душ; и щемящие звуки, нарастая, уводя в никуда, заставили сердце облиться кровью.

Тоскунел чувствовал, как растворяется в плаче этой симфонии, как сам становится музыкой. В те секунды казалось, что прямо за спиной расправляются орлиные крылья. И куда-то уносит черный мистический ветер.

А внизу, под ногами, из фиолетовой дымки тумана поднимались мглистые пики скал. И где-то там, внизу, хлестал ливень. А ветвистые молнии выхвали из беснующегося мира стихий игру бликов и теней.

– Тоскунел, пойдем отсюда. – голос доносился через сумятицу образов. – Не поддавайся, встряхнись!

Видение гор подернулось серебряной паволокой, и парень вернулся в реальный мир. Несколько мгновений Тоскунел просто тупо смотрел в наполненный бокал, соображая, где же граница между явью и мороком.

«Странно, – подумал юноша, – выпил-то – всего ничего, а как развезло. Вот стыдобушка! Завтра весь Гэдориэль будет знать, что маркграф Рутвинга нажрался, и уснул за столом в дешевой забегаловке».

Подняв взор на разбудившего его человека, Тоскунел невольно удивился: этого мужика он видел впервые. И, хотя, холстяные, потертые штаны и рубаха с плайтонским обережным рисунком по вороту, могли принадлежать только простолюдину, но манера держаться и двигаться, напевность речи, – выдавали в незнакомце если не дворянина, то ученого.

– Я – Ихтис. – улыбнулся мужчина, перехватив изумленный взгляд Тоскунела. – Вы меня не знаете, а маркграфов в стране – по пальцам перечесть.

Тоскунел польщено улыбнулся: «Топорно, но приятно».

– Меня нанял ваш отец. – продолжал незнакомец. – Все верительные грамоты в порядке, можете об этом не беспокоиться.

– Телохранитель? – ехидно прищурился Тоскунел, критически осматривая Ихтиса. – Что-то не похож…

– Душеспаситель. – отшутился Ихтис.

– А ты мне нравишься. – тряхнул волосами маркграф. – Я повышаю тебя в должности. Отныне ты – начальник охраны замка.

Тоскунел встал из-за стола. Тут же два бугая, которым Ихтис, и в подметки не годился, шумно поднялись, всем своим видом показывая, кто здесь на самом деле охрана. Они уже давно не сводили глаз с наглого незнакомца, но и не тревожили господина без нужды. Маркграф качнулся, сделал приветственный жест своим людям и рухнул бы на пол, если бы Ихтис не поддержал его.

Уже позднее, сквозь шум копыт и колес, не поднимая головы с пуфика своей кареты, Тоскунел слышал странный разговор охранников с Ихтисом.

Новый телохранитель тихо, вкрадчиво, как это умеют делать только интриганы, прорицатели и книжники, объяснял, что над головою маркграфа нависла беда. Какие-то темные силы плели заговор и люди были бессильны в этой войне.

Глава 2. Время раздумий

Тоскунел очнулся в своей кровати. «Боги, – подумал он, подходя к окну и разглядывая оживленную улицу Гэдориэля, – как были правы вестэйрлы, когда утверждали, что утро добрым не бывает!»

На шлепанье босых пяток незамедлительно распахнулась потайная дверь и из нее, точно черт из трубы, выскочил вертлявый старик с подносом. У него, у спасителя, было все: вино, рассол, вода и даже пара соленых огурцов. Уж кто-кто, а Рэйквэ знал толк в лекарствах.

Тоскунел благодарно принял бокал, выпил вино залпом и почувствовал, как возвращаются жизненные силы.

«Вот! – подумал маркграф. – А мне еще предлагают бросить свой уютный мирок и ползти через непролазные чащи Шероиданского леса. Кстати, а с чего это меня так развезло? Как с Аорондом мило общался, – помню, как в забегаловке сидел – помню, и даже припоминаю какого-то нахала, назвавшегося телохранителем… Стоп! Что-то здесь не так». Повернувшись к слуге и ставя пустой бокал на поднос, маркграф спросил:

– А, что, Рэйкве, одного ли меня вчера привезли?

– Девиц не было. – пожал плечами старик, но тут же в его плутовских, бегающих глазках появилось понимание. – Но, нанятый вашим батюшкой, ведьмак по имени Ихтис был. Бумаги у него в порядке, полномочия – огромны, да больно он хлипок с виду.

– Это не тебе решать. – пресек рассуждения слуги Тоскунел и погрозил пальцем. – Смотри у меня!

– Так это же самое вы и вчера кричали. – вывернулся Рэйкве. – Мы люди маленькие, только вторить умеем.

– По-о-ошел, черт косолапый! – рассмеялся Тоскунел. – Да, как оденусь, зови ко мне этого, как его?…

– Ихтиса. – услужливо подсказал старик.

– Ну, конечно. – хмыкнул маркграф.

Дверь за слугой тихо закрылась.

Тоскунел вернулся к кровати, плюхнулся на перины, утопая в них и блаженно охая: «Ха-ра-шо»!!! Впрочем, маркграф знал, что его ждет полный бассейн с мягкой розовой водой. Это навевало мысли, что жизнь, в целом, не так уж и плоха.

Вторая встреча Ихтиса и Тоскунела прошла на должном официальном уровне.

Маркграф сидел на троне в приемной зале Малого Гэдориэдьского дворца рода Рутвинг в собольей мантии и с графским посохом в правой руке. На владыке лишь не было массивной золотой цепи с геральдикой Эйроланда и короны, но пока жив отец – эти символы власти так и останутся в Рутвинге.

Сейчас Тоскунел чуточку жалел об этом, совсем немного; ведь этот чертов ведьмак застал его, венценосную особу, пьяным в кабаке. Ох, как хотелось блеснуть сейчас во всем своём великолепии!

Ихтис же практически не изменился, только на шее появился свежий шрам: видимо, брился чужим ножом.

После того, как глашатай провозгласил о появлении гостя, отзвучали церемониальные барабаны, Ихтис предстал пред светлы очи маркграфа.

Тоскунел с каким-то злорадством принялся выискивать в посетителе изъяны: стрижен коротко, не модно; пальцы рук зачем-то сжал на животе – аж вены проступили; брови слишком широкие и не выщипаны, – нет, этот человек явно плевать хотел на последние веяния моды. И что в нем такого очаровательного нашел отец?

И тут легкий румянец набежал на щеки владыки: он вспомнил, что вчера сам осыпал милостями этого мужлана. Тут было над чем поразмыслить. Видать, и впрямь, ведьмак.

– Можете сесть, начальник охраны замка. – согласно протоколу, и, всем своим видом показывая, что он всё помнит, нарушил тишину Тоскунел. – Я ознакомлен с вашими рекомендациями, и потому – приступим к делу.

Ихтис неуверенно потоптался на месте и жалостливо посмотрел на гвардейцев и барабанщиков. Тоскунел почувствовал себя польщенным: ведьмак всем своим видом молил об аудиенции, но не мог прямо сказать об этом. «Вот так-то!» – расслабился Тоскунел и почувствовал, что отомстил нахалу: пусть знает своё место.

– Оставьте нас одних. – распорядился маркграф и взял с передвижного столика, подставленного к самому трону, яблоко.

Пока солдаты ровными шеренгами покидали зал, Тоскунел оглядел яблоко, словно показывая, что он не боится искусителей и демонов, которыми запугивают жителей Хранители Мудрости, откусил и смачно захрустел.

Вскоре они остались одни.

Маркграф отложил яблоко и вопросительно уставился на ведьмака.

– Ваше Высочество, я скорблю, что моё появление в этом славном городе отнимет у вас часть вашего бесценного времени. – начал Ихтис. Речь его была легкой, непринужденной, в ней чувствовался экспромт. Это подкупало.

– Ладно, – махнул рукою Тоскунел, – будем считать, что мы – квиты. К черту высокий слог! Вот теперь говори всю правду, какой бы она не была.

– Ваше Высочество получило депешу от отца?

«Знает, как умаслить. – мимоходом понял Тоскунел. – Ох, ну и хитрый же лис!»

– Да, гонец прибыл вчера.

– Ваше Высочество попыталось выполнить просьбу отца?

– Хм… – гымкнул маркграф. – А с чего бы я в кабак заглянул, проницательный ты наш? Но лучше я не ходил бы в этот дурацкий храм. Аоронд – зануда. «Ах, отроче, вас ждёт славная дорога! (Ага, в кандалах и на север)! Мужайтесь, на вас смотрят подданные! Придется идти пешком, дабы замести следы. И только в Шероиданском лесу вас встретит добрый дедушка Нилрем». Что, эта старая развалина не в состоянии поймать дракона и прилететь со своим дряхлым мечом сюда, в Гэдориэль. Тоже мне волшебники! До элементарного додуматься не могут. Я все понимаю: склероз, радикулит, больные зубы; но ты болей, а дело разумей! Зачем нам такие маги вообще нужны, если в нужный момент они всегда продавливают бока на печи?

– Нилрем – единственный в нашем мире серый маг. – пожал плечами Ихтис. – Да простится мне, но в мире колдовства известно лишь четыре разновидности истинной магии: белая, черная, красная, желтая. И символом каждой из них – стали разноцветные драконы. Серой магии не существовало в принципе, поэтому никто не может с уверенностью сказать, кому служит Нилрем. Но, выбора у нас нет. Я самолично ходил к Зеродару, и тот предрёк, что если Вы, Ваше Высочество, останетесь в этом городе на три дня, то на четвертый – уже не проснетесь. И если возьмете коней – не доедите. А с пророками спорить не приходится. Да что я Вам все пересказываю, это все должно было расписано в депеше.

– Вот это меня и смущает. – щелкнул пальцами Тоскунел. – Но у меня еще есть три дня. Мне надо подумать.

Глава 3. День первый

Тысячи свечей пылали в золотых канделябрах и люстрах, свисающих с высоких потолков. Арочные двери, окна, балконы – все дышало особым изяществом позднего готико-аоризма. Сотни химер пристроились в нишах, на периллах, на крыше.

Казалось, во дворце, имеющем вид маленького замка, только и обитают невиданные каменные звери. Эти химеры походили то на змей, то на воронов, то на драконов. Некоторые из этих рогатых фигур с горящими в полумраке глазами производили неизгладимое впечатление.

Тоскунел, первый раз переступивший порог Шадлерского дворца, был приятно удивлен. Все здесь дышало мистикой. Наткнувшись в коридоре на рогатую фигуру воина, маркграф чуть не вскрикнул. Да, выходцы из загадочного графства Ваддаэйр умели щекотать нервы молодым и впечатлительным юношам. Ореол мрачной тайны витал над дворцом. Тоскунел находил это пикантным, хотя это и вынуждало думать о том, что не он один видит страшные сны.

Бал устроила графиня Лэйк в честь совершеннолетия своей племянницы, герцогини Зариэльской. И Тоскунел не мог устоять перед соблазном, снова увидеть юную зеленоглазую чаровницу, Гэлимадоэ. В конце концов, маркграф видел герцогиню мельком, а этикет требовал, чтобы их представили друг другу.

«Вот ради кого можно выйти в следующем году на турнир. – думал парень, потягивая вино из бокала, издали любуясь своей избранницей. – А что, это звучит: «Ради Прекрасной Дамы Гэлимадоэ рыцарь Красного Единорога, маркграф Тоскунел скрестит копья с любым, кто посмеет утверждать, что Гэлимадоэ – не лучшая девушка Соединенного Королевства».

Дворец оживал. Люди входили и начинали разбиваться на группы. Молодые щеголи вились вокруг дам, любезничали, травили бородатые анекдоты, делали двусмысленные намеки. А девушки заливались румянцем, но было видно, что им не только лестно внимание со стороны ухажеров, оно им просто необходимо, как воздух.

Старые вдовствующие графини сидели отдельно. Их пергаментные лица выражали скуку и досаду. Они завидовали молодым кокеткам. Впрочем, и у них было занятие: обсудить платье каждой дамы, что может быть увлекательнее? Тоскунел даже слышал обрывки фраз о том, что княжна Нейтли грохнула на свой наряд целое состояние: двадцать породистых рысаков!

Маркграф поставил бокал на поднос, услужливо подставленный лакеем, и медленно двинулся к друзьям.

Новообращенные рыцари, в большинстве своем выходцы из малых баронетов, держались слегка заносчиво: петушились и всем своим видом хотели показать, что они вовсе не провинциалы, приехавшие в столицу, чтобы выслужиться. Впрочем, это совсем не волновало Тоскунела; ему хотелось, чтобы его видели в окружении молодых дворян. Маркграфу казалось, что на фоне рыцарей он выглядит весомее и колоритнее. Что ж, доля истины в этом была.

Проходя мимо Нейтли, Тоскунел не удержался и окинул девушку изучающим взглядом: что ни говори, а двадцать рысаков – это бешеные деньги. «Хороша, чертовка! – подумал маркграф, скользнув взглядом по оголенным плечам, глубокому декольте, по оборочкам и кружевам. – Можно было бы и влюбиться, если б у этой головушке была хоть пара извилин».

Нейтли, поймав на себе мужской взгляд, кокетливо выставила из-под подола ножку, и лукаво улыбнулась. Нет, что ни говори, а эта особа была самой экстравагантной в свете. Ей ничего не стоило нарушить условности этикета. Тоскунелу ничего больше не оставалось, как подойти к княгине и поцеловать протянутую руку.

– О, нас посетил книжник и затворник. – усмехнулась Нейтли и чуть прогнулась вперед, чтобы маркграфу лучше была видна её грудь. – Вы у нас такой загадочный, все книжки читаете, даже учитесь. Кстати, поздравляю вас, весь Гэдориэль трещит о том, каким титулом наградил вас Великий Магистр при посвящении в рыцари.

– Благодарю. – маркграф попался на крючок и не смог отвести взгляда от женских прелестей. – Вы сегодня очаровательны. А ваше платье, оно так вам к лицу.

Нейтли понимающе улыбнулась. Что бы там не сплетничали про неё при дворе, но кое-какой женский ум у нее был:

– Я слышала, что, не смотря на ваше затворничество, вы в совершенстве постигли науку танца. На прошлом балу вы покорили всех моих подруг. Ах, жаль, что я в это время была в отъезде!

Тоскунел замялся. В его планы не входило танцевать целый вечер с этой очаровательной болтушкой.

– Я надеюсь, что первый танец будет за мной. – пришлось сказать маркграфу. Прослыть букой и крайне неучтивым рыцарем тоже не хотелось.

«Черт! – подумал Тоскунел. – Маленькие женские хитрости. Как бы она не догадалась подвернуть ножку, а то еще придется, как галантному кавалеру, тащить её на руках. Кажется, влип. Вот что значит, пялиться, куда глаза сами глядят. Впрочем, грудь у неё, действительно, не дурна. Вот только, как потом отвязаться?»

А Гэлимадоэ, на правах хозяйки бала, порхала между гостей. Она была прекрасна. В этот вечер она была просто ослепительна.

Наконец, приступили к церемониальной части бала. Слово взяла графиня Лэйк. Она довольно быстро и изящно изложила свои мысли по поводу того, как она рада всех видеть, как она любит свою племянницу, оставшуюся сиротой. А потом, вместе с юной герцогиней, хозяйка дворца принялась обходить гостей.

Вскоре наступил черед и Тоскунела.

– Маркграф, Рыцарь Красного Единорога. – представила Тоскунела графиня. – Прошу любить и жаловать мою племянницу Гэлимадоэ. Будьте защитником этого юного создания. Ведь девушки так нуждаются во внимании.

– Всегда рад служить и вам, графиня, и вам, Гэлимадоэ. Как истинный рыцарь клянусь не оставлять вас в беде и горестях. – легко произнес стандартную фразу маркграф, и поцеловал руки Лэйк и герцогине.

И все бы хорошо, да покраснел и слишком долго не мог отпустить тонкие пальчики Гэлимадоэ. Дамы это заметили и зашушукались. Нейтли даже отвернулась, делая вид, что смотрит в окно.

А сама герцогиня Зариэльская чуть приподняла бровь и вопросительно глянула на Тоскунела.

И начался бал.

Глава 4. Бал

– Как вы хорошо ведёте. – томно прошептала Нейтли, склоняя голову на плечо Тоскунела. – Так бы всю жизнь и танцевала с вами. А эти молодые рыцари, понаехавшие отовсюду, лишь наступают на ноги и сопят. Слова сказать не могут.

– Не будьте так жестоки к цвету дворянства. – любезно улыбнулся маркграф. – Молодость быстро учится.

– Ах! – тихо воскликнула девушка и, как бы невзначай, прижалась к своему кавалеру.

Тоскунел почувствовал мягкое, податливое женское тело. Запах духов вскружил ему голову. «Что-то я делаю не так». – понял маркграф, но молодость брала своё. И княгиня почувствовала это. Она праздновала победу.

Этикет в подобных случаях требовал извинений. И Тоскунел пробормотал что-то невнятное.

– Ну что вы. – горячо прошептала Нейтли. – Коснуться такого мужчины, истинного рыцаря, в этом нет ничего зазорного для дамы.

Маркграф покраснел. Он уже понял, что вечер испорчен. Ну не идти же, в самом деле, после танца к Гэлимадоэ. Это просто глупо. Кто они друг другу?

С другой стороны, он только что скомпрометировал княжну. Это даже занятно. Флирт – хорошее развлечение от скуки. Немного ревности, немного обид – и любовь запылает в женском сердце, как пожар. Тут главное не перегнуть, дать понять, что вовсе не влюблен в Нейтли. Да, такова светская жизнь: в ней нет прямых путей, зато столько подводных течений!

Музыка стихла. Настало время выпить бокал-другой, посплетничать, выйти на балкон, в конце концов. Перерыв между танцами был небольшой, но за это время опытные дамы успевали обсудить, кто кому состроил глазки, а мамаши тащили своих дочек представлять их молодым повесам.

Тоскунел был женихом видным. Он заметил, как оживляются дамы, как они со своими дочками пробираются поближе. В конце концов, маркграфы на балы отрядами не ходят, тем более, молодые и свободные. Только вот отчего-то развлекать девушек ему совсем не хотелось.

Нейтли не собиралась покидать своего вынужденного ухажера. Она щебетала о том, как маркграф изящно ведет в танце. Мол, подруги не передали ей и половины того очарования, того высокого духовного наслаждения, что может подарить искусный танцор. Лесть её была тонкой, и покинуть её в момент этих излияний было бестактно. Тоскунел начал понимать, что вечер, может еще и не погублен, но окончательно потерян.

Нейтли чувствовала колебания маркграфа и применила свой коронный трюк: мотнула головой так, что одна из шпилек, специально не прикрепленная именно для таких случаев, выпала на пол. Девушка сделала вид, что хочет поднять часть своего туалета, и даже слегка присела. Тоскунелу ничего не оставалось, как поспешить поднять злосчастную шпильку.

И все-таки искусством обольщения Нейтли владела в совершенстве. Она прекрасно знала, что сейчас её ухажеру открывается наиболее полный обзор её груди, а не всякий мужчина сможет устоять от соблазна заглянуть за корсет, когда, кажется, что сама судьба дарит ему эту возможность.

– Вы уронили. – и Тоскунел протянул шпильку.

Нейтли не спешила выпрямиться. Она вышла победительницей из этой схватки. Её честолюбие было удовлетворено.

– Как мило с вашей стороны, маркграф! Знаете, я в последнее время такая рассеянная, просто ужас!

И тут снова зазвучала музыка.

Нейтли виновато улыбнулась.

– Мисс, не откажите в любезности, даровать мне еще один танец. – склонил голову Тоскунел.

И, на зависть молодым красавицам, маркграф увлек Нейтли в центр залы.

Гэлимадоэ пригласил молоденький и красивый барон, три месяца назад прибывший в столицу. Тоскунел знал его, и от этого испытывал чувство горечи. Барон был умен, он вполне мог опутать любовными сетями любую девушку. А в это время сам маркграф вынужден слушать болтовню, пусть красивой, но не той дамы.

Ревность вползла в сердце маркграфа. «Вот пройдоха! – злился Тоскунел. – Неужели этот провинциальный барончик не мог уступить танец какому-нибудь тупому заправскому хлыщу?»

Кивая головой и даже бросая незначительные реплики, Тоскунел искоса следил за Гэлимадоэ. Боги, что это он ей такое сказал? Отчего она так беззаботно смеётся? Да что же это такое, в конце концов?!

Танец кончился. Кавалеры галантно раскланивались и уводили дам. А Нейтли так искренне пожаловалась на жажду, на нерасторопность лакеев, что маркграф понял: невозможно было её не сопроводить до соседней комнаты, где на столике стояли бокалы с игристым вином и закуска. Тоскунел слегка прикусил нижнюю губу, пытаясь изобразить светскую улыбку.

Спасение пришло неожиданно в виде галантного черноволосого кавалера, появившегося с бокалом в руке:

– Мисс, вы так прекрасны, что я не смог не засвидетельствовать вам своего почтения. И, в конце концов, разве можно такой очаровательной даме скучать в обществе одного кавалера. Слава богам, маркграфами еще не оскудела земля.

– Ихтис? – выдохнул Тоскунел. – Какими судьбами?

– Как все, – усмехнулся ведьмак, – по приглашению.

Затем Ихтис повернулся к Нейтли и протянул ей бокал:

– Не желает ли мисс своими коралловыми губками коснуться этого солнечного напитка богов? Я бы почел за счастье угадать хотя бы одно из ваших желаний.

Нейтли зарделась и приняла из его рук вино. А Тоскунел все еще ошарашено разглядывал своего нового знакомого.

Ихтис был одет с иголочки. Серебристый камзол, пошитый так, что, казалось, будто он сверкает серебряными нитями, высокие сапоги, изумительной работы кинжал, медальон маркграфа… Черт, да этот мужлан одет по последнему писку моды. Портные Гэдориэла только сели за разработку подобных костюмов! Сам Тоскунел видел лишь выкройки, а тут тебе, здрасьте! Вот это уел! Ай да простак! Стоп! Легион чертей! Медальон маркграфа… Нет, этого просто не может быть!

– Кстати, Тоскунел, тебя сильно жаждет увидеть графиня Лэйк. Поспеши, такому благородному рыцарю грех заставлять себя ждать. – и ведун подмигнул, мол, проваливай отсюда, пока я, такой добрый, спасаю тебя от навязчивых девиц.

Тоскунел вспыхнул, понял, что весь двор уже сплетничает о его чувствах, но, все-таки с облегчением, ретировался.

Глава 5. Лёд тронулся

Тоскунелу определенно везло. Белокурые локоны Гэлимадоэ он заметил почти сразу же, как вошел в трапезную залу.

Девушка отделилась от стайки подружек и, изящно обхватив тонкими пальчиками бокал с шампанским, подошла к окну. Вот тут-то маркграф и появился:

– Мисс, позвольте засвидетельствовать вам искреннее почтение! Ваша красота достойна кисти художника и пера поэта. Вы затмили собой всех на этом балу.

– Да? – и герцогиня лукаво улыбнулась. – Даже Нейтли с её платьем, стоимостью в целое состояние?

– Ох, не говорите! – притворно вздохнул Тоскунел. – Пока я с ней танцевал, так только о том и думал, как бы не наступить на оборки и рюшки.

– Да? – изумилась Гэлимадоэ. – Это было заметно! А она, бедняжка, склонила свою голову вам на плечо, наверное, оттого, что ее пригибали бренные мысли о вашей неуклюжести.

– Священный долг рыцаря поддержать даму в минуту слабости. – буркнул Тоскунел и слегка покраснел. Вот так всегда: эти женщины делают вид, что слабы и беспомощны, а стоит бедному рыцарю зазеваться, как он, оказывается, по рукам и ногам опутан их сетями, связан условностями этикета, и (не приведите боги!) обязан жениться…

– Конечно! – засмеялась герцогиня. – Тем более, если эта дама – Нейтли!

– Я был бы самым счастливым, если бы на её месте оказались вы. – вздохнул маркграф. – Но светские условности выше наших желаний.

– Да? – притворно изумилась Гэлимадоэ. – А я-то, наивная, всегда думала, что Любовь и Честь превыше всего. В книгах именно так и пишут: он и она любили друг друга наперекор всему, и победили. Видимо, светская жизнь, на самом деле, гораздо сложнее и страшнее… – девушка изобразила на лице совершенно искренний страх. – Здесь, оказывается, правит злой и жестокий бог, имя которому Светские Условности!

Тоскунел едва удержался, чтобы не раскрыть рот от удивления, но вовремя заметил озорные искорки в глазах собеседницы и, тоном кающегося грешника, простонал:

– О, женщины, вы сегодня сговорились погубить меня своими интригами! А я так слаб, так слаб! А Вы, милая леди, могли бы быть и добрее с беднягой, попавшим в немилость к этому коварному богу!

– О, конечно, ведь он вас так искушал! – покачала головой девушка.

– А я, если хотите знать, только о том и думал, как бы сбежать! – вздохнул маркграф. – Спасибо Ихтису, выручил!

– Я думала, что рыцари никогда не бегут с поля боя! – фыркнула герцогиня. – Как вы могли?

– У меня есть уважительная причина, – усмехнулся Тоскунел, – ради которой стоило рискнуть.

– Какая же? – Гэлимадоэ мило склонила голову набок, позволяя локонам рассыпаться по плечу. – Вы были так сильно ранены, что врач Ихтис вытащил вас на спине из самой гущи боя?

– Да! – гордо парировал маркграф. – Я стремился сюда, чтобы умереть у Ваших ног, потому, что Вы сразили меня в этом бою. – Тоскунел выдержал небольшую эффектную паузу, полюбовавшись замешательством на женском лице, и как бы, между прочим, добавил. – Если, конечно, не пожелаете меня спасти, даровав три следующих танца.

– Для коллекции? – уточнила герцогиня, едва заметно прикусывая нижнюю губку. – Великий танцор должен пошептаться со всеми девушками двора, не так ли?

– Было бы, о чем с ними говорить. – обиделся Тоскунел.

– С Нейтли вы, кажется, нашли общий язык. Да такой, что весь двор обзавидовался, на вас глядючи! Особенно некие милые дамы, из тех, что уже не танцуют.

– Вы тоже времени зря не теряли. – уколол маркграф. – Юные бароны куда как сладкоречивы. Кстати, куда это делся ваш ветреный поклонник?

– А разве не знаете? – вскинула бровь Гэлимадоэ. – Четыре гарнизона гвардейцев в срочном порядке убыли к сторожевым башням. Поступило сообщение, что к столице, со стороны Кармэцвельского леса летит черный неопознанный дракон.

– А разве их можно различать, да еще на таком расстоянии? – покачал головою Тоскунел. – Они же все на одну морду, причем весьма поганую.

– И это говорит рыцарь, защитник веры и отечества!

– Со змеюками пусть маги разбираются. – зло обронил маркграф. – Им за это немалые субсидии выделяют. Наше дело: благородная война.

– А я думала, что главный подвиг рыцаря: убить дракона и спасти невинную девушку.

– Могу вас заверить, это только в тех книжках, которых вы, наверное, прочитали слишком много. – Тоскунел сделал вид, что напряженно размышляет, после чего сообщил. – Хотя, знаете, это, смотря кого, поганая рептилия похитит. Вот, если – Нейтли, то я и пальцем не шевельну, а если вас, то не жить змию!

– Да вы страшный человек, маркграф! – брови Гэлимадоэ гневно взлетели, а глаза стали темно-зелёными. – Стоит только впасть к вам в немилость, и вы готовы оставить бедную невинную жертву гибнуть в лапах чудовища!

– Такова жизнь. – веско обронил маркграф. – Только не говорите об этом Нейтли. Она расстроится. Подозреваю, что она терпеть не может драконов.

Гэлимадоэ рассмеялась. Игристое вино у нее давно кончилось, но они так увлеклись словесной перепалкой, что не замечали проходивших мимо лакеев с подносами.

Только сейчас Тоскунел скользнул взглядом по зале и понял, что за ними искоса наблюдают престарелые леди; да шумной толпой вваливаются, стремясь к вину, молодые бароны.

– Герцогиня! – тревожно воскликнул Тоскунел. – Кажется, мое ранение смертельно. Ноги уже почти не держат… Одно ваше слово, и я спасён! Танец, или я умру прямо здесь, у ваших ног!

Маркграф потупил взор и шепотом добавил:

– Не откажите в любезности, а то вон ваш барон возвращается. Он-то герой: дракона уже победил, но у меня преимущество: желание умирающего – свято!

Герцогиня засмеялась и протянула маркграфу руку. Вездесущий лакей тут же подхватил ее пустой бокал.

А барон, спешащий с подносом, на котором были два бокала, грустно остановился посреди дороги, но сразу же воспрял духом и предложил выпить молоденькой баронессе, отчаянно желавшей, чтобы на неё хоть кто-нибудь обратил внимание.

Тоскунел немного сильнее положенного сжал пальчики девушки, но она не подала вида. А, входя в бальную залу, не удержалась от колкости:

– Что ж, посмотрим, сильно ли пострадает моё платье?

Глава 6. Лисса

Это был звездный бал. Для всех: и для Гэлимадоэ, и для Тоскунела, и для Ихтиса.

Появление Ихтиса вызвало ажиотаж. Кто бы мог подумать, что новый человек в столице носил титул маркграфа! Владыка Аэллина – это звучало. А судьба его стала притчей во языцех.

Семья будущего ведуна бежала от королевского гнева в хайзацкие степи. Их путь лежал через Бей-Бани, Ер-Тост, в Кызым-Улус. Там-то и осела опальная семья. Они жили в маленьком городке Ексноде, что недалеко от крепости Уат-Морх. Это потом, когда Ихтису исполнилось восемнадцать, он решился пробраться хотя бы в Плайтонию, а уж оттуда вернуться на родину.

Но не это создало Ихтису удивительную славу. Он жил затворником, редко появлялся в Свете, так что молодежь его не знала совсем. У него была удивительная жена, мыкавшаяся с ним годами. Вместе они прошли через все испытания: десять лет голодали в том самом зачарованном Городе, которого нет, и при этом они работали до изнеможения.

Говорили, что однажды они заболели, там, в Плайтонии, и им было отказано даже в приеме врача. Тогда они были всего лишь неимущими эмигрантами.

Но интересно было другое. Появившись в Гэдориэле всего пару лет назад, Ихтис мгновенно сделал карьеру.

Во-первых, министерство юстиции подтвердило законность титула и право наследования.

Во-вторых, оказались очень кстати обширные познания маркграфа в целительстве, приобретенные после той злополучной болезни.

Теперь Ихтис лечил не только собственную жену. Кое-кого он избавил от подагры, геморроя, артрита и прочих сугубо дворянских болезней. Это позволило ему возглавить Кабинет Здравоохранения.

Впрочем, была и еще одна странность – ведун иногда отлучался на месяц, два и более. Крючкотворы, сидевшие при дворе, смотрели на это сквозь пальцы. Ихтис превратился в персону имперского значения, и требовать с него отчета мог лишь король.

Тоскунел, как и многие молодые люди, занятые более всего своей персоной, не знал этих подробностей. Сам он появился в Свете полгода назад и интересовался лишь молоденькими девушками да влиятельными вельможами, но не теневыми владыками, а тем более, странными типами, живущими даже не в столице, а в особнячке, где-то на опушке Белолесья.

Герцогиня блистала. Её выход в Свет был ошеломляющим. Кавалеры оценили галантность, ум, образование и красоту девушки, отмечая, что подобное сочетание у женщин необычайно редко. И это мнение создавало вокруг Гэлимадоэ ореол недосягаемости, загадочности. Удивительно, но даже обсуждение туалета герцогини не заняло столько времени, сколько завистливый подсчет её достоинств.

Зеленые глаза Гэлимадоэ сияли как две звезды. Тень ревности, что испытывала она по отношению к легкому флирту Тоскунела, делала её лицо более привлекательным и живым. На щеках появился румянец. И это было замечено.

Маркграф чувствовал себя королем. Он танцевал с понравившейся ему девушкой и знал, что не безразличен ей. Это придавало его осанке больше стати, а глазам – блеск победителя. Дамы чувствовали волну уверенности, исходившую от Тоскунела, и оборачивались, поздравляли его с принятием титула, кокетливо строили глазки. Гэлимадоэ слегка сердилась, но вида не подавала. Маркграф раскланивался налево и направо, объясняя девушке:

– Полгода жизни на наших балах сделают из вас алмаз граненый. Свет придаст вам лоску.

– Ах, значит я сейчас пожухлая, как трава, молчаливая, как пень и мертвая, как труп? – надула губки герцогиня. – Нечего сказать, вы очень галантный рыцарь. Небось, Нейтли вы такое не посмели бы сказать!

– О, горе мне, самому последнему из шутов! – отчаянно взвыл маркграф. – Я хотел сказать, что под лучами солнца роза становится пышнее.

– А сказали гадость. – резюмировала Гэлимадоэ. – Сегодня еще никто так не отличился, как вы.

– Да, я шут, я паяц! Так что же? – пропел модную арию маркграф.

– Помнится мне, – хихикнула герцогиня, – дальше по тексту: Но маркграфу я дам по роже!

– Хм. – поперхнулся Тоскунел. – Один – один, ничья.

– Да нет уж: три – ноль, в мою пользу. Я – дама!

– Ну ладно. – притворно вздохнул маркграф. – Я оказался не у дел: не победил дракона я, и был отвергнут лучшею из дам. Что делать мне? Да, умереть, напиться, да так, чтоб мордой грязною в салат. Быть или пить? – вот в чём вопрос! Достойно ли до положенья риз надраться, иль замарает это рыцарскую честь? О, нимфа, коль помру в горчащих размышленьях, хоть помяните словом ласковым меня!

– Да вы просто ходячая энциклопедия. – засмеялась герцогиня. – Махну я вас на барона, не глядя. Он похож на простого мужика, но комплименты у него, пусть и не первой свежести, зато не сомнительные.

– О! – простонал Тоскунел. – Уж лучше смерть у ваших ног. – Пощадите, не меняйте меня на другого. Вообще-то, я ласковый и пушистый, просто сейчас болею.

Танец заканчивался.

– Может быть, в знак примирения, мы могли бы выйти на балкон, дабы я при свете звезд, мог вымолить полное прощение? – шепнул маркграф.

– Я еще подумаю. – покачала головою Гэлимадоэ. – Стоит ли, вообще, вам доверять…

Через пару минут они, естественно, были на балконе.

Ночь выдалась звездная. Полная круглая луна походила на лицо старухи: выщербленное, морщинистое и усталое. Тоскунел впервые обратил на это внимание. До сих пор как-то не доводилось разглядывать ночное светило. А тут, в обществе прелестной девушки, луна сама повернулась к маркграфу своим романтическим видом.

Впрочем, парень, не смотря на некоторую начитанность, еще не знал, что полнолуние влияло на всё живое. Оно сводила с ума гениев, обостряло боли у обреченных, заставляло алкоголиков пить выше нормы и гонять зеленых человечков. Оно будило пророков и поэтов, побуждая их вскакивать среди ночи и хвататься за перо.

Да, луна не имела жалости, но именно она заставляла людей чувствовать острее, забыться на время, скинуть с себя паутину условностей и вымышленных законов этикета, проявляя свою истинную сущность. Она будила таланты, и горе тем, чьи наклонности оказались то другую сторону света: они становились вампирами. И смерть, и любовь правили в полнолуние безраздельно.

– Вы только посмотрите, как прекрасна эта ночь! – ораторствовал Тоскунел. – Как загадочно мерцают звезды, как стремительно несутся на запад обрывки черных туч! О, я знаю, это сулит всем нам долгую и счастливую жизнь! Сегодня день признаний, ведь именно в эту ночь родился святой Эйро, помогавший всем влюбленным!

– Ой! – и Гэлимадоэ коснулась руки маркграфа. – Смотрите, вон: звездочка упала! Скорее загадывайте желание.

Тоскунел почувствовал, что ему невыразимо приятно это мимолетное прикосновение. Он вдруг осознал, что в движении было заложено чувство. И это заставляло трепетать его сердце.

Хотя, рыцарям и не положено умиляться, маркграф испытал нечто вроде щемящей тоски и нежности, точно увидел самого себя в детстве. Он вдруг понял, что эта луна таинственным образом связала их, и теперь уже ничего не вернуть назад.

Но, главное, Гэлимадоэ оказалась такой же, как и сам маркграф: чуточку язвительной, слегка коварной, но романтичной. Это было единением душ.

Герцогиня, словно бы почувствовала ход мыслей своего ухажера. Она вспыхнула, но руки не убрала.

– Я желаю танцевать с вами вечно! – вырвалось у юноши.

– А как же ратные подвиги? – лукаво изломила бровь Гэлимадоэ.

– Я же не единственный рыцарь в королевстве. – усмехнулся Тоскунел. – Во имя процветания культуры, меня вполне могут оставить при Вас пожизненным пажом.

– Слуг у меня и без вас хватает. – улыбнулась девушка.

Их пальцы, сами собой, точно жили особенной, отдельной от хозяев жизнью, нашли друг друга и сжались.

Наступило время тишины. Глаза говорили сами.

Нет, никогда раньше Тоскунел не верил в подобную романтическую чепуху. «Ах, воздыханья под балконом!»

Для начала нужно взять с десяток уроков игры на этом чертовом балогитасине, да потренировать голосовые связки.

Но сейчас, попав в подобную ситуацию, маркграф оценил пленительное молчание. Нет, ничего не нужно было говорить. Это только бы разрушило странное очарование. Мгновения вдруг стали объемными, огромными: они вместили в себя целую жизнь…

Но ничто не длится вечно. В дверях балкона метнулось нежно-голубое платье. Дама была красивой, изящной. На первый взгляд трудно было определить её возраст: она казалась сверстницей Гэлимадоэ, но тонкая нить морщинок у глаз, выдавала, что это не так. И глаза её были мудрыми, грустными и глубокими, такими, какие бывают у людей, много повидавших и переживших.

Тоскунел и Гэлимадоэ разжали пальцы и сделали вид, что вышли просто подышать свежим воздухом.

– А вы, молодые люди не боитесь того, что освещенные луной и окнами, вы здесь – как на ладони. У вас совсем нет завистников и соперников? А ну как сидит в кустах злодей и караулит именно вас? – женщина говорила плавно, мягко, чуть растягивая слова, а в глазах её плясали насмешливые искорки.

Заметив боковым зрением среди листвы сада одного из своих телохранителей, Тоскунел лишь усмехнулся:

– Подумаешь… Да если дворянина никто не пытается убить, значит, грош ему цена. Эко вы меня удивили. При дворе ведь даже бизнес такой есть. Раз в месяц наемники устраивают публичные покушения с метанием кинжалов, дротиков, подсыпанием яда. Помнится мне, за последние три года так никого и не погубили: то граф божий одуванчик заскачет, точно козлик, и увернется от смертельного удара шпаги; то любовница барона нечаянно уронит бокал с ядовитым вином, а какая-нибудь мышка, после бала, налижется и помрет. Что вы, в самом деле? Светская жизнь – игра, дворяне в ней актеры, а боги и короли – зрители.

– Раз в году и комарик ядовитым бывает. – усмехнулась незнакомка.

– Вон верзила в кустах ворочается. – демонстративно указал маркграф. – Как вы думаете, чего это он там забыл?

– Такая у него доля. – проницательно усмехнулась женщина. – Беречь чье-то бесценное тело, возможно, ваше собственное, раз вы его заметили.

Гэлимадоэ вопросительно поглядела на маркграфа.

– Мне по штату положено. – пожал плечами Тоскунел. – Тем более, что четыре дня назад какой-то придурок кинулся на меня с ножом и даже успел прорезать плащ.

– Вот видите. – и дама грустно улыбнулась. – А вы совсем не печётесь о безопасности вашей дамы, а еще маркграф называетесь.

– Да будет вам стращать, Лисса! – усмехнулась Гэлимадоэ. – Я знаю: это вас тетушка подослала шпионить за мной.

– А даже если и так, зачем, все-таки, на каждом углу телохранители топчутся? – и женщина наклонила голову. – В конце концов, Гэлимадоэ, разве я когда-нибудь советовала тебе плохое?

Герцогиня задумалась.

– Ладно, может быть, ты и права. – девушка встряхнула волосами. – Пойдем, Тоскунел. Я обещала тебе еще пару танцев, и намерена сдержать обещание.

– Ну вот, – буркнул маркграф, – теперь власть в стране захватили женщины.

– Иди иди! Дама зовет. – засмеялась Лисса.

Глава 7. Покушение

От выпитого вдруг зашумело в голове. Тоскунел покачнулся и понял, что смешение двух сортов вин сыграло с ним плохую шутку. Привыкший за последние полгода к светским приемам и вечеринкам, маркграф тем не менее, никогда особо не увлекался горячительным. «Вроде и пропустил: всего ничего». – с удивлением понял парень. И, все-таки, ему не хотелось, чтобы Гэлимадоэ заметила его минутную слабость.

– Мисс, я хотел бы провести с вами вечность, но мне нужно срочно побить парочку драконов, чтобы вы могли мною гордиться. – смеясь, произнес Тоскунел. – Отпустите меня на ратный подвиг, и я вернусь с трофеем!

– Если обманите: пеняйте на себя! – погрозила пальчиком герцогиня.

– Рыцарь не посмеет обмануть даму! – воскликнул маркграф, прижимая руки к груди.

– Ладно. – улыбнулась Гэлимадоэ. – Идите.

Девушка заметила, что её кавалер малость «перебрал»: во время последнего танца он трижды сбился с ритма. Что ж, со всяким может случиться…

Поглядев, как Тоскунел удаляется через залу, герцогиня поспешила к тетушке.

Графиня Лэйк о чем-то мило болтала с Лиссой. «Все-таки, устроили против меня заговор! – решила Гэлимадоэ. – И как им не стыдно шпионить за взрослой, уже совершеннолетней девушкой»?!

– А вот и виновница торжества! – Лисса не смутилась, напротив, лучилась радостью. – А где же ваш рыцарь? Неужели он посмел вас покинуть?

– А говорили, что просто обеспокоены за наши судьбы! – горько обронила герцогиня. – Эх вы!

– О чем это ты? – искренне удивилась Лэйк. – Что за странные обвинения? По крайней мере, это неучтиво. Я не узнаю тебя!

– Ничего страшного. – грустно улыбнулась Лисса. – Поделом мне. Да только, Гэлимадоэ, я свои секреты всегда держу втайне. Уж кто-кто, а ты то знаешь, что мы с мужем редко появляемся в Свете. А раз мы оба здесь, на твоем балу, раз Ихтис в столице, значит, над городом ходят тучи.

– А мне ты об этом не говорила! – всплеснула руками графиня. – Вот так всегда: самое интересное узнаю последней!

– А я сказала удивительную новость? – засмеялась Лисса. – Выдала великую государственную тайну?

– Ну, я, конечно, все это знала. – пожала плечами Лэйк. – Но всегда интереснее как трактуют слухи сами люди-легенды.

– Мы можем поболтать и без лести. – глаза Лиссы, не смотря на счастливую улыбку, были сосредоточены и серьезны. – Так все-таки, Гэлимадоэ, давно ты видела Тоскунела?

– Дался вам этот нахал! – фыркнула герцогиня, но покраснела. – Он пошел на охоту. На него напал зеленый змий. Не сильно так, но маркграфа это сконфузило. Дышит, небось, полной грудью где-нибудь в парке или на балконе.

Лэйк удивленно перевела взгляд с одной собеседницы на другую:

– Я гляжу: вы стали близкими подругами? Что ж, это радует.

– Пожалуй, и мне стоит вас покинуть. – Лисса сделала глубокий реверанс. – Но, боги свидетели, с вами мне всегда было легко.

– В то время, как вы так опекаете Тоскунела, Ихтис флиртует с Нейтли. – не удержалась и ядовито заметила Гэлимадоэ.

Брови старой графини взметнулись: она поняла, что племянница влюблена и даже испытывает чувство легкой ревности. Для Лэйк это было полной неожиданностью.

Получалось, что в её собственных владениях уже завязался клубок интриг, а сама графиня – ни сном, ни духом. Это было чуточку обидно: напоминало о возрасте. Ведь еще пару-тройку лет назад Лэйк всегда была в курсе всех событий. Что ж, жизнь летела вперед, а графиня уже не поспевала за ней.

– Мой муж ведет в танце не хуже Тоскунела. – усмехнулась Лисса. – Но почему бы ему лишний раз не попрактиковаться. Он так много работает, что не грех и повеселиться. И, потом, Нейтли не такая уж и плохая девочка. Ей хочется блистать, она просто жаждет, чтобы на каждом очередном приёме она могла кинуть реплику, что весь вечер её перебивали друг у друга маркграфы. Пусть она порадуется.

– Странная вы. – буркнула Гэлимадоэ.

– Просто немного пожившая на свете. – и Лисса скользнула в коридор.

– А я и не заметила, как ты выросла. – покачала головою Лэйк.

– Так получилось. – пожала плечами герцогиня.

А Тоскунел тем временем, и в самом деле, вышел в сад. Покачиваясь, он прошел мимо шепчущейся парочки и плюхнулся на скамеечку в беседке, увитой плющом. Откинув голову, опершись затылком о столб, маркграф закрыл глаза. Он знал, что охранник рядом и бояться ему нечего. Даже если эта странная Лисса в чем-то и права, его телохранители были из специального королевского гарнизона, бойцы которого прославились еще во время третьей компании Аорея, и с тех пор были лучшими в королевстве. Они были стремительными, как стихия и безжалостными, как костлявая старуха с косой.

Маркграф почувствовал, что голову кружит, сознание уносится вверх по невидимой спирали. Это было чуточку неприятно, но, Тоскунел сразу понял, что в этом крылось какое-то особое наслаждение. Очарование свободой. Казалось, что душа воспарила, а тело осталось неподвижным. Можно было лететь куда угодно. Парень даже увидел самого себя: безвольного, уставшего, уснувшего.

И пришли мысли. «Вот те раз! – изумился маркграф. – С чего бы это? Ведь почти и не пил, разве что смешал напитки. Но ведь не могло же меня вот так мгновенно «выхлестнуть». Чего доброго, и в самом деле, усну».

Где-то пиликал сверчок. «Знаю я тебя, музыкантишка! – усмехнулся про себя Тоскунел и почувствовал, что вернулся в тело, но голову, по-прежнему, кружило. – Серый ты тараканище, только скрипеть умеешь».

Вдруг раздался тихий шорох. «Влюбленные». – понял маркграф.

Нет, что-то в мире было не так. Тоскунел помнил, что напивался пару раз до путаницы в мозгах и бессвязных видений, но сейчас ощущения были другими. Во рту появился странный привкус, а в желудке начал скапливаться едва уловимый холодок. И вдруг парня окатила волна ужаса: «Яд! Он был подсыпан в вино!»

Тоскунел попытался встать, но не смог пошевелить и пальцем. Только в голове отчаянно пульсировали мысли, сбиваясь и ускользая.

Раздался тихий вскрик. Маркграф различил свист стрелы, холодное лязганье кинжалов и сухую возню.

«Черти! – взревел про себя Тоскунел. – Там напали на слабых, а я здесь прохлаждаюсь! Рыцарь, блин!»

И парень рывком встал на ноги, разлепил глаза, сделал шаг вперёд.

То, что маркграф увидел, вовсе его не обрадовало. Влюбленных здесь не было. Возможно, они вернулись в бальную залу, хотелось в это верить. Из столба беседки торчала, нет, не стрела, а неприметная черная игла. Тоскунел бы и не заметил её, если б она не оказалась так близко у глаз. А, шагах в десяти, сплетаясь, точно пара змей, пыхтели люди. Маркграф не мог различить, кто это были, но что-то подсказывало: один из них – его телохранитель.

Из распахнутых дверей, из льющегося света выпорхнула женская фигура. Но ни переполоха, ни паники не было. Просто какая-то, чересчур смелая, дама увидела драку, и кинулась разнимать забияк. Видимо, со стороны все казалось выяснением отношений на уровне: «ты меня уважаешь»?

Тоскунел хотел крикнуть, предупредить женщину об опасности, но ноги его подкосились. Маркграф неуклюже рухнул вниз. В последнее мгновение он уловил пение новой стрелы. Сознание еще работало и реагировало на окружающий мир, но топот возня, стоны – все мешалось, превращалось в бред.

В саду мелькнули тени. Телохранитель Тоскунела среагировал на движение, и кинжал, пущенный им в темноту, раскроил горло одному из нападавших. В то же мгновение двое других убийц прыгнули на охранника сзади, и завязалась борьба.

А в это время встревоженная Лисса, проходящая через залу, подмигнула танцующему мужу. Ихтис мгновенно, отпустив Нейтли шикарный комплимент, чуть ли не бегом вырвался в сад. Он успел вовремя.

Пока Лисса бежала к беседке, в которой мелькнула рухнувшая человеческая тень, Ихтис понял, где скрывается главная опасность. Чутьем ведуна он определил противника. Три прыжка, и мужчина в черном плаще оказался подмятым.

Игла, пущенная убийцей, из странной трубочки, торчащей изо рта, чиркнула Ихтиса по блестящему камзолу и застряла в переплетении золотых, заговоренных нитей. Она должна была коснуться тела в области солнечного сплетения, но враг не мог знать о маленьких хитростях ведуна.

Ихтис, на удивление, оказался не плохим бойцом. Первый же удар пришелся врагу в челюсть, лишил его пары коренных зубов и расщепил хитроумную «плевалку» с иглами. Этого оказалось достаточно, чтобы яд разлился по лицу убийцы. Стрелок захрипел, у него горлом хлынула темная кровь, а глаза мгновенно превратились в ледышки. Но кулаки все еще судорожно сжимались.

Ведун откинулся на спину, выдернул из одежды иглу, вытер кулак о траву и зашептал заклятие. Яд попал на его кожу, и теперь Ихтис чувствовал, как смерть берёт его за горло. Но не даром опальный маркграф столько лет учился искусству волшбы. Слова вспарывали воздух, превращались в пузыри, в которых кипели капли смолы. Ведун терял сознание. Он был мертв и жив одновременно. Сердце его остановилось, замерло, словно в удивлении: что делать?

Лисса закричала.

Телохранитель, пронзенный одновременно двумя кинжалами, мертвой хваткой сжал руки на шее одного из нападавших. Шейные позвонки врага хрустнули. Но второй убийца нанёс последний, роковой удар. И два трупа застыли у кустов.

У последнего наемника тоже были ядовитые иглы. И он бы даже плюнул ими в бегущую женщину, да времени не оставалось.

Он, этот последний в саду убийца, видел, как рухнул Тоскунел. Надо было, конечно, проверить, попали ли в него. Но, привлеченные криком, к месту происшествия уже стремились люди с факелами. Сад озарился светом.

Чертыхнувшись, последний наемник шмыгнул черной тенью и растворился во мгле.

Тоскунел открыл глаза и тупо уставился в потолок. Лепнина, в форме замысловатых цветов, заставляла мысли бродить по странным переулкам фантазий.

Стоп! Маркграф окончательно проснулся и вспомнил своё позорное опьянение. А как все замечательно складывалось: Гэлимадоэ оказалась очаровательной девушкой! Редко встретишь в Свете человека, открыто живущего чувствами. Это столь же необычно, как увидеть настоящего дракона. Со времен Аорея никто ничего и не слышал об этих огненно-дышащих рептилиях.

Тоскунел вздохнул и дернул за шнурок. Колокольчик дзынькнул. В спальню вошел Рэйкве.

– Сильно я вчера надрался? – спросил маркграф.

– Не то, чтобы очень. – уклонился от ответа старик.

– Да ладно, говори уж, как есть. – вздохнул парень. – Был какой-то скандал?

Рэйкве сдвинул на переносице косматые брови:

– Я служил вашему деду, вашему отцу и вам. И никогда не врал. Вы не были пьяны. Но вас, действительно привезли в чужой карете. Гости остались, да и как им откажешь в такой мелочи, если они спасли вашу жизнь.

– Т-а-а-ак… – протянул Тоскунел и приподнялся на локте. – Не тяни!

– Пусть Вам все очевидцы и расскажут.

– Нет, я хочу узнать все сейчас!

И тут потайная дверь со скрипом отворилась, и в проеме показался бледный, как смерть, Ихтис:

– Много будешь знать, быстро расстроишься.

– К-какого черта?! – как ужаленный подскочил парень. – Вы-то что здесь делаете?

– Вышел, понимаете ли, подышать свежим воздухом.

– Это имение рода Рутвингов! – взвился Тоскунел. – Я не знаю, каким образом вы проникли на бал, но сюда-то я никого не звал!

– А Лисса вам не намекнула? – удивился ведун.

Седовласый слуга незаметно юркнул в дверь. Ему не хотелось присутствовать при спорах сильных мира сего.

– Извольте объяснить! Я имею право требовать ответы на свои вопросы, я – маркграф! – претенциозно заявил парень.

– Я тоже. – пожал плечами ведун. – Эка невидаль. Об этом прекрасно знают и Лэйк, и Гэлимадоэ. Просто вы, юноша, оказались менее любознательным.

Тоскунел открыл было рот, но тут же заткнулся, не зная, что сказать.

– А пока нас оставили одних, скажу вам, молодой человек, что вы просто засранец, а не рыцарь. На вас было совершено покушение, а ведь Лисса предупреждала вас. Ну да, мы же крутые, у нас охрана! Кстати, благодаря вашим амбициям, телохранитель мертв. И, если б не наше вмешательство, погибли бы и вы. А Комиссия по Особо Тяжким Преступлениям даже не завела бы дела. Показания врачей и колдунов были бы однозначны: и вы, и ваш амбал вдруг, ни с того, ни с сего, померли от инфаркта. Правда, у этих дельцов что-то не сложилось: вашего телохранителя им, все же, пришлось зарезать, но при благоприятном стечении обстоятельств у них нашлось бы время, чтобы вынести труп и подбросить его на причал у любой забегаловки. Поди потом, докажи, что его не убили в пьяной драке. Эти ребята, охранники, такие благородные, вечно кидаются спасать женщин и детей.

– Постойте! – замахал руками Тоскунел. – Ничего не могу понять.

– Я предупреждал вас об опасности? – в лоб спросил ведун.

– Об абстрактной, дня через три. – согласился юноша.

– Лисса просила вас не появляться на улице, балконе и прочих просматриваемых и простреливаемых местах?

– Ну, что-то такое было. – сдался Тоскунел. – Да вы ведь могли и прямо сказать!

– Куда уж прямее! – начал сердиться Ихтис. – И так все разжевали и в рот положили. А мы, оказывается, и глотать-то сами не умеем!

– Помягче с ним. – раздался мелодичный женский голос. – Ему и так сейчас не легко.

– А будет хуже. – мрачно предрёк ведун. – Особенно, если не начнет иногда думать головою. И, вообще, учитесь, молодой человек, если не с первого взгляда определять суть собеседника, так, хотя бы вовремя наводить о нем справки. Прошло два дня, как я здесь. Эдак к вам любой убийца по доверенным письмам пройдёт.

Юный маркграф осторожно глянул через плечо. В комнате находилась Лисса, та самая женщина, что прогнала их с Гэлимадоэ с балкона. Она была прекрасна. Тоскунел очень пожалел, что такая женщина застала его слабым, в кровати, да еще распекаемым этим чертовым ведьмаком.

– Хватит с него ужасов. – пропела Лисса. – Пойдем, пусть маркграф приведет себя в порядок… Кстати, Тоскунел, нам придется погостить у вас некоторое время. Моему мужу тоже досталось во время вчерашней потасовки, а до нашего имения далеко: это в Белолесье.

«Они же вместе! – осенило парня. – Черт, мог бы и сразу догадаться. И что на меня вчера нашло? Точно оглох и ослеп».

– Конечно. – вздохнул Тоскунел. – Долг рыцаря приютить раненого. Оставайтесь.

– И еще, – тут Лисса хитро улыбнулась, – Гэлимадоэ очень встревожена всем произошедшим. Она просила вас не покидать стены имения хотя бы сутки. Ведь один из убийц скрылся. А у него остались эти дурацкие иглы с ядом. Он может напасть на вас где угодно, даже у входных дверей.

Тоскунел повесил голову и выдавил:

– Хорошо. Сегодня я никуда не пойду. Слово рыцаря.

Ихтис, не говоря больше ни слова, вышел, а Лисса задержалась, вернулась к кровати и протянула парню иглу. Тоскунел сразу же узнал её. Точно такая появилась вчера в беседке. Да, она прилетела и воткнулась в столб. Юноша отчетливо это помнил.

– Возьми на память. – женщина была серьезной и печальной. – В ней больше нет яда. Она попала в моего мужа.

Юный маркграф изумленно поднял брови в немом вопросе.

– Вам о чем-то говорит словосочетание: смола анчаруина?

Тоскунел побледнел. Он прекрасно знал о свойствах и этого страшного дерева, его корней и его смолы. А ещё парню было известно, что все это – не миф, не выдумка, а реальность. От этой смолы погиб его лучший друг. Бедный Орайн, он мечтал сотворить эликсир счастья, а добился лишь мгновенной гибели.

Позднее, сопоставив факты, маркграфу удалось без труда понять, что же произошло на самом деле. Трое неизвестных умудрились незаметно пробраться в сад и занять ключевые позиции. Четвертый, так и не опознанный, подсыпал Тоскунелу снотворного в бокал с вином. Видимо, этим наемникам хотелось все обставить как несчастный случай. Отравление мигом бы распознали лекари, а снотворное, разбавленное приостеринским вином не оставляет в организме никаких следов. Иголки же, которыми плевался один из убийц, были пропитаны смолой анчаруина, которая, при попадании на кожу, вызывает приток крови к сердцу. Результат всегда один: инфаркт. Тут и придраться-то не к чему. Яда-то в крови нет…

Впрочем, если вылить яд на кожу, а не вводить его внутрь, эффект будет другим. Тело обуглится. Именно поэтому они пулялись иглами.

Глава 8. «Скрижали»

Тоскунел проснулся от собственного крика. Смятая простыня была насквозь мокрою, а на наволочке остались три желтые полосы. Подскочив на кровати, парень несколько мгновений не мог различить, где уже закончился кошмар, и наступила тревожная гэдориэльская ночь. Сны и реальность оказались в чем-то схожи. Нет, не темнотою, а ощущением надвигающейся беды. Предчувствие гибели висело в воздухе туманными клубами, оно было разлито, точно запахи. Оно проникало всюду и все пропитывало собою.

Тряхнув головою, Тоскунел наконец-то осознал, что он не в чуждом подземелье, а в собственном особняке. И никто не гонится по его пятам, и не горят во мраке кровавые зрачки, и нет людей с отравленными стрелами.

Подойдя к окну, выглянув на пустынную площадь, маркграф заметил там шатание чьих-то теней. «Воры или убийцы». – мрачно подумал Тоскунел и вздохнул. Он был уверен в своей охране, но, после всего происшедшего накануне, страх вползал-таки в душу змеею.

Появление Ихтиса в Гэдориэле полностью вывело маркграфа из состояния прострации и тупого равнодушия. Этот ведьмак принес с собою интриги, покушения, дымку тайны; но именно он, одним своим видом, будил желание жить и бороться. Было в этом мужчине что-то колдовское, подчиняющее его воле.

И вот теперь, очнувшись от очередного кошмара, Тоскунел мигом припомнил все пророчества Ихтиса. От этого противно заныло под ложечкой, а во рту появился привкус соли.

Да, темные силы, основавшиеся на Хордоре, вполне могли найти любого человека и раздавить его. Тут уж не поможет ни эльфийская кровь, ни знание последних заклятий гоблинов. Что ж, вполне могло быть, что Слуги Ночи не были отринуты богами и сами превращались во всемогущих владык.

Уж кто-кто, а Тоскунел прекрасно знал, что видимый враг – всегда менее опасен. Последние полгода жизни маркграф отдал на штудирование фолиантов в библиотеке Университета Слова, а уж сам факт, что дворянин чему-то по-настоящему учится – заставлял задуматься!

Все дело было в том, что Тоскунел жил в кольце повторяющихся событий: вокруг менялось лишь место действия, декорации, люди, но что-то глобальное никак не сдвигалось с места. Снились одни и те же сны, в которых Тоскунел убегал от чудищ. Иногда мерещились злобные твари, которых не существует в природе.

Появлялись наемные убийцы. Впрочем, охрана всегда была на высоте. И только вчерашний бал оказался исключением из этого правила.

Значит, что-то изменилось. Это страшило, но и давало надежду вырваться-таки из липкой паутины кошмаров. И, все-таки, главное заключалось не в этом. Тоскунелу казалось, что боги ждут от него или подвига или отречения. Парень чувствовал, что за ним непрерывно следят. От этого хотелось поймать невидимого лазутчика и «начистить ему морду», дабы не вносил в нормальную жизнь ощущение смуты и тревоги.

Немного успокоившись, парень оделся и сел в кресло. В этот раз он опять обойдется без прислуги: незачем кому-то знать о кошмарах маркграфа! И так слишком много перешептываний на кухне. Ах, эти заботливые горничные! Им хочется верить, что жизнь – сплошной, непрекращающийся флирт, слегка разведенный страданиями от разлук. «Наш господин бледен! Наверное, он влюблен». Тьфу!

Сквозь приоткрытую штору сочился ночной свет. Кто не просыпался от кошмаров, тот не видел этого светящегося, отдающего звездным серебром, мрака. Ночь никогда не бывает полностью темной. Просто нужно, чтобы привыкли глаза.

Тоскунел равнодушно следил за краешком полной луны, что нахально подбирался к окну, и думал о прочитанном накануне. Этот день прошел в библиотеке.

Рутвингские владыки всегда отдавали много времени и сил, чтобы в каждой резиденции были книги. А в особняке, стоящем в самом сердце Соединенного Королевства, сами боги велели собрать все антикварные фолианты и свитки. Да, библиотека здесь была шикарная. Она не уступала университетской, но все же, некоторых книг здесь не было. Вот и приходилось время от времени вылезать из своей уютной берлоги, из дворца, чтобы трястись в карете в центр Гэдориэля.

Но сегодня маркграф не покидал своих владений. Вместе с полуденным солнцем он вошел в читальную залу и развалился на кресле. Все необходимые книги, бумага, перья и чернила – были заранее приготовлены камердинером. Они покоились на журнальном столике. Тоскунел не любил столы. Они вызывали в нем чувство усталости. Как и всякий дворянин, маркграф обожал комфорт.

Книга была толстой, в медных застёжках. Переписчик прокорпел над нею пару лет, но изящество, с которым были выведены верхнеэльфийские руны, стоили того. Впрочем, писарь не знал, что делает. Он просто перерисовывал завитушки. Ведь эльфы погибли еще до появления короля Аорея, а значит, вполне могло оказаться, что их и не было вовсе.

Но вот мертвый язык оказался живее своих хозяев. Конечно, им владели избранные. Остальные думали, что и они говорят на языке погибших богов, но это было не так.

Сам процесс чтения был для Тоскунела неким священным обрядом. Маркграф умывался, расчесывался, надевал специальную одежду, смахивающую на тогу Хранителей, и лишь потом спускался в библиотеку. Так было и на этот раз.

Книга называлась незамысловато «Скрижали». В её названии было что-то древнее, пышущее тайнами. На самом же деле это был сборник странных текстов. Их особенность заключалась в том, что раз в месяц, в полнолуние, один из рассказов исчезал, а на его месте – возникал новый. Тоскунел знал об этой особенности, но никак не мог уловить той странной логики, согласно которой менялись все эти новеллы.

Нет, не было в книге рецептов молодости, тайных эликсиров бессмертия, любовных наговоров. Отнюдь. Это были грустные рассказы о выживших эльфах, о проклятии ваддаэйрцев, о пьяных дебошах леших из такой далекой и загадочной Плайтонии. Встречались там и повестушки об Аорее, о каких-то мифических героях. В целом все казалось большой мистификацией, но, почему-то Тоскунел каждый месяц перелистывал томик и искал новый рассказ.

На этот раз появилась какая-то странная, насквозь символичная баллада о мечах.

Сейчас, вспоминая вязь рун, вдумываясь в смысл прочитанного, маркграф задумчиво теребил прядь своих длинных волос, наматывая их на указательный палец.

Смысл баллады сводился к тому, что в стародавние времена, на священной горе Алатырь, возвышающейся маяком над океаном, появился хромой кузнец. Он выковал два меча и каждому из них дал имя. Он вдохнул в свои изделия жизнь. Но у каждого из клинков оказался скверный характер. Вместо того, чтобы помогать эльфам в борьбе против повстанцев Орлэвского графства, мечи перегрызлись между собой, поругались со своим творцом и сбежали с горы Алатырь. Но самое странное было в том, что баллада заканчивалась прямым намеком на то, что пришло время появления этих клинков в землях архипелага. А заканчивалось все так: «И ты, читающий эти строки, – один из повелителей мира. Только тебе подчинится один из мечей».

Тут было над чем задуматься.

Второй день, взятый Тоскунелом для размышлений над предложением Ихтиса, миновал.

Глава 9. Сны маркграфа

Пламя гудело ровно, тяжело. Оно не танцевало, оно металось раненым зверем и глухо стонало. Но, все-таки, заключенное в темницу, оно ощущало свою мощь, оно могло вырваться наружу, но не хотело. Может быть, именно в осознании своего могущества пламя и находило удовольствие.

Да, огонь был живым. От него веяло жаром и легендою.

Подмастерье бегал, сжимал меха, давал пламени пищу.

А рядом, у наковальни, стоял кузнец. Его лицо было красным, мокрым от пота. В руках он держал болванку, которая шипела в огне, приобретала кровавый цвет и, казалось, сама превращалась в сгусток огня.

Кузнец выхватил заготовку и принялся плющить металл молотом. Искры летели во все стороны. Было душно. Но, все-таки, было в этой кузне нечто странное. Казалось, что человек не работает, а рождает нечто прямо из души. И весь обряд опускания металла в огонь, на наковальню, в чан с водой, – и по новой, – казался не столь рутинным, сколь магическим.

Клинок рождался на глазах.

А молот пел свою песню.

Тоскунел смотрел, как по лезвию, сами собой поползли руны, не вдавленные, а, наоборот, выпирающие с поверхности клинка. Буквы были эльфийскими. Маркграф сразу узнал их. А кузнец, не обращая внимания на чужака, мерно ударял молотом. И вот, на гарде клинка что-то набухло, точно почка весной, лопнуло. Это родился глаз. Он был живым. Его зрачок был черным и ехидным. Глаз подмигнул.

– Рубин! – рявкнул кузнец.

Подмастерье бегом ринулся к стене, на которой висела кожаная сумка, достал оттуда кровавый камень и подал его своему хозяину.

Кузнец усмехнулся и вдавил рубин в глаз меча.

И тут остриё клинка раскололось, обнажило острые зубки и темно-вишневый язык.

– Ох! Мама, роди меня обратно! – заявил меч.

– Не судьба. – в тон оружию откликнулся кузнец.

– И на кой хрен нужна эта конспирация? – возопил меч. – У меня было нормальное зрение, а сейчас все стало черно-белым. Ну-ка, вертай всё взад!

– Побурчи еще у меня! – усмехнулся творец. – Хочешь, чтобы тебе глазик выколупал какой-нибудь любознательный мальчик в то время, пока ты будешь спать? Или ты думаешь, что в запале битвы не можешь напороться на сучок и ослепнуть?

– Всё едино: изверги вы все! – заявил меч и затих под ударами молота.

А Тоскунел перевел взгляд к кожаной сумке. Там, над нею, на стене висел ещё один меч, на ножнах которого было выгравировано странное плайтонское имя: «Лютобор».

«Что это значит? Лютый борец или злобный лес?» – думал маркграф, с трудом припоминая уроки иностранного языка.

А меч вдруг подмигнул. В его рукояти тоже красовался драгоценный камень.

Тоскунел вздрогнул. Это был какой-то сумасшедший мир.

Кузнец, кидая клинок в воду, сбрасывая на ходу рукавицы, обернулся к гостю:

– И давно ты здесь?

– Нет. – помотал головою маркграф.

– Пришел поглядеть на рождение друга. – усмехнулся хозяин и отер пот со лба. – Что ж, дело хорошее. Только смотри, не столкнись с врагом. Ты, насколько я понимаю, ни черта еще не знаешь.

– Хорошо!!! – завопил из кадки меч. – А кто мне спинку потрет?

– Облезешь. – буркнул подмастерье и вышел на свежий воздух.

Тоскунел едва скрыл улыбку.

– Точно. – резюмировал кузнец, оглядев своего гостя. – Юность богов. Эх, смотрю я на тебя и завидую: пред тобою целый непознанный мир!

Маркграф лишь вежливо пожал плечами.

И вдруг небо потемнело.

Тоскунел и кузнец выскочили наружу.

Черные облака, взявшиеся неизвестно откуда, скрыли солнце. Сверкнула молния. И там, во мраке, показался силуэт дракона.

– Лёгок на помине. – проворчал кузнец и, уже обращаясь к Тоскунелу, добавил. – Убирайся домой. Немедленно!

Маркграф надулся. Его лицо пошло багровыми пятнами. Никто не смел с ним так обращаться.

– О, эта юность! – взвыл кузнец и, схватив непрошеного гостя за руку, швырнул его в огонь.

Боль обожгла всё тело.

Но Тоскунел чувствовал, как провалился в бездонную яму, в которой уже не было пламени. И в тот же миг отовсюду, отражая саму себя, хлынула музыка отчаяния. Из её леденящих звуков рождалось видение разбуженного пожара.

Маркграф ощутил себя зависшим над Гэдориэлем. Он чувствовал, что парит на высоте птичьего полета и с удивлением рассматривает древнюю столицу.

А там, внизу, бушевало пламя. Оно с хрустом пожирало дома и дворцы. Люди бежали, толкались, мешали друг другу, падали и умирали под ногами соплеменников. Стихия делала их безумными.

Тоскунелу даже казалось, что он видит глаза этих несчастных. Эти глаза были полны ужаса и безысходности. Хотя, конечно, с такой высоты, маркграф не мог видеть этого.

И черная музыка волнами накатывала на город.

Но за крепостными стенами – гулял ветер. Враг был в сердцах людей. Он был невидим, а оттого еще более могущественен.

И вдруг раздался рокот барабанов. С севера показалась фигура человека в черном плаще. Незнакомец, поддерживаемый невидимой силой, летел навстречу Тоскунелу. В руках противника сиял меч.

Это был враг. Тоскунел понял это сразу.

Но с запада появился дракон. Он вяло изрыгал огонь и матерился. А по спине летучего змея возбужденно бегал седой старикашка, размахивающий костлявыми руками и дико орущий:

– Быстрее, мы теряем его!

Воин в черном плаще приближался. Уже можно было различить черты его лица: они были резкими, властными и сумасшедшими. В глазах плясало пламя восторга. А тонкие бескровные губы змеились в усмешке и топорщили щегольские усики. Жесткая черная челка то ниспадала на лоб, то вздымалась вверх, смешно топорщась в разные стороны.

Враг занес над головою меч. И Тоскунел узнал этот клинок. Это был Лютобор.

Удар. Уклониться маркграф не успел.

Тоскунел проснулся от собственного крика и привкуса крови во рту.

В распахнутые двери вбежали слуги и телохранители.

Маркграф был одет. Он сидел в кресле. Руки его были влажными, на лбу блестели капли пота.

– Все хорошо. – улыбнулся юноша. – На этот раз никаких отравленных стрел.

Последним, вместе со всеми, вошел старый преданный слуга. Он был бледен. Глаза его пылали страшным огнем ненависти.

– Мой повелитель! – прохрипел Рэйкве, и маркграф понял, что получены дурные вести.

Тоскунел, стряхивая остатки кошмара, жестом отпустил слуг, и лишь потом спросил:

– Что?

В спальне повисла мертвая тишина. Рэйкве, казалось, мигом постарел лет на двадцать, лицо сморщилось, руки нервно подрагивали.

– Кто? – шепотом спросил Тоскунел, судорожно вцепившись в подлокотники кресла.

Старик сглотнул и зарыдал, пряча лицо в руках.

– Рэйкве, кто?!!! – сорвался на крик юноша.

– Все. – только и смог выдавить слуга.

– Гонца сюда! Немедленно!

Через несколько мгновений в комнате появился изможденный мужчина, утирающий вино с усов.

– Говори. – приказал Тоскунел. – Всё, без утайки.

– Ваши сиятельные родители, да будет им пухом земля, вместе с сестрой отправились в Кэрвэле. Они готовы были сделать шаг примирения. Ваш отец даже подготовил письмо и все полагающиеся документы. И все было бы хорошо, да на первой же опушке лошади вдруг понесли. Кучер не смог их удержать. Охрана ринулась на выручку. Гвардейцы проявили чудеса мужества, прыгая со своих лошадей на оглобли кареты, но это не помогло. Карета опрокинулась с обрыва в реку. Погибли все трое. А еще: кучер, паж, и трое гвардейцев.

Тоскунел молчал, но слезы застыли в его глазах. Нет, не ожидал он такого поворота! Даже помыслить не мог! Боги, с появлением этого проклятого Ихтиса вся жизнь пошла наперекосяк! В ней и раньше-то не было ничего хорошего; но сейчас она превращалась в сущий ад!

Кто бы мог подумать, что отец, мать и сестра вдруг задумают навестить бабушку, которая вот уже пятнадцать лет ни за что не желает возвращаться в родовое имение и живет с каким-то лицедеем в Кэрвэле.

Само по себе желание примириться похвально, да только в голове никак не укладывалось, с чего вдруг понесли лошади. Это какое-то проклятие, сглаз! Иначе объяснить нельзя.

Как могло получиться, что вся семья погибла? На этот вопрос мог быть только один ответ: заговор. Но этого просто не могло быть! Значит, рок, судьба или – черная магия. И третьего не дано!

Боги, как могло случиться все одновременно: и покушение на самого Тоскунела, и гибель всей семьи. Кто пытался уничтожить весь клан Рутвингов? Кому мог помешать древний и миролюбивый род?

Как хотелось напиться! А за дверями, наверняка, уже ожидал канцлер Судебной Палаты, лично явившийся, дабы начать дело о вступлении Тоскунела в права наследника. О, как не хотелось сейчас заниматься этими условностями! Было совершенно не до этого.

Последнее известие перекрыло собой все события прошлых дней. Вчерашний бал, на котором маркграф стал вторым действующим лицом, обсуждаемым не менее бурно, чем красота Гэлимадоэ и платье Нейтли, казался прошлогодним. И все игры в отчаянного соблазнителя и вора сердец казались сейчас насмешкой судьбы. Ох, как было больно. И стыдно.

– Зовите Ихтиса. – прошептал Тоскунел. – Привести прямо ко мне без всяких задержек и церемоний. Это приказ.

Глава 10. Решение

Наступает Эпоха Безвременья. Времена Настоящее и Обратное сошлись в единой точке и земли архипелага вошли в резонансный паз Вселенского Гиперколеса Кармы. Занавес между прошлым и будущим поднялся. Пришло время богов и героев…

Тоскунел помотал головою, точно пытаясь вытрясти слова Аоронда. Вот проклятый старик! Маркграф давно уже покинул храм, но наставления Хранителя звучат в ушах как барабанная дробь. Эх, надо ли было переться к этому сумасшедшему?…

Тоскунел сидел в кресле своей спальни и потягивал вино, убеждая себя, что не станет напиваться. Это просто так. Надо же было себя чем-то занять. А думать о снах и пророчествах не хотелось. И уж, тем более, трудно было искать причину гибели всей семьи. В этом не было смысла. Решение уже было принято.

Боги с ним, с комфортом! Маркграф безумно хотел жить. А еще, он хотел отомстить подлым наемникам и злым колдунам.

Тоскунел уже не сомневался, что в ход была пущена черная магия, и вовсе не собирался провести остаток своих дней в доме скорби. Уж лучше тащиться пешком через все королевство, нежели потом ходить со слюнявчиком, гыкать и не понимать, что происходит.

Двери распахнулись, и на пороге появился Ихтис. Он больше не казался неотесанным мужланом, и не был блистательным вельможей. Он сильнее всего смахивал именно на ведьмака.

Ихтис был готов к походу. Заплечный мешок, меч, кинжал, плащ, высокие сапоги и кожаная тесемка, перехватившая волосы делали мужчину похожим на романтически настроенного рыцаря. В довершение образа – у Ихтиса оказались обветренными и рассекшимися до крови губы. Казалось, что герой любовных романов сошел со страниц третьесортной книжонки.

Тоскунел оглядел своего боевого товарища и лишь покачал головою: не воин.

– А ты умеешь быть разным. – позволил себе заметить маркграф. – Это хорошо.

– Я – ведун. – скромно ответил Ихтис. – А значит, есть во мне что-то от леших и бездомных бродяг.

– Ведун? – Тоскунел пожевал на губах это слово. – Значит, сталкер?

– В Плайтонии не знают такого слова.

Маркграф вдруг вспомнил про Лютобор, и смутные, неясные сомнения закрались в его душу. Но выбора не было. Нужно было рискнуть.

– Ты хорошо владеешь эльфийским. – вздохнул Тоскунел и отодвинул бокал. – Где учился?

– В Гэдориэле.

– Хм. – маркграф насупился: Ихтис оказался скользким, как рыба. Впрочем, в переводе с нижнеэльфийского его имя как раз и означало «рыба».

– Вы хотели сказать: хорошо владею псевдоэльфийским. – усмехнулся ведун.

Тоскунел воззрился на собеседника так, словно пытался заглянуть ему в душу.

– Если слово «Лютобор» вам о чем-то говорит, то время выступать в путь. – продолжил говорить загадками Ихтис.

Маркграф вздрогнул. Ведун знал намного больше, чем могло показаться. И если он враг, то от него уж не скрыться, а если друг – то стоит дюжины телохранителей.

– Кто ты на самом деле? – Тоскунел заставил себя, не мигая смотреть в карие со стальным блеском глаза.

– Я же говорил: ведун. – вздохнул Ихтис. – Меня послал Нилрем. Просто, долгое время я жил в Кызым-Улусе, пока не появилась возможность переправиться через Ваддаэйр в Плайтонию. А уже оттуда мы с женой мигрировали в Гэдориэль. Судьбы людей – это их дороги. Вот и всё.

– Опять темнишь!

– Ну почему? – Ихтис без приглашения сел на кровать. – Аоронд ведь отправлял тебя к Нилрему, а дороги ты, само собой, не знаешь. Да и Хранители Мудрости – не рыночные торговки. Они кому попало свои секреты не раскрывают. Я же скажу тебе больше, чем Аоронд. У Нилрема хранится меч. Твой личный. Его, на заре эпох выковал Вакула. Впрочем, и Лютобор – тоже его работа. Он чудный мастер, этот кузнец. Лютобор уже обрел хозяина. И нам медлить нельзя. Сила врага растет теперь с каждой минутой. А если задержать тебя в пути, то соперник, и вовсе, станет непобедим. Тогда – всем нам смерть. И никакой маг не поможет.

– Ладно. – вздохнул маркграф. – А кто понесет мои вещи?

Ихтис только улыбнулся.

– Что смешного? – встрепенулся Тоскунел.

– Нам понадобятся лишь деньги, чтобы есть в харчевнях. Благо, их не так уж и мало. А тащить с собою ворох платья – глупо. Не на прием же мы, в конце концов, собрались.

Маркграф покраснел и уточнил:

– Хордорскую и прочую волюту брать?

– А как же. – улыбнулся ведун. – Запас карман не тянет.

«А не мошенник ли этот Ихтис?» – невольно подумалось Тоскунелу; у маркграфа ведь так и не оказалось времени, чтобы навести справки об этом человеке.

Часть вторая. Ведун. Глава 11. Тайна клинка

Солнце пряталось за тяжелые свинцовые тучи. Нудный мелкий дождь, моросивший с утра, наконец-то иссяк. Но, все равно, было пасмурно и прохладно. От земли тянуло сыростью. Благо, что комары все еще не поднялись над рекою.

Сапоги хлюпали, скользили, со скрипом терлись друг о друга, марали штаны и плащи. Но особой грязи не было.

Семицвел лениво перекатывал барашки серых волн, о чем-то нашептывал. Ветер колыхал камыш по заболоченным заводям. И было во всем этом что-то печальное.

Даже пожухлая трава наводила на раздумья о тленности всего живого. Осенний воздух был напоён ароматами трав. В него вплетались запахи тумана, ила, рыбы. Откуда-то тянуло плесенью и грибами. А еще, и это было совершенно непонятно, над берегом плыл пряный медовый запах ранеток.

И мысли приходили сами, словно кто-то нашептывал их.

«Вся наша жизнь – дорога. Судьбы людей – это тропы, которые, то скрещиваются, то разветвляются. Тракты существуют сами по себе и по ним идут все, но каждый волен свернуть в поле и пойти своим путём, бездорожьем. Все дороги куда-то ведут. Это закон. Но, ежели, брести наугад, то можно вечность ходить по кругу».

Тоскунел вздохнул. Ему припомнились сны, которые повторялись и не отпускали душу до тех пор, пока он не решился на этот безумный поход к Нилрему.

«Победивший себя – неуязвим!»

Да, легко им всем заниматься демагогией и поучать других. Эх, Аоронд! Почему же он, такой умный, не послал гонца к Нилрему заранее? Если он все знал, так какого черта тянул и выжидал?

Вот гром грянул, а он только спохватился. Хранитель, блин. Мудрец. Лентяй – и всего-то. С его идеями, так надо было еще по весне сгонять в Шероиданский лес за этим долбанным мечом. Я пришел бы, а мне клинок – в белы рученьки: спасай наш мир от зла! Так нет же.

И вот теперь мне, маркграфу, приходится питаться в каких-то сомнительных забегаловках, спать на досках и шляться под дождем.

Ихтис же был собран и серьезен. Впрочем, оно и понятно. Ему, как ведуну, пришлось-таки тащить на себе весь тоскунелов скарб. Не удержался маркграф, набрал тряпья, вина и даже холодных закусок, которые, надо сказать, уничтожили в первый же день. Впрочем, отправляясь из очередного трактира, Ихтис всякий раз чувствовал, как тяжела жизнь. Тоскунел запасался едой впрок и основательно. В этом он был педантом. Можно было подумать, что дворяне знают, что такое голод…

– Долго еще? – заканючил маркграф.

– А что?

– Да есть очень хочется. – сообщил Тоскунел. – И ноги отваливаются. Я, все-таки, личность утонченная, а не вьючный осел.

Ихтис хмыкнул, но ничего не сказал.

– Ну где же люди? – вздохнул маркграф. – Я хочу залезть в бочку с теплой водой. Я хочу лечь в нормальную кровать, на перины и подушки. Мне нужно согреть горло теплым вином. В конце концов, какой это изверг придумал, что к Нилрему необходимо-таки тащиться пешком, осенью и по бездорожью?

– Боги забавляются. – вполне серьезно ответил Ихтис.

– У них что, других развлечений мало? – и Тоскунел скептически поглядел на ведуна. – Тоже мне занятие: пялиться на то, как два умника месят грязь.

Ведьмак зловеще усмехнулся и выхватил из ножен кинжал.

– Сбрендил что ли? – взвился маркграф и отпрыгнул в сторону. – Крыша в пути, да?

– Тебе же все твоя дорога покою не дает. – спокойно объяснил Ихтис. – И ты меня уже достал своим нытьем: давай на конях, да давай на конях. Сейчас сам все своими глазами увидишь. И потом больше не лезь ко мне со своими глупостями.

– А ножик зачем вытащил? – Тоскунел не собирался приближаться.

Ведун покачал головою, кинул кинжал на траву, отошел и велел парню:

– Подними. Направь острием на север и просто смотри.

– Что я, ножей не видел? – проворчал маркграф, но кинжал все-таки поднял и сделал, как было велено.

Несколько мгновений ничего не менялось, а потом мир дрогнул, треснул, точно гнилая ткань и начал расползаться хлопьями белого тумана.

– Ой! – сказал Тоскунел.

– Не выпускай кинжала. – приказал Ихтис, но сам не сдвинулся с места.

Туман исчез. И тут Тоскунел увидел в десяти шагах от себя пикет солдат. Они были в чужой, видимо в хордорской форме. Серые плащи, нашивки и петлицы – все было чужим. Воины отдыхали.

Они сидели полукругом у чадящего костра и хлебали что-то из маленьких котелков. Мечи их были на бедрах, а вот копья составлены шалашиком в сторонке. Щиты тоже лежали кучкой. Лат на воинах не было. Кони стояли привязаны. Они мирно жевали траву и всхрапывали, время от времени оглаживая себя хвостами по бокам. Странные это были рыцари. У них не было даже шлемов!

– На реку глянь. – посоветовал Ихтис.

Тоскунел развернулся всем телом и, глядя через острие кинжала, уставился на волны. Через мгновение он различил шум воды, фырканье. А секундою позже, в прорехе колдовского тумана различил тело настоящего дракона. Крылатый змей выползал из реки. А солдаты никак на это не реагировали. Они были вместе: пикетчики и дракон!

– Мать честная. – только и смог выдавить маркграф. Он впервые видел живого огненно-дышащего змея. – Они нас видят?

– Нет. – засмеялся ведун. – Да ты кинжальчик-то опусти, в землю воткни, а то, чего доброго, и заметить нас недолго. Сам видел: в аккурат вдоль их гарнизонов шпарим.

– Мы что же, невидимые? – удивился Тоскунел, быстро втыкая оружие в траву.

– Это они – мастера маскировки. – пояснил Ихтис. – Их драконы чуют лошадей и людей.

– О-па! – вздрогнул маркграф. – А как же мы дальше пройдем?

– А где ты видишь людей? – засмеялся ведьмак. – Моя кровь чародейская. Она открывает мне все дороги. Её ни один дракон распознать не может.

– А я? – жалобно всхлипнул Тоскунел. – Я-то – человек!

– Не больше чем я. – обрезал ведун. – Настанет время: сам обо всем узнаешь.

– Между прочим, я – маркграф, а не какой-то там вурдалак! – обиделся юноша.

– Скажем, в тебе течет кровь древних эльфов. – покачал головою Ихтис. – Тебя это устроит?

– Вполне. – согласился маркграф.

«Звезда Четырехцветья взошла в созвездии Нелепой Вероятности. Драконы разделились, души людей начали метаться между добром и злом. Война неизбежна, но только потому, что она – состояние духа эпохи». – невольно вспомнились Тоскунелу слова Аоронда.

Глава 12. Чёрное разговенье

Незаметно опустившийся вечер зажигал в разрывах туч яркие звезды. Комары давно поднялись из своих дневных укрытий. Их звон заполнял собою все пространство. Осмелевшие, они лезли под одежду, в рот, в глаза – только успевай, отмахивайся. Нет, это не поход за славой, а измывательство какое-то!

Где-то трижды ухнул филин.

– Ну что? – вздохнул маркграф. – Мы заблудились?

– Нет. – покачал головою Ихтис. – Мы просто опаздываем. Время, отпущенное нам, уже на исходе.

– Значит, спать мы сегодня не будем? Хорошие новости. Ох, и обрадовал ты меня. Ясное дело: впереди – никакой забегаловки.

– Хуже того. – озабоченно проворчал ведун. – Там – Кармэцвельский лес.

– И что?

– Мы должны были миновать его засветло.

– Так в чем проблема? – изумился маркграф. – Сейчас мы ложимся спать, а утречком, на свежую голову, – в путь.

– Завтра мы уже не пройдем. – буркнул ведун. – Я не всесилен.

– Да почему?

– Потому что кое-кто слишком долго думал! – взорвался Ихтис. – Я же сказал: мощь Хордора растет с каждой минутой. У Смегоарла длинные руки. Он знает, где тебя искать. Вояки, которых ты видел, не просто ведь утоляют свой голод на берегу реки. Они ждут тебя!

– А при чем здесь Кармэцвельский лес?

– Какое завтра число?

– Тринадцатое.

– Ну? – лицо Ихтиса приняло страдальческое выражение учителя битый час разъясняющего тупенькому ученику, что нельзя есть немытые фрукты.

– Что: ну? – маркграф начал волноваться.

– Ты ведь ученый! – вздохнул ведун.

– Не томи.

– С завтрашнего дня начинается Черное Разговенье.

– А какое отношение имеет к нам языческий обряд ваддаэйрцев? – удивился Тоскунел. – Ради всех богов, пусть дикари едят свое мясо и носятся всю ночь вкруг костров. Нам-то что?

– После полуночи я не смогу тебя защитить. А Кармэцвельский лес и в простые дни – не подарок. Мы должны пройти его до того, как я потеряю силу.

– То бишь, галопом. – подвел итоги маркграф. – Радостно взбрыкивая и стуча каблуками. Да я уже с ног валюсь!

– Но жить-то ты хочешь?

– О, боги, какой же из вас дернул меня с тобою связаться? Мне уже и меч не нужен, и славу – к чертям, и пусть рушится Соединенное Королевство; крестьянам не все ли едино на кого спину гнуть?

– Дело не в них, а в твоей собственной жизни. – Ихтис вздохнул и, казалось, вдруг моментально состарился.

– Черт с тобой, инквизитор! – плюнул маркграф. – Веди уж.

И дворяне двинулись к лесу.

Тоскунел напевал про себя модную песенку, про то, как обидно быть чёрным котом, и уже не злился. Все эти переходы измотали его до такой степени, что время от времени накатывала волна полного равнодушия. И юноша уже даже находил своеобразное удовольствие в этом походе. После некоторого отупления, когда от усталости мозги отказывались работать, а время проваливалось в пелену забвения, приходило просветление.

Парень словно бы просыпался где-то посередине дороги, и чувства его становились острее. В эти мгновения юный маркграф ощущал прилив сил. Он хотел свернуть горы, найти хордорских колдунов, что погубили его семью, и придушить собственными руками.

Тоскунел даже периодически размышлял о том, какой участи достойны эти жалкие убийцы. Рубить им головы – слишком много чести. Жечь на костре – тривиально. Посадить на кол – кровожадно. Но что-то нужно было придумать. Эта казнь должна быть мучительной, но с легким оттенком изящества…

Эти мысли долго еще бродили в молодой, буйной голове. Тоскунел представлял, как он грациозно взмахнет мечом и отрубит главному врагу голову. Битва остановится. Рыцари враждующих сторон непременно зааплодируют, снимут в почтении шлемы и склонят головы, принося вассальскую присягу.

Ах, мечты! Кто никогда не жил ими, тому трудно понять, какой восторг наполнял в эти минуты душу маркграфа.

А дорога петляла: то отдалялась, то возвращалась к реке. И впереди черной громадою рос лес. Издали он казался спящим великаном, и от него веяло жутью.

А душу Ихтиса рвали химеры сомнений. Ведун даже порывался малодушно прервать поход, или свернуть в обход. Черные мысли не давали ему покоя. Сердце ныло, рвалось в обратный путь, в Гэдориэль, к Лиссе.

«Вся моя жизнь – это лишь блуждание по лабиринтам мысли. – думал Ихтис, и от этого ему становилось лишь хуже. – В моей судьбе практически нет событий. Я всегда вел и спасал других, боролся с чудовищами разума. А на личную жизнь времени так и не осталось. Это хорошо видно со стороны. Да, медленное и мучительное взвешивание каждого шага, каждого поступка на весах нравственности сделало меня в глазах окружающих нерешительным, каким-то скользким и обтекаемым. На самом же деле, я каждый день боролся с собственными страхами и в нужный момент всегда мог пожертвовать жизнью.

Впрочем, если быть честным, то я ведь знал: кому суждено сгореть, тот не утонет. Моя храбрость не стоит и ломаного гроша. И вот пришло время последнего экзамена…

Боги, кажется, я трушу, как школьник, как воришка, впервые залезающий в окно чей-то усадьбы. Ну почему я не взял этого дохлого сопляка за шкирку и не поволок силою?!… Впрочем, о чем это я? Судьбу не обмануть. И Кармэцвельский лес не обойти. Никогда! Я знал об этом всегда. Это видение приходило ко мне не единожды.

В детстве я думал, что вырасту и просто не пойду в это проклятое место. Нет, это даже больше, чем долг, выше, чем судьба. Это – предначертание! Тоскунел должен дойти до Нилрема!

И сегодня, не смотря ни на что, он обязательно покинет пределы этого леса. Иначе ведь погибнут все. И Лисса… Да, я готов отдать жизнь за свою жену. К черту долг! Плевать на судьбу, но я не могу допустить, чтобы какой-то вонючий хордорец перерезал Лиссе горло или плюнул в неё ядовитой стрелой.

Да, ради её жизни стоит умереть. Но, боги, как, все-таки, страшно умирать!»

Ведун сильно хотел остановиться, упасть лицом в траву и разрыдаться. Его преследовала навязчивая мысль, что он шел на верную гибель, и ни заклятия, ни заговоренная одежда, ни меч – не спасут. И все-таки, ведун был мужчиной.

Сейчас, приближаясь к месту, которого он боялся всю сознательную жизнь, Ихтис чувствовал в коленях слабую дрожь.

Вот он уже маячит, Кармэцвельский лес. Еще не поздно свернуть.

Глава 13. Кармэцвельский лес

Над Кармэцвельским лесом клубилась мгла. Ночь окутывала деревья влажным туманным покрывалом. Черные силуэты вечнозеленых и желтеющих великанов стояли молча, чуть поскрипывая. Ветер прогуливался лишь по верхушкам, но и он был вялым, сонным.

Над чащобами, точно живой, завис страх. Он плыл поверху, стелился легким туманом под ногами. И путники вздрагивали при каждом сильном шорохе.

Где-то проснулся филин. Небо наполнилось трепетом ночных птиц. Кое-где зажигались зеленые огоньки голодных глаз. Да, бродить по ночному лесу – сомнительное удовольствие.

Спины идущих были напряжены. Ихтис вытащил из-за плеч свой меч и отдал кинжал Тоскунелу. Но маркграф чувствовал, что ощущение беды росло в нём, точно снежный ком, летящий со склона горы.

Дворянин – выше страха! Но Тоскунел чувствовал, как липла к телу исподняя рубашка. И в сотый раз юноша проклинал и свою доверчивость, и Хранителей Мудрости, и Нилрема, который не мог вовремя притащить свой дурацкий меч в столицу.

«Проклятый старик! – злился маркграф. – Каким местом он, вообще, думает. Тут на кон поставлены судьбы мира, а он и в ус не дует!»

Тоскунел запнулся, подавился криком.

Ихтис мгновенно обернулся, оценил ситуацию и ничего не сказал.

А маркграф вдруг неожиданно вспомнил, что во сне, еще в Гэдориэле, видел он какого-то деда на драконе.

– Слышишь, – прошептал Тоскунел, – а Нилрем с белыми волосами и длинной бородой?

– Да. – ответил Ихтис. – И еще с филином на плече. А что?

– Да так. – пожал плечами парень.

Где-то совсем рядом щелкнули ветки. Опять призывно ухнул филин. «Уж не Нилрема ли?» – подумал Тоскунел.

И вдруг деревья ожили. Их стволы зашевелились, встряхнули кронами и принялись со скрипом вытягивать корни из земли. А из-под коры прорезались сотни любопытных глаз.

Это наступила полночь.

– Бегом!!! – заорал Ихтис. – Не отставай. Вррремени осталось совсем немного!

А маркграфа накрыла волна странного чувства: восторга собственным ужасом. Логически этого не объяснить. Просто паника имеет над людьми магическую власть. И если человек постоянно испытывает это чувство, то через какое-то время привыкает к нему, даже начинает находить в нём своеобразное наслаждение. Ужас из навязчивого кошмара перерастает в удовольствие, он щекочет нервы, превращается в развлечение, но потом, когда сознание попадает в эти сети, человек уже не может адекватно реагировать на происходящее. И когда появляется смертельная опасность, он остается вялым: ожидание кошмара истощило его. И тогда тело цепенеет.

Тоскунел тупо глядел в одну точку, и не мог сбросить пелену наваждений. Он слышал шелест и топот, глухие гортанные голоса, но звуки долетали до него точно из-за стены: они были приглушены, точно все это происходило не здесь, не с маркграфом, а где-то далеко, может быть, даже во сне.

Ихтис обернулся и моментально все понял. Не даром же он был ведуном.

А Тоскунел стоял, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. И в глазах его металась паника.

Ихтис со всей силы влепил парню пару пощечин, отчего щеки маркграфа запылали, но зато вернулась трезвость ума:

– Больно же! – рявкнул Тоскунел.

– Бегом!!! – повторил приказ ведун. – А не то больнее будет!

К путникам отовсюду уже тянулись лохматые и костлявые лапы чудовищ. Пни и коряги подкрадывались сзади: они двигались все быстрее.

Ихтис уже сталкивался с оживающими деревьями. Еще на заре своей юности. Это было в Ваддаэйре. Было там местечко со странным названием Город. Город – и всё. Вот там-то все подчинялось духу проклятия. Ведун потерял там часть своей жизни, но получил взамен опыт и знания. Главное сейчас было понять, кто именно манипулирует лесом, какой из смегоарловых приспешников.

Единственное, о чем жалел Ихтис, увлекая Тоскунела вперед, – о потерянном времени. Окажись у них в запасе еще пара часов, и они вышли бы из леса, а там было бы легче. Но если бы путники остались ждать до утра, то ожившие чащобы не пропустили бы их. И тогда Тоскунел не успел бы получить свой меч.

Что ж, так устроена жизнь: всегда приходится чем-то жертвовать…

Синяя, явно колдовская, молния вспорола небо. Там, среди звезд, кружил дракон. Создавалось такое впечатление, что он кого-то ищет, высматривает среди деревьев. На спине ящера сидел человек в черном плаще. Тот самый, что появлялся во сне с Лютобором. Нет, Тоскунел не видел этого, но почувствовал.

И взметнувшийся ветер смерчем прошёлся вдоль деревьев.

Ихтис, увидевший в небе врага, упал наземь и увлек за собою маркграфа:

– Тихо!

А деревья принялись тузить друг друга. У них, видимо, начались молодецкие забавы.

«Черное разговенье. – подумал Тоскунел, затаив дыхание. – Что же они едят после поста? Уж не маркграфов ли? Очень бы мне этого не хотелось».

Дракон сделал еще пару кругов.

– Не смотри. – прохрипел ведун, уловивший желание Тоскунела. – Может, и не заметят.

– Трэйк дурак! – раздались сиплые смешки дерущихся деревьев. – Вырядился как кукла!

«Что-то у них все, как у людей». – поймал себя на мысли маркграф, и вдруг почувствовал, что его кто-то схватил за пятку.

– А я поймал чужинца! – раздалось радостное восклицание. – Ай да я, ай да Кармэцвельский сын!

Тоскунел хотел вскочить, но рука Ихтиса сжала его плечо:

– Терпи!

Дракон сделал последний круг, и начал подниматься вверх. Ураган, поднятый его крыльями, стих.

А бедный маркграф почувствовал, как зубы прокусили его сапог и впились в плоть. В пору было заорать: ведь живьем жрали, но парень понимал, что выдай он себя – и дракон вернется.

– Тьфу! – заплевал кто-то за спиной. – До чего же эти уроды не вкусные. Ну их, этих чужинцев!

И тут уж Тоскунел не вытерпел, вскочил, развернулся и уставился на подлого противника. Им оказался трухлявый пень с ехидными глазками.

Маркграф не долго думая просто пнул врага, что было сил.

– Ой-ей-ей! – заверещал пень, отлетая в сторону. – А они дерутся!

Лес сразу зашумел. Деревья прекратили свои забавы и сбежались на крик, окружая людей плотным кольцом.

– Вы кто такие? – спросил старый дуб. – И какого рожна шляетесь в нашей вотчине? Что, жизнь надоела?

– Мы – боги! – не моргнув глазом соврал Ихтис.

– Хм. – задумался дуб.

– А люди – вкуснее. – взвизгнул пень, которого пнули. – Но ведь предупреждать надо! У нас праздник, а здесь боги болтаются, точно отходы в озере, и все веселье портят.

– Принесем их в жертву! – закричала осина. – Я слышала, что некоторых богов, время от времени, просто необходимо подвешивать кверху ногами. От этого мир становится лучше, а юнцы растут быстрее.

– А вот этого делать не стоит. – запротестовал Ихтис.

– Это еще почему? – удивился дуб. – Дельное предложение. Богам, им-то что? Они бессмертные. Подумаешь, прихлопнем вас сейчас. Вы через сорок дней опять припретесь. С новым учением. Знаем мы вас.

– А Владыку в небе видели? – улыбка ведуна превратилась в зловещий оскал.

– Ну? – дуб непроизвольно сделал шаг назад.

– Так вот мы – его посланцы.

– Да сволочь он, ваш Смегоарл! – заверещала вдруг одна из сосен. – Ему всё до фени! У себя на Хордоре он целый лес под Гардом вырубил. Флотилия ему нужна! Что, колдуны все перевелись? Обязательно нашего брата губить надо? И ведь даже пни выкорчевали, гады!

– Мочите их! – закричал кто-то из-за стволов. – Смегоарл улетел. Он не увидит.

«Кажется, это была не самая моя лучшая идея!» – подумал Ихтис, принимая боевую стойку.

Тоскунелу хотелось в этот момент завыть, или проснуться. Его, маркграфа, могли убить не в благородном поединке, а какие-то деревья, возомнившие о себе, черт знает что. И ведь мог взять с собою в поход меч, да при здравом размышлении, решил, что пусть им Ихтис машет. Вот теперь юноша пожалел о собственной недальновидности.

Что с того, что у Нилрема его ждет отличный клинок? Вот сейчас, когда оружие понадобилось, его и нет. Ох, правы, трижды были правы купцы из Расса: запас карман не тянет!…

И схватка началась!

Нет, вам не видать таких сражений, и слава богам! Деревья лезли вперед, точно очумелые. Они кряхтели, стонали, ругались матом, пинали людей и друг друга.

Меч пел в руках Ихтиса. Отрубленные сучья летели в разные стороны, но это не смущало противника. Деревьям что: у них веток много, новые вырастут. А подрубить корни – это было никому не под силу.

Ведуна обступали со всех сторон, норовили зажать в кольцо. Особенно усердствовали осины. Но Ихтис был хорошим воином. Его движения не отягощала кольчуга. Он мог прыгать, вертеться на месте, приседать с такой скоростью, что казалось, будто он танцует ритуальный танец смерти.

Осины ломались, отступали, но на их место заступали смолянистые сосны и дубы. Их меч уже не брал, а лишь наносил на стволы зарубки. «Эх, сюда бы хороший топор! – с сожалением подумал ведун. – И что это я раньше об этом не подумал?»

Ихтис, прорываясь между деревьями на соседнюю опушку, пинал пни, поросшие мухоморами и поганками, за что и выслушивал отборнейший лесной мат:

– От, етить их мать, молодежь пошла! Ну, никакого уважения к старшим! Не то, чтобы место уступить, так по головам норовят пройти! Вы, мол, трухлявые, свое отжили! Сволочи!!!

Они, пни, слеповаты были и не видели, что по ним бегает воин, а не молодая поросль.

Тоскунел тоже сражался. Он воткнул в ножны кинжал Ихтиса, и прыгнул на первое попавшееся дерево. Его тактика ведения боя называлась: «Хрен поймаешь». Маркграф перепрыгивал с ветки на ветку и пинал противника по многочисленным глазкам. Деревья оказались медлительными, менее поворотливыми, нежели человек. Они двигали ветвями, но не успевали схватить юношу.

«Конечно, нам, дворянам, не пристало прыгать по деревьям, точно каким-то белкам, но что делать? – думал маркграф, ставя очередной фингал нахальному глазу. – Аорею и не такое доводилось творить. Ничего, вошел в историю как основатель империи».

И тут, боковым зрением, Тоскунел заметил, как изворотливая осина схватила Ихтиса за плечо и уронила его на землю. Этого оказалось достаточно, чтобы сосна успела веткою проткнуть ведуну грудь. Раздался хруст. Юный маркграф на мгновение прикрыл глаза.

Ихтис же уже шептал заклятие. Сук вспорол ему левое легкое, но сердце еще работало. Ведуну удалось с первого удара перерубить ветку у груди и даже отскочить в сторону. Но кровь уже заливала одежду. Жить оставалось мгновения.

Ихтис стал неповоротлив и пропустил движение дуба, который закинул ветку как лассо и затянул его на человеческой шее. Ведун захрипел. Кровь пузырилась изо рта, но воин еще шептал свои заклятия, в тайной надежде, что если не ему, так Тоскунелу, они помогут вырваться живым из этого ада.

Через мгновение Тоскунел вновь прыгал с дерева на дерево, понимая, что уже обречен. Усталость давала о себе знать. Не мог же парень, в самом деле, скакать всю ночь.

На последнем издыхании маркграф прыгнул на странный дуб, которого не видел до этого. Парень затаился. Дерево видело человека, но отнеслось к этому равнодушно. Ни одна ветка не шевельнулась, чтобы поймать противника.

Странный это был дуб. Он весь был украшен бантиками, тряпичными куклами и просто ленточками. Действительно, как сельская дурочка, цепляющая на себя все подряд и думающая при этом, что она неотразима.

А Ихтис, поднятый дубом на всеобщее обозрение, еще дышал. Он выронил меч, вцепился руками в кору дерева, пытаясь ослабить давление. Но пальцы слабели, не слушались.

Заклятия ведуна возымели свою силу, но их оказалось недостаточно. Магия Ихтиса была не в силах вытолкнуть кол из груди. Однако, одна злобная осина завизжала, указывая сосне на то, что пленнику стало легче. Удавка сжалась сильнее. Ихтис дернулся еще раз, но, сердце, пронзенное зелеными иглами, не выдержало. Руки опали. Ведун умер.

Теперь гнев леса оборотился и против Тоскунела.

– Трэйк, отдай нам своего гостя! – закричали вдруг стоявшие рядом деревья. – Он служит Смегоарлу! Он – дровосек! Мы и его вздернем. Знаешь, как это весело: душить богов?!

– Его вина не доказана. – выдохнул блаженный дуб. – Я не видел в его руках ни топора, ни меча. Он пытался спасти свою жизнь. Хватит на сегодня смертей!

– Он подбил мне глаз! – закричали из толпы.

– И мне!

– И мне!!!

– Нечего разевать свои бульки. – ответил Трэйк и спокойно пошел прочь.

– Что мы на него смотрим! – верещала осина. – Он же дурак! Отмутузить его, а бога – повесить!

– Да не боги это, а самозванцы! – вынес приговор верховный дуб. – Но Трэйку препон не чинить. Пусть идёт куда хочет. Уважайте чужую болезнь!

– Он уносит нашего обидчика! – заверещала сосна.

– Уймись! – отрезал верховный дуб. – Того бога, что укоротил вам руки, вы уже убили. Хватит на сегодня. А вдруг они и вправду служат Смегоарлу, что тогда? Если один останется в живых, – мы сможем просить о пощаде. В противном же случае кто помешает хордорцам спалить весь лес?

– Пусть у себя на Хордоре бесчинствуют!

– Тихо вы! – разозлился владыка. – Учитесь смотреть правде в глаза!

И Кармэцвельский лес притих.

Глава 14. История кинжала

Солнце было в зените. И ни одной тучки на небе. Это – как насмешка судьбы.

Тоскунел открыл глаза и тут же припомнил вчерашние события. И сразу в горле застрял ком, а на глаза навернулись слезы. Там, в ночном лесу все казалось бредом сумасшедшего. Но сейчас, при свете дня парень явственно ощутил, что потерял не просто проводника и телохранителя, но и друга. Осознание беды пришло только сейчас.

А вчера маркграф просто позорно уснул.

Когда Трэйк пошел прочь из Кармэцвельского леса, парень вдруг понял, что его мозги не выдерживают такого напряжения. Не мог Ихтис погибнуть посередине пути. Да еще так глупо и бездарно. Нет, не могло этого быть! Голова тяжело болела, точно боги сдавили её обручем. Ноги ныли от долгих переходов, руки болели от прыганья по деревьям. Ссадины и царапины жгло. Жизнь казалась кучей навоза.

А сумасшедший дуб, знай себе, шел, раскачиваясь из стороны в сторону. И это баюкало.

Маркграф плакал. Нет, он не стыдился своих слез. Ему было девятнадцать, и он уже прошёл обряд посвящения в рыцари, но это, ровным счётом, ничего не доказывало. Он оставался мальчишкой, пусть избалованным, пусть начитанным, но – ребенком.

Турниры все еще казались ему благородным занятием, а не обычным мордобоем. Слава воина чудилась самой высокой. И, как бы скептически не относился маркграф к Хранителям Мудрости, в его душе горел неугасимый огонёк веры в чудо.

В общем, Тоскунел не заметил, как провалился в черную пропасть забвения. Это был даже не сон, а бегство от реальности.

И снился маркграфу ведун.

В маленьком городе шел дождь. Он лупил по крышам и стенам домов, загоняя людей и животных в укрытия. Дождь властвовал здесь безраздельно. Он был правителем: строгим, но справедливым. Просто, пришло его время. Осень.

Ихтис сидел у окна. Но он был каким-то странным. Длинные черные волосы затянуты на затылке, но непослушные пряди все равно выбились и мешали. Лицо его было красным, и от этого на щеке хорошо был виден странный шрам, в форме руны «₪». Видимо, ведун только что закончил тренировку и отдыхал. Взгляд его был рассеян: он скользил по предметам, но не задерживался на них. И тут стало понятно, что показалось странным, – Ихтис был очень молод.

В окно настойчиво билась бабочка-шелкопряд, невесть каким путем попавшая в дом. Казалось, она не понимает, что попади за прозрачную грань, как её тут же смоет дождём.

Под потолком лениво жужжала муха.

«Удивительно, – думал Ихтис, – но именно дождь стал той красною нитью, которая протянулась через всю мою жизнь. Когда мне очень плохо, когда приходят счастливые дни; всегда, когда маятник чувств раскачивает в любую сторону, обязательно идет дождь. Или снег. Странно, но отчего же мне все время кажется, что в этих серебряных нитях, связующих воедино небо и землю, высокое и низкое, рай и ад, – именно в них спрятана разгадка и имени, и судьбы. Забавно.

Помнится, еще в детстве, когда мы жили в Ексноде, в дряхлой лачуге, учитель любил приговаривать, что согласно пророчествам Зеродара – великого и бессмертного – близится время, когда мир спасут Нилрем, Молодой Воин и Князь Дождя. При этом седой старичок смешно косил глазами и воздевал палец кверху, мол, он-то знает, кто этот загадочный князь, но не скажет».

И Ихтиса понесла волна несвязных воспоминаний.

Вот он, совсем мальчишка, бежит под дождем, и из-под босых пяток разлетаются брызги. И это – счастье.

А вот Ихтис сдал последний экзамен, и стоит, привалившись к колонне, поддерживающей крышу. А на улице вовсю лупит летний и такой долгожданный дождь.

Потом припомнилась зимняя дорога. Будущий ведун, сопровождаемый кучером Стефаном, трясся в санях по полю, а небо было серым. И легкий, точно пух, снег сыпал не переставая. От этого было тепло и радостно. Душа пела. И лишь Стефан что-то бурчал себе под нос о барине, у которого ветер гуляет в голове.

И тут, отвлекая Ихтиса от воспоминаний, в комнату вошла девушка. Изящная блондинка с голубыми глазами. Мечта поэта. Только вот походка не горделивой королевы, а перепуганного котенка: как-то все бочком, украдкой. И улыбка красивая, чувственная, но чуточку виноватая.

– Сидишь? – девушка слегка повела плечами, словно стараясь спрятаться в них.

– Угу. – отозвался Ихтис и развернулся навстречу девушке. – Тебя жду.

– А я по магазинам шастала. – красавица потупила взор, словно ожидая нагоняя от строгих родителей. – Да чуть под дождь не попала. Хорошо, догадалась плащ с капюшоном купить.

– Ну и что нового в магазинах: стоят еще?

– Ты не сердишься? – обрадовалась девушка и мигом уселась на мужские колени. – Я и тебе подарок купила. Долго-долго выбирала.

– Тащи уже. – улыбнулся Ихтис.

Девушка тут же вспорхнула с колен, выбежала из кухни и вскоре вернулась со свертком.

Ведун развернул подарок. Это оказался кинжал изумительной работы. Ножны были из серебра, как и сам клинок. По лезвию, по обе стороны от желобка змеились эльфийские руны и плайтонские магические буквы. Это, воистину был царский подарок.

– Где ты его взяла? – у Ихтиса от удивления глаза полезли на лоб. – Это же штучная вещь, наверное, очень дорогая.

– Мне сделал кузнец. Под заказ. А буквы я нашла в твоей книге.

– Так ты еще и в моих бумагах роешься. – засмеялся ведун. – Знай, что это очень опасно для такой маленькой девочки, как ты!

– А нечего расшвыривать свои тайные записи по всему дому. – наигранно надулась девушка.

– Ладно, Лисса, будем считать, что уела.

– Но тебе понравилось?

– Еще бы. – Ихтис притянул к себе девушку, целуя её в губы.

Проснувшийся маркграф знал, что он до сих пор лежит на ветвях дерева, но это мало заботило его. Он думал.

Вспоминая события прошедшей ночи, пытаясь все осознать, Тоскунел вдруг подумал, что, может быть, Ихтис выжил. В конце концов, ведун мог быть просто ранен; он мог отскочить в сторону в самый последний момент, когда Тоскунел зажмурил глаза. Эта мысль грела. Но червяк сомнения шевелился в душе: чудес не бывает!

Маркграф вдруг вскочил и, точно доказывая невидимому собеседнику, закричал:

– Как это не бывает чудес! А то, что я отправился в Шероиданский лес без провизии и охраны, это, само по себе, не чудо?!

Дуб под человеком встряхнул ветвями и гулко пророкотал:

– Нет, Тоскунел, тобою двигал страх, желание выжить.

– Ты еще меня поучи. – обиженно вздохнул маркграф и сел на место.

– Я тебя спас. – без тени обиды ответил Трэйк. – Меня считают сумасшедшим, но на самом деле я – провидец.

– И что? – вздохнул Тоскунел.

– Поэтому я и вынес тебя из Кармэцвельского леса. И теперь мне нет дороги домой. Но я не жалею. Я помог не только тебе. Я совершил то, что считал необходимым.

«Боги, а не сошел ли я с ума? – вдруг подумал маркграф. – Уж не обернулся ли Ихтис этим дубом? А то с него станется».

– Ты – Ихтис? – затаив робкую надежду, спросил Тоскунел.

– Нет. – прошелестело в ответ дерево. – Я – Трэйк. Но, как провидец, могу тебя утешить: ты еще услышишь своего друга.

– Ты хотел сказать: увижу. – осторожно поправил маркграф.

– Нет, я не ошибся. – вздохнул дуб. – Береги кинжал, в нем обитает живая душа. А теперь – иди сам. Берегом Семицвела, и не ошибёшься.

Тоскунел вздохнул и принялся спускаться. То, что его так легко отпустили, уже и не радовало. Оказавшись на земле, он с трудом подавил сумасшедшее желание сейчас же вернуться в лес. Может быть, Ихтис еще жив и ему нужна помощь.

Разумом маркграф понимал, что никого он в лесу не найдет, а только сам сгинет. Но в душе все еще теплилась надежда увидеть Ихтиса живым. Она была призрачной, но была же.

И уже уходя, маша на прощание Трэйку рукой, маркграф вдруг понял, что кинжал Ихтиса был не просто волшебным, он оказался именно тем самым подарком Лиссы. А это означало, что в нем пылала любовь двух сердец.

«Любовь сильнее и тьмы, и магии, и даже богов». – вспомнились вдруг наставления Аоронда.

Глава 15. Навязчивый призрак

Солнце закатывалось за отлогие холмы. Небо было расцвечено пурпуром. Воздух дышал влагой.

Тоскунел брел по грязи и костерил себя за то, что не прихватил лишнего плаща. Попав под ливень, парень, естественно промок и теперь зябко ежился от малейшего ветерка.

«Осталось только заболеть. – грустно размышлял маркграф. – Сначала насморк, потом – кашель. И в таком виде заявлюсь я к Нилрему и скажу: а подайте-ка мне сюда меч, я пошел на войну. И, самое смешное, ждетменя впереди: вот сойдемся мы с этим Смегоарлом посреди чистого поля, сшибемся пару раз клинками, а я начну чихать и сморкаться. Прибежит Нилрем со своими травами и начнет меня, рыцаря Соединенного Королевства, отпаивать. Это не схватка получится, а клоунада».

Тоскунел топал узкой тропою вдоль берега, сквозь виноградники. Мокрая резная листва образовывала стену, и маркграф старался не задевать её, чтобы не стряхивать на себя лишние капли дождя. Этот тоннель казался бесконечным. Вначале Тоскунел рвал гроздья винограда, чернеющего то там, то тут, но потом, утолив первый голод, обратил внимание на свои руки. Они были перепачканы красным, как кровь, соком. И от этого парня передернуло.

Образ погибшего возник перед глазами. Это было мучительно. Чувство времени пропало. Возникло странное ощущение пустоты, словно Тоскунел и не уходил из дома, а попал в колесо и, как белка, перебирает сейчас ногами. Нарисованные пейзажи крутятся перед глазами, но все остается на месте…

Дальше – больше.

От монотонности движения, в голову полезли разные мысли. А потом появилось чувство, что где-то в голове появилась некая сущность. Тоскунел понял, что сознание начинает раздваиваться, и это ему совершенно не нравилось. «Вот так и сходят с ума». – подумал парень.

Тяжелая тупая боль сдавила затылок, потом – лоб. Ощущение того, что где-то в области сердца зашевелились три души, две из которых – твои собственные, было малоприятным. Чужая память нагло вторгалась в мозги и начала там хозяйничать, высветив, между делом, вторую душу маркграфа.

Теперь Тоскунелу казалось, что он не только маркграф, но еще и бог, творец архипелага. А Гэлимадоэ, девушка, с которой парень познакомился неделю назад вовсе и не человек, а – душа Эйроланда. Ну как не полюбить собственное творение, это хрупкое, доверчивое создание, похожее на распустившийся цветок?

– Бред!!! – закричал Тоскунел, но с ближайших листьев лишь сорвались капли воды и окатили парня холодным ушатом.

И тут, выскальзывая из рукояти кинжала белесым туманом, появилось привидение. Это был Ихтис.

«Горячка. – понял Тоскунел. – Все-таки, простыл. Эх, не видать мне теперь ни меча, ни, наверное, Нилрема».

Призрак ведуна принялся шагать рядом. Он был в том же плаще, в котором принял бой. И из-за спины привычно выглядывали рукоять меча и тесемки мешка. Даже в лице ничего не изменилось: тот же шрам на щеке, те же сосредоточенные глаза.

Маркграф молчал. Он боялся, что заговори сейчас с призраком, – и получишь ответ. Нет, Тоскунел не хотел этого, даже боялся. А еще парень вдруг отчетливо понял, что Ихтис мертв. У живых не бывает таких прозрачных тел; живые не могут среди дня появляться сгустком пара, пусть они трижды будут магами.

Так они и шагали.

Призрак Ихтиса чувствовал себя крайне неловко. Он был уверен, что судьбой ему уготована геройская смерть. Теперь, в призрачном теле, ведун чувствовал себя обманутым. И воспоминания настойчиво лезли в голову.

Давно, когда ведун еще был мальчиком, в далеком Ексноде, он услышал голос, звавший его в дорогу. Стояло лето, была уйма свободного времени, и Ихтис, не долго раздумывая, даже не прихватив собою фляжку с водой, отправился в степь. Он шел один.

Мальчик шёл бездорожьем. Ковыль щекотала лодыжки. Вверху, под лучами безжалостного солнца, лениво парил орел. А суслики торчали любопытными столбиками у своих норок и ныряли в свои убежища лишь в самый последний момент. Нет, они совершенно не боялись одинокого путника.

Дорога в неизвестность оказалась длинною. Ноги гудели, пот не один раз омыл лицо и тело. Одежда то липла к спине, то пузырилась на ветру, создавая ощущение прохлады. И казалось, что голос в голове никогда не умолкнет, а степь окажется бесконечной. Это было настоящею пыткой.

Но всё когда-нибудь кончается. Голос умолк, а на горизонте показалось раскидистое дерево. Странное, ветвистое, влекущее к себе, в спасительную тень.

Но когда Ихтис ступил в прохладную зону, то вздрогнул и ошарашено попятился: в корнях дуба, выступивших из земли узловатыми пальцами ведьмы, в траве белел абсолютно чистый, лишенный плоти и грязи, собачий череп. Но ужас заключался не в этом. Поблизости нигде не было скелета несчастного животного. Значит, этот череп притащили сюда колдуны!

Да, воздух под деревом был иным. Здесь пахло волшебством и чудесами. Но не примешивалось ни тлена, ни разложения, и это, само по себе, было удивительно.

Мальчику вдруг показалось, что его привели на границу миров, в то место, где время может течь с любой скоростью. Ихтис трусил.

Так дети боятся темных комнат, но всегда стремятся в них войти, дабы доказать себе и взрослым, что они уже большие и смелые.

И Ихтис решился. Бравада и интерес пересилили страх. Паренёк подошел к дереву и коснулся его рукой. Причудливая, лопнувшая во многих местах, кора дуба казалась живою кожей древнего, уснувшего существа.

Но тайна всегда имеет над мальчишками непостижимую уму, мистическую власть; она заставляет их совать голову в самое пекло.

Превозмогая ужас, Ихтис, назло всему миру, подтянулся на нижней ветке и принялся карабкаться вверх. Спроси его тогда, зачем он это сделал, пожал бы плечами: захотелось.

Странным был этот дуб. Кто-то привязал на его ветви бантики и тряпочки. Это казалось ребячеством, но в то же время, Ихтис старался не задевать этих украшений: кто знает, зачем их здесь оставили.

И уже там, почти на самой верхушке, прижимаясь животом к стволу, мальчик глянул в степь. Он надеялся различить очертания Екснода, но ничего не увидел.

И вдруг степь подернулась дрожащей пеленою. Мир изменился. Ихтис неожиданно понял, что глядит сейчас через время и пространство. Он увидел ночной лес. И пришло знание.

Оно родилось на уровне чувств. Сначала, где-то в душе, чуть ниже солнечного сплетения начала вихриться солнечная пыль, сбиваясь в сгусток. Затем этот шар вдруг поднялся в голову и вышел через затылок, завис, точно маленькое светило иного мира. И перед глазами родились удивительно реалистичные видения.

Ихтис просто знал, что это – Кармэцвельский лес. Парень различил себя повзрослевшим, воином, с мечом в руке. И мальчишка гордился собой. Но картинка была подвижной, и ребенок видел происходящее с воздуха, словно умел летать. Это было упоительное ощущение. Лишь тень смутной тревоги витала над деревьями.

Рядом со взрослым Ихтисом был какой-то молоденький парень. Они шли, падали на землю, о чем-то говорили. Ребенок не слышал слов, но понимал, что именно сейчас он может что-то изменить в своей судьбе, только не знал как.

А потом лес ожил. Деревья напали. И Ихтис, тот, что был внутри видения, большой и сильный, разил их мечом направо и налево.

Но что-то случилось, и кровь брызнула в глаза, застилая мир темно-багровой пеленою небытия.

Мальчик вскрикнул, слетел с дерева, и рванул из этого проклятого места во все лопатки…

Это видение стало главным кошмаром Ихтиса, его бессонницей, его судьбой. Оно приходило потом в полнолуние, будило, звало куда-то, заставляло метаться и не спать по ночам.

В юности, еще до отъезда в Ваддаэйр, а затем и в Плайтонию, Ихтис порой убегал из дома, шлялся всю ночь, в поисках неведомого врага, которого нужно было убить, чтобы жизнь изменилась. Но судьба была безжалостной. Видение ночного Кармэцвельского леса стало фатальным, неизбежным и изнуряющим.

Ихтис думал, что он просто болен. Но ни лекари, ни знахари ничего не могли поделать. Его лечили от сглаза, «выкатывали порчу» свежим куриным яйцом и разбивали его в стакан с водой, но сотни раз в причудливом рисунке белка будущий ведун видел лишь этот проклятый лес.

Ихтис учился высшей магии. Он надеялся, что его сил хватит, чтобы победить, разрушить колдовство степного дуба. Но не тут то было.

Ихтис познал, что вселенная состоит из множества накладывающихся друг на друга миров, и даже научился ходить между ними, уводя несчастных в те места, где им становилось легко и привольно. И лишь сам он не мог найти такого места, где бы кошмары оставили его навсегда.

С годами ведун матерел. Он победил не одно чудовище. Он стал воином и магом. Он знал все дороги. И однажды нашел неприметную тропу в мир иного Эйроланда. У Ихтиса появился шанс. Он мог уйти в другую реальность и счастливо дожить там до старости, но при этом он потерял бы Лиссу и привычный мир. Здесь, где ведун любил и боролся, без него, без Ихтиса, наступила бы Черная Эпоха.

И тогда Ихтис вернулся. Иногда, в минуты слабости, он жалел о своем решении.

А время безжалостно гнало вперед.

Постепенно Тоскунел стал привыкать к своему необычному попутчику, и снова странные мысли зашевелились в его голове. Маркграфу виделись скалы, на которых высился замок. На шпилях башен трепетали черные знамена с красной полосой посередине. А там, внутри крепости, в пылающем свечами круге стоял мужчина в черном хитоне. В его, воздетых к небу, руках блистал меч. Лютобор. Колдун взывал к неведомым богам, и черные тучи вихрились над шпилями укреплений. Казалось, что чародея слышит Высокое Черное Небо.

А подле замка, прямо на вершинах скал сидели огромные драконы. Они ждали. Мышцы играли под их чешуей, перекатывались, бугрились. Ящеры жаждали битв и крови.

Неожиданно для себя Тоскунел очнулся на холме, уткнувшись носом в табличку, на которой было нацарапано: «Это знаменитый холм Карм. О, путник, склони свои колени и почти усопшего когда-то здесь дракона».

«Бр-р-р… – подумал маркграф. – Насмотрелся я на этих рептилий. Что-то мне их ни капельки не жаль».

А прямо перед Тоскунелом стоял Ихтис:

– Ну что же ты, поклонись.

– Вот еще. – буркнул маркграф.

И только потом до него дошло, что призрак, все-таки, заговорил. «Все. – понял юноша. – Приплыли. Так вот ты какая, шизофрения!»

– Нельзя думать о поражении. – ведун почесал в затылке, точно живой. – Мысли рождают реальность. Особенно, если это – твои мысли.

– Э-э-э! – взвился Тоскунел. – Вот только не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты сам затащил меня в этот чертов лес. И когда нас поймали, тебя никто за язык не тянул. Сам врал.

– Но кто-то же должен был погибнуть, чтобы не сгинули все. – заявил Ихтис.

– Никогда я этого не понимал, и теперь не желаю вникать в абсурдные теории. Надо жить, а не приносить себя в жертву.

– Каждому – свое. – пожал плечами призрак. – В конце концов, князь дождя должен погибнуть с мечом в руке, защищая родину и юность.

– Кто это сказал? Где это написано? – разозлился маркграф. – Я собираюсь выйти победителем и жить долго и счастливо. А еще меня раздражает, что твои мысли болтаются у меня в голове. Какого черта, если ты призрак, так не лезь ко мне с дурацкими воспоминаниями!

И тут ведун рассмеялся: громко, заливисто, по-детски. Вытирая выступившие слезы, Ихтис, сказал:

– Мир не может спасти герой-одиночка. По крайней мере, такого еще не было в нашей истории. Я – твой телохранитель и покинуть тебя смогу лишь после того, как мечи вернутся в кузницу.

– Ох, как мне все надоело. – вздохнул Тоскунел. – Когда я доберусь до Нилрема, я устрою ему небо в алмазах. В конце концов, бороться с колдунами – его святая обязанность! А сейчас бы ввалиться в трактир, нажраться бы до положения риз, так, чтобы – мордой в салат, и спать. А завтра, вместе с головной болью, пусть все провалится в тартарары. Не хочу, слышишь, не желаю больше быть героем! Я жажду проснуться в своей постели и понять, что все это – кошмарный сон. Боги, как было бы здорово очнуться на мягких перинах и понять, что никуда из Гэдориэла и не выходил! Вот за что мне эти муки?!

– Вот тебе и раз! – изумился ведун, пристраиваясь сбоку маркграфа. – Это что же получается: я бросаю семью, прусь спасать шалопая и повесу, гибну, чтобы только этот юнец вовремя дошел до Нилрема, а мне тут истерики закатывают?!

– Уйди, видеть тебя не могу! – буркнул Тоскунел в сердцах, и пошел своею дорогою.

– Ну, уж нет! – обиделся Ихтис. – Теперь я от тебя, точно, не отстану до полной победы над силами зла! И, вообще, чуть не забыл, зачем, собственно, появился. Ты у меня сейчас прослушаешь первую научно-познавательную лекцию из курса «Как стать богом, не прилагая усилий».

– Вот привязался! – начал злиться маркграф. – Если ты живой, то долой маскарад. А если помер, то и лежи себе в могиле, отдыхай. Чего тебе неймется?

– Никто меня, бедного, не удосужился похоронить, так что теперь молчи в тряпочку и не перебивай. – ведун многозначительно поднял вверх указательный палец. – Легенда называется «О благородных драконах, о казусах судьбы, и о вреде частого да неумеренного употребления вина».

– Ну-ну. – уже более дружелюбно покачал головою маркграф. – Послушаем, чему вас на том свете учат.

– Итак, в Приостеринских виноградниках, по которым ты еще идешь, жил сторож. – проигнорировал насмешку собеседника Ихтис. – Звали его Гаусфен. Был он не просто пьяница, а самый известный алкаш в округе. Выглядел он, соответственно, как и положено: тощий, с вечно фиолетовым носом, и с выражением полного недоумения на лице. И вот однажды, во время очередного запоя, вообразил он себя Рыцарем Голубой Звезды.

Томкунел чихнул.

– Стоит отметить, что при дворе короля Аорея этот титул носил небезызвестный Лойола Галлонский. – продолжал призрак. – Так что, Гаусфен пить-то пил, а дело разумел; знал, чьим именем прикрыться. Вот схватил этот сторож палку, в вящей уверенности, что это меч Эсхатолибур, и помчался наводить ужас на селения, да устал, запыхался. Взошел он тогда на тот самый холм, с которого мы спускаемся, воздел «Эсхатолибур» к небу и давай громко материться. Дескать, все сволочи, один он – хороший. Мол, все волшебники, рыцари, единороги – это ошибка творца. А вот он, Гаусфен, «Рыцарь Голубой Звезды», знает секрет мироздания; и вызывает на честный бой всех, кто не согласен с тем, что вселенную нужно срочно перестроить по тому плану, что привиделся ему накануне, во время медитации над полупустой бутылкой герейского вина. И, надо же было такому случиться, что как раз в это время из Шероиданского леса с посланием к Аорею летели три брата дракона: Карм, что означает Серый или Судьбоносный; Кэрл – Чёрный или Печальный и Морган – Огненный или Мудрый.

– По моему, – зло заметил Тоскунел, – ты самое занудное привидение из всех, которые мне встречались. Наплевать, как там звали драконов. Ближе к теме, пожалуйста.

– Ну ладно… – пожал плечами ведун. – Можно и покороче. Ну, так вот, заслышав громкие вопли «рыцаря» наивные драконы спикировали вниз и принялись расспрашивать Гаусфена о причинах, побудивших его кричать среди поля, вместо того, чтобы обратиться к королю с пакетом конструктивных предложений.

– А что им, драконам, больше всех надо что ли? – ехидно осведомился маркграф.

– Они были наивными. А, кроме того, летели с известием о мятеже Тэйгрэ в Плайтонии, и им было велено узнать настроения крестьянства и рыцарства.

– Ладно. – снизошел Тоскунел. – Будем считать, что драконы хорошие. Заканчивай свою лекцию.

– А ты не спеши. Слушай, да на ус наматывай. Вот говорят с пьяницей крылатые звери, а Гаусфену кровь в голову ударила. Почудилось ему, что это его не благороднейшие братья драконы почтили своим вниманием, а черти рогатые, полосатые, волосатые. Сам-то Гаусфен плюгавеньким был, и длинные лохмы его бесили даже больше, чем рога и копыта. Ну, а, так как сторож с головой не дружил, то он, не долго думая, шарахнул своим «Эсхатолибуром» Карму прямо по морде. Да так сильно, что ветка пополам и сломалась. «Эк ведь! – смекнул «рыцарь». – Колдуны проклятые! Такой меч мне испортили». И с криком: «С нами боги!», – кинулся на дракона с кулаками. Ящеры, понятное дело, опешили от подобной наглости. Они тогда еще не знали, что пьянка без драки, всё одно, что свадьба без невесты. Карм даже когтем у виска покрутил: мол, дурак, и не лечишься. И все бы ничего. Ведь им, драконам, людские побои, что гудение навозной мухи, да тут казус случился. В бессильной ярости Гаусфен выматерился, а на Карма пахнуло перегаром. Никогда ранее не обонявший сивушных запахов, достославный скончался на месте. А его братья спаслись бегством.

– Так в чем же заключается вред пьянства? – захохотал Тоскунел. – Я пока только голимую пользу и вижу.

– Ты не дослушал. – спокойно парировал ведун и продолжил. – Рухнувший замертво Карм задел Гаусфена и опрокинул его. А пока алкаш барахтался, переворачивался и поднимался на четвереньки; кровь поверженного, выбежавшая струйкой из пасти, замарала «героя». Будь «рыцарь» трезвым, дело ограничилось бы ожогом. Но кровь дракона в сочетании с алкоголем творит чудеса. В общем, превратился Гаусфен в глыбу льда.

– Ясно. – потер лоб Тоскунел. – Ну, и какова мораль сей басни?

– В каждом встречном может таиться такой дракон. Враг может принять любое обличье. Не напивайся. Кто знает, какие мысли придут к тебе в голову, когда ты будешь лежать мордой в салате? И кто поручится, что тебя самого не превратят в ледышку.

– Да тьфу на такие уроки!

– Плеваться будешь потом, когда выпьешь за победу.

– За нашу победу? – уточнил маркграф.

– За любую. – рассмеялся Ихтис и растворился в воздухе.

И тут же, словно по волшебству на горизонте показалось селение. Впрочем, Ихтис во всем знал меру, он ведь был ведун. Так что все было продумано до мелочей. Мертвым легче планировать, у них и времени больше, и хлопот меньше.

Тоскунел принялся вглядываться вдаль. Перед ним был маленький городок. Остроконечные крыши зданий, увенчанные флюгерами и флажками, небольшой каменный замок, подле которого лепились аляповатые хижины бедняков, руины более древней крепости – все это свидетельствовало о седой старине.

Маркграф сразу же воспрял духом. Он зашагал бодрее, предвкушая горячий обед и теплую постель. О, за это можно многое отдать!

Глава 16. Кэрлевинг

Кэрлевинг, маленький городок, раскинувшийся на западном отлогом берегу Семицвэла, встретил Тоскунела равнодушно. Стоявшие у ворот часовые, лениво оглядели маркграфа, хмыкнули и один из них, тот, что был с бородой, росшей от самых висков, буркнул:

– Ходют тут всякие. Поди отседова, попрошайка!

Тоскунел, уже предвкушавший сытный ужин и мягкую постель, вспыхнул, побагровел и хотел кинуться на обидчика. Но тут в голове маркграфа раздался знакомый и ехидный голос:

– А что, рыцари у нас только драться умеют? Голова у них так, бесплатное приложение, место, на которое можно шлем напялить.

Тоскунел сразу поостыл.

– Дай каждому по золотому ливру, но не больше! – миролюбиво посоветовал призрак. – Боги, тебе не мир спасать, а учиться элементарным вещам нужно.

«Им-то за что? – раздраженно подумал маркграф. – Тоже мне, привратники нашлись!»

Но, послушавшись совета, Тоскунел достал две золотые монеты и протянул каждому из охранников.

У солдат непроизвольно округлись глаза. Негласный тариф гласил, что купец должен оставить воинам по гинее, барон – три гинеи, граф – пять, герцог – восемь. Кем же тогда был этот ободранный гневный юноша? Уж не повелителем ли пограничной Марки?

Стражники, переглянувшись, сунув деньги в кошельки, что висели на поясе, рядом с мечами, почтительно склонили головы.

– Простите, Ваша Честь. – покаянно произнес бородач. – Вы в таком виде, без свиты, трудно признать.

– Скажи им, чтобы помалкивали. – прошипел в голове голос ведуна. – Пообещай продвижение по службе. Союзники нам нужны.

Тоскунел мгновение боролся со своими эмоциями. Со стороны казалось, что дворянин выдерживает паузу, не спешит с ответом. Это заставило солдат проникнуться ещё большим уважением к незнакомцу.

– Я надеюсь, о моем прибытии никто не узнает: ни десятник, ни сотник, ни наместник. А уж я сумею отблагодарить вас за службу. Верные люди мне нужны. Жалование положу выше нынешнего, семьи возьму на обеспечение.

Глаза стражников заблестели. Они рухнули на колени и по очереди поцеловали протянутую им руку.

Маркграф кивнул головою и прошел за крепостные стены.

– Ну, и зачем ты заставил меня вербовать этих олухов? – мысленно взвился Тоскунел. – Проще было взять с собою проверенных людей!

– Спокойнее юноша. – ведун постепенно осваивался с ролью призрака, и былой сарказм возвращался к нему. – Две головы хорошо, а два лишних меча к ним – лучше.

– Тьфу! – маркграф сам не заметил, как плюнул на мостовую, и чуть было не выматерился вслух.

– А вот конспиратор из тебя хреновый. – захихикал Ихтис. – Ежели ты сейчас везде харкаться начнешь, тебя мигом отправят на побывку в дом трезвости. Знаешь, что это такое?

Тоскунел вздохнул. Нет, не знал он о подобных заведениях, но само название ему не нравилось. Оглянувшись, маркграф спешно ретировался с места своего невольного преступления. А призрак, знай себе, отпускал нелестные комментарии по поводу воспитания юных дворян и рыцарей.

Мостовая вела прямо к замку, да кое-где сворачивала к готическим особнякам.

У ограды домов, обнесенных заборами, на пятачке земли, ютилась шайка оборванных детей. Они присели на корточки и внимательно следили за удачливым игроком. Дети играли в ножички. Каким образом им удалось достать небольшой кухонный нож оставалось загадкой. Скорее всего, кто-то из ребят просто взял из дома или позаимствовал на рынке у зазевавшегося торгаша.

Тоскунел впервые видел подобные забавы и скосил глаза. Черт, это же была насквозь символичная и в чем-то магическая игра! Белобрысый везунчик кидал нож в землю и делил круг на наделы, прирезая себе куски пожирнее. Лезвие легко входило во влажную землю. Игрок счастливо улыбался, им владел азарт победителя. Соперники завистливо пыхтели, терпеливо ожидали своей очереди, неотрывно и ревностно следили за манипуляциями белобрысого, втайне моля богов, чтобы он ошибся и промазал.

Маркграф прошел мимо, но детская забава вдруг напомнила ему о той высокой миссии, которую он собирался выполнить. Боги, а ведь до прихода Аорея все было именно так, как в той игре: бароны грызлись между собой, создавали армии и оспаривали друг у друга право на владение деревнями. И народ вымирал. Да, землю пластали искусственными границами, чуть ли раз в квартал.

Герцоги и графы кидали армии на подавление мятежей и приводили хозяйства строптивых баронов в порядок. В те времена Гэдориэль до тридцати раз переходил из одних рук в другие. Разноцветные полотнища знамен стали явлением обыденным.

Обыватели, проснувшись, первым делом выглядывали из окон, посмотреть, кто сегодня у власти. А в Ваддаэйре тогда хозяйничали гоблины. Они ведь тогда основали Империю со столицей в Ромске. Границы их королевства лежали через Йоноэль, Астиэль, Рутвинг, Крэйслинг, Маринг, Расс, Новуград, Эрлаград, Ведды, Горемыково. Империя включала в себя и земли Аспидарии и Дидрагорья до самого Урвана.

Да, если бы не Аорей, пала бы Белая Эйрландия. Ведь именно он, легендарный король, создал Семь Пограничных Марок, даровав дворянам новый титул и привилегии. Ведь это Аорей создал круглый стол и заключил мирный договор с каждым бароном, с каждым наместником города, с каждым управляющим деревней. До этого не мог опуститься граф или герцог.

Аорею было проще, он пришел из иных миров. Но главное, он успел объединить разрозненные армии и угадать, где будет нанесен первый удар.

Гоблины тогда двинули не через лес, а прямо из Зариэля на Астиэль и Рутвинг. И прадед Тоскунела лишился глаза в той первой пограничной стычке. Видимо, сама судьба распорядилась так, что род Рутвингов всегда первым принимал на себя удар врагов…

Узкая улочка, выложенная булыжником, петляла, точно змея. Город не желал образовывать аккуратные квадраты кварталов. Дома стояли так, как захотелось строителям. Создавалось такое ощущение, что здесь не знают, что в мире существуют архитекторы.

Маленькие, точно игрушечные балконы, нависали над головой. В большинстве своём они были пусты, лишь с некоторых белыми полотнищами свисало влажное бельё. Это расслабляло. Казалось, что в городе негде проехать даже рыцарю, не то, что купеческой подводе. И мысли о великом прошлом Соединенного Королевства полностью владели маркграфом. Парень даже не слышал топота копыт и дребезжания колес.

– Стой, кретин! – заорал в голове маркграфа голос Ихтиса. – Куда ты прешь?

Тоскунел очнулся от потока мыслей и вернулся к реальности. Прямо на него неслась карета. Не бог весть какая: даже без герба на дверях, но на козлах сидел пьяненький кучер. Это было заметно сразу: и по съехавшей набок шапке, и по тому, как несчастного покачивало на сиденье.

– Берегись! – крикнул кучер, и подхлестнул лошадей.

Тоскунел отпрыгнул в сторону, прижимаясь к стене дома, но его все же обдало грязью.

– Так, – ехидно проворчал ведун. – Вот и пусти тебя одного на ратные подвиги. Если бы не я, лежал бы ты сейчас с размозженной головою. И больше не было бы в твоей жизни: ни рыцарских поединков, ни балов, где можно заглядывать дамам за корсеты.

– Не клевещи. – проворчал про себя маркграф. – Не было такого.

– Значит, Нейтли зря старалась? Тут уж совсем без глаз надо быть. Ну, ладно, при встрече я ей передам, что пора менять тактику.

– Я, в конце концов, мужчина! – обиделся Тоскунел. – Глядел, не глядел, кому какое дело?

– Лекция номер два! – провозгласил Ихтис. – В виду стесненных обстоятельств краткая, но познавательная. Называется: «Глазоньки бы мои не глядели, или о вреде рассеянности». В двух словах. Чужой город, чужая страна, чужой дом, это все едино, что светский бал: следить нужно за всеми: и за дамами (вдруг им захочется легкого флирта), и за кавалерами (дабы не отбили хорошенькую девушку). Мечтать же будем в кровати, надежно заложив двери, положив кинжал под подушку.

– Уел, – мысленно признал маркграф. – Оказывается, и от мертвых польза бывает.

– Это, смотря от кого. – хихикнул призрак.

Из-за угла ближайшего особняка, вслед за каретой, вынырнула толпа ряженых. «Черное разговенье. – вспомнил юноша. – Гуляют, собаки! А ведь это запрещено королевским указом. Мало им нормальных праздников?! Вот так измена и вьёт свои гнезда!»

На балконе особняка, в окружении каменных химер, сидел седовласый старичок и пялился на улицу. Казус с Тоскунелом, видимо, порадовал его, но появление ряженых – вывело из себя. Тяжело поднявшись с кресла, дедок зло каркнул вниз:

– У-у-у! Бесовское отродье! Покарай вас Йеркуд! – и гордо удалился внутрь особняка.

А маркграфу в эти мгновения даже показалось, что его специально поджидали, что темные силы караулят каждый его шаг. Ни в коем случае нельзя было оказаться втянутым в карнавальное шествие! Хватит, один раз Тоскунел уже попал на этот чертов праздник, еле ноги тогда унес!

И юноша, не дожидаясь советов и лекций ведуна, развернулся и влупил переулками подальше от этого места.

Запыхавшись, маркграф остановился на каком-то перекрестке. И прямо перед носом у него оказался двухэтажный домик, из окон которого слышались музыка, смех, игривые женские смешки, стоны и нестройное пение.

«То, что нужно! – решил юноша. – Сейчас я наемся, и – спать. Не могу больше. Сколько можно бегать?»

– Ох, не нравится мне это заведение. – проворчал призрак, но, видя, как юноша целеустремленно продвигается внутрь, лишь добавил. – Помни о моих лекциях. Зря я, что ли, так старался?

Глава 17. Кабачок «Три остряка»

Завсегдатаи кабака даже не отреагировали на стук дверей. Веселье здесь было в самом разгаре. Мужики уже горланили песни, пристукивая в такт кружками по столу. Пиво пенилось, проливалось, но это уже никого не заботило. Женщины сомнительного вида и не первой свежести сидели у мужчин на коленях и глупо хихикали.

«И здесь Черное разговенье». – мрачно подумал Тоскунел.

– Просто отдыхают люди. – засмеялся ведун. – Что им, бедным, уже и выпить нельзя, в конце трудовой-то недели?

«Отстань, призрак. – вздохнул про себя маркграф. – Я в печали!»

Заметив посетителя, к Тоскунелу ринулся сам хозяин заведения. Он блистал лысиной, точно весь день надраивал её для сегодняшних торжеств. Он был суетлив, подобострастен, но необычайно толст, словно всегда пил пиво вместо воды. Глазки кабатчика бегали из стороны в сторону, пышные бакенбарды нервно подергивались. Толстяк нервничал. Его мысли метались как косули. Но грозный вид незнакомца, его красные глаза, грязный плащ и обозначившийся под тканью кинжал, сделали свое дело. Глянув на изящный воротничок, выбившийся из-под плаща, кабатчик мигом прикинул его стоимость, и это прогнало все сомнения. Дворяне народ странный, но гордый. Они, не заплатив, не уходят.

– Сюда, пожалуйста, сир! – залебезил хозяин.

Смешно переваливаясь на ходу, точно утка, кабатчик подвел гостя к лучшему столику, из-за которого на корячках выполз встельку пьяный бугай.

Толстяк уставился на алкаша и зло процедил:

– Вставай, Гер, дома жена ждет! У тебя деньги остались?

– Хрен его знает? – покачал головой здоровяк.

Кабатчик кивнул вышибале. Охранник мгновенно оказался на месте, обшарил карманы пьяного и отдал кошелек хозяину. Толстяк же, положив деньги в карман, отдал распоряжение:

– Домой, под расписку. Азе передашь, чтобы зашла за деньгами завтра. Пусть не волнуется, все будет нормально.

– Хорошо. – буркнул вышибала, видимо, не очень вдохновленный перспективой тащить на себе эдакого бугая.

А хозяин уже смахивал со стола крошки и жестом подзывал молоденькую девушку, томящуюся за прилавком. Та не замедлила явиться, держа в руках чистую белую скатерть.

Несколько мгновений волшебства, и Тоскунел сидел за столом. Девушка делала все быстро, но без лишней суеты. Её движения были слажены и точны. Маркграф даже залюбовался.

Но вскоре ему стало не до официантки. Он смел салат, борщ со свининой, гречку с жареной камбалой, которую ловили где-то за Аспидарией, и еще какое-то странное блюдо, пахнущее сельдереем и сыром.

И только потом, запивая все это вином, и отправляя в рот булочку с корицей, парень вдруг почувствовал, как по телу разливается приятная сытая истома. Теперь можно было и поглазеть на окружающий мир.

Боги, девица, оказывается, сидела напротив и участливо глядела, как он, маркграф, уплетает все за обе щеки. Юноша покраснел. Девушка была красивой, от этого чувство стыда мучило лишь сильнее. От неловкости, маркграф принялся рассматривать мир через бокал, и был приятно удивлен. Не ожидал он в такой глуши обнаружить знание этикета и сервировку стола. Черт, они догадались даже поставить дорогущий хрустальный стакан с салфетками! Эта последняя деталь просто подкупила юношу. Ему захотелось поговорить.

– Мисс, – обратился к девушке маркграф, отпивая вина из бокала, – не желаете ли вы составить мне кампанию?

Официантка обернулась к кабатчику, орудовавшему за стойкой. Он не мог слышать предложения Тоскунела, но как человек многоопытный, просто кивнул головою: мол, действуй по обстоятельствам, справимся и без тебя.

Девушка протянула руку к графину, но парень, неожиданно вспомнивший, что он рыцарь, опередил движение дамы и налил вино в бокал. Их, как и положено, стояло на столе три.

– Вы очаровательны. – выдал парень дежурную фразу, но официантка зарделась. Видимо, не принято в этом кабаке говорить такие комплименты.

Это заставило маркграфа задуматься. Ему очень хотелось поговорить с живой душой. Общение с призраком несколько утомило его. А здесь, среди пьяных мужиков, лапающих проходящих девиц и гогочущих, точно никто из них не умеет нормально смеяться, ему было слегка неуютно.

– Проводите меня до опочивальни. – скорее попросил Тоскунел, нежели приказал. – И пусть принесут пару кувшинов вина.

В глазах девушки промелькнул страх, но маркграф не казался ей таким ужасным, как остальные пирующие. Мгновенное колебание, и официантка решилась.

Мальчик, последовавший за Тоскунелом и девушкой, тащил вино и фрукты. Ему было тяжело: капли пота проступили у висков, но он мужественно молчал и взбирался вверх по крутой лестнице.

Ихтис со своими нравоучительными беседами помалкивал. То ли он боялся, что подвыпивший парень вспылит, начнет говорить вслух, привлекая к себе внимание; то ли просто улегся спать. Им, призракам, тоже отдыхать надо. Как однажды высказался Зеродар, один из бессмертных пророков: «Ты мир спасай, а спать не забывай».

В общем, вскоре все оставили маркграфа в покое. Мальчик, расставив все на столе, разлив вино, расправив постель, получив четыре золотые гинеи, радостно удалился.

Тоскунел, совсем не по-рыцарски, плюхнулся в кресло раньше дамы, отпил вина и, глядя на девушку, вспомнил бал. От этого в голове начали рождаться какие-то смутные романтические образы.

– Как тебя зовут, прелестное создание? – маркграф начал пьянеть. Это сказывалась усталость.

– Герда. – прощебетала девушка. Ей нравился этот странный парень, и она давно уже подметила, что его безымянный палец – без кольца.

– Ты пей, Герда. – Тоскунел сделал пару глотков. – Тоже ведь, не сладко, поди, обслуживать всю эту шваль…

Девушка улыбнулась, уже не зная, что и подумать. Она встала, расстегнула на шее маркграфа пряжку плаща, собираясь унести верхнюю одежду на вешалку.

– Да черт с ним! – засмеялся маркграф, срывая с себя плащ и швыряя его на пол.

Герда с удивлением воззрилась на манжеты и дорогой кинжал: «Дворянин! Ей богу, дворянин».

А Тоскунел притянул девушку за талию, усадил на колени, вручил огромное яблоко и откинул голову на спинку кресла:

– Эх вы, трусихи! Думаете, вам одним тяжело на этом свете? У нас, у рыцарей, тоже проблем не меряно. Так трудно быть героем. Совсем недавно я щеголял на балу, а теперь вот здесь, в глуши, спасаю мир от гибели. Ах, как все мне осточертело! Эти чертовы драконы появляются всегда не вовремя. Леса оживают, когда им вздумается! Никакого порядка в мире не стало! А еще эти гады убили моих родителей. Но я отомщу, слово чести! – язык маркграфа стал заплетаться, а глаза закрылись сами собою.

Через мгновение юноша уже спал.

Герда встала, прошлась по комнате, догрызла яблоко. Ей вовсе не хотелось возвращаться вниз. Целый день ей пришлось возиться в огороде подле дома, а впереди была трудовая ночь: нужно было глядеть в оба, не обсчитаться, подать нужный напиток, чтобы пьяный клиент, в праведном гневе, не попытался разбить свою кружку об её голову. Герда была девственницей, но кто об этом знал? Она ни за что бы не поднялась в эту комнату, если бы ей сразу не понравился этот странный парень. Было в нём что-то притягивающее, родное.

И Герда решилась. Она скользнула к двери, выглянула: не подглядывает ли кто. Затем она закрылась изнутри и оставила ключ в скважине, чтобы снаружи невозможно было ни заглянуть, ни открыть. Окна кабака были заложены с улицы, на случай пьяных дебошей. Об этом волноваться не приходилось.

Девушка дотащила маркграфа до кровати, раздела его, сложила одежду на стуле и залюбовалась юношей. Кто бы мог подумать, что под рубашкой окажется не впалая грудь, а вполне рельефные мышцы. Герда не знала, что рыцарям полагается проводить в тренировках не менее трех часов в день. Так что, не смотря на всю свою изнеженность и лень, Тоскунел мог бы оказаться очень даже опасным соперником.

Незнакомец нравился Герде все больше и больше.

Девушка все еще колебалась, но, глянув на кинжал, решилась. Да, если удастся, она станет женой этого чудака. Ну а если нет, – хотя бы выспится.

Герда потеребила пальцами завязки корсета. Ей было страшно. Ведь это был самый настоящий подлог и шантаж. «Я просто высплюсь. – утешила себя девушка. – А утром разберемся». И Герда сняла с себя платье, повесив его на спинку кресла. Ей было немного стыдно.

Девушка задумчиво оглядела себя: ну чем не королева? Долой сомнения! И Герда залезла под одеяло.

Некоторое время мысли, что рядом лежит, пусть пьяный, но голый мужчина, не давали сомкнуть глаз. Сердце билось где-то в висках.

Тоскунел пошевелился, забормотал, раскинул руки, подтащил девушку к себе и крепко обнял. Герда была ни жива, ни мертва. Но маркграф спал. Его движения были рефлекторны, не более того.

Постепенно Герда начала привыкать к тому, что её обхватил незнакомый мужчина. Разные мысли лезли в голову, но пошевелиться девушка боялась: не дай боги, парень проснется раньше утра! Как тогда ему что-то объяснять?!

Но маркграф был измотан.

Так они и уснули в объятиях друг друга.

Глава 18. Утро

Тоскунел проснулся от ехидного пения Ихтиса.

– Вставай, поднимайся, развратный маркграф! Заждались вас сплетни и дамы! – басил в голове призрак.

Юноша чувствовал, что голова его раскалывается, но не понимал почему. События вчерашнего вечера плавали в каком-то тумане. Не открывая глаз, маркграф вдруг почувствовал, что обнимает девушку. Сомнений быть не могло!

– Ну, как оно, счастье? – промурлыкал ведун. – А ты бульки-то продери: там ведь даже не Нейтли, а ужас на крыльях ночи!

Тоскунел приоткрыл один глаз и критически осмотрел женский затылок. Это ничего не давало. «Так. – решил парень. – Пойдем другим путем». Его правая рука была перекинута через талию девушки и покоилась на груди. Осторожно пошевелив пальцами, маркграф понял, что дела его, может быть не так уж и плохи, как пророчил Ихтис. Грудь была молодой, упругой. Это вдохновляло.

Чуть-чуть прижавшись к незнакомке, маркграф почувствовал тугие ягодицы, и понял, что скандал неизбежен. Мало того, что дама обнаружилась у него в постели, так она, еще, к тому же, совершенно обнажена. «Совсем неприлично получается! – вздохнул про себя парень и мысленно попросил совета у призрака. – И что теперь делать?»

– Тебе лучше знать. – хихикнул ведун. – Знаю я тебя, тебя вином не пои, дай только девушку потискать.

– Зачем же так-то? – проворчал про себя Тоскунел. – Человек в беду попал, а он сидит и надсмехается.

– Ага. – подговорился призрак. – Это тебе грязные колдуны проходу не дают, так и тащат в постель. Странно, что девушек тут не с десяток оказалось. Ты же у нас сердцеед, покоритель и рыцарь.

– Чего скалишься? – маркграф чуть было не закричал. – Меня дома Гэлимадоэ ждет! Наверное…

– И Нейтли. – продолжал издеваться Ихтис. – А тебе, как истинному рыцарю, придется жениться в забытом богами краю. Ну, ничего! Мы с тобою мир спасем, ты станешь героем, твое мнение станет вторым, после королевского. Вот тогда-то ты и издашь закон о многоженстве. Три претендентки у тебя уже есть, так что ты жесткие рамки сразу не устанавливай. Жизнь длинная, вдруг кого-то ещё соблазнишь?

И тут маркграф почувствовал, как соски незнакомки затвердели, а все тело напряглось. «Не спит. – понял юноша. – И знает, что я проснулся». Ждать больше было нечего.

Тоскунел потянулся, впитывая в себя последние капли наслаждения от пребывания рядом с женщиной. И тут с ним случился казус. Плоть, живущая по каким-то своим законам, взбунтовалась и ударила девушку по мягкому месту.

– Ого! – подала голос девушка.

Маркграф несколько мгновений мучительно припоминал имя незнакомки, но не хотел разжимать объятий, лишь сильнее прижимаясь к девушке.

– Какой вы неугомонный. – лукавила девушка. – И вот так всю ночь. Давайте, хоть поедим, что ли.

Герда точно рассчитала каждое слово. Она была не только красивой, но и умной.

Тоскунелу сразу припомнились зеленые глаза Гэлимадоэ. И стыд горячей волной охватил все тело. Маркграф разжал хватку и откатился в сторону.

Ихтис перестал отпускать ехидные шуточки, может быть, из мужской солидарности. Он даже шепнул Тоскунелу имя соблазнительницы. Это пришлось весьма кстати.

Девушка развернулась лицом и улыбнулась. При солнечном свете она оказалась красивой.

Ставни окон давно уже открыли при помощи жердей, так что никакой любознательный служащий не заглядывал в комнату. Тем более, они находились на третьем этаже, в специальной башенке, встроенной прямо в крышу. При всем желании видеть с улицы их не могли. Это придавало интриганке смелости.

Выскользнув из-под одеяла, Герда, не спеша, прошла к столу. Она чувствовала на себе неотрывный мужской взгляд, и это тешило её самолюбие. Девушка понимала, что играет с огнём, но это даже слегка возбуждало. Ей нравилось быть в центре внимания. А еще, и она отдавала себе в этом отчет, несколько минут назад она сама прижималась к мужскому телу, и от этого сердце билось перепуганной птичкой. Только сейчас она поняла, насколько сладок запретный плод. Главное сейчас было не переусердствовать.

– Герда. – позвал юноша, и голос его охрип.

– Что? – девушка полуобернулась и заметила, как взгляд маркграфа скользнул с ягодиц на грудь, и только потом поднялся до лица.

Тоскунел хотел спросить, что же между ними произошло, но страшился получить ответ: «Всё».

Помявшись, парень попросил яблоко.

Герда все прочитала в мужских глазах. Ей даже стало жаль парня, но желание флирта оказалось намного сильнее. Девушка кинула маркграфу яблоко. Тоскунел поймал его на лету, но одеяло натянулось, обозначив солидную выпуклость там, где её быть бы не должно.

Герда улыбнулась и склонилась над столом, делая вид, что выбирает апельсин. Она знала, о чем сейчас думает Тоскунел. Волна желания шла от него и захлестывала всю комнату. Девушка самозабвенно отдавалась неведомому ранее чувству. Она знала, что в любой момент может закричать и позвать на помощь. И мальчик, принесший вино, примется долбить в дверь и звать хозяина. Такой у них был уговор. Поэтому сейчас она ничего не боялась.

Маркграф смотрел на тугие ягодицы, на их легкое призывное подергивание, и понимал, что еще немного, и он не устоит. Укоризненный взгляд Гэлимадоэ прорывался сквозь какую-то пелену, но он перестал быть главным и решающим.

Юноша откинул одеяло и встал.

Герда видела его в медном зеркале. Её взгляд приковывало, завораживало нечто, не виденное ею раньше. Вчера еще это тело было другим, мягким, податливым.

И девушка вдруг подумала, что если Тоскунел подойдет и прижмется к ней крепко-крепко, она не закричит.

Глава 19. Вторжение

Как всегда и случается в таких ситуациях, в самый ответственный момент, когда Тоскунел уже отнес Герду на постель и склонился над нею, в дверь постучали.

«Так тебе и надо! – сразу напомнил о себе Ихтис. – Прелюбодей! Нечего было думать о всяких глупостях. Сейчас встретил бы гостей одетым».

– Кто это? – шепотом спросил у девушки Тоскунел.

– Наверное, обед принесли. – ответила Герда с разочарованием. – Теперь не уйдут, пока не откроем. Таков порядок.

– Тысяча чертей! – вздохнул маркграф и ринулся к одежде.

Герда не спешила. Славу совратительницы за эту ночь она уже заслужила, терять ей было нечего. Только было обидно, что Тоскунел не успел её даже поцеловать. Она только приготовилась, а тут этот дурацкий стук!

– Сейчас! – закричал маркграф на требовательный стук. – Минутку.

Заправляя рубаху в штаны, Тоскунел быстро оглядел комнату.

– Прикройся! – властно кинул юноша Герде и, сам не понимая почему, сунул кинжал под матрас.

Девушка надула губки. Естественно, она бы так и сделала. А сейчас, последние минуты, она дарила ему, дураку бестолковому.

Маркграф открыл дверь. На пороге стояли гвардейцы в черных плащах с теми самыми нашивками, которые были на солдатах магического пикета. Тоскунел узнал их сразу: хордорцы! Вот только откуда они здесь?

Первым желанием парня было захлопнуть дверь перед носом солдат и выскочить в окно. Но маркграф не знал, на каком он этаже и потому сомневался: долетит ли до мостовой в целости.

– Чем обязан? – спросил Тоскунел на нижнем хордорском диалекте, чем привел в изумление и Герду, закутавшуюся в одеяло по самый нос, и непрошеных гостей.

– Просим прощения. – Отрапортовал один из гвардейцев. – Проверка. Приказ Тайной Канцелярии. Да вы, наверное, в курсе.

– Благодарю за службу. – нашелся маркграф и, припомнив, как входил в город, добавил. – Я выполняю тайную миссию по приказу самого Смегоарла. Никто не должен знать о моем присутствии. Вы поняли?

– Так точно! – вытянулись в струнку солдаты и, не проверив мандат полномочий, удалились.

Тоскунел закрыл дверь и тут же сел на пол. Его бил озноб. Он понимал, что секунду назад находился в смертельной опасности.

– Вы не эйрландец? – Удивленно спросила Герда.

– Почему? – удивился Тоскунел.

– Вы говорили на чужом языке.

– Я дворянин. – буркнул маркграф. – Мне стыдно не знать языков.

«Молодец, Тоскунел! – раздался в голове голос ведуна. – А теперь соберись. Гвардейцы не дураки. Через какое-то время они вернутся и потребуют бумаги. Нужно уходить быстро и незаметно».

«Знать бы еще: куда?» – мрачно подумал юноша.

– Одевайся! – Принял решение Тоскунел. – Уходим. Незамедлительно. Эти умники тебя видели, им этого достаточно.

Герда поджала губки, выгнула спину, подошла к креслу и принялась теребить бретельку трусиков, скроенных в Гэдориэле неделю назад.

– Бегом! – нервничал маркграф. – Да к черту твое нижнее белье!

– Оно дорогое. – Обиженно протянула девушка.

Тоскунел подбежал, натянул на Герду платье, резво затянул корсет, а трусики отправил в свой карман.

Схватив плащ и кинжал, маркграф выглянул в коридор, взял девушку за руку и потянул за собою.

Когда беглецы уже были на улице, Герда заметила, как в окнах надстроенной на крыше комнаты заметались человеческие тени. А над вывеской «Три остряка» развевался черный флаг с красной полосой посередине, на самом деле оказавшейся кривой руной солнца.

Вот тут-то девушка испугалась по настоящему. Она не видела раньше таких знамен. Маркграф, обернувшись и перехватив взгляд невольной спутницы, удивился не меньше. В Благородной Геральдике черный цвет использовали крайне редко, чаще полосою, перечеркнувшей герб, что, естественно означало незаконнорожденного рыцаря. А так, чтобы фоном, да еще на знамени – до такого не додумались даже во времена Ромской Империи. Что-то неладное творилось в Соединенном Королевстве.

«А не набиться ли нам в гости? – подал голос Ихтис. – Наверняка, все входы перекрыты».

– Что происходит? – издала жалобный стон девушка. – Куда вы меня тащите?

– Это – война! – с пафосом и надрывом сказал юноша, остановившись и приняв соответствующую позу.

– И что же теперь будет? – глаза Герды распахнулись от ужаса.

– Вообще-то, я – маркграф. – сболтнул Тоскунел. – И мне, как наместнику короля, придется возглавить партизанское движение. Мы будем бить проклятых хордорцев до полного их уничтожения. А тебе, как соучастнице, грозит тюрьма, висельница или костер.

– Идиот! – закричала Герда. – Я тебя серьезно спрашиваю.

В переулке мелькнули чьи-то тени. Тоскунел дернул девушку за собою, и они укрылись во мрачном подъезде. Сквозь щель в двери было видно, как промаршировала дюжина солдат в черных плащах.

– Ну, теперь-то вы веришь? – мрачно усмехнулся Тоскунел. – Если меня опознают, делай вид, что просто мимо шла. Хордорцы ребята серьезные, пунктуальные. Они уничтожают всех претендентов и наследников, оставляя истории лишь титулы и имена.

Тут маркграфу припомнилась трагедия под Рутвингом, и паясничать отбило желание. Тоскунел вдруг внезапно понял, что все произнесенное им далеко не шуточки, а реальность.

– Слушай, Герда. – парень стал серьезным. – Мне просто не к кому обратится за помощью. Я рыцарь, но без меча и без дружины. Моих родителей убили наемники. И теперь я просто обязан выбраться из города, чтобы призвать вассалов к оружию и отомстить хордорцам.

– А как же я? – растерялась Герда.

– От мертвого маркграфа мало пользы. – пожал плечами парень. – Не больше её и от замученной врагами девушки. Ты ни чем нам не сможешь помочь. Но схоронить до вечера одинокого воина, дабы он смог незаметно покинуть Кэрлевинг, – в этом ты можешь превзойти всех!

– Болтун. – вздохнула девушка. – Ладно уж, пойдём.

И они помчались дворами.

Глава 20. Раздумья

Тоскунел сидел в светлой комнате и напряженно думал. В его голове не укладывалось, как получилось, что за ночь хордорская армия вклинились так глубоко в пределы королевства. Ведь, если это не десант, а регулярные войска, то получается, что через день, другой захватчики появятся у стен Гэдориэля.

Если плыть на кораблях с гребцами и поймать попутный ветер, то, примерно так и получится. Но ведь одно дело – плыть, другое – покорить шесть баронов. Опять же: рыцари – народ строптивый. В замках отсиживаться не станут.

Но это же какая мощь должна была двинуть с севера, если вчера вечером в Кэрлевинге были народные гуляния, и никто не помышлял о войне, а сегодня над городом плещут чужие знамена? Кто, в конце концов, этот Смегоарл? Откуда он взялся, что за безумная символика окружает его рыцарей?

Ответа не было.

Герда шумела кастрюлями на кухне, изо всех сил стараясь показать, какая она хозяйка. Родители должны показаться лишь ближе к вечеру. Впрочем, девушка их не боялась. Её кавалер был дворянином. Попробуй тут что-нибудь сказать!

Маркграфа же занимали совершенно иные вопросы. Он рисовал песком на полу карту известного ему мира, и напряженно думал, откуда ждать нового удара. Могло статься и так, что, захватив Кэрлевинг, Смегоарл ринулся бы укреплять его стены и остался здесь зимовать.

Сам факт, что вот так просто пали Марки Нейтов и Маринг, мог ввести сумятицу в народные умы. Плайтония опять могла поднять восстание и отсоединиться. А война на два фронта – не сахар. Могли проснуться от спячки хайзаки и ударить по Аэллину или Эринару. Да, картина складывалась ужасающая.

А впереди – зима. Голод.

Плохо быть маркграфом, особенно умным и в меру упитанным! Спасение мира и обретение меча – дело хорошее, но Тоскунелу вовсе не улыбалось этим же мечом карать собственных крестьян. И, хотя юноша был романтиком, но вырос-то он среди людей и умел трезво смотреть на вещи.

Маркграф уже не знал, имеет ли смысл его дальнейший поход к Нилрему, и чем он реально обернется для родины.

В момент нависшей опасности рыцари должны стоять во главе армий, а не шляться безоружными по тылам противника. Тем более, Ихтиса в этой дороге уже потеряли…

– Эй, стратег хренов. – раздался голос ведуна и в комнате появился фантом, струящееся очертание человека. – Чего мозги мучим? Предусмотреть все невозможно.

– Нет, ты мне объясни. – шепотом, чтобы не слышала Герда, начал кипятиться Тоскунел. – Ну, прорвались мы ночью через Кармэцвельский лес. И что? Ты погиб, а я оказался заложником в захваченном городе. Чего мы добились?

– Твоя беда в том, что ты очень много думаешь. – пожал плечами призрак и, совсем как живой, чихнул. – Великие люди стали таковыми, потому что действовали. А ты даже никого толком соблазнить не смог. Я ведь тебе специально оставил место для маневров. И что ты сделал? Ровным счетом – ничего!

– С женщинами у меня все нормально: на высоте. – буркнул парень. – А свадьбы всегда можно избежать.

– Ну-ну. – покачал головою призрак. – История расставит все по местам.

– К черту девушек! – воскликнул маркграф. – Откуда взялся этот Смегоарл? Он что, как Аорей, приперся из иных миров?

– Вот вроде бы умный человек, образованный, интеллигентный, а простых вещей не знаешь. – Ихтис свысока оглядел песочную карту Соединенного Королевства, сел на стул и закинул ноги на стол.

– Что за манеры! – изумился парень.

– Нам, покойникам, этикет до фени. – спокойно отозвался ведун. – Я зачем являюсь? Правильно, чтобы вести среди тебя научно-разъяснительную работу. А уж как я это делаю – дело десятое. В конце концов, когда ты барахтался с малознакомой девушкой, я тебе нотаций не читал.

– Знаешь, Ихтис, а ты – зануда!

– Поживешь в моей шкуре, погляжу я на тебя. – проворчал ведун. – Цепями потрясти я всегда успею. Другие, на моем месте спиваются, сходят с ума, становятся маньяками, нападающими в полнолуние. Так что радуйся: тебе попался не самый скверный образчик из мира духов.

– Да ладно. – пошел на мировую юный маркграф. – Сейчас не об этом нужно думать.

– Значит так. – Ихтис взял пустую кружку, сунул в неё нос, многозначительно вздохнул и продолжил. – Лекция номер три. А вы, молодой человек, конспектируйте. Зубрите, пока я… хм, мёртв. Называется «Белые пятна истории, или Не Те Вы Книги Читали».

– А без сарказма? – вздохнул парень.

– Нет, не получится. – серьезно ответил ведун и поставил кружку на место. – Когда знаешь больше, чем можешь сказать, характер почему-то начинает портиться.

– Только порченых мертвяков нам и не хватало.

– Да, живой труп – это я. Но не стоит отвлекать меня от темы, ибо каждая притча, то бишь нотация, должна прозвучать вовремя.

– Ну, давай, бухти мне, про то, как боги сотворили вселенную. – Тоскунел плюхнулся на кровать. – Только с чувством, чтобы слезу выдавило.

– Ага. – согласился Ихтис. – Значит так. Во время оно сидел великий Хорхе на горе Еслиб и думал думку великую. Ну, с кем бы выпить. Йеркуд – трезвенник, Аддорам – язвенник. В общем, как ни крути, а поговорить не с кем. Тогда бог вскричал: «Как же так, у человека есть жена, друзья, а преданного слушателя нет»! И создал Хорхе собаку. И стала она другом бога. Хорхе налил своему творению миску вина и заговорил с ним. А собака слушала и лакала. Так прошло семь дней. На восьмой собаке стало тошно слушать пьяного бога, и у неё прорезались крылья. В общем, улетел друг. И тогда Хорхе обиделся и сделал собаку берегиней, заставив вечно охранять поля да служить людям. И нарек он крылатую изменщицу Семаргл.

– А ты у нас прямо младший научный сотрудник университета из сектора фольклора. – ухмыльнулся Тоскунел. – Просто собиратель былин и небылиц, сказов и маразмов. Ну, ничего. Пройдут века, твои труды обязательно будут изданы и благодарные потомки воздвигнут тебе памятник на родине: «Благородному Ихтису – от восхищенных последователей».

– А было бы не плохо. – кивнул головою призрак. – Прилетаешь к себе, цветочки нюхаешь: красота… Ну, да ладно, опять мы отвлекаемся.

– Да, – многозначительно кивнул головою маркграф, – теперь уже собаки, как боги, а боги… Хм… Впрочем, не важно.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда меч получишь. – проворчал ведун. – Семаргл хорошая берегиня, но оттого, что расстроившийся Хорхе проклял её, родились у неё странные дети. Первыми появились Великие Варгиды, среди которых были правители Священной Ромской Империи. Последний Варгид Ральф исчез бесследно во время войны Аорея. Остальные стали богами. И все Великие Варгиды считаются детьми Хорхе, потому что их мать лакала вино своего творца. Прошли столетия, и Семаргл вновь понесла. Первенца назвали Помпезно: Отец Ночи. Второго – поскромнее: Смегоарлом. А третьего берегиня родить не решилась: боялась, что и вовсе будет дурак.

– Так вот где собака порылась! – задумчиво протянул Тоскунел. – Черт, а ведь я этого, действительно не знал.

– Все. – Сказал Ихтис. – в виду военного времени, лекция закончена.

– Что-то ты раненько. – притворно вздохнул маркграф. – А то бы еще чего порассказал.

– Успеется. – и призрак змеею фиолетового тумана вполз в кинжал. – А теперь тихо-тихо, положи все деньги под половицу.

– Да ты что, родимый, очумел? Да на что я жрать буду?

– Сейчас мы вдаримся в бега. – терпеливо пояснил Ихтис. – Но даму же надо хоть как-то утешить.

Парень покраснел:

– Под какую половицу.

– Вот это другой разговор. – голос призрака потеплел. – Стол сдвинь. Она находится прямо под ножкой.

Маркграф молча проделал то, о чем ему было велено. И лишь сунул один тайвлер в сапог, на всякий случай.

– Скромно. – хихикнул ведун.

– Благоразумно. – поправил Тоскунел. – А почему нельзя просто оставить деньги на столе?

– Если кто тупой, это – навсегда. – буркнул Ихтис. – Мы бежим не от твоей очередной большой любви, а от хордорцев. Соседи уже сбегали, доложили. В маленьких городах новости разлетаются быстро. Ты еще не успеешь подумать, а на окраине уже знают в подробностях о твоих «подвигах».

– Понятно. – маркграф, надев плащ, выглянул в дверь. – Я бегу, потому что я бегу, и дерусь, потому что вынудили.

Гера стояла спиной и мыла посуду в большом тазу.

– Куда? – завопил Ихтис. – Любовничек. Ты что, не знаешь, что от дамы через дверь не выходят. От нее сбегают красиво: через окно. Это, значит, чтоб не видела. И романтизму больше, пафосу.

– Да? – маркграф заколебался.

– Слушай, – начал злиться ведун, – это тебе не Кармэцвельский лес. Не поспешишь, прикрывать твою шкуру здесь уже некому!

Тоскунел мотнул головою, и выпорхнул в окно. Ежедневные тренировки, пусть незаметно, но делают свое дело. Парень бесшумно приземлился и тенью выскользнул через сад, скрывшись в подъезде соседнего дома.

Он успел вовремя. Через мгновение десятка три гвардейцев показались возле дома Герды. Они зажали ветхое строение и огород в плотное кольцо. Несколько человек ворвались внутрь.

– Как мы их нагрели! – усмехнулся Тоскунел.

– Рано радуешься. – мрачно предрек Ихтис. – Ты о девушке подумал?

«И почему это земля горит под моими ногами? – горько подумал маркграф. – Все, кто хоть на йоту приближается ко мне, обречены. Нет, это неправильно, несправедливо». В этих тревожных раздумьях парень даже не заметил, что ведун замолчал. Просто Ихтис отлучился по своим, вернее, опять же, по тоскунеловым делам.

Когда, через пару минут, запыхавшийся и довольный собою призрак вернулся, просочившись через дверь, над головою маркграфа нависло полено, которое сжимала в костлявых руках старушка. Выражение на лице нападавшей граничило с абсолютным блаженством: наконец-то ей удалось поймать вора!

– Берегись! – взвизгнул ведун, но было уже поздно.

Тоскунел так и не успел оглянуться. Боль резко обожгла затылок, и сознание провалилось в какую-то черную жижу.

И сквозь наползающий туман парень слышал визгливый радостный вопль:

– Сюда, сюда, я его оглушила!

Глава 21. Плен

Тоскунел очнулся от тряски и запаха плесени. Открыв глаза, парень несколько мгновений созерцал Ихтиса, развалившегося на кровати и сосредоточенно подпиливающего себе ногти.

– Ты совсем от рук иотбился? – прошептал маркграф, пытаясь освободить руки из жестких пут канатной веревки. – Немедленно мне помоги!

– Не могу. – ведун воздел вверх пилку. – Во-первых, я учусь быть тобою. Во-вторых, мой любимый кинжал у дежурного офицера. А в-третьих, я просто не хочу.

– Ладно, не обижайся. – прохрипел юноша и перевернулся набок. – Где мы?

– Легко тебе. – завистливо вздохнуло привидение и отшвырнуло пилку прочь. – Хочешь – мир спасаешь; хочешь – баб щупаешь. А я хожу: ни живой, ни мертвый и стараюсь уберечь от глупостей такого балбеса, как ты. Еще бы прок от этого был. Ты бы хоть изредка мозгами шевелил.

– Да что случилось-то?

– К нам пришел большой мохнатый зверь по прозвищу Хана-Страна-Бакшишь-Платить-Не-Будет. – Ихтис вздохнул. – Меня ведь тоже обманули. Я всю жизнь боялся проклятого Кармэцвельского леса, ибо знал, что там и погибну. Ан, фигушки. После смерти приходится делать все то же самое, только последние радости у меня отняли. Я ни Лиссу навестить не могу, не напиться с горя. Да еще ты, со своими проблемами.

– Да что: сразу я? – обиделся Тоскунел.

– Да уперлись все рогами в твое бытие, будто у нас других богов и героев мало. Тоже мне, предводителя дворянства откопали. В голове – ветер, в сердце – разврат. И как мне тебя, такого, представить пред светлы очи Хорхе?

– Это еще зачем? – занервничал маркграф. – Давай оставим богов в покое.

– Не бухти! – взорвался ведун. – Ты хоть знаешь, что нас опознали и повязали? Едва твою Герду спас. Бедная девочка. Девственница, между прочим.

– Была. – самодовольно вставил Тоскунел.

– Осталась. – жестко обрезал Ихтис. – Можешь не питать особых иллюзий.

– А, по-моему, ты врешь. – усомнился парень.

– Может быть. – начал успокаиваться призрак. – Но сути это не меняет. Нас везут в Расс. Как ты уже догадываешься, там устроена резиденция Смегоарла. Строится праздничный эшафот, для тебя, между прочим. Если повезет, будем вместе пугать честной народ. Кстати, Смегоарл уже знает о твоей поимке. Вот он рад, наверное.

Пахло гнилью и помоями. Где-то рядом шевелилось и гудело скопище мух. От этого у Тоскунела по спине ползли мурашки. Мрачные пророчества ведуна казались вполне уместными. Деревянный, прогибающийся внутрь потолок, создавал впечатление, что каюта, того и гляди, затрещит и сквозь стены хлынет вода.

Пленники находились в странном отсеке. В углу, как раз под темнеющими пятнами от убранных икон, кто-то забыл внушительную кучу гнили. А сверху была распотрошена кошка. Причем не просто так, а со знанием дела. У нее было вырезано сердце, а выпущенные кишки образовывали замысловатый орнамент.

– Ихтис, что это за корабль?

– Парусное судно. – буркнул ведун. – Изготовлено на Гардской верфи. Снабжено водным тараном. Имеет сто мест для рабов. На палубе сооружена крепость для восьмидесяти лучников. Рыцари, матросы. Ах да: пятеро, заметь, а не один, колдунов, причем все они занимают руководящие посты во внешней разведке Хордора. Нет, отсюда не сбежать, даже если очень постараться. При такой чародейской мощи, в случае нападения, они могут поднять корабль в небо и уплыть по воздуху. Хотя, конечно, не догадаются этого сделать, а примут бой. Но я это к тому, чтобы ты не тешил себя дурацкими надеждами.

– Так значит кошка – жертва? – удивился маркграф.

– А ты думал! Не отдав – не обрести.

– Какая мерзость!

– Зато действует. – вздохнул ведун. – Вот мы же с тобой попались. Пока я твоим голосом звал Герду и уводил её магической тропою из пылающего дома, одна из бабулек шарахнула тебя по голове, и громко завизжала. Я, хоть и призрак, а тоже разорваться не могу. И, попади я снова в эту ситуацию, поступил бы так же: сначала бы прихватил твое золото, потом создал тропу, позвал бы на нее Герду и захлопнул бы магические ворота, прищемив нос первому солдафону. Нельзя жертвовать невинными! Впрочем, ты не волнуйся, семья девушки не пострадает. Её родители уже там, в Междумирье. Пришлось этим заниматься, пока тебя обыскивали и тащили на опознание. Денег им хватит. А потом, дадут боги, мы победим. Тогда и вернем их всех в Кэрлевинг.

– А я о Герде как-то не подумал, тем более, о её семье. – признался маркграф.

– Ничего. – утешил ведун. – Со всеми бывает. Я к тебе затем и приставлен, чтобы ошибки твои исправлять.

– Может и нам пару кошек прикончить? Глядишь, рухнут колдовские чары. – задался риторическим вопросом маркграф.

– Валяй. – усмехнулся Ихтис. – А я на тебя донос настрочу в Общество Охраны Зверюшек. Тебя потом по судам затаскают…

– У меня руки затекли. – пожаловался Тоскунел. – Мне дышать тяжело.

– Йеркуд терпел и тебе велел. – ведун отвалился на подушку и уснул.

И в это время наверху раздались шаркающие шаги. Заскрипели ступеньки. Через мгновение в каюту вошли трое гвардейцев и рыцарь в парадном одеянии.

«Явились. – зло подумал Тоскунел. – Не запылились».

Рыцарь был в плаще. Рванув завязки, он скинул верхнюю одежду на руки одному из солдат. Форма у хордорцев оказалась странною. Черная накидка, более напоминала рубаху, на воротничке которой поблескивали уже знакомые исковерканные руны солнца и победы. На рукаве значились красные нашивки: их было пять. Они отделялись друг от друга синими полосками.

Судя по жестам и манере двигаться, рыцарь занимал высокое положение в своей иерархии.

– Ну-с, молодой человек, не желаете ли вы с нами пообщаться? – офицер, придерживая меч, прошел к кровати и сел прямо на Ихтиса, облокотившись спиной о стену. – Игра в молчанки вредна для вашего здоровья, дорогой маркграф. Мы ценим и уважаем традиции гэдориэльского дворца, законы Аорея, принципы Круглого Стола. Но нам хочется знать, что такое влиятельное лицо делает в Кэрлевинге? Подумайте, вам ведь необходимо хорошо питаться, нормально спать. А мы вовсе не звери. Мы даже не будем вас склонять к службе, понимая, что честь для дворянина – превыше всего.

Вошедшие не видели Ихтиса. Зато призрак сразу почувствовал присутствие гостей. Еще бы, на него попросту бесцеремонно уселись, да еще и поелозили. Но Тоскунелу вся эта картина предстала в полной своей красоте.

Ведун высунул недовольную физиономию из-за спины рыцаря и прокряхтел:

– Ох, и тяжел! Как только таких кони носят.

Затем призрак со скрежетом зубовным вытащил свое призрачное тело из-под рыцаря, скорчил обиженную гримасу и уселся в угол:

– Поспать не дадут, гады!

Маркграф едва скрыл невольную улыбку.

– Значит, будем играть в молчанку? – глаза рыцаря потемнели.

– Кинжал у него выпроси. – вдруг оживился Ихтис, заметив в руках одного из воинов небольшой сверток. – Наври чего-нибудь. Да не молчи, как истукан.

– С кем имею честь? – брякнул парень первое, что пришло в голову.

Брови рыцаря взлетели вверх: нет, не ожидал он, что пленный, объявленный Смегоарлом врагом Хордора номер один, так легко и непринужденно станет беседовать.

На тайном совете колдунов корабля тщательно продумали все физические и моральные пытки, которыми развязывали языки мятежникам Торума и Вальда. Было решено не брезговать ничем, что не причинит видимых увечий телу. Дыба, костер, кол, конечно, отметались. Но вот иглы под ногти, дробление костей пальцев, как крайние меры могли и сгодиться.

В конце концов, от Смегоарла поступили четкие указания: пленника доставить в Расс живым. Любыми средствами, даже если при этом придется сдать Кэрлевинг и отступить.

– Хордорская Имперская Военная Разведка. Сокращенно: ХИВР. Генерал-майор, барон Гуттервад. – представился рыцарь. Полный кавалер Ордена Святого Эйро.

«Хм, – задумался Тоскунел, – если враг не врал, то получается, что он личность довольно известная в дипломатических кругах». Соединенное Королевство своими наградами, за здорово живешь, никогда не разбрасывалось, но маркграф не помнил, чтобы он встречался с бароном на каком-нибудь балу.

– Не мучайтесь. – понимающая улыбка скользнула по лицу Гуттервада. – Я представлял в Гэдориэле Хордорское королевство восемь лет. Но последние три года меня перевели сначала в Министерство Внешних Отношений, а затем, уже при Смегоарле, мне был предложен пост в Военной Разведке. Вы просто меня не застали.

– Возможно. – пожал плечами Тоскунел. – Однако, согласно «Пакту о ненападении», который ваша страна грубо нарушила, я, все-таки, являюсь персоной неприкосновенной. И связывать меня, отбирать предметы первой необходимости, в том числе и кинжал, как символ дворянской чести, с вашей стороны, по крайней мере, неучтиво. И, я имею право, знать на каком основании меня задержали и везут в этом отстойнике. Я требую официальных извинений! Даже если Хордор объявил войну Соединенному Королевству, меня не имеют права держать в этих антисанитарных условиях. Я вам не смерд!

– Браво! – захлопал в ладоши ведун. – Какой талант пропадает!

– Кое в чем Вы правы. – и Гуттервад щелкнул пальцами.

В комнату ввалился амбал.

– Приготовить каюту-люкс для маркграфа. – приказал рыцарь. – Он – почетный гость Смегоарла.

Уже обращаясь к одному из сопровождающих солдат, Гуттервад добавил:

– Верните маркграфу все личные вещи, в том числе и кинжал.

Юноша с удивлением смотрел, как засуетились подчиненные. Ведун, тоже не ожидавший такого поворота, почесал в затылке и выдал:

– Это еще ни о чем не говорит. В Рассе, все едино, строят плаху.

– А с вами, господин Тоскунел, я надеюсь продолжить нашу приятную беседу завтра. – рыцарь встал. – Примите мои извинения. У нас были подозрения о вашем благородном происхождении, но при вас не оказалось подтверждающих это бумаг. Формальное извинение, как и положено, на гербовой бумаге, Вам принесут завтра. Сами понимаете, порядок – превыше всего, а такие вещи в мгновение ока не делаются. Кроме того, мы бы хотели получить разъяснения по поводу того, как вы, маркграф оказались в Кэрлевинге, да еще залезли к почтенной старушке в дом. Вас принесли бес чувств. По заявлению жительницы – Вы незаконно проникли на территорию её жилья с целью мародерства. Тут много загадок. И еще, не сочтите за дерзость, но если вы и в самом деле маркграф Рутвингский, то мы просто обязаны послать запрос в Гэдориэль о Вашем местонахождении. Самозванцев мы вешаем на осинах.

– Ну, что я говорил? – грустно вздохнул Ихтис.

Глава 22. Искусство благородного допроса

Тоскунел проснулся в каюте, придирчиво оглядел гобелены с батальными сценами и красными единорогами, над головами которых сияло то ли черное солнце, то ли странные звезды. Ощущение комфорта не могло перекрыть тревоги. И, все-таки, надо отдать должное хордорским магам, они знали все о человеческих слабостях и страстях.

Накануне маркграф просто не смог устоять, чтобы не плюхнуться на роскошные перины двухместной кровати и не застонать от наслаждения. Да, как это ни прискорбно, но привыкнуть к роскоши намного легче, чем отказаться от неё.

Обращение к привычному укладу жизни всегда вызывает волну радости и воспоминаний, вне зависимости от того, в какой ситуации это происходит. Любой барон, вернувшийся на пепелище родного замка, сначала плачет от умиления, потом – от боли, и лишь затем собирает рать и идет мстить неразумным соседям. Так было всегда…

Ихтис сидел за столом, играл наполненным бокалом, точенным из бивня тюленя, страшного животного, что обитает далеко за пределами понятного мира, намного севернее Ашима.

Ведуну не нравилось здесь. И, хотя в воздухе не плавали паутинки заклятий, как это было в трюме с дохлой кошкой, все-таки, ждать милостыни от врага не приходилось. Ихтис знал, кто такой Тоскунел на самом деле задолго до этого похода, но открыть глаза юному маркграфу не смел: тогда могло бы нарушиться истинное течение времен. Приходилось подчиняться судьбе.

Тоскунел же опрокинулся на спину, разметал руки и ноги по перине и в блаженной истоме простонал: «Хар-р-рашо»!

– Не хватает только вина и девиц. – буркнул Ихтис.

– Согласен. – вздохнул маркграф и прыжком выскочил из кровати. – Не помнишь, когда этот хренов барон припрется?

– Разведка – дело тонкое! – усмехнулся ведун.

– Черт! – занервничал Тоскунел и, застегнувшись на верхнюю пуговку, прошелся расческой по волосам.

– Ты еще зубы ополосни и благовониями помажься. – Ихтис как-то мрачно отпускал свои шуточки. Его внимание было занято чем-то другим.

– Мы смерть встречаем только в чистом белье! – гордо процитировал юноша.

– Поэт и трепло – близнецы братья. – вяло заметил Ихтис. – Посмотрю я, что ты запоешь, когда тебя на кол сажать будут.

Маркграфа передернуло:

– Шуточки у тебя! Мне можно только голову усечь.

– Это ты так считаешь. – ведун попытался опрокинуть в себя содержимое бокала. Вино заструилось по прозрачному пищеводу, делая его видимым.

– Ихтис! – маркграф нервно заходил от стола к кровати.

– Ась? – ведун приложил руку к уху. – Что-то я плохо слышать стал. Не слышу музыки и шипения шампанского.

– Прекрати скоморошествовать! – закричал Тоскунел. – Ты дворянин, в конце концов!

– Нет. – ведун воздел вверх указательный палец. – Я – тень солипсизма, которая бродит по Черной Эрландии. Мне нечего терять, кроме своих цепей. Кстати, молодой человек, почему вы до сих пор не приобрели мне, соответственно моему рангу, парочку золотых цепей? Мне, понимаешь ли, потрясти нечем, взывая к совести местных колдунов и баронов. Так ведь и со скуки подохнуть можно.

Но развить эту тему ему не дали. В дверь постучали.

– Кто бы это мог быть? – засмеялся ведун. – Наверное, дедушка Примёрз. Он подарки нам принес. Большую такую кучу. Прямо из прежней резиденции.

– Войдите. – милостиво разрешил юноша, предупреждающе зыркнув на привидение.

– Не боись, – усмехнулся Ихтис, – стенать не буду.

В дверях появился старый знакомый: генерал-майор Гуттервад. Барон был хмур.

– Я возвращаю вам вещи. – рыцарь кинул сверток на стол.

Следом за генерал-майором в комнату ввалились два бритых гвардейца. Тоскунел с тоской поглядел на их, выпирающие из-под мундира, мышцы.

Ихтис вдруг почувствовал, как в комнате начало сгущаться пространство. Возможно, ведуну это показалось, от выпитого вина, но он впервые, с тех пор, как стал призраком, почувствовал страх.

За несколько мгновений ведун взмок от напряжения. Он начисто забыл, что призраки, как и мертвые – не потеют. Только теперь Ихтис в полной мере ощутил тот меч, что завис и над ним.

Пять колдунов, наверняка, знали о призраке, сопровождающем Тоскунела. Просто, не придали этому особого значения. По их расчетам, маркграфа должно было охранять рою привидений. В своей гордыне маги даже не удосужились поглядеть на того, кто приперся на корабль безбилетником. Это давало шанс, но убавляло самоуверенности.

Ведун чувствовал, как ему хочется залезть обратно в кинжал и там, в безопасности, подумать. Чернокнижники уже обследовали оружие, не обнаружили в нем магии, потому и не обратят более на него свои пакостные взоры. Они же пока не знали о привязанности Ихтиса к этому клинку. Они просто засекли проникновение на корабль призрака.

Рано или поздно, но облава на непрошеного гостя начнется. Вот тогда-то кинжал и спасет. А чародеи, на это только и оставалось уповать, подумают, что привидение помчалось с депешей о помощи.

Ведун чувствовал, что в воздухе что-то вихрится, собирается вокруг Тоскунела черным облаком. Казалось, что это влетела не смерть, а полное развоплощение. Но, слава богам, появившаяся туманность была полностью поглощена мыслями Тоскунела.

Ихтиса начало трясти от одного осознания, что сейчас это нечто просто может размазать по полу как какого-то глупого призрака. Страх вдруг стал воздухом. Стены словно кричали. Ведуну мнилось, что сквозь гобелены прорывается адское пламя, из которого кричат грешники. И это безумие было не рядом, оно рождалось внутри каюты, оно распускалось, прямо на глазах превращалось из слепого бутона сорняка в черный и всевидящий цветок.

Ихтис едва не закричал. Он не видел других призраков, но от этого было только страшнее. Ведун, знающий все дороги вверх и вниз по Дереву Жизни, воин, отдавший самое дорогое во имя спасения другого, он впервые столкнулся с подобными проявлениями Темной Силы. И неизвестность пугала, заставляла обливаться холодным потом.

Ноги и руки отказались слушаться. Ихтис забыл кто он, как здесь очутился. Им владело одно желание: бежать из этого проклятого места. Ни магия, ни меч были не в состоянии противостоять той волне ужаса, что заполнила комнату.

На мгновение сознание ведуна прояснилось, и он вспомнил, что ноги ему не нужны. Ихтис просто шмыгнул в рукоять фиолетовым туманом и спрятался в клинке, точно улитка в раковине. Просочиться сквозь сверток и ножны для призрака – плевое дело. Несколько минут ведун в кинжале чувствовал, как его сердце грохочет на всю каюту.

И только тогда, когда Ихтис окончательно убедился, что остался незамеченным, страх начал отступать. «Вот так допрос! – подумал призрак. – Стильно, черти их подери! Ладно, что хоть меня не обнаружили. Может, еще что-то удастся изменить. Ведь как ни крути, а живой призрак лучше мертвого, полезнее».

Маркграф тоже почувствовал появление кого-то. Конечно, он ничего не увидел, но странное ощущение, что в помещение, нет, не вошел, а вплыл и занял собою все пространство, еще кто-то, не оставляло. Ужас холодной волной окатил сознание.

Мрак клубился всюду. Казалось, что каюта провалилась в хаос, в ничто. Воздух превратился в липкую противную патоку. Мысли в голове взорвались и превратились в серую мешанину. Затылок заныл. В висках принялись молотить кувалдой. Творилось нечто непонятное, неподвластное уму. Тоскунел ощутил, что что-то не так, но эта мысль была мимолетной и тут же растворилась в темном потоке боли.

Враг был рядом. Маркграф чувствовал дыхание смерти у себя на плече. Нет, ни барон, ни его головорезы не представляли той опасности, которою грозило то, невидимое существо, что превратило мир в ад. Тоскунелу слышались стоны, хрипы, бульканья. И, хотя юноша понимал, что здесь, на корабле, сейчас начнется допрос, его сознание отрывалось от реальности и пыталось победить беспричинный страх. Тщетно! Бежать было некуда.

– Вам плохо? – на лице Гуттервада мелькнула тень озабоченной улыбки.

«Каков лицедей! – гневно подумал Ихтис. – Сначала доведут до нервных коликов, а потом здоровьем интересуются, гады»!

– Да, что-то неможется. – кивнул головою Тоскунел.

– Я принес вам официальное извинение. – рыцарь зловеще улыбнулся. – Мы даже можем отпустить вас в ближайшем порту, однако мы с вами договаривались об аудиенции, во время которой вы поделитесь с нами, как же вы очутились здесь без свиты, кареты. Согласитесь, это смахивает на колдовство.

Маркграфа угнетало присутствие незримого соглядатая, оно выводило его из себя, начинало бесить. Да тут еще Ихтис как сквозь землю провалился. И голова болела так тяжело, точно какой-то маньяк раскроил череп от висков до шейных позвонков и принялся там копаться грязными руками. От этого ощущения парня.

– Почему я должен оправдываться?! – вдруг вспылил Тоскунел.

Про себя же маркграф подумал, что тайна его появления в Кэрлевинге не такой уж и большой секрет. Просто, можно было спросить и по-человечески, без колдовского тумана и ужасов.

И сразу же изо всех углов на юношу кинулись зубастые тени. Клубящаяся мгла слышала мысли!

– Значит, вы божий человек, молчун и затворник. – генерал-майор сел на тот самый стул, на котором до этого находился ведун и щелкнул пальцами. – Войдите, любезнейший.

Стены каюты качнулись, придвинулись ближе. В воздухе кишели какие-то твари.

Тоскунел понимал, что этого не может быть. Но другая часть его сознания кричала: «Да скажи ты им! Что, тебе, убудет?»

– Вот именно. – шипел и плевался воздух. – Скажи нам правду, и мы уйдем. И ты сможешь спокойно пить вино и танцевать на краю вечности!

Маркграф понял, что сходит с ума. Но ощущение кошмара от этого осознания не исчезало. Рубашка противно липла к спине. Парень ощущал, как капли пота дрожат у него на висках, как голову сжимают невидимые тиски. Боги, в эти мгновения даже герои согласны сказать все: и что было, и чего не было…

На зов барона в комнату, смешно переваливаясь, вкатился толстенький добродушный старикашка в потертом плаще. Он сжимал в руках увесистый ящик, любовно обтянутый кожей. Вошедший имел вид сумасшедшего ученого. Белесые кудри его стояли торчком. На лице застыла робкая улыбка. Но когда этот человек подошел поближе, открыл свой саквояж и поднял глаза, Тоскунела пробил озноб. У него были вертикальные зрачки гадюки!

– А, может быть, вы все-таки помните, как добрались до Кэрлевинга? – барон подпер кулаком щеку, словно готовясь к долгому и скучному занятию. – Для нас это представляет научный, я бы даже сказал, чисто академический интерес.

– Да пошел ты! – взвыл маркграф.

А про себя пленник добавил: «А вот хрена вам! Ничего не скажу. Не знаю, в чем тут соль, но если маркграфа не постеснялись пытать, то дело не чисто. Эх, знать бы еще, в чем заключается она, эта государственная тайна! А то брякнешь чего-нибудь в забытьи и навек замараешь дворянскую честь».

Боль Тоскунела стала непереносимой. Ему казалось, что каюта пришла в ярость, сдавила виски, и голова лопнула, точно спелый арбуз. Маркграф схватился за голову и застонал.

Ихтис осторожно, одним глазком глянул из своего укрытия и ужаснулся. Он не увидел, но почувствовал над парнем нависшее черное облако. Крикнуть бы, предупредить, но это ничего бы не дало. Ведун просто выдал бы себя. Приходилось молчать.

– Готовьте инструмент, любезнейший. – кивнул старичку головою Гуттервад. – Молодость очень упряма. Что делать, так устроен мир.

– Да, господин барон. – согласился дедок и принялся быстро и аккуратно выкладывать на стол свои инструменты.

Маркграф тяжело сглотнул. Гвардейцы подхватили Тоскунела легко, точно он был перышком, усадили его на стул и привязали к его спинке канатной веревкой. «Изверги. – подумал юноша. – Сколько можно меня вязать? Это уже второй раз! Я им что, кукла тряпичная?»

Головорезы хордорской разведки затянули узлы так, что юноша взвыл от боли. И все же страх перед кем-то невидимым скручивал душу в жгут сильнее, чем резали плоть веревки.

А на столе тем временем появлялись иголки разной величины, щипцы, шприцы, пальцедробилка, какие-то шипастые шарики… И множество странных орудий, о предназначении которых трудно было догадаться с первого взгляда. Да и не хотелось.

От созерцания этого обилия пыточных инструментов, Тоскунела совсем замутило.

– Эх, не хватает дыбы. – с сожалением вздохнул старик.

«Тебя самого бы на неё»! – злобно подумал маркграф.

И тьма шумно вздохнула.

– Приступайте. – Гуттервад зевнул.

Палач радостно кивнул головою и ловко, точно всю жизнь только этим и занимался, вогнал под ногти пленнику острые иглы. Сделал он это легко, профессионально. От боли Тоскунел только взвыл. Все, это был предел его человеческих возможностей! Дело было даже не в физической пытке. Парень не выдержал двойного давления: на психику и мозг. Он просто потерял сознание.

– Ну вот. – грустно и обиженно вздохнул старик. – Что ж он у вас такой дохлый? Я, можно сказать, еще и разогрев не начал, а он уж и скопытился. Эх, ну что за маркграфы нынче пошли? Вот помнится мне, еще в молодости, захватили мы расского владыку. Так тот молчал всем на зависть. А когда подожгли кол, на котором он просидел трое суток (и не сдох, собака!), этот хам еще и матюкнулся. Уж как ему это удалось, не знаю.

Ихтис слышал разговор. Ему было горько и стыдно. Ему казалось, что мир перевернулся, сошел с ума. Но, все-таки, он был ведун. И он убил не одну химеру. Ихтис умел ждать.

Странное гудение над головою Тоскунела прекратилось.

– Он! – словно вердикт, точно приговор, прошелестело в воздухе.

И сразу запахло отшумевшей грозой.

Через мгновение в каюте стало легче дышать. Ощущение невидимого врага исчезло. Сила удалилась. Ведун вздохнул с облегчением и смелее выглянул из рукояти.

В каюту вбежал мальчик и отрапортовал:

– Все, можно оставить графа в покое.

– Вы слышали? – барон усмехнулся, подмигивая солдатам. – Маркграф почивать желает. Развяжите мерзавца и верните в кровать.

– Постойте! – засуетился палач. – Отдайте мне мои иглы. Каждая из них – бесценна! И, вообще, так не честно. Могли бы и заранее предупредить, что это – ваш клиент.

– Он наш общий. – ухмыльнулся Гуттервад и оставил на столе гербовую бумагу с официальными извинениями по поводу несанкционированного ареста маркграфа Соединенного Королевства. – И прошу не путать меня с офицерами из Ведомства Уголовного Ведьмачества.

Часть третья. Хордор. Глава 23. Аоронд

Караульные на башнях ежились, зевали и с наслаждением вдыхали влажный осенний воздух, пропитанный запахами трав. Ничто не сулило беды. И, все-таки, гвардейцы не спали.

Начальники караулов, усатые капитаны лихо резались в карты в башнях, поднявшихся над входными воротами. В этот день они оставались трезвыми.

Даже некоторые рыцари в полном боевом облачении находились в важных стратегических пунктах. В каждом дворце стояла рота солдат.

Нет, город превратился в улей вовсе не из-за покушения на Тоскунела и не из-за его таинственного исчезновения несколько дней тому назад. Просто Хранители Мудрости воззвали к народу, пророча вторжение хордорской армии.

Да еще легенды дикого севера и кровожадного юга сходились на том, что именно в эту ночь начинался древний языческий праздник Великой Ромской Империи – Чёрное Разговенье. В такую ночь вся нечисть выползала из своих нор.

Тревожные вести доходили с границ королевства. Хордор из разрозненных княжеств объединился под рукой Смегоарла, и войска северной империи укрепляли свои позиции в каждой крепости. В Гарде валили лес и строили боевые корабли. В Дель-Кроне научились выплавлять железо, которое, по слухам, было куда как крепче меди и серебра. Мечи из неведомого металла ковались там днем и ночью. В Шау-Шере обучали новобранцев. И так до бесконечности. Враг усиленно готовился к войне.

И все же, драконы напали неожиданно. Они появились в четыре утра. В то время, когда небо ещё было затянуто тучами, а звезды все еще не собирались уступать место заспавшемуся солнцу. Их было четверо.

Это было как гром среди ясного неба. Звериные морды вывались из утреннего тумана, и сразу полыхнули огнём. Солдаты растерялись: битвы с мифическими существами давно ушли в прошлое, оставив лишь легенды о короле Аорее. Никто и подумать не мог, что эти летучие твари не просто затаились в непроходимом Дидрагорье, но и служат Хордору! Армия ожидала кого угодно, с земли и с воды, но никак не с воздуха!

Впрочем, замешательство было недолгим. Поднятые по тревоге, из башен высыпали солдаты. Их, конечно, ужасал сам вид древних рептилий, но паники среди воинов не было.

Стрелы драконов не брали. Лучники вспыхивали лучинками и падали на каменные стены укреплений. Внизу суетились рыцари, но и они не знали, что делать. Преимущество врага было в скорости. Крылатые змеи успели сокрушить несколько башен, но защитники города уже зарядили в катапульты просмоленные пылающие ядра и начали обстреливать врага.

Гэдориэль превращался в факел: огонь драконов и не попавших в цель ядер падал на крыши, и кровавой рекой тек все дальше. Люди выскакивали из домов, давили друг друга. Никто не понимал, что же происходит. Люди бестолково носились и мешали специальным отрядам тушить разгорающийся пожар.

В это тревожное утро Аоронд не спал. Его старое сердце чуяло беду. Казалось, его разбудил шорох крыльев.

После знаменитого бала в честь совершеннолетия Гэлимадоэ, Аоронд в буквальном смысле слова переехал в Шадлерский дворец. Он окружил особым вниманием Гэлимадоэ и Лиссу, не отходя от них ни на шаг.

А эту ночь он провел в кресле. Смутные видения терзали душу старца. Ему снилась битва гигантов. Мечи взлетали и опадали в ритуальной, безумной пляске смерти. И Верховный Хранитель знал, что эти клинки – братья, но мира между ними не будет, как не будет рукопожатия между их владельцами. Выжить, остаться здесь, в этом мире должен был кто-то один.

А потом перед глазами Аоронда плясал огонь, порождающий змей и пауков, которые расползались по щелям, разбегались и прятались в клубящемся мраке качающейся каюты незнакомого корабля. Из мрака скалились мертвые кошачьи морды. Старику грезился Ихтис, проткнутый веткой дерева и шепчущий последние слова заклятий.

Кошмар вихрился в голове подобно смерчу. В нем не было особой логики, из него трудно было понять, откуда придет первый удар, но именно он заставил Аоронда проснуться вовремя. Старик очнулся в поту.

Готовый к схватке с колдовской мощью Смегоарла, Верховный Хранитель с вечера совершил ритуальное омовение и надел белую мантию. Но Аоронд тоже не знал, что Хордорцы сделают непредвиденный ход: колдовство сплавят с реальностью. Кто мог подумать, что Смегоарл сумеет незаметно подвести к столице Соединенного Королевства самых больших в мире черных драконов?! И, главное, трудно было предположить, что врагу удастся обвести вокруг пальца самого Нилрема!

Верховный Хранитель встал, подошел к окну, поглядел в туманное небо и понял: пора! Он вышел к своим солдатам и велел разжигать огни. Гвардейцы кинулись исполнять приказ. Дворец ожил немного раньше, чем в гэдориэльском небе появились крылатые монстры.

Аоронд, не отрываясь, смотрел в небо. Сердце кольнуло. Он понял, откуда исходит угроза. Но было слишком поздно. Враг уже кружил где-то рядом.

Влажный туман клубился над городом.

Когда вспыхнули сторожевые башни, Аоронд был уже готов. Он держал в руках ритуальный кинжал и вычитывал какое-то страшное заклятие на языке погибшей Ромской Империи. Слова слетали с его уст, и, казалось, падали на землю каплями огненного дождя. В эти мгновения старик казался самым великим магом. Им двигала вера и любовь к родному городу. Нет, он не мог позволить кому-то властвовать в его небе!

И вот драконы напали. Их тактика была обычной. Они появились сразу со всех сторон. Но воины Аоронда знали, с кем имеют дело. И машины, кидающие просмоленные огненные шары, разом пришли в движение. Это были не обычные катапульты. Пригодность каждого из этих устройств Аоронд проверял лично. И каждое – заговаривал сам. Таких орудий не было даже у стен королевской резиденции! И гвардейцы знали это, хотя и не понимали, кого они так усиленно оберегают в маленьком Шадлерском дворце.

И главная битва началась. Нет, враг не ожидал такого отпора. Хордорцы явно не предполагали такого поворота событий. Они были убеждены, что сам вид древних рептилий посеет в рядах сонных солдат панику и им вовсе не придется штурмовать город.

Драконы не успели пальнуть огнем, как первый огненный заряд вспорол утренний туман. Машины были прицелены заранее. Гвардейцы ориентировались по звуку и по вспыхнувшим очагам пожаров. Первая рептилия с горящим крылом рухнула прямо на Шадлерский дворец, обрушив и погребая под собою восточный флигель и угол основного строения. Десант, спрыгнувший со спины зверя, был малочисленным: десяток лучников, десяток мечников, да десяток магов. Но для дракона это был весьма немалый вес. Аоронд сразу понял, что где-то в укромном месте Белолесья спрятаны, как минимум, еще десяток крылатых тварей.

Хордорцы казались растерянными. Они готовились к захвату нескольких людей, а тут, все же, пришлось вступить в бой.

Оставшиеся в небе драконы рассвирепели.

Они палили все вокруг. И вскоре воины Аоронда оказались в плену бушующего пламени. Но их машины работали, а лучники сдерживали людей. Хордорские маги взывали к своим богам, но тут же падали под стрелами.

Окна замка превратились в бойницы, из которых арбалетчики целились по всадникам драконов.

Второй ящер рухнул мертвым. Огненными шарами ему пережгло горло. И труп рухнул на машины Хранителей Мудрости. Солдатам пришлось спасаться бегством. Впрочем, и наездники погибли во взметнувшемся столбе огня.

А Аоронд не обращал на это внимания. Казалось, что старик знает нечто недоступное простым смертным, и вся разразившаяся баталия, весь этот ночной кошмар уже был в его жизни, и, возможно, не один раз. Верховный Хранитель искал кого-то.

Аоронд пел в заранее очерченном магическом кругу. На его шее медленно начал раскачиваться серебряный амулет Силы. Боги внимали словам Главного Священника Соединенного Королевства. А над городом кружили, хрипели, плевались огнем гигантские твари.

Магические катапульты тлели, но еще работали. Солдаты задыхались в чаду. Дым стелился по земле, разъедал глаза: его прибивал туман. Жизнь в эти мгновения казалась бредом, но люди ожидали в эту ночь неприятностей, они были к ним готовы. И гвардейцы выстояли.

Еще один, уже мертвый дракон, рухнул подле Шадлерского дворца, подминая под себя деревья сада и собственных всадников. Ему разорвало печень, и черная кровь хлестала из раны упругой струёю. И тут же кровь занялась, зашипела, вспыхнула, превратилась в струю танцующего огня.

Лучники, расставленные в укрытиях за окнами дворца, старались вовсю. Со спин ящеров с криками то и дело вываливались враги. Стрелы пели. От их щелканья и гудения, в воздухе стоял ровный гул. Это была симфония смерти.

И драконы, словно осознавая своё поражение, поднялись вверх, на недосягаемую для катапульт высоту.

Город дымился. Пламя сбивали землей и водою. В некоторых местах с огнем боролись плащами и заговоренными лоскутами ткани. Да и туман делал свое дело. Но угли тлели, мерцали, жили.

Битва на мгновение затихла. Люди получили передышку.

Женщины спрятались в подвалах. Но некоторые из них стояли рядом с мужьями и сыновьями. Так было всегда в Соединенном Королевстве.

А Аоронд пел. Очерченный им круг вспыхнул зеленым огнём, образуя вокруг Хранителя мерцающую чародейскую стену. Старик знал, что Смегоарл рядом и просто так он не отступит.

Второй удар оказался более массированным. Небо вдруг стало живым. Оно содрогнулось от стона и рокота. Оно кишело ящерами, точно было потревоженным логовом змей. Драконов было десятка три. И они напали толпою, своеобразным строем. Это только над Шадлеровским дворцом. Сколько их поднялось над всем Гэдориэлем, Аоронд не желал и знать.

Сад полыхнул. Драконы, точно смертники, кинули свои тела на катапульты и, умирая, закрывая разорванными брюхами людские орудия, остались на земле навсегда.

Гвардейцам пришлось бежать под защиту стен. А ящеры теперь свободно садились на крышу и землю, с их спин прыгали воины и колдуны, штурмующие одно единственное здание: Шадлерский дворец.

На помощь осажденным спешили другие гвардейские части. Но драконы сели среди пылающего сада, спиной ко дворцу, образуя круг защиты, и не подпускали людей.

Пока воинские части подкатывали катапульты, пряча их от огненно-дышащих монстров за стенами соседних зданий, время уходило.

Хордорцы вышибли парадные двери, и бойня продолжалась уже в коридорах и залах. Мечи разили живых, но время от времени, захватчики кидались в ниши, поражая статуи. А в это время лучники, укрывшиеся на втором этаже, поражали противника сквозь слуховые окна.

Колдуны, едва переступив порог, сцепили руки и запели. От их гнусавого шипения содрогнулись стены. Некоторые из защитников дворца начали хвататься за сердце, оседая в немом удивлении.

И тут в небе появился последний дракон. Он нес единственного человека. Незнакомец не держался, точно подошвы его сапог были приклеены к спине монстра. Черный плащ развевался на ветру как боевой стяг. Враг держал в руке обнаженный меч, и от клинка исходило зловещее сияние. Это был Смегоарл.

Вот тут-то и пришел черед Аоронда. Хранитель взметнул руки вверх, и из пальцев его вылетели молнии. Дракон под Смегоарлом неестественно хрюкнул, выпучил глаза и рухнул вниз, перекрывая захватчикам выход из дворца.

Человек в черном упал в магический круг Аоронда, сгруппировался и, точно пушинка, взлетел на ноги. Враг был в прекрасной форме. Меч сверкнул в руках Смегоарла.

– Это кто?! – взревел король Хордора.

– Дед Пихто. – откликнулся Аоронд.

Талисман, качавшийся на груди хранителя, вспыхнул фиолетовым светом.

– А! – вдруг обрадовался Смегоарл. – Ловушки на меня устраиваете! Испугались, дети ехидны!

– Не то слово: дрожим, коленки трясутся. – усмехнулся Аоронд и добавил. – Вселенское Гиперколесо кармы вращается в обе стороны. Свет и тьма, сшибаясь в поединке, всегда рождают сумерки. И тогда наступает Год Волка.

– А Волк – это я! – усмехнулся Смегоарл.

– Тогда я – охотник. – Аоронд взметнул руки и из пальцев его вылетел жидкий огонь.

Противник едва успел увернуться.

Меч в руках Смегоарла завизжал:

– Ату его, старого балбеса!

Аоронд не удивился. Он знал о свойствах Лютобора. На то он и Верховный Хранитель.

Меч и огонь схлестнулись.

Магическое пламя дрогнуло, обрело очертания клинка.

– Ишь ты! – изумился меч в руках Смегоарла. – Вот это понты. Смёга, глянь, на этого Хранителя! Он, похоже, и в самом деле, верит в силу своего разума и торжество Света.

– Мели, пустомеля. – лицо Аоронда мгновенно стало каменным. – Твоя неделя.

– Смёга, нас обижают! – запричитал меч Лютобор. – Вдарим по врагу, а потом – и по чарочке фронтовой! Устал я сражаться с придурками. Дайте мне настоящего противника, воина, а не антиквариат!

Хранитель промолчал. Он, действительно, чувствовал себя немного староватым для битв.

А в это время во дворце хордорцы добивали последних рыцарей. Мечи мелькали, падали на головы врагов, но гвардейцы были измотаны. Они все чаще ошибались, наносили неверные удары, оступались.

Колдуны же своими заунывными воплями зачаровали дам. Старая графиня, хозяйка особняка схватилась за сердце и рухнула в кресло. Она стала задыхаться, точно рыба, выкинутая волной на берег. Гэлимадоэ неожиданно встала с кресла и вышла в обстреливаемый коридор.

– Куда? – закричала Лисса.

Но Гэлимадоэ не слышала. Её увлекала вражья магия.

Жена Ихтиса кинулась вослед зачарованной девушке. У неё был еще шанс вернуть Гэлимадоэ силой. Амулеты, оставленные дамам ведуном отчего-то потеряли свою силу и не в состоянии были защитить от хордорской волшбы. Но Лисса сама была очень сильной женщиной. Она выскочила в коридор, догнала беглянку, развернула её к себе лицом и, глядя в глаза, прошептала:

– Ты нам нужна.

И в тот же миг просвистела вражья стрела. Хордорец прятался за гобеленом.

Лисса почувствовала, как обожгло болью правое плечо. Мир покачнулся и поплыл. Но все же, женщина успела развернуться и послать во врага серебряный дамский кинжал.

Уже падая на ковровую дорожку, Лисса слышала, как грузно оседает тело лучника. «Попала». – Поняла женщина и закричала. Так она надеялась вернуть Гэлимадоэ в чувство. Но на это ушли все силы. Мир погрузился во мрак.

Аоронд сражался на удивление хорошо. Он походил на старательного ученика, сдающего экзамен по фехтованию: выпад, удар, защитный блок – все движения были точны.

Смегоарл был удивлен. Даже Лютобор, этот ехидный клинок тьмы, заткнулся и принялся сопеть, точно у него отобрали любимую игрушку.

Разворот, прыжок, удар. Наклон, парирование, укол. Битва сильно смахивала на тренировочный бой. Смегоарла это начинало злить. Но поддеть Хранителя он не мог.

Крик Лиссы донесся сквозь гам и лязг оружия. Аоронд услышал его скорее сердцем, чем ушами. Старик понял, что Гэлимадоэ похищена. И ком горечи подкатил к горлу. Нет, не уберегли Верховного Хранителя светлые боги, не дали выполнить долг!

Секундное промедление, и Лютобор расколол свое острие, являя миру пасть, усеянную клыками. Магический меч просто перекусил луч света, находящийся в руках Аоронда и тут же впился старику в горло. Кровь заляпала белую мантию. Хранитель упал. Его талисман жалостно брякнул о землю.

А из Шадлерского дворца, из окна, выбив решетку, вываливались хордорцы. Они передавали друг другу на руки бесчувственное тело девушки. Враги спешили к драконам. А ящеры тем временем плевались огнем и готовились к взлету.

Увидев это, Смегоарл победно улыбнулся и, обращаясь к мертвому хранителю, процедил:

– Ну и где же сила Света и Добра?

Аоронд ничего не ответил.

Глава 24. Мятеж

Светало. Солнце искрилось в снежных шапках самых высоких скал, но было все еще где-то там, за линией горизонта. Редкие деревья шелестели на ветру желтеющими листьями.

Где-то близко лопотала горная речка. Ничто не нарушало покоя.

Но вдруг горы Мэнгой озарились серебристым сиянием, и у подножия одной из скал из клубящегося тумана вырос силуэт победной арки, эдаких помпезных ворот без крепостных стен и дверей, ведущих из ниоткуда в никуда. Нет, не знал Хордор такого чуда!

Но этим дело не ограничилось. Из этой арки, один за другим, стали появляться огромные черные драконы. Крылатые змеи были в крови и саже, их морды казались измученными. На их спинах восседали такие же измотанные люди. Это были лучшие легионеры Смегоарла и самые могущественные его колдуны.

Невдалеке, в лучах невидимого солнца, грозным часовым высился главный замок Хордорского королевства. Он давно уже стал символом единения хордов, сердов, аррейцев, синезельцов и зэломиров. Раздробленный на графства и княжества, Хордор не был опасен до тех пор, пока в Дель-Кроне не объявился рыцарь, провозгласивший себя королем. Это было три года назад. В Гэдориэле тогда не придали этому событию никакого значения. А тем наглецом оказался Смегоарл. В Соединенном Королевстве как-то подзабыли, что империи создаются одиночками и почти на пустом месте. Война на далеком севере не заботила чиновников Гэдориэля. Военным советникам почему-то казалось, что Хордор в первую очередь захватит все прилегающие острова, а затем лет десять будет муштровать новобранцев. Но все обернулось иначе.

Сейчас же, стая драконов стремилась к замку Рой, оставляя магические ворота таять, подобно снегу. Крепостные башни и стены росли на глазах. Воистину, Смегоарл любил себя и знал толк в архитектуре. Его замок был виден далеко. Когда-то его погреба долбили прямо в недрах отвесной скалы. Нижние три этажа буквально выросли из горных пород. Казалось, что это и не рукотворная крепость, а творение вольных ветров.

Замок Рой воздвигли на средней скале, поэтому сейчас он утопал в зелени, но просматривался весь – от дубовых ворот до кончиков шпилей. Верхние этажи укреплений строили из черного дентовита – редкого и необычайно прочного, огнеупорного камня. В солнечном свете дентовит блистал зловещим иссиня-фиолетовым отблеском, и напоминал жителям о силе их короля.

Башни замка были круглыми, стремящимися вверх. Одна из них заканчивалась не шпилем, а открытой площадкой, предназначенной специально для посадки одного-двух драконов. Замок удивительно смотрелся на фоне более высоких и заснеженных гор. Он завораживал, притягивал к себе взоры, невольно заставляя любоваться собою.

Впрочем, ни драконам, ни людям было не до открывающихся красот. Крылатые змеи один за другим, в порядке очереди, подлетали к посадочной башне, ожидали пока предыдущие драконы высадят людей. Освобождаясь от воинов, рептилии улетали прочь. Все это походило на странный, ритуальный танец.

Сами драконы походили на гигантских мотыльков, стремящихся на невидимый свет замка. Когда же, последним, на крышу башни ступил Смегоарл, и в воздухе стих шелест крыльев, над горами Мэнгой зависла тревожная тишина. Казалось, что сама природа чего-то ожидает: деревья на время притихли; река стала журчать тише, точно перейдя на шепот; и даже солнце трусливо пряталось за скалами, не решаясь выпрыгнуть в небо.

Короля уже ждали. Рыцари и чиновники стояли отдельно. Они казались враждующими группами. Офицеры надменно косились на «канцелярских крыс». Вельможи отвечали военным тем же.

– Отнести Гэлимадоэ в её опочивальню. Выставить охрану, усилить караулы. – буднично и слегка вальяжно отдал распоряжения Смегоарл.

Гвардейцы бережно унесли пленницу вниз по крутой винтовой лестнице. Колдуны, с молчаливого согласия короля, двинулись за солдатами.

– С возвращением, Ваше Величество! – залебезил главный казначей, сухонький седой старик.

– А что: кто-то сомневался, что мы вернемся? – король окинул подданных гневным взглядом.

Присутствующие почувствовали себя крайне неуютно. Некоторые даже вспотели от напряжения. Особенно заволновались чиновники. Нет, не верили они в таланты своего короля, хотя Смегоарл одним своим существованием ставил в тупик законодателей страны, бедных юристов объединенных княжеств. Смегоарл был выше закона. Но, главное, его воля и ум заставляли трепетать даже первоклассных магов Хордора. Король и сам был чародеем.

Рыцари мялись. Они не знали, как доложить повелителю о мятеже, охватившем Хорлум и Шау-Шер. Адмирал Гардской флотилии и маркграф Дель-Кронский, назначенный главнокомандующим, тревожно переглянулись.

– Ну? – Смегоарл сдвинул брови. – В чем проблема? Нилрем объявился?

– Нет. – поспешно замотал головою главнокомандующий. – Чернь восстала.

– Что, – и король ядовито усмехнулся, – у нас все войско страдает расстройством желудка и не может раздавить каких-то крестьян, схватившихся за вилы?

Маркграф сглотнул. Его лицо пошло красными пятнами. И всем вдруг стало ясно, что сейчас может произойти нечто необычное: разжалование или мгновенная казнь.

Адмирал, – умудренный жизнью герцог Вальдский, знаменитый в свое время битвой под Гот-Хардом, пришел на выручку главнокомандующему:

– Их возглавил ваш брат.

– А! – взорвался Смегоарл. – Объявился первенец хренов! Где у матери ум был, в тот миг, когда она назвала его Волком? Отец Ночи… С ума сойти, сколько пышных имен! И все время он стоит у меня на дороге! Братец единоутробный!

– Прикажете штурмовать Шау-Шер? – осведомился маркграф, чувствуя, как пот стекает по вискам. – Мы готовы к осаде города. Но без вашего приказа не посмели кинуть на Волка наши части.

– Что?!! – взревел Смегоарл, швыряя на пол свой плащ. – Нас не было сутки, а Отец Ночи уже подле гор Мэнгое? А мои генералы даже не начали поход на бунтовщиков. Это же измена!

– А кого мы за это будем кушать? – невинно поинтересовался из ножен Лютобор. – Я бы не прочь кинуть на зуб пару дворян.

Придворные поменялись в лице. Им не нужно было объяснять, что магический меч питается исключительно живыми душами.

– Ты бы хоть помолчал. – вздохнул опомнившийся король, обращаясь к собственному клинку. Потом Смегоарл добавил. – Через час жду всех у себя в резиденции с полным отчетом и подробным планом действий.

И повелитель Хордора молча удалился по винтовой лестнице.

Шау-Шер был небольшим, но процветающим городом: сказывалось его выгодное положение. Раскинувшись в самом центре Хордорского королевства, в месте слияния двух рек, Шау-Шер являлся сердцем страны. Присутствие в нем повстанческой армии ставило под угрозу существование целостного королевства.

Отец Ночи, прозванный так за то, что все свои великие поступки он совершал под покровом темноты, на самом деле носил имя Волка. Он был первым сыном священной собаки Семаргл, рожденным после Варгидов. Сейчас он сидел за письменным столом и разглядывал карту архипелага. Волка мучила ностальгия. Ему нравился Хордор, но тот, который существовал до появления Смегоарла с его честолюбивыми замыслами. Выросши в горах, Отец Ночи оставил в скалах Мэнгой своё сердце. Будучи полубогом, он мог принимать любые обличия. Это помогало странствовать.

Склонившись над устаревшей картой, Волк чувствовал себя виноватым: что пока он слонялся по подземным городам и пил эль с малым народом, который все упорно называли гномами, в Хордоре произошли необратимые изменения.

Смегоарл собрал земли в железный кулак, и многие поняли, что в единстве – сила. Но не это терзало душу полубога. Раньше бароны грызлись друг с другом, точно сварливые соседи. Их набеги казались детскими забавами. Скажем, поссорятся дворяне, учинят войну. Деревни не жгут, девок стараются не портить. Как в город ворвутся, так сразу организованно: кто в кабак, кто в бордель. В общем, чистейшей воды рыцарство. И все довольны: и дружинники, и горожане. А через неделю бароны мирятся и обе армии пьют вместе, вспоминая, кто кому набил фингал. Как-то не доходило до больших кровавых побоищ.

Теперь же все изменилось. Смегоарл сколотил империю. Дух независимости выветрился из рыцарей. Зато появилась жажда обогащения. Армии готовились к вторжению в Соединенное Королевство. Дворяне уже делили чужие земли, и даже проигрывали их в карты. Всех охватило какое-то безумие. Даже мальчишки видели себя во снах повелителями мира.

В комнату без стука ввалился толстяк с густой черной шевелюрой, пышными бакенбардами и фиолетовым пористым носом.

– Пахан, блин, Ночи! – радостно завопил гость. – Столько лет, в натуре, где тебя носило?!

Стены комнаты сотряслись от этого жизнеутверждающего голоса. Волк слегка поморщился.

– Ладно! – толстяк сделал примиряющий жест рукой. – Я все понял. Это – явочная резиденция. Вокруг все кишит шпиками и предателями, но это нас не остановит. Долой самодержавие! Да здравствует свобода!

– И я рад тебя видеть, господин Стук-стук. – усмехнулся Отец Ночи. В пепельных глазах полубога мелькнула насмешка. – А что, нынче монахи не в почете?

– Смегоарл – шакал бешеный! – пригорюнился толстяк, и его мохнатые густые брови сдвинулись у переносицы, делая его похожим на филина. – Скотина он, а не царь! Изверг поганый! Мы так хорошо жили: в ус не дули, бороды не стригли и не расчесывали. Утром, бывало, встанешь рано, часа в два по полудни, винца хряпнешь, и ну молиться Йеркуду. А сейчас выяснилось, что религия – опиум для народа, зато магия – щит государев. Тьфу! Глаза бы мои не смотрели.

– Слышь, Тук, – Волк встал, и прошелся по комнате, – это правда, что мой брат придумал карательные экспедиции и ввел смертную казнь.

– И не только! – черные глаза толстяка загорели злобным огнем. – Смегоарл-то оказался злобным гением. Все эти годы он завидовал тебе молча, а теперь вот дорвался до власти и куражится. Язычник хренов! Он же опричнину ввел: специальные войска, подчиняющиеся только Малютке Джеку и ему лично. А ты же знаешь Джека: у него никогда дружбы с головой замечено не было. В общем, сейчас по городам шастают конные отряды. Они, опричники эти, кобылам к хвостам метлы привязали, дабы ими мести из Хордора измену; а к седлам, ты только подумай, привязали собачьи черепа, чтобы грызть врагов государевых. У них даже вера новая: режут кошек почем зря и поклоняются не разобрать кому. В общем, долго тебя не было на родине, светлый князь.

– С каких это пор я стал светлым? – усмехнулся Волк и провел рукой по вьющимся черным волосам. – Хной не крашусь, вроде и седины пока нет.

– Так тебя прозвали аррейцы. От Шау-Шера до самого Вальда, все только и говорят, что вот придет Князь Серебряный и освободит их от налогов и произвола властей.

– Все это хорошо. – Волк подошел к окну. – Но, кажется, мы опоздали. Смегоарл умнее, чем все мы думали. Только что мне доложили, что братец не только придумал какие-то Ворота Перемещений, но и использовал их в набеге против Соединенного Королевства. Только он мог назвать магический обряд так помпезно и бездарно, но, я уверен, эти Ворота Перемещений войдут в историю. Ведь, в конце концов, кличку Отец Ночи дал мне Семга, а гляди-ка, – приклеилась, стала чуть ли не вторым именем. Так что теперь наш бунт обречен. Не знаю как, но Смегоарл добился того, что может мгновенно перебросить целую армию из одной точки королевства в другую.

– Не может быть! – Тук подпрыгнул на месте. – И как же теперь бороться с этим чудищем? Выходит, ему достаточно знать место, где мы находимся. И он может обрушить на нас свою поганую опричнину?

– И не только её, но и всю регулярную армию. – Волк вернулся к столу и снова склонился над картой. – Надо разбиться на малые группы и идти на замок Рой.

– По-моему, это – верная смерть. – бывший монах яростно почесал в затылке. – Не думал, что наша встреча кончится так грустно. Неужели перед походом мы не успеем пропустить по кружечке пива?

– Тук, ты же монах! – засмеялся Волк. – Тебе положено бороться с искушениями плоти.

– Кем положено? – мрачно осведомился толстяк. – Вот кто положил, тот пусть и поднимет. У меня одна жизнь. И в этом мире я так одинок! Нигде нет пристани для уставшего сердца поэта!

– А что, Тук, взгреем мы зарвавшегося Семгу?

– О чем речь? – обрадовался монах. – Сейчас, опрокинем бутылочку за нашу победу, и споймаем его, супостата!

– Ты не меняешься. – В пепельных глазах Отца Ночи блеснули искорки ностальгии по ушедшим временам. – Ты хоть знаешь, что Смегоарл был в Кузне и украл Лютобор?

– Ах, он, мерзавец! – всплеснул руками Тук. – Мы устроим ему показательную порку!

Волк печально улыбнулся.

Глава 25. Шау-Шер

Небо заволокли грозовые тучи. Солнце спряталось и совсем не хотело показывать миру свой лик. Ветер рвал с деревьев листву и кружил ею в воздухе. Надвигалась гроза.

Повстанческая армия, разбившись на дюжины, покидала город. Маленькие отряды переходили через реку и начинали теряться на фоне отцветающих трав Долины Огненного Единорога, плавно переходящей в подножие гор. Армия растворялась среди тропинок.

Отец Ночи собрал в Северной башне оставшихся добровольцев, а сам поднялся на крышу. Он грустно смотрел вслед удаляющимся людям. Они верили в своего предводителя. А сам Волк начинал сомневаться в собственной победе. В конце концов, Смегоарл был ему родным братом. Стоило задуматься: а не гнездятся ли на дне его собственной души те же черные замыслы о покорении мира. Неограниченная власть давала новые возможности, и это было самым тяжелым искушением.

Ветер трепал плащ Князя Серебряного, развевал его черные волосы. Казалось, что сама природа предупреждает защитников Шау-Шера об опасности; словно Древние Боги насупились, наблюдая за играми людей. И Волк думал, что, может быть, зря он оставил при себе эти две сотни бойцов. Сердце ныло: оно предчувствовало поражение. Полубог гнал от себя дурные мысли, но они возвращались, не давали покоя…

Тук вынырнул из приоткрытой двери. На плече он тащил бочонок вина. Глаза монаха были пьяными, но в них билась одна главная мысль: «Надо выпить».

Зеленые знамена некогда независимого княжества снова вились над городом. И жители не знали: радоваться им, или прятаться по погребам. Князьям что: сегодня они здесь, а завтра – там. Им же, шау-шерцам, придется остаться и на собственной шкуре испытать все прелести королевского гнева.

– Волк, хватит мозги напрягать! – хохотнул монах, и его бас разлетелся далеко в округе. – Неровен час, с ума сойдешь! А нам-то потом как жить прикажешь? У нас своего-то ума отродясь не было. Даже, блин, сойти не с чего.

Отец Ночи усмехнулся и обернулся к старому приятелю:

– Наливай. Выпьем за удачу. Она нам сегодня понадобится.

– Легко! – отозвался Тук и, хлебнув прямо из бочки, протянул остатки зелья повелителю.

Отец Ночи взял бочонок и принялся жадно пить. Вино тоненькой струйкой стекало на грудь и, пропитывая белую рубаху, напоминало кровь.

– Вырядился, черт косолапый! – икнул монах и радостно, по-дружески, шарахнул Волка по плечу. – Не позорься, оденься подобающе. Белую рубаху на тебя успеют надеть. Ты понимаешь, что одним своим видом внушаешь уныние. Ты готов умереть, ты – в чистом! Ах, батюшки, какие понты! А я вот, грязный, точно свинья, но за мной пойдут солдаты.

– Ты прав. – Отец Ночи скинул вниз пустой бочонок. – Война и кураж – родные сестры. К чертям хандру! Огней, музыки! Я, в конце концов, сын берегини!

Смегоарл глядел сквозь маленькую решетку в двери. Там, в королевской опочивальне, безмятежно спала Гэлимадоэ. Она раскидала руки по простыням и подушкам, точно куда-то стремилась. Лицо её было румяным, свежим. Казалось, что и не было в её жизни роковой ночи, когда Гэдориэль пылал в огне. Девушка была надежно заколдована.

Король Хордора улыбнулся. Осталось лишь найти Тоскунела и тогда никто уже не сможет его остановить! Смегоарла волновал лишь один вопрос: куда подевался Нилрем со вторым магическим клинком. Старый волшебник был забывчив, но сейчас, когда армия уже пересекла границу Соединенного Королевства, отсутствие этого мага казалось чересчур странным. Наверняка, Нилрем готовил какую-то гадость! Да тут еще собственный брат идет войной!

И, все-таки, Смегоарл был счастлив.

Оторвавшись от зарешеченного окошка, король поднялся на взлетную башню. В небе уже парила стая черных драконов. Один из крылатых змеев ждал владыку Хордора.

Смегоарл похлопал магический меч по ножнам, взошел на спину зверя по откатывающейся лестнице и сказал:

– С нами Сила!

– Да нет, – ехидно процедил Лютобор, – только с вами, Ваше Величество. А я так, подышать вышел.

Гроза разразилась внезапно. Полдня косматые тучи стягивали небо в черное знамя гибели. Казалось, что невзгода может пройти стороной, ведь ветер начал уже сносить в сторону набухающую чернильную кляксу. Да вот не успел.

Первая молния сверкнула в небе, раскроив осенний мрак, призывая людей к оружию. А потом лениво и раскатисто захохотал гром.

Но Волк не уходил под защиту стен. Он стоял и смотрел вдаль. Он хорошо знал привычки своего брата. Смегоарл уже был в пути.

Небо развернулось, точно опрокинутый бурдюк, и хлынул ливень. Тугие струи дождя прибили зеленые полотнища к древкам. Улицы Шау-Шера вмиг опустели.

Тук подошел к зубцам башни, выглянул из-за них, показал бегущей домой женщине язык и сел прямо на камни.

– Где этот поганый трус? – возопил толстяк. – Смегоарл, подлый гад, выползай!

И тут же, словно заслышав вызов, небо вблизи крепостных стен озарилось сиянием и родило мираж. Это были помпезные арочные ворота, сквозь которые мчались драконы, груженые людьми.

– Дождались. – усмехнулся Отец Ночи. – Эй, герольды, трубите тревогу! Мы принимаем бой!

Крылатые рептилии сосредоточенно сопели. Из их ноздрей валил дым. Некоторые из них разевали свои пасти, показывая гнилые клыки и раздвоенные, точно у змей, жала. Однако, огонь, вырывающийся из их глоток, тут же гас в струях воды.

Всадники огненно-дышащих монстров были уставшими и слегка растерянными: их тоже слепил дождь. Стрелы, пускаемые их лучниками, сносило, кружило и швыряло в разные стороны. Сами драконы начали натыкаться друг на друга. Трое из них даже упали, погребая под своими телами десант. И, все же, зрелище было впечатляющим.

В блеске молний, в струях дождя, драконы величественно выплывали из мерцающих ворот, кружили над городом и опускались перед центральными воротами. И, хотя на чудищ со стен летели камни, змеи оставались спокойными и невозмутимыми. Это действовало на нервы защитникам крепости. В сердцах повстанцев вспыхнул животный страх. Некоторые даже бросали оружие и бежали прочь. Остальные понимали, что обречены, но собирались дорого продать свои жизни.

Отец Ночи отдавал распоряжения. Одна сотня спустилась в подземный переход. Другая – ретировалась от центральных ворот и тоже готовилась к спешной эвакуации.

И вот в небе появился последний дракон. На нем стоял Смегоарл. Его воспаленный взор блуждал в поисках брата. И Лютобор мок у него в руке.

Магический клинок чихал и ныл, что в такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит, а его, можно сказать, артефакт эпохи, потащили в самую непогоду.

– А еще, не дай боги, здесь гуляют сквозняки! – бухтел меч. – Ладно, если простым насморком отделаюсь! А вдруг подцеплю какой-нибудь грипп, кто меня потом будет микстурой поить? У-у-у! Вояки, блин. Никакого понятия о тонкой душевной организации. Вот сожру сейчас половину жителей этого задрипанного города, посмотрю потом, как запоете!

Но король, казалось, не слышал стенаний своего оружия. Им овладел азарт победителя, покорителя. Смегоарл различил на башне две одинокие человеческие фигуры, и сердце подсказало: один из них – Волк!

Драконы тем временем высадили людей. Пока королевская гвардия разворачивала знамена и строилась ровными квадратами, самая мощная из рептилий хвостом вышибла входные дубовые двери, сорвала с цепей подъемный мост, но ничего не стала рушить. Смегоарл думал о том, что ему еще жить в этой стране. Вот мятежников стоило покарать со всей строгостью. О короле должны были твердить, что он суров, но справедлив. Только так можно создать империю.

Гвардия входила в город под рев десятка барабанов. Впрочем, раскаты грома смазали весь эффект. И знамена не трепыхались на древках ранеными птицами, а обвисли мокрыми портянками. И, все-таки, солдаты маршировали. Грязь летела из-под сапог, пачкала одежду. Война походила на парад во время непогоды. И лица у всех были кислые.

Мятежники же встретили врага обильным камнепадом со стен. Заранее протянутая веревка столкнула первый булыжник. Остальные, увлекая друг друга, посыпались вниз, точно карточный домик. Гвардейцев завалило. В шуме дождя они не расслышали шороха падения камней. Трупов оказалось больше, чем можно было бы предположить. Лучники кинулись обстреливать стены, но там никого не оказалось. Мятежники в это время благополучно уходили через подземный тоннель.

И тогда капитаны армии призвали драконов. Крылатые рептилии, мирно сидящие подле каменных стен, со вздохом поднялись в воздух и начали крушить стены укреплений. Они били по ним хвостами и лапами, выворачивали булыжники, пробивали целые бреши в башнях; но плеваться огнем по-прежнему не могли: мешал ливень.

Смегоарл не видел этого. Обнаружив главного своего соперника, король заставил дракона приземлиться на край крыши, спрыгнул со змея и, поигрывая Лютобором, процедил:

– Вот мы и свиделись, братик!

Магический клинок вдруг заткнулся. Он почувствовал настоящую опасность. И, хотя в руках Волка не было волшебного оружия, сама фигура воина излучала тревогу, она нагоняла страх.

Монах, глядя в морду дракону, икнул и растерянно произнес:

– Так вот ты какая: белая горячка.

Отец Ночи единым движением скинул плащ и выхватил меч. Смегоарл даже залюбовался отточенными движениями старшего брата. И, все же, Волк был врагом; он с самого детства всегда стоял по другую сторону баррикад.

Клинки сшиблись. Лютобор, заработавший щербинку, ухнул и зло проскрипел:

– Ах, вы так? Ну, погодите!

И мечники сошлись в поединке. Оружие мелькало в струях дождя. Братья то появлялись из-под стены воды, то исчезали в ней, словно превращались в невидимок.

Тук, созерцавший драконью морду, глубокомысленно произнес:

– А мы пойдем другим путем! Пост и молитва ничего не дали.

И, не долго думая, монах задрал рясу, разбежался и ударил ногами противнику прямо в глаз. Дракон взревел, покачнулся. Его когти держались за самый выступ башни, но равновесие нарушилось и змей, ничего не успев понять, рухнул вниз.

«Кажется, я победил демона. – понял Тук. – Пора уносить ноги. Они, эти враги рода человеческого, дюже злопамятны».

– Волк, пойдем отсюда! – закричал монах. – Что-то мне здесь не нравится.

Но Отец Ночи сражался с заклятым врагом.

Удар. Поворот. Выпад.

Братья читали в душе друг друга, точно в раскрытых книгах. И никому не удавалось подцепить соперника…

А тем временем повстанцы мчались по глухим тоннелям подземелий. Их возглавлял один из сотников. Гонец спешил с докладом к Волку. Поднимаясь по винтовой лестнице, солдат столкнулся с монахом.

– Демоны. – кисло пояснил Тук, показывая на крышу башни. – Мало во мне святости, приходится спасаться бегством.

– Драконы. – поправил сотник. – Я знаю.

– Да не все ли едино? – пожал массивными плечами толстяк. – Волк – он герой и полубог, пусть себе дерется, а я – смиренный послушник.

Но гонец не стал дослушивать жалобы Тука, а взлетел на крышу. В разыгравшейся стихии он сразу увидел дерущихся, и кинулся на помощь своему повелителю.

– Так не честно. – проворчал Лютобор. – Нет, так мы не договаривались. Сейчас сюда набегут толпы черни. А у них души черствые, противные. Я такие не ем!

Появление нового человека вызвало у Смегоарла тревогу. Он попятился, оступился и упал.

В это время на край крепости спланировал обиженный Туком дракон. Он находился в такой ярости, что изрыгаемый им огонь прошел сквозь дождь и опалил края одежды Волка и его сотника.

– Уходим! – крикнул Отец Ночи.

И Люди шмыгнули в круглый люк. Крышка сбрякала у них над головою.

А дракон поливал башню огнем, бил хвостом о зубцы, крошил их и ревел, точно десяток разбуженных среди зимы медведей. Смегоарл откатился к краю башни и не мог встать: огонь гулял всюду…

Вскоре дождь ослаб.

Но вход в Северную башню сверху оказался запаянным драконьим огнем. Замок пылал.

Лучший гвардейский полк был потрепан, точно его вернули с передовой.

Смегоарл осмотрел своих подданных и велел навести в городе порядок. На этот раз Волк обвел его, повелителя Хордора, вокруг пальца. Куда подевалась целая повстанческая армия, было неясно. Те, что сбежали через подземелья, не составили бы и десятой доли людей Отца Ночи. Где теперь искать врага? Тут и Ворота Перемещения бесполезны! Здесь необходим хрустальный шар. А где его взять, если их привозит из других миров все тот же пресловутый Нилрем?!

Глава 26. Прозрение

Смегоарл заперся в рабочем кабинете. Он думал. Развалившись на диване, подложив под голову пуфик, король смотрел, как в огромном прозрачном сосуде, установленном на специальной тумбочке, огромный паук высасывал жизнь из сонной мухи. Это было любимое развлечение короля. И дело было даже не в каких-то абстрактных дурных наклонностях. Просто Смегоарл был не глупым. Он умел учиться всему и у всех. У этого паука он научился терпению.

А еще, блуждая взглядом по серебристой, едва видимой паутине, он выдумал Ворота Перемещения. Смегоарл позаимствовал у своего любимца принцип передвижения по невидимым магнитным линиям земли. Кстати, именно поэтому Ворота Перемещений не всегда открывались в нужном месте.

Наблюдая за тем, как именно паук охотится, накидывая на жертву липкие арканы, король ввел гибкую систему налогов. Народ вздохнул полной грудью. И теперь служба в армии приносила родственникам парня немалые деньги. Десять лет – и, если вернешься живым, тебе обеспечена безбедная старость. А если погибнешь: все останется родителям, жене, детям.

За прозрачной стеной у Смегоарла жила самка. Просто король отлично знал, что женщины легче приспосабливаются к любым условиям и живут дольше.

Несколько дней назад Смегоарл велел порадовать своего невольного учителя: в банку запустили такого же гигантского и ядовитого паука. Сейчас же в паутине остался только один из них. Напоминанием о несчастном самце была лишь единственная лапка, да внушительный белый кокон.

«Вот значит как. – лениво размышлял хордорский владыка. – Скушаем мужа и родим детей. Забавно. Может, в этом что-то есть? Грохнуть Волка – и делу конец. Хотя, конечно, прямых аналогий нет. Нужно будет еще посмотреть, что сделают паучата: не сожрут ли собственную мать? Впрочем, нет гарантии, что пауки не питаются своими чадами».

Ветер врывался в открытое окно и лениво трепыхал отдернутыми занавесками. Узорные литые решетки напоминали паутину. Они наводили на мысль, что можно править миром, не завоевывая его в прямом смысле. Достаточно создать сеть, накинуть её на страны – и в твоих руках окажется все!

Но Смегоарл находил в войне особое очарование. Ему нравилось мчаться по воздуху, сходиться с врагами в поединке. То, что он был полубогом, – держалось в тайне, но и это не давало ему бессмертия. Он, как и все, мог погибнуть в бою. От этого ощущения король получал особый, утонченный вид удовольствия.

На рабочем столе ветер перелистывал книгу. Толстенный фолиант в коже и золоте был раскрыт где-то посередине. Страницы были испещрены верхнеэльфийскими рунами. Это была знаменитая «Книга Судеб».

Всего в мире было три такие книги. Они отличались лишь форматом: большая, обычная и маленькая, умещающаяся в кармане. Каждая из них носила собственное имя. Большую – звали «Эпохи». Она была здесь, в замке Рой. В ней можно было найти ответы практически на все вопросы. Это была история Эйроланда от сотворения до грядущей гибели. При желании, если вглядываться в слова, можно было увидеть картинки реальной жизни. Здесь было предсказано все и обо всех. Раньше большая «Книга Судеб» находилась у Семаргл, но умный сынок выкрал её, пять лет тому назад.

Обычная книга, известная под названием «Скрижали», была продана в Зариэле и вывезена в Рутвинг. Тоскунелу она перешла по наследству. Впрочем, юный маркграф прихватил её с частью библиотеки, не поставив родителей в известность. И теперь Смегоарл думал, что книга утеряна. Его лазутчики обшарили весь замок, но так ничего и не нашли. Эта книга представляла собой сборник меняющихся абстрактных рассказов, намекающих своему владельцу на то, что следует совершить. Именно её и читал Тоскунел перед своим безумным походом на север.

Малая «Книга Судеб» именовалась «Ветром Перемен» и хранилась у Нилрема. Она была самой эффективной, так как в ней можно было найти прямые, лишенные иносказательности, рассказы о конкретных героях и злодеях. Смегоарл очень хотел её заполучить, но проклятый Нилрем как сквозь воду провалился! Никто не знал, куда он подевался вместе с хрустальными шарами, книгами и другими полезными в хозяйстве вещами.

Сейчас Смегоарл мучительно размышлял над странными пророчествами философа Ариола, которые, вероятно, сгорели в Зариэле, но хранились в «Книге Судеб» и каким-то неясным пока образом, касались современности.

Ариол считал, что «процесс сотворения Эйроланда сопровождался излиянием воли Демиурга, его любви, но в дело вмешались Двадцать Два Верховных Бога. И получилось, что часть земель и вод отпало на сторону тьмы. Тогда Творец демонстративно разбил твердь на острова и положил закон, что никогда не исчезнут с лица земли три великих государства: Эйроланд, Плайтония и Хордор. Но Древние Верховные Боги вдруг перессорились и некоторые из них обернулись демонами этих стран. Тогда Демиург разбил королевства на части, чтобы Древние Боги, захватившие власть над умами людей, владели бы не всеми. Так появились Черная Эрландия, Марогорье, Дидрагорье, Орда. Постепенно порождения злых и добрых Верховных Богов распространились повсеместно. В мире появились Новые боги. Они были слабее Древних, но хитрее. Так и получилось, что не всех в этом мире создал единый Демиург».

Смегоарл не сомневался в правдивости этих строк. Он сам был потомком Новых богов. Его смущало другое. Зачем в «Книге Судеб» прямые цитаты из философского трактата? Разве в прошлом можно было что-то изменить? А если да, то как, и что, после этого, появится в книге на месте ариоловых откровений?

Но главное, что не давало покоя хордорскому повелителю, это «Легенда о Белых Цветах Эйроланда». Она гласила: «…После того, как из храма выносят цветы, их аромат еще долго витает в воздухе, наполняя собой Святая Святых. Также и Демиург, когда удаляется из мира, оставляет после себя неповторимый аромат. Но однажды этот сакральный дух выветрится из мира. И тогда кто-то должен вернуть этот запах. Иначе все, сотворенные Демиургом погибнут, а останутся лишь дети и народы Древних Богов. И это выветривание произойдет тогда, когда Хордор объединится, когда будет процветать Соединенное Королевство Эйроланда и Плайтонии, когда Орда развалится на улусы и будет отделена от мира водным потоком. Но один цветок не даст миру того аромата. Белых Цветов должно быть три. Один из них будем корнями: стойкими и мужественными, другой – стеблем – изысканным, гибким и упругим, третий – самим бутоном. В этом – правда жизни».

«Итак, – размышлял Смегоарл, – если я все правильно понял, в мире сейчас шляются три подлых типа. Они и есть составляющие части цветка. Если мы их уничтожим, но добрая треть населения Соединенного Королевства мгновенно вымрет. Останутся лишь народы Древних Богов. Вот тут-то мы и нагрянем в полном своем великолепии. Главное, не ошибиться. Триста магов день и ночь проводят в своих лабораториях, но, черти всех подери, мы так и не поняли, кто является корнями! Гэлимадоэ – цветок, и она в наших руках. Тоскунел – стебель, его убить не удалось. Но корни, если их не выполоть, дадут новый росток. Кто третий? Кто?»

За дверью послышались шум, гам, чьи-то сдавленные крики, шепот, торопливые шаги.

Смегоарл приподнялся на локтях и приготовился закричать на ворвавшегося без стука дворецкого. Но тут, точно озарение пришло понимание: «Нилрем, старый лис, – именно он и является пресловутыми корнями! А что: старый, почти вечный, все знает, и никогда не ясно, где он может шляться».

– Ну-с. – Смегоарл зловеще усмехнулся. – Как положено докладывать королю? Выйди и сделай все заново!

Владыка Хордора почему-то подумал, что Нилрем сам решил его навестить, появившись в приемной из ниоткуда. А такому гостю стоило оказать почтение.

В дверь трижды постучали.

Смегоарл дернул за шнурок, висящий у изголовья дивана. Колокольчик разрешающе звякнул. В открывшемся проеме вновь показался дворецкий. Его лицо было монументально-безразличным.

– Вторжение, сэр. – не моргнув глазом, чинно выдал слуга.

Глава 27. Налёт

Стены горели. Пламя лизало глыбы черных валунов и, наперекор всем законам, жило.

Смегоарл не поверил своим глазам. Такие шутки могли себе позволить лишь боги и самые могущественные маги. «Значит, Волк чему-то научился у подземельного народа». – мелькнуло в голове короля.

Гвардейцы топали, точно стадо бизонов. Трое колдунов испугано жались к стенам, отводя глаза в сторону: ведь это именно они прошляпили появление повстанческой армии, здесь, в колыбели нового режима!

Но Смегоарлу было пока не до них. Он мчался на шум битвы, и нехорошие подозрения охватывали его все сильнее. Трупы гвардейцев и колдунов валялись в живописном беспорядке. В лужах крови танцевал все тот же серебристый холодный огонь, наводящий ужас на защитников замка. Среди погибших были и чужаки. И они, явно не были подданными Соединенного Королевства. Впрочем, с первого взгляда было видно, что замок посетил не Нилрем.

Вражеская армия оказалась полупрофессиональной. Выскакивая из-за очередного поворота, Смегоарл едва увернулся от стрелы. Наконечник порвал одежду, оцарапал грудь, но король успел вовремя отскочить. Рядом не было ни одного гвардейца. Они сражались где-то дальше.

– Ну, Волк, – прошипел король фразу, ставшую позднее исторической, – ну, погоди!

С нижних этажей струился запах жарящихся курочек. Смегоарл задумался. Похоже, повстанцы проникли сразу на третий этаж. Иначе, с кухни повалил бы чад. Перепуганные поварята непременно что-нибудь просыпали бы, сожгли или разбили. Это означало, что ни магистрат, ни воины замка ничего не знали о случившемся. Бойня разразилась здесь, в районе королевских покоев.

– О, нет! – застонал Смегоарл.

Он вдруг неожиданно понял, что повстанцам не победить его в открытом бою, но вот так, по подлому – запросто! Если бы Отцу Ночи понадобилась бы жизнь Смегоарла, то валялся король уже бы в луже крови.

Нет, Волк хорошо знал брата. Убить, не значит – победить. Чтобы заставить испытать боль, нужно отобрать самое ценное. И, даже если Отец Ночи не знает, кто такая Гэлимадоэ, он все равно её похитит. Из вредности, из желания насолить. Да, он мог это сделать. Ведь самое ценное берегут сильнее всего! Вот тут-то Смегоарл и прокололся.

Вторая стрела просвистела и впилась в плечо. Боль обожгла, выдернула короля из ступора, разозлила. Смегоарл метнулся к двери и юркнул в потайную дверь. Он рванул вверх, на крышу башни, чтобы призвать драконов и солдат. Именно там, на крыше, в неприметной нише хранился талисман тревоги. Его охраняло пятеро гвардейцев и три колдуна.

Взбежав по ступенькам на полпролета, в полной темноте, не зажигая расставленных по стенам факелов, король наткнулся на человека, преградившего ему дорогу.

– Сёмга, а ты совершенно не меняешься! Что же ты сам носишься по замку, когда у тебя сотни чародеев и головорезов. Твое дело – отдавать распоряжения, а не лезть, очертя голову, в самое пекло.

– Волк! – охнул Смегоарл и щелкнул пальцами.

Факелы зажглись сами собой. Огонь высветил властные черты брата. Пепельные глаза противника смотрели прямо в душу:

– А ведь нас только двое в этом мире. – Отец Ночи покачал головою. – И ты, к тому же, ранен. Нет, не время сейчас для дуэли.

– Чего ты хочешь? – Смегоарл обломил стрелу и бросил к своим ногам. – Я могу простить тебе твою дерзость. Мы, действительно, братья. Но ты вышел из утробы матери первым. Ты стал наследником и любимчиком, а я превратился в пасынка. Ну, да дело прошлое. Сейчас мы стоим на ступенях, ведущих в вечность. Переходи ко мне, и твои люди не пострадают. Я отдам тебе половину королевства, хочешь? Вместе – мы в десятки раз сильнее!

– Семга, ты забыл, что свободу нельзя купить. Я хочу жить в мире маленьких королевств. Хватит с нас империй!

– Ты не знаешь, что такое опьянение битвой! – горько обронил король Хордора.

– Отчего же? – пожал плечами Волк. – Только я не скатился еще до того, чтобы воровать невинных девушек. Ты-то, с твоими возможностями, легко можешь покорить любое женское сердце.

Смегоарл стал чернее тучи.

– Гад! – прошипел король.

– Полубог. – возразил Отец Ночи.

– Тебе-то она зачем? Оставь её!

– Что ж, видимо, правду говорят, что до меча справедливости не было. Только воин может создать закон и поддержать его исполнение силой.

– Волк, отдай Гэлимадоэ! Твои люди не выйдут отсюда живыми. А, если и вырвутся, я их всюду найду!

– Поздно, Семга! Я дал тебе шанс на примирение, но ты им не воспользовался. Мне не нужна твоя девушка, но ты её не получишь, просто потому что я – Волк.

– Шакал ты! – взвыл Смегоарл. – Пользуешься моментом, когда при мне нет Лютобора?!

– Ах, какой я плохой мальчик! – засмеялся Отец Ночи и выхватил из-за спины обоими руками два меча.

Король Хордора отступил на шаг и тут же поймал кинутый ему клинок.

– Нам не разойтись. – буркнул Смегоарл.

– Бывает. – усмехнулся Волк, откидывая в сторону плащ.

– Ух, как я зол! – проворчал король, и клинки сшиблись.

– А давненько мы, братец, не упражнялись в фехтовании. – хмыкнул Волк, отражая выпад соперника. – Ничто так не бодрит, как близость смерти.

Смегоарл сопел. Ему было тяжелее. Наконечник стрелы, оставшийся в плече, давал о себе знать. Руки повиновались плохо.

А где-то топали повстанцы. Возможно, именно сейчас они уносили Гэлимадоэ в неизвестном направлении. Смегоарл корил себя: зачем опоил девушку до бесчувствия? Теперь всякий пройдоха может взвалить её на плечо и утащить. А жулья вокруг – море!

Отец Ночи сделал колющий выпад. Смегоарл увел меч соперника вверх.

Волк увернулся от острия, катнулся брату под ноги. Король не успел среагировать, упал, выронил меч и с грохотом покатился вниз, брякая по ступеням лестницы, точно мешок с костями: глухо и отчетливо – ух, бух, ух!

– Семга, учись владеть душою, а не магическими мечами! – крикнул вослед Волк. – Мысль должна двигать клинок, а не рука. Это я тебе как брат говорю.

Смегоарл вывалился к потайным дверям и что-то скорбно прорычал. Это был неосознанный и нечленораздельный стон.

– Ну, будь здоров, не кашляй! – Отец Ночи рванулся вверх по лестнице.

И все-таки оставшиеся в живых колдуны, победившие свой страх, подняли тревогу. Они, эти чародеи, были лишь адептами, учениками, подающими надежды и направленными сюда на так называемую пассивную практику. Именно поэтому повстанцы не зарубили их на месте. Просто будущие маги оставили свой пост и резались в карты в потайной каморке. А когда один из них вышел по нужде и увидел окровавленные трупы настоящих колдунов и стражников, с ним случилась настоящая истерика. Товарищи, выбежавшие на крик, были шокированы не менее. Здесь, в самом сердце Хордорского королевства, под защитой магии и солдат, оказалось страшнее, чем на передовой, ибо враг был неведом.

Разъяренный Смегоарл, выскочивший из кабинета, придал парням смелости, и они кинулись-таки раскачивать талисман тревоги.

Адептов трясло, точно с перепоя. Во рту у них все пересохло, перед глазами плыли круги. В конце концов, им было по пятнадцать лет, и они впервые столкнулись со смертью.

Время уходило, а талисман не хотел трубить. Юные колдуны, с перепугу, не могли сразу вспомнить нужное заклинание.

Но, в конце концов, колокола ударили по всему замку. От их боя закладывало уши. И сразу же все пришло в движение. Башни и стены мгновенно превратились в разбуженный муравейник. А над крепостью взмыла вверх прозрачная паутина, сотканная для подобных случаев магистратом. Коридоры наполнились эхом шагов и команд. Лязг оружия заглушал бормотания чародеев. Замок разом озарился сотнями разноцветных огней.

Вскоре у кабинета Его Величества появился гарнизон Вепря. Седоусый капитан, глянув на белых от пережитого ужаса юнцов, на трупы, только спросил:

– Где король?

– Побежал за ними. – выдавил один из адептов.

Капитан стиснул зубы и рванулся во главе солдат вдоль по коридору. И вскоре, выскакивая из-за угла, нетерпеливый герой рухнул на мозаичный пол. В его сердце вошла стрела. Гвардейцы, потеряв предводителя, растерялись. Некоторые даже попятились.

Но через минуту подоспел другой гарнизон.

Когда солдаты кинулись через простреливаемую местность, лазутчика там уже не было.

– Куда они подевались? – орал майор, и правый глаз его дергался в нервном тике. – Обыскать всё! Найти Его Величество живым или мертвым! Иначе всех вздерну на осинах! Шевелитесь, скоты!

Солдаты сновали, хлопали дверями, заглядывали во все ниши. Их глаза были полны страха, но ослушаться приказа они не могли.

И вдруг, заслышав стон, один из гвардейцев, в порыве отчаяния отскочил к стене, вжался в неё, надеясь уберечься от невидимой стрелы. Но враг не появился, а вот стена – отошла в сторону, она оказалась потайной дверью, за которой, в свете факелов, мерцала винтовая лестница, уводящая наверх. Внизу, у самых ступеней лежал Смегоарл. Неподалеку валялся зазубренный меч. Король Хордора был ранен, но, все же, он был жив!

– Всем наверх! – прохрипел Смегоарл, увидев над собой склонившегося рыцаря. – Вы еще можете успеть. Главное, – сохранить жизнь Гэлимадоэ и Волку.

Глава 28. На грани миров

Гэлимадоэ открыла глаза. Первое, что она увидела – высокий свод потолка и мерно пляшущее пламя факелов. В комнате никого не было.

Девушка села на кровати и ощутила во рту странную сухость. Язык прилипал к гортани, отказывался слушаться: вместо слов изо рта вылетали лишь нечленораздельные звуки.

Герцогиня попробовала встать, но мешала непонятная слабость. Ноги и руки казались чужими, неуклюжими. Гэлимадоэ на мгновение даже подумала, что сейчас она должна напоминать голенастого щенка, лапы которого разъехались, а глаза, от удивления, полезли на лоб.

Из-за стен раздавалось странное и весьма характерное бряцание. Где-то, совсем рядом, должна была быть кузня: грохот металла и рев пламени выдавал это.

Девушка пыталась припомнить, как она очутилась здесь, но странный белесый туман заволакивал сознание. Мысли текли медленно. Гэлимадоэ казалось, что когда-то она была не герцогиней, а кем-то могущественным. Обрывки странных видений врывались в мозг, но не желали складываться в единую картину; они создавали мозаику, ребус, который необходимо было решить.

Гэлимадоэ чувствовала, что в её душе шелестят ветра и поют реки, реют гордые драконы и воюют люди. Мир был не снаружи, а внутри. Вселенная как бы переместилась в девичье сердце. От этого ощущения герцогиня чувствовала, что медленно сходит с ума.

Нет, Гэлимадоэ не смогла припомнить момент и причину своего пленения. Она явственно видела, как оседает, схватившись за сердце, графиня Лэйк, как падает без чувств Лисса, как огонь лижет тело поверженного Аоронда, но все это – происходило как бы и не с ней, где-то в другом мире, в иной жизни. И это было не настоящим, а мир казался игрушечным, бутафорским.

Где-то там, в Эйроланде, а может быть, в тягучем кошмарном сне, плакали, стенали колокола, созывая народ…

И тут девушка поняла: да, это все ей только снится! Вязкий тягучий кошмар, опутал её разум, точно паутина. Именно этот образ почему-то первым приходил в голову. А паук с человечьими глазами притаился где-то совсем рядом, но кто-то не подпускал его ближе. И кровопивец жалобно и злобно шипел. Сама же Гэлимадоэ проснулась не по-настоящему, она чувствовала себя все еще там, внутри своих сновидений.

И тогда герцогиня закричала от страха и безотчетного ужаса. Ей казалось, что вопль, вырвавшийся из её глотки, взмел вверх кучи мусора и поднял на земле ураган. Ей чудилось, что сон и реальность не просто поменялись местами, а стали продолжением друг друга, потеряли четкие границы. Но звука собственного голоса она не услышала.

Тело девушки покачнулось. Герцогиня рухнула с кровати.

На шум вбежали странные маленькие люди с плутоватыми черными глазами. Одеты они были в плащи и остроконечные старомодные колпаки. «Такие, как гномы в сказках». – Невольно подумалось Гэлимадоэ.

Девушка заставила себя улыбнуться и выдавить пару вежливых реплик, но это ей не удалось. Мир покачнулся и куда-то медленно поплыл…

Тоскунел появился из зыбкого мрака дрожащим видением. Он прыгал с дерева на дерево, а внизу Ихтис отчаянно отбивался от оживших дубов и осин. Гэлимадоэ видела это как бы с высоты птичьего полета. Чувство, что все это происходит где-то внутри неё, не оставляло девушку. Сознание двоилось. Герцогиня испытывала мистический страх. Её не оставляло ощущение реальности всего того, что она видела. От этого голова начинала болеть.

Ихтис не успел увернуться, и его уронили на землю. Торжествующий кровожадный монстр, прикинувшийся деревом, проткнул ведуна точно муху.

Гэлимадоэ вздрогнула. Она хотела, чтобы все эти муки поскорее прекратились.

Но лицо Ихтиса наплывало, оно росло перед глазами живым укором.

Возле рта убитого засохла струйка крови. Девушка почему-то никак не могла оторвать от неё взгляда. Гэлимадоэ чувствовала себя в чем-то виноватой. Хотелось разрыдаться, но слез не было. От этого было лишь тяжелее. Боль камнем давила на сердце.

– Скорее! Мать вашу! – из забытья, из другого мира доносились незнакомые голоса. – Умрет же!

– Ваше Величество, её сердце остановилось.

– Кто здесь целитель? – ревел все тот же мужской баритон. – Вам только мороки и наводить! Бегом за ладаном!

Потом вдруг запахло чем-то знакомым, родным.

Кто-то скороговоркой шептал слова.

Гэлимадоэ почувствовала себя лёгкой, как пушинка. Она поднялась в воздух и с удивлением увидела себя лежащей на кровати. Подле своего тела герцогиня различила странного человека. Он бубнил слова, но в воздухе от этого плясали разноцветные огни.

Возле кровати был провал в никуда. Оттуда, из мрака, слышались глухие стоны и вскрики. Казалось, что там находятся пыточные камеры.

Гэлимадоэ покружила по комнате, заглянула за колышущуюся занавесу мрака и отпрыгнула. Там, по другую сторону жизни она увидела голодные глаза существа, способного пожрать вселенную. Это был не то спрут, не то паук. Он еще спал, но зрачки его жили своей, особенной жизнью. Они ничего не видели, были подернуты белой пеленой, но – малейший шорох, и монстр пробудится, увидит Гэлимадоэ; вот тогда пение окажется бесполезным.

Не успела герцогиня полностью вернуться в комнату, как почувствовала, как некая сила схватила её за ноги и втащила обратно в тело. Провал в бесконечность, зияющий подле кровати, глухо захлопнулся.

Часть четвертая. Айеррайе. Глава 29. Лешие

Седой старик сидел за игральным столом. Его вздыбленные волосы, растрепанная борода и горящие азартом карие глаза прямо свидетельствовали: игра захватила человека полностью. Окружающего мира словно бы и не существовало. Старец был там, в переплетениях судеб; он жил среди дам и валетов. Масти на время заменили ему народы архипелага. Сейчас старик переживал особый род удовольствия: он чувствовал себя вершителем судеб, ибо в его руках были и короли, и тузы.

Это был Нилрем – самый знаменитый и могущественный чародей не только Соединенного Королевства, но и всего Архипелага. Он появился ещё во времена Аорея, и уже тогда был старым, рассеянным и необычайно умным. Впрочем, и у него водились кое-какие грешки и слабости. Игра была одним из них.

«Подкидной дурак» и «Покер» порядком поднадоели, и теперь Нилрем резался в Долдонскую рулетку.

Игроков было трое. Кроме волшебника за столом восседали двое леших. Один – старый, зеленая борода – лопатой, глаза косые от самогона и напряжения, руки трясутся. Другой был помоложе, но имел весьма подозрительный вид, и появись он в человечьем обличии на рынке, мигом бы заподозрили в нем шулера или воришку. А в остальном, лешие были вполне обычными: среднего роста, упитанные, одетые аляповато, но из природной лени, вовсе нет! Когда этот народ, повелевающий всем живым в своих чащобах, входит в раж, когда Его Величество Азарт затмевает ум, тут уж не до форсу: волосы стоят колтуном, в зрачках пляшет пламя, ноги сами собой отстукивают под столом чечетку. Их узловатые пальцы, точно корни деревьев, только что вытащенные из земли, нервно барабанят по картам: они, будто бы, живут своей собственной жизнью.

И толпа сородичей, рассевшаяся на лавках, тоже не может сдержать эмоций. Лешаки вскакивают с мест, шепчут себе под нос варианты ходов, округляют глаза, рвут на себе волосы, бегают по комнате. Ощущение игры стало для них чуть ли не ритуалом, карты превратились даже не в религию, а в саму их жизнь. Они заражаются этим безумием друг от друга, и невозможно устоять перед их напором. Всякий, кто хоть раз сразится с ними в карты, просто обречен или продуться, или обобрать лешего до последней белки и сосенки…

А за окнами плакал, рыдал дождь. Струи воды били по крыше, колотили в двери. В их стуке было нечто призывное, магическое и роковое. Но, когда сидишь за игральным столом, жизнь сужается, сжимается, точно пружина. Время и окружающее пространство перестает существовать. Есть только партнеры и фортуна, которая то улыбнется тебе, то соседу. И мозг работает на полную мощь. Тысячи вариаций пролетают в голове, но рука, все равно кидает ту карту, которую выбрало рассеянное, блуждающее подсознание. Увидеть карты соперника, – в этом нет прелести игры, а вот предугадать их, даже не просчитать, а почувствовать, – вот истинная философия рулетки.

Казалось бы, чего мудрить: кидай себе карты, ан нет! Нилрем знал, что каждая масть, каждая «шестерка» – символы бесконечной игры, за которую боги стыдливо спрятали реальность. И всякий раз, зарекаясь, но, вновь садясь за стол, чародей чувствовал, что, уходя в игру с головой, он не только щекочет себе нервы, но и выносит из расклада карт что-то новенькое о реальном мире.

Лешие подозрительно перемигивались, потирали ладони и хихикали. Что-то пакостное проскальзывало в лицах тех, кто наблюдал за игрой. Если бы Нилрем на время бы отвлекся и оглядел бы леших, забивших комнату так, что яблоку было негде упасть; то непременно бы обнаружил, что все эти «болельщики» чем-то походят на нашкодивших школьников, пытливо заглядывающих в глаза родителям и мучительно размышляющих о том, успели ли учителя наябядничать, или, все-таки, нет.

Тишину нарушали лишь неповторимый, тревожащий души, шелест карт, да дождь за окном.

– А мы: даму треф!

– А я – эдак!

– Фи! Что вы скажете на это?! – фразы были резкими, отрывистыми, рублеными.

И уже не имело значения, кому из игроков они принадлежали. Слова превратились в какое-то заклятие, в ритуал, они потеряли исконный смысл и выражали лишь накал страстей. Несказанное рвалось наружу, грозило вылиться бурным потоком, но все трое держали себя в руках.

Бах! – и за окном кто-то рухнул с крыши.

Нилрем, сделавший удачный ход, хитро прищурился. Он предвкушал торжество: как ни крути, а у него на руках две карты, которые он скинет в любом случае. Это был беспроигрышный вариант. И многие болельщики явно приуныли: старики сели на лавки, а те, кто был помоложе, заскучали и принялись яростно чесать в затылке, там, где у них спрятаны маленькие рожки.

Волшебник сложил на животе пальцы в замок. До полной победы было еще далеко, но удалось отыграться, и это радовало. Нилрем расслабился. Ничто не могло изменить хода игры. Именно поэтому, пребывая в состоянии ожидания, чародей и заслышал странные звуки: шорох крыльев, стук, падение.

– Не знал, что лешие летают. – непроизвольно, не придавая значения собственным словам, усмехнулся Нилрем. – Да еще и падают, к тому же.

«Болельщики» вдруг разом встрепенулись, засуетились и начали торопливо исчезать в проеме двери.

– Что это на них нашло? – удивился маг. – Игра только началась.

Соперники волшебника обиженно засопели. Они уже знали, что обречены в этом туре и им вовсе не улыбалось появление кого бы-то ни было. Третью неделю не вылезали лешие из-за стола и все ради того, чтобы дать отыграться этому старому маразматику!

А Нилрем и не подозревал о проказах леших. Он просто увлекся, и время потеряло для него всякий смысл и значение, оно превратилось в пустую абстракцию. Выиграть – вот что стало целью!

Мага трудно заставить шастать кругами по лесу или забыть о своих обязанностях, но если за дело берутся лешие, да еще во время Всеобщего эйроландского турнира по картам, то невозможное становится былью.

– Апчхи! – в дверь печи кто-то отчаянно заколотил.

– Домовой шалит. – вальяжно махнул рукой один из игроков.

Но тут, под ударами, дверь подалась вперед, и в дом ввалился кто-то пепельно-серый.

– Апчхи! – уверенно заявил незнакомец, поднимая вокруг себя облако золы.

– Стагирит? – белые кустистые брови волшебника взметнулись вверх, стали крышей домика. – А ты-то как здесь оказался? Тебе что было велено: за хозяйством приглядывать.

– А я что делаю? – огрызнулся гость, оказавшийся говорящим филином. – Ты хоть знаешь, который час?

– Конечно. – пожал плечами Нилрем. – Время заката.

– А день? – Стагирит важно прошелся по полу. – Ты ведь тут со своими лешими даже Чёрное Разговенье ушами прохлопал, спаситель, блин, отечества!

– Как?! – маг вскочил из-за стола. – Какого черта?

– Не сердись, однако. – сказал один из зевак с явно хайзацкими чертами лица. Этот лешак почесал в затылке, на мгновение обнажив маленькие розовые рожки. – Нилрем сам играл, продувался до самых носков. Нечего чужая голова все валить!

– О-о-о! – простонал волшебник. – Вы хоть понимаете, что не меня пытались здесь обчистить, а страну нашу губите!

– Моя никого бояться не будет. – развел руками все тот же лешак. – Волков бояться, лешим не быть!

А Стагирит, явно упиваясь своею ролью освободителя, взлетел хозяину на плечо и пророкотал на всю комнату:

– Омне принципиум деффицилле!

Лешие опешили. Один из игроков даже рот открыл от удивления:

– Мы университетов не кончали, переведи, гнида!

Но Нилрем тут же вступился за своего питомца:

– Он тоже самоучка. Книжки умные читал, пока мы тут с вами дурака валяли.

– Мы играли. – обиженно буркнул другой игрок, и демонстративно отшвырнул свои карты. – Проиграл, так имей мужество отказаться от южной части Шероиданского леса.

– Это не честно! – возмутился Нилрем. – Вводят меня в заблуждение, держат неделями, надувают в карты. А вот хрена ли не хотите?

– Хотим! – радостно завизжали лешие, поймавшие чародея на слове. – Великий маг клятвенно обещал расплатиться с нами к весне овощами по курсу: одно дерево – мера репы.

– Да тьфу на вас! – обиделся Нилрем. – Там, на родине, возможно война, а они тут лясы точат.

– Моя, однако, на война ходить не хочет. Бакшиш давай, я думать буду. – буркнул хайзацкий лешак.

Но остальные его не поддержали. Более того, все обернулись к самому старому, особенному лешему. Он был выше и крепче остальных, темно-синь лицом и кожею; и даже крепкие, массивные рога его глядели не вверх, как у всех, а закруглялись вниз, к земле. Лешие принялись бить себя в грудь и кричать, глаза их загорели обидою: мол, ты, самый умный среди нас, а мы ничего и не знаем, что в мире творится!

– Что ж ты, Мусаила-царь, нам о беде не поведал? – подал голос тот игрок, что карты отшвырнул. – Нашу землю топчут, а мы здесь отсиживаемся!

– Вам бы только с кем-нибудь подраться. – буркнул старый леший. – С кем вы воевать собрались, окаянные? Смегоарл войско ковал из духов и смертников. У него на службе колдуны и лесорубы. Чащобы под Гардом они превратили в чистое поле. Того же захотели?

– Э, слушай. – сказал хайзацкий гость. – Моя родина, однако, деревья мало, растут плохо. Тута – рай, по сравнению с наш Кызым-Улус. Моя отказаться будет от шербет, от бакшиш, но хочу своими руками, да, лесоруба больно стукнуть!

Остальные подняли шум. Молодые принялись гоняться друг за другом и швыряться пустыми стаканами. Мимо Мусаила-царя со свистом пронеслась скамья, едва не снесшая Нилрему часть затылка. Назревала ссора.

А Стагирит, почуявший изменение настроений, принялся ябедничать:

– Они, эти лешие, подлые! Я десять дней летал по кругу и видел, что наш дом окружен, буквально осажден хордорскими колдунами. Они, Нилрем, эти хордорцы, твою хибару, все же нашли, но бродят вокруг, как стая голодных шакалов, и не видят ничего. Конечно, спасибо лешим, что не пустили врага в дом, а то бы вас всех здесь в капусту квашеную порубили, но ведь и меня продержали. Пришлось дневать в лесу. А хордорцы оказались дюже голодными, охотится принялись. Оленей поубивали, крякв всяких и уток. Один из них мне чуть в глаз не засандалил. Чудом уберегся. А еще: они огни всю ночь палят, караулы держат, лес валят.

Пока филин говорил, дерущиеся попритихли, дабы не пропустить ни единого слова. Они внимали благоговейно, но по безумному пламени глаз было видно, как тяжело им бездействовать в этот горький для родины час.

– Ах, они, едришкины дети! – взвился один из этих болельщиков. – Знать бы об этом раньше, задали бы им перцу!

– Подать сюда дозорных! – взревела толпа. – Где эти придурки шляются?! Убить их мало, если нажрались и спят под ракитовым кустом!

– Не виноватые мы! – заволновались те лешие, которым поручено было по ту сторону стены сидеть. Они оказались здесь же, в комнате, и торопливо кинулись объяснять сотоварищам, филину и разгневанному Нилрему. – Бес попутал! Да как же можно было устоять перед соблазном, хотя бы глазком, посмотреть на Всеэйроландский турнир. Такое не каждый день бывает.

Один из дозорных, тот, что был совсем молоденьким да лопоухим, бухнулся на колени и по щекам его потекли совершенно искренние слезы раскаяния:

– Не погубите, братцы!

– Да будет вам. – вздохнул повелитель леших. – Былого – не вернешь! Да и надо ли? Я вас прощаю.

– Веди нас, Мусаила-царь! – напыщенно взревели лешаки, и сразу же помирились между собой.

Пятеро «вояк» бегом кинулись поднимать и устанавливать лавку на место. Кое-кто принялся собирать кружки. Но это был мимолетный порыв: никто и не собирался наводить в доме Нилрема порядок.

– Война – дело сурьезное. – Мусаила-царь грозно сдвинул брови. – Тут мозгами пораскинуть надобно. Как бы нам лесу не наломать.

– Ломать – не строить! – выкрикнул кто-то из толпы.

– А еще, – совсем осмелел филин, – они Гэлимадоэ в плен взяли. Тоскунела в Кэрлевинге схватили, в Расс везут на смертную казнь. Сам вчера слышал. Офицерье ихнее вопило, похвалялось, стало быть!

– Доигрались, мать вашу! – тут уж Нилрем сам швырнул табуретку об пол.

Табуретка охнула и, торопливо перебирая ножками, отползла от греха подальше, под стол.

– Ура! – заорал вихрастый молодой лешачок, выскакивая из избы через стену. – Покажем гадам Кузькину мать!

– Закидаем их шапками! – взревел один из игроков.

– А чего это мы порасселись? – взвизгнул самый бесшабашный. – Айда, ребята! Наших бьют!

– Стойте! – зычно закричал Мусаила-царь. – Ох, чем думали ваши отцы?!

Но разве можно остановить природную стихию: полноводную реку весной или пробудившийся вулкан? То же самое можно сказать и про леших, особенно, если их собралось не менее десятка…

Лавина зеленоволосых рванула сквозь стены. На ходу рассерженное воинство принялось и вооружаться: дубы кряхтели, вылетали с корнями из земли, превращались в дубины, а сами лешие стремительно прибавляли в росте, на глазах обращаясь гневными великанами.

Глава 30. Расс

Корабли стояли у пристани. Пять суден – эдакая малая флотилия.

Первыми на причал ступили матросы. Они были осунувшимися, небритыми. Всю ночь их мучили кошмары. И та смена, что бодрствовала, чувствовала себя не лучше.

Хордорская морская гвардия еще не сталкивалась с подобным проявлением силы. И, хотя чернокнижников было нагнано по десятку на метр, но они оказались бессильными.

Несколько сотен колдунов, вместе с карательными отрядами особого назначения, прочесывали всю территорию бескрайнего Шероиданского леса. Они искали Нилрема, но находили лишь неприятности: то земля разворачивалась у них под ногами, то выскакивал из колка злобный медведь.

Да и на самих кораблях присутствовали лица, приближенные к самому Смегоарлу и входящие в Великий Магистрат Хордора. Да только толку от них не было. Странные призраки летали между кораблями. Их видели все: от офицеров разведки, до рядового матроса.

Блуждающие огни вспыхивали в ночной глади Семицвэла, точно это и не река вовсе, а болото, трясина, на дне которой покоятся сердитые мертвецы.

И всем, всем без исключения, казалось, что они везут на смерть не какого-то дворянина, а чуть ли не бога, от которого зависели судьбы мира. Конечно, стоило глянуть на миловидную, совсем юную мордашку осужденного, как сомнения в том, что это некто великий, а не всего лишь изнеженный аристократ, разом отпадали.

И все же что-то не давало людям покоя. Их грызла какая-то тоска. Они грезили о несбывшемся. Их мысли метались между долгом и совестью. Сотни вооруженных людей и магов сопровождают на плаху одного хилого парня. Тут еще была задета и воинская честь!

Матросы выстраивались двумя живыми цепочками, образуя своеобразный тоннель, коридор, ведущий прямиком к десятку заждавшихся карет, в коих томились усатые верзилы.

Потом появились небезызвестный барон Гуттервад, рыцари в черных плащах, колдуны. Все это походило на какой-то сложный церемониальный ритуал. Хордорцы как-то странно вышагивали, чуть запрокидывая головы назад и вытягивая носочки вперед. Было в этом что-то изящное, но неестественное: нормальные люди так не ходят.

За магами появились барабанщики и знаменосцы. Легкий ветер играл черными полотнищами, развивал их, сворачивал, точно забавлялся новой игрушкой.

А по небу ползли хмурые облака. И воздух был напоен ароматами отцветающих трав. Миром правила осень.

Тоскунел, сопровождаемый магами, вышел на палубу. В небе пронеслась чайка. В её лапах сверкнул серебром чешуи жирный караок. И сразу почему-то вспомнился Ихтис. Может оттого, что ведун носил древнее нижнеэльфийское имя, обозначающее именно рыбу, ту самую, что может жить и в соленой воде океана и в реке. Соответственно, птица, поймавшая Ихтиса, была летучим призраком смерти, врагом, которого не победить силою или смекалкою. От этих мимолетных мыслей лишь горче становилось на душе. Мир был серым и тусклым.

Ведун сидел в клинке своего кинжала и не показывал носа. Здесь, в Рассе, все оказалось пропитанным чужим волшебством, и живой мертвец предпочитал не рисковать своей призрачной шкурой. Это был даже не страх, а – здравый смысл…

И пленника повели.

Следом за маркграфом брели понурые чародеи. Замыкали шествие солдаты и лучники.

Наблюдая за своей охраной, Тоскунел лишь горько про себя усмехнулся: «Сбежать, пожалуй, труднее, чем с корабля».

Прошествовав к каретам, сдав опасного узника, младшие колдуны и простые гвардейцы вздохнули с облегчением: теперь маркграфа должны были сопровождать элитные войска Расса.

А вот Гуттервад, и часть магов, сели в кареты.

– Н-но! – хлестнули хлыстами кучера; и легкая конница принялась гарцевать вокруг эскорта.

И вся эта кавалькада тронулась в путь.

Кони высекали подковами искры из мостовой. Герольды трубили. Знаменосцы раскачивались в седлах.

Горожане в страхе разбегались: ни кому не хотелось остаться раздавленным в порту.

Эскорт ворвался в центр города, точно ожившая змея, будто голодный питон, готовый к прыжку. Шум колес, грохот деревянных рессор, лязг доспехов, трубный вой – все это сливалось в какую-то жуткую какофонию, от которой начинала болеть голова.

Все это казалось Тоскунелу затянувшимся ночным кошмаром. Нет, так не должно быть! Что-то должно случиться!

Но кони храпели, ржали, выпускали из носа клубы дыма, точно совсем недавно они вырвались на землю из самых глубин хордорских подземелий. Оружие охранников побрякивало, шелест колдовских мантий наводил тоску.

И вдруг светлые боги услышали маркграфа.

В самом тесном переулке, куда ворвалась стремительная кавалькада всадников и карет, под копыта черных рысаков вдруг бросились бородатые люди в нищенском одеянии. Нападающие возникли, точно скрывались под шапкой-невидимкой: мгновенно и разом со всех сторон. Их было больше сотни. Под рваными плащами они держали обнаженные клинки. Это была регулярная армия какого-то недовольного барона. Они понимали толк в тактике и стратегии ведения боя. И неожиданность стала их преимуществом.

Кони шарахнулись. Продвижение карет застопорилось. И в это же мгновение на крышах объявились лучники. Они были в боевых темно-синих плащах, скрывавших легкие кольчуги. Их шлемы были украшены боевыми рогами, загнутыми вниз. Это означало, что остатки хорлумской гвардии проникли в Расс.

Каким образом мятежники попали в только что захваченные территории, оставалось неясным. Возможно, они пришли вместе с войсками, изображая из себя смирившихся нищих рыцарей, непонятно как сберегая свою военную форму именно для подобного случая.

И хмурое небо вспороли десятки отравленных стрел. Синее оперение лишний раз доказывало: покоренное графство мстило Смегоарлу. Нет, не было объединение Хордора благом для жителей. По крайней мере, для тех, кто любил свои удельные замки и своих господ.

Пользуясь неразберихой, из домов выскочили вооруженные вилами и топорами люди. Это были уже нэйты, коренные жители Расса. Среди них тоже оказалось десятка два мечников.

И заговорщики, объединившись в едином страстном желании: хоть немного досадить врагу, – ринулись в атаку. Два боевых клича: хорлумский и расский взметнулись вверх точно подранки.

И гвардия Смегоарла дрогнула под этим натиском. Кони взметнулись, сбрасывая седоков. Рыцари падали, грохотали о мостовую латами и корячились на земле, точно опрокинутые черепахи. Более удачливые всадники топтали поверженных копытами лошадей, и рвались в бой.

Нападавшие были легче: они прыгали врагам за спины и просто спихивали рыцарей с коней. У горожан оказались в руках ухваты, которыми они пользовались, точно копьями. Откуда-то появились рыболовецкие багры, на крючья которых так хорошо было поддевать всадников.

Воздух клубился синим и черным опереньем стрел, которые летели друг на друга роем. С крыш падали повстанцы, но на их место заступали новые. И темно-синие знамена Хорлума развевались на шпилях.

Эскорт, сопровождавший Тоскунела, зажали в тиски. Повстанцы валили отовсюду: они вываливались даже из окон вторых этажей.

Казалось, что освобождение близко.

Маркграф занервничал. Он слышал шум битвы, и даже кое-что видел сквозь щель между неплотно сдвинутыми шторами. Но три охранника, сидевшие здесь же, казались невероятно спокойными. Это злило Тоскунела, заставляло ерзать по сиденью, но удерживало от бессмысленного побега. Парень прекрасно понимал: ему отсюда не выскочить! Двери кареты заперты надежно, а ключи у стражи.

Но на этот раз колдуны Хордора оказались на высоте. Дружно, точно заранее отрепетировали сцену боя, маги образовали волшебное кольцо. Они, сцепившись руками, выдохнули три волшебных слова: с чувством, с толком, с расстановкой. И, хотя пятеро из них тут же обвисли бездыханными на руках своих товарищей, их колдовство имело силу.

Лучники на крышах вмиг обернулись горящими факелами. Они вспыхнули изнутри мистическим черных огнем. Мгновение – и пламя пожрало тела бунтарей. На кровлю лишь плавно оседали одежды и глухо стукали при падении луки, колчаны, ремни и метательные ножи. Лишь остались развеваться знамена погибшего графства Хорлум.

Та же грустная участь постигла почти всех, кто бросился наперерез коням, кто подоспел позднее. От повстанцев оставались лишь оружие да тряпье. Запах паленой кожи поднялся и заполнил смрадом все окрестные улицы.

Обугленных скелетов – и тех не осталось от мятежников, а вот тела мертвых хордорцев были вполне осязаемыми. Растоптанные и расстрелянные лучниками рыцари, колдуны, простые воины корчились, бились в конвульсиях, стонали. Многие просто удивленно таращились в небо. Казалось, что, в навеки застывших зрачках, заморожена, просто приостановлена на время жизнь.

Кони гвардейцев, испуганно кося глазами в сторону вспыхивающих и сгорающих заживо людей, рвали удила, топтали поверженных и, все ещё пытались умчаться прочь. В эскорте возникло некоторое подобие порядка: уцелевшие воины принялись строиться квадратами, рыцари сбивались в отряды, маги – в толпу.

Тоскунел жутко хотел шарахнуть охранников, рвануть на себя дверь кареты, но благоразумие советовало выждать. Легкое движение маркграфа один из стражей воспринял весьма прямолинейно. Нет, он не ударил пленника, не показал кулак, не сказал дерзости. Он просто отодвинул перед лицом Тоскунела шторку и усмехнулся, кивая головою: мол, любуйся, нам не жалко.

Узник выглянул и тут же побледнел. Он видел, как догорают повстанцы, как ветер подхватывает хлопья пепла и кружит ими, поднимая все выше и выше, как падают на землю мечи, ухваты, багры и вилы.

Но один из мятежников оказался невероятно живучим. Он шел по трупам врагов с мечом в руке. Голова и грудь его были в огне, но было в осанке этого человека нечто благородное и непобедимое. Он брел прямо к карете. Тоскунел даже видел, как сквозь языки пламени пробивается видением черный, закопченный череп и скелет.

Ком тошноты подкатил к горлу. Тоскунел вмиг покрылся холодным потом.

Маркграф тогда еще не знал, что это нападение устроил бежавший владыка Хорлума, некогда могущественного хордорского графства. Еще один крупный вельможа, крупнейший стратег эпохи, он, не колеблясь, отдал жизнь за свободу Тоскунела. Свою и рыцарей, и слуг. И, возможно, все бы у него получилось, если бы на его стороне выступил хотя бы один чародей…

Немного позднее, когда маркграф узнает правду об этом неудавшемся мятеже, уже в тюрьме, Тоскунел с горечью осознает, что все, соприкоснувшиеся с ним, желавшие ему добра, уходят в лучшие миры. Это как проклятие, как печать: быть всегда и всюду одному. И эта мысль будет точить его, грызть сердце, отравлять все минуты жизни.

Глянув на горящего дворянина, идущего навстречу, маркграф осознал, как страшен лик смерти, как он безжалостно стирает печать благородства и прожитых лет. От этого хотелось завыть. Жизнь казалась в эти мгновения растраченной даром…

Тоскунел еще не знал о своей участи, но уже догадывался, что кое в чем Ихтис оказался прав: теперь-то уж казнь неизбежна.

Глава 31. Ожидание

Тоскунел грустно глядел в свинцовое, затягивающееся тучами, небо. Первые капли дождя уже проникали сквозь решетку в потолке и падали прямо на запрокинутое юношеское лицо.

Маркграф лежал на голом полу, хотя в камере была и кровать. Он положил затылок на руки и просто смотрел ввысь. В эти мгновения ему лестно было ощущать, что сама природа скорбит о безвременной и глупой кончине отпрыска знатного рода.

Тоскунел не мог пожаловаться на плохое обращение, на тюремную баланду. У него даже не отобрали кинжала, не говоря уж о плаще и золотом поясе, которые стоили пары деревень вместе с их обитателями.

И, хотя решетка в потолке, закрывалась наглухо дубовою дверью, но маркграф настоял на том, чтобы сейчас, за час до казни, в камере был свежий осенний воздух.

Тоскунел лежал на каменном полу в полной амуниции. Он потребовал, чтобы ему полностью выстирали и залатали его одежду. Пришлось сутки щеголять в платье какого-то барона, но парень об этом не жалел. Он хотел умереть в чистом.

Дождь усиливался. Крупные капли начать щелкать по носу, лупить по глазам. Смотреть становилось невыносимо.

Тоскунел с сожалением встал и плюхнулся на кровать. Сюда, на взбитую прислугой, перину, дождь не попадал. Парень, опираясь о локоть, с тоскою смотрел в никуда. Казнь была далекой, нереальной, вымыслом. И все же за последнюю ночь у маркграфа появилась первая серебристая прядь.

Ранним утром за юношей пришли. Его вывели на центральную площадь. Внизу, в белесом тумане, суетились любопытные горожане. А небо еще не отгорело последними звездами.

Было холодно. Дышалось. Пар валил изо рта. Тоскунел ежился, но старался вести себя достойно: не пританцовывать, не притопывать, не греть дыханием руки.

Парня возвели на эшафот.

Барабаны полоснули по нервам.

И барон Гуттервад зачитал длинный приговор, от которого в ушах Тоскунела осталось лишь долгим эхом: «Повинен в смерти через усекновение головы».

И тут же появился толстый палач в черной маске. Он нес меч, точно топор: беспечно, непринужденно. Для него оружие не было святыней, символом чести. Это был просто инструмент, такой же, как розги, веревка или пыточные щипцы.

Осознание происходящего давалось нелегко. Да, его, маркграфа, сейчас казнят со всеми полагающимися воинскими почестями, но все равно, это похоже на насмешку, на бутафорию. Нет, это не может быть правдой!

Тоскунел до боли напряг мышцы, чтобы скрыть крупную дрожь, сотрясавшую тело. Как бы там ни было, но он дворянин и умрет достойно! Эта мысль полностью поглотила его мозг. Маркграф чувствовал, что отвлекись он на мгновение, и все усилия пойдут прахом, а этого нельзя допустить. Особенно на глазах у врага. Тело от судорожного напряжения закостенело, словно приговоренный был уже мертв, и гвардейцам пришлось ударить его под колени, ноги подогнулись, и Тоскунел рухнул на плаху.

А когда палач уже замахнулся, вострубили трубы, и все тот же проклятый барон прочитал срочную депешу: «Отложить казнь Тоскунела до следующего утра. Король Хордора Смегоарл Первый желает лично присутствовать на церемонии».

Страшнее и придумать было нельзя!

И снова камера.

И снова начал моросить дождь.

Тоскунел не ел. Он бродил из угла в угол и ждал. Нет, не чуда.

Юноша ощущал, как время бежит, точно песок сквозь пальцы – не удержать!

Тоскунел лег на кровать. Мысли не шли.

Ихтис молчал. Секунды стучали в висках, точно капли воды в невидимой пока глубине пещеры.

Смерть становилась вполне осязаемой.

И тогда вдруг нахлынули воспоминания.

Вот он, Тоскунел в бальной зале ведет Гэлимадоэ в танце. Музыка гремит, заглушает слова. Но счастливые глаза говорят обо всем сами. Танец длится бесконечно. И в этом был особый род наслаждения.

А вот маркграф, совсем маленький, бегает по Рутвингу с криками: «Ура!»

И темная кладовка уже становится не такой страшной. Там, за приоткрытой дверью, кто-то есть. Мальчик чувствует холодное дыхание. Но разве он, будущий защитник отечества, трус? И, на мгновение зажмурив глаза, собравшись с силами, Тоскунел влетает в кладовку, и машет в ней деревянным мечом. Он борется с драконом!

На шум сбегаются слуги, все озаряется светом танцующих фонарей. Нет, не было в темной комнате никаких чудищ: одни разбитые тарелки да кучи свертков и коробков. Но никто даже не улыбнулся: ни слуги, ни отец. Казалось, что взрослые понимают, как страшны темные комнаты!

И все же, мысли, блуждая в прошлом, все равно, возвращали назад, в стены темницы.

Тоскунелу было безумно жаль бесцельно прожитых дней. Ему казалось, что вернись он обратно, в прошедшую жизнь, то многое успел бы совершить. Однако разум твердил, что все было бы точно также, мол, мы всегда спохватываемся только тогда, когда ничего уже изменить нельзя.

В горле стоял ком, но маркграф не плакал и даже не хлюпал носом, что было бы естественным во время дождя. Все потеряло смысл, даже слезы. Тоскунел хотел умереть с высоко поднятой головой, но руки непроизвольно дрожали.

И вдруг из этого сумбура мыслей и видений неожиданно родился прекрасный облик женщины. Незнакомка была в белом, развевающемся на ветру платье. Она ступала по волнам, точно по земле. И было в её облике что-то хрупкое, ранимое. Хотелось защитить её, уберечь. И голоса птиц заполнили камеру, и шелест листвы напомнил о дыхании жизни.

Тоскунел рванулся вперед, но видение погасло, точно головешка, на которую выплеснули ушат холодной воды. Однако, в струящемся влажном воздухе тут же зародился новый мираж.

Эта была та же самая девушка, но много лет спустя. Она уже не бегала босиком по воде, а, ссутулившись, сидела на пне в каком-то дивном вечернем лесу.

И вдруг ночное небо раскроили десятки молний одновременно. Женщина встала и, так и не показав своего лица, побрела прочь. Было в походке этой нищенки нечто величественное и непобедимое. Тоскунелу даже казалось, что змейки молний, осветившие небо, старались не коснуться платья незнакомки. И тогда маркграф неожиданно понял, что видит не просто уставшую женщину, а душу Эйроланда.

«Как удивительно похожа наша страна на женщину, на беженку, которая брела с родных пепелищ много дней и ночей. Она шла сквозь мрак, через кордоны, и только теперь присела отдохнуть». – думал Тоскунел, и эти мысли слегка согрели его. Дождь и образ Эйроланда слились воедино, и было в этом нечто мистическое, сродни предчувствию чуда.

А потом раздался голос. Маркграф голову был готов дать на отсечение, что это осмелел ведун:

– Вот ты видел душу нашей страны. Она сидела на перепутье дорог: уставшая, печальная, скорбно-немая. Ты видел её с опущенной головою, отчего могло показаться, что ей не хватает мужского плеча, пепла и покоя. Лишенная дома и детей, мыкающаяся по расплывшимся осенним дорогам, она кажется опустошенною и смирившеюся. Но ничто на свете не длится вечно. Ты видел, как тоскует наша страна. Но тебе не показали, как она расправит свои согбенные плечи, как откинет назад свои волосы. И тогда духи Тьмы, обступившие её, крадущиеся следом, точно шакалы за раненым оленем, шарахнутся прочь. А их князья склонят свои рогатые головы, отдавая дань вере и мужеству. И пока она медленно будет шествовать сквозь ряды нечисти, ни одно обидное слово не полетит ей вослед, и никто не посмеет преградить ей дорогу!

И лавина горьких мыслей обрушилась на Тоскунела подобно камнепаду в горах. Мысль о душе Эйроланда оказалась тем самым эхом, что пробудила маркграфа.

«Да что же это такое? Игрушки давно уже кончились. Смерть преследует меня по пятам: сначала родители, потом – Ихтис. Теперь настает и мой черед. А все вокруг только и шепчутся, талдычат о моей избранности. Так, где же хоть завалящийся талант чародея-самоучки, чтобы спалить эту проклятую тюрьму? Почему я не могу щелкнуть пальцами и призвать легионы? В чем она, эта хваленая сила, нужна ли она мне, коли я так бездарно и подло погибаю? – Думал Тоскунел и чувствовал, что злость наполняет его душу. – Куда смотрели Хранители Мудрости? Почему мне пришлось идти за магическим клинком? Кто допустил, чтобы Ихтис отдал за меня жизнь, но его жертва оказалась напрасной? Где же наши боги? Отчего они-то не вмешаются, если я – их избранник?!»

Капли дождя падали на решетку, срывались с неё маленькими холодными звездами, расшибались о каменный пол – насмерть.

«Не может быть, чтобы из этой ситуации не было выхода!» – чуть не закричал маркграф. А шум дождя казался шелестом печальных крыл черных ангелов – вестников гибели.

Стены казались живыми. Они вздыхали, словно сожалели.

Тоскунелу начинало казаться, что к нему подкрадывается безумие. Он уже был готов поверить, что сейчас отворятся двери и ворвутся рыцари Соединенного Королевства. Но где-то перекликались часовые. Их гортанные, чужие крики резали слух, терзали сердце.

«Стоп! – вдруг сказал сам себе узник. – Как же это я раньше не догадался? Если Смегоарл сумел почти без боя захватить чуть ли не всю Чёрную Эрландию, перехватить меня, значит, он вовсе не глуп. А зачем диктатору церемония казни какого-то юного маркграфа? Это вот королю голову отсечь – другое дело. Оттяпать же башку юнцу, то бишь мне, – в том не так уж и много чести. Для этого больше подошел бы седой генерал, увешанный орденами, точно новогодняя ёлка. Что-то здесь не чисто. Умный правитель не стал бы так напрягаться: зарезали бы меня Кэрлевинге, да привезли бы голову Смегоарлу: мол, любуйся, – враг повержен».

– Наконец-то, тебя допекло. – раздался голос Ихтиса. – Глядишь, так скоро и думать научишься.

– Молчал бы уж, подлый трус. – вздохнул обреченный маркграф. – Где ты был, пока мне первый раз собирались рубить голову, где шлялся всю ночь?

– Хм. – призрак ведуна осторожно выглянул из рукояти, но вылезти из неё так и не посмел. – Не судите, да не судимы будете.

– Уже и судимы, и осудимы, и даже – почти обезглавлены! Поздно, доктор, я уж умер. – истерично засмеялся Тоскунел, вскочил на ноги и принялся метаться по камере. – Ты сам меня потащил в этот дурацкий поход, а что теперь? Я не хочу умирать, понимаешь?

– Вполне. – вздохнул ведун. – Уж кто-кто, а я прекрасно знаю весь тот ужас, что накатывает перед смертью. Но им ведь важно, чтобы ты боялся.

– Я понял! – хлопнул себя по лбу маркграф. – Это не казнь, а какой-то мистический обряд. Я что: агнец, которого нужно принести в жертву? Но ведь нельзя же приносить богам человеческую кровь!

– В мире возможно все. – глаза Ихтиса стали необыкновенно печальными. – Когда ты это поймешь, то тебе больше не понадобятся проводники.

– Убил бы этих жрецов и их идолов! – злобно прошипел Тоскунел. – Гады!!!

Но тут в дверь постучали.

Маркграф вздрогнул. Ведун мгновенно скрылся в кинжале.

Лязгнул замок и на пороге появился улыбающийся Гуттервад:

– Фу, сколько сырости тут развел! – барон, конечно же, имел в виду слякоть на полу. Но от разведчика не укрылось и то, что лицо пленника пылало ненавистью, а на щеках, прямо от глаз пролегли две темные, влажные дорожки.

– Я готов. – сухо обронил маркграф.

– Похвально. – хмыкнул Гуттервад и щелкнул пальцами.

Подчиняясь безмолвному приказу, стража промаршировала внутрь камеры.

Надежда умирала с каждым шагом.

Глава 32. Дом Нилрема

Хордорский легион особого назначения мок под дождём. Вот уже десятые сутки армия стояла в полной боевой готовности и ждала врага. Среди офицеров ползли слухи, что такую кучу народа перекинули через Ворота Перемещений лишь для того, чтобы споймать одного единственного старика.

Шестьдесят шесть колдунов, избороздивших всю землю своими священными символами, денно и нощно распевающих перед негасимым огнем свои заунывные молитвы черным богам, день ото дня становились все мрачнее. Самые юные из чародеев еще не понимали, какой же это надо обладать силищей, чтобы отвести глаза целой армии! А магистры начали перешептываться, что не избежать им в этих чащобах лютой смерти. Некоторые даже предполагали, что Нилрем служит тьме, которой подчинены их собственные хордорские боги. И это порождало уныние среди чернокнижников.

Шалаши, рубленные из веток, плохо защищали от дождя. Накануне от сырости уже слегло двадцать человек. Их бросило в жар, и бойцы из них стали никудышные. Пришлось перебрасывать их обратно, в Замок Рой. Но подкрепление не пришло. Появился лишь кудрявый мальчик с письмом. Он был пажом, причем необычайно болтливым.

На месте сидеть юный гонец не смог. И пока маги с генералом читали послание Смегоарла, в котором говорилось о восстании Волка и похищении Гэлимадоэ, паренек успел опрокинуть котел с похлебкой; поспорить с капитаном, настоящие ли у него бакенбарды и вырвать ему часть этой красы; заявить перед понуро сидящими солдатами, что все это – цветочки.

Едва уговорили сорванца вернуться в замок. А парень за это время уже успел обменять сумку с провизией на настоящий боевой кинжал и нашивку рядового третьего года службы, поймать редкого жука-носорога, подраться с поваренком. Паж был счастлив безмерно и собирался до последней капли крови биться с проклятыми врагами. Сам генерал похлопал парня по плечу и, подняв вверх узловатый сухой палец, сказал, что из таких парней вырастают настоящие воины. Лесть была к месту и паренек, превозмогая самого себя, желая оказаться мудрым героем, отправился таки обратно, через Ворота Перемещений с тайной депешей.

И только все с облегчением вздохнули, только растаял в воздухе мерцающий магический силуэт ворот, как вдруг из ниоткуда выскочил зеленокожий гигант.

– Ах вы, су…па захотели?! – взревел незваный гость и, на ходу отламывая здоровенный сук, принялся крушить этой дубиною растерявшихся солдат.

Не успели гвардейцы опомнится, как окруженное и охраняемое ими пустое место засветилось, и на поляне возникла даже не хибара, а какая-то развалюха. А из её дверей и окон полезла всякая нечисть.

Колдуны радостно взревели и хором запели:

– Боги, короля сохраните,

Пусть лучше властвует он,

Чем эта зеленая мерзость!

Не дадим же в обиду страну,

И короля, и веру!

И схватка началась.

Из появившегося дома выскакивали сердитые и взлохмаченные лешие. Глаза их горели, ноги пританцовывали. Они хватали все, что подворачивалось под руки, и дубасили стволами вырванных дубов, гвардейцами, конями, камнями по неприятелю. И врагу было дюже неприятно, даже мерзостно и чуточку страшно. Не ожидали они столкнуться с нечистью лицом к лицу, свято верили они в силу своих колдунов.

А дрались лешие на зависть хорошо: эмоционально. Их матюки разлетались по всему Шероиданскому лесу: они бодрили воюющих, напоминали о долге и чести.

Зеленовласые гиганты просто крушили все, топтали, плевались, радостно хихикали и подмигивали, когда им удавалось наступить на колдуна и тут же отпрыгнуть в сторону. Со стороны все это походило на детские игры. Сколько радости было в глазах леших, когда они, увернувшись от стрел, топтали лучников. Казалось, что для диковинного войска нашлась новая игра, забава.

Раненые лешие начинали реветь и убегали обратно, в избу. Они стенали, точно обиженные малыши, которых обманули коварные родители, сами сожравшие весь десерт. Побитые великаны дулись, у них резко падало настроение.

Завалившись обратно в жильё Нилрема, они осушали бокалы с пивом и, забыв про развернувшуюся баталию, начали тянуть грустную балладу.

Магистры же, видя, с кем им пришлось воевать, трусливо поджали хвосты и рванули в лес, точно рассыпавшийся горох: поди-ка поймай! Колдуны Хордора оказались неготовыми отразить натиск великанов. Они просто не знали, что можно предпринять. Их ошеломило невиданное количество леших в одном месте. Никогда раньше такого не бывало, и именно эта странность ситуации вызывала у колдунов страх, перерастающий в панику.

Повелители чащоб обладают врожденными магическими навыками. И людям не совладать с гневными великанами: волшба леших сильнее, она естественна и не требует заклятий. Лешие несут свою магию в себе. Само их существование наводит на врагов не объяснимый ужас

Легион же, в отличие от магов, стоял насмерть. Седой хордорский генерал, почуявший, что после долгого ожидания окунулся, наконец, в родную стихию, сам побежал навстречу врагу. И опешившие сначала солдаты, рванули следом за ним.

Лучники принялись за работу. Тела первых леших мгновенно превратились в ходячие манекены гигантских ежиков. Раненые лешие, те, что не успели еще уйти в дом, взревели и отступили.

И тогда вперед ринулись солдаты с копьями. Они ощетинились наконечниками своего оружия, прикрылись щитами и двинули на нежить. Да, гвардейцы падали, но на их место тут же заступали другие, идущие следом. И хордорцы начали оттеснять противника. Люди шли, превозмогая страх. Пот струился по их лицам и телам. Некоторые падали, схватившись за остановившиеся сердца. Некоторые сходили с ума и падали на землю, корчась от смеха. И, все-таки, хордорцы наступали.

Кольцо вокруг зловещего дома стало сжиматься…

А Самуил-царь и Нилрем, вышедшие из дома последними, лишь поглядели друг на друга, на развернувшуюся баталию, покачали бородами и принялись отдавать приказы.

– Степан, Трифон, Ген, Вэр, Али-Хан, Турко-Бей – ко мне! – рявкнул властелин леших. – Ну-ка, обернитесь ниже травы, тише воды и – бегом в тыл неприятеля.

– Есть! – приложили руки к непокрытой голове лешаки, и кинулись выполнять приказ.

Нилрем тоже послал десяток нечистей, дабы они ударили по гвардии со спины. Но эти лешие просто, на глазах у всех, перелетели через войско, и сразу вступили в битву, отвлекая внимание от настоящих диверсантов.

Хордорские маги, упавшие за кустами, с ужасом наблюдали за бойней. Им бы призвать своих богов, но они лишь клацали зубами, ведь их волшба оказалась несостоятельной перед лицом нового, неведомого врага. И даже наступление хордорской армии не вводило чародеев в заблуждение: война всегда может преподнести пару неожиданных сюрпризов в тот самый момент, когда до победы было рукой подать.

Огненные стрелы хордорцев подожгли соломенную крышу дома. Нилрем огорчился и выматерился: война войною, но зачем же крыши палить? Пришлось срочно читать противопожарные заклятия. И с неба, вместе с моросящим дождем, неожиданно, большою кучей выпал белый песок.

А лешие, ставшие росточком с мизинец, тем временем перелетели, точно пчелы: низко, по-над самой землею и поднялись в полный рост там, где их совсем не ждали.

В это же мгновение свирепый, упоенный битвою, генерал схлопотал дубиною по-своему холёному лицу и рухнул в грязь. Это оказалось последней каплей. Ряды хордорцев дрогнули. Солдаты начали бросать оружие и разбегаться. А лешие, с улюлюканьем, давя лучников, долго еще гнали проклятых захватчиков по лесу, что бы знали, окаянные: кто с мечом к нам придет, тот у нас и сгниет!

Глава 33. Казнь

Дождь стих. Выглянуло солнце. Блики заиграли на мокрых крышах. Мир радовался жизни. Но Тоскунел не знал, что это – постарались чародеи. Всё утро шестеро колдунов в черных хитонах завывали с дозорной башни, протягивая руки в ритуальном танце то к небу, то к земле. Сам Верховный Магистр был среди них. Этот седой старик, периодически впадающий в маразм и забывающий собственное имя, самозабвенно выкрикивал слова древних заклятий. И Темное Небо слышало своих преданных слуг.

А маркграфу было чуточку обидно, что природа больше не скорбит о нем. Как бы там ни было, кто бы ни хотел принести Тоскунела в жертву, как бы ни силен был страх, а все-таки, где-то в глубине души маленьким бесёнком плясало самолюбие. Не желая мириться с вопиющей несправедливостью, узник утешал себя тем, что «на миру и смерть красна», мол, сложат о нем баллады, и будут петь на рыночных площадях. Эти мысли не помогали, но немного отвлекали.

Стон барабанов заглушил все прочие звуки: и рев разгоряченной толпы, и шепот охранников, и шаги палача.

Сами барабанщики, не смотря на прохладный ветер и сырость, были обнажены по пояс. Их глаза казались безумными, а ладони сами били по натянутой коже, подчиняясь ритму мистерии. Эти люди что-то чувствовали, кого-то призывали. И сама их игра была единой молитвой какому-то кровожадному богу.

Тоскунел взбежал по ступенькам и обвел взглядом толпу. Да, все это уже было. Те же любопытные глаза пялятся со всех сторон. Те же платки и шапки качаются над толпою, точно водная гладь. И парень вдруг понял, что плавание, пусть пленником, не прошло для него даром.

«Ничто на земле не появляется из ничего. Всякое действо имеет смысл. И нет ничего случайного под этим солнцем». – так говорил Аоронд, наставляя юного маркграфа. Боги, как давно это было! Кажется, прошла вечность…

«И все же, – кисло усмехнулся парень несвоевременным мыслям, – что-то должно случиться. Ведь вот, подо мной колышутся волны голов, но умереть обрекли только меня. Почему? А вдруг они просто измываются: прочтут приговор – и снова назад, в темницу?

Маркграф кинул взгляд на возвышающееся на ступенях кресло, с восседающим на нем черным человеком, и явственно понял: Смегоарл. Надежды больше не было. О, как хотелось взвыть сейчас на всю площадь, заорать благим матом, забиться в судорогах безумия. Но дворянская честь не позволяла показать слабину. Рыцари не плачут!

Тоскунел стоял на помосте, сколоченном в форме пятиконечной звезды. Подле каждого луча этого странного сооружения пылало по небольшому костру. В воздухе витал запах осиновой смолы.

В свете дня особенно бросалось в глаза, что шеренги солдат, охранявших место казни составляли очень странные люди. Они были похожи на горилл: руки непропорционально длинны, лица полностью заросли, а носы были плоскими, вдавленными в лица. Узкие лбы и выдвинутые вперед челюсти лишь усугубляли сходство с обезьянами. Это были не хордорцы. Тоскунел был уверен, что в землях архипелага нет такого народа.

Пузатый палач в черном плаще и в дурацком капюшоне, скрывающем лицо, кряхтя, поднялся по ступеням помоста. Меч он нес, как и в прошлый раз, без особого почтения, точно какую-то кувалду. Но в прорезях для глаз тускло светились усталые ледышки глаз. Это был другой человек, не тот, что появился на площади в первый раз. И это внушало ужас: на этот раз все – серьезно.

У маркграфа хватило сил разглядеть своего убийцу. Палач оказался обычным крестьянином, – это выдавали его мозолистые руки. А округлый аккуратный животик говорил о склонности к дружеской беседе за кружкой пива. Но что-то мученическое и даже святое было в этом человеке. Тоскунел с единого взгляда понял, что этот, новый палач, – не убийца, а философ, считающий зло – неотъемлемой частью мира. Просто, его вырвали из привычного уклада жизни, дали в руки топор и послали с армией. В бои его не кидали, а жалование положили хорошее. Что ж еще нужно для счастья?

«Но вдруг, это вовсе не палач? – мелькнула в голове Тоскунела шальная мысль. – Может быть, это опять заговорщики пытаются вырвать меня из колдовских лап»? И слабая искра надежды вновь затеплилась в сердце. Парень понимал, что это – самообман, но там, где разум не может найти выхода, на его место заступает слепая вера в чудо.

На этот раз приговор зачитывал глашатай. А Гуттервад сидел подле кресла, имитирующего трон в походных условиях. Там, на возвышении находился человек в черном плаще, видимо, – король. За спиной Смегоарла развевались полотнища черных знамен, а с ветвей деревьев доносилось тревожное карканье. И вороньё кружило над площадью.

Тоскунел окинул прощальным взглядом площадь: если посадить лучников на чердаки и на балконы, то шансы на спасение появились бы. И, все-таки, кому нужна жизнь какого-то новоиспеченного рыцаря, который и в битвах-то не бывал? Этот вопрос мучил, жёг. Казалось, что пойми, зачем это жертвоприношение и кому оно нужно, как все разом и прекратится, оборвется, словно дурной сон. И парень искал причину, но не видел её.

Глашатай торжественно выступил вперед. Подле костров, полыхающих прямо у лучей эшафота-звезды, герольды вскинули трубы и трижды издали звук, похожий на детский плач.

На душе Тоскунела скребли кошки.

– Мы, Единственный и Мудрейший законный правитель Всея Хордорской Империи: Хордора, Синезэла, Уэзов, Нейтов, Мурьинцев, Гелуернов, Пейдора, Сиерла, Нероманции, островов Шин и Ашим, и прочая, прочая, прочая за укрывательство и образ поведения, недостойный жителя Хордора, за сопротивление войскам, за подлог и обман, повелеваем казнить маркграфа Рутвингского Тоскунела через усекновение головы. Смегоарл. – глашатай поклонился в сторону трона и удалился под жидкие аплодисменты.

Рокот барабанов усилился, палач шагнул навстречу узнику.

Тоскунела уже подвели, к плахе, опустили на колени и склонили гордую голову. Маркграф почувствовал, что горячие слезы обожгли его лицо. И в эти мгновения ему уже не было стыдно. Палач приближался. Мысли метались раненой белкой: «Вот он, кинжал, блестит на бедре, а не взять: руки связаны. И Ихтис молчит. Предатель!»

Но вдруг церемонию прервал стон сигнальных труб.

– Это еще что такое? – гневно впился взглядом в побледневшего Гуттервада владыка Хордора. – Кто посмел въехать в город, возвещая о своем появлении?

Бедный барон метнулся к своим людям, но разгадка появилась быстро.

Люди отвлеклись, эффект был смазан и Смегоарл мановением руки придержал казнь.

– Пивка бы. – расстроился палач и грустно вздохнул.

Тоскунел поднял голову, но встать с колен не смог, да и не видел надобности: минутная заминка ничего не решит.

И тут, взвихрив тяжелый, влажный воздух, на площадь ворвалась конница. Черные знамена развевались над раскрасневшимися лицами. Скакуны были в мыле: они хрипели и отчаянно косили глазами. Герольды сотрясали воздух своими трубами. А предводитель войска в высоком шлеме с поднятым забралом, трубил в знаменитый рог Дуреньдаль, известный на Хордоре под именем Аллесгут. Это был тот самый рог, в который трубил граф Фридрих, когда его малый отряд зажала в ущелье под Дель-Кроном повстанческая армия Хорлума. Тогда Смегоарл не подоспел и лишился лучшего своего полководца. С тех пор Дуреньдаль был священной реликвией и переходил из рук в руки. Право носить его говорило о высокой миссии, которую возлагал Хордор на рыцаря.

Смегоарл узнал этот плач, этот стон израненной души Фридриха. Он вскочил с трона и закричал лучникам, ощетинившимся копьями рядам солдат, засуетившимся колдунам одно слово:

– Не стрелять!

Над площадью зависла гнетущая тишина. Только кони все еще хрипели и танцевали под седоками, да Дуреньдаль пел свою песню.

Черные всадники ринулись к походному трону, к креслу, с которого вскочил Смегоарл, и швырнули на землю сухонького смешного старика. Новый пленник был в серой тоге и остроконечной шляпе, которая слетела с него, обнажая длинные седые пряди волос.

– Нилрем! – выдохнули колдуны и отпрянули прочь, словно им под ноги швырнули гремучую змею.

– Корни… – заворожено прошептал король Хордора, улыбаясь своим мыслям. – Прополка удалась!

По рядам приближенных пробежал ропот. Смегоарл поймал на себе косые взгляды генералов и торжественно помахал рукой своим подданным, чем и вызвал рев толпы. Обращаясь же к волшебнику, король обронил:

– Как долго я тебя ждал…

– А как я рад, ты просто вообразить себе не можешь. – усмехнулся Нилрем, поднимаясь на ноги и с сожалением рассматривая свою грязную одежду. У вас тут для бедного сироты не найдется прачки и белошвейки? Да пожрать бы с дороги.

Толпа засмеялась. Охрана Тоскунела опустила мечи и луки. Колдуны сосредоточили все своё внимание на пленнике, но сомнений быть не могло: этот хам, и в самом деле, оказался первым магом Соединенного Королевства.

А черные всадники, тем временем как-то незаметно оказались подле плахи. На них никто не обращал внимания: сейчас главным зрелищем был Нилрем.

– Мы оба знаем, что рано или поздно, но Тоскунел обязательно обратится к смерти, дабы её победить, но не сможет этого сделать. Так давай поможем ему. Пусть он побродит в Царстве Теней. Может быть, его там научат, что жертвы – бесполезны. – усмехнулся владыка Хордора в лицо старику.

– А ты все тот же искусный лжец. – ответил Нилрем, и покрутил длинный висячий ус вокруг пальца. – Твои слова излучают сияние, точно они и есть – драгоценности мира, истина бытия. Но, увы, мы оба знаем, что половина сказанного тобой всегда является изящной мистификацией, подделкой под ювелирную работу мудрости. Ты плетешь свою речь, точно кольчугу (кто не знает об этом?), но в ней – не все звенья крепки. Ты сплавил истину и ложь, получив напиток бытия, но разве им можно соблазнить тех, кто был у истоков Творения?

– Закон рыцарства гласит: защити слабого! – улыбнулся Смегоарл краем губ. – Но кто из нас самый сильный? Неужели Тоскунел не в состоянии защитить себя? Чушь! Просто сейчас ему легче умереть. Ведь он – лишь символ, лишь знамя ваших Белых Цветов, но жизненных соков в нем нет. Он пришел слишком поздно. И никому из вас уже не спастись!

Вокруг спорящих стали вдруг образовываться и крутиться вихревые облака. То же самое происходило вокруг плахи и колдунов, присутствовавших на месте казни. Люди стали потихоньку нырять в подворотни и разбегаться.

Гвардия, почувствовав, что сейчас начнутся игры колдунов, попятилась, освобождая площадь. Офицеры разведки затряслись, но не побежали.

Барабанщики, вместе с герольдами, приставленными к «лучам» эшафота, смылись под шумок, побросав все свои инструменты. Их никто не пытался остановить.

– Эй, дурень из Шизоидального леса! – захохотал Смегоарл, воздевая вверх кисти рук. – А не хочешь ли променять свою «мудрость» на власть?!

– Нет! – покачал головою Нилрем. – Хочу, понимаешь, умереть свободным.

– Идет! – засмеялся Смегоарл. – Выполем заразу под корень, чтобы больше никогда не росла здесь лебеда!

Старик изумленно взглянул на соперника, пожал плечами.

И в этот миг ветер рванул черные полотнища знамен. Небо раскроила необычайной величины ветвистая молния. Казалось, что небеса превратились в место, где впадают в мистическую дельту огненные реки лавы.

И в этом двойном свете: молний и солнца все увидели, что не гвардейцы вьются вокруг эшафота, а зеленоволосые гиганты. Каждый из них сжимал в руке булаву, величиной с добрую корову. А лошадей не было и в помине. Пришельцы сидели на туманных маленьких призраках, имевших людские очертания. Тут уж завизжали и люди в толпе, и охранники. А опешившие колдуны на мгновение остолбенели: никто не мог и помыслить о том, что враг окажется настолько коварным, что воспользуется оружием Хордора!

А дальше все произошло в считанные секунды.

Один из великанов пнул палача, схватил маркграфа, перекинул пленника через плечо и буквально растаял в воздухе, оставив после себя лишь бурую полосу да вихрь. Остальные же, разбившись на два отряда, кинулись давить солдат и колдунов. Город охватила паника. Жители мчались прочь, армия рассыпалась и разбежалась, прячась по ближайшим домам, как тараканы по щелям.

Одни колдуны что-то закричали и принялись бестолково махать руками.

Нилрем же, задрав тогу, влупил к гигантам, которые один за другим таяли на глазах.

– Нет!!! – закричал Смегоарл. – Гниды!!! Всех перебью!

И из пальцев короля вырвались черные молнии, ударившие старому волшебнику в спину. Нилрем покачнулся и упал, но его тут же подхватили заботливые руки. И раненый маг тут же исчез.

Очутившись лишь у порога собственной избы, Нилрем хрипел, у рта его пузырилась черная кровь.

Смегоарл же был в бешенестве. Враг улизнул у него прямо из-под носа! Нет, этого прощать было нельзя! И уже третья колдовская молния ударила по замешкавшимся лешим. Великаны закричали. И от этого вопля волосы на головах опытных бойцов поднялись дыбом. Пламя взметнулось над городом, объяло и зеленоволосых, и башни, и дома.

– Да кто вы такие? – изумленно прохрипел Тоскунел, пытаясь повернуться, чтобы лучше разглядеть своего похитителя.

– Лешие, однако. – пожал плечами гигант с раскосыми глазами. – Наша скакать, тебя спасать. Нилрем нас просить, бакшиш давать, но мы – гордые, сами на война спешить.

– Ясно. – скептически усмехнулся маркграф.

Глава 34. Потеря

Ветер свистел в ушах. Тоскунел, вцепившись за рога лешего, чувствовал, как порывы холодного ветра треплют его одежду, развевают волосы, сбивают дыхание. Маркграфу приходилось прятать лицо, отворачивать его, чтобы не захлебнуться потоками воздуха. Это длилось несколько минут, но парню казалось, что прошли часы.

Когда леший притормозил прямо у порога Нилремовской хибары, Тоскунел был ни жив, ни мертв. Он отпустил рожки своего спасителя и рухнул в траву. Руки и ноги его застыли от холода. Двигаться было почти невозможно.

– Ой, слабый, однако! – вздохнул леший, принимая человеческий облик. – Чтобы сильный быть, надо пить, по девка гулять и отлынивать от работа. Точно говорю, сам так лечился.

– Не слушай ты Зинурика! – загоготали лешие, вывалившиеся из двери. – Он, таким образом, восьмой год геморрой лечит. Здоровый, видать, ему чирей достался, непобедимый.

– Слушай, зачем обижаешь? – надулся раскосый лешак, тот, что привез Тоскунела. – Мусаила-царь так сказал: «Создать стену вокруг хибара, сильнее прежнего. Никого не впускать!»… А мне, за труды наливать, однако, надо.

– Улусская ты морда! – засмеялись лешаки, подхватывая Тоскунела и затаскивая его в дом, на кровать, одновременно обращаясь к раскосому товарищу. – Иди уж, нальем маленько.

– Много надо. Далеко летать, тяжело таскать.

Орава зеленокожих снова разразилась беззлобных смехом.

Косоглазому вестнику подали кружку. Леший отер рот ладонью, выдохнул и выпил все единым махом.

– В этом наш Зинурик силен. – опять рассмеялись лешие. – Ну, не томи, рассказывай.

– А чего говорить? – пожал плечами захмелевший леший. – Ихний царь с кресла вскочил, давай слова умные говорить. А Нилрем – с ним спорить. Ну, как водится, подрались.

– То есть как? – не выдержал самый молодой зеленокожий. – Король и маг набили друг другу морды?

– Ага. – весело подтвердил другой слушатель. – Чисто по идеологическим причинам.

– А что, очень даже может быть! – заржали на краю стола. – Наш Нилрем все виды борьбы знает, где там какому-то задрипанному сыну берегини с ним тягаться!

– Да не, они, там, в «подкидную дурочку» резались, и наш Нилрем отпустил Смегоарла без штанов! – хихикнули слева.

– Перебивать не надо. – обиделся Зинурик. – Рассказывать не буду.

– Да ладно! – замахали на лешего со всех сторон. – Ты режь её, правду-матку, а мы тебя еще попотчуем.

И Зинурику поднесли вторую кружку.

– Другое дело! – обрадовался рассказчик и, опрокинув в себя хмельной напиток, продолжал. – Смегоарл ножик вытащил, не ятаган, – побольше и ровный весь. А у Нилрема посох как сабля стал. И начали они драться. А наши стоят, и ихние – не шелохнутся. Никому не хочется кровь зазря проливать. Ударили разок, два разка. Нилрем и устал. А мне Мусаила-царь наказ дал Тоскунела сюда доставить.

– И брагу здесь на халяву халкать. – подсказали с края стола.

– Нет. – грустно покачал головою Зинурик. – И стена волшебный вкруг дома строить, как в первый раз.

– Заладил. – буркнул один из слушателей. – Сделано уже. Раздайте, что ли карты. А то так и с тоски подохнуть можно.

Тоскунел тем временем отогрелся, захлопал глазами и принялся проверять: все ли на месте. Хлоп себя по бедру, а там – только ремень. Магический кинжал оторвался с ножнами и выпал где-то по дороге.

– Ч-черт! – прошипел маркграф. – Скачем обратно!

– Нельзя, однако. – совершенно искренне испугался Зинурик. – Пьяный водитель и женщина в небе – две самых больших напасти в мире.

– Да, – поддержали товарища лешие. – Хуже того нету: пьяный Зинурик и ведьма на метле. Тут сразу: или прячься, или – в петлю.

– Да вы что, издеваетесь?

– Есть немного. – согласились на другом конце стола.

– Я потерял магическое оружие. – вздохнул Тоскунел. – Оно имеет для меня большую ценность.

– Где ж мы его сейчас найдем? – пожал плечами Зинурик. – Я петлял, следы заметал. Так Мусаила-царь сказал.

– Спасители, блин. – буркнул маркграф и, покачиваясь, пошел к выходу.

– Пусть себе идет. – остановили вскочившего было Зинурика лешие. – Дальше сарая не двинется. Стена там.

Но Тоскунел этого уже не слышал.

Глава 35. Чулан

Мир вокруг избушки Нилрема оказался фантастическим. Тоскунел впервые столкнулся с магией целой армии леших, и оттого увиденное его ошеломило. И, хотя, это был обычный лесной мир после дождя, были в нем свои странности.

Птицы пели на мокрых ветвях прощальные песни, в небе уже кружили стаи, все больше золотистых листьев было на ветвях деревьев. Но, стоило подойти поближе, и оказывалось, что все это – декорации.

Мир вокруг избы был очерчен кругом, за которым ничего не было. Просто клубилась непроглядная мгла. И ужас исходил оттуда. Но самое интересное было в том, что мрак объел Шероиданский лес аккуратно, почти ювелирно. В некоторых местах стволы осин и берез были рассечены от верхушек и до корней.

Парень в недоумении подошел к одному из таких деревьев и, превозмогая ужас, заглянул за половинку ствола, на ветвях которого настороженно сидела половина белки и с беспокойством косилась на приближающегося человека.

Там, за невидимой границей была непроглядная тьма. Но, шестым чувством, Тоскунел чувствовал, что там вихрятся зарождающиеся бури и тайфуны. Почему-то вдруг показалось, что в этом загадочном месте чудище отложило в кокон яйца, из которых вот-вот должны были вылупиться: смерть, разруха, голод, наводнения и землетрясения…

Надо было просто выдернуть голову из этого ничто, но Тоскунел услышал протяжный женский вздох. Он понял, что там, во мраке, томится душа Эйроланда и жаждет освобождения. Не задумываясь, отдаваясь внезапному порыву, маркграф сделал шаг за черту, и повис в нигде. И на парня обрушилось смешанное ощущение страха и безысходности. Перед глазами взорвался фейерверк холодных огней. И ужас захватил его в свои липкие сети.

Парень ринулся обратно, но не смог сделать и шага. Во мраке не было ни тверди, ни воздуха. Дыхание пришлось задержать. Теперь юноша просто плавал, точно лист на водной поверхности. Но здесь не было и ветра, который мог бы подтолкнуть обратно, в мир, где лешие облюбовали себе для игр жилище древнего мага. И тут же пришло понимание, что долго так продолжаться не может: тьма почувствует пришельца и проглотит его! Тоскунела прошиб холодный пот.

Попытка плыть в нигде оказалась бесполезной. Никакие правила обычного физического мира не желали здесь работать. Оставалась последняя надежда.

Юноша закрыл глаза и представил, что он плывет в чернильной вязкой пустоте обратно, и порывом ветра его просто вышвыривает к избушке. Тоскунел шептал при этом старую молитву, которой научила его еще бабушка. Он не знал, поможет ли это, но желание выжить оказалось сильнее сомнений рассудка.

И человеческое тело качнулось.

Мгновения казались вечностью. Воздух в легких кончался. Голова начала кружиться, а сознание медленно уплывать. Время превратилось в абстракцию, так же, как и движение…

Когда Тоскунел очнулся, то увидел перед собой слегка приоткрытую дверь, а боковым зрением уловил всё ту же жадно вздыхающую мглу. Он вернулся! Но ярость на леших, что не предупредили его об опасности, вмиг застила глаза. Парень очень хотел отдубасить хотя бы одного из этих зеленых придурков, из-за равнодушия которых чуть не погиб во мраке!

В порыве священной злости, Тоскунел даже не заметил, что дверь была более хлипкою и вела вовсе не в дом. Это был чулан Нилрема. Знаменитый волшебник хранил здесь пугало, которое выставлял иногда на своем маленьком огороде для устрашения ворон; несколько чучел птиц; обитые серебром сундуки с тряпьем; старые книги. В общем, все то, что уже не нужно, но выкинуть жалко, к чему когда-то прикипела душа.

Маркграф разъяренным тигром ворвался в ветхое строение. Там было темно, хоть глаза выколи, но после черноты, пожравшей мир, Тоскунела это не пугало. Он знал: здесь есть земля, по которой можно идти, и воздух, которым можно дышать!

– Ну? – заорал парень. – Зажигайте свечи, шутники, открывайте окна! Я хочу вас кое о чем спросить.

Но в ответ – тишина. Лишь поскрипывание гнилых половиц да шелест разбегающихся мышей.

– Ах, так! – обиделся маркграф и устроил самый настоящий погром.

Юноша хватал все подряд и радостно швырял об пол и о стены. Предметы звенели, ломались, брякали. И от этого гама становилось чуточку легче: обида начала таять, но разум пока не желал останавливаться. Нет, этих забияк следовало проучить! Ишь, притаились они, умники!

И тут дверь скрипнула. В струящемся свете показался силуэт филина, шагающего явно с определенной целью и бурчащего себе что-то под клюв.

Тоскунел так и застыл с метлою в руке, которую собирался прямо сейчас сломить о спину входящего лешего, да вовремя различил, кто перед ним.

– Колдун хренов! – бухтела неясыть. – Не склад, а хлев какой-то! Совсем вещи распустил: сами летают, матерятся, советы дают.

– Оп-поньки. – сказал Тоскунел и сел на груду осколков. – Куда это я попал?

Филин, обернувшись на голос, замахал крыльями и заухал:

– К нам прибыл Тоскунел! Радость-то какая!

– Не вижу особого повода для зубоскальства. – вздохнул маркграф, уже осознавший, что попал в глупое положение.

– О! – филин Стагирит воздел вверх коготь правой лапки. – Только концентрация на трансцендентальном сознании Господа способна полностью нивелировать отрицательные аспекты бытия. И я уже начал свой путь восхожденья!

– А мне-то что? – буркнул Тоскунел.

– Пессимистические воззрения порождают цепь неудач. Именно поэтому болезненно-амбициозное эго, признающее лишь эмпирическое познание мира и абсолюта во всех ипостасях, всегда терпит фиаско. Страх ведёт к прострации. Уверенность в своей неуязвимости – к нирване. Реальности нет, и никогда не было. Есть лишь иллюзия, фата-моргана, майя – тонкая духовная субстанция, способная преобразовывать настоящее и прошлое, как под давлением Мировой Воли, так и под напором верящего в своё интеллектуальное и эмоциональное превосходство. – разразился заумной проповедью Стагирит.

А маркграф смотрел на пыжащегося филина и думал о том, как же они все похожи: Хранители, маги и их слуги. Их всех хлебом не корми, дай только высказаться, да так, чтобы нормальный человек с трудом выискивал в речи знакомые слова. Впрочем, что ни говори, а Аоронд в этом отношении был и проще, и понятнее, и он жил своими пророчествами. Стагирит же повторял заученные фразы и упивался собственным величием в эти короткие мгновения.

– За мной! – патетически воскликнул филин, польщенный вниманием невольного слушателя. – И я приведу тебя к вершинам славы. Ведь сейчас эйдос твоего бытия – это симбиоз рефлексии хомо сапиенса и воли Демиурга! Тат твам аси!

И Стагирит действительно направился вглубь чулана, жестом приглашая и маркграфа.

– Сейчас бы поесть. – вздохнул Тоскунел. – Все-таки, для одного дня многовато испытаний. Уже, наверное, обед.

– Не хлебом единым жив Тоскунел! – раздался звонкий, но не человеческий голос.

– А это еще кто такой? – спросил маркграф, вставая и сжимая, на всякий случай, увесистый старый подсвечник.

– Вот вы и познакомились. – вздохнул с явным облегчением Стагирит. – Все что смог, я уже совершил! В лоб новости не рассказывал, юную душу не травмировал. В общем, Нилрем должен возвести меня в ранг любомудра!

– Или – трясолоба. – хихикнул все тот же голос. – Пойди к лешим, в картишки перекинься. У нас тут, понимаешь ли, серьезный мужской и сугубо личный разговор.

– Вот так всегда! – искренне вздохнул Стагирит. – Я речь готовил, ночей не спал, а меня просто – под зад коленом, и – привет. Эх вы, сильные мира сего!…

И дверь за филином яростно хлопнула. А с потолка посыпалась труха и солома, напоминая о бренности и тленности людских помыслов.

Глава 36. Обретение меча

Факел вспыхнул сам собою, освещая беспорядок, учиненный маркграфом. В чулане не оказалось ни одного живого существа: лишь обломки посуды, распотрошенное чучело фазана и пугало, поверженное на пол – говорили о присутствии человека – Тоскунела. Да в углу покачивались вилы, точно кто-то воткнул их только что, глубоко и злобно.

– Кто ты? – устало спросил маркграф. То, что – друг, я уже понял.

– Я больше чем товарищ и брат, чем родители и жена. – Буркнул обиженный голос. – Ты бульки-то протри, да на стену погляди.

Тоскунел повертелся вокруг собственной оси и подле левой стены остановился как вкопанный. Это был меч. Тот самый, который являлся во сне. Древнеэльфийские руны скользили по его ножнам и сверкали холодным серебристым светом. Рубин, вмонтированный в гарду рукояти, озорно подмигнул. В глубине его мелькнул и погас зрачок.

«Айеррайе. – вспомнил маркграф имя меча. И от этого знания холодок пробежал между лопаток. – Родной брат Лютобора. Того самого, с которым Смегоарл умудрился собрать под своей рукою разрозненные феодальные княжества Хордора».

Обладание одним из этих клинков давало силу, но питались-то мечи душами, и не было света в них самих. Оружие, поднятое на врага ли, друга, всегда стремится нанести удар. А сами живые мечи обладали собственной волей, что делало их владельцев не воинами, а марионетками клинков.

– Ну, что же ты? – Айеррайе ехидно подмигнул. – Подойди ко мне поближе, я ведь кусаю только очень плохих мальчиков. Тех, кто не слушает маму с папой, не кушает манную кашку, и, вообще, ведет себя недостойно.

– Не может быть! Это – искушение. Слева всегда находятся только слуги темных сил. Изыди!

– Не будь ребенком. – хмыкнул меч. – Мы две половинки одного целого. Мы с тобой – Белые Цветы Эйроланда.

– Чушь какая-то! – помотал головою Тоскунел. – Я – маркграф, а не одуванчик, да и ты, слава богам, не тюльпан.

– Так ты ни черта не знаешь?! – воодушевился клинок. – О, сколько тебе открытий чудных готовлю втайне я! Твой опыт – путь ошибок нудных, но знанье – это я!

– О, боги, боги мои! – схватился за голову парень. – Как темны пропасти и кладовки, в которые безжалостно швыряет меня судьба! Как занудны Хранители и филины! Как мне всё осточертело: в этом мире каждый взял за правило на что-то намекать, поучать меня. Но, в итоге, все приходится делать самому и в одиночку.

Маркграф, преодолевая сомнения, сделал шаг вперед и взял в руки меч. И непреодолимое желание извлечь клинок обуяло парня.

Тоскунел, сам не заметив как, точно в бреду, укрепил ножны на спине и выхватил-таки Айеррайе из ножен. Рубин оружия потемнел. Вокруг рун, что змеились и по гарде, и по лезвию, вспыхнуло зеленоватое свечение. И вмиг на месте, где только что стоял маркграф, образовалась вихрящаяся воронка, засасывающая в себя ближайшие предметы.

Тьма, более густая, нежели за магической стеною леших, насыщенная запахами и звуками, клубилась вокруг. Но страха не было. Тоскунел судорожно сжимал рукоять Айеррайе обеими руками и чувствовал, что толи летит куда-то, толи падает. Чувство полета было неприятным, от него противно ныло под ложечкой. Но оно будило и любопытство: что же дальше?

Скорость нарастала. Мир вокруг начал вращаться, резко набирая обороты.

И тут родился новый, резкий звук взрыва.

Маркграф понял, что его просто выкинуло взрывной волной из распустившегося во мгле огненного цветка. Там, позади, расцвело пламя гигантского пожара, внутри которого бешено колотилась, сбивалась в гигантский шар, точно масло из сливок, серая масса. И крики новорожденных заполнили мрак.

Голос, никому не принадлежащий, летящий из ниоткуда в никуда, вдруг прокашлялся. Это было настолько неожиданно, что Тоскунел едва не разжал пальцы.

– Это было давно. – произнес некто невидимый. – Когда мир еще не знал Серебристых, Зеленых и прочих эльфов. А сами прародители Первого народа звали себя антами. Онты – эти живые деревья, предки леших, чтобы навсегда отгородиться от эльфийского влияния, провозгласили антов – атлантами, и под таким именем Первый народ вошел в летописи Эйроланда.

Голос был мягким, мужским и знакомым. «Аоронд»! – вдруг осенило маркграфа, но Верховный Хранитель не явился на мысленный зов.

Огненный цветок во мраке начал остывать. Лава превращалась в твердь, слезы богов – в океан. Приглядевшись, можно было различить силуэты неведомых стран, среди которых маячил и родной архипелаг. Земли Соединенного Королевства казались такими маленькими и незначительными, что Тоскунел горько вздохнул, и подумал: «А стоило ли, вообще, развязывать эту войну ради маленькой точки во вселенной?»

А тьма продолжала клубиться, и из её чрева рождались звезды, и новые огненные цветы распускались то тут, то там. Всюду кипела жизнь.

Голос Аоронда помолчал, подождал, пока Тоскунел привыкнет к приглушенным взрывам рождения новых планет, и продолжил:

– Эйро, что означает «Седьмой» участвовал в творении вселенной наряду с другими Верховными Богами. И он влюбился в девушку Первого народа, которая родила ему первенца. Им был ты, Тоскунел. Твоя душа бессмертна, она просто меняет тела и периодически забывает о прошлом. Мы пришли в твою жизнь, чтобы разбудить твою память. Только ты сможешь остановить тьму с Севера.

Маркграф усмехнулся, но некому было оценить его иронии.

– Ты должен знать, что атланты в те времена практически не отличались от архангелов: высокие, голубоглазые и светловолосые – они состояли из тонкой духовной материи. Это они дали жизнь практически всей иножити. Просто, впоследствии длинной череды грехов и тайных пристрастий, анты уходили группами: кто на юг, кто на восток, кто на запад. Тела некоторых племен стали грубо материальными, твердыми и непрозрачными.

Тоскунелу вдруг припомнились странные сны, мучившие его в последнее время: к нему приходили полупрозрачные люди и звали куда-то. А потом отовсюду наползала тьма, но не такая, как здесь. Та мгла дышала ужасом. Из нее выглядывала смерть. И все же, о падении антов маркграф знал не по книгам. Смутные воспоминания, образы стали зарождаться в голове. Хаос видений, рой невиданных ранее лиц закружил парня в безумном хороводе, но голос Аоронда: неумолимый и слегка занудный, заставил вернуться назад:

– А потом Великий Мятеж расколол богов и народы на два противостоящих лагеря. Часть ушла под знамена повстанца Йуда, другие, вместе с Мэмом, остались верны Йеркуду. И Зона Спора пролегла вдоль вселенной. В неё попали и земли будущего Соединенного Королевства.

И вдруг Тоскунел явственно увидел Прародину Мира. Это была плоская земля, омываемая Великим Океаном, обрывающимся в хаос. Горы и леса, реки и озера, степи и пустыни – все было исполнено величия и древнего света. Но это был лишь маленький материк правильной, округлой формы. Он казался детской игрушкой, прообразом, черновиком реального мира. И, все-таки, он был главным. Без него невозможен был современный сложный и запутанный мир.

Истоки жизни оказались просты и чисты, как стремления годовалых малышей, они казались наивными, неискушенными. Там, на Прародине Мира еще не знали измен и предательств. Там остались жить те боги, которые вовсе не участвовали в войнах ни на одной стороне, ни выступая в роли процентщика, выжидающего, чья же возьмет.

Маркграф чувствовал себя крылатым, и ощущение полета казалось ему привычным. Внизу шумели дубравы волшебных лесов, похожих на зеленый, волнующийся океан.

Осень уже коснулась своей кистью деревьев и образовала в живом изумруде островки багряно-золотой мечты. И чем ближе подступали колки чащоб к рекам, рассекающим материк, тем больше было буйство красок.

Солнце этого мира куталось в одеяло серых туч, словно простыло и лежало где-то в своем небесном чертоге, металось в жару.

А от земли веяло сыростью. На Прародине Мира тоже безраздельно властвовал сентябрь.

Далекие горы, покрытые шапкой снегов, курились. Казалось, что вулканы, преграждающие вход в подземельное царство, дышали, и дымок был просто серым паром.

За спиною Тоскунела шумно захлопали крылья. Маркграф обернулся и увидел сторожевых драконов, поднявшихся со скал и неотступно следящих за пришельцем. Крылатые стражи вовсе не собирались нападать, но и не выпускали юношу из поля своего зрения.

Вскоре показались и первые города. Их было мало. С высоты птичьего полета они казались игрушечными макетами. Они представляли собой тянущиеся в небо готические башни, окруженные стенами. Люди, разгуливающие по их площадям, отчего-то казались марионетками. Богов не было видно.

Но вот потускневший буро-золотой диск чахоточного солнца пробился из-за туч и высветил серебристые нити паутинок, что висели над этим миром.

И вдруг все это видение подернулось дымкой, а в ушах зазвучал голос Аоронда:

– И когда в Зоне спора появились болезни и смерть, твой отец, Тоскунел, приняв имя Хорхе, остался с Йеркудом, а сам ты, ослепленный возможностью сотворить самый гармоничный мир, отпал от света и ушел с повстанцами. Позднее ты понял свою ошибку, вернулся и был прощен, но во искупление своих грехов принялся творить мир Эйроланда, землю своего отца прямо в Зоне Спора. Это была и победа, и ошибка. Сейчас тебе, Творцу мира пришлось родиться в человеческом обличии, а это ослабляет тебя. И ты просто не можешь бросить нас. Ведь легенду о Белых Цветах выдумали не люди. Ты вдохнул душу в свои страны, и она обернулась бессмертной девушкой Гэлимадоэ. Ты дал время, чтобы страны родили тебе ведунов и магов, таких, как Ихтис, и они стали корнями этой жизни. И все же, без тебя, без связующего звена, жизнь погибнет. Смегоарл и стремится именно к этому.

– А он что, не боится смерти? – вырвалось у новоиспеченного Демиурга.

И голос из ниоткуда ответил:

– На твоих землях живут и создания, которые сотворили иные боги. Вот они-то и наследуют всю землю в случае, если ты погибнешь в войне или просто проиграешь её. Вам нужно держаться вместе: ведь Гэлимадоэ – бутон, ты – стебель, а Ихтис – корни. А живительная влага, необходимая для роста – это любовь. И Айеррайе необходим в этой битве так же, как подкормка весной. Помни: белые цветы прихотливы, они могут увянуть…

И вновь черная завеса пала на глаза Тоскунела. Его вновь тянули куда-то неведомые силы. Маркграф ощущал головокружение и легкий приступ тошноты. Полет через мрак, обратно домой был более долгим.

А там, в доме Нилрема, Демиурга уже ждали. Пока Тоскунел постигал тайны мироздания, прошло три дня. Великий Волшебник Соединенного Королевства тем временем пошел на поправку: боль от колдовской молнии больше не тревожила его, хотя спина еще немного побаливала.

Лешие слегка успокоились. Филин Стагирит все эти дни летал дозором и приносил мрачные вести. По Шероиданскому лесу метались ищейки Смегоарла. Король Хордора искал Тоскунела и не находил. Видимо, потому что Демиурга не было в Эйроланде. Да еще магия Нилрема, помноженная на ярость леших держала вкруг опушки незримую стену.

Тоскунелу обрадовались. Из дома вытащили столы, наволокли из погреба вина и холодных закусок. Нилрем лишь качал головою, но не вмешивался. У старого волшебника о другом болела голова. Ночью, когда Тоскунел уснул, чародей бесшумной тенью скользнул в комнату Демиурга, схватил Айеррайе и выскочил на улицу.

Мистический клинок мигнул рубином и шумно зевнул:

– А, Нилрем. Неужели пора и в битву?

– Цыц! – Нилрем приложил палец к губам, воровато оглядываясь. – Ну, на тебя сейчас вся надежда. Это – он?

– Черт его знает. – честно признался меч. – Нет в нем силы, нет воинского уклада мысли. Обычный разнеженный юнец. Хотя, иногда, мне кажется, что дух его не разбужен. Но в целом, складывается такое впечатление, что мы ошиблись.

– Он хоть кого-нибудь узнал? – волшебник с мольбой уставился на Айеррайе.

– В том то и дело, что все знания он получил через меня впервые.

– Может быть, он просто основательно все забыл? – вскричал Нилрем, всплеснув руками. – Неужели он не помнит Великого Мятежа, собственного отца, Акт Творения?

– Не знаю. – вздохнул клинок. – Вижу только одно: в твои расчеты, Нилрем, могла вкрасться ошибка. Может быть, ты искал не там. И нет гарантий, что Смегоарл тоже не на ложном пути. Я буду служить твоему ставленнику, Нилрем, но если моей жизни будет что-либо угрожать, не обессудь.

– Поздно искать другого Демиурга, Айеррайе! Ты понимаешь это? Король Соединенного Королевства трусливо заперся в Гэдориэле и ждет появления Мессии. Даже если Тоскунел совсем не тот, за кого мы все его приняли, нужно создать видимость вокруг его фигуры, легкий ажиотаж. Нам нужен человек, за которым двинутся войска, а там будет уже не важно, богом он был или нет.

– Да понимаю я все. – голос меча прошелестел в ночи, точно смертельный приговор. – Но и вы не ждите от меня особого мужества. Я – Оружие Богов, а не лицедей. Театр – это не для меня. Но, кто знает, может быть, ты, Нилрем, и прав. Возможно, что душа Демиурга нуждается еще в каком-то дополнительном толчке, чтобы пробудиться и осознать свою мощь. В Большой Книге Пророчеств и в поэме, которую приписывают Зеродару, ясно сказано, что в мир придут Цветы, а не один Тоскунел. Подождем, посмотрим.

– Твои слова да Хорхе б в уши. – вздохнул величайший маг Соединенного Королевства.

Книга вторая Междумирье

Видения, запахи и звуки – всё сплелось и завертелось в головокружительном вихре странных фантазий, возникающих то в прекрасных светлых образах, то в бесформенном облике тёмных кошмаров. Словно бескрайнее море разлилось перед внутренним взором – волнующееся, изменчивое, – то вздымаясь приливом, то вновь отступая. Всё стало совсем не таким, каким было раньше, но новым, непривычным и чарующим. Это был путь к себе, к своему «я», превосходящий по силе и новизне любую мысль и любое чувство. Странный, захватывающий путь, для которого не нужны никакие причины, потому что он сам – причина и смысл.

Терри Брукс «Песнь Шаннары»

…но пусть лучше не клянется продолжить путь во мраке тот, кто не видел настоящей ночи.

Джон Р. Р. Толкин «Властелин Колец»

Если рыба умеет ходить,

Если мёртвый сегодня – живой,

Если юность утратила прыть,

Если пьян по утру домовой;

Если ночью тревожит луна,

Если гаснет во мраке свет, –

Это значит: в дорогу пора.

Это значит: выхода нет…

Ихтис «Гэдориэльский дневник»

Часть первая. Корни. Глава 1. Неведомый путь

Издали, в лучах заходящего солнца, монастырь напоминал неприступный и грозный замок, взметнувшийся вверх неприступною цитаделью. Пустые бойницы крепостных стен взирали на мир черными провалами своих мистических глаз; зубцы, рубленные из цельных камней в форме хвоста ласточки, в некоторых местах были разрушены ветром и временем. От этого казалось, что у уснувшего каменного гиганта кто-то выдирал клоки коротко стриженых волос. А еще эти осколки зубцов смахивали на гнилые пеньки зубов, чудом уцелевшие после хорошей драки.

Мост был опущен: цепи, поднимавшие его когда-то, были перерублены и свисали в ров мертвыми змеями. Распахнутые дубовые ворота давно покосились и висели, сорванные с верхних петель. Их никто уже не смог бы закрыть.

Но, на удивление, решетка, словно забрало на лице рыцаря, готового к бою, была опущена. Казалось, что за долгие годы она вросла в землю. Впрочем, от её героического сопротивления ничего не зависело: стены в некоторых местах были пробиты и зияли дырами вот уже много лет.

Остроконечные крыши дозорных башен, покосившиеся купола церквей – весь облик заброшенного монастыря навевал тяжелые мысли о бренности и гибели всего сущего.

К этим, оставленным людьми, руинам медленно, но упорно, утопая по колено в снегу, двигался человек. А над ним, победно каркая, кружила ворона, невесть каким образом залетевшая в эти дикие и пустынные края.

Странник был одет легко, по-осеннему. Боевые сапоги, штаны, рубаха, дорожный плащ, скрывающий кинжал, – вот, собственно, и всё.

Снежная короста слежавшихся сугробов не желала держать всяких бродяг: она трещала и крошилась под ногами. Каждый шаг давался с трудом: под ледяною корочкой лежали глубокие рыхлые сугробы. Приходилось даже не идти, а постоянно выдергивать себя из холодного плена. И это было изнурительно.

Но мужчина был упорен. Вскоре, подойдя к самым стенам, путник с удивлением обнаружил, что вокруг укреплений никогда не было ни рва, ни вкопанных в землю кольев. Возникало такое ощущение, что монастырь никогда не знал, что такое осада, но, однако, был разрушен. Это явное несоответствие или полная глупость погибших когда-то защитников укреплений тревожили, навевали странные мысли.

Небо стремительно затягивало тучами. Пушистые белые хлопья начали свой торжественный медленный танец.

Внезапно с дозорной вышки взвился вверх и рассыпался фейерверком синий огонь. За стенами послышалось движение, бряцание оружия, человеческие голоса. В щелях бойниц и окон вспыхнул болотистый гнилушный свет. Кто-то вскрикнул, точно получил короткий удар мечом в спину.

– Ихтис! – задрожал замогильный голос, идущий из монастыря. – Зря ты пришел. В царстве Дыя нет для тебя места. Здесь сияет Чёрное Солнце, и Высокое Тёмное Небо не услышит мольбы иноверца.

Мужчина резким движением выхватил из-под плаща кинжал и встал в боевую стойку вестэрлов: ноги чуть-чуть согнуты в коленях, ступни на ширине плеч, руки защищают грудь и отражают возможное нападение. Ихтис, а это был именно он, забыл, что разлучился с мечом во время битвы в Кармэцвельском лесу. Его тело привычно напряглось. Но удара не последовало. Лишь ветер, вырвавшийся через бойницу, закружил порошу столбом и понес её вдаль.

Мгновения тянулись бесконечно. Надо было решаться.

Вздохнув, Ихтис осторожно выглянул в пролом крепостной стены: никого. «Чего только не привидится. – подумал ведун. – Особенно тем, кто мертвый». Эти мысли придали происходящему легкий оттенок сарказма. Мол, напугали погибшего салютом. Но сердце, все-таки, бешено билось.

И, как бы там ни было, а Ихтис ощущал свое тело с того момента, когда почувствовал головокружение и легкую тошноту. Выглянув тогда из ножен, призрак ужаснулся: Тоскунела поблизости не было, а сам кинжал летел в зияющую ночную мглу, в пропасть, в жерле которой бурлила раскаленная магма.

А затем были долгие часы блуждания среди снежных равнин. И впервые за последние дни Ихтис чувствовал холод каждой своей клеточкой. Это приносило ему радость и иллюзию реальной жизни. Ведун был счастлив, но не понимал, что произошло, куда он попал, почему вокруг – глухая снежная степь, когда должны шуметь Шероиданские леса. Загадок было больше, чем ответов.

И вот теперь – этот странный разрушенный монастырь. Ихтис стремился сюда в надежде найти кров и еду, но встретил лишь завывание ветра да зловещие фейерверки с голосами. «Интересно, – вяло подумал ведун, – а призраки сходят с ума? И если да, то как?»

Войдя в монастырь, мужчина отметил, что снега здесь почти не было: вьюгам мешали стены укреплений. Кое-где виднелась даже мощеная мостовая. Это было не характерно для монастырей.

Перебежками, боясь попасть под стрелу притаившихся врагов, ведун пробрался к одному из многоярусных, явно бывших когда-то жилыми, зданий. Черные провалы окон не выдавали своих хозяев. Давно изгнившие и сорванные с петель двери дружелюбно приглашали внутрь. Но Ихтис не спешил. Он все еще забывал, что уже мертв и вел себя как всегда.

От башен веяло смертью.

Из многоярусного здания доносились какие-то звуки. Этот дом стоял слишком в выгодном положении для тех, кто мог в нем прятаться. Ихтис отдавал себе отчёт в том, что оттуда, сверху, площадь до стен и башен просматривалась как на ладони. И то, что, пока Ихтис добирался до этого оплота монастыря, не заслышав свиста стрел или метательных ножей, могло оказаться счастливой случайностью.

Вдохнув морозный воздух, пытаясь уловить запахи или звуки, ведун несколько мгновений колебался у порога. Потом кинулся внутрь, кубарем прокатился до стены и тут же вскочил на ноги.

Никого.

Осторожно, точно кот, крадущийся к крынке со сметаной, ведун поднялся по лестнице, заглядывая в каждую нишу.

Второй этаж разветвлялся множеством коридоров, берущим свое начало в огромной пустой зале с разрушенным кубическим алтарем в центре и остатками фресок на северной части стен.

Мужчина скользнул взглядом по росписи и вздрогнул: среди сонма богов он сразу узнал лицо Тоскунела. Иконописец четко схватил черты лица и немного печальное выражение глаз. Ошибки быть не могло: художник видел Демиурга во сне или в своих видениях.

Воздух здесь был тягуч, точно карамелька.

Раздался шорох.

Ихтис метнулся в сторону, но заметил лишь промелькнувшую тень летучей мыши. «Странно. – подумал ведун. – Никогда не думал, что эти твари такие живучие».

– Ты всё еще здесь? – раздалось от стен радостное шипение. – Так ты не знаешь, что корни гниют повсеместно, а рыба – с головы.

Ихтис помотал головою. Да, его имя переводилось на всеобщий именно как рыба, но и про корни Белых Цветов был долгий разговор с Аорондом, за неделю до того, как Тоскунел отправился в поход за мечом. Тот, кто сдавленно рассмеялся, знал очень много.

– Давно я тебя поджидаю. – воздух в зале сгустился. – Хочу, понимаешь ли, бессмертия на халяву.

Ведун метнулся к лестнице, и тут произошло то, что иногда виделось в кошмарных снах. Лестничный пролет с грохотом обвалился. И там, внизу, не оказалось пола. Камни, разбиваясь, падали в открывшуюся бездну, в недрах которой танцевало всепожирающее пламя.

Ихтис отшатнулся и увидел, как огромная комната с фресками прямо на глазах превращается в длинный коридор, от которого влево и вправо ответвляются ходы и кельи без дверей: ниши, способные вместить одного-двух лежащих людей.

«Нет, – почему-то подумалось мужчине, – в таких собачьих условиях нельзя оставаться святым. Кто только придумал этот дурацкий подвиг подвижничества и монашества?!»

И холодный ветер дохнул из пустых окон, взметнув волосы и, развевая плащ за спиной, вырвался прочь через пролом в стене. И все разом стихло, как перед бурей.

Лезвие кинжала засветилось фиолетово-черным, а руны вспыхнули огнём.

И тут же раздался крик, топот сапог и лязг мечей.

Воздух озарился сиреневым сиянием, и из стен проступили призрачные тела воинов. Один из них оказался вполне материальным и осязаемым. Он появился в двух шагах от Ихтиса. Ведун, откатываясь в сторону, дабы не попасть под ноги врага, даже почуял запах его крови и пота. Но, похоже, человек в черном плаще видел лишь призрачных мечников, наседавших на него со всех сторон.

Клинки взлетали и опадали. Призрачные, водянистые лица поверженных превращались в гримасы боли и страха. Тела корежились на каменном полу и бились в агонии. Что-то в этой схватке было не так.

Наученный горьким опытом странствий в Междумирье, Ихтис не спешил на помощь рыцарю-одиночке. Воин вполне мог заслуживать смерти, а, кроме того, все это могло оказаться западней. И одинокий солдат мог играть роль наживки для благородных дворян, воспитанных на законах чести.

Но руки ведуна сами взметнулись вверх, творя оберег. Ихтис чертил знак кинжалом в пустоте, и воздух вспыхнул горящей магическою руной.

Огненный символ дрогнул и поплыл к одинокому рыцарю, коснулся его. Незнакомец искривился от боли и, выискивая глазами, но, не видя врага, зло прошипел:

– Ты пожалеешь об этом, Ихтис!

И тут только ведун понял, кто стоял перед ним. Ошибки быть не могло: только сыновья священной собаки Семаргл могли свободно перемещаться между мирами живых и мертвых. «Смегоарл! – Ихтиса прошиб холодный пот. – Он знает обо мне, он меня нашел!»

Но размышлять о превратностях судьбы было некогда. Воина в черном плаще вынесло вихрем в черную воронку, а на его месте показались свирепые морды хордорских головорезов. Ихтис насмотрелся на них в плену и не мог спутать ни с кем. У смегоарловских солдат была особая, крадущаяся походка. И мечи они держали чуть наискось, словно не видели прямых линий и углов. И особый, звериный, запах сопровождал их всюду.

Мечники, ступившие на камни монастыря, тоже приобрели кровь и плоть. Их было семеро. Все они были в легких серебристых латах из мирда, и в черных плащах. Их обнаженные клинки испускали маленькие черные вспышки, отчего казалось, что вдоль их оружия обвиваются блестящие мистические змеи. Но, главное, – они видели Ихтиса.

Глава 2. Схватка

Где-то раздался звон цепей и утробное урчание голодного пса, почуявшего добычу. От этих звуков волосы на голове поднимались дыбом. Ихтис слышал это, но его внимание было поглощено нападавшими.

Первое мгновение хордорские гвардейцы опешили. Они явно не ожидали напороться на призрака. Ведун даже почувствовал тень промелькнувшей гордости за себя. «Вот такие мы крутые!» – хмыкнул себе под нос Ихтис и очертил вкруг себя прямо по воздуху магический круг.

– Хватайте его! – пролаял странный тип с острыми ушами и весь поросший шерстью.

Солдаты кинулись выполнять приказ, но невидимая стена, выросшая вокруг ведуна опалила их руки и заставила отступить. Тогда их начальник, отшвырнув юного бойца со своей дороги, выхватывая меч, ринулся на Ихтиса.

– Твою мать! – кричал этот не то гоблин, не то угрин. И этот клич в его устах звучал как «За родину!»

Ведун вздрогнул. Он почувствовал приближение мистической силы. В воздухе запахло надвигающейся грозой. Кем бы ни был незнакомец, но магией власти он владел. Хордорские вояки ринулись за своим предводителем, сотрясая древние стены воинственным кличем.

Вожак прошел сквозь пылающий магический круг легко, словно всю жизнь только этим и занимался. Гвардейцы же, наткнувшись на стену невидимого пламени, обожглись, закричали и шарахнулись в сторону.

Только теперь, столкнувшись нос к носу, Ихтис даже не увидел, а почуял по характерному запаху, что перед ним не кто иной, как барон Гуттервад. Что делал контрразведчик здесь, в Междумирье, было не совсем ясно. Да и облик бывшего посла сильно изменился. «Оборотень. – понял ведун. – Какой-то особенный. Даже я узнал его случайно. А какого черта он вообще гоняется за Смегоарлом? Может у них вспыхнул мятеж?»

Мысли пролетели, как шальные кони, – в доли секунды.

И остроухий рубанул мечом воздух. Ихтис отпрыгнул в сторону, сделал сальто, опустился на ноги за спиною противника и резким отточенным движением нанес удар в основание шеи. Кровь заляпала одежду обоих.

– Кинжал Тоскунела? – в удивлении прохрипел раненый. – Этого просто не может быть!

Магический круг, созданный ведуном, потемнел и осыпался на пол горячим пеплом.

– Кто ты? – взревел поверженный, падая и роняя меч.

– Ужас, летящий на крыльях ночи. – представился Ихтис, и для вящего эффекта непременно шаркнул бы ножкой, да гвардейцы рванули дружною толпою. Тут уж не до сантиментов.

На этот раз увернуться не удалось. Клинок первого же противника вонзился в тело ведуна и распластал его на две половины: от затылка и до седалища. Но ведун и не думал разваливаться на части: призрака на понт не взять!

Второй, третий, пятый солдаты поочередно подбегали к загадочному мужчине, отрубали ему голову, наносили смертельные раны, да все без толку. Ихтис лишь смеялся врагам в лицо и коротким, совершенно не приспособленным для ближнего боя, кинжалом бил в область сердца. Гвардейцы хватались за грудь, сипели, падали, пуская кровавые пузыри. Враг хордорцам казался неуязвимым и бессмертным. Солдаты падали. В их рядах начала расти паника. Напиравшие сзади, поняв, в чём дело, дрогнули, повернули вспять. Им казалось, что здесь, у ворот преисподней им пришлось столкнуться с демоном, охранявшим вход в неведомое царство.

Гуттервад поднял голову. Лицо его по-прежнему было покрыто бурой шерстью. «Трусы!» – Прохрипел он вслед убегающим.

Ихтис, в очередной раз пронзенный вражеским мечом, воткнул в сердце врага свой кинжал. Последний смельчак пал.

Ведун остался в окружении трупов и раненых. И вдруг смутная догадка, что Гуттервад, если это он, не стал бы преследовать Смегоарла, пронзила мозг каленой стрелою. Что-то во всем этом было нечисто.

Взять, к примеру, то, что, проснувшись, Ихтис обнаружил себя летящим в неизвестность вместе с кинжалом, а Тоскунела и дух простыл. Как это произошло, было непостижимо. Да и мир, в который провалился призрак, казался безумною фантасмагорией. Предчувствия и сны сплелись в диковинный нерасторжимый узел. Реальность перестала быть правдоподобной, уступив место мистериям, но чувства продолжали жить, и этот накал страстей заставлял сомневаться во всем.

Вожак зашевелился вновь. Последние капли жалости испарились. Ихтис принял решение: кем бы ни был нападавший – добить. Кинжал взметнулся вверх, но в этот же миг из стены вырвался огромный трехглавый пёс. Все шесть глаз его горели, полыхали адским пламенем. На шее болтался огрызок цепи. Лапы непроизвольно, по многолетней привычке, рыли пол, как землю.

«Церб! – пронеслось в голове ведуна. – Сторож врат смерти! Боги, куда меня занесло?!»

И, уже не раздумывая, Ихтис рванул туда, куда отступили хордорцы.

Мужчина прорвал грудью тонкую полупрозрачную пелену, помчался вдоль мерцающего коридора.

Разочарованный рев донесся ему вослед. А уже через секунду топот лап наполнил пространство безысходностью.

Ихтис чувствовал во рту свинцовый привкус смерти. Людей нигде не было видно. Сплошные кельи без окон и дверей. Негде укрыться! И понимание того, что сами обитатели Междумирья легко могут развоплотить мертвую душу, – обожгло сознание, точно огнем. Страх просочился в мысли и мгновенно стал главным чувством. Вера в собственную неуязвимость покачнулась. И тут же все раны, нанесенные только что, вдруг опухли синяками и заболели. Слава богам, что не открылись и не принялись кровоточить. Ихтис даже вздрогнул от неожиданно пришедшего ощущения собственного веса, усталости и зверского голода.

Просто ведун пересек границу Внешнего круга Междумирья, над которым уже простиралась власть великого Дыя, даровавшего мертвым реальные физические ощущения. И если бы люди Гуттервада обнаружили Ихтиса сейчас, то не ушел бы он от них.

Беглец не знал этого. Не чувствовал он и внимательного взгляда древнего существа, но это был не Дый, и не Смегоарл. Кто-то более мудрый и могущественный. Мгновение – и наблюдатель исчез.

А Ихтис бежал прочь, уже не так быстро, слегка прихрамывая. Вдруг, слева темный провал кельи оказался более мрачным глубинным. Заметив это краем глаз, ведун нырнул во мрак, и не пожалел об этом. Это оказалась винтовая лестница, уводящая вниз. Проход был узким. Приходилось продираться боком. Одежда мгновенно превратилась в лохмотья. Сразу же заныли новые синяки и, местами, содранная кожа. Это было немного необычно: Ихтис как-то уже свыкся с мыслью, что он – призрак, которого не берет ни меч, ни огонь.

Но и пес не смог проскочить сквозь стены. Видимо, строители этой лестницы предполагали, что по ней захотят спуститься не только праздношатающиеся смертные, но и существа иных миров. Магия смерти полностью теряла здесь силу, а освобожденный дух обретал плотность телесности.

Пахло сыростью и плесенью, как в реальном заброшенном подвале. Ихтис спешил. Когти царапали камни совсем рядом. Запах собачьего пота усиливался с каждым мгновением. Трехглавый зверь застрял. Ему мешали именно головы, растущие по бокам: никак не удавалось согнуться таким образом, чтобы они не стопорили движение.

Ведун рвался вглубь спасительного тоннеля, но его продвижение было столь же мучительным и медленным, как и у Церба. И все же, Ихтис ускользал. Еще шаг – и псу не дотянуться до него.

Видимо, трехглавый почувствовал, что добыча уходит. Он неестественно вытянул вперед среднюю шею, отчего глаза стали выпуклыми и пустыми. Челюсти Церба сомкнулись.

Ихтис почувствовал боль: зубы впились в лодыжку. Приседая, все так же боком, сдирая кожу до крови, Ихтис умудрился-таки нанести удар кинжалом по той голове, что держала его ногу. Пес захрипел, выпустил из ноздрей клубы дыма, открыл пасть. Из глоток зверя полыхнуло пламя и вихрящийся ветер. Ведун охнул и провалился вглубь подземелья, точно утопленная в бутыль пробка.

Чмок! – там, в глубине подземелий проход оказался достаточно широким. Ихтис, брякая зубами, покатился по ступеням вниз. Его сопровождал разочарованный протяжный вой.

Несколько мгновений спасшийся призрак лежал на полу и чувствовал, что его голова кружит в черном вихре. И это тоже было ново.

Поднявшись, Ихтис отметил следы крови на груди, руках и ноге. Это заставляло задуматься. Ведун давно уже понял, что он мертв не совсем, не окончательно, что в некоторых местах Междумирья он чувствовал все, точно живой, но снова испытать ощущение тела было для него: и глотком свежей воды, и полынной горечью осознания, что выйди он из страны Дыя, и все вернется на свои места. Никто не хочет быть призраком!

Но и отдыхать было некогда. Церб мог знать и другие пути.

Ихтис оглядел помещение, в которое он провалился. На стенах ровно, без чада, горели десятки факелов. Комната, вернее, подземелье было небольшим. Других дверей и окон, кроме того узкого прохода, через который ведун сюда попал, не было. Высокий потолок, сухие стены, выложенные булыжником и покрытые странными рисунками, заставляли задуматься. Если это была молельня, то попасть сюда, видимо, могли лишь изнуренные постами монахи. Если ритуальное захоронение, то почему не заложен вход? И кто меняет факела? Вопросы оставались без ответов.

А с лестницы, уводящей наверх, медленно обтекая каждую ступеньку, показался сиреневый клубящийся туман. Его хлопья вздымались, создавая жуткое ощущение жизни.

Ихтис содрогнулся. Сердце его забилось учащенно. Всё: спасения не было! Пути к отступлению – отрезаны. Пришлось отступать вглубь пустой комнаты.

И вдруг, о боги, ведун споткнулся и упал.

Оглянувшись, Ихтис обнаружил у себя за спиной кубический алтарь, испещренный загадочными рунами, похожими на хордорские. На этом черном агате покоилось огромное серебряное блюдо, в центре которого мирно покоился большой хрустальный шар. Все это возникло мгновенно, то ли от вторжения незнакомца, то ли от появления тумана: думать об этом, – не было времени. Слабая искра надежды вспыхнула в сердце обреченного.

А комнату тем временем заполнял специфический собачий запах. Ведуну на мгновение даже показалось, что это Церб, обернувшись туманом, протискивается сквозь узкую для него щель прохода.

Ихтис склонился над хрусталём. Он глянул внутрь магического кристалла и увидел, как легкая рябь пробежала по тщательно отполированной поверхности. Там, внутри, пели голоса ангелов и сшибались клинки солдат. Там, по другую, внутреннюю или изнаночную сторону Междумирья тоже была жизнь.

Ведун коснулся шара ободранной рукой и почувствовал, что хрусталь втягивает его внутрь себя. Это было совсем не страшно, лишь чуточку щекотно и странно.

Падение в неизвестность было легким и, на удивление, приятным.

Ихтис так и не увидел, как фиолетовый туман подполз к алтарю, обернулся трехглавым монстром и дыхнул на потемневший хрусталь сизым пламенем. Долгий протяжный вой огласил пустую уже залу.

Глава 3. Загадочный дом

Ихтис плавно опустился на сугробы нового мира. Да, ведун понимал, что находится все там же, где-то в преддверии темного царства. И, все же, дышалось здесь значительно легче. После жара битв в монастырских стенах снова провалиться в заснеженные поля было не так уж и плохо… первые десять минут. А потом дали знать о себе и холод, и обжигающая боль кровоточащих ран, тех, которые получил, продираясь в узкий проход волшебной комнаты.

Встав на ноги, Ихтис первым делом задрал голову вверх, туда, откуда он вывалился. Дыра в небе все ещё зияла чернотой, но, все-таки, уже срасталась, на глазах сужаясь в ничто. Оттуда, из этого провала, тоскливо выглядывала одна из песьих голов. Чувствовалось, что Цербу было жаль ускользнувшего из-под носа ужина.

А потом в небе безумным огнём полыхнула зеленая молния. Из истончающегося, исчезающего разрыва в небесной ткани вырвалась жидкая струя фиолетового пламени: это сердился пес. И тут же до ушей Ихтиса долетело удаляющееся старческое, удивительно знакомое ворчание:

– Ах, мать вашу за ногу! Этот Смегоарл вечно намусорит, трупов нашвыряет и удалится! И ты, Церб, хорош: мог бы прогнать этих забияк пораньше. Пусть себе дерутся в другом месте. Ну, ничего, Церб. У нас уже демиург в себя приходит, знакомится с Айеррайе. Глядишь, все и образуется. Ох, Церб, где ты опять шлялся? Кто тебя снова сажал на цепь? Вот допрыгаешься, поймают тебя хордорцы и посадят стеречь котлы с грешниками. Ладно, пошли, я тебе баранины принес. И не зыркай на меня! Я стар, меня ранили: некогда мне за олениной на базар ездить. У меня дела государственной важности: я мир спасаю!

После этого чудного монолога с неба на голову мужчине что-то плюхнулось. Оно было теплым и мягким. Ихтис отреагировал мгновенно, срывая с себя противника и пробивая его кинжалом навылет. И только потом ведун грустно рассмеялся: с черных небес на него напали не горгульи, не химеры, а просто выкинули его же собственный дорожный плащ.

«Весьма кстати. – практично подумал Ихтис и, сняв один из сапогов, заново перемотал портянку. – Только бы они трупами не догадались швырять. Пора уносить отсюда ноги. Эх, а где-то без меня скучает Тоскунел. Впрочем, ему хорошо: украли его прямо с плахи какие-то лешие, зато он – жив».

Стемнело. В магическом небе ярко вспыхивали знакомые созвездия. Нетронутый белый снег искрился в свете золотого месяца, создавая чудную игру огней и тени. Снег отливал свинцом, сиреневым и зеленоватыми оттенками. Каждый шаг менял облик поля. Казалось, что сугробы сами вспыхивают мириадами малюсеньких, размером с кончик иглы, огоньков. Воздух становился все более холодным: он уже начинал давить на грудь, мешая дышать. И, все-таки, оденься Ихтис потеплее, он не устоял бы перед тем, чтобы остановиться и каждой порой своего тела впитать в себя красоту этого мира.

Впереди, за небольшим колком, состоящим из осин и берез, а потому легко просматривающимся, приютилась деревенька. Впрочем, поселение выдавало себя и ровными лентами стремящегося ввысь дыма.

Вскоре, миновав лесок, путник оказался на холме и уже видел ладные домики, укутанные в снежные одеяла. Окна этих жилищ манили к себе огоньками тлеющих лампад и дрожащим мерцанием свечей.

Ведун, подходя к деревне по зимнику, все же не удержался: остановился, сдернул с головы капюшон и долго любовался лунным пейзажем. А открывшаяся картина, и в самом деле, походила на сказку. Отшумевшая совсем недавно метель хотела завалить и лес и дома, да, видимо, силенок у нее не хватило. Однако, многие дома теперь едва выглядывали из снежных наносов, но ставни были откопаны после непогоды.

Лунный свет струился, змеился дорожкою, но не мог полностью затмить все сильнее вырисовывающегося контраста: черное небо и белая земля.

Когда Ихтис стряхнул наваждение и, дойдя до ближайшего дома, постучал, то в сердце его закралось запоздавшее сомнение: кто откроет ему?

За дверью раздался шелест шаркающих шагов и басовитое ворчание:

– Кого ещё принесла нелегкая?

Ведун, раздумывая над тем, как он сам видится со стороны: призраком или человеком, беззлобно усмехнулся:

– Странник я убогой и странный.

– Человек, что ли? – удивились за дверью. Сбрякала щеколда и на уровне глаз открылось маленькое смотровое окошко.

– Хм. – крякнул за дверью старик. – Живой труп пожаловал. Ну-ка, говори, как величать?!

– Ихтис. – ведун лишь пожал плечами, понимая, что врать бессмысленно. Если здешние жители видят тебя насквозь, что толку скрываться?

Косматая физиономия расплылась в улыбке. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в глазах хозяина.

– Рыба? – деловито уточнил мужик. – А какая: щука или карась?

Ихтис хмыкнул. Знание древнеэльфийского было визитной карточкой дворян, магов и ученых.

– Сом я. Мне бы поспать, а то погода совсем не плавательная.

– И денег, конечно же, нет. – подвел итоги за путника хозяин. – Ладно, входи.

Петли скрипнули, впуская гостя.

– Меня можешь звать кузнецом. – обронил косматый мужик, проводя Ихтиса в комнату.

Ведун слегка дрожал от холода и сжимал руки в кулаки, в тщетной надежде разогреть пальцы.

– Плащ можешь расстелить на лавке. – милостиво разрешил хозяин. – Пусть просохнет. Сам-то куда путь держишь?

– Заблудился я, потерялся. – помотал головою ведун, раздеваясь и подсаживаясь за стол, на котором появлялись горшок с горячей кашей, ломти хлеба да две берестяные кружки с пенящимся пивом.

– Будем здоровы! – сказал косматый мужик и ополовинил кружку.

Ихтис последовал примеру хозяина и тут же налег на разопревшую в печи гречу. Ведун отправлял в рот ложку за ложкой и наслаждался подзабытыми ощущениями. Боги, как, оказывается, удивительна жизнь, и даже утоление голода становится радостным ритуалом!

Косматый мужик рассеянно глядел на то, как ведун жадно поглощает еду, и лишь покачивал головою, но молчал.

Когда Ихтис выскреб все со дна и сытно отвалился к стене, хозяин усмехнулся:

– Ну что, корешок, баиньки?

Ведун встрепенулся и судорожно сжал ложку. «Кореш» в переводе с северных диалектов плайтонского означал «друг», но с древнеэльфийского – переводился как «корень цветка». Что еще знал этот загадочный мужик?

– Ладно, – усмехнулся бородач, – не бойся. Вчера Нилрем был, велел тебя дождаться, накормить и спать уложить. А наутро – дорогу указать.

– Какой такой Нилрем? – схитрил Ихтис.

– Понимаю. – и хозяин озорно подмигнул. – Проверяешь, стало быть. Правильно. Окажись я на твоем месте: сделал бы то же самое. Старик он, твой Нилрем. Костлявый, сутулый, беловолосый. Мантия у него какая-то засаленная, точно он накануне жарил всей деревне пирожки, а руки вытирал об одежду. Филин еще с ним был. Стагиритом звался и корчил из себя умника.

Ведун мотнул головою и расслабился. Да, знал этот мужик Нилрема. А вот друг этот странный хозяин, или враг – размышлять не хотелось. После холода и обильной еды тянуло в сон. «Пусть все окажется ложь и обман. – вдруг подумал ведун. – Но я так устал». И голова Ихтиса упала на руки. Мужчина уснул прямо на столе.

Бородач вздохнул, поднял Ихтиса на руки и унес в спальню, где свалил на деревянную кровать. Посмотрев на спящего, хозяин избы вышел на улицу.

Ихтиса мучили кошмары. Во сне он мчался сквозь потоки света и теней, что, сливаясь, рождали причудливые образы. Музыкальная какофония давила на мозг, грозила расколоть голову как переспевший орех. Миры превратились в воздушные пузыри, которые переливались друг в друга. Продираясь сквозь это радужное мельтешение красок, звуков и запахов, Ихтис летел по ночному небу. Внизу, прямо под ногами ветвился загадочный лабиринт. Сверху висела, покачивалась на легком ветру серебристая паутина. Казалось, что на небе сидит паук. Противное шипение этого кровососа становилось все яснее и отчетливее. Бог Черного Неба приближался: он чуял Ихтиса, он был голоден.

Внизу же, в лабиринте искали друг друга девушка и парень. Ихтис знал, что это Демиург хочет вернуть себе Душу Эйроланда, Тоскунел носится в переходах в бесплодных попытках увидеть Гэлимадоэ.

Ведун понимал, что всего этого не может быть, но картины видения были так красочны, что трудно было в них не поверить.

Ихтис проснулся неожиданно, так же, как и уснул. Миром правила глухая ночь. Месяц глядел в открытое окно. Лунный луч лежал на подушке. Вселенная состояла из этого всепроницающего, тревожного, зовущего в неизведанное света. И, казалось, не было больше ни сумасшедшего мира, в который провалился ведун, ни этой избушки, ни бушующей в Эйроланде войны. Волны спокойствия и умиротворения накатывали медленно, и, как прибой, поглощали все мысли и страхи.

И вдруг Ихтис почувствовал, что за ним наблюдают. Дернувшись, ведун вышел из сомнамбулического состояния. Обернувшись, он увидел непрошеного гостя. Их глаза встретились. Нет, это уже были не пустые глазницы ночного солнца! Желтые, волчьи зрачки пристально следили за каждым движением. Там, во мраке, затаился сильный и уверенный в себе зверь. Но угрозы не было, одно любопытство.

Стряхнув с себя остатки сна, Ихтис схватился за кинжал. Лезвие оружия не светилось во мгле. Это был не враг. Но и не друг. Может быть, – бог.

– Кто ты? – выдохнул ведун.

Ответа не последовало.

– Кто ты? – сорвался на крик Ихтис.

Карие глаза вмиг потемнели, подмигнули и исчезли во мраке.

Глава 4. Вмешательство Нилрема

Нилрем, седовласый старик с безуминкой в пронзительно-карих глазах, сидел в своем рабочем кабинете и, утопая в старом кресле, слушал мерный стук часов. Тонкие костлявые пальцы его покоились на причудливой формы подлокотниках, а голова была слегка откинута назад. Старый хитон, некогда белый, теперь был весь покрыт мистическими символами и жирными пятнами. Он давно приобрел серый цвет от въевшейся грязи. Кое-где на одежде была и гарь, дыры, из-под которых выглядывали пропитавшиеся кровью лоскутки исподней рубахи, отдаленно напоминавшие бинты.

Весь облик чародея буквально кричал о том, что и старикам иногда приходиться драться насмерть. Впрочем, пятна были уже застарелые: то ли магу некогда постирать свою хламиду, то ли священная лень оказалась сильнее волшебства.

Комната утопала в полумраке. Сквозь не зашторенные окна любопытно заглядывал месяц, рассматривая пожитки и мистический скарб. На полу валились книги в кожаных переплётах и с серебряными застежками. Письменный стол, покрытый скатертью, тоже был завален бумагами.

Книжные полки вдоль стен, старая кровать, сидящий на спинке кресла филин – все это слегка дисгармонировало с шумом, летящим из соседней комнаты. Там, в соседней комнате, продолжался карточный турнир и лешие, войдя в азарт, кричали друг на друга, даже вскакивали, били соперников, тягали их за волосы. В общем, веселье было в самом разгаре.

А Нилрем сидел в одиночестве, если не считать обиженного филина, дующегося на всех сразу и обдумывающего план мести и магу, и лешим и Айеррайе, за то, что все эпохальные события вечно происходят без него.

«Вот состарюсь я, и что прикажете рассказывать внукам? – горестно размышляла неясыть. Как меня из чулана попер Айеррайе, не дав посмотреть на великое таинство. Вот уйду я из дома, перейду сквозь магический заслон и погибну в застенках Смегоарла. Меня будут пытать, мучить, а я им ничего не скажу. Из принципа. И вот когда армия леших ворвется в логово врага и обнаружит мои полуистлевшие кости, только тогда все поймут, кого они потеряли».

У мага мысли были чуточку веселее. То, что ему с лешими удалось вырвать Демиурга из рук Смегоарла, погоды не делало, но и весна в один день не приходит! Главное: начало было положено. Теперь старик перебирал в уме строфы пророчеств Зеродара. Знаменитая поэма о Белых Цветах, которые, расцветая последней осенью, вернут жизнь всему архипелагу, давала широкое раздолье версиям и домыслам.

«Итак, мы имеем цветок – Гэлимадоэ. – размышлял волшебник и теребил бороду. – Тоскунел, несомненно, является стеблем. Остается открытым вопрос о листьях и корнях. А, главное, о чем ни разу не задумались мудрецы, это то, чем питаются Белые Цветы. Кто садовник, чем он удобряет почву, как поливает, пропалывает землю? Нет, все не так просто, как кажется на первый взгляд. По логике, корнями Тоскунела может быть лишь его отец. Но этот вариант не годится. Хорхе изначально дал Тоскунелу шанс самому спасти Эйроланд. Значит, надо искать мужчину, у которого должны быть боевые и магические навыки. Он должен быть дворянином с титулом не ниже маркграфа, а таких людей у нас – по пальцам перечесть. Ну, и возраст искомого должен быть не менее тридцати, иначе не возникнет этого ощущения: корни появляются первыми и всегда старше самого растения. Да, как ни крути, а на роль корней Белых Цветов идеально подходил лишь один человек: Ихтис».

Но из Кармэцвельского леса пришло известие о гибели ведуна. Вот тут-то и начинались загадки. Нилрем уже проверил: души Ихтиса не было ни в адских подземельях, ни в божественных чертогах. Она не укрылась в Йехесодской пустыне, и её не было в мире Эйроланда. Последняя надежда найти Ихтиса в Междумирье потерпела крах. Церб оставил лишь гвардейцев Хордора, которые гнались за Отцом Ночи. Братья, рожденные крылатой берегиней Семаргл, давно не могли поделить власть, так что здесь не было ничего удивительного.

Уже все знали о мятеже в Хордорской империи и возлагали на Волка большие надежды. Только зачем Отец Ночи бежал через Междумирье, – оставалось неясным.

Но, Нилрем пока не знал о вторичном, крайне дерзком похищении Гэлимадоэ. Не ведал волшебник и о том, что подземелья, по которым Волк перебрасывал свои войска, в некоторых местах пересекались с Междумирьем. Но больше всего мучили чародея сомнения: не ошибся ли он в расчетах, тот ли Тоскунел, за кого его приняли в этом мире? Ведь уж если Айеррайе не знал ответа, то что говорить о волшебнике, пусть и великом?

Филин, решивший, что Нилрем совсем про него забыл, обиженно ухнул, взмахнул крыльями. Свет одинокой свечи дрогнул, бросил тень на хрустальный шар, покоящий на специальной кубической подставке. Нилрем встрепенулся, и вдруг в глубине помутневшего кристалла он, наконец-то, увидел душу Ихтиса. Призрак ведуна все-таки оказался в Междумирье. Нужно было спешить.

Маг вскочил, схватился за поясницу, почувствовал боль ран и понял, что старость берет свое. Но эта была мгновенная мысль, которая тут же и пропала.

Нилрем, ворча себе под нос, воздел руки к потолку и, тщательно проговаривая слова, выдал:

– Море, горы, лес и дол,

Я пришел к вам на поклон.

В Междумирье б мне попасть,

Да в Хрустальный шар упасть.

– Поэт хренов. – проворчал Стагирит. – Даже я знаю, что глагольные рифмы потеряли свою силу еще в эпоху Аорея.

Но заклятие сработало. В один миг уютный мир избушки превратился в гладкие стены тоннеля. Стены, пол, потолок – все испарилось. Остались в темноте Нилрем и Стагирит.

– Знаешь, – сказал филин, – мне что-то не хочется с тобой снова к этому противному трехглавому Цербу. У него никакого понятия об этике поведения.

– Да? – усмехнулся волшебник.

– Угу. – подтвердил Стагирит. – Лети один. А я лучше пожелаю тебе ни пуха, ни пера.

– К Дыю! – усмехнулся маг.

Нилрем мчался вниз по мрачному коридору. Ему навстречу вспыхивали и гасли звезды. Привычного воздуха здесь не было, вместо него – клубился горький дым пожарищ. Но все здесь находилось в движении и менялось с каждой минутой. Чародея то и дело обгоняли чьи-то тени. И сам тоннель менялся, трансформировался прямо на глазах.

Впереди, на осиновых кольях, повисло несколько человекообразных фантомов. Это заставило насторожиться. Еще три часа назад проход в Междумирье был свободен от смертоносных ловушек. Значит, об Ихтисе знает или догадался Смегоарл.

Хрясь! – и из стены выскочила секира, подрубившая подол хитона. «Ну, Смегоарл! – вдруг рассердился Нилрем. – Погоди, я до тебя доберусь!»

Перелет закончился.

Нилрем выскочил прямо из стены и бегом ринулся к магическому проходу.

Но впереди, точно из-под земли, выросло поросшее бурой шерстью чудовище, сверкающее в темноте огненными глазами. Это была сумасшедшая упырица. И Нилрем знал её раньше.

Плоское обезьянье лицо монстра отражало все внутренние переживания. Мимика была чудесной, неподвижными оставались лишь вертикальные зрачки, да паукообразная бородавка подле скрюченного носа. Ухмылка упырицы обнажала ряды иглообразных клыков. Бурая шерсть, обильно росшая по всему телу, делала нападающую похожей больше на медведицу, нежели на человеческого выродка. На груди упырицы, поверх черной ритуальной мантии, покачивалась золотая бляшка – амулет власти с хордорскими рунами.

– Зюмгара? – удивился волшебник.

– Юный пентюринец. – чудовище хмыкнуло и выдало свою обычную шутку. – Кто со мной вина не пьет, тот в зубах моих помрет!

Нилрем промолчал. Он хорошо знал, что следом за этой фразой обычно следует нападение. И правда, Зюмгара вдруг оскалила рот и прыгнула магу на шею, целясь клыками в вены. Волшебник просто отскочил в сторону, и упырица со всего размаха впечаталась головою в стену.

«Ох!» – вздохнула Зюмгара, но сил у нее было много. Вскочивши, она нанесла удар своей лапою магу по лицу.

Но и Нилрем в долгу не остался. Он наступил упырице каблуком на ногу. Зюмгара взвыла, но стерпела. Более того, она исхитрилась одновременно полоснуть противника когтями по груди и ударить коленом в пах.

Волшебник закричал так сильно и гневно, что сразу стало понятно: он обиделся. Над головой старца мгновенно взвихрилось черное грозовое облако, смерчем поднявшееся и обрушившееся на Зюмгару потоком камней.

Упырица, однако, смогла увернуться. Более десятка валунов разом упали в диаметре трех шагов вокруг Зюмгары, и непременно превратили бы её голову, да и все тело в кровавое месиво, но резвая упырица умудрилась изогнуться, увернуться, прыгнуть и выскочить из камнепада.

Нилрем же с трудом разогнулся и несколько минут просто сидел.

Зюмгара тем временем прошептала простенькое заклятие, от которого её тело заискрилось, вспыхнуло и начало раздваиваться. Через пару минут, когда искры в голове мага погасли, и он обрел способность двигаться, на него надвигались уже две, абсолютно одинаковые фурии.

– Ах ты, говнюк! – ревели обе упырицы. – Пердун старый! Да мы таких пинками на каторгу гнали. Да ты сейчас кровью умоешься! Все, Нилрем, тебе больше не жить!!!

И вот оба чудища, заходя с разных сторон, кинулись на старика. Они прыгнули одновременно. И в их полете угадывалась математическая точность движений. Но и Нилрем был не лыком шит: он упал вниз и отпрыгнул в сторону, оставляя вместо себя фантом, бледную тень. Упырицы впились зубами в шею призрака, а маг тем временем прыгнул на спину той Зюмгаре, у которой были синяки и ссадины, повалил чудище на живот, одновременно выдыхая на соперницу заклятие бессилия. Кряхтя от натуги, чародей завел поверженной лапы за спину и ухмыльнулся:

– Как жизнь?

А призраки Нилрема и упырицы увлеченно тузили друг друга, даже не заметив, что их владыки уже и не думают о них, не поддерживают их скоротечную жизнь мыслью и словами заклятий.

– Извращенец! – рявкнула Зюмгара. – Не приставай к порядочной женщине! Позор: седина – в бороду, бес – в ребро! Маньяк! Спасите, насилуют!

– М-да. – пожевал губами чародей. – Видать, с личной жизнью у нас большие проблемы. Не нашлось, очевидно, самца. Но меня другое интересует: с каких это пор благородный род упырей в услужение Смегоарлу нанялся?

– Педик задрипанный! – тонко взвыла Зюмгара. – Руки-то не ломай.

– Пошлим. – покачал головою маг и дернул за связанные руки вверх. – Неужели не хордорские вельможи стоят у тебя за спиной, а князья эрлов?

– Полегче с дамой! – благим матом заорала упырица. – Лучше бы меня оттрахали четыре крокодила! Да скажу я, скажу. Барон Гуттервад попросил меня никого не впускать и не выпускать из Междумирья. Обещал хорошо заплатить, и задаток оставил. Правда, он какой-то бледный был, едва шептал. Его тащили солдаты на носилках.

Дерущиеся фантомы плавно таяли в воздухе, оставляя запах серы и гнили.

А Нилрем уже шептал заклятие.

Раздался громкий хлопок, и поверженная упырица стала росточком с палец, тут же проваливаясь в глубину своего хитона.

– Гаденыш! – запищала в ужасе Зюмгара. – Что ты сделал? Я же чистосердечно во всем призналась!

– Это в воспитательных целях. – хохотнул старик и выловил в складках ткани маленькое чудовище. – Красавица ты наша.

– Отпусти меня, изверг! – всхлипнула Зюмгара.

– Желание женщины – закон. – и Нилрем улыбнулся в усы. – Опускаю.

При этом чародей посадил упырицу в пустой кошелек, болтавшийся на поясе вместе с чётками.

– Козел беременный! – навзрыд запричитала Зюмгара. – Я же здесь задохнусь и умру!

– Положивший душу за Демиурга, обретает её. – съехидничал Нилрем, думая уже об Ихтисе и шагая вперед.

– Я тебе это припомню. – пообещало чудище и горестно замолчало.

– До встречи в аду. – пожал плечами маг.

Глава 5. Нежданная встреча

Ихтис вскочил с кровати и бросился на незнакомца. И в тот же миг комната озарилась вспыхнувшими факелами. Огонь танцевал, разгоняя мрак, и высвечивал мужчину с грустными пепельными глазами.

Ведун был готов поклясться, что это тот самый хозяин дома, что радушно принял его, только вот лицо его изменилось неузнаваемым образом: напрочь исчезла борода и морщины на лице. Вообще, это был другой человек, и все же, – тот самый хозяин.

Ихтис вздрогнул и отступил. Сомнений быть не могло: мужчина был величайшим магом, и именно он оборачивался тем, за кем гнались люди Гуттервада, и хозяином избы, и даже волком, глядящим из темноты. Искусство этих перевоплощений было совершенным. Кем бы ни был этот человек, но менять свою внешность он умел. И если бы Ихтис не был мертвецом и не чувствовалтонкой волны вибраций, он никогда бы не догадался, кто сейчас перед ним.

– Добро пожаловать в мир подземелий. – усмехнулся пепельноглазый. – Мы рады гостям, особенно если они рождены, чтоб сказку сделать былью.

Ихтис смущенно остановился.

– Мертвец не может быть врагом здешних обитателей. – человек прошелся по комнате. – Корни растут в земле и тьма для них – жизнь. Добро пожаловать, Ихтис, враг моего брата, но мне – друг.

Ведун ничего не понимал.

И тут пепельноглазый рассмеялся. В его облике на мгновение появилось что-то домашнее, доброе. Но тут же наваждение спало. Перед Ихтисом опять стоял владыка.

– Ладно. – хозяин дома щелкнул пальцами. – Время обучить тебя премудрости. В этой игре богов и судеб Хорхе отвел тебе немаловажную роль. Краснобаи-поэты непременно бы заявили, что ты несешь в себе темную сторону души Тоскунела, поэтому вы так похожи. Но все это – чушь! Твой удел – дороги. И ты сам выбираешь, кому и когда служить. Кстати, мой братец сильно сомневается в божественности Тоскунела. Это я тебе по-дружески говорю. Но, даже если Гэлимадоэ – не Душа Эйроланда, ты все равно её не бросишь, так же, как и Герду.

– Не понял. – Ихтис уставился на собеседника.

– Я – Волк, Отец Ночи. – вздохнул пепельноглазый и тряхнул волосами. – И я не желаю победы своему брату. Мне люб мир такой, какой он есть, и я всегда буду на стороне униженных и оскорбленных. Пойми меня правильно: это не благородство. Ты не представляешь, как скучен мир и без нечисти, и без людей. Смегоарл жаждет власти и не понимает, как забавно следить за сотнями племен и народов, что воюют друг с другом, мирятся, вступают в унии, а потом нарушают договоры и обеты. Для бессмертного мир – это бесконечная игра. Собрать все земли под черным флагом, это, может, и принесет какой-то род удовольствия, но жизнь без врага, без борьбы – это жалкое существование. И, потом, я старше Смегоарла, и, грею себя надеждой, – мудрее. У нас уже была Великая Ромская Империя. И что от неё осталось ныне? Мне жаль Хордор так же, как тебе Соединенное Королевство и я не желаю, чтобы его земли попросту раздели между государствами-победителями.

– Но при чем здесь Гэлимадоэ?! – не выдержал ведун. – Она должна находится в Гэдориэле под защитой Аоронда и Лиссы!

– Все течет, все меняется. – усмехнулся Волк. – Ты тоже никогда не мог и помыслить, что станешь самым настоящим мертвецом, беспокойным призраком. Смегоарл изобрел Ворота Перемещения и похитил Гэлимадоэ. Видишь: все просто и тривиально. А я бессовестно украл эту спящую красавицу у брата. Что ни говори, а одна кровь течет в наших жилах. Не знаю пока, что за роль уготована белокурой пташке в этом спектакле, но Смегоарл не на шутку взбеленился, и, я думаю, до меня он доберется, чего бы это ни стоило. Ты уже достаточно отдохнул, так что давай, забирай Гэлимадоэ и проваливай отсюда. В конце концов, Церб не сможет противостоять армии солдат и боевых магов. То, что Гуттервад отступил, ни о чем не говорит. Наверняка колдуны уже в седле. Я встречу их достойно. Об этом ты не беспокойся. – Волк щелкнул пальцами и повелительно что-то произнес на незнакомом ведуну наречии.

Двери тихо раскрылись. На пороге показалась Гэлимадоэ в серебристом платье. Длинный шлейф стелился за ней волшебною тенью. Девушка была прекрасна и задумчива. Но что-то неестественное в ее облике заставляло насторожиться.

– Ну, все! – не выдержал ведун. – Хватит с меня! Я ухожу. Надоело. У меня болит голова, я не выспался. У меня ноют раны. Я умер, нет меня, выпутывайтесь сами, а мой прах не тревожьте! И, вообще, Аоронд бы костьми лег, а Гэлимадоэ в обиду не дал! Я уж не говорю о Лиссе. Врешь ты все, и мороки твои дурацкие.

– Остановись! – взревел Волк и внезапно словно вырос, не теряя при этом человеческих очертаний, до потолка. Несколько мгновений он нависал над людьми огромной черной тенью. Воздух сгустился и потемнел. Потом, спустя мгновения, Отец Ночи немного успокоился, принял нормальный вид, но слова чеканил повелительно и жестко. – Игры давно уже кончились. Это Нилрем может позволить себе резаться в покер или подкидного дурака, не замечая, что мимо пролетают недели. Да, ты прав, Аоронд костьми лёг, Лисса твоя жива, хотя и ей досталось. Но, как бы тебе сейчас не было больно, ты должен вывести Гэлимадоэ. У меня не хватает солдат. Моя армия отступает. Мы не можем рисковать жизнью девушки. Даже если легенда о Белых Цветах всего лишь сивушный бред Зеродара, ставки слишком высоки, а игра давно началась. И уже никто из игроков не может просто так встать и уйти. Даже ты. Тоскунел обретет силу, но один не победит, и ты, как никто другой, знаешь это!

– Вот теперь верю! – глаза ведуна потемнели. – Так что с Лиссой?

– У меня не было времени узнавать подробности. Но рана была не велика. Поверь на слово: с ней все будет хорошо.

– Отчего же мы всегда были по разные стороны баррикад? – задумчиво протянул ведун.

– Ох, Ихтис, ты так и не понял. Я – над баррикадами. Просто прими, как есть. И ещё, не хотел огорчать тебя сразу, но это я открыл для тебя двери в Междумирье. Как порядочный полубог я знал, что Тоскунела в этот момент спасают лешие. Я следил за казнью, поскольку меня это интересовало больше всего. Вот и притянул к себе твой кинжал, ну, и тебя вместе с ним. Некогда мне ждать, пока Демиург постигнет все мистические тайны. Смегоарл, надо отдать ему должное, хоть и заносчив, а не дурак. Скоро он и сам сюда пожалует. Пора, время не ждёт!

Ихтис подошел к Гэлимадоэ и она, словно только сейчас разглядев его, но, так и не узнав, грустно улыбнулась:

– Здесь холодно. Мне не нравится.

И тут только ведун понял, что происходит на самом деле. Они все находились в царстве смерти, во втором круге Междумирья, куда попадают лишь мертвые, бессмертные и те, кто балансирует на грани гибели. И это означало лишь одно: Гэлимадоэ была отравлена какими-то снадобьями. Она не умерла, но и не была живой. Что ж, провести её запретными тропами в Эйроланд мог действительно только один мертвец в мире – Ихтис. Только он знал все дороги. А Волк, не смотря на все своё могущество, не смог бы пройти там, где пролегли тропы мертвецов. Видимо, в пророчествах Зеродара таился более глубинный смысл, чем всем казалось вначале.

Ихтис с нежностью поглядел на девушку. Ради воссоединения Демиурга и Души Эйроланда было пролито уже столько крови… Вот и сам ведун пострадал, и Лисса, и Аоронд. Но, даже если Гэлимадоэ не сможет повлиять на ход истории, все равно: живым здесь не место. И Ихтис понял, что спасет девушку в любом случае. Да, Волк оказался прав: он, ведун, пойдет до конца, хотя, толком и не понимая, – куда и зачем.

Глава 6. Загадки Междумирья

Связанный Церб грустно скулил в пустой комнате. Звуки летели к потолку и, отдаваясь гулким эхом, улетали сквозь узкий проход куда-то вверх. Жизнь трехглавому псу казалась грустной. Что толку, что он сбежал из самых глубин ада, где для этого приходилось неделями грызть проклятую цепь?

Не успел Нилрем оставить баранины и уйти по своим делам, как нагрянули гвардейцы весьма сомнительного вида. Их вел раненый нахал, размахивающий жезлом, точно волшебной палочкой. Но обиднее всего было то, что в этот ответственный момент, когда надо было впиться в горло врагу, сила ушла из лап, и ни одна из голов не желала шевелиться.

У Церба в тот момент было такое ощущение, что все его мускулы заледенели. Вот тут-то хордорцы и кинулись на него с радостным воем. Вспоминая это позорное пленение, пес плакал. Большего унижения он не испытывал уже лет триста. Никто не смел обращаться с ним так вульгарно, точно он – какая-то дворняжка!

Вдруг наверху раздалась сухая возня и приглушенные голоса. А через несколько минут шаркающие шаги приблизились.

В узкой щели прохода появился Нилрем. Он прошел сквозь стену, даже не заметив этого.

– Цербушка! – всплеснул руками старый маг и кинулся развязывать пса. – Кто тебя так?

Пес молчал, хотя и умел говорить. Стыд был сильнее желания наябедничать.

– Уж не Зюмгара ли постаралась?

Подобное предположение смертельно обидело адского сторожевого.

– Нет. – буркнула левая голова в сторону, точно размышляя вслух. – Проклятый Гуттервад со своими недоносками. Он еще колдовал здесь. А ты же знаешь, что это запрещено. Я специально запомнил его имя. Увидишь, – не трогай его, он – мой!

– У-у-у! Какие мы кровожадные! – засмеялся волшебник и потрепал пса по средней шее. – Ну, давай, беги. Не могу я с тобой долго возиться. Дела.

– Вечно так. – проворчал Церб, но благодарно кивнул всеми тремя головами. – Боги в помощь.

– К Дыю. – рассмеялся Нилрем и подошел к появляющемуся из ниоткуда алтарю с хрустальным шаром на нем.

Положив руки на магический кристалл, маг прошептал одно знаменитое слово: «Поехали»! И хрусталь поглотил чародея, втянул его внутрь себя.

Вывалившись в сугроб, Нилрем вскочил на ноги, отряхнулся и вприпрыжку кинулся по следам, оставленным Ихтисом. Но не магово это дело по сугробам шляться, особенно ночью. Уже через пару минут старик запыхался, взмок и понял, что если так и дальше дело пойдет, кончится этот поход, в лучшем случае горчичниками и банками, а в худшем – снадобьями и заклинаниями.

А с черных небес послышался яростный лай. «Смегоарл пожаловал». – понял Нилрем и припустил по сугробам, что есть духу. Времени оставалось в обрез.

Вот уже показалась и деревенька, куда вели следы, как сверху стих Церб и шуршание многочисленных крыльев заполнили небо. То ли это были драконы, то ли химеры, то ли другие порождения мрака, чародею было не до этого. Враг стремился к маленькому домику, стоявшему у края деревни. Он летел многочисленными живыми тенями.

«Жаль, лешего не прихватил!» – сокрушался на бегу волшебник, путаясь в подоле хитона. В боевые кожаные сапоги, выигранные, кстати, накануне в покер у Зинурика, набился снег, и ноги мгновенно стали мокрыми. Талисман на груди отлетел назад и брякал по спине. Колпак опять потерялся, и седые волосы развевались от быстрого бега. Впрочем, сделав с десяток прыжков, чародей в очередной раз попадал в сугроб, и продвижение его замедлялось.

Летящие сверху твари уже шли на посадку, а Нилрем только спускался с холма, на котором заканчивался лес. Деревня была пред магом, как на ладони, да что толку? С крылатых бестий уже сыпались, точно горох, солдаты. И факела вспыхивали точками вкруг темного силуэта дома.

«Хоть бы Ихтис не растерялся! – сам того не замечая, бубнил маг на бегу. – Лишь бы успеть!»

Но там, подле избы, шарахнула синяя, колдовская молния. И фигурки солдат ринулись на штурм полыхнувшей избушки.

«Это конец». – понял старик и сел прямо в сугроб. Спешить уже было некуда.

Нилрем, как всякий порядочный маг уже знал, что Ихтис там, в осажденном доме.

Но вдруг над языками огня вздыбился черный вихрь, и крылатые бестии с пронзительным криком поднялись вверх. Ударила новая молния, но теперь уже по хордорской армии и по их летучим коням. Химеры рухнули вниз один за другим. Люди заметались в панике. Они не выпускали из рук факела, отчего издали казались мятущимися светлячками. Битва набирала обороты.

Ничего непонимающий Нилрем привстал, чтобы лучше видеть. Да, Ихтис, конечно, был ведуном, но он не обладал такой мощью. Кто же находился в этом доме, если сюда кинули такую армию? И, главное, куда тогда подевался сам ведун? На эти вопросы не было ответов.

А с неба сыпали гарпии и драконы. Казалось, что Междумирье захватили черные силы. Тени врагов шелестели где-то рядом. Чародей даже слышал бормотание, всхлипы, вздохи и тяжелое сопение крылатых монстров. От деревни ветер доносил отголоски начинающегося пожара, крики бойцов, продирающихся сквозь снежные заносы.

Ночь скрывала знамена вторгшихся, но Нилрем знал, что на подобную дерзость способен был лишь один безумец – Смегоарл. Кому еще могло прийти в голову установить свое господство в Преддверии ада? А ну как мертвецы и грешники поднимут мятеж? Кто тогда их сможет удержать?

Десяток странных всадников на крылатых конях спустился с неба и приземлился неподалеку от Нилрема. Старый маг охнул и проворно отбежал в кусты орешника, приседая и моментально получая порцию снега за шиворот.

С первого взгляда было видно, что прибыли посланцы Тайной гильдии. Черные одежды незнакомцев развевались от мистического ветра, лица их были скрыты под капюшонами, а в руках поблескивали лунным сиянием магические жезлы. У Нилрема холодок пробежал по спине. Он узнал этих магов. Они служили не столько Смегоарлу, сколько собственным интересам. Их мощь была в единстве.

Став кругом, оставив в центре Верховного магистра, чернокнижники воздели свои жезлы к черным небесам, и древний язык Великой Ромской Империи, который был начисто забыт людьми и другими народами, зазвучал над деревнею. Нилрем с трудом разбирал слова заклятия. Вернее это было проклятие будущего:

– В Друккарге былого единства уж нет.

Мы Жругра призвали явиться на свет.

Раруггвы и игвы возглавят совет, –

И хаос подарит нам сладость побед!

Мы кровь, как вино, разольем по мирам,

Гавваха мы вдоволь предложим богам.

Смешаем миры, превратим все в бедлам,

Наполним безумием каждый здесь храм.

Мир сгинет в пучине взорвавшихся лет.

И солнечный свет будет нами отпет.

Откроет нам Книгу безумства и бед

Глупец, улучивший свободный момент.

От звуков мертвого языка бросало в дрожь. Нилрем поежился за кустом, но не спешил выдавать своего присутствия. Обнаружть сейчас мага было трудно, ведь Нилрем, как всякий благоразумный и поживший на свете чародей, шел и даже мчался, стараясь попадать в следы Ихтиса. Делал он это, как всегда, не подумавши. И, вот надо же, – это помогло. Черным магам было не до того, чтобы выяснять, прячутся ли на ночной опушке безумные чародеи Соединенного Королевства. Их обуяла гордыня, им было не до мелочей. Они творили историю, они предрекали будущее поражение Демиурга…

Глава 7. Побег

В пещере было влажно и темно. Откуда-то сверху, возможно из того магического портала, через который Ихтис вместе с Гэлимадоэ снова провалились вниз, доносилось монотонное хлюпанье капель, срывающихся уже со второго черного неба. Шуршали крыльями летучие мыши.

Слабый огонек горел на наконечнике магического жезла Волка, которым странный потомок богов наделил путников. Его света хватало как раз на то, что бы разогнать тьму на несколько шагов впереди. Дальше мелькали тени, слышались глухие завывания и даже далекий топот шагов.

Ихтису на мгновение показалось, что сверху, прямо над головой прошла целая армия, ищущая именно их: ведуна и Гэлимадоэ. От этого мурашки пробежали по спине. Отец Ночи остался наверху один против многочисленной армии: ему не устоять! Впрочем, что бы там не случилось, жизнь Души Эйроланда важнее. От её бытия зависит и существование Лиссы.

Лисса…

Одно упоминание этого имени, и на ведуна нахлынули образы прошлого.

Это было давно, когда деревья в Городе были еще маленькие, когда Ихтису было столько же, сколько сейчас Тоскунелу. Да, это было тогда...

Маленький дом, приютившийся на излучине серебристой реки, слегка покосился. Почва здесь двигалась, и деревянные строения каждый год кривило, кособочило из стороны в сторону. Плайтонцы привыкли, они иногда даже не клали каменного фундамента, дабы не подгнивали нижние бревна. Своеобразный это был народ… Но, впрочем, дело было в другом.

Стояла осень, очень похожая на ту, что осталась там, поверх черных небес, в недоступном сейчас Эйроланде. Это было золотое времечко. Тогда Ихтис был нищим опальным дворянином, ничем не выделявшимся из толпы бедняков. Но у него было другое, самое главное сокровище: Лисса.

В тот памятный день стояла изморось. Дождь сеял мелко и нудно. Земля пропиталась влагою, стала жирной. Местами она начинала чавкать под ногами, а от болот поднялся и, стелясь по земле, пополз туман. Казалось, что осень пришла навсегда.

Но Лисса не унывала. Она бегала собирать ранетки. Ее желтое платье мелькало подобно заблудившемуся солнечному зайчику, и от этого на душе становилось веселее. Чудилось, что тучи, обложившие небо, как легионы тьмы, окружившие последние бастионы тепла, начали отступать.

А Лисса делала вид, что не замечает, что в голове юного ведуна полный сумбур и сумятица. Хотя яркое, пусть и простенькое, платье она сшила специально, чтобы расшевелить впавшего в безотчетную тоску мужа.

Девушка, поглядев на сонного, замученного ведуна, отбросила ведро с яблоками и белкой взлетела вверх по шаткой лестнице, приставленной к чердачной двери.

– Лисса! – замахал руками Ихтис и вскочил со старого корявого пня. – Немедленно слезай, кому говорят?!

– А ты поймай? – смеялась сверху Лисса и покачивалась на верхней ступеньке.

Сердце Ихтиса бухнулось в пятки. Он подбежал к лестнице. Но в Плайтонии все только с виду хлипкое. На самом же деле любая гнилушка в этой земле пропитана особым сортом магии – любовью.

С высоты Лисса видела притихший, золотисто-зелёный океан дубрав, зовущих в дорогу, изгибы реки, ползущий над водою туман, петлистую ленту дороги. А Ихтис прекрасно знал этот обзор с крыши. Иногда он и сам взбирался наверх, ложился спиной на черепицы и смотрел вдаль. Его тревожили зовы несбыточного.

Боги, как это было давно!

Ихтис смотрел снизу вверх и платье любимой, слегка покачивающееся и облепляющее ноги, казалось диковинным цветком. Эти несколько мгновений ведун запомнил навсегда. Они превратились для него в некий символ счастья, в заклинание, если хотите.

А потом девушка бесшабашно взмахнула руками и крикнула:

– Лови меня!

И Ихтис было подчинился, да вдруг солнце внезапно вырвалось из темницы чернильных туч и резануло по глазам так, точно бичом огрело. Ведун прикрылся рукой, отшатнулся и крикнул:

– Не могу. Как-нибудь потом.

– Ну что ж. – рассудительно вздохнула девушка, спускаясь самостоятельно. – Поймаешь меня в другой раз.

Лисса не видела, что произошло, и подумала, что Ихтис просто боится уронить её или упасть вместе с ней. Это было естественно, но не так романтично…

«Другого раза уже никогда не будет. – вспыхнули тогда в сознании ведуна огненные слова. – Такое – не повторяется».

Холодная капля сорвалась с потолка и упала за шиворот, мгновенно возвращая от сентиментальных воспоминаний к суровым будням.

Ихтис вздрогнул, поежился. Одной рукой он сжимал тонкие пальцы Гэлимадоэ, в другой – держал магический жезл. Дорога могла таить в себе разные сюрпризы и опасности, и ведун предпочел бы кинжал, но отпустить девушку было невозможно, – в этом полумраке она почти не осознавала реальности. Это путешествие казалось ей кошмарным сном.

«Боги! – вдруг пронзила ведуна шальная мысль. – А все ведь возвращается. И наши мысли, и поступки летят бумерангом к нам же самим. Сколько лет прошло и вдруг, здрасьте, припомнилось… Сейчас я мертвец и солнце просто может спалить мои глаза. Только теперь с крыши мироздания не прыгает, а падает в бездну Душа Эйроланда. И на этот раз не поймать её – значит погубить мир. Вот все и повторилось… В другом ключе, символично, но все же. Значит, кому-то нужно, чтобы я вывел Гэлимадоэ. Наверное, в первую очередь, это важно мне самому».

Но развить эту тему Ихтису не дали. Над головой, где-то позади, громыхнуло. Приглушенные крики, шелест растущего пожара – все говорило о начавшейся войне. Нет, не зря торопил Отец Ночи. Враги, действительно, наступали на пятки!

– Бежим! – крикнул ведун и увлёк девушку за собою.

Летучие мыши от крика рванулись вверх и принялись бесноваться. Из стен проступили чьи-то лица. Под ногами кто-то зашипел. Мир тоннеля ожил и разом пришел в движение. Охи и всхлипы чудились со всех сторон.

Беглецы мчались, разбрызгивая слякоть. Под ногами стали появляться какие-то желтые лужицы, кишащие зловонными толстыми червяками.

– Ой! – воскликнула Гэлимадоэ, указывая на стены.

Там, проступили огненные глаза, сонно моргающие бесцветными ресницами.

А Ихтис, не долго раздумывая, вогнал между камней свой клинок. Глаз потух, три других исчезли разом. И тоннель сотрясся от рева.

«Не знаю, кого я приголубил. – невольно подумалось ведуну. – Но, это, явно не к добру».

За спиной что-то грохнуло, и взрывная волна уронила беглецов в грязь. На некоторое время звуки пропали. Будь Ихтис живым, он испугался бы, что оглох. Сейчас же его занимали другие проблемы. Мозг работал на полную мощь.

Мысли носились по заколдованному кругу: от Лиссы – к Аоронду, от Тоскунела – к Гэлимадоэ. Ведун искал тонкую нить, соединившую судьбы разных существ в прихотливый рисунок судьбы. Но для понимания происходящего призраку чего-то явно не хватало. Какая-то маленькая деталь ускользнула от внимания. Ихтис интуитивно чувствовал, что, спасая Душу Эйроланда, он не только выводит мир из тьмы, но и, в случае победы, может надеяться на чудо. Нет, не на воскрешение, но хотя бы на свидание с Лиссой. Конечно, Ихтис понимал, что это невозможно, но сердце требовало чуда!

Все эти мысли, наскакивая друг на друга, пронеслись в голове и скрылись, будто их не бывало.

Поднявшись на ноги, беглецы рванулись вглубь тоннеля. Было ясно, что выход из этого лабиринта завален. Со стороны Волка клубами повалили пыль и чад. Где-то там грохотали еще камни, засыпающие стены, погребающие их, запечатывающие в саркофаг. Оставалось надеяться только на то, что Отец Ночи не был врагом, а у тоннеля был выход.

Глава 8. Погоня

Они появились внезапно. Их было много. Они были неповоротливыми, казались слепыми, реагирующими на звук и запах, но легче от этого не было.

Они мчались оттуда, где Ихтис так бездумно пронзил огненный глаз. Они когда-то были эльфами или людьми. Наверное…

Их доспехи глухо громыхали, сковывая движения. Сальные волосы не мог поднять ветер, создаваемый их замедленным бегом: жирные пряди просто смешно подпрыгивали и опадали снова на плечи. Турьи рога росли из-за ушей вниз, они слега загибались к шее, так что непонятно было, кого ими можно было забодать при случае. Эти рога скрывали бы волосы, будь они более пышными. Узкие морщинистые лбы, плоские носы, вытянутые вперед челюсти…

Воины мрака не отличались особой красотой, они наводили и ужас, и омерзение. Их волосатые сильные руки сжимали ятаганы, такие же, какие носят хайзаки. Это Ихтис, живший, в свое время, в Кызым-Улусе, знал наверняка. Кривые, как ложь, клинки тускло блестели: видно было, что их ежедневно чистили с песком.

Враги противно визжали. Наверное, это был боевой клич, но Ихтису он казался гнусавым воплем.

Впереди тоннель разветвлялся. Думать о том, какой путь менее опасный, было уже некогда. Свернули влево.

Своды пещеры гулким эхом отдавали звуки криков и топот шагов. Уши закладывало от этого гама, и беглецы начинали жалеть, что слух к ним вернулся слишком рано.

Ихтис, по-прежнему, чувствовал себя живым. И даже более: это начинало ему мешать. Его рубаха липла к телу, штаны обвивали ноги, пот стекал по лицу, застилал глаза. Ведуна это злило, но, как ни странно, немного умиляло: приятно было снова ощутить на губах соленый привкус настоящей крови, реальной жизни.

Враги отстали. Доспехи сковывали их движения, но и беглецы начали уставать. Гэлимадоэ сломала каблук, едва не подвернула ногу, и теперь бежала босиком. Ихтис на ходу отломил и другой каблук, но времени остановиться и обуться, – не было.

Девушка в полумраке и не заметила, как наступила на острый камень. Боль обожгла затуманенное сознание. Но протестовать не было сил. Несколько минут Гэлимадоэ мчалась по инерции, оставляя за собою кроваво-алый след, пока Ихтис не обернулся, и не заметил этого.

– О, нет! – ведун обернулся и сунул девушке обувь. – Быстрее одевай! Я попробую задержать их!

Гэлимадоэ в изнеможении плюхнулась на валун. Ноги гудели и ныли от быстрого бега. Боль от раны стала притупленной.

Враги показались из-за поворота. Пока их было двое. Остальные растянулись цепочкой в дороге.

Ведун направил на рогоносцев магический посох Волка и отрывисто прочитал древнее хордорское проклятие. Из набалдашника вырвалось пламя и взметнулось между мертвым ведуном и живой нечистью непроходимой стеной.

Первый вояка не успел притормозить и буквально влетел в магический костер. Враг вспыхнул и тут же опал пеплом к своим же ногам. Его подоспевший товарищ жалобно, по-собачьи, заскулил.

– Бежим! – обронил Ихтис и вновь схватил девушку за руку.

Но не тут-то было! Гэлимадоэ сделала шаг и упала. Силы вмиг покинули её. Она внезапно на мгновение очнулась от магического сна, в который погрузили её чародеи Хордора, и реальность настолько поразила её, что страх сковал сознание и ноги.

– Не могу. – простонала девушка и рухнула на колени.

– Только не это! – прохрипел ведун.

Но Гэлимадоэ уже грохнулась в обморок.

«Не поймал. – невольно подумалось Ихтису. – Снова не сумел». И боль обиды и стыда обожгла сильнее ожогов и ран. Ведун подхватил девушку на руки и понес. Выбора у него не оставалось.

Вот тут-то Ихтис сильно пожалел, что, попав в Междумирье, потерял некоторые качества призрака. Вместо того, чтобы вынести девушку из опасной зоны стрелой; ведун шел быстрым шагом, тревожно озираясь, стараясь не споткнуться, да еще сжимая в руке мешающий посох.

Коридоры сменяли друг друга. Шум погони давно стих. Враги остались там, за огненной стеной. Пока их можно было не опасаться. Руки дрожали от напряжения, лицо и шея стали пунцовыми, спина болела, да и ноги отказывались идти!

Но, главное, ведун не имел ни малейшего понятия о том, куда их могут вывести подземные тропы. Он не хотел об этом думать. Он просто шёл. Но с каждой минутой скорость его продвижения становилась все медленнее. Усталость давала о себе знать. Надежда на спасение истончалась. Магия огня не вечна, и, если не поторопиться, то враг может застигнуть врасплох.

Гэлимадоэ по-прежнему не подавала признаков сознания. Её дыхание было ровным, точно у заснувшего невзначай ребёнка. Оно было теплым. И ведун, не сомневаясь и не колеблясь, отдал бы за эту девушку вторую жизнь, не будь он призраком.

А где-то позади рогоносцы прорвались сквозь магическую стену и топали во мраке. Этот глухой звук напоминал грохот неподкованных лошадей, спешащих к водопою. Лязг вражеских доспехов усиливался. Они нагоняли.

Откуда-то слева потянуло свежим воздухом. Ведун, не смотря на все тяготы своего положения, уловил это мгновенно. Он точно ждал помощи богов, которая не замедлила явиться.

Свернув с главной тропы, Ихтис спешил в темноту тоннеля. Посох Волка все еще горел магическим хрусталем, вправленным в набалдашник, но держать и его, и девушку было крайне неудобно. От шагов свет качался, вздрагивал, и тени метались по углам, точно перепуганные крысы. Казалось, что мрак в сужающемся тоннеле начинал оживать, гонял эти тени-призраки все быстрее, и из-за уступов и поворотов доносились шорохи и звуки. Они были различимы даже за шумом приближающихся шагов.

Впереди забрезжил свет. Ихтис, собрав последние силы, рванул вон из подземелий. Сзади раздалось улюлюканье. Враги увидели свою жертву и бросились вдогонку. Засвистели стрелы, клевавшие наконечниками стены.

«Лишь бы не споткнуться! – твердил про себя ведун. – Только бы успеть!»

– Не уйдешь! – раздалось вослед злобное шипение.

И в тот же миг боль обожгла правое плечо. Ихтис споткнулся, почувствовал, как начала затекать и неметь правая рука, и, скосив глаза, увидел торчащий из плеча острый наконечник стрелы. Ему было некогда размышлять над тем, каким образом в Междумирье мертвец способен чувствовать даже ядовитое жжение стрел. Все это было не важно. Жизнь в посмертии превратилась в движение к единой цели: спасти Гэлимадоэ!

Перед глазами ведуна поплыли круги. Ихтис осознавал, что силы его на исходе, но отчаянно верил: там, где светит Черное солнце и Черная луна, на поверхности, под первым подземным небом, враг отстанет, не посмеет вырваться из своих пещер. Ни логики, ни тайных знаний в этом убеждении не было. Ведуном двигала лишь надежда.

Ихтис и сам не понял, как швырнул навстречу врагам посох Волка, полыхнувший заревом пожарищ, как ноги сами вынесли его на лесную поляну. Вход в тоннель остался зиять за спиной черным провалом, в котором плясало пламя, и рушился потолок. Ведун оказался на опушке, тускло освещенной месяцем. Деревья здесь тихо поскрипывали на ветру, и, казалось, что лес спит, баюкая сам себя.

Ихтис вырвался из полного мрака в ночные сумерки, сделал несколько шагов и, не осознавая, что делает, упал на колени, бережно положил Гэлимадоэ на истоптанный кем-то снег. И только после этого сам завалился набок, тщетно пытаясь ухватиться за хвост собственного ускользающего сознания.

Глава 9. Чародеи приходят вовремя

Когда колдуны, сотворившие свой обряд, цепочкой двинулись к деревеньке, оставляя после себя вытоптанную опушку, Нилрем вылез из своего укрытия, и ожесточенно почесал в затылке.

Магия Хордора давно перешла пределы разумного чародейства и стала действительно опасной. Колдуны Смегоарла оказались бесстрашными глупцами, которые сами не ведали, что творили: они будили уснувшие силы зла, они взывали к темной стороне Силы, от которой сам Демиург отрекся.

Но ведь мысли не умирают, а значит тьма жила, пряталась по подземельям Эйроланда. От этих раздумий старика пробил озноб. Да, Смегоарл оказался не просто заносчивым выскочкой, увы. Враг был умен: он просчитывал все ходы и вариации, в то время, когда сам Нилрем, потакая лешим, устроил в собственном жилище карточную битву.

Старому волшебнику было грустно и стыдно. В кои-то веки он решил отдохнуть от государственных дел, и тут, как на грех – война!

В деревне полыхнул огонь. Легкий ветерок доносил гортанные крики команд, лязг оружия и треск колдовских молний. Битва за маленький домик разыгралась не на шутку.

Нилрему взгрустнулось. Его слегка безумные карие глаза стали печальными, точно у потерявшегося щенка. Чародей сел на ближайший пенек, даже не потрудившись смахнуть с него снег, оперся о посох и заплакал. Горькие слезы отчаяния текли по впалым щекам. Здесь, в Междумирье действовала другая магия и все заклинания, привнесенные из Эйроланда, были пустым набором ничего не значащих фраз. Только местные обитатели, то бишь самые настоящие мертвые души могли переломить ход развернувшейся баталии, да еще, пожалуй, боги…

В низине запели боевые рога, собирающие солдат. Дом, который осадили хордорцы, взметнул к звездам сноп искр и дыма.

А потом, из набежавших тучек, пошел легкий снежок, который запорошил мир холодною белою пылью, искрившейся в свете месяца. Казалось, что надежды больше нет.

И вдруг, подле того самого куста, за которым недавно прятался Нилрем, земля вздрогнула, опала, втянула в себя снег и открыла темный зев.

Волшебник вскочил на ноги.

Из деревни донеслись радостные крики победы. Там явно кого-то схватили. Враги взметнули в ночную высь победную песню. Факела принялись бестолково носиться кругами. Шум битвы смолк.

А из провала, задыхаясь и спотыкаясь, по земляным ступенькам выбежал… Ихтис с Гэлимадоэ на руках. Глаза ведуна были открыты, но не видели, они ослепли от боли. Он сделал несколько шагов, положил девушку на снег и завалился на бок. Только теперь Нилрем увидел две стрелы, торчащие у него из спины.

«Живы». – только и успел подумать маг. И в тот же миг из-за деревьев выскочили огромные черные волки. Глаза ночных хозяев леса пылали адским огнем, клыки блестели, языки были вывалены, точно стая мчалась сюда со всех ног. Хищники бросились к Ихтису.

Нилрем так и не успел ничего понять, как из рушащегося, горящего тоннеля вырвалась еще и армия странных лохматых существ, огласившая мир радостными криками. Это были не то орки, не то гоблины. Их сальные волосы висели прядями, из-за ушей выглядывали кривые рога. Полукруглые ятаганы блестели в руках. Многие сжимали черные луки.

Волки же ощетинили загривки, зарычали и кинулись в атаку на этих непрошеных гостей. Схватка была быстрой. Две демонические силы, две воли схлестнулись за жизнь бесчувственного мертвеца и опоенной зельем Гэлимадоэ. И это было ошеломляюще. Нилрем, конечно, знал, что тьма неоднородна, что одни порождения хаоса всегда идут войной на других, но он не ожидал встретить союзников здесь, где его собственная магия оказалась бессильной.

Волки висли на шеях врагов, опрокидывали их тела на себя и этим трюком защищали себя от стрел подбегающих врагов. Получался заколдованный круг: хищник опрокидывал одного монстра, а другой тут же расстреливал своего товарища, не причиняя ни малейшего вреда волку. В пылу битвы подземные воины просто не успевали сообразить, что к чему, и стрелы сами срывались с тетивы.

А затем произошло и вовсе нечто из ряда вон выходящее. Черные волки вдруг ринулись к проходу в тоннель и непостижимым образом сумели до конца обрушить свод полыхающей пещеры. Камни вперемешку с мерзлой землей засыпали вход в подземелье, оставив наверху лишь пологое углубление.

Нилрему пришлось тупо смотреть на все это безобразие и хлопать широко раскрытыми глазами.

Через пару минут все было кончено. Поверженные воины стонали в снегу. Из свежих завалов торчали руки, сжимавшие мечи и луки в предсмертной агонии. Поле битвы походило на ночной кошмар. Здесь не было ни одного человека!

Черные волки презрительно смерили Нилрема взглядами и цепочкой, след в след, удалились в лес.

Чародей стоял несколько мгновений ошеломленный происшедшим. И только потом, придя в себя, он кинулся к Ихтису и девушке.

Ведун застонал в забытьи, но Гэлимадоэ открыла глаза и грустно, безучастно улыбнулась.

«Чародеи всегда приходят вовремя»! – ухмыльнулся себе в бороду Нилрем.

Глава 10. Дорога наверх

Нилрем взвалил бесчувственного Ихтиса на плечо, крякнул и потащил тело ведуна вглубь леса. Гэлимадоэ шла уже сама, но в её глазах стоял колдовской туман: она явно не понимала, что делает. Она прихрамывала, но сильной боли не чувствовала.

Месяц скрыли наползшие чернильные тучи, и снег повалил крупными хлопьями. Поднимался ветер: назревала метель. Где-то, за спиной уходящих, уже выла голодной волчьей стаей вьюга. Но хордорцы не спешили преследовать беглецов. Что-то в деревне произошло такое, что не входило в их планы. Это давало Нилрему шанс.

Оглянувшись, старый волшебник увидел мелькнувшую тень и усмехнулся: он уже заметил, что их сопровождает та самая стая, что отбила Ихтиса и Гэлимадоэ у воинов подземелий. Черные волки не отставали ни на шаг.

Нилрем начинал догадываться, что это – слуги Отца Ночи, но почему они помогают, а не вредят, оставалось для чародея тайной. Старик предполагал, что дети священной собаки Семаргл не поделили власть над Хордором, но насколько далеко зашел этот конфликт, – не знал.

Лес тянулся бесконечно. Снег скрывал следы, заметал их. Стая, стерегущая людей, казалась призраками. Волки то появлялись, то исчезали в снежной пелене.

Скоро холод дал о себе знать. Лица мага, ведуна и Гэлимадоэ приобрели сиреневый оттенок, пальцы сгибались с трудом, пороша перестала таять на волосах и стала застывать льдинками на бороде и усах.

На горизонте забрезжили горы. Нилрем спешил именно туда. Лишенный магии, он мог поднять своих подопечных в монастырь, а оттуда уж и в мир Эйроланда только со священной горы Аум-Морг, что взметнулась снежной вершиной в самое небо Междумирья.

Проваливаясь по колено в сугробах, Нилрем вдруг поймал себя на том, что он думает о «Белых Цветах Эйроланда». Некогда поэма слегка безумного пророка Зеродара представлялась ему сплошной аллегорией, красивым, но не реальным планом спасения мира. Сейчас же, топая к горам, маг убедил себя, что Ихтис – и есть корни этого мифического цветка. И гибель ведуна, и нисхождение по кругам мертвых было предначертано то ли Хорхе, то ли Йеркудом. Без этого история мира изменила бы свое течение. Но вот каким образом кинжал, находящийся у Тоскунела, упал не в заросли Шероиданского леса, а в сугробы Междумирья, оставалось еще выяснить.

Тем временем дом, в котором находился Отец Ночи, пылал.

Волк был спокоен. Он листал старую книгу и бросал за окно ехидные взоры. Магия Хордора действовала слабо, но вот огонь и мечи, луки и дубины – имели вес. Воины давно подожгли стрелами крышу и сейчас сидели в сугробах вдоль забора. Их руки затекли, но приходилось терпеть: пальцы держали натянутую тетиву, чтобы вовремя среагировать на появление врага. Ведь никто из простых солдат не знал, на кого была объявлена охота, зачем сюда согнали полмагистрата чародеев, которые вместо того, чтобы кричать во тьму свои заклинания, бить посохами в землю, грели руки у костра и пили свежее пенящееся пиво.

Колдуны в черных хитонах, и в самом деле, мерзли, точно обычные люди, и ждали сигнала. Это злило гвардейцев.

Когда крыша атакуемого дома полыхнула во всю мощь, раздался громкий взрыв, и стены просто разорвало в клочья. А из огня и пепла, ступая прямо по горящим балкам, вышел Волк.

Дорожный плащ взметнулся за спиной полубога.

Хордорцы опешили. А маги вскочили, схватились за мечи и с тонким, почти детским визгом, кинулись на врага.

Отец Ночи лишь усмехнулся, прыгнул на черного коня, мгновенно выросшего из огня, и пустился вскачь.

Вослед Волку сразу же взметнулись драконы. Беглецу не удалось бы скрыться.

На одном из змиев сидел сам Смегоарл. Никто, кроме магов не знал об этом. Король Хордора изменил себе на время облик. Он был похож сейчас на Гуттервада, которого в данный момент лечили лучшие врачи.

С высоты драконьего полета черный одинокий всадник, рванувший почему-то не на север, к священной горе, а на юг, был виден, как на ладони. Летящий на ветру плащ, хлопающий за спиной, точно крылья делал похожим всадника на цельное сказочное существо: не то кентавр, не то пегас…

Волк мчался сквозь надвигающуюся метель, но вокруг него полыхали маленькие молнии, и искры летели из-под копыт.

«Ему не укрыться!» – с удовольствием подумал Смегоарл. И дракон, делая пике, начал падать на противника.

Остальные маги и солдаты, припозднились. Пока они бежали, пока карабкались на спины огненно-дышащих змей, пока взлетали, – время было упущено.

Братья сошлись в поединке один на один.

Мечи схлестнулись, вышибли искры. Лютобор в руках Смегоарла заверещал:

– Обман, опять пожрать не дадут! Я требую жертвы за подобное унижение!

И тут же магический меч, повинуясь порыву своей маленькой, но вредной души, увлек хозяина прочь со спины дракона. При этом Лютобор мерзко хихикал и мигал драгоценным камнем, вплавленным в рукоять.

Однако и Волк соскочил с коня, давая брату равные шансы.

– Кретин! – прошипел Смегоарл. – Благородный, да? Все играешь в рыцаря? Хоть родился раньше, а ума так и не набрал.

– Время рассудит. – пожал плечами Волк и его клинок взметнулся вверх.

Удар. Отражение. Смегоарл уклонился и едва сдержал натиск соперника.

Отец Ночи кувыркнулся в воздухе и оказался за спиною брата, полоснув противника по руке. Струйка алой крови сбежала по локтю.

Лютобор проворчал что-то типа: «Заколебали, блин, пахать на всех бесплатно!», но удар отбил изящно, как бы любуясь собой со стороны.

Тут показались и первые драконы, заходившие на посадку со всех сторон, окружая дерущихся.

Волк бросил в небо тревожный взгляд и тут же пропустил удар. Лютобор прошелся плашмя по голове, оглушил. Отец Ночи почувствовал, как земля Междумирья дрогнула под ногами, поплыла в сторону.

Уже падая в снег, Волк ощутил на себе суетливые руки магов, вязавших его той самой нитью, которой пленили некогда Древнего Бога Шина. Отец Ночи узнал эту веревку: она была сплетена из ночного шелеста, из девичьих слез, из разбитых сердец… Её прикосновение было мягким, шелковистым. Она не врезалась в кожу и оставляла иллюзию свободы, но Волк знал, что этих цепей ему уже не разорвать. Нить Междумирья, которую сумел-таки достать Смегоарл, была самой прочной и единственной во всех мирах.

Часть вторая. Ростки. Глава 11. Заколдованный круг

Метель рванула разом со всех сторон. Снежные хлопья взметнулись над лесом, превратились в воронку, стремящуюся втянуть в себя все живое.

Хордорские драконы едва прорвались сквозь непогоду. Их швыряло в воздухе, точно мячи. Нилрем видел этих древних змеев, поднявшихся над лесом и улетающих к горе Аум-Морг. На спинах монстров жались гвардейцы и маги. Им, с высоты не удалось бы ничего разглядеть, даже попытайся они сделать это. Там, в ночном небе, было хуже видно, чем с земли. Старый чародей утешил себя этим.

Провожая взглядом вражеский отряд, великий маг Соединенного Королевства сел в сугроб и положил бесчувственное тело Ихтиса рядом.

Гэлимадоэ знобило. От холода последствия магического опьянения выветривались с большею силою. Девушка уже начинала что-то понимать. Она стучала зубами, била себя руками по плечам и ногам, пританцовывала. В её глазах застыл немой укор.

Чародей пожал плечами:

– Похоже, придется вернуться в деревню.

– Где мы? – выдавила свой первый осознанный вопрос Гэлимадоэ. – Кто ты? Как мы сюда попали?

Нилрем крякнул от досады: вот оно и пришло – забвение! Нечего было с лешими водиться. Так и надо учить старых маразматиков!

– Нилрем я. – вздохнул старик. – Раньше меня каждая собака в Соединенном Королевстве знала. Тебя похитил Смегоарл. А мы с Ихтисом, стало быть, помчались за тобой на лихом коне, догнали супостата, и дали ему по морде.

Девушка огляделась и, сделав несколько шагов вперед, сдавленно вскрикнула: она увидела стрелы, торчащие из спины Ихтиса. В метели, да в полубреду она не замечала этого.

Лицо Нилрема исказила жалостливая гримаса:

– Не успел я!

Гэлимадоэ вдруг закрыла лицо руками и истерично заплакала навзрыд. Слезы сами навернулись на глаза. Девушку начало колотить, но уже не столько от холода, сколько наконец-то начало действовать противоядие – особый воздух Междумирья.

Чародей неловко обнял Гэлимадоэ и принялся терпеливо гладить её по голове, утешая, точно маленького ребенка:

– Все хорошо: тетка твоя жива, Лисса оправляется от ран. Гэдориэль вовсе не осажден – это был набег. Тоскунел общается с умнейшим филином у меня дома. Не плачь: ты столько страдала, что тебя боги обязательно должны наделить чудом. Верь мне: все образуется. Да и Ихтиса не так-то просто теперь убить.

И, словно вторя словам Нилрема, труп, пронзенный черными стрелами навылет, вдруг зашевелился и сел.

– Ма-ма! – заорала благим матом девушка.

– Чего кричать? – проворчал ведун. – Не видала что ли живых покойников. Пожалуй, придется привыкать, здесь это дело обычное…

– Очухался? – уже обращаясь к ведуну, полувопросительно кивнул головою маг. – Чего порядочных людей пугаешь? Уж будь любезен, выдерни стрелы.

Но Ихтис, притронувшись к наконечникам этих самых стрел, скривился от резкой боли и проворчал:

– Они есть не просят, пусть торчат до поры.

– Ладно. – буркнул Нилрем. – А я уж думал, что тебе того, хана. И пришлось бы тогда переть тебя до самого Шероиданского леса, а то здесь вся моя магия не стоит выеденного яйца. И там уж пришлось бы лечить.

– Тебе бы все от работы слинять, да ответственности на себя не брать. – вяло улыбнулся Ихтис, но улыбка тут же превратилась в злобную ухмылку. – Да и не вылечишь ты меня в своей хибаре. Мне теперь туда путь заказан.

И тут, заглушая вой разыгравшейся метели, со всех сторон донесся медвежий рев и волчий рык. А потом эти звуки приблизились и, казалось, что звери с лаем и хрипом вцепились друг другу в глотки.

Нилрем сразу понял, что на них напали, но черные волки, повинуясь воле полубога, защитили, прикрыли людей. Нужно было отступать назад, в деревню. Там могли быть порядочные мертвецы, что пустили б под крышу переночевать.

Шум невидимой битвы доносился со всех сторон. Похоже, людей хотели взять в кольцо, которое сужалось, старалось сомкнуться за спиною.

– За мной! – рявкнул Нилрем и, одним дуновением разжигая тусклый светлячок волшебного огня из посоха, рванул обратно, по собственным, переметенным следам.

В кармане чародея кто-то завозился. Это Зюмгара выползла из мешочка. Высунувши нос на свет, упырица зажмурилась: мир ей не нравился.

Бег по сугробам принес мало радости. Гэлимадоэ несколько раз падала в снег, и платье её, уже изрядно потрепанное, окончательно промокло. Не спасал и легкий плащ, великодушно подаренный Волком. Ему-то – полубогу – не нужны были тяжелые теплые вещи. Он не чувствовал холода, в отличие от Гэлимадоэ, поэтому плащ его оказался пригодным разве что для эффектных эксцентричных выходок, но для спасения от метели был практически бесполезен.

Ихтису приходилось то и дело поднимать девушку и тянуть вперед, чтоб не отставала. При резких движениях боль в груди явственно напоминала о себе. Ихтис вполголоса бубнил заклинания, и с удивлением понимал, что они действуют.

Один Нилрем мчался впереди всех легко и непринужденно, точно рысак, сбросивший ненавистного седока и резвящийся на весеннем лугу. Волшебник почти не оглядывался. В метели он больше всего боялся сбиться с дороги, потерять свои, едва различимые, следы.

Грызня диких зверей приближалась. Кто бы там ни крался во мгле, но волки не могли долго сдерживать его напор: то ли врагов было слишком много, то ли они были через чур сильны. Стоны, лай, хрипы, звуки рвущейся кожи терялись в разбойничьем посвисте ветра, но иногда они прорывались, доносились до ушей беглецов. Это подстегивало...

И все же, деревня появилась внезапно, она точно выросла из-за очередного снежного холма.

Обгорелые останки дома уже присыпало снежной порошей. Остальные особнячки были плотно укутаны саваном снегов, сквозь которые кое-где едва пробивался дрожащий свет свечей.

Не долго раздумывая, люди ворвались в первую же избушку и с порога закричали:

– Друзья мы! Просим помощи и приюта!

В ответ за дверью раздался шорох шагов и жуткое скрипение половиц.

Двери распахнулись сами, но за ними – гулял ветер, и клубилась ночь.

Нилрем, отчаянно почесав затылок, уловив жилые запахи, первым шагнул в загадочное жилище.

Глава 12. Дед Пихто

Полумрак избушки внезапно озарился сотнями огней, которые вспыхнули сами по себе. Черные толстые свечи затеплились и озарили просторную комнату, в центре которой, точно алтарь в храме, стояла печь.

– Ходят тут всякие! – раздалось ворчание, и на полатях отодвинулись шторки.

В тот же миг оттуда свесилась лохматая заспанная голова:

– А я думал: победители пожаловали, добро грабить! – Разочарованно просипел хозяин избы и кинул на пол ржавую косу.

– Вы кто? – простодушно поинтересовалась Гэлимадоэ, прячась за спины своих защитников.

– Дед Пихто. – рявкнула мохнатая голова.

– Выползай. – вздохнул Нилрем. – Видишь, мы по делу.

– Защитнички, блин! – вздохнул хозяин дома и, со стоном сполз с печи. – Сроду от вас покою не было. Живым – войны, стихи и почет, а мы уж как-нибудь без всей этой шумихи, по-своему, по-стариковски.

Хозяином оказался взлохмаченный маленький упитанный старичок. Он был белым, как лунь. Его голубые глаза сияли, точно детские. Брови – вразлет. На каждом пальце – по перстню. Рубаха вышита красными петухами. В общем, немного странный дед.

Говорок у него был с сильным плайтонским акцентом. Старик тянул гласные, словно собирался петь, но не решался, обрывая самого себя. И на мертвеца он походил менее всего.

– Давно лежу. – бурчал хозяин. – Далеко гляжу. С какой это стати добрых людей волки провожать стали да из метели выводить, ась? – и дед приложил ладонь к уху. – Глуховат я стал: оправданий не слышу.

– А ты уши-то прочисти. – буркнул Нилрем. – К тебе великий маг всего Соединенного Королевства пожаловал со товарищи.

– Чего? – лукаво улыбнулся старик. – Вам еще и щи варить? У нас здесь отродясь ни щей, ни ухи доброй не было. Кормят нас здесь, прости Йеркуд, всякой дрянью!

Ихтису надоело слушать препирательства. От тепла, заструившегося по пальцам рук и ног, его разморило. Ведун сел на скамейку, привалился плечом к стене так, чтобы не задевать все еще торчащие из спины стрелы, и принялся кемарить. Сквозь волны накатывающего тревожного сна речи стали отдаляться, теряться в наплывающим из ниоткуда мраке.

– Ты бы нам баньку истопил, накормил. – ворчал чародей. – Потом бы допрос и учинял! Нет, не имеют у вас ни малейшего понятия о хороших манерах.

– Ага! – радушно обнажил все тридцать восемь зубов Пихто. – Бегу, спотыкаюсь баню вам растапливать. Облезете! Вот кому надо, тот пускай и прется на улицу, а мне и здесь хорошо.

Гэлимадоэ, убедившись, что хозяин просто балагур, прошлась по комнате, провела пальчиком по столу, собрала пласт пыли и задумчиво на него посмотрела. Да, женской руки в этом доме явно не доставало.

– Пихто! – наконец не выдержал Нилрем. – Подавай жрать, черт тебя подери! Я Хорхе нажалуюсь! Он тебя мигом из старост – в простые грешники разжалует и отправит поэтапно в хордорские адские копи, серу для гарпий добывать!

– О, гляди-ка, слух обо мне прошел по всей земле великой! – обрадовался хозяин. – Но зачем же так орать? Мертвые, они известно, сраму не имут. А еще нету у них домашнего хозяйства: огородика там, коровки, козочек да курочек… Не прогневайтесь, гости дорогие, разносолов у нас не водится!

Ихтис покачнулся в полудреме, задел стрелой стену и застонал.

– Совести у тебя нет. – бухтел тем временем старичок, обращаясь к Нилрему и выставляя на дубовый стол продукты из ларя. – Раненый у вас, а ты лишь как пожрать думаешь.

В центр Пихто положил каравай хлеба и кувшин с молоком. Видимо, коровы-то все-таки были. В тарелки насыпал из огромной сковородки жареных опят с укропом. Себе положил мореных мухоморов. Немного подумав, почесав в затылке, радушный хозяин припер небольшой бочонок пива. И вскоре хмельная влага пузырилась в берестяных кружках.

Затем Пихто подбежал к Ихтису резко взмахнул рукой, что-то отрывисто выкрикнул, раздался хруст, и оперенные концы стрел упали на пол. Ведун даже подскочил от резкой боли:

– Ты чего?

– Проверка на вшивость! – хихикнул старик. – Годен к нестроевой ведовской службе Междумирья. И, вообще, нам, настоящим владыкам этих земель нечего рисоваться. Ты бы еще с мечом в сердце приперся. Эффектно, не спорю, но поскромнее надо быть.

– Да ты! – зашелся в слепой ярости Ихтис. – Чучело огородное, не тебе меня жизни учить!

– Жизни? – бровь хозяина изогнулась, а по лицу пробежала тень. – Тебя ей, милок, даже боги теперь не обучат. Поздно, братец, ты уж давненько помер.

Гэлимадоэ сильно прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Она отчаянно пыталась не думать, куда попала, и что случилось с ними со всеми. Отрывочные видения и жуткие догадки переполняли сознание, и, казалось, голова скоро лопнет от натуги. Поэтому девушка упрямо твердила про себя одну и ту же фразу: «Не буду думать об этом сегодня, лучше подумаю обо всем завтра».

Дед Пихто тем временем сбегал в чуланчик и вернулся с небольшой склянкой. Вытаскивая пробку, обратился к Ихтису:

– Ну, и чего расселся, как у тещи на блинах? Рубаху скидывай, да будь любезен, кровь-то заговори, а то мне всю ночь около тебя сидеть да повязки менять не охота.

Ихтис, сжав зубы, подчинился. Дед изловчился и, плеснув на раны зельем из склянки, проворно отскочил. Кулак ведуна рассек пустоту, а добросердечный врачеватель утешил:

– Ничего, скоро уймется. А пару часов спустя так и вовсе незаметно станет, зато завтра к вечеру как новенький будешь. И не благодари, – видя, что Ихтис, навалившись на стену, судорожно хватает ртом воздух, и пытается что-то шептать, старик подобрался поближе, – мы ведь с тобой одного поля ягоды, так я это, по-братски, тебе самое лучшее зелье отдал. Его, между прочим, не во всякий год приготовить можно. Ююба горечная, она, знаешь ли, шибко редко цветет, да и найти ее не просто. Так что давай уж перевяжу, да и покончим с этим.

Глава 13. Совет

За окном безумствовала метель. Вьюга билась о стены, ревела в печных трубах голодным зверем, стучала в двери. В черной круговерти снег швыряло во все стороны, поднимало вверх и вновь, с силою, швыряло на землю. Казалось, что там, снаружи, царапается, рвется внутрь огромная кошка или Церб – трехглавый страж Междумирья.

Гэлимадоэ металась во сне. Ей снился тот далекий сказочный бал, устроенный в честь её же совершеннолетия. И Тоскунел, как и наяву, был там, но, почему-то кокетничал с другими девушками. Особенно он увивался подле брюнетки с холодным хордорским именем Герда.

Гэлимадоэ, наблюдая, как её непутевый кавалер с вожделением смотрит на эту, неизвестно откуда взявшуюся девушку, чувствовала холодную ревность. О, как ей хотелось сейчас схватить древнюю вазу и разбить её на голове ветреного поклонника!

Ихтису виделась его последняя прижизненная битва. Деревья наступали отовсюду. Ветки хлестали по лицу и рукам. И волки выли где-то там, за всеми этими дубами с многочисленными глазами. Ужас полз со всех сторон, точно утренний туман. Страх, как пролитый кисель, заполонял все собой медленно, но верно…

А потом пришел голос. Он был резким, как удары бича, шипящим, точно змея, и свистящим, будто рассерженный аспид.

– Вернись в землю! – вибрировал сам воздух. – Пришло время жертвы.

Но Ихтис пытался бежать, хотя и понимал: спасения не было.

В воздухе горели эльфийские руны. Ведун даже уловил смысл написанного: «Корням, как и Рыбе – не жить без воды!»

Это напоминало какой-то рыцарский лозунг, но сердце отчего-то билось сильнее. Ихтис понимал, что это пророчество – про него. Но что подразумевалось под «водой», было не ясно.

Нилрем же и Пихто не спали. Нет, в этот раз маг не резался в карты: были дела и поважнее. Он яростно размахивал руками и приглушенно шипел:

– Каким ты был, таким ты и остался! Когда уж к тебе мудрость заглянет?

– Мудрость – женского рода, она кокетка. А мне и одному хорошо. – бухтел Пихто, раскуривая в трубке дьявол-траву.

– Здоровье гробишь! – свирепствовал Нилрем. – А ну как прорвутся демоны из подземных копий, да скрутят тебя, хилого, в бараний рог, кто тогда границы караулить будет?

– А ты не стращай! – стукнул кулаком по столу Пихто. – Видали мы врагов этих. Я вон, у самой Смерти косу выторговал, мне сейчас сам Жругр – не брат.

– Это ту самую, которой нам угрожал? – усмехнулся чародей. – Обманули тебя: нет здесь колдовской силы.

– Хм. – усомнился Пихто, вскочил, пробежался до угла, потрогал свое заветное оружие пальцем и вернулся на место. – Врешь ты все, обязанность у тебя такая.

– А ты отпора Смегоарлу не дал! – вконец разозлился Нилрем.

– Да ты чего? – искренне изумился Пихто. – Это же не приграничные стычки, а внутренние хордорские распри. Да все Междумирье знает, что сыновья Священной Собаки бегают у нас друг за другом да бои показательные устраивают. Оно и пускай себе тешатся. Подумаешь: спалили хижину деда Тома. Так ведь Волк собственноручно выкупил всю усадьбу, да и всю деревню у нашего старейшины, как раз для таких случаев. Да пусть они хоть все с землей сровняют, мы в убытке не останемся. Нам, мертвецам, много ли надо?

Нилрем, услышав новости про Отца Ночи, пригорюнился. Он опустил свою серую, нечесаную бороду на грудь и глубоко задумался. Не знал чародей многих подробностей, и вовсе не потому, что не интересовался сплетнями, да как-то игры с лешими съели все свободное время.

Пихто вскочил снова, сбегал к своей косе, оставленной в углу, поглядел на светлые пряди Гэлимадоэ, на её совершенно неподходящее для зимы серебристое платье в подпалинах и пятнах сажи, почесал затылок и вернулся за стол.

Маг все еще думал: картина вырисовывалась безрадостная, но любопытная.

– Так! – бухнул кулаком Нилрем. – Нам нужно срочно в Гэдориэль!

– Кхе. – напомнил о себе Пихто. – У нас, как известно, ни коней, ни ослов не водится. Скакать придется на палочке.

– Не вижу ничего смешного. – обиделся маг. – Тут идти-то не больше суток.

– Мертвецам. – уточнил Пихто. – А больной девушке без тулупа и валенок – месяц.

– И что же делать? – встрепенулся Нилрем. – Посоветуй, раз такой умный.

– Первым делом пусть молодежь отоспится, да и метель переждать надо. – пограничник Междумирья зевнул. – Приодеть вас всех, балбесов, не мешало бы.

Маг вопросительно изогнул седую бровь.

– Ну, знаю я, знаю тайную тропу наверх. И, все же, ночью туда не сунуться. Уж на что я – мертвее не бывает, – а и у меня дух захватывает! Проклятые это места.

– Шахты Дыя? – Нилрем даже привстал. – А разве они все еще существуют?

– Вот тебе и раз. – засмеялся Пихто. – У нас здесь и копи Шина имеются, а на востоке – Замок Тьмы. Знаешь, кто строит?

– Догадываюсь. – буркнул чародей. – Час от часу не легче.

А Пихто тем временем схватил пустые пивные кружки и принялся расставлять их на столе, поясняя:

– Вот здесь мы, вот это – сторожевой пост фантомов эпохи Аорея. Здесь последнее пристанище колдунов и воинов. А вот тут – вампиры в посмертии. Мерзость отменная. Левый проход стерегут гарпии, правый – грифоны. В общем, куда ни плюнь, попадешь во врага. Вот такой расклад.

– Да почему, черт подери, нельзя прямо до горы пройти?

– А на прямой дороге – посты Хордорской Гильдии Магов.

– Да как же вы им позволили? – взвился было Нилрем.

– Точно так же, – спокойно пояснил Пихто, – как вы не смогли удержать натиска Смегоарла и отдали на растерзание чуть ли не всю Черную Эрландию.

Маг снова вспомнил собственные карточные баталии с лешими и поник:

– Ладно, чего уж там, со всяким может случиться.

– Вот и я о том же. Наш путь – подземельями. Выступим завтра. А сейчас пойдем-ка спать. Мы, мертвые, знаешь ли, больше о себе воображаем, чем чувствуем на самом деле. Но не настолько, чтоб круглые сутки подвиги совершать, не ведая ни сна, ни покоя.

Глава 14. Сборы

Ихтиса разбудил солнечный свет. Ведун потянулся и с удивлением отметил, что боль в груди значительно поутихла. На ее место пришел приятный зуд. Рана заживала. Старики, то есть Нилрем и Пихто, спали на лавках вдоль стен. Видно было, что они всю ночь напролёт бурно обсуждали последние события: пара опустошенных внушительных кувшинов стояла в углу. В воздухе летали пивные пары.

Гэлимадоэ, похоже, встала давным-давно бесшумно принесла дров, затопила печь, вскипятила воду в котелке, невесть где откопала разных трав, и теперь прихлебывала старинный эльфийский напиток. Острый нюх ведуна различил душицу, мяту и чабрец. Но эти запахи не могли перебить стойкий сивушный дух.

– Проснулся. – улыбнулась Гэлимадоэ, и её изумрудные глаза брызнули безудержным, немного истеричным весельем. – Так и жизнь проспать можно.

Ихтис нахмурился и буркнул себе под нос что-то нечленораздельное.

Девушка вопросительно подняла бровь, словно спрашивая: что-то не так?

– Ты чего это такая радостная? – вздохнул ведун и откинул одеяло.

– Чего грустить-то? Вроде бы все благополучно закончилось.

– Ох! – ведун сел и перевел взгляд с кувшинов на лицо девушки. – Ты о чем это?

– Знаешь, – принялась беззаботно болтать Гэлимадоэ (но руки её не находили места и беспокойно теребили светлые локоны), – всю ночь меня мучили кошмары. Мне казалось, что на город напали враги. И Аоронд бил по драконам заклятиями, а Хранители Мудрости и гвардейцы плечом к плечу отстаивали наш дворец. Даже Лисса вступила в эту ужасную схватку. Но драконы появлялись из сумерек, из утреннего тумана и сами казались ожившим злобным миражом. Я, наверное, болела, поэтому видения были такими реальными. На самом деле, конечно, тоже что-то произошло, иначе, как бы мы здесь оказались. Но все ведь уже закончилось. Мы живы и сегодня пойдем домой.

Она внезапно замолчала и посмотрела на Ихтиса, умоляя его сейчас же подтвердить свой рассказ. Ведун глубоко вздохнул, пытаясь оттянуть время и различить в испуганном взгляде девушки ее истинные мысли. Но кроме зарождающейся истерики ничего не увидел. Это тоже не плохо, подумал он, по крайней мере, не сойдет с ума. Слез, видимо, не избежать, но делать вид, что все в порядке еще хуже.

– Это не сон, Гэлимадоэ, и не бред. – осторожно произнес Ихтис, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Так все и было: Аоронд мертв, Лисса ранена. Тебя похитили и держали в плену. Лишь по чистой случайности нам удалось тебя освободить. В общем, ничего утешительного. И Нилрем, старая перечница, то в карты дуется, то пиво жрет. Это уж я тебе как ведун говорю, сам-то он не сознается. Знаешь, почему погиб Аорей? Просто Нилрем в то время, когда должен был уберечь короля от врагов, забылся, знаешь ли, увлекся танцовщицей. Ох, не маг, а вместилище пороков какое-то…

Но Гэлимадоэ не поддалась на эту маленькую уловку, не дала направить разговор в другую сторону. Она отставила кружку, потерла лоб, словно мучительно припоминая что-то, и подошла к ведуну:

– Меня похитили? Зачем?

– Об этом наверняка знает только Смегоарл. Возможно, с целью шантажа или жертвы. – пожал плечами Ихтис, сказать правду у него не хватило духу, тем более, что правда эта была больше похожа на старую легенду, и не проясняла ситуацию, а только больше запутывала.

– И где же мы сейчас находимся? Я помню, что все время куда-то шла, было почти всегда темно, грязно и страшно.

– Ты что-нибудь слышала о Междумирье?

– О! Это что-то между жизнью и снами, но уже после смерти… Страшная сказка, миф. – Гэлимадоэ нервно рассмеялась. – Ты ведь не хочешь сказать, что мы умерли?

– Вовсе нет. – утешил ведун. – Умер только я.

– Как тебе не стыдно, Ихтис! – девушка возмущенно вздернула носик и снова стала похожа на высокомерную герцогиню. – Шутить в такой ситуации, да еще так бездарно!

– Прости. – Ихтис отвернулся, резко поднялся и отошел к окну. – Но шутит здесь кто-то другой, и до него нам, к сожалению, не добраться.

– Нет! – пробормотала Гэлимадоэ и замотала головой.

Ихтис оторвался от созерцания своего отражения в мутно-белесой пленке бычьего пузыря, натянутого в раме окна. Девушка была бледна, как полотно и заметно дрожала.

– Гэлимадоэ, ты жива, и я выведу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило. – он шагнул вперед, но вдруг спохватился, что она может бояться покойников, пусть и вполне осязаемых.

Девушка же, не задумываясь, метнулась к нему и схватила за руку.

– Неправда! Все не правда! – срывающимся шепотом быстро заговорила она. По щекам ее уже текли слезы. – Я же вижу, что ты живой. Ты даже теплый, Ихтис! Покойники такими не бывают. Да и с чего бы тебе умирать?!

Ведун сжал хрупкую ладошку и нехотя сказал:

– Мы шли с Тоскунелом через Кармэцвельский лес. Была ночь. Черное разговенье. На нас напали. Тоскунелу удалось спастись.

В глазах девушки застыл немой вопрос, слезы просохли.

– Когда мы виделись с ним в последний раз, леший нес Тоскунела к Нилрему. – добавил Ихтис. – Думаю, он и сейчас там, в Шероиданском лесу.

Глаза Гэлимадоэ стали большими и круглыми:

– Нилрем сейчас здесь, с нами. Он пытался нам помочь, значит, он – друг. Почему тогда ты ругаешься? Тоскунелу разве не нужно было туда отправляться?

Ихтис удивленно приподнял бровь, но быстро сообразил, что девушка вряд ли воспринимает леших, как живых существ, которых, к тому же, можно использовать в качестве средства передвижения.

– Ах, да, – спохватился ведун, – это не сквернословие, это реальность. И там, в Шероиданском лесу, Тоскунел под надежной защитой. Хотя, драться ему, все-таки, придется. Главное нам всем успеть выбраться к тому времени. А то, глядишь, из-за некоторых безответственных книжников, все в последний момент может пойти прахом…

– Цыц! – рявкнул Нилрем, поднимая голову и обводя комнату мутным взглядом. Маг уже проснулся и исподтишка прислушивался к звукам и голосам. Он решил сыграть роль старого ворчуна, чтобы хоть немного развеселить девушку. – Ты тут свою пропаганду не разводи! Покойникам положено покоиться: спать и видеть сны, а не смущать девичьи сердца всякими сказками.

От шума проснулся и Пихто. Он тоненько засмеялся:

– Что, Нилрем, правда глаза колет?

– Дурни. – буркнул старый маг и пошел искать остатки пива. – Нам сплотиться нужно, дабы отразить общего врага, а не былое поминать.

Никто и не заметил, как в глазах чародея блеснули искры ехидства. «Я, может быть, и дряхлая посудина, – продумал Нилрем, – но не вам меня учить. Развеселились они, думают поддели!»

И все же, чародей слегка обиделся: ему вовсе не хотелось, чтобы отдельные факты его славной биографии всплывали при таких вот сомнительных обстоятельствах.

Впрочем, Нилрема сейчас куда более занимали другие мысли. Гэлимадоэ вполне могла оказаться обычной девушкой. Гарантий, что именно в ней – Душа Эйроланда, не было. Ведь накануне этого злосчастного второго полета в Междумирье, маг сосредоточенно просматривал через Хрустальный шар все доступные эпизоды истории, отпечатавшиеся в памяти кристалла.

Среди незначительных разборок крестьян, интрижек баронов против короля, и прочей ерунды, Нилрем увидел кое-что, привлекшее его внимание. Шар показал Тоскунела и призрак Ихтиса в каком-то трактире. Там, в прошлом, демиург вел себя весьма фривольно с совершенно незнакомой девицей. Как знать, может быть, боги сыграли очередную шутку, и спасать нужно совсем не ту девушку? Проверить было невозможно. Ни здесь, в Междумирье, ни в Эйроланде. Но, как бы там ни было, бросить Гэлимадоэ одну – нельзя. А значит, выбирать не приходится.

– Ну вот, – вздохнул Ихтис, чтобы хоть как-то сгладить тяжелое впечатление от затянувшейся паузы, – обиделся. А ещё колдун.

– Не колдун, а маг. – скромно поправил Нилрем и развернулся от окна. – Я вам не паяц, не соблазнитель юных девиц и не азартный игрок! Я точно знаю, какие силы привожу в действие, и отдаю себе отчет во всем. И если у меня есть слабости, то это не повод для насмешек. В конце концов, если хорошо покопаться, то грешки найдутся у каждого.

– Да будет вам ссориться. – усмехнулась Гэлимадоэ, вытирая с лица мокрые дорожки слез. – Пора бы нам поесть.

– Это да! – согласился дед Пихто. – Пожрать мы, мертвецы всего мира, любим. Да только хозяйки-то у меня нет, придется перебиваться, чем Дый пошлет. А ты, Нилрем, не дуйся! В наши годы пора внуков нянчить, а не шляться по мирам.

Маг только махнул рукою. А потом – улыбнулся. И сразу всем стало легче.

Гэлимадоэ отодвинула печную заслонку и, ловко управляясь с ухватом, принялась накрывать на стол. Перед изумленными мужчинами точно по волшебству, появились чугунок с гречкой, лук, дымящийся хлеб, молоко.

– Оп-поньки! – Нилрем так и сел на скамью. – Ты же не в деревне выросла. Кто тебя научил хлеб печь?

– Как-то само по себе получилось. – пожала плечами Гэлимадоэ. – Не так уж и трудно.

Тут уж дед Пихто рассмеялся от души:

– Помнится, еще при жизни, была у меня женка, годами постаре тебя. Так ее моя матушка пару лет учила хлеба печь. И то не всякий раз такие баские да душистые выходили.

Ихтис же исподлобья рассматривал девушку и недоумевал: как это получилось, что на ней оказалось аккуратно заштопанное платье. Где постигла она науку белошвеек? И когда встала, чтобы все это сделать? Ведь, ведун точно помнил: вчерашняя дорога лежала сквозь подземелья и заснеженные леса.

Теперь Ихтис был окончательно убежден, что именно в этой девушке воплотилась Душа Эйроланда. И это, наверняка, не единственное чудо. Гэлимадоэ еще сама не понимает, какой кладезь мудрости содержит ее душа. Она действует бессознательно. И есть ли возможность пробудить древние дремлющие силы, ведуну было не ведомо.

Пихто уже опрокинул в себя кружку пива и его пасмурное, страдающее лицо разгладилось, засветилось добродушной улыбкой.

После позднего завтрака, скорее напоминающего обед, Нилрем выглянул на улицу: светло и ясно. Солнце в зените. Первозданно-чистый снег серебрится так, что больно глазам. Морозец невелик, да на завалинке не посидишь.

– Это хорошо мы вчера погудели. – вздохнул волшебник, возвращаясь в избу и почесывая поясницу. – Помнится мне, Пихто, ты обещал Гэлимадоэ тулуп и валенки. Знаешь, пожалуй, и я не откажусь от твоего радушного подарка. Что-то гложут меня смутные черные предчувствия.

– Мгла сгущается над Междумирьем. – хохотнул Пихто, явно пародируя интонации мага.

– Что, враг близко? – вздернула плечики Гэлимадоэ, и наигранное веселье в её глазах разом померкло.

– Радикулит у него. – откровенно засмеялся хозяин дома. – Вчера в сугробах поползал, сегодня – весь день стонать будет.

Девушка вопросительно посмотрела на чародея. Нилрем покраснел, засуетился и выскочил в сени, нервно хлопнув дверью. Маг чувствовал, что ему необходимо побыть одному. А поскольку на улице ему не понравилось, старый волшебник не нашел ничего лучше, чем отправиться в обширный хозяйский чуланчик, где ему уже доводилось бывать. Там, среди хлама и припасов можно было откопать несколько приличных тулупов и валенок.

Мага все сильнее одолевали смутные мысли. Он допускал, что на Хордоре знают, кто воплощает в себе Душу Эйроланда. И Смегоарл вполне мог подстроить это чудесное спасение. Да и волки, сопровождавшие беглецов ночью, могли служить кому угодно. Однако, некоторые странности за девушкой водятся. Взять хоть сегодняшний обед и целебный травяной чай.

Откуда, скажите на милость, у герцогини такие умения? Но для Воплощенной Души всего Эйроланда этого как-то маловато. Хотя, кто его знает, как она себя должна вести, душа эта? Нилрем за всю свою долгую жизнь не видел еще ни одной. Не утешал даже Ихтис. Он, по теории мага, должен быть корнями Белых Цветов! Но Ихтис погиб, а что толку от мертвых корней? Значит, снова ошибка?

Нилрем угодил в очередную ловушку, и пока он здесь будет блуждать по подземельям, в Эйроланде удача может отвернуться от истинного Демиурга…

Глава 15. Подземелья

Подземелья Междумирья оказались обычным лазом, замаскированным под деревом.

Пихто, торжественно шедший во главе компании, приблизился к ничем не примечательному дубу, нагнулся, дернул за кусты и земля уехала из-под ног. Странники, не ожидавшие подвоха, тут же шмякнулись в открывшуюся яму.

– Ох, – простонал Нилрем, – если так и дальше будет продолжаться, то до Эйроланда я уже не дойду!

Ихтис ничего не сказал. Он молча помог девушке и поднял глаза вверх. Там, по лестнице топал Пихто, довольный, точно кот, налакавшийся сметаны:

– Простите великодушно! – театрально запричитал дед. – Забыл вас упредить, чтобы отодвинулись подале.

– Упырь ты, а не добропорядочный мертвец! – в сердцах топнул ногой маг. – Хочешь погубить дело, доверь его Пихто!

– Ничего. – отозвался старик. – Трудности в пути закаляют бойцов.

– Где ты здесь вояк увидел? – искренне удивилась Гэлимадоэ. – Два мертвеца и один беспомощный маг, это, что ли, грозная армия?

– Иногда в руках малых и слабых находятся судьбы мира! – напыщенно произнес Пихто, явно пародируя Нилрема. – Каждый должен нести в этой жизни собственный груз долга.

– Словоблуд! – покачал головой маг. – Дождешься ты у меня, сошлю я тебя в более глубокие круги Междумирья.

– Правильно! – захлопал в ладоши Пихто. – Так вот друзей и теряют! Всех на каторгу. Кирку – в руки, кулак – в морду, и – с песней по жизни.

– Да что вы ссоритесь непрестанно? – возмутилась Гэлимадоэ. – Раз решили идти в подземелья, так нечего и время терять!

– Это мы от большого уважения друг к другу. – пояснил Нилрем, специально для девушки. – Стиль общения у нас такой. Проживешь с наше, сама все узнаешь.

– Хм. – буркнул Пихто. – Ты ей еще о судьбах мира расскажи, поучи непутевую!

Нилрем покраснел: его снова одолели сомнения. На этот раз мелькнула мысль, что Гэлимадоэ могла оказаться завербованной Смегоарлом, и весь этот спектакль с похищением, мог оказаться сплошным фарсом. Эх, далеко был хрустальный шар: ничего нельзя проверить! Маг шагнул в клубящийся сумрак и простеньким заклятием зажег камень, встроенный в посох.

«А говорил, что магия здесь бессильна. – удивился Ихтис. – А ведь он еще в лесу огни зажигал, чтоб в метели не заплутать. Мудрит что-то наш Нилрем. А, впрочем, Дый их разберет этих чародеев с их магическими школами».

Подземелья оказались мерзкими. Узкий проход позволял идти лишь по одному, да и то, склонив голову, чтобы не биться лбом о нависающие камни. Стены слезоточили, под ногами хрустел тонкий лед, выпускавший на волю воду и грязь. Но, все-таки, здесь было немного теплее, чем сверху.

– Великий Подземный Путь выкопал сам Дый, и ведет он через уснувший кратер вулкана. Потому, чем ниже мы спустимся, тем горячее станет воздух. Поглядите там на подземные озера. Вода в них – чисто девичья слеза. Опять же, удивительные гроты там есть: своды у них круглые и шахты, уводящие прямо в верхние миры. Но по ним нам не подняться: это гладкие колодцы, пробуравленные в потолке. – так разглагольствовал Пихто, отчаянно при этом жестикулируя.

– Сдается мне, что в Междумирье живут одни шутники. – шепнул Ихтис Гэлимадоэ, и тут же, словно в наказание за сомнения, стукнулся лбом о нависающий потолок. – Видать, раз для Дыя это – Великий Путь, то он, наверное, росточком нам по колено.

Девушка оценила старания ведуна и улыбнулась. А Ихтис вдруг подумал, что будь он на месте Тоскунела, то вполне мог бы влюбиться. Эта загадочная, обворожительная улыбка обладала непонятной притягательной силой. Печальные глаза на мгновение вспыхивали, лицо озарялось радостью, и казалось, что в этот момент от девушки в разные стороны уходила волна счастья и блаженного покоя.

А мысли Нилрема становились все мрачнее. Ему уже начинало казаться, что Пихто похитили, а вместо него облик погибшего принял какой-нибудь бес, специально потащивший всех в эти чертовы подземелья.

И маг лишь сильнее стискивал зубы, сжимал кулаки, но топал впереди. В конце концов, именно он должен был первым вступить в схватку с противником, дабы хоть как-то загладить свою вину перед Соединенным Королевством. Совесть грызла чародея: не увлекся бы он карточной игрой, не было бы ни похищения Гэлимадоэ, ни гибели Ихтиса, ни пленения Тоскунела, ни вторжения хордорцев, в конце концов!

Вскоре, надо отдать должное осведомленности Пихто, тоннель расширился, и потолки действительно взметнулись на небывалую высоту. Эти своды, теряющиеся во мраке, поддерживали многочисленные колонны, выполненные в форме странных статуй.

Появились коридоры и каменные ступени.

Здесь же, в первом гроте, прямо из-под нависающего камня, тускло блестела водная гладь озера. Пихто не обманул. Озеро было таким прозрачным, что на его дне виднелся каждый камушек.

Несколько мгновений ошеломленная увиденным, Гэлимадоэ молча любовалась красотою подземного мира. Она и представить себе не могла, что там, во мраке, тоже была жизнь. И вовсе не уродская, не демоническая. Это было для нее откровением. Мужчины же знали об этом давно. Они тревожно озирались по сторонам. Враг мог быть рядом!

Тоннели, уводящие в неизвестность, были уже с отшлифованными стенами и мощеными тропами. Да, Великий Подземный Путь строился с любовью.

Любуясь игрой магического света, излучаемого посохом Нилрема, его бликами на гладкой каменной поверхности, Гэлимадоэ впервые поняла, что официальная религия говорила людям не всю правду.

Оказывается, красота была разлита всюду: во всех мирах. Это немного сбивало с толку. Получалось, что зло не пришло из самых глубин ада, а было просто формой жизни. Эти мысли кружились в голове девушки, отгоняли страх, звали её вперед, туда, где укрыты от нескромных глаз великие тайны мироздания.

Грязи под ногами больше не было. А шаги стали отдаваться гулким эхом.

– Не нравится мне это. – проворчал Ихтис. – Мы точно в пустоте.

– Так и есть. – добродушно проворчал Пихто. – Если бы здесь не было пустот, как бы мы шли?

Девушка улыбнулась. Ведун несколько мгновений думал над сказанным, а потом тихо, беззлобно рассмеялся.

Пихто рвался вперед, чтобы возглавить движение, и вскоре ему удалось поравняться с Нилремом. Лицо Мага оказалось серьезным, строгим и слегка окаменевшим. Пихто сразу почувствовал, как напряжен старый волшебник, и от шуточек воздержался. Более того, Пихто отстал от чародея и принялся снова рассказывать людям об этих пещерах:

– В древние времена, когда я еще не был мертвецом, отпрыски Шина: братья Дый и Вий отправились в Междумирье, чтобы покорить его. Но их опередил старший сын Шина – Жругр. В те времена все уицраоры носили еще человеческое обличие, а у Дыя с Вием была, к тому же примесь эльфийской крови. И развернулась схватка на священной горе Аум-Морг. Но Жругр оказался сильнее, он сбросил братьев в жерло вулкана. Впрочем, для самого Жругра эта битва не прошла бесследно. Он так устал, что уснул и окаменел. Он обернулся горою Ромск. Именно к этому изваянию приходили на поклонение гоблины из Эйроланда. Именно с этой верой в пробуждение Древнего Бога и связывали свои надежды основатели Великой Ромской Империи, той самой, которую сокрушил легендарный Аорей. А Дый с Вием основали подземное царство. Они сумели лестью подчинить несколько племен мертвых гномов и их трудом отстроить эти подземелья. Мертвые гномы так и не узнали, что Жругр спит; они до сих пор считают, что Жругр отсюда правит Плайтонией, и даже иногда появляется во всех живых мирах. Гномы так заносчивы, что не ставят охраны, не проверяют свои города. Вот уж двадцать лет, как я вырыл сюда тайный лаз и таскаю у рассеянных гномов алмазы, а никто до сих пор и не почухался.

– Так значит, там, где мы шли, скрючившись в три погибели, вовсе не Великий Путь, а тайный лаз Пихто. – усмехнулся Ихтис. – Настолько засекреченный, что прямо – жуть!

– Сам сперва попробуй, подолби камень, а потом умничай. – фыркнул Пихто. – У меня, между прочим, только две руки было и одна кирка.

– Да нормальный был проход. – вступилась за Пихто Гэлимадоэ. – Ну, тесноватый, так ведь не на коленях же ползли.

Щелк! – мимо Нилрема просвистела стрела и, отскочив от камней, рухнула вниз.

– Ложись! – закричал Пихто, прервав свою лекцию, и первым рухнул на каменную мостовую. Его походный мешок при этом отлетел далеко в сторону и запрыгал вниз по ступеням.

В тот же миг десятки стрел пронзили этот мешок.

– Засада, вашу мать! – матюкнулся Пихто, приподнимая голову и разглядывая свирепых гномов. – И кто этих недорослей научил с луком обращаться? Бегали бы и дальше со своими секирами, мы бы и горя не знали.

Нилрем, отскочив за камни, убийственным голосом поинтересовался:

– И это – самый безопасный путь?

– Бегите! – закричал Пихто. – Бегите назад, здесь им не пройти. Я прикрою! Меня пока не расчленят, – я бессмертен! И, потом, они не станут преследовать: их сокровища по ту сторону.

– Трепло! – выдохнул маг. – Гэлимадоэ, Ихтис, бежим.

И они вскочили, рванули прочь. Дед Пихто остался. Он поднялся во весь свой невеликий рост и засмеялся в лицо врагам:

– Не родился еще тот гном, который бы луком владел, как киркой!

И тут же рассерженные подземные обитатели обратили все свое внимание на бородатого нахала. Десятки стрел со свистом вспороли плоть Пихто.

– Гляди-ка, попали. – искренне удивился дед. – Откуда вы только взялись на мою голову?

Шум шагов убегающих начал стихать. Гномы, понявшие, что имеют дело с таким же мертвецом, как и сами, опустили луки. Им явно не хотелось атаковать врукопашную.

«Понятно. – уныло понял Пихто. – Все-таки поставили кордоны. И когда только успели? А, главное, зачем? Стянул-то я всего ничего: чуток алмазов да горсточку изумрудов».

Выждав еще пару минут, повернувшись к лучникам спиной, дед вырвал вражеские стрелы, швырнул их вниз, на ступени, и отправился нагонять своих товарищей. На душе у него скребли кошки.

Гномы какое-то время преследовали деда, но, наткнувшись на железные двери, за которыми скрылся старик, остановились и прекратили погоню. Теперь они знали, откуда приходят воры.

И дед Пихто тоже догадывался, что этот его тайный лаз просто засыпят породой и возведут вместо дверей каменную стену.

Глава 16. Решение

Дед Пихто сидел мрачнее тучи. Он молча хлебал горячую похлебку и думал.

Остальные ему не мешали. Нилрем после того, как проверил, прочно ли закрыт потайной ход в подземелья, вернулся в дом, забрался на печь, и уснул, как убитый.

Ихтис уткнулся носом в колдовскую книгу и делал вид, что читает. На самом же деле присутствие живой девушки связующей нитью соединяло его с прошлым. Уводило прочь, в Гэдориэль, к Лиссе. Ихтис словно грезил наяву. Боги, как хотелось ему сейчас сжать тонкие пальцы жены. Просто ощутить её дыхание на своем плече. Ведь столько лет они были вместе, что превратились в единый живой организм.

И теперь, когда поход сорвался, появилось свободное время, и некуда было себя девать, сильнее ощущалась горечь утраты. Внезапно ведуна осенила простая истина: раз Гэлимадоэ каким-то образом попала в Междумирье, будучи живой, значит, есть вероятность снова увидеть Лиссу. И не просто увидеть, как призрак, а ощутить реально…

От этого открытия голова пошла кругом, хотелось вскочить и немедленно отправиться искать эту лазейку между мирами, но надежда угасла, не успев родиться. «Глупец! – осадил сам себя Ихтис. – Ты мертв, и хочешь обречь любимую на жизнь среди трупов? Всему же есть предел!»

Прошло трое суток с тех пор, как Ихтис попал в Междумирье, но ему чудилось, что канула вечность. Первоначальный восторг от вернувшихся телесных ощущений заменила горечь обмана. Ихтис попался в ловушку, где на выбор предлагались чудеса, одно краше другого, но сама возможность выбирать рождала боль.

Нет, как бы ни велика была радость обретенной плоти, не хотелось Ихтису бесцельно торчать вне времени и пространства без любимого дела, без дорог, без Лиссы…

Гэлимадоэ понимала, что с ведуном что-то не ладно, в глазах его светилась такая безысходная тоска, что хотелось хоть как-то утешить, помочь. Но что она могла сделать, маленькая напуганная девчонка? Живая, чем она могла помочь мертвому? Осознание гибели Ихтиса давалось Гэлимадоэ с трудом. Ее душа рвалась и металась, ей хотелось выплакаться и забыться сном, подобно Нилрему. Но рыдать сейчас было нельзя.

Не хватало еще, чтобы Ихтис принял ее за избалованную истеричку, или, что еще хуже, догадался, что плачет она по нему. Только теперь девушка подумала, как нелегко, наверное, приходится умершим, которых безутешно оплакивают долгие годы. По крайней мере, Ихтису это точно не понравится. Поэтому нужно взять себя в руки и хотя бы не отвлекать мужчин дурацкими выходками.

В конце концов, главное сейчас выбраться отсюда и помочь Тоскунелу. Будь он хоть трижды шалопаем и повесой, если будет нужно, она отдаст за него жизнь. Гэлимадоэ даже подивилась собственной решимости. Что-то новое пробуждалось в ее душе. А может, как сказала бы тетя Лэйк, она просто повзрослела.

Внезапно Ихтис поднялся, прошелся по комнате, и спросил у деда Пихто:

– На востоке отсюда, в нескольких днях пути есть какие-нибудь горы, шахты, подземелья?

Старик замер, не донёс ложку до рта, задумался, но лишь пожал плечами в ответ:

– Леса там, глухомань. Днях в трех пути последнее поселение будет. А тебе что за надобность?

– Чутье подсказывает: там выход. – коротко обронил ведун. – Я просто всю жизнь слушал песнь дорог, и знаю, что во всех мирах, на всех языках, она, примерно, одна и та же.

– Хм. – Пихто почесал бороду. – Вот так гости нонче пошли: норовят поперек хозяина в пекло сунуться!

И все же Пихто было над чем призадуматься. Припомнил он еще один путь в Эйроланд. Нужно было спуститься в долину, в которой он не был вот уже лет тридцать и войти в руины крепости Жругро-Дар. И там могло случиться все, что угодно. Болтали об этом месте много, да ничего хорошего, даже по понятиям Междумирья, там не было.

По доброй воле никто туда не лез, а кто не от большого ума поперся, – так и сгинул. Подняться же на священную гору Аум-Морг обычным путем, даже мертвецам было невозможно. Дед Пихто знал, что хордорские маги научились применять заклятия против всего Междумирья.

Там, у подножия гор, они основали крепость, обойти которую иначе, чем через подземелья, было нельзя. Стрелы колдунов развоплощали сами души. Да, оставалась одна дорога – на Жругро-Дар, в обратную сторону от гор… Но, боги, как не хотелось вести людей к проклятым руинам!

– Ладно. – вздохнул дед Пихто. – Уел ты меня. И вправду есть другая дорога. Да только она почище подземелий будет.

– А разве у нас есть выбор? – удивилась уже Гэлимадоэ.

– Выбор всегда есть! – назидательно поднял вверх палец Пихто и смешно, точно Нилрем, покачал бровями. – Лишь бы потом не пожалеть об этом!

– Да будет стращать-то! – воодушевился Ихтис. – За нами, наверняка, идет погоня. Враг знает, что здесь укрылись от его взоров и я, и Гэлимадоэ. Ему лишь не ведомо, что мы нашли друг друга и Нилрема. В этом – наше преимущество.

Пихто отодвинул пустую тарелку, отер рот и встал из-за стола. В его глазах блеснула решимость:

– Отважные герои всегда идут в обход!

– У нас нет времени ждать. – взмахнул руками ведун и прошелся по комнате. – Мои ощущения редко меня подводили. Я бы ушел прямо сейчас.

Гэлимадоэ встревожено ойкнула, представив, как придется продираться через ночной лес и вьюгу.

– Пусть Нилрем немного поспит. – проворчал Пихто. – Нам-то, мертвым, все равно. А он, бедный, умаялся. Тяжело ему тут без магии-то, непривычно.

– Я же не сказал: бери тулуп, пошли домой. – усмехнулся ведун, но в глазах его сквозила тревога.

– Вот с утра и выйдем. – подвела итоги секретного совета девушка. – А сейчас – всем спать!

Глава 17. Поход

Едва рассвет окрасил небо, Нилрем тут же соскочил и принялся всех тормошить. Ему, единственному проспавшему вчерашний совет, не терпелось что-нибудь предпринять.

Мага разбудило смутное предчувствие беды. Ему приснилось сражение, в котором Тоскунел проиграл. Ему привиделись отряды хордорской армии, накатывающие, точно морские волны во время прилива. И черные стяги победно трепал ветер, и сама тьма ползла с севера. Её ледяное дыхание давало врагам нечеловеческие силы. И мрак клубился над холмами, по которым двигался неприятель. Да сизый туман стелился вдоль излучины реки.

А потом армии сошлись, схлестнулись, врезались друг в друга, вцепились мертвой хваткой. И Тоскунел оказался впереди, на белом коне. Серебристая грива летела по ветру, копыта выбивали дробь. Враги падали под мистическим мечом Демиурга. Но на пути Тоскунела встал Смегоарл. И в схватке одолел юного маркграфа. Вот тогда и дрогнули войска Соединенного Королевства, отхлынули, попятились, сдавая позиции…

На этом месте волшебник проснулся в холодном поту. Он чувствовал, что ему необходимо быть там, наверху, вместе с армией. «Может быть, – снова начали мучить мага подозрения, – всё происходящее – лишь хорошо продуманная врагом ловушка? Как угадать: где ложь? Нужно ли быть рядом с Душой Эйроланда или с его Творцом? И, главное, где неопровержимые свидетельства того, что Гэлимадоэ именно та, кто так необходим в борьбе со Смегоарлом?»

Крик чародея поднял остальных. И теперь Нилрем, чтобы сгладить свою вину, всеми силами изображал бурную деятельность: ходил от окна к окну и ворчал, что нужно поторапливаться.

Заспанный Пихто беззлобно матерился, склонившись над деревянным умывальником. Собственно, мертвецам умываться ни к чему, но сила привычка всегда берет свое. Старик даже почистил зубы древесным углем и прополоскал рот.

Ихтис клевал носом и пил дымящийся отвар из трав. Поднятый, точно по тревоге, он никак не мог полностью проснуться.

Гэлимадоэ едва передвигала ноги, но умудрилась быстро накрыть на стол. Правда, есть никто не хотел. Предпочитали складывать провизию в котомки и громко, заражая друг друга, зевали.

У девушки были красные от недосыпа глаза и темные круги под ресницами. «Вот кому тяжелее всех». – отметил про себя Нилрем и угомонился, усевшись на табуретку. Теперь только он понял, что жизнь вокруг кипит, а страшный сон мог оказаться просто ночным кошмаром.

– Пихто, хватит тереть шею: дырку протрёшь! – захохотал маг, чтобы окончательно загладить трудности подъёма.

– Ничаво! – возразил старик. – Шея, она, как хороший клинок, должна блестеть на солнце.

Ихтис чуть не поперхнулся. Гэлимадоэ засмеялась.

– И, вообще, раскомандовался он тут! – Пихто принялся вытирать лицо и бороду белоснежным полотенцем. – Мы вечор порешили, что в подземелья больше не сунемся, и на гору тоже не полезем.

– Это что за самоуправство? – нахмурился маг. – Мы что здесь, жить останемся?

– Ни за что! – включилась в игру Гэлимадоэ.

– Не было жизни, и это – не жизнь. – поддержал её Пихто и многозначительно хмыкнул.

Нилрем насупился. Похоже, без него, и вправду уже было принято какое-то решение.

– Уйду я от вас. – вздохнул чародей, и лицо его стало печальным, как у побитого бездомного пса. – Злые вы.

– Зато – верные. – усмехнулся Пихто. – Я другую дорогу вспомнил.

– Теперь мы полетим на орлах. – ехидно предположил Нилрем. – Или поплывем под водой. А что: руби себе лед, да продвигайся. Глядишь, к весне и выгребешь куда-нибудь.

– Да ладно, не злись. – Пихто дружески потрепал мага по плечу. – Это, вообще, Ихтис мне подсказал. У него потрясающая интуиция. Мы идем в Жругро-Дар.

– Час от часу не легче! – вырвалось у волшебника.

Да, Нилрем тоже знал о руинах древнего оплота уснувшего демона Плайтонии, сумевшего в свое время подчинить всех остальных соперников и стать чуть ли не главным демоном всего архипелага. Увы, маг слишком хорошо был знаком с этим существом.

Давно, когда братья Дый и Вий затеяли бойню с уицраором Жругром, уже тогда демон Плайтонии принял новый облик: не то спрут, не то паук. Это было темно-багровое чудище, сожравшее собственных сыновей, когда заподозрило их в измене. Жругр спал уже много столетий в подземелье своей твердыни, и горе было тому, кто решился бы его пробудить. Жругр мог вырваться и из Междумирья. И это был бы враг не менее опасный, нежели Смегоарл. Но если сын Священной Собаки вступит в союз с таким древним существом, как уицраор, на победу больше можно не рассчитывать.

– Вы знаете легенду о спящем демоне? – хрипло осведомился маг. – Отдаете ли вы себе отчет в том, что будет, если мы разбудим Жругра?

– Я чувствую: это – единственный быстрый путь. – пожал плечами Ихтис. – Ведь Смегоарл знает о том, что Гэлимадоэ здесь. Моей персоне он, может быть, и не предает значения, но вооруженные гномы в подземельях – дурной знак. Как бы хордорская гвардия не спустилась в деревню снова. Наверняка, нас уже ищут.

– Да. – подала голос Гэлимадоэ. – Я тоже не хочу сидеть на месте, в то время, когда Тоскунелу приходится не сладко.

Нилрем удивленно изогнул бровь и зыркнул в сторону Ихтиса:

– С Тоскунелом все нормально. Он благополучно дошел до моей избы, где ему был оказан радушный прием.

– Не упрямься. – вздохнул Пихто. – Я ведь тоже не помню, чтобы ты засыпал первым да вскакивал утром с диким воем. Видимо, мы приняли верное решение.

– И зачем я только с вами связался. – проворчал себе под нос волшебник.

Маленький отряд покинул деревню. Впереди шел дед Пихто, за ним семенил Нилрем. Замыкали шествие Гэлимадоэ и Ихтис. Одеты все были по-зимнему.

Пихто с ног сбился, но в одном из сундуков нашел таки маленькие боевые штаны, телогрейку и даже небольшой меч для девушки.

Ихтиса завернули в заячий тулуп и, кроме родного кинжала, вручили боевой топор. Ведун повертел его в руках и прицепил к заплечному мешку.

Пихто, увидев это, долго хохотал: «А, ежели, враг, стало быть, мы говорим: сейчас, – снимаем мешок, отвязываем топор и свирепо кидаемся в бой?»

Но Ихтиса эти насмешки не проняли. Нести острое оружие за поясом он отказался, мотивируя это тем, что, шмякнись он в сугроб, и будет не один ведун, а целых два… Возможно, в чем-то он был прав.

Нилрему досталась поясная дубленка, из-под которой смешно торчала серая хламида и штопаные валенки. Впрочем, не смотря на то, что валенки достались всем, комично выглядел один лишь чародей. Меча маг не взял, оставив его Пихто, но и про посох не забыл, не оставил. Зато волшебнику досталась легкая, но необычайно прочная дубина.

Пихто в шапке-ушанке выглядел особенно симпатичным. Его тулуп, валенки, меч, и даже борода – все было связано в единый образ. Дед был неподражаем.

Дорога спускалась к лесу, терялась в заснеженных чащобах.

Путники шли молча, экономя силы. Свернуть с тракта, чтобы запутать вероятную погоню, не представлялось возможным. Вчерашняя метель пересыпала все следы. И теперь сугробы стали предателями. Они бы кричали врагам: сюда, сюда!

К обеду солнце разгулялось, и снежок стал подтаивать. Можно было даже расстегнуть верхние пуговки. Сугробы на опушках стали не такими первозданно-чистыми, слегка просели. Теперь и вовсе не хотелось сворачивать с дороги.

Лес кончился, когда солнце пошло на убыль. А где-то там, впереди, задымили печные трубы.

– Могилевка. – вздохнул Пихто. – Первое поселение в этих землях. Народ там суровый, молчаливый, балагуров не жалует. Живет здесь моя бабка по материнской линии. Величают её Клавдией. У неё и заночуем.

Глава 18. Могилёвка

В деревню вошли на закате. Солнце окрасило небо багровыми и фиолетовыми всполохами, от которых стало немного неуютно и тревожно на душе.

Избы лепились одна к другой, оставляя место лишь единственной улице, да замерзшей речке, к которой вели хорошо утрамбованные тропы. Видимо, мертвые, по странной привередливости стирали на плотиках белье… И, вообще, глядя, как дружно валил дым из труб, как приветливо светились окошки, трудно было предположить, что здесь обитают те, кого после смерти не пустили ни в ад, ни в рай, ни к черту на кулички.

Пихто, тревожно оглядываясь, точно заправский заговорщик, первым крался вдоль плетня. В его наклонившейся фигуре читалось: ах, какой я незаметный! Гэлимадоэ прыснула. Ихтис сделал серьезную мину. Нилрем, вообще, ничего не заметил. Впрочем, он был погружен в свои мысли.

Подойдя к ветхой хибаре, Пихто трижды постучал.

– Кого там нелегкая принесла? – раздалось ворчание из-за двери, заглушаемое шелестом тапочек.

– Это я, внук твой, Пихто.

– Пихтюшка! – голос хозяйки дома потеплел.

Послышался лязг отодвигаемого запора, скрип не смазанных дверных петель. На пороге, со свечою в руке, показалась косматая горбатая старуха. Она куталась в знаменитый находский пуховый платок и улыбалась, открывая долгожданному гостю объятия.

– Сколько лет, сколько зим! А я тут вчерась на манной гуще гадала, так мне гости и выпали, мы ещё с Маланьей хихикали: мол, приедет кавалер на вороном коне и увезет отсюда. Взамуж.

– Кхе-кхе. – прокашлялся смущенный дед. – Я не один, и по делу.

Старушка выше подняла свечу, и в её дрожащем пламени стали отчетливо видны голубые, выцветшие, словно выплаканные глаза. Такая силища пряталась в этих зрачках, такое обаяние, такая обезоруживающая житейская мудрость, что даже Нилрем вздрогнул, отступил в тень.

– Да что ж мы на пороге-то! Грех ведь. Пожалуйте в избу, гости дорогие.

И путники вошли в сени.

– Токмо должна вас упредить заранее: с Маланьей ведь сижу. Ежели, у вас какое тайное дело, так уж схоронитесь, а то у неё язык без кости: до утра вся деревня знать будет, кто именно и зачем ко мне пожаловал.

– Ох, бабуля! – восторженно просипел Пихто. – Видимо, я такой же умный, – в тебя! Куда бы нам спрятаться-то получше?

– А вон, в чуланку-то и пройдите. – старушка указала на неприметную боковую дверь. – Я постараюсь побыстрее её выпроводить. А ты, Пихтюшка, пойдем со мной, чтобы Маланья ни о чем не догадалась. Тоже ведь, чем вреднее баба, тем быстрее у неё соображалка работает-от.

Странники вошли в темное помещение и нащупали кровать, куда все трое тут же и уселись. Пихто удалился со своей бабушкой.

– Странные они все какие-то. – вздохнула Гэлимадоэ.

– Так тут на сотни верст одни только плайтонские поселения. А плайтонцы – народ своеобразный, домовитый. Вот и мертвецы у них такие же. – пояснил Нилрем.

– Очень кушать хочется. – подал голос Ихтис. – Когда же эти дипломаты гостью выпроводят восвояси?

– Поспешишь, – хохотнул маг, – весь погост насмешишь.

– Да тьфу на вас! – не остался в долгу ведун. – Нам, мертвецам, может быть, все прелести бытия только здесь и открываются.

– Ты явно помер не от скромности. – покачал головою Нилрем. – Наверное, это – хорошо.

– Тише! – оборвала дружескую беседу девушка. – Идут!

Все смолкли. Слышно было, как ползет по щепке таракан.

Дверь где-то рядом тяжело заскрипела. Стали доноситься слова:

– Ну вот, Клава, и на твоей улице нонче праздник. Уж не буду тебе мешать. А то хотела ещё посидеть, дак чего уж теперь? Бечь надо, да тесто ставить. Приходите с Пихтюшкой на пироги с капустой. У меня они хорошо получаются: сами во рту тают!

– Непременно придем, а сейчас хлопоты, сама понимаешь: кормить робёнка надо. Да вот не знаю, успею ли баню истопить. Ты уж не серчай, Маланья.

– Дак чего уж, я и сама домой собиралась. Вон и стемнело уж, чего нам старым, вечерять-то, не на выданье ведь!

Дверь хлопнула и через несколько минут, когда шаги на улице стихли, хозяйка дома тихо позвала:

– Выходите. Ушла Маланья. Пойдемте, Пихтюшка уже вовсю старается: на стол собирает. Бает, среди вас есть писаная красавица. Вот и поглядим. А то давненько живых у нас не было. Скучно, сами понимаете.

Через пару минут гости улепетывали за обе щеки горячий борщ, а на столе их уже поджидали блины с маслом.

– Просто живем, да вот от скуки иногда стряпню заводим. – пояснила Клавдия. – Да вы ешьте, не стесняйтесь.

– А что: не слыхать ли про живых в этих местах? – поинтересовался Нилрем, прихлебывая большой деревянной ложкой. – Спит ли Жругр?

Маланья кинула на мага внимательный, изучающий взгляд. Сарафан старушки, расшитый по подолу черными петухами, а по воротнику и манжетам рукавов – странными рогатыми крестиками, всколыхнулся, точно жил сам по себе.

– Если вы с этим баламутом Смегоарлом, то их отряд был здесь еще вчера. – сказала старуха и обиженно поджала губки, точно увидела жабу вместо гостей.

– Ну и славненько. – хмыкнул Пихто, сразу же заметивший у бабушки перемену настроения. – Нам с ними встречаться не хочется.

– Еще скажите, что они вас шукали. – усмехнулась Клавдия, но в уголках глаз снова засветилась тихая радость.

– Мы сильно не прячемся, но и кричать о себе на всех перекрестках, как-то не хочется. – улыбнулся Ихтис.

Ведуну особенно нравилось в этой ветхой избушке. Его всегда умиляли белые занавесочки на окнах, книги с застежками, сундуки, лари, лавки, врубленные прямо в стену и гудящая печь. Вот только изображение Хорхе не в правом, а в левом углу. Что ж, по большому счету, это роли не играло. Да и традиции здесь берегли.

К слову сказать, Черное Разговенье совпадало в этом году с окончанием второго поста, и двухнедельная гульба с традиционными блинами всегда радовала ведуна. Единственное, что не умещалось в сознании: в Эйроланде, в это же самое время зима только подкрадывалась, а в Междумирье, похоже, – шла на убыль. Видимо, даже таким образом сказывалось зеркальное отражение миров. Вроде все так же, да не то!

– А вы бы сильно не хорохорились. – усмехнулась Клавдия. – Хордорцев было десятка два. Половина из них – магистры. Тут уж без глаз надо быть, чтобы не заметить. Что ж, я жизнь прожила, кое-что понимаю. Да и искали они живую девушку. А этого в Могилевке не утаить. Кстати, и мертвым ведуном интересовались. А вот про вас, уважаемый волшебник, – ни звука.

Нилрем вздернул вверх лохматые брови и басисто рассмеялся:

– Вот это я понимаю: разведка! Ничего еще толком никто не сказал, а нас всех уже умыли! Вот какие люди пропадают в этом захолустье! Учитесь!

– Про меня бы хоть раз так сказал. – проворчал Пихто. – В конце концов, ведь это я, а не бабушка стою на государевой порубежной службе.

– Вы еще подеритесь, горячие плайтонские парни! – рявкнула старушка.

– Остыли уж давно. – попытался разрядить накаляющуюся обстановку Ихтис.

– Ладно. – сдался Нилрем. – Сегодня все хороши. Но как бы мы выглядели, если бы нас повязали прямо на дороге?

– Грустно и печально. – обрубила Клавдия. – Ешьте и свет тушить будем.

– Зачем? – искренне удивилась Гэлимадоэ. – Ведь еще рано. Можно посидеть, погадать. Ведь, по примете, сегодня карты раскинуть вовсе не грех.

– Мы с Пихто пойдем скоморошничать, дабы пересудов не было, а вы можете полюбоваться праздником из окна. Да поаккуратнее, чтоб вас не заприметили!

– Правильно! – хлопнул себя по лбу Ихтис. – Сегодня в Плайтонии Встреча Зимы! Ставят куклу Морены и водят вокруг неё хороводы.

– Мурены. – поправила Клавдия. – Мы, все-таки, в Междумирье. – И не ставят, а сжигают, дабы снега сошли. Вам бы, молодой мертвец, пора уяснить, что жизнь наша течет немного по иным законам. А, в общем, вы правы. И это мне нравится. – Старуха призадумалась и добавила. – Вот, Пихтюшка, водился бы ты в детстве с такими детьми, глядишь, сейчас бы в чертогах богов жил, а не в этом отстойнике!

– А ты бы не зналась с колдунами, не лечила бы шлюх всяких, так и сама бы заслужила лучшего посмертия. – не остался в долгу внук и демонстративно отправил блин в рот.

– Вот! – Клавдия подняла вверх указательный палец. – Запоминай, девушка. У тебя еще целая жизнь впереди. Остальным уж эта наука ни к чему. Твори судьбу там, в Эйроланде, а не то останешься прозябать в этой или подобной дыре. Тут заново со скуки умереть можно!

Когда дверь за бабушкой и внуком захлопнулась, оставив гостей в полной темноте, Нилрем сразу же полез на печку, и буркнул оттуда, что праздники – вещь хорошая, да пусть на них молодежь любуется, а ему, магу, лучше отдохнуть, сил набраться.

Гэлимадоэ несколько мгновений боролась с любопытством: не каждый день мертвые справляют свои праздники! Помявшись, девушка осторожно подошла к окну и выглянула за штору. Ставни были открыты. Об этом Клавдия позаботилась, а для соседей незакрытые окна были не интересны: к старухе внук пришел, так и забыла на радостях. Но через бычий пузырь в сумерках ничего не было видно. У мертвых глаза устроены немного по-другому, вот об этом старушка забыла.

– Жаль. – вздохнула Гэлимадоэ. – Черта с два там что-то разглядишь.

Ихтис все еще сидел за столом и меланхолично дожевывал блин. Как ведун он мог предположить весь ход праздника, а потому сильно им и не любопытствовал. Вздох девушки отвлек мужчину от собственных размышлений. Посмотрев на тонкую, хрупкую фигуру, Ихтис улыбнулся и неожиданно подумал, что если бы не жизнь, проведенная в вечной схватке с демонами и чудовищами, то, возможно, и у него бы подрастала дочь. Конечно, она была бы помоложе, но все же…

И снова непонятная нежность шевельнулась где-то глубоко в сердце. Да, что бы ни случилось, окажись Гэлимадоэ обычным человеком, ведун все равно, и он понимал это, провел бы эту девушку назад, к живым! И тут ничто не могло остановить Ихтиса: он не боялся даже полного развоплощения.

Несколько мгновений ведун не мог оторвать глаз от силуэта Гэлимадоэ. Ему казалось, что он видит воплощенный идеал женственности и красоты. Плавные линии тела сливались с полумраком, создавая неповторимый эффект рождения женщины из темноты. Так, наверное, богини выходили из моря и утреннего тумана много веков назад, на заре человеческой юности…

Гэлимадоэ качнулась, сделала шаг в глубину комнаты, и в тот же миг наваждение пропало. Девушка снова стала живой и вполне обычной. А ведуну вдруг страстно захотелось сделать для Гэлимадоэ что-нибудь приятное. «В конце концов, – подумал Ихтис, – в мире все взаимосвязано: в трудные минуты кто-нибудь поможет и Лиссе». Но ведун немного лукавил: ему хотелось чувствовать себя живым.

– Тише. – заговорщески прошептал Ихтис. – Увидишь ты праздник. Ну-ка, глянь: Нилрем спит?

– Ты чего? – удивилась девушка. – Нам же было велено дома сидеть, на улицу нос не высовывать.

– Ничего. – ответил ведун. – С нами боги, идем.

Гэлимадоэ еще немного потопталась в нерешительности, а потом, осторожно заглянув на полати, подхватив верхнюю одежду, выскочила в сенки.

Через минуту входная дверь скрипнула и выпустила в сгущающуюся тьму две человеческие фигурки, метнувшиеся через двор к сараю.

А Нилрем спал, и снилось ему восхождение на Священную гору.

Аум-Морг возвышался над миром, точно исполин, словно гигантский великан. Священная гора, покрытая снегом, возносила путников к самым облакам. Солнце пробилось сквозь дырявое покрывало туч и озарило все вокруг. Тропа, проложенная путниками в сугробах, казалась отсюда, сверху, тонкой нитью.

С высоты горного плато мир казался ожившею сказкою. Деревья, подступавшие к скалам, виделись огромными зелеными волнами, разбивающимися о камни. А над лесным массивом клубился сизый туман, ползущий по-над самыми верхушками, и оттого чудившийся упавшими облаками. В проплешинах этого бора, на опушках темнели деревеньки, похожие на сбившихся в кучу перепуганных цыплят. А купола церквушек были маяком этим кособоким хибарам, амбарам, огородам; они оглядывали прибившиеся к ним строения, точно клуши-наседки.

Ихтис во сне Нилрема с сожалением окинул Междумирье взглядом, точно прощался, и шагнул в сторону светящихся арочных ворот, охраняемых каменными химерами. Раскрытые клювы, распахнутые крылья, алчно блестевшие изумрудами глаза молчаливых стражей, создавали впечатление, будто сейчас эти статуи двинутся вперед, преградят путь и раскатистыми громовыми голосами потребуют вернуться назад.

Гэлимадоэ, присмотревшись к химерам, вздрогнула. Она заметила движение: статуи оказались живыми.

– Бежим! – крикнула девушка.

И в тот же миг химеры картаво каркнули. Этот грай полетел над горою как зов рога, созывающий на битву неведомые черные армии. И над сверкающей аркой ворот появилась набухающая, разрастающаяся огненная капля, от которой во все стороны полетели смертоносные черные лучи.

– Ой-ё! – только и успел выдохнуть Нилрем, получивший удар в плечо и рухнувший носом в снег.

«И тут Смегоарл нас опередил. – понял Пихто. – Вот черти полосатые!»

Ихтис сорвал с плеч мешок, схватил топор и запустил им в одно из чудовищ.

Химера, в тело которой вошло лезвие, взвыла, заскулила, точно обиженный ребенок. Её вой был резким, пронзительным. От него закладывало уши, и где-то в висках закипала кровь.

Раненое чудовище кинулось на Ихтиса, уронило человека в снег, и принялась рвать когтями плащ. Ведун выхватил свой мистический кинжал и, не задумываясь о том, что клинок может сломаться, нанес удар в левый бок бестии, втайне надеясь, что там у неё сердце. Химера взвыла, забилась в агонии. Крыльями она ударила ведуна по голове.

Мир перед глазами Ихтиса завертелся и провалился во мрак. Они так и затихли в объятиях друг друга: мертвец и скульптура.

Пихто выхватил меч, лихо крутанул им над головой и отсёк второй, живой химере, лапу. Черная кровь зависла в небе бисером и тут же опала на снег тонкой паутинкой. И этот рисунок напоминал бычье сердце.

Впрочем, в пылу боя никто этого не заметил, не придал этому особого значения. Даже Нилрем так и не вспомнил, что подобные изображения носили на щитах лучшие воины Дыя…

Гэлимадоэ завизжала, схватила ту каменную лапу, что упала вниз и швырнула ею в то чудовище, которое напало на Пихто. Девушка попала врагу в глаз. Химера завалилась набок и рухнула на Пихто глыбою.

Сам Нилрем тем временем поднялся и кинулся на помощь, орудуя соей дубиною и посохом. Правда, после нескольких основательных ударов дубина разлетелась в щепки, но и тело статуи дало трещину.

Пихто вывернулся из-под статуи и ловким ударом меча отрубил химере левое крыло. Чудище взвыло, оросило снег черною кровью, накинулось на мертвеца и тюкнуло его в темя. Старик рухнул.

В это время зашевелился Ихтис. Выползая, выскальзывая из объятий статуи, ведун увидел, как вторая химера разворачивается к Гэлимадоэ. Нет, не мог он допустить, чтобы снова погибли невинные! Ихтис метнул кинжал.

Химера с ревом смела Нилрема и совсем было нанесла уже роковой удар девушке в область сердца, как в спину ей с хрустом вошел магический клинок. Чудище остановилось. Точно задумалось. Гэлимадоэ же со всех сил ударила химеру в грудь. И мертвеющая, обращающаяся обычным пористым камнем статуя с глухим грохотом опрокинулась на спину.

Нилрем проснулся от собственного крика. Он почувствовал надвигающуюся беду. Спрыгнув на пол и не обнаружив никого в комнате, маг испугался. Холодный пот прошиб чародея. Такого с ним еще не бывало. Страх вцепился в плечи костлявыми пальцами, он точно нашептывал: «Не успеешь»…

Нилрем мгновенно оделся, схватил свой посох и мешок, оружие, оставленное Ихтисом, тот самый боевой топор, которым ведун пару минут назад во сне чародея запустил в химеру. И чародей выбежал на улицу.

В небе горели звезды, а за околицей, на холме полыхало чучело. Пламя взвилось вверх, точно из глотки дракона. Этот огонь выхватывал из сгущающихся сумерек танцующие фигурки мертвецов. Боги, как хотелось верить, что с Гэлимадоэ и Ихтисом ничего не случится!

Глава 19. Испорченный праздник

Небо было черным, точно плащ злодея. Вечерние сумерки плавно и незаметно перетекали в ночной мрак, но звезды разгорались сильнее, и месяц выглядывал из-за обрывков редких чернильных туч. Снег искрился в этом лунном свете, предательски скрипел под ногами.

Нилрем спешил. Он уже заприметил у плетня две крадущиеся фигуры. Это, несомненно, должны были быть беглецы. «Ох, уж мне эти Белые Цветы! – бухтел про себя чародей. – Так и надрал бы им уши! Вечно они разбегаются, ускользают, точно песок сквозь пальцы».

Тяжело дыша, Нилрем подбежал к людям, упер руки в бока и заявил:

– Молодцы, нечего сказать!

Люди вздрогнули, обернулись и распрямили спины. Лунный свет озарил их бледные лица. Маг попятился: мертвецы!

«Влип»! – понял чародей.

Но вместо того, чтобы напасть, люди в плащах сиганули за ограду и влупили прочь из деревни. И тут только до Нилрема дошло, что никакие это не мертвецы. Ведь в Могилевке обитали бывшие плайтонцы, в большинстве своем дородные, утконосые, величавые. А спугнутые больше походили на сухопарых хордорцев с тонкими губами и острыми, точно клюв носами. Да, эти люди, несомненно, принадлежали народам Юрутки или Бенкрона. «Так, – подумал Нилрем, – час от часу не легче. Похоже, здесь все кишит шпионами и соглядатаями! Как бы не схватили Ихтиса и Гэлимадоэ!»

А на самом высоком холме, подле реки, где собрались все жители Могилевки, высившееся и хорошо видневшееся издалека чучело Мурены вспыхнуло от поднесенного факела, и вечернюю тишину взорвал смех, улюлюканье, песни. Где-то ударили бубенцы, забренчали балалайки. Залихватские песни и гиканье танцующих пронеслось над деревней. Казалось, что сама надвигающаяся ночь озарилась костром, взметнувшимся к самому небу и безумно лижущему Мурену.

Несколько мгновений Нилрем озадаченно хлопал глазами, а затем помчался следом за непрошеными гостями. Но куда там! Хордорцы влупили, точно перепуганные зайцы. В голове чародея набатом била мысль: «Куда же запропастились Ихтис с Гэлимадоэ? Хотелось надеяться, что их еще не обнаружили».

Зацепившись полой хитона за плетень, Нилрем упал лицом в снег. Пока чародей поднимался, хордорцы уже скрылись из виду. Маг тяжело вздохнул, перевел дыхание и в который раз пожалел, что беспомощен в Междумирье, точно младенец.

А на священной горе мертвецы уже водили хороводы. Впрочем, это был не совсем обрядовый плайтонский танец: древний и красивый, как сама земля, – увы, это был праздник пьяного разгильдяйства. Мертвяки, вцепились друг в друга с видимой явной целью: не упасть носами в снег. Вместо плавного поступательного движения хоровода строго по ходу солнца, веселящиеся мчались галопом, причем, совершено в другую сторону. Да и не три священных круга образовали танцующие, а – четыре. Все это казалось в диковинку Гэлимадоэ, выглядывавшей из-за заснеженного стога сена, оставленного прямо на огороде еще с осени. Она не знала, что живые плайтонцы тоже не образчик добродетели. Ведь именно из Плайтонии вышли лешие, заселившие позднее все земли. А уж, с какой нечистью народ поведется, от той уму-разуму и наберется…

– Мертвые с косами вдоль дорог стоят! – радостно пели танцующие ритуальные гимны. –

Чисто по приколу, снег они косят!

Девки, типа с косами, расплели власы.

Парни перебили в драках все носы!

Эх, старики-от пьяные вспомнили царя,

Зажигали свечи, токмо все зазря…

Некоторые мертвецы, осевшие в Междумирье лет триста назад, уже не заботились о своей телесной оболочке. Это были оборванного вида лихие старички, потрясающие круглыми животиками в дикой вакханалии. Со стороны даже казалось, что вполне нормальные люди.

– Гора, наверняка, называется Лысой. – тихо прошептал Ихтис девушке. – Любят они такое. Хотя, знаешь, у мертвецов такие же слабости, как и у живых.

Гэлимадоэ смотрела во все глаза. Страха не было. Девушка видела своеобразный, но праздник. На лицах танцующих блуждали блаженные улыбки. В этом что-то было. Гэлимадоэ даже казалось, что они, веселящиеся, были все-таки, живыми.

– Руки за спину! – вдруг раздался глухой, точно грай ворона, голос.

Ихтис и Гэлимадоэ почувствовали, как в спину уткнулось что-то острое. Одно неправильное движение – и конец.

– Мы гости Клавдии. – как-то неуверенно сказала Гэлимадоэ. – С нами нельзя так обращаться.

В ответ раздался глухой, отвратительный смешок:

– Все мы в этом мире гости.

– Р-разговорчики! – приглушенно рявкнул кто-то третий. – Уходим. Разбираться потом будем.

Ихтис вздрогнул. Голос вожака показался подозрительно знакомым. Этот легкий хордорский акцент, эта манера чуть растягивать слова была у одного небезызвестного хордорского политика. У Гуттервада…

– Бегом! – хрипло распорядился невидимый начальник.

Ихтис почувствовал, как остриё пропороло одежду и впилось между лопатками. Пришлось подчиниться. Ведун за себя не переживал. Он волновался за Гэлимадоэ. Прими сейчас Ихтис бой, и девушка, пронзенная навылет, пала бы первой.

«Боги, какой же я дурак! – подумал ведун. – Столько лет жизнь меня учила, а видать, так и помер, не усвоивши всех её уроков».

У праздничного костра тем временем что-то стряслось. Раздались шум, крики и топот бегущих со всех сторон мертвецов. Факела заплясали в воздухе. Нет, это было не похоже на обычную пьяную драку.

– Быстрее! – сдавленным шепотом торопили хордорцы.

Пленникам пришлось бежать. Ихтис оступился и вражеское копье вспороло одежду и обожгло болью между лопаток. «Ничего. – утешил себя ведун. – На мертвых, как на собаках зарастает. Слава богам, что мне досталось, а не Гэлимадоэ».

Вдруг из-за амбара выскочила ватага мертвецов. Это было неожиданно. Ихтис, да и Гэлимадоэ, готовы были поклясться, что секунду назад там, в засаде, никого не было.

– Стоять, не шевелиться! – заревели пьяные голоса.

Пришлось остановиться и пленникам, и хордорцам: мертвецы сразу окружили непрошеных гостей. Откуда-то взялись факела.

– Хлопцы, це ж кляты хордорцы! – хихикнул тучный мужик, разглядевший черные плащи с нашивками на левых плечах. – Живые. А ну-ка, навались дружнее!

– Бей гада! – взревела толпа и хлынула на живых лавиною.

– Вы ответите перед Смегоарлом! – закричал кто-то голосом Гуттервада.

Ихтис же, мгновенно оценив ситуацию, увернулся от кулака мертвеца, схватил Гэлимадоэ за руку и рванул сквозь толпу с криком: «Наших бьют»!

Но мертвецы отличались сплоченностью. Пробиться сквозь кольцо не удавалось. Со всех сторон на головы живых летели грабли, факела и просто сжатые кулаки. Мертвецами правил пьяный кураж. Лица нападавших не были искажены гримасами ненависти и ярости, но заметно было оживление: они, мертвецы, казалось, нашли себе развлечение. Но били сильно, основательно.

Ведун, поняв, что смыться под шумок не удастся, повалил девушку на землю и накрыл её своим телом. И тут же град пинков обрушился на Ихтиса.

Хордорцы вяло сопротивлялись. Выхватив мечи, они размахивали оружием и походили на ветряные мельницы. Однако, мертвецы, разозлившись, насели на воинов, повалили их и повязали.

– Прекратить! – раздался вдруг зычный голос.

И, как ни странно, мертвецы послушались. Они разбредались кругом, но не уходили. Некоторые напоследок стремились пнуть связанных хордорцев, просто так, ради удовольствия.

Через минуту пленников оставили в покое.

Ихтис, поняв, что пришла нежданная помощь, откатился в сторону, сел и сплюнул сгустком запекшейся крови. Под глазом у него набухал синяк. Все тело болело.

Зато Гэлимадоэ избежала побоев. Она встала. От удара в голове её шумело. Девушке казалось, что огни факелов разрывали покров тьмы, превращали сгущающиеся сумерки в пляску светлячков, а мертвецы, по-прежнему, бежали во все стороны и истошно орали. Этот крик очень напоминал песнь котов в марте. От него закладывало уши. Так ей чудилось до тех пор, пока предводитель мертвецов не заговорил вновь. Этот голос, остановивший бессмысленную бойню, покашлял и поинтересовался:

– Кто такие, почему не знаем?

– Дык, покойнички. – усмехнулся Ихтис, проверяя, на месте ли зубы. – Идем по делу, никого не трогаем. А нам: то одни навешают, то другие. Не Междумирье, а просто притон какой-то! Хотим обратно, наверх, в Эйроланд. Уж помогите бедным странникам.

– Шутники. – буркнул седой старик, тот, по команде которого кончилась драка. Он сжимал в руках кочергу и сурово хмурил брови. – Степан, глянь-ка, что это за гость такой разговорчивый?

Из толпы сердитых мертвецов вышел верзила в мантии палача, как и положено, с косой, только ржавой, да с надломленным древком. Он явно готовился принять участие в обряде рассыпания золы Мурены над крышами домов, и теперь просто не успел переодеться. Но впечатление он производил должное. Гэлимадоэ сразу же попятилась поближе к своему защитнику.

– Чую дух волшебника. – взвыл этот Степан и указал пальцем на Нилрема, вдруг вынырнувшего из толпы. – А девка – не понять кто.

– Так… – проворчал предводитель. – Совсем оборзели эти живые! В родном государстве покоя не было, так и тут достанут! – и, уже обращаясь к магу, добавил. – А ты кто такой?

– Нилрем. – глухо представился чародей. – Я хочу забрать с собою мужичка и девушку. Они нужны Свету в Эйроланде.

– Гнать их в три шеи! – гневно закричали из толпы.

– Лучше эти самые шеи им намылить, чтобы не шлялись по ночам! Кто их знает, может, они воры?!

– Вздернуть их! Пусть поживут в нашей шкуре, чтобы в следующий раз не лезли куда ни попадя!

– Охлоньте! – раздался вдруг властный старушечий голос. – Они – мои гости.

Нилрем прикрыл глаза от стыда: никогда еще за него не заступалась женщина, маг всегда мог за себя постоять.

Гэлимадоэ воспряла духом.

К гудящей толпе погибших когда-то плайтонцев присоединилась Клавдия с внуком. Она вовсе не выглядела запыхавшейся. Её жесты были медлительны и величавы. Она выступала как княгиня, попавшая в опалу, но сохранившая свою дворянскую честь.

– Я и Пихто ручаемся за этих людей.

– А кто ответит за разгром в моей хате? – выступил вперед тот самый толстяк Степан, что минуту назад определял, насколько можно было доверять непрошеным гостям.

– Мы еще двоих поймали, у самой околицы. – мрачно вставил худощавый паренек, выходящий из толпы в центр. – У них был мешок с награбленным. Они – хордорцы.

– Что? – взревел Степан. – И эти змеи подколодные здесь?! Вот их-то обязательно надо вздернуть!

И тут появилась новая толпа мертвецов. Они вели новых связанных хордорцев, тех самых, которых спугнул Нилрем.

– Так вот кто меня обокрал! – вспыхнул Степан, и хотел было кинуться на пленников с кулаками, но его остановили.

Кинув на землю косу и злобно плюнув, разгневанный мертвец зашагал прочь.

Вперед снова выступила Клавдия. Её голос зазвенел над деревней:

– Я плохого не посоветую. Отпустите этих людей. – старуха кивнула в сторону хордорцев, пойманных вместе с людьми. – И дайте им наказ, чтобы никто из живых к нам более не совался. А иначе – война! Нам-то бояться нечего, мы и так уже мертвые, а Смегоарл пусть подумает.

– Так тому и быть. – решил правитель Могилевки. Немного подумав, он добавил. – А чтобы никому не повадно было нос совать в наши дела, твои гости, Клавдия, пусть задержатся. Это будет справедливо. Мы должны убедиться, что они не заодно с мародерами.

На том бы и порешили, но недовольная толпа взревела. Мертвецам сильно не понравилось, что хордорцы обчистили некоторые избы и осмелились поднять мечи в чужой земле. И старейшина Могилёвки уступил: Гуттервада с его солдатами на три дня отправили в долговую яму. Нилрему же, Ихтису и Гэлимадоэ разрешено было остаться у Клавдии.

А на холме, за околицей, освещало дорогу все еще полыхающее чучело Мурены. Это означало, что в Междумирье пришла весна.

Глава 20. Снежная лавина

Утро выдалось пасмурным. Черные облака затянули все небо, но в воздухе пахло весной.

Нилрем откинулся в старом кресле и захлопнул книгу. Прошло уже трое суток с тех пор, как приходилось гостить у Клавдии. Кормили мертвецы хорошо, вовсе не всякой дрянью, типа вяленых гусениц и трупных червяков, а вполне нормальной здоровой пищей. Пихто, словно замаливая свою вину, каждый день приносил то куропатку, то фазана, и сам жарил мясо по каким-то своим особым рецептам.

Мертвецы со всей деревни один за другим все время забегали навестить гостей. Когда выяснилось, что несчастного ведуна поколотили зря, могилевцы начали его жалеть. Для Ихтиса несли травы, мёд, пиво.

Мертвецы молча сидели за столом, смотрели на людей, вздыхали, а затем уходили на работы. Они решили обнести деревню стеной и поставить дозорную вышку. В принципе, все это было откровенной тратой времени, но, похоже, могилевцы, протрезвев, нашли себе новое развлечение. Нет, они вовсе не боялись долгой осады или кровавой бойни. Просто, изнуренные долгим бездействием, они с радостью ухватились бы вообще за любую новую идею.

«Точно дети малые! – думал тогда Ихтис, наблюдая из окна за тем, как росли башни, соединенные частоколом. – Кто же против драконов строит деревянные крепости? Тут камень нужен. А иначе все это – баловство». Об этом же размышлял все дни и Нилрем.

Он, этот старый маг, искал скрытые причины, по которым их не отпускали из Могилевки, но не находил их. Клавдия ходила загадочная, лукавая улыбка не сходила с её лица. Это тревожило мага еще больше. Старушка знала что-то, недоступное Нилрему – осознание этого ранило самолюбие чародея, заставляло рыться в книгах. Даже хордорцев уже отпустили из ямы, как тут не тревожиться?! Да еще это совершенно бессмысленное строительство…

Мертвецов же не волновали насмешливые взгляды ведуна и ехидные реплики Нилрема. Ими владел азарт, страсть. Они, словно бы, и не строили, а возводили замок на песке. Это было для них своеобразным ритуалом из прошлой жизни, воспоминанием о былом, игрою. И на лицах строителей блуждали те же, немного отрешенные, блаженные улыбки людей, постигших высшую мудрость. Это сводило мага с ума: ему начинало казаться, что весь мир вступил в заговор против него и теперь все смеются ему в лицо.

Сейчас же, в ночь на четвертые сутки, Нилрем не спал. Он ушел за печку, зажег черную свечу и читал до самой зари. В вещах Клавдии нашлось десятка два занимательных книг по Истории Междумирья. Старый пергамент хорошо хранил черную и золотую краску. Верхнеэльфийские руны отчетливо читались. Вырванных страниц не было.

Маг искал ответы на свои вопросы. В том числе, чародея интересовало и то, почему здесь вся его магия и мудрость оказались пустым звуком. Но в хрониках были лишь списки правителей, карты, описание битв. И ни слова о колдунах, драконах и чудовищах. Чародей чувствовал, что дальнейшее ожидание неизвестно чего – смерти подобно, но, с другой стороны, знал, что устрой они побег из Могилевки, и их зажмут в кольцо. Ополчатся и хордорцы, и мертвецы. Тут и гадать не нужно было.

Нилрем встал, затушил огарок свечи, накинул на плечи тулуп Клавдии и вышел во двор.

Светало. Солнце пряталось где-то за темным горизонтом, но мгла таяла, уступала место нарождающемуся дню. Легкая снежная пыль кисеёй висела в воздухе.

От гор, от того самого хребта, что мог вывести вверх, в мир Эйроланда, шел смутный, едва ощутимый зов. Там, на вершине священной горы вспыхивали странные колдовские всполохи.

– Любуешься? – услышал маг голос Клавдии и вздрогнул. – Да не мучайся ты так. Нет худа без добра. Вы пришли с моим внуком, а значит, – вы наши друзья.

– Нас ждут. – вздохнул Нилрем. – Один раз меня уже задержали, и из-за этого погиб Ихтис. Я боюсь, что и в этот раз может случиться что-нибудь непоправимое.

– Завидую я вам, живым. – вздохнула Клавдия. – У вас есть иллюзия того, что нечто зависит от вас. На самом деле то, что предопределено, – не изменить. По крайней мере, прими эту задержку в пути как необходимый отдых.

– Не могу. – пожал плечами маг.

– Ну что же, значит, время пришло. – улыбка Клавдии стала пугающей. – Нам лучше войти в дом.

Нилрем покорился. А в кошельке чародея завозилась Зюмгара. Маленькое чудовище вдруг проснулось, отпихнуло от себя сухарик, и прислушалась. Что-то сильно напугало её.

Как только дверь за магом захлопнулась, Междумирье сотрясло.

Ихтис и Гэлимадоэ вскочили с кроватей. Ведун схватился за кинжал, девушка – за кочергу. И лишь спустя несколько мгновений, переглянувшись, они слабо улыбнулись друг другу. Нет, это было не вторжение.

– Что там творится? – устало спросил Нилрем.

– Эх, чародей. – усмехнулась старуха. – Мурену мы сожгли, вот Жругр и спит дальше, но поворочаться-то он должен. Грех таких вещей не знать.

Маг взметнул вверх косматые седые брови, стукнул себя пятерней по лбу и рассмеялся. Все оказалось просто.

А на улице тем временем несся ураган. Сильный ветер, похожий на огромного ворона сорвался с дымящейся горы Аум-Морг и пронесся над лесом и деревнями. Он поднимал толщи снега, гнал их вперед, сотрясал застывшую землю, мешал в единый коловорот вырванные с корнями деревья и сугробы. Все это смертоносное серое облако в мгновение ока очутилось под Могилевкой. И тут же исчез, погиб стан хордорских соглядатаев.

Там, на краю леса стояли десятка два воинов в заброшенных избушках. И именно туда накануне ушел Гуттервад. Безумный смерч поглотил и людей, и их дома. Но ледяное дыхание Аум-Морга задержала та самая стена, которую все эти три дня упорно возводили мертвецы. И валы снега, деревьев, бревен осели перед деревней, превращаясь в высокий вал. Из этой остановившейся глыбы торчали руки и ноги погибших. Гигантская стена, взметнулась к самому небу, будто век и стояла здесь. Ветер тут же ослаб, земля перестала трястись.

Когда люди вышли из избы, все уже было кончено. Путь назад преграждали массивы снега, нависшие над такой маленькой, почти игрушечной крепостной стеной.

Гэлимадоэ, увидевшая это, всхлипнула, но сдержалась. Ей мгновенно представилось, что было бы с ними, не задержись они в Могилевке.

– После обряда сожжения Мурены. – сказала Клавдия. – Этот ураган мог обрушиться на деревню в любое время в течение месяца. Если бы вы ушли сразу, не было бы никаких гарантий, что стихия не застигнет вас врасплох. Обычно мы не строили защитной стены. Но на совете старейшин, единогласно решили спасти девушку. Она меньше всего виновата в том, что очутилась здесь. Мы не хотели говорить вам, чтобы вы спокойнее спали по ночам. А так обычно всю Могилевку заносит по печные трубы. Нам, мертвецам, не все ли равно. В воздухе мы не нуждаемся. Вот потом ждем пару дней, пока снег сойдет.

– Почему пару? – удивилась Гэлимадоэ. – На солнцепеке все это неделю еще простоит.

– Климат у нас такой. – пояснил Пихто, разглаживающий бороду. – Резко-контимеркальный.

Нилрем хмыкнул и ушел в избу. Ему было неловко.

Глава 21. Потоп

Но и на следующий день пришлось остаться в Могилевке.

Ближе к обеду собрались в путь и, по старому обычаю, присели на дорожку, осушили по бокалу вина. Ведун же, поймав на себе изучающий взгляд Нилрема, поперхнулся и закашлялся. Хотя фингал под глазом давно спал, а синяки на теле уже отцветали, могилевцы, точно сговорившись, даже в этот день принесли для невинно пострадавшего ведуна меда и трав.

– Да в норме я. – проворчал Ихтис. – Хордорцев, вон, аж два дня назад отпустили, добрые души, шёлковые сердца! Пора нам. Думаете, Гуттервад отлеживаться станет? Дудки!

– Это не твоя забота. – проворчал дед Пихто. – Кого хотим, того и отпускаем.

– Вы еще нас благодарить будете, что задержались в Могилевке. – как-то подозрительно усмехнулась Клавдия.

И в тот же миг, словно подтверждая слова старушки, стены дома снова сотрясло.

– Думается мне, – язвительно хмыкнула Гэлимадоэ, – это был очередной снежный обвал.

На самом деле, конечно, сердце девушки сразу же провалилось в пятки, но ей вовсе не хотелось показаться трусихой. Она даже думала в эти мгновения, что смело бросится в бой и сразит любое чудовище сама, без помощи каких-то там магов и мертвецов. Просто, Гэлимадоэ до отвращения надоело быть слабой. Ей было немного обидно, что все геройские поступки совершают одни мужчины, а ей так и не достается ни славы, ни почета, одно добродушное понимание её слабости.

Нилрем помрачнел, почесал морщинистый лоб, но промолчал. Он лишь задумчиво пожевал ус.

Клавдия кивнула внуку, словно давно уже ждала землетрясения. Дед Пихто тут же метнулся в погреб, и из ямы полетели наверх бочонки, кастрюльки, мешочки, банки, кувшины со всякими разносолами.

– Ой! – теперь уже по настоящему растерялась Гэлимадоэ. – Может, нам лучше, все-таки, выйти на свежий воздух? Нас же здесь завалит!!!

– Дом в Могилевке – лучшая крепость. – Клавдия воздела вверх указательный палец и стала похожа на сельскую учительницу.

– И лучший ковчег. – ухмыльнулся ей в такт заметно повеселевший Нилрем.

Создавалось такое впечатление, что маг вспомнил нечто важное, и теперь грохот на улице его вовсе не пугал.

Ихтис посмотрел на всех, пожал плечами, всем своим видом показывая Гэлимадоэ, что он тоже ничего не понимает.

– Помогли бы. – раздался из погреба ворчливый голос. – Жрать-то потом все будут, а спасать продукты одному приходится!

– Не бухти. – отрезала Клавдия. – Заставить гостей работать – последнее дело.

– А первое – их накормить и спать уложить. – буркнул Пихто. – Я, между прочим, тоже не у себя дома.

– На тебе, внучок, еще пахать можно. – засмеялась старуха и, поворачиваясь к растерянным гостям, пояснила. – Не тревожьтесь, не сошли еще с ума старые плайтонцы. Просто начинается Великая Затайка. Уже через час в погребе будет вода.

– Этого не может быть! – не удержалась Гэлимадоэ.

– Мы в Междумирье. – пожала плечами Клавдия. – Здесь нет слова «невозможно».

Из ямы, наконец-то, показалась растрепанная голова Пихто. В руках дед сжимал последний бочонок. Выбравшись на пол, поставив последнюю добычу, Пихто тяжело вздохнул и задвинул крышку подполья:

– Все. Можно отправляться в дальнее плавание.

Ихтис подозрительно поглядел на деда и, на всякий случай проверил, на месте ли кинжал.

Нилрем, уловивший это невольное движение, захохотал:

– Ладно, я забыл кое-что о Междумирье, но ты-то, ведун! Эх, чему вас только учат?!

Ихтис в тон волшебнику покачал головой:

– И не говори, порой сам себе поражаюсь.

Гэлимадоэ перевела взгляд с мага на ведуна и нахмурилась. Ей казалось, что все, кроме неё, знают, что же происходит на самом деле.

– Пихтюша, измерь глубину! – повеселела Клавдия, быстро пересчитавшая запасы. – Ихтис, поднять паруса!

– Какие такие паруса? – проворчал ведун. – Ах, два старичка изволят играть…

Гэлимадоэ попятилась к Ихтису. Вот теперь ей стало настолько страшно, что она не боялась этого показать. Девушке казалось, что здесь все сошли с ума, кроме, пожалуй, ведуна. Ведь даже Нилрем, и тот, ухмылялся в усы!

– Погодь, старая! – проворчал дед Пихто. – Воду, чего её мерить? Я лучше за борт погляжу.

И внук Клавдии выглянул за дверь.

Только что хмурое небо вмиг очистилось. Не осталось ни тучки! Солнце палило вовсю. Казалось, что весна действительно пришла, как живая: раз, и готово! В воздухе пахло свежестью. Над землей белесыми струями поднимался пар. Гигантские валы снега, стоявшие стеной, как-то вмиг посерели, просели, покрылись грязной ледяной коростой. А от самого порога в необозримую даль блестела огромная лужа, затопившая и весь двор, и всю Могилевку, и даже ближайший лес. По крайней мере, так казалось.

Гэлимадоэ, увидевшая это перерождение мира, недоуменно перевела взгляд на Нилрема:

– Что это значит?

– Забыл он, как проходит у нас Великая Затайка, и делов то. – проворчала Клавдия. – С каждым может случиться.

– И что теперь? – девушка едва не задохнулась от возмущения. – Похоже, мы никогда отсюда не уйдем!

– Зачем же так? – проворчал Пихто. – Сказано же: поплывем, в этом самом доме. А что вам, собственно не нравится? Мозолить ноги, разве, легче?

И тут, словно заслышав речи старика, изба снова дернулась. Только на этот раз сотряслись не только стены, но и пол с потолком. У присутствующих возникло такое ощущение, будто дом, точно торговое судно, снимается с якоря, застрявшего на дне за корни. В третий раз тряхнуло так основательно, что все рухнули на пол. Зато само жилище мягко покачнулось и куда-то поплыло.

– Черт! Да что же это?! Почему нас качает? И где у этого дома фундамент? – чуть не заплакала от испуга девушка.

– А зачем он нужен, фундамент-то? – пожала плечами Клавдия. – От него сейчас были бы одни лишь проблемы. Большому кораблю – великое плавание! Мы, мертвые, любим путешествовать, но терпеть не можем ходить пешком. Мы воплотили в жизнь давнишнюю нашу мечту: глядеть на мир, не вставая с печи. Мурена нас унесет, она же и обратно вернёт. В этом – романтика. Пусть у хордорцев будет семь пядей во лбу: найди-ка теперь нас! Вода спадет через неделю. Еще дня три земля должна просохнуть, чтобы по дорогам смогли пройти кони. Да и где они следы искать будут: ни отпечатков не останется, ни запаха. Цените нас! Кто бы еще вас так безопасно переправил в Эйроланд?!

Ихтис нервно засмеялся. Ему не нравилась перспектива плавания, тем более, в талых водах.

Нилрем делал вид, что задумчиво чистит подол мантии, но в глазах его плясали озорные огоньки. То, что его, великого мага, провели, как последнего мальчишку, заставляло глубоко задуматься. Но чародей внутренне смеялся над самим собой и собственным ротозейством. Он мог это сделать, потому что был мудрым и старым.

А уровень воды стремительно поднимался. Огромная лужа, прямо на глазах, превращалась глубокую заводь. И изба Клавдии поднималась вместе с этим мутным потоком все выше и выше. Пол стал покачиваться под ногами. Половицы принялись подозрительно скрипеть. А стол отъехал к противоположной стене.

Гэлимадоэ, получив разрешение благосклонным кивком головы Клавдии, подсела к окну и распахнула рамы, натянутые бычьим пузырем. Междумирье, представшее её взорам поражало воображение. Оказывается, все дома Могилевки, амбары, сараи – все постройки подняла талая вода. Это было удивительно! Плавающая деревня – о таком девушка и помыслить не могла!

Ихтис подошел к окну и сел рядом с девушкой. Нет, не смог ведун перебороть любопытство. Тянули его к себе водные просторы, вершины далеких гор и силуэты обступающих мир лесов. Было что-то родное, живое в открывающемся пейзаже.

Несколько минут вода просто прибывала. А потом где-то прорвало плотину, и впереди закружил щепками и мусором водоворот, притягивающий к себе избы.

Затем ручей промыл себе временные берега и обернулся небольшой рекою, увлекающей в низину всю Могилевку: дом за домом. И, медленно набирая скорость, строения деревни заскользили по талой воде вниз, прочь от снежной стены, от Священной горы Аум-Морг, от макушек затопляемых лесов…

Могилёвка косяком ленивых рыб потянулась в неизведанный путь, следом за избою Клавдии. И это было впечатляющее зрелище. Дома, сараи, загоны для скота – все это уносило течением вниз, но строения не рушились, не рассыпались по бревнышку, наоборот, – они казались монолитами, не боящимися ни воды, ни жары, ни ветров.

Деревня уплывала. Над одним из домов какой-то шутник поднял пурпурный флаг Берграда, словно показывая всему миру, что это движется армада пусть мертвых, но истинных плайтонцев. И течение несло избы в нужном направлении.

Глава 22. Чудо

Утро четвертого дня плавания выдалось туманным. Тучи черным саваном покрыли небо, и солнца не было видно. Влажный туман стелился над неторопливым потоком талой воды. Лес по краям берегов тоже был подернут сизой дымкой. День обещал быть пасмурным.

Первым, как обычно, вскочил Нилрем. Его опять мучили кошмары. Тяжелые сны тревожили чародея. Ему казалось, что войска Соединенного Королевства отступают. И Тоскунел не может противостоять силе Смегоарла. И черные знамена победно развиваются над полем брани. А за хордорцами остается лишь выжженная осенняя земля.

Маг умылся, высунулся из окна, поглядел на воду, кое-где подернувшуюся хрупким тонким ледком, перевел взгляд выше и оторопел. В туманном мареве, по левому берегу вырастало видение, силуэт древнего замка. Башни, тянущиеся вверх, казались иглами, маяками неведомым кораблям. Шпили блестели тем внутренним черным светом, что иногда излучает агат на солнце. Крепостные стены мигали фиолетовыми бликами, точно сложены были не из валунов, а из магических сгустков блуждающих болотных и чародейских огней.

– Подъем! – протрубил Нилрем. – Вставайте, засони!

Пихто оторвал от подушки вихрастую голову, вдохнул свежего воздуха и проворчал:

– Ты дашь поспать, маг хренов?

– Мы на месте! – бесновался чародей и бегал из угла в угол. – Вы слышите: сегодня мы вернемся домой!

– Чего так орать? – зевнул поднявшийся Ихтис.

Клавдия, давно лежавшая с закрытыми глазами и размышлявшая о прожитых годах, приподнялась на локтях и глянула на людей с печи. Ей-то сразу стало ясно, что Ихтису вовсе не хочется возвращаться в мир, в котором ощущения реальной жизни исчезнут, оставив дымку воспоминаний.

Гэлимадоэ, уже одетою вышла на крик из чуланки. Сонно поморгав на крепость, девушка пошла умываться. Замок ей не нравился.

Через полчаса все были в сборе.

Дед Пихто суетился подле порога, орудуя ухватом, точно веслом, но толку от этого было мало. Вода лишь шла крупной рябью, а изба кружила на месте, не продвигаясь к берегу.

– Сколько лет плаваем, – бухтел себе под нос Пихто, – не могла запастись нормальными веслами и якорем.

– Поворчи еще у меня! – пригрозила Клавдия внуку. – Без обеда оставлю.

– Ничего, переживу. – буркнул дед, но от дальнейших размышлений вслух, все же, остерегся.

Деревенские дома, амбары и сараи, увлекаемые течением, медленно проплывали мимо, ниже в долину. Могилевку уносило. От этого становилось немного грустно. За последние дни все как-то привыкли, выглянув в окно, поздороваться с соседями и даже немного посплетничать о последних событиях. Вот, к примеру, день назад, вся Могилевка была в шоке оттого, что некая бабка Наталья, прожившая в Междумирье лет эдак триста, отходила веником Матрену. Просто, Матрена вдруг заявила, что до сих пор тайно любит Степана, бывшего Натальиного мужа, и спит и видит, как, следом за живыми, покинет этот мир ради этого видного мужчины. В Наталье ревность и взыграла. В общем, спасаясь, Матрена сиганула в окно, надеясь, что ее хибара, привязанная веревкой к углу натальиного дома, на месте. Да не тут-то было. Побитая и продрогшая, выкупавшаяся в ледяной воде, Матрена забилась на печь и дулась на участливых гостей, тут же зачастивших к ней с соболезнованиями и шуточками.

Но шутки шутками, а никто в Могилевке не верил, что странные путники осмелятся сунуться в Жругро-Дар и потревожить самого уицраора. По деревне давно уже гулял слух, что Нилрем, потерявший магическую силу рвется к древней крепости, дабы присвоить неохраняемый амулет власти.

Сами-то мертвецы уже раз десять забирали эту безделушку, да возвращали обратно в тайник. И могилевцы твердо знали, что не было в амулете ничего, кроме бесполезного серебра, которое жгло ладони.

Лишь сам факт, что кто-то дошел до Жруго-Дара, не убоявшись разбудить чудище, приводил наивную молодежь в священный трепет. Старики-то знали, что магическая безделушка хранится не в стенах крепости, а в тайнике, около рва. И черные тени призрачных охранников, проплывающих над зубцами башен знают о слабости молодых мертвецов, а потому предпочитают не замечать группы трясущихся людей, пробирающихся иногда по ночам к тайнику.

Именно поэтому могилевцы, выслушав путников, лишь ухмылялись да многозначительно переглядывались: мол, пущай себе врут, мы то знаем правду! Мертвецы были уверены, что амулет власти открыл бы живым дорогу через Аум-Морг. И никто из жителей деревни не мог даже и предположить, что их гости станут прорываться в Эйроланд через мертвый город, а не вернутся с амулетом назад. Это казалось единственным, естественным объяснением.

Теперь же, когда изба Клавдии кружила в воде, из проплывающих домов мертвецы махали на прощание ладошками. Это было трогательно. Гэлимадоэ вдруг поймала себя на мысли, что ей грустно будет без этих вечерних визитов и долгих историй, которые так любили рассказывать мертвецы.

Нилрем, задумчиво мерявший шагами покачивающийся под ногами пол, обернулся к покрасневшему от натуги Пихто, стукнул себя по лбу и крикнул:

– Нашел! Мы зацепимся веревкой за корягу!

Клавдия ехидно смерила мага взглядом, молча сходила в чуланку, и принесла пыльный моток каната:

– Валяй, а мы посмотрим.

Нилрем, вспомнивший, что все его заклинания сейчас – лишь бесполезный набор слов, погрустнел, как-то весь сник, сел за стол и глубоко задумался.

А Ихтис тем временем, глядя на воду из распахнутого окна, принял решение:

– Я вижу лишь один путь. Кому-то из нас, с веревкой в руке, нужно добраться до берега.

– И что? – взорвался Пихто. – Бурлаков среди нас нет! Это, милый мой дружочек, дом, а не лодка, его так просто к берегу не подтащить! Да и кто поплывет? Я не могу: радикулит мешает. Ежели спину в воде сведет, то и сгину навеки.

– Да будет врать! – не поверила Гэлимадоэ. – Дважды не умирают.

– Да ну вас! – пуще прежнего покраснел дед, но уже от смущения. – Ей богу, уйду я от вас.

Клавдия задумчиво посмотрела на внука и произнесла:

– А ну, Пихтюша, лезь в воду. Не отправим же мы, в самом деле, на берег живого старика или девушку.

– А чего-то это я один буду за всех отдуваться? – Пихто насупился. – Отпустите со мной хотя бы Ихтиса.

– Да он плавает как топор. – хихикнул Нилрем. – Я в хрустальном шаре год назад видел.

Ведун, вспомнивший тот позорный случай, весь зарделся:

– Я уже помер, мне не страшно!

Пихто оставил свое «весло», положив его на пол и, тяжело вздохнув, взял край веревки, привязал его к столбу, поддерживающему крышу над ступенями.

Избу немного повело в сторону. Течение начало разворачивать дом вслед за уплывающей Могилевкой. Ихтис, понявший, что спорить бесполезно, взял кочергу и стал ею загребать воду. Пихто саркастически оглядел своего помощника и плюхнулся в воду.

Дед плыл шумно: отфыркиваясь, отплевываясь, громко сетуя на судьбу. Однако, не смотря на это, он довольно-таки быстро достиг скалистого берега. Выбравшись на лед, Пихто подскользнулся, шмякнулся на колени, но веревку удержал.

В доме Клавдии все вздрогнули. Какой бы дед ни был ворчун, а у всех он вызывал чувство легкой гордости, что есть еще настоящие герои среди мертвецов.

– Надо было и меня отпустить. – покаянно опустил голову Ихтис.

– Чтоб ты, с твоей дыркой в груди, воды нахлебался? – буркнул Нилрем. – Ты что же, и в самом деле думаешь, что если раны не болят и их не видно, то они и не существуют вовсе? Нет уж, голубчик, каждый должен заниматься своим делом.

Гэлимадоэ, глянувшая на грустного ведуна невольно пожалела его. По-человечески ей хотелось помочь Ихтису в этой сложной ситуации, но, посмотрев на грозную Клавдию, девушка решила промолчать.

– Гребите, черт вас подери! – заорал с берега Пихто, уже поднявшийся на ноги и принявшийся тянуть веревку. – Я вам не буйвол!

Мерлин с печной лопатой, найденной им в пыльном углу, бросился помогать Ихтису.

– И-ех! – рявкнул чародей. – Силушка наша вольная, сила духа!

Гэлимадоэ с удивлением уставилась на мага.

Нилрем слегка сконфузился и пояснил:

– Это песнь такая. Плайтонских моряков, что ходят в море на веслах.

– Темнота. – усмехнулась Клавдия. – Не моряков, а лесорубов, встретивших медведей. И называется она «Дубинушка».

Тут уж улыбнулся даже ведун:

– Хорошая песня. Прямо почти про каждого из нас, исключая дам, конечно.

А повеселевшая Гэлимадоэ села на стул. Ей вдруг очень захотелось помочь своим спасителям и защитникам. Девушка зажмурила глаза и представила, что она – огромный белый лебедь, толкающий избу Клавдии к берегу. Птица была гигантской и величавой. Королевская грация сочеталась в ней с невиданной силою. И белый пух пах как-то по-особому: шалфеем и кувшинками. Это был непередаваемый запах.

Видение Гэлимадоэ было таким ярким, что она и в самом деле поверила в возможность подобного чуда. Девушке в эти мгновения казалось, что от уснувшего тела, к лебедю, бьющего крыльями по воде и толкающего грудью избу, протянулась тоненькая серебристая нить…

– Вашу мать! – донесся отчаянный вопль Пихто, пробудивший Гэлимадоэ от видений.

Дом и в самом деле покачнулся и стремительно стал приближаться к берегу. Натянутая веревка вмиг ослабла, и Пихто рухнул вниз, больно стукаясь коленями. А через мгновение старик просто скатился по льду обратно, к самой воде.

Но плюхнуться в темную заводь деду не пришлось. Дом, точно корабль, поймавший парусами попутный ветер, лихо промчался вперед и боднул Пихто, подталкивая его обратно, на берег. Вот тут-то старик и взвыл.

Когда Гэлимадоэ открыла глаза, то поймала на себе удивленные взгляды. Нилрем при этом задумчиво жевал ус, Клавдия теребила воротник, а Ихтис держался за грудь, точно у него кольнуло сердце. И все трое подозрительно молчали.

Гэлимадоэ встала и, в полной тишине, вышла через двери прямо на обледеневшие камни. Здесь, у порога, кряхтя и чертыхаясь, уже поднялся Пихто, тупо уставившийся на причалившую избу. Дед поморгал, протер глаза кулаком и сказал:

– Хм… И зачем я плыл?

Девушка вспыхнула, но промолчала: она и сама не ожидала от себя ничего подобного. Тревожно и смутно было у неё на душе. В мире, где великие маги были лишь дряхлыми старцами у неё, пусть у дворянки, но все же, обычного человека, получился колдовской трюк! «Не буду думать об этом сегодня». – решила Гэлимадоэ и, приняв руку Пихто, стала подниматься вверх по камням.

Глава 23. Жругро-Дар

Солнце спряталось за набежавшие рваные облака. Холодный ветер, рванувшийся с севера, развевал над крепостью алые знамена с изображением всевидящего глаза в черном круге. Это были штандарты Дыя – бога Подземного Неба, повелителя Черного Солнца.

Мрачная крепость вздымалась зубцами стен и башен ввысь, точно стремилась оторваться от земли, пробить купол туч и вырваться прямо в Эйроланд. Замок представлял собой цитадель, обнесенную толстыми и высокими стенами слегка наклоненными внутрь. А за первой каменной преградой высилась еще одна, более высокая.

Шесть угловых башен, соединенных между собой образовывали правильный рисунок звезды. Эти укрепления казались монолитными, вырубленными из цельной глыбы: ни кладки, ни царапин, ни выемок от долгих вражеских осад или ветров на них не было. От этого вся цитадель казалась зачарованной, ненастоящей. Но, если присмотреться внимательнее, то на южных и восточных склонах горы, обрывающихся сразу в широкий ров, можно было различить выбивающиеся из-под снега ветки кустов.

Здесь, на вершине горы, весна еще не наступила. Уже с середины пути лед переходил в нетронутые временем пепельные сугробы. И приходилось брести по колено в снегу.

Путники шли молча. Впереди, на правах старожилов, пыхтели Пихто и Клавдия. За ними следовали Ихтис и Гэлимадоэ. А замыкал шествие Нилрем, нахлобучивший на голову старую шапку-ушанку, отчего походил вовсе не на грозного мага, а на плайтонского крестьянина. Однако, никто и не думал смеяться. Мысли всех крутились вокруг приближающейся твердыни мрака.

Нилрем не боялся встречи с темными силами. Он беспокоился только за своих юных подопечных. Мрачные мысли лезли в его голову. Взирая на стены приближающегося Жругро-Дара, чародей все больше сомневался в правильности выбранного ими пути.

Ихтис, разглядывая сдвоенную башню, нависшую над опущенным мостом, вдруг поймал себя на странной, немного кощунственной мысли.

Замок ему казался подобием храма, устремленного вверх. А это означало, что и над Эйроландом существовали более высокие миры, причем не те семь, которые он знал, но и другие, ибо везде, где бывал ведун, замки и церкви тянулись в заоблачные дали.

Выходило, что многие тропы были просто неведомы Ихтису. От этого стало чуточку грустно. Ведун вдруг четко осознал, что может уже никогда и не встретится с Лиссой, ведь миры сходятся в единой точке, к которой направлены купола и шпили, но где этот центр Вселенной и что он собой представляет – трудно было и предположить.

Гэлимадоэ просто рассматривала цитадель, удивляясь её высоте и мрачной грации. Мыслей о Власти Мрака над этими землями у неё не было. Но, все же, она хотела домой, в знакомые и привычные места. Ей было страшно здесь, в мире мертвых, где у неё неожиданно проявились странные способности.

Девушка желала снова увидеть тетушку, посплетничать на балу, понаблюдать за Тоскунелом. Тот мир, который немного раздражал в былые времена, казался сейчас самым лучшим. Куда-то в тень ушли обидные наветы, соперницы, придворные интриги. Сейчас вспоминались лишь бальная зала, залитая огнями, музыка и вихрь танца. Того самого, с Тоскунелом. Гэлимадоэ чувствовала, что ей всего этого сейчас не хватает.

– Твердыня Жругра. – вздохнул Пихто и обернулся к ведуну и девушке. – Самое мрачное место Междумирья. После того, как проклятый уицраор все же уснул, Дый с братом выползли из своих укрытий и разрушили замок. Прошло много веков, и мертвецы утратили страх перед спящим чудовищем. Вот тогда-то Дый отстроил крепость заново и выставил охрану: двести двадцать четыре бессмертных призрака.

– И это еще не все. – усмехнулась Клавдия. – Дый бог мудрый, хотя и обидчивый. В каждой башне находится сюрприз для смельчаков, а в сам зал, где находится Жругр никто не может попасть. А в остальном – это обычный город, где живут мертвые ремесленники и солдаты.

– Нам туда, все едино, не надо. – буркнул Пихто. – Чего раньше времени пугаешь? Дый добрый. Он даже дурацкий талисман закопал за пределами крепости, именно для того, чтобы всякие шалопаи и искатели приключений рылись бы рядом, но не тревожили спящего монстра. И, говорят, не один магический предмет закопан перед рвом. В свое время мы шастали сюда, как на экскурсию. Призраки всплывали над башнями в полной тишине и неотступно следили за тем, как мы, тряслись от страха, но копали. И не было случая, чтобы безмолвные стражи нападали на того, кто бродил вокруг, но в ворота не совался. Зуб даю, даже два!

– Но нам-то нужно именно в город. – вздохнул Нилрем. – Ведь там же портал, связующий миры. И он, наверняка, охраняется.

– Что же получается: весь поход был напрасным? – сразу поникла Гэлимадоэ.

– И, вообще, – Клавдия повысила голос, и сразу всем показалась более высокой и могущественной, точно мгновенно выросла, – раз решили, раз прошли уже большую часть пути, то дороги назад нет. Идя по канату над пропастью, вниз не смотрят!

Старуха знала о городе больше всех. Она ведала о древнем подземном ходе, начинающемся по эту сторону укреплений, но помалкивала до поры, до времени. По чести сказать, некоторые признаки входа в тоннель забылись. Клавдия не была уверена, что найдет нужное место сразу. В этом тоннеле, вырытом старым драконом, ведущим в пещеры, соединяющим Междумирье с Эйроландом, старуха не была лет триста.

Жругро-Дар возвышался над миром точно черная корона, забытая великаном, словно гора. До цитадели уже оставался один полет стрелы, как небо над шпилями вмиг почернело. А из нависших туч вдруг полыхнула молния.

Казалось, мир изменился, точно путники пересекли невидимую границу между мороком и явью. Здесь, в непосредственной близости от замка, деревья обернулись обугленными стволами, и свет померк, словно на мир навалилась ночь. Разом потемневшее небо вспыхивало бликами то ли пожарищ, то ли отсветов заходящего солнца. Черный и багровый цвета стали единственными. На их фоне серые тени, заметавшиеся вокруг, казались блеклыми и мертворожденными.

Ветер дохнул со стороны крепости. Его порыв напоминал пролетевшую мимо гигантскую птицу. Люди не устояли на ногах: их швырнуло в снег. И тут же всех накрыла волна ледяного ужаса. Страх повис в воздухе. Он был беспричинным, неосознанным; он гнал прочь все живое. И эта угроза, исходившая непонятно откуда была кошмарнее любого порождения мрака. Ужас казался плотным живым одеялом. От этого ощущения стало тяжело дышать. Сам воздух превратился в горячий клубящийся туман.

Люди вскочили и сбились в кучу, ожидая нападения с любой стороны.

Гэлимадоэ не заметила, как на её глазах появились и тут же высохли слезы отчаяния.

Нилрем выкрикивал во мрак бесполезные заклинания, которые отражались от башен, и гулким эхом отдавались где-то далеко в горах.

И тут над крепостью замелькали огни. И всюду, на стенах и башнях, начали медленно подниматься фигуры воинов в развевающихся черных плащах. Во вспышках света были хорошо видны их распущенные длинные волосы и бледные, аристократически тонкие черты эльфийских лиц. Мечи, которые сжимали в руках эти стражники, горели фиолетовым пламенем.

Пихто вытер со лба холодный пот и глухо обронил:

– Вот так всегда. Как бы там ни было, а утащить из этих мест магическую бирюльку далеко не каждому по зубам. Впрочем, она нам и не нужна. За мной, сто лет тому назад я обнаружил тайный лаз в город.

Клавдия изумленно глянула на внука: последнее заявление Пихто было для нее такой же неожиданностью, как и для других. Старуха промолчала, но подумала, что пора бы устроить бородатому сорванцу хорошую порку. Нечего шляться подле твердыни уснувшего бога! А то, что сама Клавдия тоже искала здесь когда-то амулеты, уже не принималось в расчет. Психология родителей, а, тем более, бабушек иногда бывает чрезвычайно парадоксальной.

– Припомню я тебе. – проворчал Нилрем. – Я уж думал, что придется прорываться с боем.

Ихтис и Гэлимадоэ не тратили сил на слова.

Призраки воинов покачивались на ветру, но выходить из замка явно не собирались. Черные лучники держали людей на прицеле, но ни одна стрела не сорвалась с тетивы. Это нервировало. Хотелось обернуться, но все превозмогали страх и упрямо шли за Пихто.

– Чтобы я еще когда-нибудь согласился взять тебя поводырем. – буркнул Нилрем и затих.

В Жругро-Даре наметилось какое-то движение.

– Это еще что такое? – полюбопытствовал Ихтис.

А над башнями с диким воем взметнулись вверх черные бесформенные тени.

– Бежим! – закричала Клавдия, первой осознавшая, что на них напали; она рванула к восточной части рва.

Гэлимадоэ колебалась. Ужас сковывал её движения. Она прекрасно видела, что около десятка стрел направлено в её сердце и ничто не могло заставить её сдвинуться с места, тем более, – вперед.

Нилрем схватил девушку за руку и потащил следом за Клавдией. Пихто криками торопил Ихтиса.

А из замка с глухим свистом летели гарпии. Эти полуженщины, полуптицы сжимали в когтистых лапах боевые топоры, а их закостеневшие носы более всего походили на клюв. На груди у гарпий красовались кольчуги. И от всего этого великолепия хотелось оказаться как можно дальше.

Клавдия резко свернула в сторону по одной ей ведомой тропе, и ринулась между обгоревшими стволами к аккуратной груде камней. Казалось, что она точно знает, что делать.

Пихто же нервничал, точно от неожиданности сбился с курса или забыл дорогу. Он то и дело оглядывался, спотыкался и чертыхался.

А гарпии, тем временем, приближались.

Клавдия подбежала к камням, топнула ногой, прошептала заклятие, но ничего не произошло. Старуха удивленно взметнула брови вверх. Что-то не клеилось сегодня у могилёвцев.

Раскат припозднившегося грома заложил уши, и все на несколько минут просто оглохли, не понимая, что кричит им Пихто, размахивая руками. А старик тыкал пальцем куда-то вбок, он звал за собою кивком головы.

Ихтис, остановившись в непосредственной близости от деда, глянул на то место, куда показывал Пихто, и все понял: Клавдия в спешке пробежала мимо еще одной, точно такой же груды камней, подле которой сейчас колдовала.

Но тут гарпии напали. Первый удар вражеского топора пришелся Пихто по затылку. Старый мертвец охнул, и тут же на него обрушилось около десятка крылатых монстров.

Гарпии шипели, плевались, скрежетали и рвали на старике одежду, ловко орудуя когтями и топорами. Меч Пихто засвистел в воздухе, разбрызгивая зеленую кровь чудовищ… Одна голова, две, три скатились к ногам старика.

Ихтис, хотел придти на помощь, по губам старика прочитал: «Уводи живых. Нам-то все равно». Раздумывать было некогда. За спиной в растерянности топтались Гэлимадоэ и Нилрем, не знавшие, что предпринять.

Ведун уже знал дорогу, а Пихто был очень занят. Пришлось ведуну, с криком: «За мной!», кинуться в указанном дедом направлении.

Это была точно такая же груда камней, подле которой все еще топталась Клавдия. Только сейчас, увлекая всех за собою, Ихтис заметил, что весь восточный берег буквально пестрит этими каменными холмиками, такими неприметными под снегом на общем фоне скалы. Ведун мчался от кучи к куче, понимая, что останавливаться нельзя: одна из них, видимо, должна была открыть ворота в подземелья, так, по крайней мере, виделось Ихтису.

Нилрем тащил за собою растерянную Гэлимадоэ. Клавдия рванула следом, но немного отстала. Возможно, она хотела прикрыть беглецов с тыла.

А над башнями протрубил рог, и ввысь вновь взметнулись крылатые стражи. На этот раз их было намного больше десятка. Уже в воздухе крылатые твари разбивались на группы, каждая из которых уже выбрала себе цель.

Теперь сдерживать гарпий было бессмысленно. Но дед не видел этого. Его охватил азарт боя. Перед глазами, как четыреста лет тому назад, мелькали острия топоров и когтей. Пихто, словно помолодел, он легко уклонялся от смертельных ударов.

Да, похожая битва была давно, тогда, когда он был еще живым. И это, кажущееся подобие былого, мешало отступить. Дед вдруг совершенно забыл о том, кто он, что делает, где находится. Он весь сжался в единый комок нервов, и меч пел в его руках победную песню. Пихто казалось, что эта схватка растянулась, превратилась в вечность. Но, главное, о чем позабыл старик, это то, что и мертвецы гибнут: достаточно им отрубить голову, и души проваливаются в омут беспамятства, откуда попадают в низшие миры.

Гарпии нападали не только на старика. Они нагоняли и беглецов. Первой в схватку с ними вступила Клавдия. Она разгоняла врагов посохом, но монстры кружили, не давая ей сделать и шага. Враги решили взять женщину измором.

Стая гогочущих чудищ затмила багровые всплески колдовских огней, и нависла над Ихтисом, Гэлимадоэ и Нилремом живою тучею. Одна из гарпий хрипло гаркнула, и враг ринулся вниз. Крылатые монстры напали на всех троих одновременно.

Гэлимадоэ получила удар в висок, и первой распласталась на снегу.

Нилрем очень пожалел о разбитой дубине. Он ловко орудовал своим магическим жезлом, но это было все равно, что разгонять шестом драконов. Гарпии лишь плевались, шипели и выжидали, когда же бородатый старик в шапке-ушанке устанет размахивать палкой.

А Ихтис тем временем подпрыгнул, чтобы отразить удар и… не приземлился. Под его ногами вдруг разверзлась пропасть. Ухватившись за край обвала, ведун изо всех сил пытался удержаться на поверхности. Но руки скользили, а сверху по голове молотили когти и крылья. Рассвирепевшие гарпии, на счастье, временно забыли про свои топоры. Ими тоже владел азарт битвы.

Пальцы ведуна и затылок вмиг оказались разбитыми в кровь. Ведун не удержался и рухнул в неизвестность.

Краем глаз Нилрем уловил, что Ихтис провалился. Магу очень хотелось надеяться, что там, на дне ямы – ступени подземелья, а не деревянные колья, острием вверх. Это была единственная надежда на спасение.

В это время дед Пихто гулко охнул. Топор одной из гарпий прошелся по шее, оставив свой смертоносный след. Кровь хлынула из раны. Дед разом ослаб и упал в позеленевший от вражеской крови снег. Голова его еще не была полностью отрубленной, но сил пошевелиться уже не было. Сознание старика медленно уплывало по реке забвения.

Тем временем Нилрем нагнулся, подхватил бесчувственную девушку, потащил её к провалу, в котором исчез Ихтис. Гарпии наседали. И Клавдия ничем не могла помочь. Она сама с трудом отбивалась от врага, шагах в десяти.

Одежда на волшебнике вмиг превратилась в клочья, а спина – в кровавое месиво. Но Нилрем успел сделать последний шаг и упал вместе с Гэлимадоэ на самом краю зияющего провала в неизвестность.

Гарпии налетели разом, толкаясь и мешая друг другу. Они словно бы хотели убедиться, что враг мертв. В пылу бойни тело девушки нечаянно сдвинули. Гэлимадоэ медленно сползла и рухнула вниз.

Потерявший сознание Нилрем остался лежать в снегу.

Из кошелька мага вывалился приоткрывшийся коробок, и из него выглянуло маленькое, отощавшее существо ростом с жука. Этот лилипут повел носом, посмотрел на удаляющихся гарпий и хмыкнул:

– Черт! Кто же вернет мне нормальный облик?

Но лишь ветер свистел в ответ, да черное небо полыхало отголосками древних пожарищ.

Книга третья. Игры богов

– Ты хочешь узнать величайшую тайну так вот запросто? Ну ты и циник! Да только чтобы приблизиться к ней, ты должен разгадать три загадки, исполнить три задания и выпить три банки пива. Вот тогда, может быть…

Лазарчук А., Успенский М. «Гиперборейская чума»

Уходя под бичами дождей,

Под плетями забвения, рано

Ты разучишься верить в людей,

И судьбы отхлебнешь ты отраву.

И тебе никогда не достичь

Высоты воспарившего духа.

Не охотник ты нынче, а – дичь,

В паутину попавшая муха.

Проклятие Смегоарла

Часть первая. Цветы прорастают. Глава 1. Первая битва

Утро выдалось пасмурным, точно сама природа оплакивала погибших воинов, не удержавших Расс и Кэрлевинг. Тучи были тяжелыми, свинцовыми; они ползли низко, едва не задевая макушки деревьев. И ветер шелестел в золоте и багрянце осенней листвы.

Тоскунел сидел у распахнутого окна, слушал шепот трав, прощальные песни птиц; и думал о том, как же так получилось, что он, творец целого мира, забыл обо всем. И даже сейчас, обретя легендарный меч Власти, он, Демиург, не знал и сотой доли того, о чем ведали даже мелкие боги.

Душу юноши разъедали сомнения и тревоги. Тоскунел думал о том, что его могли с кем-то и перепутать. Посвященный Нилремом в легенду о Белых Цветах, новообращенный Творец терялся в догадках, кто же воплощает в себе душу Эйроланда.

Ладно, если это Гэлимадоэ или Герда. Но где гарантия, что нужную девушку не держат в плену в хордорских застенках. И, главное, во что никак не хотел верить юный маркграф, это то, что кинжал Ихтиса, вместе с душой ведуна пропал безвозвратно. Тоскунела грызла совесть: люди гибли из-за него, а сам он не смог сохранить для Лиссы последнюю память о муже. Тоже, Демиург выискался…

Лешие спали вповалку на поляне. Вчерашний день был объявлен выходным, и владыки чащоб попросту нажрались вина из тайных хранилищ Нилрема. Благо, что сам маг куда-то подевался девять дней тому назад и не видел всего этого безобразия.

То, что карточный турнир, в связи с войной, был отменен, нимало не заботило леших. Импульсивные как дети, спокойные как деревья, – они жили своей особой жизнью. Их народ был более древним, нежели человеческий. Нельзя сказать, чтоб лешие отличались высокой мудростью, но они были непосредственны и счастливы. И в горе, и в радости они несли в себе свет первых дней творения. Они ведали гнев и ярость, но такие продолжительные чувства, как священная ненависть по гроб жизни – утомляли их.

Лесной народ не утруждал себя памятью о скоротечных делах, он все делал с обстоятельной забывчивостью и ленью. Поход во имя спасения Тоскунела и возвращение в Шероиданский лес подернулся в их головах пеленой давно минувших дней, хотя прошло всего-то полторы недели.

Вдруг над чернотой, отрезавшей место нилремовской хибары от реального мира, по-над самой магической защитной стеной вспыхнули зеленые огни, больше всего похожие на чьи-то злые глаза. И в тот же миг, хрипло каркая, взметнулись в небо вороны. Этот грай пробудил Тоскунела от мрачных мыслей. А с насеста, врубленного над печкой, со стоном рухнул вниз филин. Мудрая птица спросонья не успела расправить крылья и тюкнулась клювом о лавку.

Леший Зинурик поднял голову, посмотрел на огни и буркнул:

– Моя, однако, не понимает. – и тут же захрапел с переливами.

Филин Стагирит сварливо взлетел Тоскунелу на плечо и тупо уставился в окно. Несколько мгновений неясыть разглядывал, как стена мрака тает, а сквозь нее начинают проступать очертания деревьев. И вдруг, окончательно проснувшись, филин заорал:

– Предательство! Вставайте, свиньи пьяные!

Лешие заворочались. Некоторые сели и принялись зевать, протирая глаза коричневыми узловатыми кулаками, похожими на переплетения корней.

Тоскунел, понимая, что пробил его час, метнулсявперед, сорвал со стены свой мистический меч. В его голове пронеслись смутные подозрения, что и ножны еще пригодятся.

А в это время границы леса расширились до самого горизонта. Опушка, на которой одиноко стояла изба Нилрема, была окружена не только деревьями. Из тающего магического тумана всюду проступали фигуры людей в черных плащах. Надвинутые капюшоны скрывали их лица. В тонких руках, поднятых вверх, тускло светились магические посохи. Колдуны пели на шумном, лающем языке. Гортанные резкие звуки более походили для команд на поле боя, и, тем не менее, врага окружала мерцающая фиолетовая дымка. Сомнений быть не могло: хордорцы!

Зинурик, первым осознавший, что кто-то из охранников бессовестно уснул, вскочил на ноги и зычно закричал:

– Лесорубы!

Лешаки, ворочающиеся в траве и уже сидящие, почесывающие спины и затылки, разом встрепенулись. Их глаза вспыхнули гневом. Ненависть исказила их черты.

– За Чащу! – пронесся боевой клич. – За деревья!

И, поражая даже самих себя, лешие ринулись в атаку. В их руках не было оружия, но, тем не менее, это была могущественная армия. Некоторые лешие начали стремительно расти, достигая затылками макушек деревьев, они принялись топтать врага, точно муравьев. Другие – и их было не меньше, – разрывали чернокнижников пополам. Третьи – откровенно били морды наступающей армии, точно это был честный кулачный бой.

Тоскунел выскочил из дома и обнажил меч. Помощи было ждать неоткуда. Дом был окружен. Черные штандарты реяли над рядами наступающих хордорцев. И, хотя колдуны торопливо бежали с поля боя, за ними смыкались щиты и гвардия, ощетинившаяся копьями, медленно, но верно, шагая по трупам, двигалась вперед.

Военной тактики у леших не было. Они носились взад-вперед, прорывали оборону противника, крушили врага в тылу, но особой пользы от этого не было.

Тоскунел, обнаживший Айеррайе, ринулся в самую гущу боя. Магический клинок отчаянно зевал и бурчал, что это не правильная война. Однако, вражеские копья, под ударами волшебного меча превращались в бесполезные черенки. И хордорцы вынуждены были отступать, пропуская вперед свежие силы. Это вызывало сумятицу. Но много ли мог сделать один рыцарь?

Лавина вражеских солдат походила на прилив: она была неукротимой и свирепой, неудержимой, точно разбуженное море. Гортанные крики команд висели в воздухе ядовитой пеленой. Вскоре объявились и лучники. Они взбегали по лестницам на деревья, на дощатые полы, мощенные среди развилок ветвей и оттуда, точно с башен, посылали пернатую смерть.

Небо над лесом вскипело от тучи стрел. Многие лешие во мгновение ока оказались проткнутыми со всех сторон. Ущерба лесному народу это не принесло, но азарта поубавило. Защитники нилремовской избы дрогнули, попятились.

И тут в стане хордорцев произошло смятение. По рядам наступающих прокатилась волна ужаса. Страх пригнул солдат к земле, заставил обернуться. В небо поднялся черный дракон. В лучах солнца его чешуя тускло мерцала. Из пасти вылетали струйки пламени. А на спине стоял человек в развивающемся плаще. Тоскунел узнал его, даже отсюда, с земли, не видя лица, лишь смутные контуры. Это был все тот же меченосец из снов: Смегоарл.

Мгновение – и в руках всадника блеснул обнаженный Лютобор.

– Ого! – проворчал Айеррайе. – И братец здесь. Пора уносить ноги. Веселье закончилось.

Дракон плавно кружил, заходя на посадку. Хордорцы тут же расчистили для змия место. Лешие сгрудились вокруг Тоскунела. Всем было ясно, что именно сейчас и решится судьба Шероиданского леса.

Смегоарл оказался мужчиной неопределенного возраста. У него было тело опытного бойца, но темные, колдовские омуты глаз могли принадлежать только очень древнему существу, – этого не могла скрыть челка жестких черных волос. В лице врага не было разрушающей ненависти. Это было красивое лицо: узкий треугольный подбородок, высокий лоб, чувственные, но не пухлые губы. Он мог бы стать предметом женских грез, он и был им, но ум игрока не позволял Смегоарлу просто жить. Его вел азарт, а бессмертие давало возможность сотни раз начинать все с начала.

Они вышли навстречу друг другу: Тоскунел и Смегоарл. И на опушку опустилась зловещая тишина. И хордорцы, и лешие непроизвольно попятились. Стрелки, стоящие на деревьях, в ужасе опустили луки. Даже дракон постарался отползти подальше. Все почувствовали, как здесь, на опушке у старой хибары, схлестнулись две силы, две равновеликие воли. И трудно было предугадать исход поединка.

– Вот мы и встретились. – усмехнулся Смегоарл.

Тоскунел промолчал. Он уже знал, что не все земли в Эйроланде были сотворены им, и Хордор – страна магии, был неподвластен ему. Здесь же, по землям Черной Эйрландии, когда-то проходила граница между тьмой и светом. Никто не мог предугадать, чем кончится поединок Демиурга и иного бога.

– Привет, братан! – хихикнул Айеррайе, подмигивая рубином, точно глазом. – Разомнем кости, выясним, кто у нас здесь самый сильный, ась?

– Итак, все ясно. – холодно отчеканил Лютобор, отличавшийся мрачностью характера.

Это много позднее, пробыв в плену, Лютобор научится черному юмору, и станет такой же язвой на теле истории, как и проныра Айеррайе.

И вот схватка началась. Клинки сшиблись, высекая искры. И в тот же миг солнце спрятало свой лик за тучи. «Плохое предзнаменование». – подумал Тоскунел.

А в избе филин, наблюдавший за разворачивающейся битвой, схватился крыльями за сердце. Ему, Стагириту, не улыбалось жить, пусть в вечном мраке, но под пятою хордорцев. Неясыть ухнул, щелкнул клювом и, не смотря на солнечный свет, вылетел из окна.

Смегоарл оказался опытным бойцом. Он увел мечи в сторону, прижимая клинок Тоскунела к земле и, сделав резкий ложный выпад, отпрыгнул назад.

Лютобор расколол своё острие пополам, являя миру иглообразные зубы, и прошипел:

– Цветам не место на войне: их вытопчут сапогами!

Айеррайе, точно обидевшись, оскалил и свою пасть в ухмылке:

– Рожденный собакой – летать не сможет!

На этом учтивый обмен любезностями и закончился. Мечи по достоинству оценили друг друга и своих владельцев: они-то точно знали родословную своих вождей. Именно они, эти магические клинки, а не боги, решали сейчас судьбы мира. Это наполняло мечи гордостью, граничащей со спесью.

Тоскунел припомнил уроки фехтования. Он с грацией ученика, выполнившего «на отлично» урок, развернулся и, вкладывая всю силу в удар, обрушил Айеррайе на врага. Смегоарл уклонился, двигаясь только корпусом, прогибая тело, и, уходя от клинка, сам рубанул Демиурга. Лютобор скользнул плашмя по рукаву и оставил после себя лишь набухающий синяк. Это взбесило маркграфа.

Еще несколько раз клинки скрещивались, точно их тянуло друг к другу. На лбах соперников заблестели капли пота. Руки слегка дрожали от усталости и напряжения. Тоскунел, никогда до этого не вступавший в настоящие схватки, где поражение равнялось смерти, с удивлением отметил, что это только кажется: мол, битва длилась часами. На самом деле меч тяжелел с каждой секундою. Рубаха начинала липнуть к телу, как на изматывающих тренировках, но остановиться, и вылить на себя ушат воды было нельзя.

Теперь только маркграф начинал постигать истинную цену реальной войны. Даже смерть Ихтиса не была для него столь тяжелым уроком. Ведь, в конце концов, душа ведуна осталась жить. Но в этой схватке, и Тоскунел знал это наверняка, проигравший, терял даже посмертие. Так, по крайней мере, говорил Айеррайе.

И снова удар, отражение, поворот.

Тоскунел, повторяя заученные движения, вдруг ощутил волну ярости. Ему припомнились и гибель Ихтиса, и пленение, и те ужасные ночи, когда казнь то назначалась, то откладывалась в самый последний момент. Маркграф на мгновение ослабил внимание, и что-то пришло снаружи.

Мир перед глазами Демиурга изменился. Он стал четким, контрастным и черно-белым. Так, наверное, видят мир звери и древние существа.

И в душе маркграфа раздался тихий, вкрадчивый голос Айеррайе:

– Доверься мне, как раньше.

И Тоскунел ослабил напряжение мышц. Усталость сразу ушла. Воля меча превратила Демиурга в манекен, прыгающий и качающийся, но не осознающий своих движений. Маркграф почувствовал, что это не Айеррайе – продолжение его руки, а он сам – продолжение клинка. И оба они: Тоскунел и меч – необходимы друг другу.

Почувствовав преображение противника, Смегоарл зловеще подмигнул и ринулся в атаку.

Теперь поединок походил на танец. Казалось, что два гимнаста сошлись на канате, натянутом над пропастью и дерутся на шестах, не нанося друг другу серьезных увечий. Но толпа зрителей, восхищенно замерла внизу. И все знали, что одному из поединщиков придется рухнуть во мрак.

А Стагирит тем временем подлетел к столпившимся лешим и стал шептать:

– Уходить надо, спасать Демиурга! Что ж вы делаете? Тоскунел еще слишком слаб.

– Да ну тебя! – отмахивались свирепые воины. Они даже не вслушивались в то, что говорил им надоедливый неясыть.

И только Зинурик, из головы которого начал потихоньку выветриваться хмель, обернулся к филину:

– Почему бежать, однако? Наша сильный, наша всех победит!

– Черта с два. – разозлился Стагирит. – Эволюция и трансмутация только с точки зрения абсолютной аппологетности и аборигенности может быть идентичной.

– Моя не понимает, что ты колдуешь. – зевнул Зинурик.

– Зато моя понимает. – фыркнул неясыть и, поморщив клюв, перевел. – Нилрем приказал: отступать и спасать Тоскунела!

Зинурик был не настолько трезв, чтобы поинтересоваться, а где же сам маг. Несколько мгновений он просто переваривал услышанное, а потом с криком: «Еханый бабай!», – кинулся к сражающимся.

И тут произошло нечто, заставившее дружно охнуть оба противоборствующих стана: Лютобор рассек ткань рукава на плече Тоскунела, и капли крови оросили осеннюю землю. Демиург на мгновение растерялся, что и позволило Зинурику подлететь, схватить маркграфа за шкирку, и стрелою взмыть вверх.

– Предательство!!! – выдохнули солдаты с обеих сторон.

– Поставь на место! – взвизгнул Айеррайе. – Сожру!

Но Зинурик не слушал криков: он выполнял приказ Нилрема и очень собой гордился. В эти мгновения он представлял, как и про него будут петь песни в королевских дворцах, а он, беженец из Улусов, станет величайшей фигурой современности: его будут приглашать на вечеринки знати, дабы из уст очевидца услышать историю спасения вселенной.

Вослед беженцам лишь улюлюкал Лютобор. Да Смегоарл метался в поисках, уползшего от греха подальше, дракона.

Армии грозно насупились и двинулись друг на друга. Схватка продолжалась уже без богов.

Глава 2. Операция «Шадар-3»

Граф Вальда Ричард по прозвищу Грифоново Сердце мчался впереди конного отряда. Черные длинные волосы и голубые глаза – сочетание редкое для Хордора, но именно оно выделяло графа из толпы.

Ричард был в родстве с плайтонцами по материнской линии. Бабушка его была из Берграда, а мать – из Эрлаграда. Видимо, от них и передались красота, неуверенность в себе, но в тоже время граф унаследовал и непреодолимое тяготение к власти.

Когда, под ударами армии Смегоарла, пали один за другим все свободные княжества Хордора: и бароны, и герцоги были сломлены, Ричард благоразумно сам, во главе войска вышел навстречу королю и принял клятву верности.

Граф Грифоново Сердце хотел расширить свои земли и получить титул герцога. Это пока, для разминки. В будущем он планировал вознестись по служебной лестнице и свергнуть выскочку Смегоарла. Божественность происхождения нового короля ничуть не смущала Ричарда: он попросту в неё не верил.

Сейчас же, после того, как Гуттервад отправился в погоню за Волком, а половина магистрата изнывала где-то в дебрях Шероиданского леса; когда основные силы Хордора осадили Крэйслинг и готовили удар сразу в двух направлениях: на Олодэль и Рутвинг, в это время владыка Вальда вовремя попался Смегоарлу на глаза.

Король метался в своей временной резиденции, устроенной в бывшей ратуше покоренного Расса и слал отряды в Кэрлевинг и к границам Галлонии. Казалось, что сын Священной Собаки пребывал в растерянности, искал и не мог кого-то найти. Смегоарл ждал вестей, он изнывал от неизвестности, точно картежник, поставивший на кон последнее, что имел: жизнь. Вот тут-то Ричард и подвернулся. Он уже успел показать свою преданность в первом налёте на Гэдориэль, во время осады Расса. Фортуна не изменяла графу: он всегда попадался на пути Смегоарла в нужные, решающие мгновения.

Король Хордора, вспомнив верного слугу, призвал его в тронный зал и поручил-таки секретное задание. Ричард был в курсе, что операция «Шадар-1», в которой захватили в плен Гэлимадоэ, прошла успешно, но все испортил Волк. И теперь секретная миссия, возложенная на Гуттервада, продолжалась где-то в Междумирье, в землях мертвецов, не заслуживших ни рая, ни ада, отринутых богами.

Срыв операции «Шадар-2», которая заключалась в поимке и показательной казни Тоскунела, привел Смегоарла в бешенство. Он шесть дней подряд лично вылетал в Шероиданский лес, но что-то там застопорилось. План молниеносной волны рушился прямо на глазах.

И вот пришло время для операции «Шадар-3». Смегоарл дал четкие указания: найти и пленить, а, в случае необходимости, и убить, некую Герду. Она пропала из Кэрлевинга, и у короля Хордора были подозрения, что именно она, а не Гэлимадоэ воплощала в себе душу Эйроланда. В этом был свой резон. Она не была дворянкой, а, следовательно, её исчезновение никого не встревожит. Ее легче спрятать, нежели Гэлимадоэ. Но главное – это доклад гвардейцев о том, что Тоскунела в Кэрлевинге видели именно с этой девицей, с Гердой. Конечно, может, это было просто мимолетное любовное увлечение молодости, как знать?

Но Смегоарл боялся ошибиться. Тем более, что его, короля Хордора, все больше тревожило пророчество о Белых Цветах. Размышляя над стихами Зеродара, Смегоарл пришел к выводу, что кроме Души и Демиурга Эйроланда должен быть кто-то третий, но не Айеррайе. На это четко указывали и звезды, и собственные маги. Этот третий не давал покоя. Смегоарл перебирал в уме всех известных колдунов и воинов, но не видел среди живых достойного претендента. Он начинал склоняться к мысли, что и Гэлимадоэ, и Герда были причастны к пророчествам. А время уходило: Тоскунел уже обрел Айеррайе и набирал силу.

И вот теперь Грифоново Сердце мчался вперед как предводитель отряда, и в голове его рождались честолюбивые замыслы. Ричард просчитывал варианты исхода войны. Он думал о том, что покори Хордор Соединенное Королевство – и титул наместника одной из павших областей ему обеспечен. Но, если Смегоарл проиграет, всегда найдется время и место переметнуться. Правда, в этом случае на расширение своих земель и на громкие титулы можно не рассчитывать.

Четверо магов, два герольда и шут изнывали от долгой скачки. Им не нравился этот поход. Зато сотня гвардейцев, стоявшая до этого в резерве, испытывало чувство облегчения: сорвали с места, но кинули не в пекло. Жизнь дорога каждому. Эти суровые воины не столько выполняли свой долг, сколько боялись за собственные семьи. Ведь откажись они от службы – все пошло бы прахом. Эти солдаты не были новобранцами, которые и крови-то не видели. И военная кампания была у них не первою в этой жизни.

Ричард догадывался о том, что его король ищет не там и не того, но, как всякий умный дипломат, предпочитал держать язык на замке. Графу давно казалось, что в этой истории должен быть замешан мертвец или призрак. Прямолинейность Смегоарла в этом вопросе, мол, свету не могут прислуживать порождения тьмы, лишь умиляла Грифоново Сердце. Сам-то Ричард прекрасно знал, что практичный ум не понимает ни предназначения, ни долга, а видит лишь выгоду и пользу. А где мог спрятать мертвец смазливую девчонку? Только в подземельях. По крайней мере, самому Ричарду это казалось логичным.

Кстати, вход в ближайшую пещеру от Кэрлевинга был известен: он располагался на восточном берегу Семицвела, по ту сторону островка Крепь. Вход этот темнел у подножия холмов и был виден издалека. Легенд о пещере не было. Говорили только, что раньше, когда Черная Эрландия была покрыта сплошным ковром лесов, которые захватывали и Кармэцвельский лес, и Белолесье, и Шерский лес вдоль по рекам Эрла и Угрюм-реке, вплоть до самого Марогорья, в те древние времена жили в пещере медведи. Но позднее зверей извели, и страшных историй о подземельях больше не рассказывали.

И, все же, маги с тяжелым сердцем ехали за своим предводителем по восточному берегу реки. Поля еще кое-где колосились: со дня на день должна была кончиться уборка урожая, а рассудительные захватчики не стали топтать и жечь хлеба. Смегоарл сразу отдал приказ не уничтожать местное население, а посулами переманивать на свою сторону.

Вслед за возделанной землей, ближе к реке, простирались заливные луга, по которым лениво бродили стада коров. Пастухи злобно косились на солдат, но сдерживали своих сторожевых собак. Если бы не эта отчужденность, и не понять, что южнее полыхает война. Вот там-то горели и хлеба, и леса, и поселки, поставлявшие провизию Крэйслингу – древней крепости, заложенной еще эльфами.

Ветер трепал черные знамена Хордора. И эти стяги казались такими чужими под осенним небом Эйроланда. Но Ричард не видел, не замечал того, что вместе со своей дружиной несет смерть и разрушение. Он думал, что это – просто война за власть. В некоторые планы Смегоарла были посвящены лишь избранные. Король до конца не доверял ни тем, кто был пленен, ни тем, кто сдался. И один из чернокнижников, трясшихся сейчас по дороге, был тайным соглядатаем, доносившим о действиях своего хозяина лично Смегоарлу. А владыка Вальда доверял продажному магу сильнее прочих. В этом не было ничего удивительного: сколько интриги не плети, а всегда в любой паутине найдется слабое звено…

И вот показалась пещера, на которую возлагал свои надежды Ричард.

Холмы колосились разнотравьем, но скотину здесь не пасли. Одно это насторожило чернокнижников. Владыка же Вальда обрадовался, что переход закончился успешно, что не пришлось наткнуться на отряды недовольных крестьян, вооруженных вилами и топорами. Граф махнул рукой, и отряд перешел в галоп.

– Ох, чую смертушку! – скривился в седле шут. – Могилок много так пустых, а мне милей – занятые!

– Цыц, балагур! – шикнул на скомороха горбатый чародей Ральф. – Потом выскажешься.

Но по отряду уже прокатился вдох разочарования. Всадникам не хотелось лезть под землю, да и кони начали коситься на кладбище, раскинувшееся недалеко от холмов.

Спешившись у пещеры, выставив пикет из десяти человек для охраны входа и коней, Ричард насмешливо оглядел оставшихся, но в суровых лицах он не заметил ни страха, ни паники. Воины выполняли привычную работу, а колдуны, те, вообще, принялись разжигать костер. Им хотелось закусить перед тем, как отправиться во мрак.

Отряд Ричарда выступил через два часа, после того, как спешился у самого входа в подземелья. Все это время солдаты палили костры, варили свежее мясо, хлебали горячую баланду. Сушеное мясо велено было экономить, так же, как и сухари, и питьевую воду. Гвардейцы, понимающие, что тяжеленные рюкзаки с провизией придется тащить на плечах, с грустью расставались с лошадьми. Кони тревожно ржали, точно предчувствовали беду и пытались её отогнать от своих хозяев.

И вот люди ступили во мглу пещер.

Тоннель был мрачным и сырым, но факела были сделаны добротно, с хорошей пропиткой, да и зажжены были еще перед входом. Потолок был высоким. При необходимости, здесь прошли бы кони, но чародеи настояли на том, чтобы идти пешком.

В арьергарде шли два десятка мечников. За ними – лучники, Ричард и маги. Тыл прикрывали опять же лучники и мечники. Шут хихикал и болтал о том, что красна девица всегда, как солнце – в центре мира. Но граф лишь ухмылялся, но вперед отряда не стремился. Шутки скомороха его не трогали, но поднимали настроение у солдат. Раскаты хохота сотрясали мрак, и шагать было веселее.

Первый грот был небольшим, полукруглым, с обвалившимся в центр потолком. Солдаты топали по камням вдоль стены. Здесь всюду были следы пребывания человека: некоторые камни были убраны с дороги. Вперед вела узкая, рассчитанная на двух человек тропинка, мощеная булыжником.

В одном из первых гротов, открывшихся так внезапно, что у многих сердце разом упало в пятки, была водная купель. Сверху, по огромной сосульке, стекала прозрачная вода и кристальными слезами капала в маленькое, рукотворное озерцо. Шелест воды, неслышимый, пока купель не обнаружена, казался тихим перезвоном серебряных колокольчиков. Здесь хотелось остаться и слушать это мелодичное журчание целую вечность. Казалось, магия древних жила в этом месте. Шутки смолкли, смеха больше не было. Дальше отряд двинулся в смятенных чувствах.

Из купели вглубь пещеры, рядом с тропою вился ручеек. Он стремился вместе с людьми все ниже из зала в зал. Становилось холоднее. Изо рта начал валить пар. Ледяные наросты встречались все чаще, но ручеек, оберегавший тропу, знай себе, стремился вперед. И это было удивительно.

После пятого зала пещера начала ветвиться, и дорога уводила по трем направлениям.

Выставив пикет из десятка солдат, граф решился идти левой тропой. Именно туда стремился ручеек.

Пройдя сквозь длинный тоннель, покраснев от холода, Грифоново Сердце впервые начал задумываться, что пещеры – хорошая ловушка для таких искателей приключений, каким был его отряд. Стоит десятку лучников укрыться за валунами у купола пещеры, – и никто не уйдет живым. От этих раздумий у графа пробежал холодок между лопаток. «И откуда наверху взялось кладбище? – Мучился сомнениями Ричард. – Здесь ведь поблизости нет ни одной деревеньки!»

Ход сузился, превратился в тоннель. Пришлось идти по одному. От этого становилось еще страшнее. Потолок нависал так, что кое-где приходилось нагибаться. Напади на них сейчас даже медведь – не отделаться легкою кровью! Эти страхи мучили не только графа, но солдат, и даже чародеев. Лишь шут напевал что-то веселое себе под нос.

Когда кончился этот длинный, бесконечный переход, люди оказались в маленькой, никуда не ведущей пещере.

– Отряд беспечный долго шел. Но только смерть свою нашел. – весело, скорее прокричал, чем пропел, шут.

Горбатый Ральф вздрогнул, словно получил пощечину. И тут же слова только что родившейся незамысловатой песенки взметнулись к потолку, эхом отразились от стен.

– Тихо! – прошипел один из магов.

Но в этот же момент земля над головой путников дала широкую трещину, из которой посыпался песок.

– Бежим! – вместо графа скомандовал Ральф.

И этот крик послужил сигналом к началу обвала. Эхо отразилось и пошло гулять по залам и коридорам. А сверху рухнули камни.

Те солдаты, которые метнулись назад, были тут же погребены под завалами. Их крики тонули в грохоте обвала. Остальные метались по зале, точно звери по клетке. Поднявшаяся пыль дезориентировала всех. Люди носились вдоль стен и по центру, уже не понимая, где они и почему ещё живы. Пыль набивалась в легкие. Становилось невозможно дышать.

Глава 3. Осада Крэйслинга

Зинурик летел точно стрела. А за ним гнался огромный черный дракон. Нет, они не видели друг друга, только чувствовали. Но и этого было достаточно.

Тоскунел слабеющей рукой вогнал возмущающийся меч в ножны. Демиург уже осознал, что дикая выходка лешего спасла ему жизнь: плечо начинало неметь, пальцы плохо сгибались. Ткань рубашки и плаща пропиталась кровью.

– Мы с тобой пока не сроднились. – бурчал Айеррайе. – А так, для меня залечить такую царапину – пара пустяков. Зуб даю, что не вру.

Маркграф улыбался похвальбе магического оружия. И, хотя, меч говорил абсолютную правду, но на поле боя он не успел бы вылечить рану. Так же, как не успел когда-то спасти Аорея. Но об этом Айеррайе благополучно забыл. Это были иные времена, эпоха его детства. А сейчас, откованный заново, магический клинок не желал брать с собой в будущее груз прошлых ошибок.

– Нет, это возмутительно! С каких это пор исход спора между великими богами стали решать пьяные лешие? – продолжал ворчать Айеррайе. – Мы, значит, ночей не спим, у Нилрема в чулане пылимся, а нас берут за шкирку, точно нагадившего котенка, и куда-то тащат! Это просто неслыханно! Многим влиятельным богам это не понравится!

А Зинурику было наплевать на крики какого-то там меча, возомнившего о себе бог весть что. Леший мчался вперед, ни на минуту не задумываясь, куда он так стремится, и правильный ли взял курс. Мысли отважного лешака были далеко, в том светлом будущем, где его уже окружали слава и почет: памятники в городах и баллады «О мужестве несокрушимого Зинурика, мчавшегося в ночном небе над кострами пастухов и героев».

Так, незаметно для себя, Зинурик приблизился к линии фронта. Он бы даже не заметил ни войск, облепивших город, точно саранча, ни самой крепости, если бы шальная стрела не попала ему в пятку.

– Ох! – выдохнул леший, глянул вниз и от ужаса упал прямо за городские стены.

Не успели к бесчувственным Зинурику и Тоскунелу подбежать защитники города, как в небе показался черный дракон. Величественная фигура змия заставила воинов содрогнуться. А в стане хордорцев раздались радостные вопли: враги узнали на спине чудовища своего короля. Воинственные крики прокатились волною по осаждающей армии. И тут же заработали катапульты, посылающие просмоленные огненные булыжники навстречу дракону.

Нет, ни один из этих снарядов не достиг цели: все они упали хордорцам на головы. Но, все-таки, Смегоарл прекратил преследование и пошел на посадку. Сын Священной Собаки знал, что Демиург остался в городе. И это делало осаду Крэйслинга более значимой, чем прежде.

Штурм начался через три часа. За это время, герцог Крэйслинга Лоран выслушал сбивчивые, противоречивые рассказы Зинурика и Тоскунела. Неизвестно, поверил бы владыка города подобным россказням при других обстоятельствах, но все видели, что беглецы спасались от врага, а, кроме того, Лоран сталкивался с Тоскунелом в Высшем Свете. Он прекрасно помнил последний бал у Руйске в честь совершеннолетия прекрасной Гэлимадоэ. Еще бы, ведь тогда было совершено покушение на этого самого Тоскунела, маркграфа Рутвингского. А через несколько дней стало известно, что правители Рутвинга погибли в нелепой катастрофе.

Лоран объявил гостей личными друзьями и наследниками, в случае гибели своей семьи, а такая честь достается далеко не каждому оборванному мальчишке, падающему в осажденный город прямо с небес.

В стане осаждавших все эти три часа тоже было волнение: боевые части переформировывались прямо здесь, у стен города по прямому приказу своего короля. Катапульты, те, которые были наспех сколочены за эти два дня, продвигали поближе к городским укреплениям. Отряды всадников отступили, освобождая место легкой пехоте, движущейся под прикрытием огромных овальных щитов с изображением кривящейся морды дракона – символом Торума. На деревянных башнях, которые скрипели огромными колесами, сидели лучники. Эти чудные укрепления везли вперед не менее странные существа, более всего похожие на василисков. Это были маленькие бескрылые драконы или очень большие ящерицы, увенчанные двойным рядом шипов и метающие короткие очереди сизого огня. Их шеи венчал массивный, точно оленьи рога, костяной гребень. Нет, таких тварей в Соединенном Королевстве еще не видывали.

Атака началась с резкого, точно маленький взрыв, гортанного крика. И тут же все пришло в движение. Хордорская армия, уже свернувшая свои палатки, больше не напоминала огромный лагерь беженцев, наоборот, походила на море во время прилива. С дозорных башен Крэйслинга хорошо были видны эти черные копошащиеся фигуры, идущие со всех сторон. И так же, как волны, разбивающиеся о подножие утеса, войска подступали к самым стенам и отходили, уступая место свежим силам, напиравшим сзади.

Крики и свист стрел, лязг оружия, хрипение коней, звон кольчуг – все слилось в тяжелую какофонию войны. Этот гул, этот рокот летел со всех сторон. Он напоминал осажденным, что они – в кольце, и помощи не будет.

Тоскунел с перевязанным плечом стоял на одной из башен города и взирал на вздымающиеся волны вражеской армии. Отовсюду надвигались эти полчища. Казалось, им не было числа. И всюду реяли черные знамена. Но солнце стояло над миром, и так хотелось верить в победу.

Катапульты заработали по обе стороны стены. Камни бились о стены Крэйслинга, а огненные шары взрывались неукротимым пламенем на деревянных башнях лучников, которых подвозили василиски.

Хордорцы кидали вперед отряды, которые под прикрытием щитов усиленно копали землю подле рва. Их замысел был ясен. Враги уже вырыли широкое сухое русло для воды изо рва. Но там, где долетали стрелы, работали сейчас и в спешке. Все понимали, что стоит соединить ров и русло, как вода хлынет и своим напором сама промоет себе ход.

Копали сразу в десяти местах. И гибли сотнями. Но это не могло остановить безумие хордорцев. Казалось, что воины были опоены каким-то таинственным зельем, заставлявшим их идти на верную смерть. А, может быть, так действовало на них присутствие их короля.

И, все-таки, при поддержке катапульт, осаждающие смогли вырыть узкий, но глубокий арык. Последний воин пал в ров, пронзенный десятком стрел, но вода уже нашла выход и с шумом рванула прочь из плена рва. И хордорцы отступили на недосягаемую для лучников города территорию.

Осажденные и осаждавшие смотрели, как вода расчищает арык, промывает его. Одни связывали с этим свои надежды, другие, – стиснув зубы, шептали проклятия и готовились к смертельной схватке. Остановить воду никто уже и не думал: это было бессмысленно.

Второй приступ начался через час, когда вода ушла, обнажив топкое илистое дно. За это время удалось немного отдохнуть. Солдаты просто сидели, привалившись к стенам, и тупо смотрели перед собою. Усталость была бы не такой сильной, если бы не отчаяние, висевшее в воздухе. Ведь все знали, что Великий Расс пал в одночасье. И дикие звери из лесов Нилрема не смогли сдержать нашествия. Да, враг был силен. По этому поводу никто не тешил себя напрасными надеждами.

Топот и громыхание вновь наполнили воздух.

Рога созывали передовые отряды. От ритма барабанов учащалось биение сердец. И воины по обе стороны стены чувствовали, как ненависть, а не кровь течет по их венам. В небе появились тучи воронов: их влекли к себе запах крови и трупов. Эта чёрная крылатая туча многих доводила до безумства. Казалось, что птицы в сговоре с Хордором. Картавый грай походил на похоронный плач, на стенание погубленных мраком человеческих душ.

Некоторые защитники города, потеряв голову, принялись стрелять по вестникам смерти, но рыцари, заметавшиеся среди лучников, смогли утихомирить этот порыв. И, все же, ужас пал на Крэйслинг. Его принесли не только вороны. Откуда-то из стана Смегоарла неслись звериные крики, леденящие кровь. Люди не могли даже представить себе, какой подарок готовил им сын Священной собаки.

Около двадцати человек сошли с ума от страха. Они, внимая голосу ужаса, прыгнули со стен в хлипкое дно ила и оставались лежать там, медленно погружаясь в грязь. Все они умерли еще в воздухе: их сердца останавливались, не выдержав напряжения. Но основная армия стояла. Люди хмурились, молчали.

И тут Тоскунел обнажил мистический меч, блеснувший в лучах солнца:

– Враг у стен наших! Не посрамим родной земли.

– Ура!!! – взревели солдаты и рыцари.

Военный клич, пролетевший над городом, встряхнул людей, отпугнул безмолвный страх, и с плеч свалилось тяжелое ощущение надвигающейся беды, неминуемого поражения. На приближающиеся ряды хордорцев обрушился поток стрел и огненной лавы.

Враг несся грозовою тучею со всех сторон. Неясно было, когда Смегоарл успел перебросить сюда такую армию, что растянулась до самого горизонта. Об этом ведали лишь хордорские колдуны.

Рати новобранцев из Торума, Грэнтора, Вальда, Ларшена, Аркрона, Эльбера, Гот-Харда двигались через Ворота Перемещения. Воины выходили из казарм родных городов и через минуту появлялись близ Крэйслинга. Это было уже опробованное чудо.

Изворотливый ум врага делал его непобедимым, но, встав однажды на путь предательства, Смегоарл до конца не доверял никому. Именно эта подозрительность и замедляла переброску воинов из Хордора в регионы боевых действий. Король боялся заговоров и измены.

На стены города вышли женщины. И солдаты, насупившись, освободили им место, понимая, что одним им не сдержать вражьего натиска.

Хордорцы шли вперед по трупам товарищей. Василиски, у которых за спиною сгорали башни на колесах, стремились вперед, на стены, но ни один из них не достиг желаемой цели: все они пали. Зато солдаты добрались до рва и скидывали в топкую грязь доски, бревна пылающих и бесполезных уже башен своих лучников. Многие воины, пронзенные крэйслингскими лучниками, сами падали на дно, образуя живой мост. И прямо по спинам, по лицам поверженных стремились вперед новые, свежие отряды. А сзади – вовсю били катапульты. И в трех местах первая стена уже была пробита.

Те хордорцы, которые прошли через ров, ладили к пробоинам стены лестницы. Сверху врага поливали горящей смолой, но черные фигурки карабкались всюду: их было слишком много. Вскоре черные знамена заметались на первой стене города. Люди сошлись на мечах. Женщины поливали карабкающихся врагов смолою. Нападавшие превращались в факелы, падали вниз. Но нельзя было остановить пробудившуюся черную стихию. Защитники города видели перед собой не безусых солдат, в чьих глазах горел огонь фанатичной веры в своего короля и не закаленных в боях ветеранов, а единый рой не людей, но марионеток, послушных чей-то воле и потерявших на время способность думать самостоятельно. И это было страшно.

В небо взметнулись драконы. Они издавали те самые леденящие душу крики, что слышались в начале схватки, но теперь ни эти вопли, ни сам вид ящеров уже не вызывали того панического ужаса, что вначале. В пылу битвы всем было не до этого.

Глава 4. Решение Дыя

Дый – великий бог подземного неба, принявший на этот раз облик высокого чернобородого старца, сидел на каменном троне Жругро-Дара. Он казался таким маленьким на этом сиденье, в этом зале: потолки здесь терялись в полумраке, а колонны были выше лесов Междумирья. Черная тога, расшитая по подолу и воротнику черными же рунами Древних Богов, скрывала тело. Корона с мерцающим агатом в центре источала странное, мерцающее свечение, подобное огонькам на болоте. Костистые пальцы Дыя покоились на подлокотниках. Глаза повелителя Жругро-Дара были закрыты, отчего казалось, будто он спит. И во всем облике правителя было нечто притягивающее, заставляющее повиноваться.

Конечно, бог мог бы принять и другое, свирепое обличие чудовища с завитыми книзу бычьими рогами, дабы показать древность и святость своего рода, ведь люди разных племен знали, что бык – родил мир и стал солнцем.

Мог Дый обернуться и Волком, и Медведем, да не хотел. Ему уже донесли, что среди пленников был могущественный чародей, который наверняка знал, что Дый когда-то обиделся на Древних Богов, и избрал участь Чёрного, подземного солнца.

Тогда, много веков тому назад, уйдя в Междумирье, Дый отказался служить Черенбогу, как сделал его брат Вий. Дый хотел быть главным, пусть на отшибе миров, но – верховным владыкою. Именно поэтому бог подземного неба так любил бычьи рога, завитые книзу: они показывали его солнечную, но черную породу, к которой принадлежали лишь избранные. И именно это ощущение собственного величия заставило когда-то Дыя усыпить Жругра и пленить сонного уицраора.

Огромные двери бесшумно открылись, и на пороге появился призрачный слуга. Тело вошедшего колыхалось, точно под одеждой был лишь воздух, но из рукавов торчали волосатые лапы, а на острой морде то ли человека, то ли чудища, блуждала сонная улыбка. Слуга изогнулся в поклоне:

– Хозяин, пленники доставлены!

Эхо пошло гулять между колоннами.

Дый тяжело поднял ресницы:

– Введите.

И тут же раздался глухой топот стражи, звон кандалов и шаркающие шаги пленников. Через мгновение в тронный зал Жругро-Дара вошли четверо вооруженных существ. По очертаниям они напоминали людей, но головы имели кабаньи. И вместо стоп – раздвоенные копыта. Эти страшилища лениво вели узников.

Пленники были связаны между собой длинной веревкой. Кандалы мешали им передвигаться. Они были в грязи и тряслись от холода.

Первым шел Нилрем. Его серые пяди волос висели сосульками. Маг понуро молчал. Его утешало только одно: Ихтиса и Гэлимадоэ врагу схватить не удалось. Но это еще не говорило о том, что они – уже в Эйроланде.

Следом за чародеем шествовала Клавдия. Она высоко держала голову и презрительно оглядывала своих стражников. Впрочем, в уголках её глаз дрожали неприметные слезы. Дед Пихто погиб и остался лежать на снегу. Мертвые не погибают, но те, кто восстает против богов, – отправляются в более темные миры. А некоторые исчезают навек. И старуха не знала, какая участь уготована её внуку. Но, все же, не смотря на боль утраты, она не жалела, что взялась помогать живым. Ведь до собственной смерти она лечила других, и это приносило ей радость. Души ведь не меняются и в посмертии. Не могла Клавдия отказать в помощи тем, кто нуждался…

Дый щелкнул пальцами, приказывая этим жестом остановиться.

Стражники почтительно замерли.

– Освободите их. – гулкое эхо взметнулось к потолку и умерло там.

Тронный зал вздрогнул и в мгновения ока уменьшился. Теперь он вполне подходил для людей, хотя потолок и нависал куполом, а гобелены можно было рассмотреть, лишь запрокидывая голову.

Несколько раз взметнулись кривые сабли, и разрубленные узлы веревки упали мертвыми змеями на каменный пол. Колодки открыли проще: повернули ключом в замках.

Нилрем, пиная черное тельце гадюки, которое секунду назад было веревкою, усмехнулся и, подойдя к трону, дерзко уставился на черного владыку.

Клавдия осталась на месте. Ей было все равно. Горе потери пригибало её, но мужественная женщина стояла гордо.

Дый оглядел пленников, вяло улыбнулся и махнул рукою начальнику стражи. Кабаноликие молча удалились: они понимали своего бога с единого взгляда, лишних слов им было не нужно.

– Ну? – мрачно поинтересовался владыка Жругро-Дара. – Что привело вас в Междумирье?

Нилрем усмехнулся в ответ:

– Нужда.

– Веселишься. – помрачнел бог. – Шутить изволишь. Там, наверху ты был сильным соперником, но здесь, насколько ты уже убедился, все твои знания – ничто. Я ничего не забыл. Но слабый враг – это пощечина самолюбию. Ни твоя жизнь, ни даже служба мне не нужны. У нас, у богов, иные цели, и ты это знаешь.

– Так к чему весь этот спектакль? – Нилрем нервно прошелся взад-вперед. – Ты читаешь в мыслях, к чему тебе ответы?

– Глупец! – Дый тяжело прикрыл веки. – Ты человек, тебе непонятны наши законы. Никто из нас никогда не является туда, куда его не звали. Это вы можете позволить себе такую роскошь, а мы свято чтим традиции. В них – наша сила! И каждое слово должно быть не только продумано, но и произнесено. Тебе ли не знать об этом?

– Оставь его. – глухо обронила Клавдия, мгновение назад казавшаяся отрешенным изваянием. – Я привела его.

Тонкая улыбка тронула губы бога. На секунду черная тога озарилась фиолетовым светом. А сам Дый показался уставшим стариком, долго искавшим, но так и не нашедшим ответы на все свои вопросы.

И в тот же миг из потайной двери вынырнула Зюмгара. Косматая, осунувшаяся, она напоминала ведьму, которая провела в заточении пару лет:

– Повелитель, – глухо обронила упырица, – Нилрем пришел один. Ему нужны были Ихтис и Гэлимадоэ. Что-то я их здесь не вижу.

Маг, вдруг осознавший, что Зюмгара не просто была нанята Смегоарлом и его прихвостнями, а служила сразу многим богам, лишь вздохнул.

Теперь все оборачивалось против путников. Нилрем привалился к стене и сел на пол. Ему уже некуда было спешить. Он знал, что все, кто живет во мраке, ненавидят и свет, и друг друга.

Теперь у волшебника оставалось два пути: смерть или заточение. Но, в принципе, это было одно и тоже. Последние надежды угасли с появлением Зюмгары. Боги, и как только он мог забыть про свою пленницу! Давно следовало выкинуть и коробок с пленницей, да и сам кошелек, а не пихать в них еду утром и вечером каждого дня. Вот доброта-то и подвела чародея.

Дый усмехнулся. Его глаза мгновенно превратились в два жгучих уголька:

– Какое мне дело до Белых Цветов и Красного Солнца? Что сделали Древние Боги и их многочисленные отпрыски для уставших душ? А у меня мертвецы – живут! Понимаешь, Нилрем?! Им, обреченным на муки, я дарую иллюзию ощущения физического тела и чувственных наслаждений. И те, кого вы называете нежитью, на самом деле – несчастные. Я стал их солнцем, их бытием. Но главное, именно я первый перестал принуждать всех поклоняться мне и приносить жертвы. Это вы – приспешники кровавых богов Света и Тьмы. И я не вижу между вами особой разницы. Что не поделили между собой сыновья Семаргл? Почему Демиург вашего Эйроланда предал своего отца, а потом вернулся? Где она, правда? Зависть и ложь – вот что движет вами. И даже сейчас, Нилрем, ты мечешься, выдумывая контраргументы и способы побега. У тебя и в мыслях не было, что Дый может оказаться великодушным и отправить тебя наверх.

– Нет! – взвизгнула Зюмгара и ринулась на Нилрема. – Он ответит мне за унижение!!!

Чародей вскочил на ноги и тут же был сшиблен вампиршей. Глаза нападавшей сверкали безумием, на губах пузырилась пена. Она снова была такой же упрямой, как и там, у ворот Междумирья.

Клавдия кинулась на помощь, но опоздала. Зюмгара успела вцепиться клыками в плечо чародея. Кабаноликая стража уже мчалась к сцепившимся. Охранники среагировали мгновенно. Они выскочили через потайные, неприметные двери, и со всех сторон ринулись к дерущимся. Клавдия не успела сделать и пару шагов, как почувствовала, что её повалили и прижали к полу.

Зюмгару оттащили от чародея. В её окровавленном рту повисли два лоскутка: кожи и одежды.

Рана Нилрема пузырилась от ядовитой слюны. Не смотря на всю свою магическую мудрость, чародей оказался бессилен перед обычной беснующейся упырицей. Его сознание подернулось паволокой, и чародей рухнул прямо на руки подбежавшему стражрику.

Бог Черного Солнца встал с древнего трона. Фиолетовое, едва заметное сияние над его головой заметно усилилось:

– Нилрема – в госпиталь. Остальных – в темницу! Пусть поостынут!

Воины бросились исполнять приказ бога.

А владыка Жругро-Дара тем временем сел на место.

Улучив подходящий момент, когда бог уже выплеснул свою ярость на подчиненных, из округлой двери появился горбатый плюгавый старик. Его масленые глазки бегали из стороны в сторону, а жидкая козлиная бороденка тряслась от возбуждения:

– Хозяин! У закрытых дверей Драконьего Лаза стоят мертвец и живая девушка. Отпустить их в Эйроланд, пленить или убить на месте?

Дый перевел тяжелый взгляд на своего главного соглядатая и вздохнул:

– Я должен подумать.

– Девушка, кажется, не совсем человек. – как-то неуверенно добавил старик. – Да и мужик странный. Не похожи они на любовников. Не к добру это.

– Белые Цветы. – усмехнулся бог. – Если бы они там, наверху, знали из какой грязи и мрака происходит все живое и священное! Что ж, посмотрим, что на этот раз задумали Древние. Не мешать, но и не помогать.

А про себя Дый подумал: «Если эти смельчаки погибнут, то Жругра разбудит Смегоарл. Эйроланда ему, сыну Семаргл, будет явно мало. Но и если выживут, то – хорошего не жди. Эти дурацкие Цветы запомнят дороги в Междумирье. А ведь никому нельзя доверять…».

Глава 5. Дорога во мрак

Ричард Грифоново Сердце вздрогнул от ощущения слабого ветерка на щеке. В воздухе вокруг висела пыльная пелена. Ничего не было видно. Лишь слышался ядовитый шепот горбатого Ральфа. Колдун бурчал заклятие на древнем, незнакомом языке, совершенно не походившем на хордорский.

Через минуту пыль осела сама собой. Казалось, что её просто придавили сверху. Владыка Вальда пошевелился и осознал, что с ними произошло. «Чудо». – подумал Ричард и встал. Его уже ждал небольшой отряд. Тридцать рыцарей, два колдуна и шут – все, кто выжил. Но самым странным было то, что все они оказались поверх завалов.

– Колдунишки-колдуны всех спасти нас не смогли. – усмехнулся шут и тряхнул бубенцами, нашитыми на колпак.

Ричард огляделся: отряд оказался в западне. Все проходы были завалены. И факела, вспыхнувшие в руках воинов, лишь усугубляли тяжелое впечатление. Это был склеп без входа и выхода. Монолитные стены сдвигались к куполу. И невозможно было отличить то место, где совершенно недавно был тоннель. Однако, высоко в потолке зияло высокое небо. Но отвесная скважина была гладкой и широкой: не за что ухватиться.

– Видит око, да зуб неймет! – прохрипел шут и принялся прыгать, точно сумасшедший. – Вот она какая, слава героев!

Грифоново Сердце метнул на скомороха убийственный взгляд и едва сдержался, чтобы не выхватить меч из ножен:

– Молчи, смерд!

Шут сник. Слово взял Ральф:

– Никому не шуметь. Встать кругом.

Ричард прошипел:

– Ты что, совсем забылся?

– Увы, милорд, нет. Если бы не мои усилия, под камнями остались бы все.

Второй чародей втянул голову в плечи, всем своим видом показывая, что горбун прав.

Граф хмыкнул, но кивнул рыцарям:

– Подчиняйтесь.

Среди воинов прошелся легкий ропот недовольства, но Грифоново Сердце прикрикнул, и все стихли.

Странный это был обряд. Истекающие кровью воины с магическими факелами в руках, стоящие плечом к плечу, образовали в каменном склепе круг, в центре которого стоял граф, шут и колдуны. Ральф гнусаво пел. Второй чародей рисовал в воздухе странные руны, но руки его тряслись, а из глаз, сами по себе, струились слезы. Шут сидел на камнях и переводил безумный взгляд с потолка на стены. Казалось, что этот блаженный чего-то ждет или о чем-то догадывается. Это злило Ричарда ещё сильнее.

Сначала ничего не происходило. Потом тяжелый воздух подземелий дрогнул, засветился. А где-то, в глубинах горы раздался звук колокола. Рыцари вздрогнули и плотнее прижались друг к другу.

И вдруг скважина, уводящая наверх, потемнела: видимо на земле солнце зашло за тучу. Второй чародей неожиданно для всех охнул, схватился за сердце и упал, извиваясь на камнях. Он плевал кровью. Его хриплый вопль заставил стены угрожающе содрогнуться. Шут в ужасе отпрянул графу за спину. А Ральф, страшась второго обвала, кинулся на своего помощника и коротким ударом кинжала прервал его страдания. И тут же мгла упала на отряд.

Раздались гортанные хрипы и шелест крыльев. Кто-то проходил в этой тьме прямо через стены. Мгновение, и солдаты ринулись в атаку. Их вела слепая ярость, безумство отчаявшихся. Им казалось, что уже и магия их не спасет. А с воздуха, из дыры и со всех сторон нападали не то крылатые химеры, не то огромные летучие мыши. Их визг заполнил эхом своды пещеры.

Граф, отражая атаку одной из летучих тварей, вдруг почувствовал, что кто-то дергает его за рукав, приглашая за собой. Ричард подчинился.

Это всё казалось сном. Грифоново Сердце бежал вслед за топотом удаляющихся шагов. Кругом царил непроглядный мрак. Трудно было понять: пещера ли это или широкий тоннель, но на стены граф не натыкался. Шум битвы слышался где-то далеко позади, но Ричард не испытывал угрызений совести по поводу того, что бросил своих рыцарей. Главным было выполнение секретной миссии и собственная жизнь, а уж, какую плату за это потребуют боги, – ему было все равно.

Граф даже уловил скрежет петель: это захлопнулись позади магические двери, видимо те самые, доступные лишь мертвецам. В душе Ричарда смятение и страх переплелись с торжеством: он, владыка Вальда, оказался прав! Даже сам Смегоарл не мог предположить, что душу Эйроланда могли спрятать здесь, под самым его священным носом! Но это были лишь догадки, обрывки мыслей. Грифоново Сердце продолжал мчаться во мраке.

Гнилушный свет больно ударил по глазам. Ричард споткнулся и кубарем плюхнулся в воду. Он слышал приглушенное сбивчивое дыхание кого-то еще, но в момент падения ему казалось это лишь игрой воображения.

Выскочив из ледяной и прозрачной реки, граф встряхнул мокрыми волосами, и уставился на Ральфа. Колдун сидел на камушке и грыз сухарь. Он был совершенно сухой.

– Как? – удивился Грифоново Сердце, имея в виду, каким образом они здесь очутились.

Но чернокнижник истолковал вопрос по-своему и ехидно оскалился:

– По мосту.

И, в самом деле, через неглубокую речушку, шагах в двадцати, был перекинут бревенчатый мост. Граф оглянулся на него и хмыкнул:

– Так ты все знал?

– Что именно? – горбун оставался спокойным и невозмутимым.

– О цели нашего похода и о том, как попасть сюда, в тайные миры, доступные лишь мертвецам! – вскричал Грифоново Сердце. – Ты – предатель!

Колдун выкинул вперед руки и проворчал:

– Вот она, благодарность. Я ему жизнь спас, а он на меня с мечом кидается. Благородный рыцарь, нечего сказать.

Между колдуном и графом возникла невидимая, непреодолимая стена, в которую Ричард уперся, и взвыл от гнева. Больше всего на свете владыка Вальда не любил двух вещей: оставаться в дураках, и терять чтобы-то ни было.

– Ты кретин. – вздохнул горбун. – Да, я догадываюсь, где находится Душа Эйроланда, но если вы убьете её, то ни один человек не выживет, ни единый! Останутся лишь порождения мрака, те, кого сотворил не Демиург. У Смегоарла много сторонников и среди нечисти, но ты подумай о себе и своем графстве.

– Ты лжешь! – закричал граф.

– Я никогда не лгу. – Вдруг обиделся горбун. – Иди и захвати несчастную девушку, если сможешь. Вот тогда проверишь истинность моих слов. А мне некогда. Кстати, сюда уже больше никто не сможет пройти. Так что вперед, к славе!

И с этими словами Ральф исчез, растаял в воздухе, точно утренний туман.

– Предатели, гнусные обманщики! – орал граф, уже понимая, что обречен на вечные скитания в подземных мирах.

А где-то за рекой раздавались неслышные шаги, и два любопытных глаза выглянули из темноты.

Глава 6. Цветы прорастают

Ихтис открыл глаза и увидел далекое небо Междумирья. Кучевые облака лениво ползли на север, точно всюду было спокойно, словно опасности не поджидали на каждом шагу. Ведун вдруг поймал себя на мысли, что разразись сейчас буря, или спеленай небо грозовые чернильные тучи, предвещавшие беду и ненастье, ему стало бы легче. Но размышлять было некогда.

Рядом застонала Гэлимадоэ. Ихтис метнулся к девушке. Она уже очнулась и пыталась встать, но не могла: резкая боль в лодыжке мешала сделать и шаг.

«Вот и приплыли. – ругнулся про себя ведун. – Наверх пути нет. Да и дальше, вниз по ступеням – с такой ногой не пройти. Что же делать?»

Яма была хорошо освещена. Но всюду царила зловещая тишина. Лишь ветер гулял где-то там, над головами. Ни криков, ни звуков битвы… И не ясно, сколько же прошло времени: час, два, сутки…

– Больно. – жалобно вздохнула девушка.

В эти минуты Гэлимадоэ меньше всего хотелось куда-то идти, с кем-то сражаться и доказывать всему миру, что женщины ничем не хуже мужчин. Ей бы домой, в теплую постель. Горячего отвару и мазь на ногу. Да еще затрепанную книгу о приключениях и любовных похождениях рыцарей короля Аорея.

Сейчас, в яме, в стране мертвецов, Гэлимадоэ явственно поняла, что не стоит никуда стремиться, если у тебя есть крыша над головой, если тебя окружают люди, которые тебя любят, и если у тебя есть любимое занятие. Погони и переходы, пленения и освобождения казались ей утомительными и скучными. Это раньше она мечтала о чем-то подобном, но теперь, втянутая в какую-то глупую историю, она понимала, что все эти приключения оставляют на память лишь синяки, ссадины и раны. И войны придуманы вовсе не для женщин. Впрочем, и не для мужчин.

– Ничего. – буркнул Ихтис, занятый своими мыслями. – Нашим наверху ещё хуже.

– Ты думаешь, их убили? – на этот раз в глазах девушки блеснули слезы.

– Их могли и в плен захватить. – смягчился ведун, на мгновение забывший, что перед ним не воин, не чародей, а всего лишь хрупкая девушка. Может быть, даже и не Душа Эйроланда, а просто человек.

– И что теперь? – Гэлимадоэ глядела на Ихтиса с затаенной надеждою.

– Верну тебя в Эйроланд и вернусь за Нилремом. – пожал плечами ведун, а про себя добавил: «Если смогу».

Девушка заметно повеселела.

Ихтис помог Гэлимадоэ сесть, резко дернул больную лодыжку. Девушка едва сдержала крик. Теперь она могла пошевелить опухшей ступнею. Гэлимадоэ даже попробовала сделать пару шагов: получилось, но боль все же пронзила ногу. Вздохнув, девушка, оперлась о мужское плечо и принялась осторожно спускаться вниз, по скользким каменным ступеням. Гэлимадоэ старалась осторожно ступать на больную ногу. Ихтис хотел было взять девушку на руки, но передумал: впереди их ждал мрак подземелий, и стоило подскользнуться, как оба они рухнули бы вниз.

– Там, внизу, выход? – утвердительно спросила девушка.

– Конечно. – отстранено ответил ведун. – Нас же вели Пихто и Клавдия.

Но про себя Ихтис подумал: «Ох, хоть бы не провалиться в нижние ярусы Междумирья. Не отовсюду ведь можно вернуться».

Спуск казался бесконечным. Шаг за шагом приходилось ступать в сгущающейся темноте. Где-то капала вода, глухо булькая в невидимой луже, и эти монотонные звуки начинали сводить с ума. Хотелось уж чего-то определенного, понятного. Пусть врагов, но зримых! А так леденящий страх заползал под воротники, щекотал и без того напряженные нервы. Казалось, что этому спуску не будет конца.

Ихтис начинал уже думать, что все происходящее – затянувшийся кошмарный сон. Но рука на плече и скользкие ступени – говорили обратное. Ведун спускался все ниже, понимая, что возвращение в Эйроланд сделает его вновь бесплотным призраком. Но и оставить здесь живую девушку, кем бы она ни оказалась на самом деле, было нельзя. Ихтис шел, и в душе его закипали слезы. Возвращение отбирало ощущение реальной жизни; впрочем, оно дарило надежду на встречу с Лиссой… Но, полноте, кто сказал, что ступени ведут домой? Пихто мог ошибиться и там, во мраке могла затаиться любая опасность.

Гулкий удар пробудил ведуна от дум. Ихтис напрягся: плечом он въехал во что-то металлическое, вовсе не в каменную породу. Но это был и не вражеский щит. Да, именно так и должна была ухнуть в подземелье волшебная дверь!

– Кажется, пришли. – хмыкнул Ихтис. – И даже доложили о своем прибытии.

– Действительно, странно. – Гэлимадоэ дрожала от холода и страха. – Почему здесь нет никого? Неужели у них нет охраны?

Ведун решил промолчать.

Несколько мгновений люди стояли молча, вслушиваясь в гуляющее по невидимым коридорам эхо. А потом, решившись, Ихтис толкнул плечом дверь.

Раздался мерзкий, отвратительный скрип, и появилась узкая полоса мутного света.

«Интересно, где это мы»? – Подумал ведун и первым ступил в неизвестность.

Мир по ту сторону двери оказался немного странным. Это точно было не Междумирье, но и не Эйроланд. Под тусклым светом шара, напоминавшего солнце, находилась огромная пещера. Стены её тонули во мраке, а каменное небо поддерживали столбы, взметнувшиеся на недосягаемую высоту. Но почва была не каменистой. Здесь даже росла жухлая, бурая трава и прозрачная река извивалась между столбами.

У горизонта подпорки каменного неба кончались. Там, вдали, был обжитой мир. Дымила вполне реальная деревня. Но ни Гэлимадоэ, ни Ихтиса это не удивило. Они и не такое видели. Однако, идти к людям не хотелось. Никто ведь не мог поручиться, что здесь обитают добрые садовники, больше всего на свете мечтающие выращивать чайные розы и георгины.

– Это не Эйроланд. – покачала годовой девушка.

– Да, но стоит сделать привал. – вздохнул ведун. – Пока нас никто не обнаружил, хорошо бы поесть чего-нибудь.

– Или кого-нибудь. – раздался старческий смешок. – Глядите-ка, Цветы прорастают.

И из-за столба выглянул горбун в черной мантии колдуна Хордора. На шее его покачивался круглый медальон, а в руках был магический посох. Незнакомец хитро подмигнул и указал на белые, незнакомые цветы, распустившиеся у волшебника прямо под ногами.

Ихтис вздрогнул, точно получил пощечину. Глянув пришельцу в глаза, ведун почувствовал, как его затягивает в бездонный омут, в котором нет ни стен, ни дна. Душа колдуна была закрытой для всех. И трудно было понять, то ли он что-то знает, помимо легенды, то ли действительно удивился реальным цветам, выросшим в подземелье.

– Когда бы боги знали, из какой грязи растут цветы! – патетически взмахнул руками горбун, явно кого-то цитируя.

Ихтис очнулся и отступил. Чернокнижник имел над ним власть. Этот приспешник Смегоарла все знал и, похоже, давно их здесь поджидал.

– Зови своих солдат. – сказал ведун. – Тебе повезло. Надеюсь, девушку оставите в живых.

– Каких солдат? – горбун сделал круглые глаза. – Шел тут один граф с войском, да всех их завалило. Несчастный случай, что ж поделать? Не все стихии нам подвластны.

Гэлимадоэ переводила встревоженный взгляд с колдуна на ведуна, и не могла понять, что происходит. Ей казалось, что здесь, у открытых дверей Междумирья сошлись две равновеликие силы. И Ихтис оказался не настолько прост, и горбун знал многое. А сама речь обоих дышала тонким, едва уловимым ехидством игроков, читающим ходы противника на три шага вперед.

– А что ж так мрак обиделся на графа?

– Ну, – усмехнулся чернокнижник, – здесь оборвался многих славный путь.

Ихтис побледнел: враг знал и его титул, и его тайную миссию, и даже о битве наверху. Но в тоже время говорил он как-то иносказательно, словно и о ведуне, и еще о ком-то. Это было видно по усмешке, по плавным взмахам рук. И торопиться уже было некуда. Если это засада – все равно не уйти, не успеть выскочить за дверь. А если колдун один – то, тем более, можно обойтись без спешки. Но откуда это всезнайство в глазах?

Горбун покачал головою, стукнул посохом о землю, и в тот же миг на этом месте возникла арба, запряженная осликом.

– В моей власти выполоть цветы, как сорняк или полить их, взрыхлить им почву. – криво усмехнулся колдун. – Но я – Ральф. Я люблю прислуживать богам, когда мне становится скучно, но поступаю всегда только так, как велит мне сердце. Мир без цветов и детей скучен. Ни кто в нем не испугается моим страшным сказкам. Вам этого не понять, вы молоды. Меня ведет азарт игры. Да, я был у Смегоарла. Он ищет вас, чтобы убить. Я был у Дыя: ему все равно, он любуется собственным благородством. Я был и подле Демиурга: он еще совсем мальчишка, он не помнит прошлого, он рвется в бой и не понимает, что цветы не живут без корней и бутонов. Я пришел, чтобы Белые Цветы не сгнили здесь, а проросли. Ты понимаешь меня, Ихтис?

– Не совсем. – помотал головою ведун.

– Помоги девушке. – хмыкнул Ральф. – Да и сам садись, непонятливый ты наш. Мир, голубчик, не делится на белых и черных, его не рвут между собой на части свет и тьма, отнюдь! Эйроланд разноцветен, и все, что дышит, хочет жить: и адские порождения, и херувимы Высокого Неба.

– И все же: зачем тебе помогать незнакомцам? – упорствовал Ихтис, все еще ожидая подвоха или западни.

– Да затем. – начал сердиться Ральф. – Кое-кто думает, что он надежно спрятал Герду, а на самом деле, на её след уже напали. Что-то еще требуется для того, чтобы мы прекратили попусту пререкаться и терять драгоценное время?

– А мантия Хордора? – упрямился Ихтис.

– Смотри глубже, сын опального маркграфа. Вам всем: и Смегоарлу, и Тоскунелу, и уснувшему Жругру не хватает одного: веры. Вы все боитесь быть обманутыми, и только поэтому удача ходит вокруг вас, но не приближается.

Глава 7. Герда

Граф Вальда, черноволосый красавец Ричард Грифоново Сердце брел по подземному миру. Впереди, где-то на холмах, дымила деревня. Оставшись один: без коня, солдат и колдунов, да еще в мире, доступом лишь мертвецам, Ричард основательно струхнул. Ему совсем не улыбалось умирать от голода. Провизия была погребена под камнями, последних рыцарей растерзали крылатые твари, а эта горбатая тварь Ральф оказалась подлым предателем. В голову графа лезли черные мысли. Владыка Вальда сомневался уже во всем. Ему начинало казаться, что Смегоарл просто решил избавиться от умного вассала.

В подземном мире тускло светил черный шар, отдаленно напоминавший солнце и непонятно как висевший под самым куполом каменного неба. Огромная пещера простиралась до горизонта, и не было ей краю. Граф шел по странной, пожухлой, но живой траве, и старался не думать, как так получилось, что в маленьком гроте завалило целый отряд, а здесь, в огромных пустотах с потолка не упал ни единый камушек.

Грифоново Сердце тешил себя надеждою, что виною всему древняя, непостижимая магия; ему хотелось верить, что подлый горбун не увел его в иные миры. Граф надеялся, что сможет вернуться. Перед его мысленным взором шумели деревья Вальданского леса, распростершегося в низине, под грядой скал. Как часто Ричард глядел из окна своей башни на это зеленое море, но только сейчас, когда надежда на возвращение поколебалась и начала таять, Грифоново Сердце до конца осознал, что лишь теряя, можно узнать утраченному истинную ценность.

Время ползло медленно. Солнце висело, точно приклеенное, и граф начинал задумываться над тем, знают ли здесь, что такое утро и вечер. Хотелось пить и есть. В желудке раздавались утробные урчания, отчего Ричард пытался ускорить шаг. Но деревня, до которой, казалось, рукой подать, все так же маячила где-то вдали. Дорога стала казаться затянувшимся кошмарным сном. Ноги, с непривычки, отказывались гнуться, они стали точно ходули. И все же, граф упрямо шел вперед.

«Еще немого». – твердил сам себе владыка Вальда. Но гортань пересохла, голова болела от напряжения: казалось, она распухла и вот-вот взорвется изнутри.

И, все-таки, граф не дошел. Он остановился, бухнулся на колени и тут же завалился набок. Ричард был без сознания…

Когда Грифоново Сердце открыл глаза, то увидел девичье лицо, склонившееся над ним:

– Живой. Поднимите его.

Откуда-то сбоку раздался ропот:

– Сколько можно помогать живым?! Так, чего доброго, нам совсем не останется здесь места.

Но на брюзжащих прикрикнул чей-то властный старческий голос и все стихло.

Граф разлепил губы, силясь что-то сказать, и снова провалился в беспамятство.

Ричарда пробудило подземное солнце. Бледный луч крался по подушке, щекотал щеку. Несколько мгновений граф просто лежал с закрытыми глазами и вслушивался в отдаленные людские голоса, мычание коров, в гвалт ссорящихся птиц. Жизнь здесь била ключом. Правда, она была более тусклой, нежели на поверхности. В самом воздухе было что-то тяжелое, нет, не духота, не зловоние, а смутное предчувствие беды. Но лежать так и дальше было бессмысленно. Грифоново Сердце открыл глаза и приподнялся на локтях.

Граф лежал на простой кровати возле окна, и легкий ветер колыхал раздвинутые белые занавески. Пахло горячим хлебом и парным молоком. В комнате никого не было.

Пара сундуков, взгромоздившихся друг на друга, ковровые домотканые дорожки на полу, стол с книгами, сложенными аккуратной стопочкой – все это было в диковинку для Ричарда.

Грифоново Сердце встал, быстро оделся, застегнув черный камзол с золотым шитьем на все пуговицы, повесил на пояс и кинжал, и меч, завязал дорожный плащ, и только потом прошелся по комнате. То, что он – не пленник, граф уже понял, но тяжесть на сердце, память о бездарно погибшем отряде и горечь поражения безраздельно властвовали над ним.

Выглянув в окно, отметив, что во дворе гуляют вполне живые, упитанные курицы, а в луже лениво блаженствует свинья, граф подошел к столу и, воровато оглядевшись, начал быстро перебирать книги. Томики были старые: обтянутые кожей, с массивными застежками, с потускневшем от времени золотым тиснением. Надписи на корешках были на верхнеэльфийском, которого Грифоново Сердце не знал. «Странно. – Подумал граф. – Похоже на притон чернокнижников, а не жилье порядочных мертвецов».

На улице хлопнула калитка. Ричард вздрогнул, глянул в окно и узнал свою спасительницу. Через мгновение девушка вошла в дом. Она была в легком платье. Копна её огненных волос, явно крашеных хной, была растрепана, а чувственные пухлые губки были капризно поджаты. Но главное – это глаза. Они были бездонными, в них светилось странное чувство: печаль, ностальгия, и в тоже время бесшабашная радость лучилась в них. И озорство побеждало, пересиливало грусть.

– А, очнулся?! – радостно приветствовала графа девушка. – Говорят, ты живее всех живых. Что ж, с каждым такое бывает. Я спешу. Поешь тут чего-нибудь сам. Хозяйничай, чувствуй себя как дома, а мне некогда. Еда у нас отменная. Да и на дворян мне в последнее время везет.

Граф насторожился. Как человек умный он не взял с собою ничего, что могло бы указать на его принадлежность к хордорской армии. Но в бреду он мог заговорить не на всеобщем. Подозрения сразу вспыхнули в голове огненным пожаром. Но девушка, схватив ломоть хлеба и запечатанный кувшин с пивом, со смехом удалилась. Грифоново Сердце смотрел ей вслед и думал, что если он себя уже и выдал, то местному населению глубоко наплевать на то, что творится у них над головами. На этом Ричард решил и успокоиться: бежать-то, все равно, было некуда.

Девушки давно и след простыл, а Грифоново Сердце все стоял посредине комнаты и теребил в руках бесполезные перчатки. Когда первый испуг прошел, мысли вернулись к спасительнице. Девушка поразила его своей непосредственностью. С ним, с графом, никто не смел так обращаться. Но не гнев владел владыкою Вальда, а неожиданно проснувшаяся нежность. Ричард и сам не знал, чем зацепила его огненноволосая, но с её появлением, легкая грусть коснулась струн его души. И граф вдруг понял, что все не так уж и плохо, как казалось с самого начала.

Вечером пришли родители спасительницы. Они молча разделили с гостем трапезу, а потом, когда они удалились, граф слышал укоризненный шепот матери:

– Сколько можно виться вокруг знати?! Ох, дочка, жили бы мы спокойно и горя б не знали.

– Неправда, мама! – донесся горячий шепот. – Здесь нам лучше. Да и вы с отцом меньше работаете. И еды вдоволь. Чего же еще?

А потом голоса удалились. И Ричард, сколько не вслушивался в тишину, ничего не смог разобрать: только шелест губ и тихий невнятный спор.

Ночь выдалась мрачною. Искусственное солнце просто поднялось вверх, закатилось в ложбинку каменного неба, и подземелье разом накрыла ночь.

Грифоново Сердце не спал. Последние события не шли у него из головы. Возращение домой без Герды, без армии казалось полностью невозможным. Самолюбие кричало, что он, граф Вальда не переживет такого позора. Но гнусное, трусливое «Я» бубнило, что «живой пес лучше мертвого волка». И мысли уносили графа то в старый родовой замок, то к линии фронта, то возвращали к странной девушке со звучным, почти хордорским именем Гертруда.

Утро началось внезапно. Просто появилось солнце: оно вывалилось из своего укрытия и зависло на прежнем месте. Граф вышел на улицу, посмотрел, как плещется в лохани отец Гертруды – толстый коренастый мужчина с круглым животиком и буйными кудрями.

Ричард привык, что ему готовили бочку теплой воды с успокаивающими травами, и теперь, глядя на все это деревенское убожество, граф испытывал отвращение. Но, в тоже время, хордорца восхищал героизм Гертруды. Грифоново Сердце и не подозревал, что его собственные крестьяне живут не лучше.

Поздоровавшись, Ричард прошел к столу и сел. Мать Гертруды принесла теплых булочек и молока. Грифоново Сердце пожевал из вежливости и ушел к себе в комнату. В его голове медленно зрел план дальнейшей жизни. Деревенская красотка завладела всеми его помыслами. Ричард согласен был даже жениться на ней, прекрасно понимая, что облагодетельствует этим семью. Эх, кабы она еще и живой оказалась! Но в расчеты вкрадывалось и другое чувство. Ричард знал это точно: неравные браки король не порицал, наоборот, это было на руку государю. Политика Хордора была направлена на явный подкуп собственного народа. Приведя с собою нищую невесту, уроженку Соединенного Королевства, Ричард мог рассчитывать на прощение Смегоарла. Сын Священной Семаргл хотел показать всему миру, что он – освободитель, а не захватчик. Но мертвецам нет дороги наверх…

Ричард рухнул на кровать, заложил руки за голову и начал думать. Да, Гертруда могла бы показать дорогу домой. Это была бы обоюдовыгодная сделка. И все же, Грифоново Сердце влекла к девушке не одна только корысть. Он уже не знал, как потом расстаться с ней там, на границе живых и мертвых миров. Но и гибнуть самому, чтобы остаться здесь навсегда – было страшно. Эти мысли тревожили графа. Он не привык кому-либо доверять в полной мере. И теперь его тревожило собственное сердце, разглядевшее в обычной поселянке смертельно опасную красоту.

Ричард медленно входил в колею новой жизни. Он все реже смотрел на восток, туда, откуда его принесли местные жители. И, хотя граф чувствовал, как медленно, но верно оплетает его разум липкая колдовская паутина, удерживающая здесь, в подземельях, с другой стороны, – почему-то и самому хотелось задержаться здесь хоть ненадолго. Грифоново Сердце даже самому себе не смел признаться, что его приворожили глаза спасительницы… Он все еще упрямо твердил, что это – лишь путь наверх и бегство от гнева Смегоарла. Судьба даровала ему Гертруду вместо Герды. Эта мысль позабавила графа.

Родители девушки целыми днями работали в поле, которое находилось в низине. Да и сама Гертруда пропадала где-то целыми днями. Граф в одиночестве бродил по запущенному огородику, по пустынным улицам, и всякий раз поражался бледности редких прохожих. Он гнал от себя мысль, что Ральф вывел-таки его, великого воина и дворянина, не куда-нибудь, а в преддверие ада, в миры мертвых. Ричард не мог смириться с тем, что Гертруды давно уже нет в живых. Сердце подсказывало, что этого просто не может быть. Надежда на чудо, все же, теплилась. Вот ведь, он, Грифоново Сердце, здесь же, и жив, так почему он должен оказаться таким один?

Вечером в дом Гертруды набилась хмурая молодежь. Все слышали о загадочном страннике, найденном вверх по реке. Всем было любопытно поглазеть, послушать байки. В этих местах гости были редки. Парни все больше молчали и исподлобья бычились на графа. Но это не могло смутить Грифоново Сердце. Впрочем, Ричард иногда ощущал странное беспокойство и страх выдать этим людям свои хордорские корни. Как бы там ни было, а наверху шла война.

Но битвы, поиски Герды – все это незаметно и само собой отодвинулось на задний план и стало несущественным. Графа тянуло, непреодолимо влекло к бойкой девушке, казавшейся такой живой и естественной. Даже попытки возвращения на родину стали для Ричарда не столь важны, как присутствие и задорный смех Гертруды.

Отбросив снобизм, Грифоново Сердце уселся за стол с гостями. Принесли игральные карты, те самые, которые пришли к людям из погибшей Священной Ромской Империи. Графа удивило, что победители переняли игры побежденных, но он благоразумно промолчал. Вечер пролетел незаметно.

Утром следующего дня граф сидел в комнате один и рассеянно листал старый томик. Нет, Ричард совершенно не собирался читать. Просто, чтобы скоротать такое тягучее время, он разглядывал картинки, но через них, сквозь страницы, все равно, видел лукавое лицо Гертруды. В порыве благородства, Грифоново Сердце порывался писать стихи; но хордорский язык неблагозвучен, а на всеобщем – получалась какая-то мешанина из романтических ранних пророчеств знаменитого Зеродара да поздних сонетов Гоэтера. Граф мучился, слонялся по дому, намурлыкивая складывающиеся в строки слова, но получался лишь детский лепет.

Сейчас же, перебирая страницы древней книги, граф выронил какую-то закладку – тонкий, смятый пергамент. Подняв его, Ричард хотел машинально вложить обратно, между страниц, но ровный, округлый почерк привлек внимание.

Граф, оглянувшись, чтобы никто не застал его за чтением чужих записок, сунул пергамент в карман и торопливо вышел из комнаты.

Вдали от деревни, остановившись в тени деревьев, Грифоново Сердце, замирая от холодного предчувствия, достал записку:

«Нет, Лайк, мое сердце принадлежит другому. Герда».

И тут пелена упала с глаз Ричарда. Да, Ральф сдержал обещание: он помог найти Герду. Это, без сомнения был почерк Гертруды. Накануне она записывала счет игры в подкидного дурака, и от души веселилась, когда этот самый Лайк – голубоглазый и высокий парень проигрывал графу. Все те же округлые буквы: ошибиться нельзя.

Мир потемнел в глазах Ричарда. Граф судорожно вдохнул и сжал зубы. Впервые в жизни он хотел послушать свое сердце, но тут же судьба указала ему надлежащее место. Хордорец швырнул записку в кусты. Гертруда и Герда оказались одним и тем же лицом. Бешенство охватило графа. Как ему хотелось найти и убить тех богов, которые вздумали так над ним подшутить! Грифоново Сердце сжал кулаки и отправился назад, в деревню. Но пока он шел, военный пыл его охладел. В конце концов, он нашел того, ради кого и отправлялся в путь…

В то время, когда взбелененный граф возвращался в приютивший его дом, из листвы показалась рука. Кто-то невидимый схватил пергамент и снова скрылся в кустах. Теперь кто-то еще знал о том, что Герда найдена.

Вечером, когда вся молодежь вновь собралась у Гертруды, Ричард был чернее тучи. Обида на судьбу, нежность к девушке, благодарность за спасение и долг перед Хордором боролись в его душе. Это были равновеликие силы, и ни одна из них не могла взять вверх. Граф рисовал радужные перспективы, карьерный рост, почести, но все это затемнялось двумя вещами: последующим предательством Герды и трудностями возвращения. Можно было оболтать местных парней показать ему дорогу в Эйроланд (она непременно существовала!), но как заставить девушку пойти с собой, прочь из мира теней? Или стоило вернуться и написать рапорт, а там уж – дело Смегоарла. И, все же, сердце Ричарда рвалось на части, оно не желало принимать решения.

Игра в карты сейчас лишь раздражала. Лайк выигрывал и бросал на Гертруду многозначительные взгляды. Конечно, так было и раньше, но граф, ослепленный собственными чувствами, не видел этого, не хотел замечать. Больно было осознавать, что за живой девушкой ухлестывают покойники. И кого-то из них Герда любила.

Ветер вдруг распахнул окно. И смертельным холодом подуло оттуда. Грифоново Сердце, бросив в темноту рассеянный взгляд, скорее почувствовал, чем увидел грозящую беду. Из-за дерева метнулась чья-то тень. И хордорская стрела просвистела у лица графа. Никто и охнуть не успел, как наконечник пробил Герду насквозь и показался из спины.

Стрела вошла в сердце. Герда удивленно хлопнула ресницами, всплеснула руками, точно подраненный лебедь, и упала навзничь.

С диким криком Грифоново Сердце метнулся в окно. Вторая стрела пробила графу грудь. Но Ричард был жив. Он выхватил кинжал и метнул его во мрак, туда, где померещилось движение черной листвы кустарника. В темноте тренькнул колокольчик.

Молодежь повалила через двери.

А Грифоново Сердце вывалился через окно и упал на бок. Силы покидали его.

Часть вторая. Рождение легенды. Глава 8. Влад

Окруженные со всех сторон лешие стояли спина к спине. Опушка Шероиданского леса, окружавшая дом Нилрема, буквально кишела этими гигантами. Ленивые и вальяжные пастыри деревьев дрались самоотверженно, увлеченно, точно вся жизнь их была подобием карточной игры. В их глазах не было злости или ненависти, а лишь азарт. Но время шло, люди медленно наступали. Лешим становилось скучно: они чувствовали усталость, и вся эта бессмысленная бойня начинала тяготить многих из них.

Колдуны Хордора, а здесь была половина Магистрата, стояли за спинами своих солдат и торопливо распевали заклятия. От этих грозных песен небо начинало хмуриться, собирать над лесом облака. Чародеи призывали бурю, рассчитывая, что молния подпалит неуемного противника. Впрочем, колдунам пришлось на время прерваться и заняться другим делом.

Сразу после побега Зинурика волшебникам пришлось размахивать своими жезлами, посылая вверх струи мерцающего фиолетового огня, которые соединились в единой точке, и образовали над опушкой колышущуюся колдовскую сеть. Это был темно-зеленый полупрозрачный купол. Никто теперь не смог бы вырваться через небо.

Несколько леших, которым надоела бойня, решили удрать, пока не поздно. Они взлетели, но купол оказался непробиваемым. Дезертирам ничего не оставалось, как свалиться на головы своим врагам.

А хордорские чародеи упрямо держали свои светящиеся посохи, из которых било фиолетовое пламя. Правда, некоторые колдуны от перенапряжения падали наземь, но их тут же сменяли новые колдуны. Небо было закрыто.

Ощетинившиеся копьями хордорские солдаты наступали. Их отряды походили на огромного рассердившегося ежа, идущего напролом. Из-за плотно сомкнутых щитов не было видно людей, а поверх голов наступавших свистели стрелы с просмоленной и горящей паклей.

Деревья вокруг пылали. Горела и изба Нилрема, и даже многие лешаки. Они, эти величавые пастыри деревьев, трещали, точно сухие березы. И дым стелился над опушкою: не улетал, а клубился, и магия прибивала его к земле. В этом чаду становилось все труднее дышать. Глаза и нападавших, и оборонявшихся слезились, но об отступлении не могло быть и речи. И сдаться лешаки не могли: гордость не позволяла. Хордорцы готовили непокорным большой погребальный костер.

Сбивая друг с друга пламя, отряды великанов становились недееспособными. Пока лешаки тузили друг друга, спасаясь от огня, которое несли на себе хордорские стрелы, враги делали малые вылазки, подрубали зазевавшимся ноги, шли прямо по трупам поверженных. За несколько минут пятеро леших были растоптаны лавиной наступавших. Конечно, со стороны это походило на муравьиную охоту, когда десятка два насекомых накидывается на саранчу и загрызает её насмерть. Исход для леших был один: смерть. Это понимали обе стороны. Вопрос был лишь в том, какой ценой заплатят за это хордорцы.

Зеленое знамя развевалось над горящей избой Нилрема. Три пивные кружки – герб древнейшего плайтонского рода леших красовался на стяге. Плайтонцы и в этой битве оказались более сплоченными.

Влад – Старейшина Баюнского леса, вдруг вострубил над деревьями, и шум битвы на мгновение смолк. Люди встали как вкопанные, пораженные мощью этого древнего голоса самой дикой природы. Даже колдуны дрогнули, но удержали магический купол.

– Братие! – взревел старик, тряся зеленой длинной бородою. – Хватайте мертвых и айда отсюда!

Этот крик пронесся над Шероиданским лесом, точно порыв ветра. Хордорцы не поняли военного клича, но дрогнули, попятились, не зная, что предпримут странные враги.

А лешие вдруг рассмеялись славной выдумке предводителя. Уж они-то мигом сообразили, как вырваться из окружения. Гиганты вдруг разом уменьшились до человеческих размеров. Но изменение роста и внешности лесных владык для хордорских вояк были в порядке вещей. Другое поразило врага.

Лешаки хватали мертвых хордорцев, поднимали их с земли, шептали что-то на ухо и погибшие оживали. Но это было не столь поразительно, нежели то, что последовало потом. Мертвецы вдруг, точно по мавению волшебных палочек, оборачивались черными живыми конями. Эти новорожденные скакуны косили глазами, хлестали себя хвостам, вставали на задние ноги и дико ржали.

С криками: «За Чащу!», лешие вскакивали на спины своим лошадям, и мчались прямо на врага.

Подобной дерзости никто не ожидал. Лешие ударили разом, в одном направлении. И эта конница просто смела: и копейщиков, и лучников, и колдунов, оставляя после себя широкую прореху в рядах хордорских солдат.

Мгновение – и лешие точно испарились: их армия на огромной скорости прорвала кольцо окружения и исчезла среди пылающих деревьев. Мгновение – и защитников дома Нилрема как корова языком слизнула.

Колдуны стояли потрясенные и растерянные. Они не ожидали от леших подобной дерзости. Привыкшие к строгому порядку, они никак не могли осознать, что вся их стратегия на деле оказалась бесполезной. Мудростью леших – не взять!

Годы спустя, в память об этой великой битве, лешие узаконят обычай ездить на людях. Нет, мертвецы им придутся не по вкусу. Лешаки станут отлавливать для своих нужд великих грешников, преимущественно живых хордорцев, обращая их в иноходцев. А еще столетие спустя лешие и вовсе разучатся летать за ненадобностью.

Имя же Влада войдет в Великую Зеленую Книгу Перемен, которую лешие ведут со дня появления их в Эйроланде.

А сейчас растерянная, основательно потрепанная армия Смегоарла стояла подле пылающего пустого дома и смотрела как медленно, точно во сне, рушатся балки перекрытий, как крыша проваливается внутрь, как пламя взвивается над лесом, унося искры и чад высоко в пасмурное небо.

Лешие мчались долго. Они могли бы во мгновение ока пересечь весь Шероиданский лес, да, по привычке заблудились, дали три круга, прежде чем нашли верный путь. Они мчались быстрее драконов: только свист стоял в ушах, да коченели от ветра узловатые древесные пальцы. И зеленое знамя с пивными кружками веселило сердца всадников. Никто не мог передвигаться так быстро, как разозленные лешаки.

Когда первое возбуждение улеглось, прошло несколько часов бешеной скачки. Лешие устали: принялись зевать и поглядывать по сторонам. Вскоре армия вырвалась на опушку, с которой Влад увидел далеко впереди несметные полчища под черными знаменами, идущими на юг прямо из светящихся магических ворот. Это видение до глубины души поразило всех наездников.

– Да что же их развелось, аки тараканов?! – горестно воскликнул Старейшина. – А потопчем-ка супостатов!

– Ура!!! – поддержали своего предводителя великаны и на всем скаку просто смели резервные отряды, ползущие из магической арки.

Ворота Перемещений, через которые продвигались свежие вражеские части, под ударами леших вспыхнули и взорвались над поляною гигантским фейерверком, осыпаясь на беснующихся всадников холодным огнем.

А впереди уже маячил Крэйслинг. Зарево пожарищ высвечивало на его стенах фигурки солдат, отчаянно сражавшихся и падавших в липкую топь бывшего рва. Оттуда, со стороны побоища, ветер доносил отголоски гортанных команд, перекрываемых грохотом взрывов и ревом пламени, стоны, лязг оружия. Над городом стоял нарастающий гул.

Отряд измотанных войной леших устремился к Крэйслингу. Измученные, обескураженные масштабами вторжения, впервые осознавшие, что время игр и веселья закончилось, гиганты черным смерчем вклинились в тылы хордорцев и пронеслись прямо сквозь отряды, оставляя после себя лишь трупы. Они подоспели вовремя.

Взлетев на мертвецах, точно на пегасах, прямо на стены города, лешие растоптали и сбросили вниз хордорцев. Защитники города воспряли духом. Меч Тоскунела светил издали голубоватым огнем, словно напоминая всем: здесь – сам Демиург! И маги Соединенного Королевства, и колдуны Смегоарла выжидали, ничего не предпринимая. Слишком многое зависело от исхода этой битвы.

Лютобор же был пока в ножнах. Он ворчал о трусости и предателях, но громко возмущаться не посмел. Магический клинок чувствовал, как сомнения вкрались в душу его повелителя.

Король Хордора смотрел, как захлебывается, разбивается о стены и об беснующихся леших очередная атака, и задумчиво тер пальцем между бровями. Положить под Крэйслингом добрую половину своей армии ему не хотелось. Война только начиналась. И цель её была не во взятии крепостей.

Смегоарлу нужна была жизнь Тоскунела, этого дерзкого мальчишки, в который раз ускользающего из-под самого носа. Даже если этот юный маркграф и не Демиург, то его удача нужна была Хордору. И, потом, Легенда о Белых Цветах уже гуляла среди простого населения по обе стороны фронта. И все безоговорочно признавали Тоскунела богом. А был ли он им на самом деле – уже и неважно.

Солнце давно перевалило за полдень. Тени удлинялись. Смегоарл подал знак к отступлению. И орды хордорцев облегченно отхлынули от укреплений на расстояние полета стрелы.

– Призраки из леса. – буркнул себе под нос король Хордора и тряхнул челкой жестких волос. – Кто бы это мог быть?

Гонцы с вестью о прорыве леших еще не поспели.

День отгорал.

Штурм был отложен до утра.

Смегоарл думал.

Глава 9. Каменный пленник

Утро следующего дня для Смегоарла было тяжелым.

Первыми подоспели гонцы с вестью о том, что дом Нилрема превращен в золу, но лешим чудом удалось вырваться из кольца окружения. Среди убитых чародея не было.

Выслушав гонца, король Хордора вышел из походного шатра и долго смотрел, как над Шероиданским лесом, оттуда, откуда вчера выскочили лешие, разгоралось зарево восхода. «Если вчера это были те самые беглецы, то они должны были дать огромный крюк. А если не они – нужно укреплять тылы и ждать гостей». – думал сын Священной собаки и жевал сухую травинку.

Да, молниеносная война не получилась…

Тьма на востоке редела. Багровые всполохи зарниц казались знаменами, пропитанными кровью. И Смегоарлу чудилась в этом рука Древних Богов. Только вот победу или поражение пророчили они?

А когда небо заалело, появился оборванный шут из отряда Ричарда Грифоново Сердце. Смегоарл сразу узнал его, хотя скоморох сильно похудел, осунулся, зарос щетиною и предстал перед своим королем в каких-то лохмотьях.

Шута, едва стоявшего на ногах, привели под руки двое стражников.

– Ну? – спросил Смегоарл.

– Мы нашли её. – выдохнул шут.

– Кто об этом знает?

– Отряда больше нет, Хозяин. – усмехнулся скоморох. – Наш Ричард смелый был дурак, он дерзко шел во тьму и мрак.

– Не юродствуй. – глухо обрезал Смегоарл. – Это – она?

– Это была именно та Герда, с которой провел ночь Тоскунел. – шут дерзко вскинул голову. – А в остальном: ни у кого гарантий нет.

Король Хордора помолчал, отвернулся от своего шпиона и спросил:

– Что Грифоново Сердце?

– Ему тоже понравилось царство мертвых. Стрела нашла героя.

– Так ты еще и палач? – презрительная усмешка тронула губы владыки.

– Таким глупцам как я – это простительно.

– Хорошо. – лицо Смегоарла осталось непроницаемым. – Ты наследуешь графство Вальд. А теперь оставь меня.

Но отдать приказ о начале штурма король не успел.

На востоке, там, где просыпалось солнце нового дня, вдруг пропели торумские трубы. Смегоарл встрепенулся. Он давно уже ждал вестей и из Плайтонии, и из Междумирья. И вот, гонцы объявились.

Вскоре показался и сам конный отряд, рысью выходящий из леса. Под черными знаменами скакали две сотни рыцарей в помятых латах и в драных плащах. Они были измучены, но живы.

Радость мелькнула в черных глазах владыки: ещё одна из тайных миссий закончилась успешно. Рыцари везли пленника, который по своей значимости мог превзойти даже никчемную жизнь этого паршивца Тоскунела!

Когда трубы сыграли хордорцам подъем, Смегоарл уже спустился в землянку местного лесничего, из которой опытные хордорцы за пару часов соорудили пыточную камеру.

Пламя ровно плясало в печи, подле которой были разложены кочерга, щипцы, клеши, иглы разных мастей и размеров.

Были здесь и колбы с ядами, и пара молотов, и цепи, и пальцедробилка, и зубокрошилка, и маленькая, для домашнего пользования, дыба, на которой хорошо было вытягивать жилы непокорным.

Палач топил печь эльфийскими книгами, вывезенными для подобных целей из Кэрлевинга, и смотрел, как языки огня жадно пожирают пергаментные листы. Взгляд мастера пыток был блуждающим, отстраненным.

Когда король вошел, следом спустились трое рыцарей, прогремевших своими шпорами и мечами у порога, но палач не повернул головы. Его не интересовали зрители, он ждал пленника. Он был лучшим ремесленником всего Хордора, и работа доставляла ему удовольствие. Нет, не радовали его вид крови и переломанных костей, просто он верил, что страданиями покупается лучшая жизнь там, после смерти. А он, причиняя боль, помогает обрести вечное блаженство…

Смегоарл сел. Рыцари метнулись было к палачу, дабы заставить его стоя встречать владыку, но сын Священной собаки остановил их коротким взмахом руки. Лучшему палачу прощались некоторые странности.

И только тогда, когда дверь открылась вновь, и в неё втолкнули пленника, мастер пыток оторвал взгляд от корежащихся в огне страниц древних книг, и повернул голову. Первое, что испытал палач, была вспыхнувшая обида. Перед ним был вовсе не человек, а каменная глыба.

Кусок мрамора с черными прожилками, похожими на вены, кувыркнулся к печи и остановился подле стола с разложенным инструментом. Но вдруг у камня четко обозначились маленькие ножки, открылись красные глазки, и распахнулась устрашающая пасть, полная иглообразных зубов:

– Не ждали? А мы приперлися. – ехидно заявил булыжник. – Сатрапы, холуи, убийцы, тьфу на вас!

Палач усмехнулся: теперь он понял, зачем ему принесли два молота.

– Ну, – и Смегоарл поудобнее устроился в кресле, – приступим.

Мастер пыток не сказал ни слова. Он обошел живой камень, осмотрел связанные ноги, удивился отсутствию рук и спросил:

– Зачарованный?

– Сам такой! – буркнул камень.

– От рождения иножить. – процедил палачу один из рыцарей. – Нужно развязать ему язык.

Мраморная глыба ухнула, закатила глазки кверху и вдруг показала каменный, но на удивление подвижный и эластичный язык, словно намекая: давай, мол, развязывай.

Палач впервые за последние восемь лет улыбнулся.

Мастер пыток резким движением выхватил щипцами из огня пылающий лист эльфийской книги и ткнул им пленнику в рот, но наткнулся на зубы.

– Помягче с ним. – вздохнул Смегоарл с явным сожалением. – Он нужен нам говорящим и без видимых повреждений.

Палач отбросил на пол щипцы.

Один из рыцарей приблизился к живому камню:

– Ну, признавайся, где оригинал поэмы? А то ведь Хозяин может и передумать.

Но мраморная глыба лишь хмыкнула в ответ.

– Черт с ним, – пытай, как сумеешь. – махнул рукою король. – Все едино: не добиться от него публичного выступления перед армией.

– Я вам не скоморох! – подал голос камень. – Я – пророк, и попрошу относиться к моей персоне с большим уважением!

– А нам ведь вовсе не хочется мучить прославленного поэта. – улыбка Смегоарла стала коварной, саркастической. – Мы всего-то хотим полистать знаменитую поэму. Что же в этом криминального. Здесь собрались истинные ценители прекрасного. И мы бы хорошо заплатили за кое-какие ремарки, за право переписать книгу хотя бы десяти писцам, за автограф. Кстати, а как же ты пишешь, без рук-то?

– Молча. – буркнула глыба. – Скрипя мозгами.

– Ну-ну. – покачал головою король. – А мы могли бы купить тебе замок, в котором можно предаваться изучению изящной словесности и писать все, что душе угодно. Нам ведь нужно так мало.

– Я понял. – фыркнул пророк. – Сначала меня хватают, надевают на голову грязный мешок, несколько дней везут по колдобинам, приводят для личного знакомства с палачом, и все лишь для того, чтобы восхититься моими стихами, да в знак благодарности отвалить мне целое имение. Мило. По крайней мере, нестандартный подход.

– А мы такие и есть. – король щелкнул пальцами и в комнату вошел слуга в темно-вишневой ливрее. В руках он нес поднос, на котором лежала книга, обложки которой были вырезаны из плит малахита. Том был увесистый, от него исходило странное свечение. – Это тебе для черновиков. Думаю, сгодится.

Камень глянул на дар, и в глазах его заплясало желание. Да, он давно мечтал о чем-то подобном. Ему действительно хотелось пожить какое-то время не отшельником в лесу, а в маленьком уютном доме, с окнами, выходящими в сад. Он мечтал собрать все свои предсказания и собственноручно вписать их в пухлый том, который должен был бы отличаться от других книг необычным внешним оформлением. И вот ему все это предлагают.

Мраморный булыжник сглотнул слюну, помолчал немного и добавил:

– Я не совсем понимаю, о чем идет речь.

– А мы тебе разъясним. – усмехнулся владыка Хордора. – Поэма называется просто: «Белые Цветы Эйроланда». Ты же не станешь отрицать свое авторство. Ведь об этом знают все: от богов до маленьких детей. Отдай нам оригинал и внеси небольшие поправки там, где мы укажем.

– Ничего себе заявочки! – возмутился пророк. – Вы, что же, собрались с моей помощью изменить будущее? Так ведь это – абсурд!

– Видать, мы не договоримся. – Смегоарл порывисто встал с кресла. – Делайте что хотите, но вытрясите из него, куда он спрятал эту проклятую поэму! Мне нужен оригинал!

Палач криво усмехнулся и взял раскаленные щипцы с невероятно длинными ручками. Король уходил, ему было скучно. Для палача пришло время настоящей работы.

Вослед Смегоарлу и его свите донесся первый душераздирающий крик.

– Хозяин, – тихо спросил один из рыцарей, – неужели наши колдуны сами не могут переписать один из списков поэмы?

– Они не так знамениты, как этот Зеродар. – выдохнул король. – Их правка ничего не изменит. Реальность подчиняется лишь пророкам, пишущим свои творения душою. Но об этом мало кто знает.

Когда солнце появилось над макушками деревьев, Смегоарл вновь спустился в пыточную землянку.

Каменный пророк лежал без сознания. Один глаз его набух, заплыл зеленоватым фингалом. Пара выбитых зубов валялась на полу. В самом мраморе появились змеящиеся трещинки, из которых сочилась темная влага, очень похожая на кровь. Изо лба торчали гвозди, вбитые молотом, на боку был заметный след сажи.

– Что он? – король кивнул на Зеродара.

Палач зло сплюнул:

– Крепкий орешек.

Владыка Хордора резко подошел к писцу, склонившемуся в подобострастном поклоне, схватил свиток с протоколом допроса и пробежал по нему глазами:

«Бейте меня, пытайте меня, все равно ничего не скажу… Сволочи… Гады… Уроды позорные… Я лучше умру, чем буду вам помогать». И так до середины листа.

Король скривил кислую мину, но дочитал до конца: «М-м-м… Припомнится вам… Ох, м-м-м… Уроды… Цветы… Какие цветы?… Гады… Не знаю… М-м-м…». На этом рукопись обрывалась.

– Какие цветы? – задумчиво повторил Смегоарл и подумал: «А, может быть, все это – фальсификация, подлог? Вдруг Зеродар, и в самом деле, ничего не пророчил. Тогда кто-то хотел меня обмануть. И, все же, без таланта подражать стилю Зеродара невозможно. Никто из живущих этого не сумеет. Видимо, врет, подлец! Лжет в забытьи? Странно».

Глава 10. Тайна Ральфа

Ослик медленно брел по петляющей тропинке все дальше и дальше на запад. Арба – маленькая телега с огромными, как жернова, колесами покачивалась из стороны в сторону. В ней забылась сном Гэлимадоэ. Рядом сидели Ихтис и Ральф.

Горбун положил себе на колени поводья и грустно смотрел на бескрайнюю пустыню, освещаемую искусственным солнцем. Пыль вилась за арбою.

Ослик изредка наклонял голову, срывал странные бурые травы и медленно их пережевывал, точно не ел, а размышлял о чем-то крайне важном.

Под каменным сводом неба не было туч. От этого было неуютно. Ихтис чувствовал, что каждый шаг ослика выносит арбу наверх, в живые миры, но от этого становилось лишь грустно. Силы ведуна таяли. Тело Ихтиса истончалось прямо на глазах: оно становилось все более призрачным и безвольным. И смутные подозрения, что горбун вывезет их в Эйроланд и тут же сдаст Смегоарлу, все сильнее опутывали разум липкой паутиной страха. Еще не поздно было вскочить, разбудить Гэлимадоэ…

Но Ихтис сам не знал дороги. А позади – лишь дверь во владения Дыя. Оставалось лишь надеяться на судьбу. Казалось, что время остановилось. Монотонный скрип колес усыплял.

Жаренная баранья нога, извлеченная предусмотрительным колдуном из заплечного мешка, не только насытила, но и расслабила всех. И ведун, и Ральф клевали носом. И смутные подозрения, и страхи тоже подернулись пеленой усталости. После всех последних событий сон казался единственным спасением. А ослик все шагал.

Вечер наступил внезапно. Просто солнце вдруг закатилось в ложбинку каменного неба, и сумерки спеленали подземный мир.

Ослика распрягли, дали ему сена, которым было обильно усыпано дно арбы. Развели костер. Ральф ткнул посохом в землю, и откуда-то появились сухие сучья, мигом вспыхнувшие веселыми огоньками.

Путники сидели вокруг чародейского костра, кипятили воду и запивали вяленое мясо настоем горьких трав. Были в арбе и сухари, и сушеная рыба, и даже бочонок пива. Но Ральф предупредил, что дорога до Гэдориэля длинная.

И все же, Ихтис не удержался и открыл бочонок. Он хотел, может быть в последний раз насладиться вкусом пива и почувствовать в голове пьяное брожение идей. Ведь там, наверху, все плотские удовольствия снова станут недосягаемы. Горбун, пристально посмотревший на ведуна, лишь махнул рукою, мол, черт с вами, пейте. Наверху, все едино, одним едоком будет меньше.

Ихтис лежал на траве, предусмотрительно расстелив плащ. Приподнимаясь на локте, ведун глядел на огонь, и с ужасом замечал, что дышать ему стало труднее. Где-то в груди воздух шипел в пробитых легких. И боль нарастала. Сначала она была незаметной, но потом – все чаще стала напоминать о себе. За последние два дня Ихтис начал понимать, что именно эта боль и служит ему маяком в мертвых мирах: её нарастание говорило о близости Эйроланда.

Как-то сам собою завязался разговор. Ихтис, чтобы не думать о будущем, принялся расспрашивать о поэме, о знаменитом пророке Зеродаре, написавшем её, как утверждала молва, лет сто тому назад.

Горбун часто многозначительно улыбался, но ничего толком ответить не мог. Лишь общие, ничего не значащие фразы слетали с его губ. Прислонившись спиной к колесу арбы, колдун рассказывал о последних событиях. Говорил он тихо, вкрадчиво. Он казался каким-то нерешительным, запутавшимся в собственных идеалах и стремлениях, именно сейчас выбирающим дальнейший жизненный путь. В нем не было основательной мужской хватки. Он был слишком мягок для воина. И речь его была плавной, точно шуршание ручейка в знойный полдень.

Гэлимадоэ куталась в старенькое одеяло, оказавшееся в арбе под соломой, и вслушивалась в болтовню. Что ни говори, а легенда о «Белых Цветах» затронула и её судьбу. Ральф трактовал пророчества так же, как и Нилрем, отводя девушке – роль бутона.

Гэлимадоэ, которой до этого никто толком не разъяснял, почему вокруг неё такой ажиотаж, льстило внимание сильных мира сего. Но она предпочитала не делиться своими сомнениями в правильности чьих-то пророчеств. Стихи можно было с таким же успехом примерить на любого человека: ни тебе описания его внешности, стремлений, рода занятий. Цветы – и все тут!

– Я уже принес в жертву за победу Тоскунела собственную жизнь. У меня больше ничего не осталось! – сердился Ихтис. – Откуда нам знать, что вести, принесенные тобой, правдивы. Как могло случиться так, что Тоскунел проиграл первую же схватку, а враг осадил Крэйслинг. Где, в конце концов, регулярная армия и маги Соединенного Королевства?

А горбун лишь усмехался. У него не было других доказательств, кроме слов, но ведуна именно это вывело из себя. Мертвый маркграф вскочил на ноги и принялся прохаживаться взад-вперед, громко ворча:

– За то, чтобы вывести Гэлимадоэ на свет, возможно, погиб Нилрем. Неизвестно, что стало с Пихто и Клавдией. Я едва уберег от расправы Герду. А сколько погибло мирных жителей?! Им нет числа. Так к чему были все эти жертвы, если Тоскунел оказался слабым Демиургом, который не в состоянии защитить ни себя, ни собственные народы?!

– А кто сказал, что именно Тоскунел – Демиург? – Ральф в упор посмотрел на ведуна. – Ты лично видел, как меч богов признал его неоспоримую власть?

Ихтис смутился. Старые подозрения вспыхнули в нем с новой силой. «Может быть, Смегоарлу и не нужна Гэлимадоэ, достаточно подорвать её дух, сломить волю Тоскунела – и всё, убийства больше не понадобятся». – Невольно подумалось ведуну.

– А у короля Хордора ведь тоже есть мистический меч власти, и он, Смегоарл, – явный, а не скрывающийся бог. Все знают, что его мать – Семаргл? А что слышно о Тоскунеле? Смутные предположения, предчувствия погибших ведуна и мага. Но этого мало. Тысячи людей видели, как сияет в лучах солнца Лютобор – меч власти. А что может противопоставить этому все Соединенное Королевство? Ведь с самого начала войны Аоронд погиб, а король, потомок легендарного Аорея, трое суток сидел взаперти и клацал от страха зубами. Налет на столицу окончательно поверг знать Соединенного Королевства в уныние. Увы, я видел многих и многое. От одних богов не все зависит. Люди испугались, а Хордор этим воспользовался. Выигрывают сражения герои и предводители, да. Но без народной поддержки – вся храбрость и стратегический ум – лишь химера.

– Ты считаешь, что все мы ошиблись? – удивился Ихтис. – И Демиург скрывается в теле другого человека?

– Я этого не говорил. – пожал плечами горбун. – Но, согласитесь, роль подсадной утки легче играть в полной уверенности, что именно от тебя что-то зависит.

Ведун поник. Подобные мысли иногда посещали его, но он гнал их, надеясь, что вера – творит чудеса. Но вот появляется какой-то всезнайка, и былые надежды тут же обращаются во прах.

– Нет. – глухо прорычал Ихтис. – Этого не может быть!

– Все может быть. – засмеялся Ральф. – Вот ты можешь объяснить, как ведун, маркграф, победитель чудовищ, мог доверить свою жизнь и судьбу души Эйроланда первому встречному?

Ихтис метнул на горбуна холодный взгляд.

– Я, помнится, не назвал ни единого имени. Для вас я был и останусь странным горбуном. Как же можно было идти со мною?

Ведун поморщил лоб. Все происходящее, и вправду, было похоже на чародейские путы. Ум-то сомневался, но сердце молчало. От Ральфа исходила волна усталости, но угрозы в нем не было. Колдун был непроницаем для мира, точно душа его жила в тонком облаке тумана. Его глаза все время оставались спокойными: ничего не читалось в них, лишь пропасть без дна, да страшная мудрость, знание, которым не обладал Ихтис.

– Мы всегда можем уйти. – проворчал ведун, сам понимая, что это – ложь.

– Куда? – хмыкнул Ральф.

– Давайте спать. – вздохнула Гэлимадоэ. – Завтра снова в путь.

И мужчины на время умолкли. Они оба смотрели на языки костра, и каждый думал о своем. А в ночи слышался шелест крыл и чье-то дыхание, но никто не смел приблизиться к огню.

Ихтис проснулся первым. Его пробудило нарастающее ощущение тревоги. Подземельная мгла сгустилась. Ужас навис над догорающим костром. И невероятная тишина накрыла путников: ни скрипов, не шелестов.

Ведун метнулся к арбе. Гэлимадоэ тревожно металась во сне. Ральфа нигде не было видно.

Обнажив кинжал, Ихтис напряженно застыл. Тьма вздохнула, точно живая. Подул холодный ветер и откуда-то донесся топот копыт.

– Бежим! – крикнул Ихтис.

Гэлимадоэ открыла глаза и испугано вскочила:

– Что?

– Предательство. – глухо обронил ведун.

И тут же, отделяясь от ночного мрака, появился Ральф. В свете костра он казался зловещим: черный плащ светился и мерцал; талисман на груди был похож на ожившего жука, шевелящего лапками и усиками. Посох более походил на меч, нежели на жезл. И тени метались вокруг колдуна.

– Не спеши обвинять. – усмехнулся горбун. – Это, и в самом деле, враги, но я их сюда не звал. Тушите костер, беритесь за руки, и бежим за мною.

– А ослик? – удивилась девушка. – Разве мы его бросим?

– Боги! – взмахнул руками Ральф. – Сейчас о себе нужно думать!

Топот копыт приближался.

– Ну же. – взмолился горбун. – Бежим.

И колдун нырнул во мрак. Девушка, увлекаемая Ихтисом, пробежала пару шагов и вскрикнула: боль в ноге снова дала о себе знать. В запале все забыли, что Гэлимадоэ так и не могла ходить.

Ральф обернулся на крик.

Конница приближалась.

Ихтис подхватил девушку и понес следом за колдуном. А позади – дымил костер.

И вдруг мгла над головами разверзлась, точно пасть голодного чудовища.

– Черт! – сдавленно прошипел колдун и воздел посох над головою. Вмиг тьма отступила. А подле костра вырисовалась туманная фигура огромного буйвола.

– Кхе-кхе. – сказал кто-то, видимо, бык. – Что-то живым духом пахнет.

Ральф вдруг выскочил вперед и закричал:

– Стой, Дый!

Голова колдуна затряслась от гнева. Из пальцев вылетали искры, а от мантии напахнуло дымом пожарищ.

– И ты здесь? – буйвол подошел поближе и разглядел горбуна. – И кто ты ныне: Алдар Косой, вор из Варуха, хан Чолон-Биса, недобитый эльф, Старый бог?

– Узнал? – зловещая усмешка озарила лицо Ральфа. – Тебе нет пути наверх! Это говорю тебя я, Хорхе!

– Значит, все правда? – бык задумался.

В это время из темноты выскочило стадо черных бизонов. Звери остановились за вожаком и принялись рыть землю копытами. Из ноздрей они пускали пар, а вместо глаз у них горели огни. Они ждали сигнала. Пригнутые книзу рога светились изнутри. Нет, это было необычное стадо.

– Сейчас ты слаб. – главный буйвол склонил голову. – Ох уж мне эта вечная проблема отцов и детей. Но ты сам спустился ко мне. Тебя ведь не звали.

– Я давно уже здесь. – ядовито засмеялся Ральф и сорвал с себя тогу хордорского мага, швыряя мантию к ногам. И в тот же миг все увидели, как у горбуна изменились черты лица.

– Советник! Это советник Дыя! – прошелся по рядам зверей зловещий шепот. И мертвенная тишина опустилась на подземелье.

– Сволочь. – процедил бык. – На этот раз возмездие тебя настигло.

И стадо рвануло вперед.

«Это конец». – понял Ихтис, вставая навстречу врагам.

Глава 11. Истинный Ральф

В царстве Дыя наступила ночь. Тьма буквально поглотила военные укрепления, башни и бастионы Жругро-Дара, возвышающиеся над талыми водами, точно вековой дуб над порослью молодого леса. В темноте величественный город слабо светился, издали указывая заблудившимся лодкам страшный путь в логово древних богов.

Над стенами медленно пролетали бесплотные духи в развевающихся плащах. В их невидимых руках мерцали магические клинки. Гортанные голоса перекликающихся стражей были похожи на заунывный плач филина: они долгим эхом откликались в горах, блуждали среди деревьев леса, растущего по склонам.

Крепость жила. В небе кружили химеры, гарнизоны мертвецов прогуливались по городу. Некоторые из солдат тихонько матерились. Оторванные от гулящих женщин, от своих таверн, от пива и друзей, солдаты страшно злились. В общем, им-то было плевать, кому служить, и, уж тем более, их не трогали волнения хозяев, пусть они хоть трижды боги. Для солдата, проведшего свою жизнь на поле боя, не было ничего страшного. Эти рыцари черной твердыни были уверены и в своем бессмертии, и в своей безнаказанности. Но смех и сальные шуточки все же пришлось отставить. Седые капитаны хмурились: они предчувствовали новые войны. Владыку Междумирья кто-то всерьез рассердил.

В окнах тронного зала вспыхивали огни. И паутина страха повисла над городом. Бог Черного Солнца вполне мог сокрушить Междумирье. А среди солдат поговаривали о лазутчиках из живых миров. И самое страшное было в том, что сами же мертвецы взялись помогать врагу. Впрочем, это были лишь слухи. Но в башне Крэга появились новые пленники: старик и старуха. Их рассадили по разным камерам, что давало страже повод для шуточек.

Когда же мгла над городом сгустилась, когда горгульи застыли на башнях, а химеры улетели в свой загон, разбитый на вершине Чертовой Башни, в городе вновь засверкали огни. Герольды вострубили, поднимая на ноги порядочных ремесленников, их жен и детей. Дома хлопали ставнями, и наружу вывались заспанные и недовольные мертвецкие физиономии, бурчавшие себе под нос что-то о вечном покое и о богах, не дающих выспаться после смерти и трудов.

Из верхних этажей негодующие старухи принялись демонстративно выливать содержимое ночных ваз и горшков на головы зазевавшихся. Поднялся еще больший шум и гомон.

Из ратуши, с развернутыми красными знаменами, показались призрачные рыцари. Они ехали по шестеро в ряд. Сбруи их лошадей тихо звенели, подковы выбивали глухой ритм, точно это маршировали вышколенные гвардейские отряды, всю жизнь занимавшиеся только тем, что победными маршами ходили по площадям.

Вскоре, на черном иноходце показался и сам Дый. Его волосы шевелил ночной ветер, а доспехи сверкали, светились изнутри.

– Слава Дыю! – загремели тетушки с верхних этажей, те самые, что поливали помоями соседей снизу.

– Ура! – как-то не очень уверенно подхватили остальные мертвецы.

Особый Легион Почетных Оборотней покидал пределы Жругро-Дара.

А Нилрем в это время сидел на деревянных нарах и слушал, как по каменному полу шелестели мохнатые лапки тараканов. Вполне живых и довольных своим местом пребывания. В свете дня волшебник уже видел эти жирные черные отряды, переползающие от одной стены к другой, и смутные надежды рождались в его воспаленном мозгу: если уж тараканы смогли пройти через врата Мертвых, значит, можно прорваться и магу! Эх, не хватало только чародейской силы: её вытягивала, уничтожала эта проклятая земля.

В углу, у решетчатых и дубовых дверей, благоухал деревянный ушат с нечистотами. Нилрема это слегка забавляло, и он от души над этим посмеялся бы, если наблюдал за порядками тюрьмы мертвецов откуда-то из более приятного места.

Высоко под потолком тлела лампадка, она бросала колышущиеся тени на маленькое оконце. Выхода отсюда не было.

Вскоре раздался глухой топот шагов, громыхание засовов. В окошко дубовой двери просунулась заспанная толстая физиономия охранника. Дернув свисающими, точно у бульдога, щеками, мертвец зевнул:

– Не баловать! – и с шумом захлопнул окошко.

Но не прошло и получаса, как тюрьма ожила. Первый дробный стук заставил Нилрема подскочить от неожиданности. Звук был глухой, но отчетливый, очень похожий на шифрованное послание: три удара длинных, один короткий, тишина, два коротких, один длинный, тишина – и так раз тридцать.

Нилрем напрягся. Ему передавали какое-то важное сообщение, но маг не мог понять, какое именно.

Тараканы на полу оживились. Они забегали быстрее, точно кто-то спугнул их.

Нилрем пожал плечами и улегся головой на деревянный брусок. Ох, как не хватало сейчас подушки и шерстяного одеяла. Окно под самым потолком было просто зарешёчено, и холодный ветер раскачивал лампаду.

Стук повторился, но теперь он шел с другой стороны, видимо – это был ответ.

Нилрем вздохнул и проворчал, обращаясь, скорее, к самому себе, нежели к невидимым заговорщикам:

– Поспать не дадут. Вот вернусь в Эйроланд, первым делом займусь правильным обустройством тюрем. Наверное… Если не буду очень занят.

И тут же, точно заслышав это обещание, за стеной раздался таинственный шелест. Тараканы смолкли, и гробовая тишина разлилась по камере. Но тут же, мгновение спустя, каменная кладка прогнулась внутрь дугой, и сквозь нее высунулось лицо. Вернее, это была серебряная маска, из-под которой блестели живые глаза:

– Ты кто?

Нилрем даже подскочил от неожиданности. Он не ожидал здесь, в узнице, стоящей прямо на усыпальнице великого бога, такого проявления магических шалостей.

– Пленник. – уклончиво ответил маг, отодвигаясь от головы гостя. – Вообще-то, я чернокнижник.

– Да ну? – удивился незнакомец. – Вот здорово. Первый раз вижу настоящего колдуна. Погоди, я сейчас весь пролезу.

Раздался скрежет и в камеру Нилрема ввалился мальчишка лет десяти с головой, закованной намертво в большой серебряный шлем, в котором были отверстия для глаз, рта, ушей и носа.

– Боги! – вздохнул чародей. – Это у кого же ума хватило так тебя изувечить.

– А! – беспечно махнул рукой мальчик. – Я двойник короля Священной Ромской Империи. Вот они меня и заключили в эти темницы. И все хорошо, только мне иногда кажется, что и стражи вокруг, и пленники, и жители деревень – все мертвы. Сколько я не бродил ночами по этим землям, а не узнаю своего королевства, точно злобные колдуны извратили мое зрение. Вот и приходится возвращаться в тюрьму каждую ночь. Здесь хоть кормят вовремя.

Нилрем отчаянно почесал в затылке. Слава богам, еще Аорей разгромил орды Священной Империи. Но, тогда получалось, что время в тюрьме Дыя просто останавливалось для узников. Ведь не мог же мальчишка знать о делах давно минувших лет. Возможно, с падением династии Варгидов, про мальчика просто забыли. А сам Дый держит его для каких-то своих целей. Но больше всего чародея интересовало, как это мальчишка вот так запросто проходит сквозь стены.

– А теперь ты рассказывай. – паренек уселся поудобнее, и приготовился слушать. Но маг лишь хмурил брови. Тогда мальчик не удержался. – Здесь много всяких чудиков сидит, а вот детей нет совсем: поиграть не с кем. Внизу, в самых глубоких шахтах, дрыхнет чудовище: огромный такой мохнатый паук. Противный, спасу нет. И вонючий. Его сторожат сильнее прочих. И там все время хочется спать. Над нами – должники, которые вовремя не платили налоги казне города: кто деньгами, кто пшеницей. Еще выше заточены грифоны. Я их сначала боялся: они такие страшные: не то летающие львы, не то бегающие грифы. Я тут и пару мантикор видел: они мне совсем не понравились. А вот грифоны – добрые.

– Стоп! – Нилрем улыбнулся своим мыслям. – Ты, наверное, хочешь вернуться домой, на родину?

Мальчик насторожился:

– Тогда меня могут убить. Но, в принципе, да, мне надоело здесь: ни поиграть, ни поговорить не с кем. У них здесь даже рыба какая-то странная: вверх брюхом плавает. Ни ухи сварить, ни в ночное со слугами не сходить. Тоска, да и только.

– Давай, ты меня научишь ходить сквозь стены, а я верну тебя домой.

– Но вы же колдун. – удивился мальчик. – Вы, наверное, и сами умеете.

– Умею, но забыл. – притворно вздохнул чародей. – Стар я стал, немощен.

– Врете вы все. – уверенно мотнул головой мальчик. – Слушайте, а там, откуда вы пришли, дети есть?

– Конечно. – растерялся Нилрем. – Куда им деваться?

– Это хорошо. – важно склонил голову маленький узник. – Ладно, научу я вас, а вы за это проведете меня туда, где живут дети.

– А еще я сниму с тебя этот дурацкий серебряный колпак. – проворчал маг.

– Чего? – не понял мальчик.

– Этот шлем, что на тебе. – пояснил Нилрем.

– А разве другие мальчики ходят без второй головы, чтобы не поранить главную? – в глазах паренька засветились удивление и любопытство. – Слушай, а ты мне начинаешь нравиться.

В этот миг, заглушая слова, раздалось шарканье сапогов. Мальчик метнулся сквозь стену и исчез. Нилрем лег и притворился спящим. В окошко дверей просунулась толстая физиономия.

– Прохлаждаемся? – проворчал страж. – А ты тут ходи всю ночь дозором. Эх, собачья работа.

И вскоре шаги стихли.

Через мгновение из стены высунулась знакомая мальчишеская голова:

– Кстати, меня зовут Ральф. А тебя?

– Нилрем. – ответил волшебник.

И тут чародей вспомнил про этого парня.

Да, у короля Священной Ромской Империи был двойник. По легенде они оба были первыми детьми Семаргл, а Волк и Смегоарл – родились позднее. Но, если все это правда, то понятия Добра и Зла окончательно перепутались в мире мертвых. Нилрем уже не знал, что ему и подумать. В конце концов, он решил просто положиться на удачу. Великие Варги, к которым принадлежали все дети Священной крылатой собаки, в последнее время приводили мага в тупик: одни из них стремились уничтожить жизнь в Эйроланде, другие мешали им, третьи оказались в плену не самого могущественного, но коварного бога. Нет, реальная жизнь оказалась запутаннее и сложнее всех легенд и преданий.

– Ну, – мальчик нетерпеливо прищелкнул языком, – пошли.

– Как? – чародей устало прикрыл глаза. – Впереди ведь стена!

– Да? – удивился парень. – А, по-моему, все здесь состоит из плотного тумана. Да ты не рассуждай, а попробуй.

– Хм. – усомнился Нилрем, и с размаха стукнул по стене кулаком.

Боль обожгла руку.

– Что, не получается? – участливо спросил Ральф. – Так ты не ломай стены, а иди сквозь туман. Это же просто.

Нилрем наклонил голову и стукнулся головой о преграду. На лбу чародея моментально вскочил синяк. Волшебник начал сердиться.

– Странные вы, взрослые. – уверенно заявил потомок Великих Варгов. – Это же проще пряток.

И, взяв Нилрема за руку, мальчик втянул мага в другую камеру.

Глава 12. Возвращение

Над Жругро-Даром ударили колокола. Химеры тяжело поднялись в воздух. Ночную мглу осветили сотни мятущихся костров. Загадочный старец бежал! Стражи замка в суматохе носились по дворцу и узницам. Толстый охранник, прижимая тряпочку к распухшей щеке, что-то невнятно бормотал офицеру. Мертвецы суетились.

К подземелью, где спал пленный Жругр, были согнаны сотни заспанных гвардейцев. Их давно небритые щеки тряслись от ужаса, а зубы сами собою выбивали чечетку. Воины только и шептались, что из плена бежал живой маг, задумавший разбудить самого уицраора! А все знали, что пробуждение Жругра кончится для Междумирья плачевно. Потомок Древних Богов не станет сортировать мертвецов на своих и чужих. Он просто сметет их единым махом в глубины преисподней. А там, в адских мирах, никто не нуждается в селянах и воинах. Там лишь огонь и вечные муки. Это Дый добрый, но не все же боги такие!

А Нилрем тем временем, взявшись со своим малолетним спасителем за руки, проходил через стены, спускаясь все ниже и ниже.

Ральф вел мага к подземному ходу, который сам-то обнаружил совершенно недавно. Там, во мраке, в логове, жил древний, как мир, дракон. Иногда он грыз корни дерева, но большей частью спал или рассказывал своему маленькому гостю страшные сказки.

Ральф иногда боялся, но сам-то он себя считал большим, и думал, что волшебников не существует. Он просто не помнил, что там, наверху, живут люди, и практически нет чудовищных монстров и жутких созданий.

Проведя большую часть своей жизни среди порождений ночи, мальчик проникся их заботами и тревогами. Поэтому заявление Нилрема о том, что в мире еще существуют маги, лишь позабавило Ральфа.

Нет, потомок Великих Варгов не верил в возвращение в другую, солнечную страну, где огромное настоящее небо, где солнце ослепляет глаза, где трава необычайно зеленая, где живут другие мальчишки и не нужно постоянно носить вторую голову.

Но, как и всем детям, Ральфу очень хотелось верить в чудо. Он надеялся однажды найти родителей. Он помнил, правда, очень смутно, что отец его был королем: очень важным и вечно занятым, бородатым и непобедимым. Отец подчинил себе разные племена гоблинов и орков, но сам не был злым. Впрочем, разве отец и мать могут быть плохими для ребенка? Они просто есть, и все тут. А еще – они всегда самые лучшие в мире.

Сейчас же, войдя в логово спящего дракона, Ральф весело крикнул:

– Дидр, вставай. Мы отправляемся домой. За мной пришел бородатый волшебник. Он сказал, что знает дорогу к родителям и другим детям.

– Волшебник? – удивленно вздохнула мгла. – Мертвым чародеям нет доступа в Жругро-Дар. Неужели что-то стряслось во внешнем мире?

И вдруг подземелье озарилось от магических камней, засветившихся под взглядом дракона.

– Хм. – Дидр потряс козлиной бородой и изрыгнул в сторону жидкую струю пламени. – И, правда, судя по одежде, – маг… Да к тому же – живой. Чудеса. Ну что ж, мой мальчик, видимо, пришла пора твоего взросления. Иди с этим стариком, но никогда никому не доверяй. В мире людей больше лгунов и обманщиков, чем здесь.

– Ты не понял Дидр. – Ральф подошел к свирепой драконьей морде. – Он не может выйти из города. Отвези нас, а волшебник покажет дальнейшую дорогу.

Удивление вспыхнуло в глазах дракона:

– Великие Варги вспомнили про своего детеныша? А где же вы были все это время?!

Под пристальным взглядом чудовища Нилрем поежился. Ему не хотелось сознаваться здесь и сейчас, что это не без его помощи сокрушили когда-то Ромскую Империю. А теперь – маг шел наверх, чтобы вновь противостоять еще одному из Варгидов – Смегоарлу.

– Волшебники… – проворчал Дидр, выползая из норы. – На кой черт вы нужны, если все великие битвы выигрывают воины? Вот, разве что, роль посыльных, вам по плечу.

Нилрем промолчал. Он не хотел ссориться с драконом, особенно тогда, когда его собственная магия была лишь набором пустых звуков.

– Ладно. – вздохнул Дидр. – Мне тоже здесь все осточертело. Садитесь. Куда лететь-то?

– Сначала в яму подле города. – Нилрем старался держаться легко и уверенно.

– Куда?

– Там наши друзья. Я надеюсь, что они ещё живы. – чародей обезоруживающе улыбнулся.

– Знаю я этот тоннель. – проворчал дракон. – Сам же я его и вырыл. Никуда лететь не придется. Здесь – рукой подать. Я провожу вас, но только ради Ральфа. Впрочем, может быть, если, и вправду, существует выход наверх, я уйду с вами. Если захочу.

Дракон сильно удивился, обнаружив открытыми все двери. Кроме того, он никак не мог понять, кто наследил здесь, в его собственных тоннелях. Дидр принюхивался, крутил головою и никак не мог взять в толк, что же здесь произошло.

Остановившись у распахнутых дверей, за которыми воздух был более чистым, откуда тянуло сквозняком, дракон вздохнул:

– Дальше идти нет смысла. Слезайте. В эту дверь ушел кто-то живой, но следом – сотни оборотней. Об этом, по крайней мере, говорят следы и запахи. И те, и другие не могли далеко уйти. Я бы пошел с вами, но сюда мне не пройти. И ещё. – тут дракон повернулся к Нилрему. – Темны твои дела и мысли, колдун. Но знай: если Ральф погибнет, я найду тебя.

Маг мотнул головою, особо не задумываясь над угрозой старого мертвого ящера.

– Нилрем! – окрикнул старика Дидр. – Я знаю тебя, друг Аорея. Ральф – живой, не дай ему умереть там, наверху. Учти: я всегда исполняю свои обещания!

И тут чародей содрогнулся. Помимо того, что мальчик не называл имени мага дракону, так еще и рухнула надежда уйти незамеченным.

Когда вдруг над поляной неожиданно засветило мутное солнце, озарившее низкое каменное небо, Нилрем и Ральф валились с ног от усталости. Они шли вдоль зарослей бурых кустов. Где-то вдали виднелась деревня, стоящая на излучине реки.

Какие-то всадники скакали навстречу. Они неслись галопом прямо из той самой деревни, что стояла на холме. Над отрядом поднималось облако пыли.

Надеясь, что их не заметили, Нилрем и Ральф кинулись в самую гущу бурых кустов, упали в ложбинку и затаились.

Ждать пришлось недолго. Всадники явно спешили. Они были в черных плащах, в касках с рогами, обращенными вниз, к земле. И красное знамя огненной птицей трепыхалось на ветру. Впереди скакал самый могучий воин с развевающейся бородою. В прорезях шлема светились не глаза, а раскаленные угли ярости и гнева.

Трое воинов ехали со связанными пленниками впереди себя, но рассмотреть их было трудно. Любой шорох мог выдать беглецов этой странной армии под красными стягами.

Отряд, подчиняясь взмаху руки предводителя, остановился.

Нилрем покрылся холодным потом. Ральф с удивлением смотрел, как побледнел волшебник и удивился. Мальчишка считал, что бородатые маги могут все, и никого не боятся.

– Вы слышите? – спросил вожак. – Они что там, с ума все посходили? Это же колокола! Они разбудят Жругра!

Черное воинство понуро молчало. Все понимали, что время не ждет. Но Дый медлил. Он чувствовал присутствие силы. В голове бога рождались тысячи планов военного переворота в Жругро-Даре. Предатель мог быть и там, и здесь, среди гвардейцев.

Нилрем, едва пошевелившись, задел на груди, под хитоном талисман, и тут же почувствовал, как по рукам пробежала знакомая дрожь: магия вернулась!

Дый напрягся. Нет, он ничего не услышал, не увидел, лишь почувствовал, что совсем рядом, – опасный противник. Не бог, но все же.

Повелитель Жругро-Дара знал себе цену и никогда не проигрывал, но только потому, что умел вовремя отступить.

«Засада». – мелькнуло в сознание бога. Дый схватился за меч.

Но, опередив появление клинка, Нилрем взмыл из зарослей, точно настоящее приведение.

– Класс! – восхищенно прошептал маленький Ральф. – Вот это настоящая магия.

– Не спеши, Дый! – пророкотал Нилрем, и его громовой голос отдался в горах глухим эхом. – Наш разговор не окончен.

Повелитель Черного Солнца вздрогнул: нет, не ожидал он увидеть здесь этого проклятого старика, вечно сующего нос в чужие дела. Боги, кто же посмел нарушить приказ и освободить мага? Или он умудрился бежать сам? Разницы сейчас не было. А колокола все звонили.

Дый бросил на старца взгляд, полный тоски и ненависти:

– Опять ты на моей дороге?!

– Вовсе нет. – Нилрем зловеще улыбнулся.

Над головой главного волшебника Соединенного Королевства вспыхнуло багровое пламя, опалившее кусты и края одежды самого мага. Всадники невольно попятились, предоставив своему предводителю право самому примерно наказать нахала.

Над шлемом Дыя взвихрилось черное облако, из которого полыхнули молнии.

Ральф лежал в колючих кустах и, затаив дыхание, смотрел, как стоят друг против друга два древних существа, силы которых в этот момент оказались примерно равны, как глядят они друг другу в глазах, как оплетает магия их гнева все вокруг.

Дохнул холодный ветер. Он обрушился разом со всех сторон. Стало трудно дышать. Каменное небо озарилось тысячью огней, и мир тут же на мгновение провалился во мрак. И в зловещей тишине удары далекого колокола прозвучали как похоронный марш: бух-бух-бух!

Этот звук заставил Дыя дрогнуть, опустить меч. Мгла сразу исчезла, уступая место тусклому подземному солнцу.

– Иди. – вздохнул бог. – Я отпускаю тебя.

– А разве мне нужно твое благословение. – Нилрем рассмеялся зло и колко.

Маленький Ральф сжался от этого хохота. Ему вдруг почудилось, что его проводник сошел с ума и вдруг стал злым колдуном, таким же, которые привезли его сюда, в темные миры. От этого мальчику стало грустно. Слезы навернулись на его глаза, и паренек вдруг представил себе огромную плеть, которая хлестанула Дыя по лицу. Ральфу казалось, что это бог Черного Солнца заколдовал волшебника, знающего дорогу туда, где живут другие дети.

Кровавый рубец обозначился на лице владыки Жругро-Дара. Но бог не сводил с Нилрема глаз и знал, что этот удар нанес кто-то второй. «Сколько же их здесь?» – запаниковал Дый.

А мальчик так и не узнал, что именно его вмешательство спасло Нилрема от смертельной схватки. Последние сомнения отпустили бога.

– Чего вы хотите? – тяжело выдохнул Дый.

Отряд бога в удивлении отступил еще на шаг, но строя не терял. Гвардейцы были готовы погибнуть за своего повелителя.

– Отдай пленников.

– Нет! – холодно прошипел бог, и на мгновение показался маленькому Ральфу взбешенной гадюкой. – Ни за что. Предателей я не отпускаю.

– Мне нужны Ихтис и Гэлимадоэ. – мрачно повторил чародей. – Или ты отпустишь их немедленно, или опоздаешь в свою крепость. Я ведь тоже слышу стон колоколов.

Последние слова прозвучали как удар хлыста в воздухе, как свист пролетевшей отравленной стрелы.

– Хорошо. – отрешенно согласился Дый. – Но Ральфа я не отдам!

Брови Нилрема взметнулись вверх: маг не ожидал от бога такой прозорливости в тот момент, когда могло рухнуть все его царство.

Маленький Ральф замер. Он ведь тоже, как и Нилрем, ничего не знал о горбатом пленнике, волею судеб решившим назваться этим же именем.

Сердце чародея екнуло. Нет, не мог он отдать этому монстру ребенка, будь мальчик хоть трижды Варгидом! В конце концов, именно они, Варгиды творили великие, пускай ужасные, но неповторимые дела. И не будь этого гордого, своенравного племени, не известно еще, как бы сложились судьбы всего Эйроланда.

– Нет! – хрипло ответил Нилрем. – Ребенка я не отдам. Это не торги, Дый. Ты же знаешь, что здесь, у самых врат, наши силы равны. Никто не сможет поручиться, что победа останется за тобой.

– Быть может. – Дый выпрямился в седле. Он уже догадался, что с чародеем идет целый отряд, в котором есть и дети. Это позабавило бога. В эти минуты, когда звон колокола повторился, Дый не вспомнил про маленького пленника, про Варгида. Мысли были заняты другим.

– Шевальд, покажи этому безумцу Ральфа. – ехидно усмехнулся Дый.

Один из рыцарей, на чьем коне, впереди самого воина, сидел связанный пленник, выехал вперед, поклонился и сорвал с человека капюшон.

Нилрем не узнал горбуна.

– Этот мальчик тебя тревожит? – расхохотался Дый.

Хоть здесь бог взял реванш.

Но колокола не унимались. Нужно было спешить.

– Людей оставить. – крикнул владыка Жругро-Дара. – А с этого подлого изменника-советника глаз не спускать. Я поручаю это вам: Шевальд, Брукс и Терри. Сначала наведем порядок в Жругро-Даре, а потом займемся делами и пленниками. За мной!

И тут же двое связанных полетели в дорожную пыль.

А отряд рванулся галопом туда, где, по всей видимости, остались распахнутыми драконьи ворота. Ни один из рыцарей не обернулся. Бог был уверен, что Нилрем не ударит в спину.

Когда топот копыт немного стих, а воины превратились в черные силуэты, Нилрем подошел к пленникам, маг сдернул с одного из них капюшон, и увидел бесчувственного, израненного Ихтиса. Даже для мертвеца ведун выглядел неважно: на плече, в боку, даже у виска были шрамы от рогов и копыт. Запекшаяся кровь свидетельствовала, что маркграф дрался до последнего и, точно живой, чувствовал боль ранений. Правый глаз затек и не открывался. Губы распухли и запеклись. И, все же, Ихтис дышал.

Вторым пленником оказалась Гэлимадоэ. Её плащ превратился в лохмотья. Синяки и ссадины были, конечно, не настолько серьезными, как у её защитника, но и при их виде болезненно сжималось сердце.

Маленький Ральф вышел из зарослей. Он очень гордился тем, что знаком с настоящим колдуном, который прогнал целый отряд свирепых воинов, да еще освободил девушку. Мальчику очень хотелось походить на мага: быть таким же бесстрашным и мудрым. Не желая терять чувство сопричастности к великому подвигу, паренек потрогал рукою горячий лоб девушки, и важно заявил:

– Жить будет.

Нилрем только улыбнулся в ответ. Удача повернулась к магу лицом, но не слишком ли высокую цену он платил за это везение?

Девушка открыла глаза и улыбнулась:

– Какой хороший сон.

– Знаешь, Нилрем, – вздохнул мальчишка, – а мне начинает нравиться твой мир.

– Да мы еще не дошли. – маг снова задел спрятанный под хламидой магический талисман.

По рукам чародея вдруг снова пробежала знакомая дрожь: магия вернулась, похоже, навсегда! Это означало, что Эйроланд совсем близко. И, хотя Ихтис и Гэлимадоэ были едва живы, дорога в Эйроланд уже была открытою.

Слезы радости блеснули на лице старика. Он мог, прямо отсюда, не сходя с места, перенести себя и друзей прямо в свою избу, где хранились снадобья и отвары. Там ждали его Тоскунел и лешие. Нет, все только начиналось.

– Нилрем, ты же большой, что же ты плачешь? – маленький Ральф попытался заглянуть старику в глаза. – Ты не можешь отвести меня в другой мир, где дети не носят второй головы. Ну и ладно, не расстраивайся ты так. Я вырасту, и сам уведу тебя туда.

– Дурачок! – засмеялся волшебник. – Именно сейчас мы вернемся в самый прекрасный из возможных миров.

И Ральф решил не спрашивать про третьего пленника, про сумрачного горбуна с таким же, как и у мальчика, именем. Что-то подсказывало парню: не время для разговоров.

А Нилрем встал в полный рост, воздел свои руки вверх, к ненастоящему, тусклому солнцу, и запел на забытом людьми языке заклятие возвращения.

Глава 13. Схватка за Крэйслинг

Солнце поднялось над миром живых. Осеннее хмурое небо куталось в лениво ползущие облака. Ветер с севера гнал пожухлую листву. Собиралась гроза.

Смегоарл, скрестив на груди руки, мрачно взирал на осажденный город. Еще было время дать сигнал к отступлению, но упрямство, тщеславие и гордыня мешали королю Хордора. Разведка донесла, что по реке движется армада кораблей. Дозорные, осматривавшие местность с драконов, вторили друг другу: от суден, плывущих борт о борт, не видно волн самого Семицвела…

И Зеродар молчал. Он не желал ни отдать оригинал поэмы, ни переписать его собственноручно. Впрочем, Смегоарл уже не надеялся, что пророчества можно изменить. Но как гвоздь в доске, застряли в его голове сомнения: а вдруг вовсе не Зеродар автор этой поэмы?

Сейчас разум твердил, что нужно отступить через Ворота Перемещений. И, пока враг будет, оглядываясь на каждый кустик, продвигаться по своей же земле, теряя силы и воинский дух, срочно сколотить новую, свежую армию, вливая её в ряды ветеранов.

А сердце, уязвленное самолюбие твердили, что лучше умереть, чем спасаться бегством. Это была все та же дилемма, что мучила сына Семаргл в детстве: трудно всегда и во всем быть вторым. Иногда хочется, чтобы судьба заметила и тебя. Ведь столько усилий приходиться прилагать там, где другие достигают того же шутя, даже не задумываясь, насколько все это трудно.

Сын Священной собаки прикрыл глаза. Он решился: сейчас или никогда! Нет, он не отступит. У них с Тоскунелом шансы равны! Пока еще подоспеет к городу помощь, есть время! И Демиург слаб, он многого не знает. И наставника нет у юного бога. Что толку будет потом от людских армий, если Тоскунел падет, защищая ничтожную крепость, а Айеррайе перейдет к владыкам Хордора? Обладание сразу двумя мечами власти – это непобедимость, это могущество, которое может сломить даже волю Древних Богов, это – ключ не только к владычеству над маленьким миром, но именно он откроет все двери, ведущие вверх и вниз. Это – больше, чем бессмертие!

Ветер трепал черные знамена. Со стороны покоренной деревни неслись запахи яблочного вина и горячего хлеба. Это армия доедала припасы. Это солдаты, один за другим, дожевывая и вытирая тыльной стороной ладони усы, выходили из покосившихся изб, строились в колонны и шли на свои рубежи. Все было готово. Оставалось нанести последние штрихи.

Еще минут десять Смегоарл всматривался в движение на стенах Крэйслинга. Он видел яркие вспышки света, отблески костров, на которых растапливали и кипятили смолу. Варгид знал, что эта битва может стать решающей, переломной. И его все еще тревожило глупое упрямство Зеродара.

Вскоре обе армии были готовы. Тысячи глаз устремились к маленькой черной фигуре, возвышающейся на холме. А подле ног повелителя Хордора, свернувшись клубком, лежал черный дракон. Казалось, что крылатый змей спит, но на самом деле он вслушивался в далекий плеск весел, и это ему не нравилось.

Смегоарл вышел из глубокой задумчивости и махнул рукой. В тот же миг запели рога и трубы. Рыцари и воины, василиски и лучники, смертники и полководцы – все это огромной серой волной хлынуло вперед, к стенам, у которых больше не было рва, лишь непросохшая топь глубокого оврага.

И штурм начался. Ввысь взметнулись драконы. Их было мало. И сам Смегоарл был в небе. Серая лавина хордорцев, точно стая обезумевших голодных мышей, рванулась к добыче.

Враги быстро ладили через ров мосты, и текли по ним бесконечной рекою. Смола, камни, огни – все это обрушилось штурмующим на головы, но задние ряды хордорцев напирали. Враг просто шел по трупам товарищей, по горящим мостам. Сотни лестниц со всех сторон уперлись в крепостные стены и множество черных фигурок, похожих на упрямых пауков, устремились вверх. Их было слишком много, этих фанатиков, готовых отдать жизнь за величие Хордора. А стены укреплений восстановить за ночь не успели. И через Ворота Перемещений ночью шли свежие силы врага.

Хордорцы ворвались на стены. На этот раз с воздуха их поддерживали драконы. Лешие, встретившие грудью захватчиков не успевали стрелять по огненным ящерам и сбрасывать врагов вниз. Их луки били не прицельно, булавы иногда обрушивались на зубцы собственных стен. Выросшие в глухих чащобах, лешие имели смутное представление о войне.

И все же, не смотря ни на что, хордорцы прорвали оборону, и живым ручейком потекли через вторую стену. Лешие перебивали за собою каменные лестницы, но это не останавливало захватчика: многие прыгали вниз и ломали себе ноги, шеи, руки. Однако, следующая партия солдат падала уже на раненных и на трупы сородичей. Это спасало им жизнь. Защитникам Крэйслинга пришлось отступить и запереться в Центральной башне.

Город представлял собой единый оплот, но на случай осады каждая из девяти башен могла обороняться самостоятельно. Это-то и произошло сейчас. Отступая, лучники и мечники отходили под защиту каменных стен. Вскоре пали последние защитники стен, и огромный таран ударил в ворота. С нависших над дверями крепостей лили смолу, поджигали врагов пылающими стрелами, но силы были неравны.

Через пару часов, когда солнце уже основательно утвердилось в небе, но прятало свой лик, кутаясь в серые хламиды облаков, хордорцы уже сломили сопротивление горожан, и ворвались сквозь ворота. Началась резня на площади. Мощеные булыжником узкие улочки пропитались кровью. Стрелы летели со всех сторон. Казалось, что весь город объят огнем и плавятся сами камни. Спасения не было!

Одна за другой пали шесть башен. Враг занимал укрепления, переполненные трупами. В живых не осталось ни кого. Все чаще женщины стали попадаться среди мертвых. Дома и церквушки превращались в маленькие цитадели, но вскоре и они – пылали. Горожане гибли в своих домах, но не сдавались.

Хуже всех пришлось лешим. В этом бушующем море огня им было безумно страшно. Гнев прошел, осталось одно понимание неизбежности страшной гибели. И все же пастыри чащоб не одни укрылись в Центральной башне, они прихватили и коней, тех самых, которых сотворили из мертвых хордорцев. Лошади мешали всем, но двое леших держали все стадо на первом этаже, подле входных дверей и заговаривали их.

Надежда гасла. Тоскунел готовился к последней битве. Он вместе со всеми рубился с рыцарями и алебардщиками, но отступал, как и все. Одного мистического меча оказалось слишком мало. Сам Айеррайе даже не ворчал, а выполнял работу мясника молча. Он даже не стремился заглатывать души поверженных. Похоже, магический клинок терзали какие-то сомнения или зависть к судьбе собственного брата, выбравшего более сильного повелителя.

Время шло, а Тоскунел почему-то оставался слабым: в нем не было ни силы, ни магии Древних Богов. Видать, Демиург основательно все подзабыл, и даже те уроки, которые успели дать непутевому маркграфу Нилрем и Айеррайе, – оказались недостаточными. Чего-то не хватало, чтобы Тоскунел ощутил всю полноту своей власти.

Айеррайе даже начал задумываться над тем, а не ошиблись ли они с Нилремом, узнав в этом юнце спящую душу Демиурга. А что если Тоскунел – совсем не тот, за кого его приняли?! Ведь тогда – все обречены! Да и самого Айеррайе не обойдет злая судьбина. Смегоарл мстителен: может и расплавить…

Над поверженным городом реяли драконы. На одном из них летел Смегоарл. Он спешил. Он видел, как за Кармэцвельским лесом один за другим причаливают корабли. И с них высаживаются войска. Слишком многочисленные. Уверенные в себе, сытые. И, главное, с ними не только король, но и Хранители Мудрости, боевые маги, даже грифоны! Этого Смегоарл не ожидал… Противник оказался хитрее, чем можно было предположить. Возможно, истинный Демиург там, на кораблях. Впрочем, Айеррайе, настоящий мистический клинок, родной брат Лютобора здесь, в Крэйслинге. Не оставлять же его, в самом деле, глупцам Соединенного Королевства!

Глава 14. Главная битва

Шероиданский лес гневно шумел над пепелищем. Серые тучи пеленали небо. Накрапывал мелкий дождик. В воздухе повис запах пожарищ и тлена. Над деревьями серым облаком повисло почти ощущаемое ожидание гибели. Нет, это была не осень, это в самом воздухе появилось нечто, давящее на плечи.

Нилрем сидел над золою, над обгоревшими бревнами бывшего дома, среди неприбранных трупов леших и тупо смотрел на черное пятно обвалившегося погребка. Было трудно определить, сколько времени прошло после побоища, ведь маг никогда не видел мертвых леших и не знал, сколько требуется времени, чтобы плесень и тлен покрыли их тела.

Людей на поляне не было. Видимо, предусмотрительные хордорцы унесли их с собой. Вероятно, у Смегоарла в плену сейчас находился живой или мертвый Тоскунел, а вместе с ним и Айеррайе, и хрустальный шар, через который можно глядеть в прошлое и будущее. О, все происшедшее здесь, в самом жилище чародея, стало для Нилрема роковым ударом!

Маленький Ральф не узнавал бородатого волшебника, прогнавшего целый отряд головорезов с колдуном во главе. Нилрем как-то вдруг весь осунулся, сгорбился. Он сел на землю, стиснул худые жилистые руки так, что от напряжения побелели костяшки пальцев. Глаза мага превратились в потухшие угли, а на лбу резко обозначились новые складки морщин. Мальчик видел сейчас перед собою двух раненных и одного смертельного уставшего человека. Но ни обещанного дома, ни детей здесь не было.

А еще Ральф, впервые в своей жизни, ощутил прилив жизненных сил. Но чувство стремительно нарастающего голода заставило мальчика подойти к чародею, потрясти его за плечо и тихо прошептать:

– Нилрем, я есть хочу.

– Ах, да! – словно проснулся волшебник. – Верно. Раз мы еще живы, то есть и надежда. Смутная, призрачная, но – есть. Поесть! Конечно же, все мы голодны.

И тут чародей взмахнул руками, пропел несколько строк на древнем языке, и прямо на пепелище возник стол и стулья. А потом, друг за другом, из ближайшего опаленного ствола дуба начали выскакивать тарелки, чашки, ложки, вилки. И вся эта утварь, точно живая принялась прыгать на стол.

– Ух ты, здорово! – восторженно закричал Варгид. – Ты, Нилрем, самый лучший волшебник, из всех, кого я знал.

– А много ли ты видел магов? – улыбнулся старик.

– Не то, чтобы очень. – растерялся Ральф. – Тебя первого.

От грохота посуды очнулась Гэлимадоэ:

– Где мы?

– В Шероиданском лесу. – ответил Нилрем.

– А где Ихтис? – девушка приподнялась на локтях и торопливо завертела головой.

Ральф, увлеченный появлением стола и посуды, пропустил тот миг, когда призрачный, мерцающий пленник вдруг исчез, оставив после себя плащ, подмятую траву и кинжал. Теперь мальчишке казалось несправедливым, что, пусть израненный, но отбитый у врага рыцарь вдруг пропал.

Нилрем, даже не оборачиваясь к тому месту, где только что лежал ведун, вздохнул:

– Там, в Междумирье, мертвые обретают телесность. Это – дар того самого Дыя, из лап которого едва удалось вас выцарапать. Ихтис мертв давно. Ты не верила в это до конца, больше доверяя глазам, чем разуму. Но мы в Эйроланде. Здесь властвует иное солнце, и правят другие законы. Увы, мне жаль.

Слезы навернулись на глаза девушки. Она, и в самом деле, как маленькая, до конца надеялась на чудо: вот вернутся они, и все будет по старому. Ихтис вернется к Лиссе, и они вдвоем будут иногда посещать светские балы. Тетушка поправится, Гэдориэль полностью отстроят, Тоскунел вернется, и все прошедшее будет казаться только кошмарным, но ушедшим навсегда сном. Но жизнь оказалась беспощадней, чем юношеские чаяния и надежды. Ихтиса больше не было. От него остался лишь кинжал да плащ. Но через мгновение, у всех на глазах, ткань плаща колыхнулась, точно от порыва ветра, и пропала.

Ральф молчал. Одним глазом мальчик наблюдал за копченой курицей, неуклюже взбирающейся на стол и трепещущей ощипанными крыльями, другим – следил за Гэлимадоэ и Нилремом. Его сердце разрывалось от жалости, а желудок – ныл от голода.

Чародей погладил девушку по голове, помог ей подняться и усадил за стул. Ральф мгновенно оказался рядом.

– А ты кто? – Гэлимадоэ, поглощенная своими переживаниями, не сразу заметила необычного паренька. – И зачем ты натянул на голову эту кастрюлю?

– Ах да! – спохватился Мерлин, окончательно разгоняя сомнения и боль. – Совсем забыл!

И тут волшебник выкрикнул в пасмурное небо тяжелые, чужие слова запретного заклятия. И тучи отозвались громыханием, но молнии не было видно, а земля содрогнулась так, что с дубов, которые не опалило в схватке за дом мага, посыпались желуди. И лес сразу наполнился звуками: встревоженными криками, граем, воем и шелестом подминаемой опавшей листвы и пожухлой травы.

Из пальцев Нилрема взметнулся фиолетовый луч, который ровно разрезал шлем мальчика. И две половинки этой уродливой маски, больно стукнув по хрупким плечам, рухнули в золу.

Лицо Варгида оказалось треугольным, обтянутым бледным пергаментом кожи. Скулы выдавались вперед, выдавая породу Древних Богов. Но мальчик не был слишком худ, как пленники, которых долго морили голодом. Он казался обычным, только переболевшим. Долгое пребывание в плену не исказило его жизнерадостного лица. А длинные, давно не стриженые волосы, черными прядями упали на плечи и грудь.

– Это – Ральф. – Нилрем почтительно поклонился мальчику.

– А это – Гэлимадоэ. – чародей кивнул в сторону девушки. – Вы очень порадуете старика, если не будете ссориться по мелочам.

– Очень приятно. – сказал мальчик и принялся ощупывать свое лицо.

– Теперь мы можем вернуться домой? – спросила Гэлимадоэ. – Там меня ждут, волнуются.

Нилрем опять поник:

– Дома – война.

– А как же другие дети? – встрял в разговор Ральф, оставшийся довольным первыми ощущениями новой жизни и старательно выламывающий у курицы приглянувшуюся ему ножку.

– Всему свое время. – пожал плечами чародей.

– А разве во всем Соединенном Королевстве больше нет рыцарей, способных обрушить свои армии на врага? – вдруг вскочила Гэлимадоэ. – Объясните-ка мне, куда это ходил Тоскунел, за что погиб Ихтис, и где же твой дом, Нилрем? Ведь ты же обещал первым делом дать мне возможность увидеться с Тоскунелом и тетушкой. А мы сидим посреди обгорелой поляны!

Глаза девушки яростно блеснули: она была на грани истерики.

Ральф удивленно взглянул на свою соседку, положил мясо на стол и отодвинулся. Ему не нравился ни этот крик, ни слезы. Он знал, правда, только теоретически, что все девчонки – плаксы. И жизнь подсказывала, что кое в чем Ральф оказался прав.

Гэлимадоэ заколотила руками по столу, взметнула волосами, вскочила со стула, пробежала несколько шагов, вскрикнула от боли и тут же рухнула без сознания. Правая её рука коснулась рукояти кинжала, все еще лежавшего в траве. Тело девушки вспыхнуло едва видимым голубым свечением, и вдруг облако поднялось от Гэлимадоэ. Эта блеклая тень была похожа на человека с кинжалом в руке, на Гэлимадоэ. Мгновение – и ветер подхватил призрак, взметнул его ввысь.

Ральф заплакал, ему было страшно:

– Нилрем, отведи меня обратно! Здесь все только и делают, что умирают! Ты обманул: здесь не могут жить дети!

– Она жива. – тихо и спокойно ответил Нилрем. – И все сейчас зависит от неё. По крайней мере, очень хочется на это надеяться.

Ральф кинулся бежать, но споткнулся о какой-то булыжник, упал прямо в пепелище и разрыдался.

Нилрем подошел, сел рядом и погладил мальчика по голове:

– Все будет хорошо.

А под ногами чародея в золе блеснул тот самый камень, о который споткнулся Варгид. Это был хрустальный шар: враги его не нашли.

Смегоарл спрыгнул с дракона и приземлился прямо на крышу Центральной башни. Здесь, наверху, на ровной площадке другие всадники, сброшенные ящерами, теснили защитников города к винтовой лестнице, уводящей вглубь укреплений. Там, под башней, был потайной ход, но в лесу, у выхода стояли хордорские резервные части. Дети и женщины, запершиеся от врагов с обеих сторон, чувствовали себя неуютно, точно угодили в мышеловку. И за Центральную башню развернулось основное сражение.

Лешие удерживали ворота и первый этаж от лучников, от надвигающихся таранов и катапульт. Повелители чащоб кидались из своего укрытия камнями, причем довольно метко. До сих пор ни один таран не смог доехать до дверей, ни одна катапульта не успела приблизиться на расстояние, с которого можно было бы поразить стены укреплений.

А сверху драконы швыряли десант хордорцев. И враг уже зацепился на крыше. Какой-то торопливый юнец водрузил над зубцами башни черное знамя, но толку от этого было мало. Горожане оборонялись, пусть из последних сил, но трепещущие всюду штандарты вражеского королевства не могли сломить дух солдат. Воины удерживали не просто башню, они пытались спасти своих жен и детей. И, хотя помощь была уже близко, здесь, в самом пекле сражения, надежды не было вовсе. Оставалось одно: погибнуть с честью.

Тоскунел, видя, как захлебывается его армия в кольце хордорских легионов, приказал трубить. Еще два рога ответили на призыв. Значит, не все были мертвы.

Демиург сражался на крыше Центральной башни. Он видел, как гаснет надежда в глазах его солдат. Он видел, как дрогнули ряды воинов, когда законный правитель Крэйслинга пал, пронзенный вражеской стрелою, а на тело владыки города тут же с шумом обрушилась крепостная стена, даже в посмертии защищая герцога Лорана от вражеского глумления. Крэйслинг сам создал курган своему герцогу.

И тут появился Смегоарл. Тоскунел, видевший мир через рубин Айеррайе, в черно-белом изображении, вдруг почувствовал приближение равновеликой силы.

В небе сверкнула молния, точно сами боги подали знак. И шум битвы на мгновение стих. В этой тишине Смегоарл и Тоскунел увидели друг друга. И тут же грохот оружия возобновился.

А боги сошлись на мечах.

От первого удара мистических клинков город озарился сиянием, которое волной расшвыряло людей, точно тайфун – щепки корабля. С крыши Центральной башни, со стен, с других укреплений и домов смело всех: и нападавших, и защищавшихся. Город превратился в свалку трупов.

Тоскунел и Смегоарл оказались один на один. Это казалось жутким, неправдоподобным сном, ночным кошмаром. Юный Демиург не чувствовал в себе силы противостоять натиску сына Священной собаки. И хотя, Тоскунел знал, что силы их – равны, но до конца не верил в это. Маркграф ощущал себя мальчишкой рядом с этим чудовищем в черном плаще.

Клинки снова сшиблись. Тоскунел отлетел к краю крыши и ударился спиной об камни. Уроки фехтования вылетели из головы. Этот поединок был без правил. Это же не рыцарский турнир!

И только сейчас Тоскунел понял, как тихо стало кругом. Воины с обеих сторон замерли. Мир ожидал, кого выберет удача. А маркграф уже знал это. Уроки Нилрема и Айеррайе так и не пригодились ему: знание, о котором твердил волшебник, сила, вибрирующая в руках, желание свернуть горы – все это осталось лишь красивыми словами чужой легенды.

Тоскунел нервничал, потел и шептал молитвы. И Смегоарл видел, что у противника не было сил. Это приводило короля Хордора в некое замешательство. Там, в Шероиданском лесу, в суматохе, можно было и ошибиться, но здесь, на вершине башни, под осенним солнцем, выглянувшем и тут же спрятавшимся среди туч, было ясно: если это и демиург, то какой-то вялый.

Нет, не было у Смегоарла особого желания победить юнца, примеряющего на себя несвойственный ему титул и почести. Властелин Хордора расслабился: убить мальчишку не составит труда. Главное – захватить Айеррайе и отступить в Ворота Перемещений. Пусть люди Соединенного Королевства найдут лишь пепелище, вместо хваленой твердыни герцога Лорана.

Тоскунел сделал выпад, но Лютобор отвел удар, и маркграф снова отлетел в сторону. «Если я не Демиург, если все так плохо, почему же на мир навалилась такая тишина»? – Отчаянно думал Тоскунел, хватаясь за эту свою мысль, как за соломинку.

А Смегоарл уже навис над Демиургом, и Лютобор летел острием вниз, прямо в грудь Тоскунела. Маркграф дернулся, но в самый последний момент понял, что уже не успеет увернуться: его проколют, точно бабочку иглой. Спасения не было. Лютобор коснулся груди Тоскунела.

Дый стоял у окна и смотрел на площадь. Там, подле ратуши, качались на висельнице тела предателей, поднявших шумиху и едва не разбудивших уицраора. Жругр даже зашевелился во сне, но бог Черного Солнца успел вовремя. Теперь тридцать рыцарей болтались в петле и две сотни воинов были обезглавлены. Отсюда, из Междумирья, казненных ждала одна дорога: вниз, в глубины огненного ада. Для них кончилось подобие жизни. Над ними совершили обряд развоплощения. И теперь нетленные тела, навсегда лишенные душ долго еще будут покачиваться на ветру, вселяя в остальных ужас и страх.

Дыю хотелось надеяться, что никто не посмеет повторить подвиг этих глупцов, поднявших шум и тем самым открывшим дорогу Нилрему и его питомцам. Впрочем, Дыю было все равно. Сейчас в его руках был бог, истинный отец Тоскунела – Великий Хорхе. Именно он когда-то создал Хордор, чтобы научить сына искупительному акту творения. И именно он положил начало роду Великих Варгидов. Именно Хорхе, а не Йеркуд, сотворивший все верхние и нижние миры, а также и Древних Богов, являлся для Дыя главным соперником.

Хорхе дал жизнь многим, но у многих её и отнял. Его божественная справедливость многих сводила с ума: на первый взгляд в ней не было логики и здравого смысла. Но все же, все колдуны и маги поклонялись ему, Хорхе. А Дый отчаянно завидовал этой славе и силе. Сам-то он из шкуры лез, чтобы показать мирам: вот он, Бог Черного Солнца, – самый добрый и справедливый правитель мертвецов. Но даже здесь, в Междумирье, некоторые умудрялись тайно поклоняться Хорхе. Это бесило Дыя. И вот Неуловимый и Могущественный Отец Демиурга – в руках слабого стража Жругра! Как это льстило самолюбию Дыя! Бог Черного Солнца так размечтался о славе, которая непременно разлетится по мирам, дойдет до ушей Йеркуда, что даже не задумался над тем, почему, собственно, Хорхе жил у него под носом и вдруг, ни с того, ни с сего, выдал себя и сдался почти без боя.

То, что его, Дыя, в очередной раз оставили в дураках, начинало проступать в сознании только сейчас. Хорхе в любой момент мог встать и уйти в любом направлении. Ослепленный своей удачей и страхом перед пробуждением Жругра, Дый как-то совсем упустил это из виду.

И вот дверь распахнулась. Мертвые стражи рухнули внутрь тронного зала и не смогли больше подняться. А в полумрак огромного помещения вошел горбатый Ральф.

– Ну? – и ехидная усмешка исказила лицо великого бога. – Узнать-то ты меня удосужился, а вот подумать – не успел. Что бы нам с тобою сделать?

– Ты не посмеешь. – тихо прошептал Дый. – Думаешь, я не понял, как твоя воля привела мой отряд к этому неудачнику Нилрему, как она же заставила меня отдать пленников. Возможно, именно ты и вынудил моих идиотов трезвонить во все колокола. Я принял твои условия игры.

– Мы не вмешиваемся в дела людей. – хмыкнул горбун и подошел поближе. – А вот ты – азартный игрок. Я давно за тобой наблюдаю.

– Это вы с Йеркудом не вмешиваетесь?! – возмутился Дый. – Думаете, что вам все позволено? Ошибаетесь, другие боги тоже не стоят на месте. Мы все растем, набираемся сил и опыта. Когда-нибудь мы сровняемся в силе, вот тогда и приходи. А сейчас, все-таки, я пленил тебя. И это видели десятки глаз самых преданных мне оборотней. Не понимаю, зачем тебе жизнь этих так называемых «Белых Цветов» и дурачка Нилрема? Ведь ни в одном из них нет и частицы нашей силы.

– А ты проницателен, бог Черного Солнца. В меру своих возможностей, конечно, но все же. – горбун преобразился. Он превратился в древнего старца, от которого во все стороны исходило ослепительное сияние. – Ладно, шутки кончились. Я ослепил твой разум и позволил тебе пленить меня с одной целью, дабы ты убедился, что мы – не враги. Более того, я прошу твоей помощи. Я повторю эти слова перед твоим народом, чтобы каждый в Междумирье знал, что к тебе приходил сам Хорхе.

Дый задумался. Предложение было необычным. Боги знают, чем зацепить друг друга. Владыке Жругро-Дара было необычайно трудно отказаться от подобного предложения. Ох, как бы высоко взлетело имя Дыя в путаной иерархии Древних и Новых богов! Вот только в чем крылся подвох?

– Не скрою, я ждал, когда появятся здесь Ихтис и Гэлимадоэ. Цветы ведь прорастают сквозь мрак. И мой сын не может проиграть.

– В какой-то мере каждый Варгид может назваться твоим ребенком. – осторожно ответил Дый и уставился собеседнику прямо в глаза. – Который именно из твоих сыновей одержит победу?

Хорхе рассмеялся. И Дый понял ответ.

– И что же требуется от меня, от слабого бога, таким великим вершителям судеб? – в вопросе властелина Жругро-Дара прозвучала неприкрытая боль. Дый понимал, что в обмен за подобную славу, он должен отдать нечто равноценное, скорее всего – то, что не сможет оторвать от сердца. Иначе Хорхе не соблазнял бы его.

Боги смотрели друг на друга молча. И Дый слабел под этим всепроницающим взглядом владыки миров. Он уже не понимал и не хотел знать, сколько времени находился здесь Хорхе в обличии горбатого советника. Дый хотел только одного: той славы, которую подносили ему на блюдечке, которой дразнили его.

Хорхе молчал и пытливо смотрел, как меняются эмоции на лице бога Черного Солнца, как в сердце Дыя побеждает тщеславие.

– Ладно. – наконец вздохнул хозяин Жругро-Дара. – Что бы ты ни предложил, я принимаю это.

– Смегоарл скоро вернется. Он захочет разбудить уицраора. Ты же не допустишь этого, а, Дый? Ты же не позволишь сыну Священной собаки погубить твое царство?

– Дый побледнел. Он ожидал чего угодно, только не этого предупреждения.

– Ну вот. – и Хорхе снова обернулся горбуном. – Мы с тобой заключили союз богов, пакт о сотрудничестве и ненападении. Не на веки вечные, разумеется. А завтра, на рассвете, я повторю то, что сказал здесь, но уже перед твоим народом. Дый, ты станешь таким же известным и почитаемым, как и я.

«И все-таки, – подумал бог Черного Солнца, – никогда я не мог понять ту внутреннюю логику поступков Йеркуда и Хорхе, которой они руководствуются в этой жизни. Видимо, это главное их отличие от нас».

Лютобор коснулся груди демиурга. Сердце Тоскунела болезненно сжалось. Но в этот самый миг, когда Айеррайе уже думал, как бы ему провалиться в щель и избежать позорного плена, откуда-то с севера рванул серебристый смерч. Ветер был так внезапен и силен, что откинул Смегоарла к зубцам башни и придавил его, распластал на камнях. Лютобор звякнул, и чуть было не выскользнул из руки короля. Удача решила поиграть с богами в кошки-мышки.

– Что это? – прохрипел сын Священной собаки.

Но никто ему не ответил.

Тоскунел поднялся на ноги. На лбу его блестели тяжелые капли пота. Волосы слиплись и повисли грязными прядями. Одежда была изодрана. Ноги гудели от напряжения. Руки слегка дрожали. Воздев меч вверх, острием к сумрачному, моросящему начинающимся дождем, небу, Демиург громко крикнул странные слова, на неизвестном ему самому языке, что сами родились в голове.

И в тот же миг разразилась гроза. Небо мгновенно спеленало черными тучами. И молния ослепила мир.

И Тоскунел, и Смегоарл видели, как огонь, сорвавшийся сверху, вошел в Айеррайе, и все озарилось вокруг. Голубые волны света хлынули от Центральной башни кругами, точно волны от камня, брошенного в стоячую воду. Этот свет ширился, набирал силу, оглушал солдат, валил их на землю, точно это был и не свет вовсе, а многократно усиленное горное эхо взрыва.

И дрожь пробежала по рукам маркграфа – это сила Древних богов влилась в Тоскунела. И все почувствовали, что произошло что-то непостижимое, из ряда вон выходящее. А Айеррайе необычайно оживился и начал увлекать своего повелителя в битву. Меч принялся мерзко хихикать и напевать себе под острие детскую песенку.

Смегоарл поднялся. Клинки врагов затанцевали в струях начинающегося дождя.

А люди, наблюдавшие за этой схваткой снизу, видели и туманную фигуру девушки, что появилась тем самым серебристым облаком. Она качалась в воздухе, и в руке ее отчетливо блестел кинжал. Призрак подплыл поближе к сражающимся и пырнул по правой руке Смегоарла. Король Хордора вскрикнул и пропустил удар Тоскунела. Айеррайе глубоко прорезал живот противника.

Смегоарл удивленно увидел, как хлещет кровь, и из рваной раны вываливаются кишки. Изумление было таким сильным, что король выронил Лютобор, жалостно звякнувший по камням, покачнулся и рухнул вниз. Но, на лету, прямо у самой земли, бесчувственного Смегоарла подхватил подоспевший дракон. И Лютобор тут же шмякнулся на спину ящеру. Черная бестия, спасая своего короля и мистический клинок, взмыла вверх.

В это же мгновение лешие на своих конях, с гиком и воплями, вырвались из распахнувшихся дверей Центральной башни; они тут же смяли гарнизон, стоявший подле разбитого моста, ведущего в Крэйслинг.

Внезапно кончившийся дождь на мгновение уступил место тишине, в которой отчетливо раздался дробный стук копыт. Это армия Соединенного Королевства спешила на помощь осажденному городу.

И хордорцы попятились. У них больше не было предводителя-чародея, они были в чужой стране, в которой даже камни ополчились против них, даже деревья!

Глава 15. Встречи

Когда Гэлимадоэ открыла глаза, то увидела склоненное над собою лицо. Это был Ральф.

– Нилрем, она очнулась! – радостно завопил мальчишка. – Иди скорее, брось свой дурацкий шар! Сколько можно в него пялиться.

– Будешь хамить, – вдруг ухнул с обгоревшей сосны неизвестно откуда объявившийся филин Стагирит, – мы из тебя котлету сделаем.

– Оп-па! – всплеснул руками чародей, неизвестно чему больше обрадовавшийся: появлению ли пернатого друга и ученика, или пробуждению девушки. – Вот и ладушки!

– Нилрем! – подал голос филин, слетая с обгоревшего ствола. – А ты мерзавец, свет каких не видывал. Знаешь ли, об этом?

Ральф удивленно уставился на птицу, которая посмела оскорбить самого великого волшебника. То, что филин оказался говорящим, вовсе не смутило парня. Он был убежден, что дети должны жить в сказочных мирах, где все возможно.

– Знаю, Стагирит, знаю. – засмеялся волшебник, подставляя птице плечо.

– Ну, так не грех тебе об этом напомнить. – проворчал пернатый ученик. – Если бы не моя находчивость, да не скорость Зинурика, ты бы нашел здесь кладбище леших и богов.

– Здесь и так полно мертвецов. – фыркнул Ральф. – Да еще, к тому же, ленивых: ни один не пошевелится.

Стагирит округлил глаза и прижался к волшебнику:

– Это еще что за отпрыск?

– Сам такой. – буркнул Ральф и надулся.

Гэлимадоэ тем временем села и, переводя взгляд с филина на Нилрема, силилась что-то вспомнить. Наконец девушка произнесла:

– Где я?

– В доме величайшего шалопая, оболтуса и краснобая, которого все почему-то держат за чародея. – вальяжно пояснил Стагирит, все еще не простивший Нилрему, что его, ученейшего филина, бросили одного на произвол судьбы, точно он был безродной дворняжкой. – Вернее в том месте, где когда-то этот дом был.

– Мило. – Гэлимадоэ потерла виски. Голова тяжело гудела. – А ты кто такой?

Нилрем хотел было представить своим друзьям пернатого ученика, но филин опередил чародея:

– Стагирит, честь имею. Наш Нилрем очень стар, он совсем забыл все нормы этикета, по которым, в прошлом году, заставил меня сдать зачет. Вот кто он после этого?

– Он – великий чародей. – буркнул мальчишка. – А я – Ральф.

– Гэлимадоэ. – назвала себя девушка, и обратилась к Нилрему. – Какой странный сон я видела, будто какой-то город осадили враги. И там, на крыше одной из башен дрались на мечах Тоскунел и сильный, свирепый воин. Но, самое смешное в том, что я тоже участвовала в битве. Ух, как я рассердилась, когда увидела, что Тоскунела бьют. У меня просто выросли крылья. Я налетела на обидчика и отхлестала его по морде. Только, боюсь, что он ничего не почувствовал.

Нилрем отложил хрустальный шар и добродушно улыбнулся в усы:

– Смегоарл очень пожалел о том, что ты поспела вовремя. А силы твои удесятерил Ихтис.

– Не надо смеяться. – вспыхнула Гэлимадоэ.

– А кто здесь смеется? Пришло время узнать правду: в тебе воплотилась Душа Эйроланда. И ты помогла Тоскунелу. Все это правда. А Ихтис живет в своем кинжале. Он погиб, и в Эйроланде уже не возможно увидеть его тело.

– Все это похоже на бред.

– Возможно. – Нилрем вздохнул. – А вот ногу ты подвернула в Междумирье по-настоящему и основательно. Придется наложить повязки с затянь-травой.

– Спасибо, утешил и взбодрил. – усмехнулась Гэлимадоэ.

– Девушку – в лазарет, мальчика – в школу, а меня – кормить! – сварливо и назидательно изрек филин. – И нечего отлынивать, давай, пошевеливайся, старая развалина! Я еще долго не забуду твоего предательства, великий маг королевства!

Конечно, Стагирит как-то подзабыл, что сам не захотел сопровождать Нилрема во мрак Междумирья, а волшебник решил ему об этом не напоминать. В конце концов, возможно, именно это решение филина и спасло Тоскунела от гибели. Действительно, если бы не Стагирит, обманувший Зинурика, неизвестно, чем бы все это могло закончиться…

Через неделю после знаменитой битвы за Крэйслинг, армия Соединенного Королевства заняла Маринг. Тоскунел шел во главе Третьей Центурии. Король, сославшись на слабость, отправился в Гэдориэль. Генералы задирали нового начальника. Их злила молодость маркграфа. И никто до конца не верил в божественность Тоскунела.

Но каждая новая битва за деревеньку или одинокую мельницу показывала, что с Тоскунелом – удача. Все больше простых солдат, оторванных от жен и детей, начинали тянуться к этому сумрачному дворянину. Маркграф, не смотря на свою молодость, жалел людей и не бросал их в бой там, где можно было ударить колдовской молнией. Хранителям Мудрости такой практический подход к их тайным знаниям сильно не нравился.

Но их король оказался и вовсе бездарным полководцем, едва не погубившим армию во время переправы, а Аоронд был мертв. Некому было возглавить отряды. И Тоскунел понимал, что он в руках судьбы – только знамя, призванное сплотить вокруг себя защитников королевства. Вскоре так стали воспринимать маркграфа и солдаты.

Среди генералов зрело недовольство. В Гэдориэль летели депеши, в которых подробно расписывались промахи последних военных действий главы Третьей Центурии: «Тоскунел приказал ударить по сараю молнией, вместо того, чтобы послать разведчиков». Но следом за доносами и наветами мчались гонцы с известиями о дальнейшем продвижении армии все дальше на север.

Все выжидали. Когда Третья Центурия ворвалась в Маринг, и голубые знамена взметнулись над городскими стенами, из столицы пришел приказ расформировать Единую Армию Соединенного Королевства на две, и во главе одной из них поставить маркграфа Тоскунела.

Для многих это было шоком. Седые генералы, начинавшие военную карьеру с младших офицеров, зло шипели и уходили в Первую Элитную Армию.

Тоскунелу досталась Вторая Армия. И лишь горстка офицеров ушла под командование Демиурга. Такова была суровая реальность.

«Мало победить в магической схватке. – думал Тоскунел, рухнувший на походную кровать штаба прямо в одежде. – Сложнее потом удержать союзников и добрую людскую славу».

Сейчас, когда трубы пели над освобожденным городом, когда Элитная Армия под развернутыми знаменами отправлялась на Расс, Демиург понимал, что необходимо было бить врага со стороны Вальданского леса. Именно на юго-востоке Хордора набирал Смегоарл свои лучшие войска. Там были плодородные земли, и именно южные города были самыми сильными. А в горах легче было прятаться, но труднее жить.

Генералы рвались прямиком к замку Рой. Они, эти старые вояки, не знали, что к твердыне Хордора была лишь одна дорога, а, кроме того, все забывали, что Ларшен, Грэнтор, Торум и Вальд, объединившись в единый кулак, могли просто ударить по тылам, загнать армию Соединенного Королевства в горы, или, проходя через леса, появиться, где угодно.

Столкнувшись с реальной стратегией своего времени, маркграф с грустью понял, что юность, так же, как и детство – ушли навсегда. Теперь ему ежедневно приходилось уговаривать самодовольных генералов, щеки которых напоминали хомячьи, а животы – огромными трудовыми мозолями нависали над штанами. Увы, это была иная жизнь, совершенно не похожая на утонченные светские беседы в салонах. И маркграфу уже даже не вспоминались последние балы. Гибель семьи, Ихтиса, солдат, что отстаивали вместе с ним Крэйслинг, леших – все это висело в душе Демиурга тяжелым грузом.

Все недовольные уходили с элитными войсками. Тоскунел жалел об этом. Многие военные знания ему бы пригодились, и мощь Хранителей Мудрости пришлась бы весьма кстати, но Демиург никого не держал. Тяжело быть мудрым правителем…

Вдруг в дверь постучали. Маркграф проворчал, но поднялся с кровати, расправил кружевной белый воротничок и разрешил войти.

Дверь скрипнула. На пороге показался Нилрем, такой же, каким был давно, в Шероиданском лесу. Казалось бы, времени прошло – всего ничего, но для Тоскунела утекла целая вечность.

– Наше вам с кисточкой. – сварливо заметил филин, сидящий у чародея на плече. – Фу ты, ну ты, мы теперь крутые, здороваться не будем.

– Привет обоим. – Тоскунел вновь откинулся на кровати. – Видели исход Элитной Армии? Они увели всех Хранителей Мудрости и большую часть офицерского состава. А мне остались невооруженные крестьяне с вилами и топорами. Нам, богам, ведь без разницы кого под стрелы кидать…

– Мы сюда не затем пришли, чтобы выслушивать, чьи бы то ни было, стоны и нарекания. – заерзал на плече чародея филин. – Мы – две боевые единицы. А с нами еще один конный отряд леших.

– Да толку-то. – вздохнул Тоскунел, но глаза его заметно повеселели.

– И это еще не все. – улыбнулся в усы Нилрем. – Мы тут кое-кого из плена спасли. Так, невзначай. Просто шли мимо, глядим: мается человек, ходить не может, в тюрьме сидит, света не видит. Вот и решили бедняжке помочь.

Тоскунел хмыкнул.

– Войди-ка, дочь моя. – хохотнул маг. – Некоторые Демиурги тут совсем зажрались на дармовой-то славе.

И в дверном проеме показалась Гэлимадоэ.

Прошлое лавиной обрушилось на маркграфа. Все теперь встало на свои места, и Тоскунел понял, как сильно скучал без этих зеленых глаз. Последний бал, поход к Нилрему, плен, учеба, война – все это из разбитых цветных камушков вдруг сложилось в единый мозаичный узор. И маркграф понял, что ему плевать, бог он или нет, но в мире, в котором он уже все потерял, он не отпустит от себя Гэлимадоэ. Никогда.

Глава 16. Последние тайны

Над горами Мэнгой выпал первый снег. Легкие, точно пушинки, серебристые звездочки плавно кружились в воздухе и покрывали стылую землю, замерзшие лужи тонким ровным покрывалом.

Где-то под Шау-Шером шла война. Два месяца непрерывного отступления подорвали веру хордорцев в мощь своего короля. Первым пал Гард – морская твердыня. Затем, под ударом Второй Армии Соединенного Королевства, той самой, которую вел Тоскунел, одна за другой сдались лучшие крепости: Грэнтор, Аркрон, Ларшен. Но еще сопротивлялись Вальд и Торум.

Смегоарл сидел в тронном зале Замка Рой и грустно глядел, как кружится в воздухе снег. Еще была надежда отступить в Дель-Крон. Еще оставались Гот-Хард и Юрутка, но замок Рой – оплот Объединившегося Хордора был дорог сердцу Варгида. Здесь, в застенках, томились самые известные пленники: Волк и Зеродар. Здесь когда-то была Гэлимадоэ. И именно отсюда, с крыши караульной башни сын Священной собаки читал первые свои заклятия. Замок Рой был сердцем страны. Смегоарл не мог оставить его моложавому выскочке.

Варгид потягивал приостеринское вино, вывезенное из Кэрлевинга, и слушал, как сама по себе, плачет арфа. Смегоарл усовершенствовал струны, уменьшил размеры, в общем, он изобрел скрипку. Но в те сумеречные дни никто этого не знал. Варгид был врагом всего человечества. Ослепленные ненавистью, люди так и не увидели талантов Смегоарла, не поняли их. Но король Хордора не был жалким и несчастным, вовсе нет. В глазах Варгида бушевало безумное пламя. Казалось, что сын богов слаб: рана от удара Айеррайе оказалась слишком тяжелой. Короля заштопали, точно порвавшуюся наволочку, ежедневно поили снадобьями и травами. Но в магистрате все знали, что Смегоарл уже не поправится. Магический клинок успел оторвать часть бессмертной божественной души, и теперь Варгид все чаще становился задумчивым и рассеянным. Он прокручивал в голове сотни вариантов той злосчастной битвы, но видел только одно: все могло быть иначе. Эх, если бы можно было остановить время! Эта мысль и сейчас не давала Смегоарлу покоя.

Варгид мысленно смирился со своим поражением. Он даже отпустил Волка. Впрочем, и здесь Смегоарл показал себя, как великий правитель. Он не простил брата, нет, но уже думал о своем будущем возвращении. Боги-то бессмертны, они имеют дурную привычку не умирать навсегда и возвращаться в миры живых в новых телах.

Как дальновидный политик, сын Священной собаки не хотел иметь единокровного и могущественного врага. Но и осыпать милостынями своего вечного соперника Варгид не смог. В общем, Смегоарл обернул Отца Ночи в самого настоящего черного волка и отправил на все четыре стороны. В обряде принимал участие весь магистрат. Так что принять другое обличие Волк, при всем его желании самостоятельно бы не смог. Это была ирония судьбы, последняя насмешка Смегоарла.

Зеродар же все ещё упрямился: он не хотел выдавать врагу свою тайну. Впрочем, Смегоарл уже понимал, что удача оставила его. Она покинула Варгида в тот самый момент, когда косоглазый леший вывез Тоскунела из окружения в Шероиданском лесу, а может быть и раньше, в Рассе, когда король слишком медлил, устраивая Демиургу показательную казнь. Нужно было просто зарезать пленника – и делу конец. А сейчас, даже если этот твердолобый пророк перепишет свою проклятую поэму, врага уже не остановить. Слишком поздно что-то менять.

Отец Ночи воодушевился: он слонялся по Хорскому лесу и распевал по ночам военные гимны. В прежние времена это бы взбесило Смегоарла, но сейчас король отдавал себе отчет в том, что каждый Варгид – враг Соединенного Королевства. Брату узурпатора много ли веры, тем более, ежели он теперь в волчьем обличии?…

Вино, которое потягивал Смегоарл, было красным, точно кровь, но сладким. Хмеля в нем не чувствовалось, оно пилось легко, точно виноградный сок. Голова от него оставалась ясной, а вот ноги после первой же бутылки вдруг отказывались ходить. И это постигало всех: и богов, и людей. В этом особом свойстве приостеринского вина крылась его повсеместная слава.

Короля никто не тревожил. Грохот орудий не долетал через горы. Маги и царедворцы, предчувствуя свое близкое падение, метались по кабинетам, жгли секретные архивы. Над замком повисло уныние. Даже драконы сидели себе смирно на скалах и спали.

Вдруг брякнул колокольчик и в распахнувшихся дверях показался швейцар. Его лицо было невозмутимым, а бакенбарды тщательно расчесаны. «Вот чьему самообладанию можно позавидовать». – отметил про себя король.

– Ваше Величество, господин Кавалер Черной Звезды, герцог Гуттервад прибыл.

Смегоарл кивнул головою и медленно, стараясь не потерять равновесия, подошел к трону, сел и глубоко вздохнул. Верных слуг осталось так мало. Видимо, слишком поздно он, король, стал раздавать награды и титулы щедрой рукой. Когда враг на пороге лучше быть рядовым, нежели генералом: хоть не повесят. Карьера лучшего дипломата и тайного сыщика Хордора, похоже, закатывалась вместе со славой самого Смегоарла. Король тряхнул головой, разгоняя дурные мысли, и пригласил Гуттервада войти: просто махнул рукой.

Лучший офицер вошел браво, точно дела обстояли блестяще:

– Долгих лет королю!

Смегоарл слабо улыбнулся:

– Не тяни.

Улыбка сразу сползла с лица Кавалера Черной Звезды:

– Дый в сговоре с Хорхе.

– Что?! – Смегоарл аж привстал от удивления. – Этого не может быть. Великий Хорхе не мог опуститься до такого унизительного союза. Да ему раздавить все Междумирье, что таракана прихлопнуть!

– Мой король. – Гуттервад тяжело вздохнул. – Я лично проверил сведения. Непонятно каким образом, но Дый пленил Хорхе. Об этом уже известно за пределами Междумирья. О Дые слагают легенды и поют баллады. Он теперь стал известнее, чем какие-то Белые Цветы.

– Отпала последняя надежда? – Смегоарл задал сам себе риторический вопрос и вдруг глухо рассмеялся.

Гуттерваду на мгновение показалось, что его хозяин сошел с ума. Король вдруг зашипел, точно ядовитая змея, и на губах его обозначилась усмешка затравленного зверя. В этом саркастически улыбающемся лице больше не было ничего человеческого. Мгновение – и вспышка бессильной ярости улеглась:

– А купить его нельзя?

– За Дыем маячит тень Хорхе. Ничем не соблазнить бога Черного Солнца, даже Лютобором. Хотя, при упоминании о мече, глазки-то у него забегали.

– Значит, Жругр нам не товарищ? – Смегоарл подмигнул своему лучшему разведчику.

Гуттервад понимающе улыбнулся. Слово «товарищ» любили повторять в глухих дебрях Плайтонии, а Жругр был демоном именно этой лапотной страны.

– Герцог Гуттервад! – король отшвырнул в сторону опустевший бокал. – Ты же знаешь, что моя рана смертельна?

Кавалер Черной Звезды потупил взгляд. Мое посмертие должно пройти через Междумирье: оттуда легче вернуться. Ты же меня понимаешь? Отдай этому сквалыге Лютобор. Не оставлять же такой подарочек Тоскунелу! Купи мне хотя бы покой.

– Мой король. – холодно возразил Гуттервад. – Отдать меч Дыю, все равно, что вручить Хорхе.

– Ну и что? – Смегоарл устало прикрыл глаза. – Это ведь Хорхе сотворил Хордор и племя Великих Варгидов, которому принадлежит и моя мать, и мы с непутевым братом. Чего нам бояться?

– Ваше Величество, подтвердились все самые страшные подозрения. Хорхе помог Нилрему и Гэлимадоэ выбраться из Междумирья, минуя наши посты. Хорхе – отец Тоскунела. Это выяснилось вчера. Один из пьяных слуг Дыя случайно проболтался.

– О-о-о! – простонал Смегоарл. – Я должен был догадаться!

Гуттервад скорбно умолк, точно школьник у доски, не знающий урока.

– Вот это – уже, действительно, – гибель. – холодно проговорил Варгид. – И спасения больше нет. Что ж, на свою беду я бессмертен. Пусть пройдут века, но я вернусь. Обязательно. Я приду хотя бы для того, чтобы исправить свои ошибки.

– Мой король, Хордор еще жив, он сопротивляется.

– Зато я – умираю! – взвился над троном потомок богов. С губ его слетела яростная пена. – Проиграть так бездарно, ничего не оставив в назидание потомкам, что может быть унизительнее для меня, для бога, в чьих венах течет кровь Древних? Вы что, и в самом деле думаете, что Смегоарл может сойти с ума, превратится в трясущуюся развалину, в маразматика, оставляющего на ночь под кроватью утку? Чушь! Я еще в силе! Если бы не предательство Верховных Богов, я стал бы более великим собирателем земель, нежели смертный выскочка Аорей! Сжать Хордор в кулак может только величайший гений! Мое королевство – это лоскутная страна, где каждый занюханный вассал барона мнит себя императором! Архипелагу нужна сильная власть. И она должна прийти отсюда, из замка Рой! Соединенное Королевство – это пародия на величие Священной Ромской Империи! Только отсюда, из гор Мэнгой можно мудро править этим миром!

Гуттервад, склонив голову, молчал. Он знал кое-что еще. И эти две последние вести могли повергнуть владыку Хордора в полное уныние. Новоиспеченный герцог, получивший свой титул четыре дня назад, мялся, не зная, что предпринять.

А над замком Рой вдруг взметнулись пробудившиеся драконы. Смегоарл кинулся к окну, напряг слух и различил где-то вдалеке стук множества копыт. Это два дня назад пал Шау-Шер. Но войска не сдавались и стояли в предгорье Мэнгой насмерть. Последний заслон, перекрывавший дорогу к твердыне Хордора пал. Смегоарл сам понял это. Он кинул на Гуттервада безумный взгляд, полный тоски и отчаяния:

– Ты знал! Все это время ты молчал! Предатель!

И Смегоарл швырнулся короной, точно мальчишка камнем по воробьям. И вдруг смутная догадка осенила владыку.

– Кажется, я знаю, кто написал эту паскудную поэму! Конечно же, не безмозглый булыжник! Слава Дыя растет на глазах! Ах, бог Черного Солнца пленил Хорхе! Сволочи!!! – резко закричал король. – Никому не достанется мой замок. Я сын Семаргл! Я – Великий Варгид! Я – единственный в истории король всего Хордора! Отныне и навсегда здесь будут править лишь мои наместники. И я еще вернусь на свой трон.

И над головой Смегоарла родился черный смерч.

Гуттервад упал на каменный пол, прижимая к груди сорванный со стены Лютобор. Повелитель Хордора на время потерял рассудок, но верный слуга знал, что придет время и Варгид вернется. Вот тогда он вспомнит верную службу и оживит всех, кому хоть чуточку доверял. И тогда ему понадобится этот меч власти.

– Будь ты проклят, Хорхе! – гремел Смегоарл. – Будь проклята твоя поэма и твое коварство! Пусть мой замок погрузится в водную пучину, но твой сын никогда не ступит под своды моей твердыни! Никогда!!!

В этот крик король вложил всю силу своей израненной души, всю свою злобу, все отчаяние и гнев. И горы Мэнгой услышали темный призыв.

Камни дрогнули, пророкотали, точно разбуженные гигантские сторожевые псы. И в тот же момент все ближайшие заснеженные пики гор разорвало изнутри. На несокрушимую цитадель обрушилась груда камней и огня. Ров, окружавший крепость треснул и вода, стекая в земляные разломы, начала парить. Снизу пахнуло жаром огня.

Стройный топот множества копыт, надвигающийся, точно неотвратимая смерть, смешался, превратился в хаос.

Смегоарл торжествовал. Ему было все равно, что за первым отрядом, последуют и другие. Сын Священной собаки хотел погибнуть достойно, так, чтобы поколения людей вздрагивали при одном упоминании его имени, а воины бы снимали шлемы.

Склоны гор стремительно покрывались раскаленной магмой, похожей на кровь земли. Из жерл вулканов в воздух поднимались клубы гари и чада. Заснеженная страна вмиг превратилась в кипящий котел.

Смегоарл взбежал вверх по винтовой лестнице и прокричал еще раз, чтобы боги слышали его проклятие:

– Не достанется никому!

И тут приостеринское вино дало знать о себе. Король гибнущей империи упал на крыше своей цитадели и заплакал. Мир рушился. Замок Рой, под залпы вулканов в чаду, в пару, в наплывающей магме, медленно погружался вниз.

Вдруг раздался топот шагов. Это запыхавшийся Гуттервад принес повелителю меч. Кавалер Черной Звезды распластался у ног властелина.

А гнев Смегоарла начал стихать. Оторванная часть души, та самая, которую отгрыз и проглотил Айеррайе в битве за Крэйслинг, пульсировала, болела, точно была на месте все это время.

И вдруг из огромного пролома хлынула вода. В тот же миг и замок, и вулканы просто провалились в черную бездну. А над шпилями, увенчанными черными штандартами, сомкнулась ледяная вода.

И в небо поднялось гигантское облако пара, тут же пролившееся вниз дождем.

Странное это было зрелище: горный ливень в начале зимы. Молнии кроили хордорское небо на части, от грома закладывало уши. Скалы тряслись, точно перепуганные тролли, собравшиеся в кучу. Так погибают миры. Или рождаются новые.

Тоскунел видел гибель оплота Смегоарла и своих передовых отрядов. В те мгновения он стоял под развевающимся голубым знаменем Соединенного Королевства во главе армии и думал о своих друзьях. Взметнувшееся вверх облако чада и дыма образовало вертящуюся воронку.

– Назад! – закричал Демиург, но было поздно.

Лавина огня и камней, раскрутившись в воздухе, рухнула вниз, прямо на головы людям. Кони хрипели, многие из них понесли. Ряды наступавших расстроились.

Паника охватила людей. Закаленные в боях, воины Второй Армии, в душе, оставались все теми же крестьянами, мечтавшими поскорее вернуться домой.

И проклятие Смегоарла здесь, в сердце вражеской страны, в двух шагах от окончательной победы многих повергло в уныние. Люди бежали, попадали под копыта, валились с лошадей, кричали и бросали оружие, но разбуженная стихия была неумолимой. Земля дрогнула под ногами, и этот толчок ощутили даже в далеких южных степях Бир-Улуса.

Гибель замка Рой и лучших частей Второй Армии Соединенного Королевства наблюдали многие. В том числе и Гэлимадоэ, задержавшаяся с Нилремом и Ральфом в покоренном Шау-Шере.

Град камней долетел до стен и этого города. От поля с озимой пшеницей сразу остались одни воспоминания. Две башни рухнули, более сотни домов мгновенно превратились в обломки. Но все это были мелочи, по сравнению с тем, что происходило в центре гор Мэнгой. Там разбуженные вулканы окрасили небо кровавыми всполохами. Красное на черном – дым и огонь, и стена желтого тумана, нависшего над взорвавшейся твердыней Смегоарла.

Булыжник, размером с конскую голову чиркнул Тоскунела по виску: он не пробил голову, но лишил сознания. Демиург упал с коня, и был бы растоптан беснующейся конницей, да его подхватили на руки и понесли прочь из этого ада.

Впрочем, вскоре все четверо гвардейцев, пытающихся защитить собственными телами любимого полководца, пали под завалом камней.

А потом под покровом иссушающего дыма, который разъедал глаза и не давал определиться, куда же бежать, со склонов скал стремительно двинулись вниз горячие грязевые потоки. Следом – хлынула раскаленная магма.

Тоскунела вновь подхватили и понесли вверх, на одну из обычных скал. И здесь царило безумие, но лава стремилась вниз. Она поглощала, растворяла в себе дорогу к замку, превращая всю узкую долину в сплошной раскаленный базальт, который пузырился, шумно вздыхал, и на глазах превращался в низкий горный перевал. Трупы солдат тонули в жидком огне. Сверху падали мертвые драконы. Их выпученные поблекшие глаза видели многие воины, пытавшиеся подняться на вершины ближайших гор. И смерть царила всюду.

Когда же все стихло, Гэлимадоэ, Нилрем и десяток солдат прыгнули на спину тем огненным драконам, что перешли на службу Демиургу. Их, этих драконов, берегли от смертельных схваток, но теперь кони не донесли бы вовремя к месту трагедии, да и было-то древних ящеров всего девятеро. На спинах двоих полетели люди, остальные мчались налегке. Нилрем, Гэлимадоэ и солдаты втайне надеясь найти хоть кого-то в живых.

Когда Отряд спасения высадился на еще дымящемся склоне одной из гор, то застал лишь булькающую внизу лаву, испускающую ядовитые струйки дыма, да трупы людей и драконов. И всё было посыпано толстым слоем горячего пепла. Гвардейцы, соскочившие со спин драконов, бегали по колено в черной, шуршащей трухе, натыкаясь на тела, освобождая их от пепла, поднимая наверх и убеждаясь, что все они уже не дышат.

И, все-таки, вскоре нашлись и живые! Это вдохновляло. Гэлимадоэ обожгла ноги, бегая в пепле, сорвала голос, пока звала Тоскунела, но все было бесполезно. Солдаты грузили раненых, но никто не верил, что эти измочаленные, окровавленные люди смогут протянуть до следующего утра.

А Нилрем молча достал хрустальный шар, покрутил его в ладони и почувствовал, как руку обожгло огнем.

– За мной! – глухо скомандовал маг двоим измученным гвардейцам.

Чародей и два бойца прыгнули на спину зевающему дракону. Маг что-то крикнул, и ящер взвился над горами.

Отсюда, сверху, было видно, даже сквозь плотный желтый туман, что замка Рой больше не существует, что многие скалы изменили свои очертания. А кое-где Нилрем заметил движение. Кто-то из хордорцев спасся, кого-то из врагов пожалела стихия. И это было чудом, но размышлять об этом было некогда. Мага звал раскаляющийся магический кристалл.

Гвардейцы, да и сам Нилрем думали, что хрусталь покажет им место нахождения Тоскунела, да не тут-то было. Дракон летел все дальше от места трагедии, а кристалл разгорался, пылал все сильнее. Чародей же начал сомневаться, как это Тоскунел мог оказаться так далеко впереди собственной армии. Или Демиург ускакал на разведку с малочисленным отрядом? Странные нехорошие предчувствия мучили душу мага.

И когда над дымящимся озером, хрусталь вспыхнул ярким белым огнем, Нилрем вмиг поседел. Нет, не мог Тоскунел оказаться там, в глубине родившегося озера.

– Ждите. – холодно приказал Нилрем дракону и людям. – Если через полчаса не вернусь, улетайте.

И маг попросту прыгнул в бурлящее озеро.

– Сварится. – задумчиво обронил один из людей. – Интересно, а плавает он лучше топора?

– Не каркай. – отозвался второй.

Прошло больше часа. Но дракон все еще кружил над тем местом, где исчез чародей.

Гэлимадоэ устала, но отчаяние заставляло её упорно двигаться вперед. Солдаты отправили груженых драконов в Шау-Шер и, расчистив от пепла островок скалы, устало сели на горячие камни. Они отводили глаза от маячившей на горизонте одинокой женской фигурки, бредущей в неизвестность и зовущей Демиурга по имени. Они не верили, что найдут Тоскунела живым.

Но когда последние надежды в сердце Гэлимадоэ начали угасать, когда она развернулась к стоянке своих солдат и обречено побрела обратно, то вдруг запнулась и упала в пепел. Там, внизу был кто-то еще. Девушка из последних сил принялась раскидывать пепел.

Там, под ворохом черной трухи лежали тела обгоревших солдат. Все они казались мертвыми, и Тоскунела среди них не было. Гэлимадоэ рухнула перед трупами на колени, закрыла лицо руками и заплакала. Слезы текли по щекам и беззастенчиво капали на лица погибших. Вдруг один из солдат пошевелился, с трудом открыл глаза, увидел Гэлимадоэ и выдохнул, словно только этого и ждал:

– Тоскунел с нами. – и доблестный солдат тут же умер.

Трое гвардейцев, видя, что Гэлимадоэ кого-то нашла, поспешили на помощь. Вчетвером люди вгрызались в пепел, расшвыривая его кругом. И вот тело Тоскунела нашлось. Демиург лежал на спине холодный и прекрасный. Лицо его было спокойным, умиротворенным, что само по себе казалось чудом. В руке маркграфа тускло мерцал обнаженный Айеррайе. Даже меч оказался без сознания!

Вода, похоронившая руины замка Рой, вдруг взбурлила и выплюнула Нилрема. Одежда чародея была вся в грязи и смешно липла к тощему телу. Голова была то ли в земле, то ли в глине, точно волшебник бился лбом о дно озера.

Дракон тут же спикировал вниз, и солдаты подцепили мага под мышки. Хрясь! – и Нилрем чуть не бултыхнулся обратно: за время пребывания под водой чародей заметно прибавил в весе. В руках Нилрема был не только хрустальный шар, но и огромный, размером с самого чародея, мраморный булыжник. Пальцы солдат дрожали от напряжения:

– Брось каменюку!

Но чародей лишь промычал что-то невразумительное в ответ.

И солдаты из последних сил втянули на спину ящера Нилрема с его дурацким уловом. А булыжник вдруг открыл живые глаза, обнажил иглообразные зубы в жуткой пародии на улыбку. Гвардейцы попятились.

Так был спасен Зеродар, который потом еще целую неделю провалялся в госпитале, где только и твердил, что ничего переписывать не станет. И сразу же разнеслась молва, что пророк оказался героем, а не просто автором поэмы о Белых Цветах.

Когда же Нилрем с солдатами и с бесчувственным поэтом вернулись к остальным участникам спасательной экспедиции, то застали Гэлимадоэ в слезах. Девушка рыдала на груди мертвого бога. Всем было ясно, что ей нужен прежний, живой Тоскунел, тот, который когда-то кружил с нею в танце, тот, который вел вперед целую армию. Гэлимадоэ не чувствовала в себе того высокого призвания, которое взвалила на её хрупкие плечи судьба. Сейчас она была женщиной.

– В тебе – душа Эйроланда. – глухо обронил Нилрем.

– Какая, к чертям, душа? – истерично закричала девушка, с кулаками кидаясь на старика. – Что вы все заладили: священная миссия, долг! Как я вас всех ненавижу! Кто вернет мне любимых людей? И если я такая божественная, то почему мне не дают даже самых малых крупиц обычного человеческого счастья? Кто они, боги, задумавшие играть на наших чувствах? Есть ли справедливость и сострадание на ваших хваленых небесах?! И, если есть чудеса, то почему они всегда случается там, где без них можно было бы и обойтись?! Вот лежит Тоскунел, ты ли мне его вернешь, Нилрем?! И где твои боги? Неужели они ничего не видят и не слышат? Или мертвый Демиург лучше живого?! Вы все – просто скопище лжецов! Нет, и не было ни какой поэмы о Белых цветах! Вы все это придумали тогда, когда армия Смегоарла уже хлынула на наши земли. Вам, чародеям и пророкам удобнее и безопаснее жить в вымышленных, призрачных мирах! Реальность вам не интересна, в ней так мало магии, она так пресна! Ну как же! Чувствовать себя владыками положения – вот главная игра для бородатых мальчиков. Вы все – просто не повзрослевшие дети! Верните мне Тоскунела!!! Только тогда я смогу поверить в вашу мудрость и в силу ваших богов! Что, не можете? Кишка слаба? Вот она, истинная ваша цена…

И девушка зарыдала на груди у Нилрема. Но маг был неумолим:

– Просящему да дается.

Луч надежды блеснул в глазах Гэлимадоэ. Она отпрянула от волшебника и, запрокинув голову к небесам, громко закричала:

– Хорхе, если ты есть, возьми моё бессмертие, верни мне жизнь Тоскунела. У меня нет ничего, кроме этой дурацкой вечности, но на что мне она? Мне больше и пожертвовать-то нечем! Услышь же меня, Хорхе, покровитель магов. Мне не к кому больше взывать!

И сразу мир потемнел. В недрах гор раздался глухой рокот, точно боги услышали просьбу девушки, стоящей над трупом любимого среди мертвецов и пепла.

И Тоскунел пошевелился. Через минуту Демиург открыл глаза и поднялся.

– Ты, Творец хренов! – принялась колотить его по груди Гэлимадоэ. – Ты бог или одно название? Как ты только посмел умереть? Ведь все твердили, что мы – бессмертные!

Тоскунел только пожал плечами.

– Отвечай, когда тебя спрашивают! – грозно рычала девушка.

– Я отдал свое бессмертие Хорхе.

– Это еще за что? – от гнева лицо Гэлимадоэ стало пунцовым. – А обо мне, стало быть, ты и не думал вовсе?! Все вы мужчины одинаковы: что герои, что фермеры!

– Должны же, Лисса и Ихтис встретится, хотя бы в Междумирье.

Гэлимадоэ не знала, плакать ли ей или смеяться.

Две недели спустя, когда горы завалило-таки снегами, Вторая Армия Соединенного Королевства повернула домой. Её вели Тоскунел, Нилрем и Гэлимадоэ. С ними ехал и загадочный мальчик Ральф. Этот ребенок был серьезен и молчалив, он не пожелал оставить Нилрема и всюду следовал за ним, хотя, в битвы его и не брали.

Люди возвращались на родину. Путь их лежал в Гэдориэль. Они везли Лиссе кинжал, в котором все еще пребывала душа Ихтиса. И на плече Нилрема мирно посапывал филин Стагирит. А Ральф уже знал, что всюду в этом мире есть дети. Его душа разрывалась между привязанностью к Нилрему и желанием начать новую жизнь. Мальчика тянуло к сверстникам, но он еще пока чувствовал незримый барьер, что отделял его от других людей.

– Предлагаю назвать озеро, волны которого погребли проклятый замок Рой, Шам’Шадар. – важно изрек филин, пробудившийся от сильного толчка.

Стагирит напустил на себя ученейший вид, скрывая за ним недовольство. Птице не нравилось, что её разбудили не во время, то бишь не к ужину.

Тоскунел улыбнулся. А Нилрем, специально для девушки пояснил:

– Точный перевод древнеаорейского слова «Шам’Шадар» звучит именно как «Белые Цветы». Стагирит изволит подхалимничать и показывать свою грамотность.

– Отнюдь! – возмутился обиженный в лучших своих чувствах филин. – Для особо прямолинейных чародеев поясняю: из озера был спасен Зеродар – автор поэмы; на его берегах чуть было не погиб Тоскунел. Но и это еще не главное. Я считаю, что все мы, грудью ставшие на защиту отечества, даже отлынивающий временами Нилрем, именно все вместе и являемся Белыми Цветами. Ведь в песнях и балладах, я уверен, всем найдется место.

Старый маг только крякнул от удивления. Нет, в его планы вовсе не входило посвящать всех встречных в подробности войны со Смегоарлом. И более всего ему не хотелось говорить Демиургу о гибели Герды. Что-то в этой истории тревожило чародея.

Нилрем знал, что эта девушка из Кэрлевинга была себе на уме, что она не имела прямого отношения к легенде, но, с другой стороны, возможно, именно её гибель и стала той последней жертвой, которую требовали боги.

Нилрем знал, что владыка Вальда Ричард Грифоново Сердце остался жив, выбрался в Эйроланд и даже поклялся оживить Герду, или отомстить Демиургу. Нилрем хотел уберечь Тоскунела от этой встречи.

Сейчас Ричард, как военный преступник, томился в тюрьме. Но кто знает, может быть, и он умудрится бежать? У владыки Вальда стали замечать странные наклонности: он разговаривал со стенами, миской, лампадой. Нилрему донесли, что на днях Грифоново Сердце читал отхожему месту проповедь о коварстве злых богов. Чародей начинал склоняться к мысли, что Ричард, хотя и сходил с ума, но становился от этого только опаснее.

Солдаты Второй Армии Соединенного Королевства в своих мыслях уже были далеко отсюда. Гэлимадоэ тревожилась о здоровье тетушки. Тоскунел задумывался о том, что пора бы ему и остепенится. Маркграф чувствовал, что теперь, после войны, между ним и Светом пролегла глубокая пропасть. Балы и интриги – все это превратилось в далекий сон.

А кони медленно шли по искрящемуся на солнце снегу. И дорога вела домой.

Конец первой хроники

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение №1.

Этимология и значение некоторых географических названий Соединенного Королевства и прилегающих к нему государств

Для удобства мы будем использовать только древнеэльфийский (эльф.), всеобщий (общ.), хордорский (хор.), языки, не прибегая к плайтонскому, древнеромскому, хайзацкому. Тем более мы не станем затрагивать многочисленные диалекты.

Эйроланд – Страна Эйро (Хорхе) (эльф.)

– Земля Эйро (общ.)

– Пристань Сыновей (хор.)

Для осмысления названия страны следует добавить, что в верхнеэльфийских диалектах бытовало разное понимание слов «Эйр» и «Эйро». «Эйр» переводилось как «сын», а окончание «о» давало множественный род: Эйро – сыновья. Но в то же время Эйро – это одно из имен бога Хорхе. Считалось даже, что во времена Аорея жил святой подвижник под этим именем, и в нем обитала душа Хорхе – отца Демиурга Эйроланда.

Хордор – искаженное Хорх-дар – Подарок Хорхе (эльф.)

– Страна Черного Дара (общ.)

– Вотчина Богов (хор.)

Земля была создана не Тоскунелом, а его отцом – Хорхе. В то время Хорхе оправлялся от ран и учил сына азам творения. Страна изначально предназначалась для магов и диковинных зверей. Впоследствии эти легенды были забыты.

Плайтония – Земля Платка. Название образовано от (эльф.) слов «плайт» – женский головной платок и от «он» или «омъ» – остановить, задержать.

– Земля Судьбы (общ.)

– Страна Перемен (хор.)

Легенда гласит, что людей и нечисть привели в эти страны Дед Йог и Баба Яга. За ними по пятам гнался Враг. Тогда Яга скинула свой платок – и образовались горы Дидрагорья и Марогорья, ставшие мистической границей страны.

Дидрагорье – от слов «дидр» – дракон, «дидра» – необученный, молодой дракон (эльф.) Правильный перевод: Горы Молодых Драконов.

– Горы Диких Драконов (общ.)

– Скалы Безумных Драконов (хор.)

Марогорье – Горы Мароя (эльф.), т. е. Бога Смерти, гнавшегося по пятам Йога и Яги. Впоследствии жители были убеждены, то их королева Мара – дочь Мароя, а слово «Марогорье» означает, что это – владения именно Мары.

– Черные Горы (общ.)

– Горы Смерти (хор.)

Аспидария – Дар Аспида и огня. Образовано от слов «Аспид», «дар», «ияо» (огонь). (эльф.) Аспид – бог, покровитель всех тварей, изрыгающих огонь.

– Дарованная Аспидам (общ.)

– Дар Аспида (хор.)

Великая Ромская Империя, Империя Романесков – существовала во времена короля Аорея и объединяла западные земли Плайтонии, Дидрагорье, Ваддаэйр, Малую Эйрландию. Правили в ней гоблины и орки, т. е. Черные Эльфы.

Ромск – Непобедимый (эльф.)

– Верный (общ.)

– Несокрушимый (хор.)

Ваддаэйр – «Вадда» – темный бог, сын Мора. «Эйр» – сын. Царство Сына Вадды (эльф.)

– Проклятая Земля, Земля Сына тьмы (общ.)

– Царство Темного Сына (хор.)

Приложение №2.

Документы Департамента Тайного Сыска Соединенного Королевства Эйроланд

Данные этих секретных документов огласке не подлежат.

Личное дело Тоскунела.

Хранится в Департаменте Тайного Сыска под номером 005.

Характеристика.

Демиург Архипелага. Сын Хорхе.

После последней Великой битвы Древних Богов между Домами Йуд и Мэм, потерял память. Был контужен и в бессознательном состоянии переправлен в Низшие миры.

Во время Великого Мятежа выступил против Йеркуда и отца. Снова получил ранение.

Во время изгнания к нему вернулась память. Тоскунел осознал, что был обманут, и вернулся к Хорхе.

Искупая грехи перед богами и собственной совестью, Тоскунел создал новый мир. Населил его эльфами.

Впоследствии периодически вмешивался в дела собственного мира, выступая против Великой Ромской Империи и Хордорского Королевства. Эти битвы кончались потерей магической памяти.

Личное дело Ихтиса.

Хранится в Департаменте Тайного Сыска под номером 007.

Характеристика.

Ихтис родился в хайзацком Кызым-Улусе, в семье бежавшего туда опального маркграфа. Безземелен. Титул получил по наследству. Имеет сильную примесь эльфийской крови по линии деда.

В семье первый ребенок. Имеет двух сестер.

Достигнув совершеннолетия, выехал из Кызым-Улуса в Плайтонию.

Десять лет пропадал без вести.

Контрразведка утверждает, что эти годы Ихтис провел в Ваддаэйре, в засекреченном пункте с кодовым названием Город.

Бумагами, подтверждающими этот факт, Департамент Тайного Сыска не располагает.

Примечание: Населенный пункт Город на самом деле находится на границе Белой Эйрландии.

По свидетельству Нилрема, Ихтис жил одновременно в Прошлом, Будущем и Настоящем Обратном времени и был потомком Древних Богов. Однако аргументов в пользу этой теории нет.

Ихтиса вела одна страстная мечта: сохранить на земле хотя бы хрупкий мир, именно поэтому он изучает науки и становится ведуном высшего класса.

И все же жалость губит Ихтиса, он погибает, спасая Тоскунела.

Служебная записка

Гибель Ихтиса явилась неизбежной, вследствие тотального стремления к смерти самого ведуна. Ихтис сам нес в своей душе религию фатального исхода.

Все, допустившие смерть Ихтиса, понесли суровое наказание.

Мы не хотели возводить культ ведуна, однако яростные поклонники Ихтиса предприняли попытки по созданию нового религиозного течения – Ихтисцизма, в котором Ихтис возводится в ранг богов и Корней Белых Цветов Эйроланда.

В результате сложной политической обстановки считаю целесообразным поддержать это движение.

26 сентября 519 года Творения.

Справка

Религиозное течение «Ихтисцизм» возникло 13 апреля 520 года Творения. Его приверженцы считают, что Ихтис был сыном Йеркуда. Они ждут нового появления своего бога, его воскресения. Сектанты убеждены, что Ихтис был не просто ведуном, а именно Светлым Проводником, который мог не просто гулять среди миров, не строя при этом Ворота Перемещения, но и уводить за собою всех желающих. Именно эта особенность: доброта даже к заклятым грешникам, – и сделала Ихтиса наиболее почитаемым богом. Ведь ни Тоскунел, ни Хорхе, ни Йеркуд никогда никого не выводили из мира Эйроланда, а лишь допускали проникновение в него иных людей и сущностей.

Ихтисцизм в современном виде признан официальной религией на тринадцатом Вселенском Сборе Магов 27 декабря 543 года Творения.