Белые тени Глуховки. Обличие зверя.

Глава 1. Дом, где живёт тишина.

Автобус умирал. Он не просто ехал - он ковылял, хрипел и вздрагивал на каждой кочке, как старый пёс, которого насильно тащат на прогулку. Яся прижалась лбом к холодному, грязноватому стеклу и пыталась сосчитать деревья. Сосна, берёза, ёлка, опять сосна... Сто двадцать семь, сто двадцать восемь... Но деревья сливались в один сплошной, безразличный поток, а цифры в голове путались и убегали.

Рядом сидел брат Марк, делая вид, что спит. Он натянул капюшон на лоб и вжался в сиденье, будто пытался стать его частью. Яся видела, как ритмично сжимается его челюсть, она знала этот жест. Так Марк молчал, когда внутри у него всё кипело.

"Опять" - подумала Яся с той горькой, не по-детски ясной мыслью, которая посещала её всё чаще. Опять новый дом. Опять новые стены, которые придётся привыкать считать своими.

Она вспомнила их старую квартиру в городе. Вспомнила скрип качелей во дворе, соседок-подружек с третьего этажа, запах булочной по дороге в школу. Всё это теперь казалось не реальностью, а ярким, слишком ярким сном. А наяву был только этот вечно хмурый автобус, вечно молчащий брат и эта бесконечная лесная дорога, ведущая вникуда.

Водитель, мужик с лицом, похожим на потрёпанный сапог, обернулся и бросил в салон:

- Глуховка следующая. Готовьтесь

Марк вздрогнул. Он резко снял наушники - из них на секунду прорвался хриплый вой рока - и сунул их в карман.

- Слышала? - спросил брат

Яся кивнула, не отрываясь от стекла. Она уже увидела их новый дом.

Он стоял в отдалении от парочки других, более опрятных изб, на самом краю деревни. Его двор уже перетекал в небрежную, поросшую высоким сорняком опушку. Дом был не то чтобы разваленным, он был сдающимся. Облупившаяся синяя краска клочьями висела на брёвнах, одна ставня криво болталась на единственном гвозде, а крыша над крыльцом прогнулась. Он смотрел на подъезжающий автобус двумя тёмными, пустыми оконными глазницами - и в его взгляде было полное безразличие.

Автобус со скрежетом вздохнул и замер.

- Ну, - сказал Марк, и в этом одном слове было столько усталой горечи, что Ясе захотелось снова спрятать голову в стекло. - Приехали. Родина.

Он первым спустился по ступенькам. Яся потянулась за своим рюкзачком, но тут в проходе возникла мама Арина. Она молча взяла рюкзак, её пальцы - холодные и чуть дрожащие - ненадолго коснулись Ясиной ладони.

- Выходи, дочка, - прошептала она, её голос был хриплым от долгого молчания и чего-то ещё, о чём Яся старалась не думать.

На улице пахло сыростью, хвоёй и дымом из какой-то далёкой трубы. Воздух был не городской, даже дышать было по-другому.

Деревня молчала. Только где-то высоко каркала ворона, и этот звук только подчёркивал тишину. Из ближайшего дома вышел мужик в засаленном комбинезоне, посмотрел на них бесцветными глазами, плюнул и скрылся за калиткой. Весь их "приём".

Марк уже тащил из багажного отделения две большие потрёпанные сумки. Лицо его было каменным.

- Давай, Ясь, - бросил он. Осваивай владения.

Дорога к дому была короткой тропинкой, утоптанной в высокой траве. С каждым шагом дом становился больше, мрачнее, реальнее. Яся заметила паутину в углу окна, ржавое ведро у крыльца и кривую табличку с едва читаемым номером "13".

Тринадцатый, ну конечно. Куда же ещё, - мелькнула у неё мысль.

Марк толкнул калитку. Она отворилась с таким жалобным стоном, будто её тревожили от долгого, заслуженного сна. Двор был заросшим бурьяном полем с одинокой, полузасохшей яблоней посередине.

Арина первой поднялась на крыльцо. Она достала из кармана старомодный ключ и несколько секунд просто смотрела на дверь.

- Мам? - Тихо позвала Яся.

Арина вздрогнула, вставила ключ в скважину. Замок щёлкнул сухим звуком. Дверь отворилась внутрь, в темноту.

Запах ударил в нос первым. Запах пыли, старого дерева и чего-то сладковатого, похожего на аромат засохших трав. Яся переступила порог.

Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела комнату. Не жилую – комнату-воспоминание. В углу стояла печка с кривой трубой. Рядом - обшарпанный диван, накрытый выцветшим покрывалом. Потрёпанный стол. На подоконнике - пустая банка.

Марк бросил сумку на пол.

- Уютненько, - произнёс он с явным сарказмом.

Арина молча прошлась по комнате. Подошла к окну и попыталась придать ему лучший вид, но безнадёжно.

– Сквозняк, – сказала она без интонации. Надо будет что-то сделать. Потом.

Яся поняла, что это "потом" может растянуться на недели, месяцы, вечность. Она медленно сняла рюкзак и поставила его у ног. И в этот момент её взгляд упал на печь-камин - большую, чёрную от копоти нишу в стене.

Там, среди серого пепла, лежало одно идеально белое перо. Оно лежало так аккуратно, будто кто-то только что его там оставил. Яся невольно сделала шаг вперёд.

– Что там? – спросил Марк, заметив её движение.

– Ничего, – быстро ответила Яся. – Просто... перо

Она не знала почему, но рассказывать о нём брату или маме ей не хотелось. Девочка украдкой взяла перо. Оно было удивительно лёгким и тёплым на ощупь.

Мать села на диван и закрыла глаза. Её поза говорила "Я здесь, но меня нет. Не трогайте меня".

Марк вздохнул, поднял одну из сумок.

– Ладно, Ясь. Выбирай, где ты хочешь спать.

Девочка кивнула, сжимая в кулачке тёплое перо. Она посмотрела в пустые глазницы окон, на серый свет, который нехотя пробивался сквозь грязные стёкла, на сгорбленную спину матери.

Дом – подумала она с короткой ясностью. – Наш новый дом похож на старого, слепого пса. Он не лает на чужаков. Он их просто не замечает. И нам здесь жить.

Автобус уже уехал, увозя последнюю ниточку, связывающую их с прошлым. Дверь в дом распахнута настежь.

Глуховка приняла своих новых жителей. Молча.

Глава 2

Следующее утро началось не со света, а со звука. Глухого, размеренного постукивания, которое проникало сквозь сон и доносилось прямо до костей. Тук-тук. Тук-тук. Яся, зарывшись лицом в подушку, которая пахла сыростью и чем-то травяным, пыталась игнорировать этот навязчивый ритм. Ей снился городской двор и качели. Тук-тук. Качели раскачивались в такт. Тук-тук. Всё быстрее.

Она открыла глаза. Серый рассвет за окном, знакомый узор трещины на потолке. Тук-тук. Звук шёл снизу. С первого этажа. И он был настойчивым.

Яся натянула на ноги носки - пол был ледяным - и, крадучись, чтобы не разбудить брата за тонкой стенкой, выскользнула из комнаты. Лестница предательски скрипела под каждым её шагом. Внизу, в главной комнате, было холодно и пусто. Мама, судя по приоткрытой двери её спальни, ещё спала. Но звук был тут.

Камин. Он шёл от камина.

Тук-тук. Она подошла ближе. Сердце заколотилось где-то в горле. В полумраке очага что-то шевельнулось. Что-то белое.

Яся замерла. Это не было страшно. Это было странно.

Она присела на корточки. В золе камина, свернувшись в плотный, мохнатый клубок, лежал щенок. Абсолютно белый. Он спал. Его бока ровно вздымались в такт тому самому "тук-тук" – это был стук его маленького хвостика по чугунной поверхности.

Щенок. В их камине. Ночью.

Логика Яси, девятилетней и перегруженной недавними переездами, на секунду отказала. Потом включилась с опозданием: его, наверное, кто-то подбросил. Или он сам забрёл. Брошенный. Заблудившийся.

Она медленно протянула руку, чтобы коснуться белой шёрстки. В этот момент щенок открыл глаза. У Яси перехватило дыхание.

У него были разные глаза. Один - чистый, холодный как зимнее небо, голубой. Другой – тёплый, глубокий, карий. Он смотрел на неё этими двумя разными глазами, и в его взгляде не было страха. Он как будто не просто видел её, а оценивал.

Хвостик перестал стучать. Щенок зевнул, обнажив крошечные острые клыки, потом встал, отряхнулся от пепла, который, Яся заметила, совсем к нему не приставал, и шагнул к ней. Он был на удивление крепким и уверенным для такого малыша.

Щенок упёрся холодным носом в её ладонь, обнюхал, а потом лизнул. Шершавый, теплый язык.

"Привет", – хотела сказать Яся, но голос не слушался. Она просто присела на пол , и щенок тут же устроился у неё на коленях, уткнувшись мордой в её халат. Он был тяжёлым. Тяжёлым и тёплым. И от этого веса в её груди что-то болезненно сжавшееся за ночь вдруг отпустило.

Так она и сидела, пока наверху не раздались шаги. На лестнице появился Марк, растрёпанный, в очках на кончике носа. Он мгновение смотрел на сцену у камина, его брови поползли к волосам.

– Откуда это? – спросил он, голос сонный, но уже настороженный.

– Не знаю, – честно ответила Яся. - Он тут был.

– Бродячий, – заключил Марк, спускаясь. - Наверное больной. Мог и укусить.

– Он не бродячий, – почему-то твёрдо сказала Яся, поглаживая за ухом щенка, зажмурившегося от удовольствия. – Он наш.

Марк фыркнул, но подошёл ближе. Он был рационалистом до мозга костей, но даже он не мог устоять перед таким зрелищем. Белый комочек на коленях у сестры выглядел одновременно жалким, и каким-то... царственным.

– Надо проверить, нет ли блох, - пробормотал он, но уже без прежней резкости.

– У него нет блох, - сказала Яся. Она и сама не знала, откуда взялась эта уверенность.

В этот момент со стороны кухни донёсся шум. Что-то упало. Марк рванул туда, Яся – за ним, неся щенка как драгоценную ношу.

Марк стоял у открытой форточки и смотрел вниз, во двор. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения.

– Что? – прошептала Яся.

– Смотри сама.

Она подошла, встав на цыпочки. Во дворе, под той самой яблоней, на корнях лежал белый голубь. Он не шевелился. Рядом лежала консервная банка.

– Мёртвый? – с ужасом спросила Яся.

– Не думаю, – сказал Марк. - Смотри.

Голубь пошевелил крылом. Потом попытался встать, но одна его лапка неестественно подогнулись. Он был ранен.

Не раздумывая, Яся передала щенка остолбеневшему брату и выскочила во двор. Утренняя трава была мокрой от росы, она щекотали ноги. Голубь, заметив её, попытался отпрянуть, но не смог. Он замер, его тёмные глаза-бусинки следили за каждым её движением.

– Не бойся, прошептала она. – Я не причиню тебе зла.

Она протянула руку. Голубь отклонил голову, но не улетел. Девочка осторожно накрыла его ладонями, почувствовала под пальцами учащённое биение крошечного сердца. Птица была лёгкой, как пёрышко, и, казалось, хрупкой, как стекло.

– Лапка, – сказал Марк, подойдя сзади. Он смотрел через её плечо. - Вывихнута, наверное. Или сломана. Надо шину сделать.

Они принесли голубя в дом, устроив его в картонной коробке с тряпками на кухонном столе. Марк, к удивлению сестрёнки, знал, что делать. Он нашёл в сумке с инструментами две тонкие палочки, и аккуратно, с сосредоточенным видом хирурга, зафиксировал лапку, пока Яся держала птицу. Голубь почти не сопротивлялся. Он сидел, затихший, смотря на Марка своим пронзительным чёрным взглядом.

Щенок тем временем устроился под столом и внимательно наблюдал за процессом, положив голову на лапы. Его разные глаза скользили с Марка на голубя, с голубя на Ясю.

Когда шина была готова, Марк отступил и вытер руки.

– Не факт, что выживет. Шок, инфекция...

– Выживет, - сказала непоколебимо Яся. Она смотрела на голубя, удобно устроившегося в тряпках. – Он сильный.

Голубь, как будто услышав её, медленно моргнув.

В дверях кухни появилась мама Арина. Она стояла, опёршись о косяк и смотрела на детей, склонившихся над коробкой, на белого щенка под столом. Её лицо было бледным и пустым. Но в её глазах, всего на секунду, мелькнуло что-то. Не умиление. Не радость. Что-то более сложное и горькое. Почти... узнавание.

– Мам, смотри, – радостно начала Яся. – Мы...

– Я вижу, – перебила её мама голосом, лишённым всяких эмоций. - Только мусор потом не оставляйте. И без шума. – Она повернулась и ушла обратно в свою комнату, мягко прикрыв дверь.

Тишина снова повисла в доме, но теперь она была другой. Её нарушало ровное дыхание щенка и тихое, успокаивающее воркование голубя в коробке.

Марк вздохнул.

– Ну что, Ясь. Похоже, у нас теперь полноценный зоопарк. Чем кормить то будем?

– Придумаем, – сказала Яся. Она опустила руку под стол, щенок тут же лизнул её пальцы. Она посмотрела на голубя. – А как их назовём?

Марк пожал плечами.

– Не знаю. Ты придумай. Ты же их нашла. Точнее, они тебя.

Яся задумалась. Она смотрела на щенка, на его белую шерсть, на пронзительные, разные глаза.

– Торн, – сказала она вдруг. Она не знала, откуда взялось это имя. Оно просто пришло. Как будто всегда было его именем.

– Торн? – переспросил Марк. – Странное.

– Он не странный. Он Торн.

Щенок, услышав своё новое имя, поднял голову и махнул хвостом, постучав им по ножке стола.

Яся повернулась к голубю. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах, казалось, отражалось всё небо, которое он не мог сейчас покорить.

– А его... Цирио.

– Ци-ри-о, – протянул Марк, пробуя имя на вкус. – Звучит, как с неба упало.

– Оно и упало, – улыбнулась Яся. – Прямо к нам.

Она протянула палец к коробке. Цирио, после секундного раздумья, клюнул его легонько, почти по-дружески.

В эту секунду что-то щёлкнуло. Не в доме. Внутри. У Яси, у Марка. Как будто последний кусочек пазла, который они даже не знали, что ищут, тихо встал на своё место. Белый пёс под столом. Белая птица в коробке. Двое детей в заброшенном доме на краю леса.

Это не было началом истории. Это было возвращением домой. К тому дому, которого они никогда не знали, который всегда ждал их.

Глава 3

Дни в Глуховке текли медленно, как густой мёд, и также прилипали к душе. Прошла неделя. Яся привыкла просыпаться под звук хвоста Торна, бьющего в ножку её кровати – тук-тук-тук, живой метроном. Цирио, чья лапка заживала с невероятной, почти волшебной скоростью, уже вовсю порхал по дому, облюбовав себе место на верхней полке книжного шкафа, откуда он мог наблюдать за всем, как маленький надзиратель.

Но если внутри дома потихоньку зарождалось что-то похожее на уют, то за его порогом мир оставался холодным и чужим.

Первое столкновение случилось у колодца.

Марк пошёл за водой, таща два пустых бидона. Яся держала Торна на самодельном поводке из старого ремня и шла рядом с братом – она хотела посмотреть на деревенскую жизнь. Жизни, впрочем, особо не наблюдалось. У старого колодца уже толпилась компания. Три парня и две девчонки, все лет шестнадцати-семнадцати. Они курили, громко смеялись над чем-то своим и занимали всё пространство вокруг колодца, будто это был их личный тронный зал.

Центром вселенной был он.

Парень, стоявший спиной к ним, был высоким и широкоплечим, с коротко стриженными песочно-русыми волосами. Он что-то рассказывал, размахивая руками, и его голос, громкий и слегка гнусавый, резал тишину.

— …ну я ему и вмазал, аж забор загремел! Без отца растёт, думает, ему всё можно…

Его приятели злобно усмехнулись. Девчонки переглянулись.

Марк замедлил шаг. Яся инстинктивно прижалась к его руке.

— Может, потом? – прошептала она.

— Воды нет, – так же тихо ответил Марк. Он выпрямил спину и пошёл вперёд.

Они подошли на расстояние нескольких шагов. Торн, идущий рядом, насторожился. Его уши встали торчком, хвост замер, вытянувшись в струнку. Он не зарычал. Он просто замолчал, и от этой его внезапной тишины стало ещё тревожнее.

Парень у колодца закончил историю и, поворачиваясь, увидел их. Его взгляд – светлые, холодные глаза, в которых читалось привычное, скучающее превосходство – скользнул по Марку, потом по Ясе и по Торну. На лице его появилась медленная, недобрая ухмылка.

— О-па, – растянул он. – А это кто к нам пожаловал? Новосёлы?

Один из его друзей, тощий, с прыщавым лицом, заговорил.

— В тринадцатом доме поселились, Яр. Говорят, мамаша у них… – он сделал многозначительный жест, будто опрокидывает стопку.

Яр – Ярослав, как позже выяснилось – не сводил глаз с Марка.

— Нищеброды, значит, – констатировал он, и в его голосе не было даже злобы. Было презрительное любопытство, с каким рассматривают странное, не слишком чистое насекомое. – Колодец общий. Но очередь есть. Вы – в конце.

Яся почувствовала, как у Марка напряглась рука. Но голос брата, когда он заговорил, был спокойным и ровным:

— Мы быстро. Наберём и уйдём.

— Я сказал – в конец очереди, городской, – Яр сделал шаг вперёд, перекрывая путь к колодцу. Он был выше Марка и явно тяжелее. – Правила не знаешь? Здесь я правила устанавливаю.

Тишина наступила тяжёлая, звенящая. Даже его приятели перестали перешёптываться. Все ждали, что будет дальше. Яся увидела, как по лицу Марка пробежало оценивание врага: драться, уйти, попробовать договориться? Яся прочла в его глазах главное: он не отступит при Ясе.

И тут сработал Торн.

Он не бросился, не зарычал. Он просто медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на Яра своими разноцветными глазами. Его взгляд был не собачьим. В нём не было ни угрозы, ни страха. Был спокойный, изучающий, почти отстранённый взгляд существа, которое видит что-то маленькое и не слишком интересное.

Яр на секунду отвел глаза, встретившись с этим взглядом. И что-то в его уверенности дрогнуло. Возможно, это были сами глаза – ледяной голубой и тёплый карий, смотрящие на него одновременно. Возможно, размеры щенка, который казался не таким уж и щенком. Возможно, абсолютная тишина, с которой он это делал.

— И собачку-то какую завели, – пробормотал Яр, но уже без прежней острой уверенности. Он сделал невольный шаг назад. – Ладно, давай, набирай свою воду. Только поживей.

Он махнул рукой, и его свита расступилась, пропуская Марка к колодцу. Но его взгляд, колючий и запоминающий, не отрывался от Торна и Яси.

Марк молча набрал воду. Руки у него слегка дрожали – от злости или от напряжения, Яся не знала. Когда бидоны были полны, он кивнул сестре.

— Пошли, Ясь.

Они повернулись, чтобы уйти. И в этот момент Яр сказал своё, уже прямо им в спину:

— Запомни, очкарик. Ты здесь никто. И твоя псина – тоже. Я тут король. А короли не любят, когда на их земле чужаки.

Марк не обернулся. Он просто крепче сжал ручки бидонов и зашагал к дому. Яся бежала рядом, почти бегом, держась за поводок Торна, который шёл, не оглядываясь, с достоинством настоящего телохранителя.

Только за своей калиткой они остановились. Марк поставил бидоны на землю и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Мразь, – выдохнул он тихо, но с такой концентрированной ненавистью, что Яся вздрогнула.

— Он… он просто хвастун, – неуверенно сказала Яся.

— Нет, – покачал головой Марк. Его лицо было суровым. – Он не хвастун. Он любит, когда боятся. И он понял, что мы его не боимся. Вернее, что я его не боюсь. А это для таких, как он, – как красная тряпка. Он теперь не отстанет.

Яся посмотрела на Торна. Тот сидел, выпрямившись, и смотрел в сторону колодца, скрытого за домами. Его уши были направлены в ту же сторону, улавливая каждый звук. Казалось, он не просто слушал – он анализировал.

— А Торн его напугал, – заметила она.

Марк хмыкнул.

— Напугал? Не думаю. Удивил, может быть. Но люди, как этот Яр, недолго удивляются. Потом они начинают злиться. Им нужно доказать, что они всё ещё сильнее.

Он поднял бидоны.

— Ладно. Воду будем носить рано утром. И гулять с Торном – подальше от центра. Надо будет как-то… – он запнулся, подбирая слово, – не мелькать.

Они зашли в дом. На пороге их ждал Цирио. Он сидел на своей полке и, казалось, смотрел прямо на Марка, как будто всё видел и всё понимал. Потом он спланировал вниз и сел Ясе на плечо, уткнувшись клювом в её волосы, как в жест утешения.

Вечером, когда стемнело, их мама, как всегда, рано ушла в свою комнату, они сидели на кухне. Марк что-то чертил в блокноте – план, как оптимизировать их скудные расходы. Яся гладила Торна, растянувшегося у её ног. Цирио дремал на спинке её стула.

Тишина была тёплой, наполненной их дыханием, скрипом карандаша в руках Марка, мирным посапыванием Торна. Но над всем этим витала тень. Тень от высокого парня у колодца, от его светлых, холодных глаз и гнусавого голоса.

Яся вдруг чётко поняла то, что Марк пытался выразить словами. Это была не просто встреча с хулиганом. Это была встреча с системой. С маленькой, жестокой, но от этого не менее прочной системой, где у Яра была роль короля, у его друзей – придворных шутов, а у всех остальных – роль подданных или цели для насмешек.

И они, новенькие, молчаливые, живущие в доме-развалюхе с пьющей матерью и странными питомцами, были идеальной целью.

Она посмотрела на Торна. Он открыл один глаз – голубой, ледяной – и посмотрел на неё. И в этом взгляде она прочла нечто такое, что заставило её сердце биться ровнее. Не покой. Нет. Готовность. Спокойную, железную готовность.

Король пепла, – подумала она, глядя на золу в камине, где они нашли Торна. Он думает, что он король.

Её рука потянулась к Цирио, и он, не просыпаясь, клюнул её палец во сне.

А у нас есть нечто большее. Он ещё не знает, что его королевство уже дало трещину.

Глава 4 Рёв

Ненависть, как и плесень, лучше всего растёт в сырости и темноте. За неделю, прошедшую после стычки у колодца, Яр успел изучить расписание новых жителей дома №13. Он знал, что Марк ходит в соседнее село на подработку к шести утра. Знал, что Яся отправляется в маленький деревенский магазинчик за хлебом и молоком около десяти. И знал, что делает она это одна, если не считать огромного белого пса, который теперь всегда был при ней.

Это раздражало его. Собака. Не просто собака, а такая собака. С разными глазами, которые смотрели сквозь. Всё это нарушало естественный порядок вещей. В его мире сильные обижали слабых. Сильным был он. Слабыми – вот эти городские выскочки. Но собака вносила в уравнение непредсказуемую переменную. Она была молчаливым, живым щитом, и щит этот надо было либо сломать, либо обойти.

Пятничное утро выдалось серым и промозглым. Небо висело низко, словно грязная вата, и с него моросил холодный дождь. Яся, закутанная в старый, слишком большой для неё плащ Марка, вышла из дома. В одной руке – авоська, в другой – поводок. Торн шёл рядом, его белая шерсть отталкивала капли дождя, делая её похожей на серебряную шубку. Он шёл не спеша, но его голова была высоко поднята, а разные глаза методично сканировали пространство – двор, забор, пустынную улицу.

Магазин «У Дуси» был крошечной пристройкой к дому тёти Дуси – вечно недовольной женщины с лицом, напоминающим сушёное яблоко. Яся купила булку хлеба, пачку масла и пакет молока. Тётя Дуся, как всегда, взяла деньги, не глядя на неё, и что-то буркнула под нос. Яся уже привыкла.

Она вышла на крыльцо магазина и замерла. Дождь усилился. Нужно было бежать. Она сунула покупки в авоську, поправила капюшон и собралась было сойти со ступенек, как вдруг заметила их.

Они стояли на другой стороне грязной, разбитой дороги, под навесом старого, неработающего гаража. Яр, его тощий прыщавый приятель, которого Яся мысленно окрестила «Стрижом» и ещё двое парней. Они не шумели, не смеялись. Они просто стояли и смотрели. Ждали. Их лица в сером свете были плоскими и невыразительными, как маски. Только у Яра в уголке рта играла та самая знакомая, кривая ухмылка.

Яся почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Она инстинктивно потянула поводок, призывая Торна быть ближе. Пёс не двинулся с места. Он просто перестал вилять хвостом. Его тело, такое мощное и расслабленное секунду назад, напряглось, как стальная пружина. Но он не рычал. Он смотрел. Смотрел на Яра своим ледяным голубым глазом.

— Пошла, Торн, — прошептала Яся, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Домой.

Она сделала шаг с крыльца на мокрую землю. И тут Яр оттолкнулся от стены гаража и пошёл через дорогу. Не бежал. Шёл медленно, нарочито, расставляя ноги, чтобы брызги грязи летели из-под его тяжёлых ботинок. Его друзья двинулись следом, растянувшись полукругом.

Яся остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, громко и нелепо. Она метнула взгляд на свой дом. Далеко. Слишком далеко, чтобы добежать.

— Здрасьте, рыжик, — сказал Яр, останавливаясь в двух метрах от неё. Дождь стекал с козырька его кепки. — Покупки сделала? Молодец. А где братец твой, умник? Опять за копейками бегает?

Он сделал шаг ближе. Торн, не сводя с него глаз, тихо, почти неслышно, обнажил клыки. Это было предупреждение, чёткое и недвусмысленное, как красный свет светофора.

Яр на секунду замедлился, его взгляд скользнул по собаке.

— О, и псина зарычала. Цепная, что ли? — Он фальшиво рассмеялся, оглядываясь на приятелей. Те хихикнули в ответ, но смех их был нервным, натянутым.

— Отстань, — тихо сказала Яся. Её голос прозвучал тонко и жалко даже в её собственных ушах.

— Что-что? Не слышу! — Яр приложил ладонь к уху, изображая глухоту. — Говори громче, рыжик! Или у тебя, как у твоей мамаши, язык уже отнялся?

Это была последняя капля. Не для Яси. Для Торна.

Пёс не бросился, а издал звук.

Это был не рык. Рык — это когда воздух выходит через голосовые связки. Это было, словно сама земля под ними застонала. Низкий, утробный, вибрирующий гул, который исходил не из пасти Торна, а, казалось, из каждой частички его существа. Звук, в котором не было злобы, но была каменная власть. Воздух вокруг них словно сгустился, стал тяжёлым, как ртуть.

Улыбка сползла с лица Яра, как маска. Его глаза округлились. Он отшатнулся на шаг, наступив в лужу. Его приятели замерли, ошарашенные.

И в эту секунду тишины, натянутой, как струна, случилось второе.

С неба, сквозь пелену дождя, метнулась белая молния.

Это был Цирио.

Он появился так внезапно, будто материализовался из самого серого неба. Его полёт не был полётом голубя. Это было стремительное, неуклонное, как падение камня, пикирование. Он не издал ни звука. Ни крика, ни шума крыльев.

Яр, всё ещё потрясённый рыком Торна, даже не успел поднять руку.

Цирио врезался в него.

Он ударил раскрытым клювом, как кинжалом, в вытянутую руку Яра, которую тот инстинктивно поднял, защищая лицо.

Раздался приглушённый, кошмарно-мокрый звук — как при сильном ударе по сырому мясу.

Яр вскрикнул. Не от боли сначала — от неожиданности, от ужаса. Он отпрянул, глядя на свою руку. На запястье, поверх грязной куртки, зияли две глубокие, идеально круглые дырочки, из которых тут же выступила тёмная, алая кровь. Она смешивалась с дождём и растекалась по рукаву розовыми ручейками.

Всё произошло за две, от силы три секунды. Цирио, совершив удар, взмыл вверх, сделал в воздухе резкую петлю и сел на ближайший забор. Он сидел там, белый и невозмутимый, как ангел-мститель, и смотрел на Яра своими чёрными, бездонными глазами. На его клюве не было ни капли крови.

Наступила полная тишина. Даже дождь, казалось, притих. Яр смотрел на свою окровавленную руку, его лицо было белым, как бумага. В его глазах читался не просто шок, а первобытный, животный ужас. Он посмотрел на Торна. Пёс стоял неподвижно, беззвучный гул сменился тишиной, ещё более страшной. Его разноцветные глаза горели холодным огнём. Он смотрел на Яра, как смотрит хирург на пациента перед сложной операцией — оценивающе, без эмоций.

Потом Яр посмотрел на забор, на Цирио. На птицу, которая только что легко пробила кожу и ткань куртки.

Его мозг, привыкший к простым схемам — толкнуть, обозвать, отобрать, — отказался обрабатывать происходящее. Это было не в его вселенной. Собаки так не рычат. Голуби так не клюют. Так не бывает.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, крикнуть, приказать друзьям… Но слова застряли в горле. Вместо них вырвался только хриплый, полусдавленный звук.

И он побежал.

Не развернулся и не пошёл. Он, Ярослав, король Глуховки, бросился прочь по грязной дороге, спотыкаясь, не разбирая пути, держа окровавленную руку прижатой к груди. Он бежал, не оглядываясь.

Его приятели, остолбеневшие, переглянулись, и через секунду бросились следом. Тощий Стриж оступился и шлёпнулся в грязь, но тут же вскочил и помчался ещё быстрее, скуля от страха.

Через мгновение улица опустела. Были только Яся, Торн, Цирио на заборе и тихий, настырный дождь.

Яся стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на алое пятно на серой земле, где только что стоял Яр. Смотрела на Торна, который уже расслабился, подошёл к луже и стал лакать из неё дождевую воду, как ни в чём не бывало. Смотрела на Цирио, который спланил с забора и сел ей на плечо, аккуратно поправляя перья клювом.

Её руки дрожали. Внутри всё было пусто и звонко. Она не чувствовала ни торжества, ни облегчения. Она чувствовала благоговейный ужас. Она только что видела, как привычная реальность дала трещину, и из этой трещины на мгновение выглянуло нечто древнее, дикое и невероятно сильное. И это нечто было на её стороне.

Цирио клюнул её мочку уха — нежно, будто спрашивая: «Ты в порядке?»

Яся глубоко вдохнула. Запах дождя, грязи и слабый, медный запах крови.

— Домой, — прошептала она, уже не зная, кому адресует приказ — себе или им. — Быстрее.

Она схватила авоську, которая чуть не выскользнула из онемевших пальцев, и, не оглядываясь, почти побежала к своему дому. Торн легко бежал рядом, его мощные лапы не оставляли следов на грязи — будто он и не касался земли. Цирио, взмыв с её плеча, полетел впереди, как живой белый указатель.

Только за своей калиткой, в относительной безопасности двора, Яся остановилась, прислонилась спиной к мокрому дереву и закрыла глаза. Перед ними снова стоял образ: Яр, с его белым от ужаса лицом и окровавленной рукой. И два её защитника — один на земле, один в небе — безмолвные и неотвратимые, как сама судьба.

Они её защитили. Безусловно, мгновенно, жестоко.

Но та сила, которую они проявили… она не была собачьей. Она не была птичьей. Она была какой-то другой.

И Яся поняла самую страшную и самую прекрасную вещь: жизнь в Глуховке только что закончилась. Начиналось новое. Что-то, в правилах чего им с Марком ещё только предстояло разобраться.

Глава 5. Зверь под кожей

Три дня прошли в гулком молчании.

Яся боялась выходить из дома. Каждый скрип калитки заставлял её вздрагивать. Марк ходил на подработку с каменным лицом и возвращался ещё более замкнутым.

Торн и Цирио вели себя странно. Пёс почти не отходил от окон, замирая у стекла и всматриваясь в серую мутную улицу. Голубь перестал ворковать. Он сидел на своей полке, нахохленный и молчаливый, и только его чёрные глаза-бусинки непрерывно следили за дверью.

На четвёртый день к ним пришла мать. По-настоящему пришла — не прошла сквозь комнату призраком, а остановилась посреди кухни и посмотрела на Торна.

— Белый пёс, — сказала она тихо, голос её был хриплым, но трезвым. — К смерти.

Яся замерла. Марк медленно поднял голову от тарелки.

— Что, мам?

Арина не ответила. Она смотрела на Торна, в её глазах был не страх, а ясное узнавание.

— Отец твой, — она говорила, будто сквозь сон, — он про таких говорил. Из лесу приходят. Белые. Забирают тех, кого люди бросили.

Она покачала головой и, не добавив больше ни слова, ушла к себе, притворив дверь.

Вечером Марк не выдержал. Он встал из-за стола, подошёл к Торну и посмотрел ему прямо в глаза — в голубой и карий.

— Что ты такое? — чётко спросил он. — Кто вы?

Торн не отвел взгляда. Он лишь приподнял верхнюю губу, обнажив белые, идеальные клыки. Это не была угроза. Это скорее было демонстрацией.

Марк отступил на шаг. Яся почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Он всё понимает, — прошептала она. — Они оба понимают.

— Больше, чем понимают, — глухо сказал Марк. — Они знают что-то, чего не знаем мы.

Он рванулся к старым сумкам, которые не разбирал со дня переезда. Вывалил содержимое на пол — потрёпанные тетради, папки, несколько книг в потёртых переплётах.

— Папины вещи, — коротко объяснил он, листая пожелтевшие страницы. — Он что-то записывал. Всегда что-то записывал.

Яся присоединилась к поискам. Они перерыли всё, пока на дне последней сумки Марк не нашёл её — тонкую, в кожаном переплёте тетрадь без надписи. Он открыл её. На первой странице, твёрдым, уверенным почерком их отца, было написано:

«Заметки о флоре и фауне Приозёрского района. Для личного пользования.»

Но это была не научная работа. С третьей страницы пошли рисунки. Странные, почти ребяческие наброски углём: огромный волк с глазами-звёздами; птица, больше похожая на дракона, с перьями из молний; символы, напоминающие сплетённые корни деревьев и звёзды. И подписи.

«Вид: Лесной Страж. Встреча: 12.09.2003. Агрессия: нулевая. Примечание: сопровождал ребёнка. Ребёнок не боялся.»

«Вид: Небесный Страж. Встреча: тот же день. Агрессия: нулевая. Примечание: ребёнок тот же. Наблюдал со стороны. Связь очевидна.»

Марк листал страницы, и его лицо становилось всё бледнее. Последняя запись была датирована за месяц до смерти отца.

«Теория подтверждается. Стражи — не вид, а состояние. Проявление древнего защитного пакта. Активируются при угрозе для «своих». «Свои» определяются по крови. Наша кровь в списке. Предупреждение от старика в лесу: «Не зови зверя, если не готов увидеть его лик». Лик… он имел в виду не морду. Он имел в виду истинную форму.»

Тетрадь выскользнула из пальцев Марка и упала на пол. В доме стояла гробовая тишина. Даже Цирио перестал дышать.

Яся подняла тетрадь. На обороте обложки она увидела ещё одну надпись, мелкую, торопливую, будто сделанную в последнюю минуту:

«Если читаете это — уже поздно. Они уже с вами. Ваш выбор: бежать или принять. Но помните — их гнев страшен. Их любовь — абсолютна. Они заберут вас у мира. Навсегда.»

Яся подняла глаза и встретилась взглядом с Торном. Он смотрел на неё. И в его взгляде не было больше тайны. Была тихая, бездонная печаль. Как будто он читал через её плечо и знал, какой ужас они сейчас испытывают.

— Папа… — начала Яся, но голос сорвался.

— Он знал, — закончил Марк. Его собственный голос звучал плоским, лишённым эмоций. — Он знал, что такое может случиться. И оставил нам инструкцию.

— Какую инструкцию? Бежать? — Яся сжала тетрадь в руках.

— Бежать или принять, — поправил Марк. Он посмотрел на Торна, потом на Цирио. — Они уже нас выбрали. Ещё до того, как мы их нашли. Или они нас нашли.

Торн встал, потянулся, его суставы тихо хрустнули. Он подошёл к Ясе, уткнулся холодным носом в её ладонь, а потом лизнул страницу с отцовским почерком. Как будто ставил печать. Подтверждаю. Это правда.

Цирио спланил с полки и сел Марку на плечо. Он не ворковал. Он просто сидел, тёплый и невероятно тяжёлый для своего размера.

Выбора, по сути, не было. Он был сделан за них. В тот момент, когда они нашли белого щенка в камине и подобрали раненую птицу. В тот момент, когда их кровь — кровь отца, который что-то знал — встретилась с их предназначением.

Марк вздохнул, снял очки и протёр лицо ладонями.

— Значит, так, — сказал он. — Значит, у нас нет выбора. Значит, мы — те, кого они охраняют. И если Яр или кто-то ещё полезет…

Он не договорил. Договаривать не нужно было. Они видели, что будет.

Яся прижала тетрадь к груди. Страх никуда не ушёл. Он был тут, холодный и живой. Но под ним, глубже, пробивалось другое чувство. Не радость. Облегчение. Странное, чудовищное облегчение.

Они были не просто несчастными детьми в чужой деревне. Они были частью чего-то большего. Древнего. Страшного. И это «что-то» теперь было на их стороне.

— Мы никому не скажем, — тихо, но твёрдо сказала Яся. — Никогда.

Марк кивнул и посмотрел на Торна.

— А вы… вы просто делайте то, что должны.

Торн махнул хвостом. Один раз. Солидно. Будто сказал: Договорились.

На улице стемнело. В доме №13 зажёгся свет — жёлтый, уютный, обманчивый.

Они знали — это только начало. Яр не отступит. И следующий его удар будет не на оскорблениях. Он будет на уничтожение.

И они были к этому готовы.

Глава 6. След

Яр не пришёл на следующий день. Не пришёл и через неделю.

Но его отсутствие было громче любого крика. Деревня замерла в странном, выжидательном молчании. Дети, которые раньше просто не замечали Ясю и Марка, теперь переходили на другую сторону улицы, едва завидев их. Взрослые в магазине «У Дуси» внезапно замолкали, когда те заходили внутрь.

Тишина была неправильной. Липкой.

Марк это чувствовал кожей. Он видел, как старуха у колодца крестилась, глядя им вслед. Как мужик у гаража бросал окурок и уходил, не докурив. Они стали не просто чужими. Они стали отмеченными.

Торн и Цирио тоже изменились. Пёс перестал лежать у печки. Теперь он дежурил — час у окна, час у двери, час во дворе. Его движения были чёткими, экономичными, как у солдата на посту. Цирио почти не садился. Он парил — над домом, над двором, над прилегающим участком леса. Высоко, бесшумно, как живой дрон наблюдения.

Однажды Марк заметил след.

Он шёл за водой на рассвете и увидел у своего забора отпечаток подошвы. Крупный, с глубоким протектором. Не деревенский валенок. Городская обувь. След был свежим — на нём ещё блестела роса.

Марк осмотрелся. Никого. Но след шёл вдоль забора, заглядывал в каждую щель, останавливался у калитки, где висели замок и цепь. Потом поворачивал и уходил в сторону леса.

Кто-то изучал их дом. Ночью.

Марк вернулся внутрь, не набрав воды. Он посмотрел на Торна. Пёс уже смотрел на него. Его голубой глаз был холодным, как сталь. Карий — тёплым и понимающим.

— Кто? — тихо спросил Марк.

Торн не отвечал. Он просто встал, подошёл к окну и сел, уставившись в ту сторону, куда вёл след.

Яся в тот день не отходила от брата. Она видела его лицо — напряжённое, сосредоточенное.

— Это Яр? — спросила она.

— Не знаю, — честно сказал Марк. — Но это кто-то, кому мы не нужны. Кто-то, кто боится.

Он достал отцовскую тетрадь, ту самую, с рисунками стражей. Перечитал последнюю запись. «Их гнев страшен. Их любовь — абсолютна.»

— Мы должны понять, что они могут, — сказал Марк, глядя на спящего Цирио. — Не чтобы использовать. Чтобы знать. Чтобы контролировать.

Яся покачала головой.

— Их не контролировать. Ты же читал.

— Тогда понять правила, — настаивал Марк. — Когда они включаются? Почему тогда, у магазина? Что их запускает?

Вечером случилось второе.

Марк вышел во двор за дровами. Было уже темно. Он нагнулся к поленнице — и в спину ему ударил луч фонаря.

— Стоять! — крикнул грубый голос. — Не двигаться!

Марк замер. Сердце колотилось где-то в висках. Он медленно обернулся.

За забором стояли двое. Один — высокий, в милицейской форме, с фонарём. Второй — в гражданском, с видеокамерой в руках. И чуть поодаль, в тени, стоял Яр. Его лицо было бледным, но на губах играла тонкая, победная улыбка.

— Ты Марк? — спросил милиционер. Его голос был профессионально-равнодушным.

— Да.

— У нас информация. У тебя тут опасная собака. Без намордника, без прививок. На людей кидается. Правда?

Марк почувствовал, как у него похолодели руки. Он видел камеру. Видел Яра.

— Собака не опасная, — сказал он чётко. — Она домашняя.

— Домашняя? — милиционер фыркнул. — Говорят, неделю назад она покусала парня. Ярослава. Серьёзно покусала. Это ты скрыл?

В этот момент дверь дома открылась. На пороге появилась Яся. За ней — Торн.

Пёс не рычал. Не лаял. Он просто вышел вперёд и встал между Марком и забором. И посмотрел на милиционера. Разными глазами.

Милиционер сделал шаг назад. Инстинктивно.

— Вот он, гад! — прошипел Яр из темноты. — Видите? Он сейчас кинется!

Оператор навёл камеру на Торна. Но Торн не двигался. Он просто стоял. И его неподвижность была страшнее любой атаки.

— Нужно забрать собаку, — сказал милиционер, но в его голосе уже не было уверенности. — На экспертизу. Если опасная — усыпят.

Яся вскрикнула. Марк почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Вы не можете…

— Можем, — перебил милиционер. Он достал петлю на палке. — Отзови собаку.

Но Торна отозвать было нельзя. Он не слушался команд. Он охранял.

Внезапно с неба, бесшумно, как призрак, спикировал Цирио. Он не атаковал. Он сел прямо на объектив камеры, закрыв его собой.

Оператор вскрикнул, отшатнулся, камера упала в грязь.

— Что за…

А Торн сделал шаг вперёд. Всего один шаг. И издал тот самый звук. Низкий, утробный гул.

Милиционер побледнел. Он видел много злых собак. Но он никогда не видел такого.

— Это… — он попятился. — Это не собака.

Яр выскочил из тени.

— Берите её! Чего стоите!

Но милиционер смотрел только на Торна. На его разные глаза. На абсолютную, леденящую тишину, что воцарилась после того гула.

— Нет, — сказал он вдруг. — Нет, мы не будем. — Он поднял упавшую камеру, сунул её оператору. — Идите. И забудьте. Забудьте, что здесь видели.

— Как так?! — взвизгнул Яр.

Милиционер обернулся и посмотрел на него. Взглядом уставшего, видавшего виды человека, который только что увидел что-то, что выбилось за рамки его понимания.

— Потому что я не хочу, — тихо сказал он. — И ты не хочешь. Иди домой, парень. И больше не лезь сюда. Никогда.

Они ушли. Милиционер, оператор, Яр — все трое, быстро, почти бегом.

Марк и Яся остались стоять во дворе. Перед ними был Торн, который снова стал просто большим белым псом. И Цирио, который чистил перья на заборе.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Теперь она была заряжена. Теперь все — и деревня, и милиция, и сам Яр — знали. Здесь, в доме №13, живёт нечто. И это нечто нельзя забрать, нельзя усыпить, нельзя победить привычными методами.

Марк вздохнул. Он посмотрел на отцовскую тетрадь, которую всё ещё сжимал в руке.

Правило номер один, которое они только что усвоили: гнева стражей боятся все. Даже те, у кого есть власть и удостоверения.

Правило номер два: война только началась. И следующая атака будет не по правилам.

Глава 7. Книга из прошлого.

Тишина после ночного визита милиции была особой. Не мирной, а выжидающей, как затянувшаяся пауза перед ударом. Яся и Марк почти не разговаривали. Каждое слово в пустом доме звучало слишком громко, слишком рискованно.

Торн и Цирио тоже молчали. Но их молчание было деятельным. Пёс целыми днями простаивал у окна, не отрывая взгляда от дороги. Голубь патрулировал воздушное пространство — его белое пятно мелькало то над крышей, то над лесом. Они не просто охраняли. Они изучали — скудные дворы Глуховки, маршруты редких прохожих, повадки местных котов и собак.

— Они стратеги, — как-то утром сказал Марк, глядя, как Торн замирает, заслышав за полкилометра скрип чужой телеги. — Они не просто защищают. Они планируют оборону.

Он понимал, что так нельзя. Они сидели в осаде, не зная ни планов противника, ни даже правил своей собственной обороны. Отец оставил им ключ — но ключ к замку, которого они ещё не нашли. Нужны были инструкции. Нужно было знать, что они охраняют, и главное — почему.

Решение пришло само собой, когда Яся увидела объявление на покосившемся заборе соседнего дома: «Сельская библиотека. Чтение для души и пользы. Вт-Сб, 10-16».

— Там могут быть старые газеты, — сказала Яся. — Может, про таких, как мы, писали. Или про этот дом.

Марк колебался. Выходить в центр деревни, на глаза, было рискованно. Но без знаний они были слепыми. Слепота была хуже.

— Только я, — решил он. — Ты остаёшься с ними.

Он пошёл один, с пустой сумкой через плечо — на случай, если что-то удастся унести. Сумка казалась ему смешной и жалкой. Что он надеялся найти? Руководство по обращению с лесными духами?

Библиотека оказалась крошечной комнаткой в здании бывшего детского сада. За столом сидела пожилая женщина с добрым, усталым лицом и вязанием в руках — Людмила Петровна.

— Молодой человек? — удивилась она, увидев Марка. Новые лица здесь были редкостью. — Что интересует?

— Краеведение. История деревни и местные легенды, — сказал Марк, стараясь звучать как можно обыденнее.

Взгляд библиотекарши стал чуть более пристальным.

— Легенды? У нас больше отчёты по надоям да собрания сочинений классиков. Легенды… — Она задумалась. — Была у нас папка, старая-престарая. Собирал её ещё дед моего мужа, краевед-любитель. Но куда её дели… Постойте.

Она поднялась и скрылась за стеллажом. Марк слышал, как она что-то перебирает, кряхтит. Через десять минут она вернулась, сдувая пыль с большой картонной папки, перевязанной бечёвкой.

— Вот, пожалуй, единственное, что может вам подойти, — сказала она, протягивая папку. — Только аккуратнее, бумага ветхая. И… — она понизила голос, — здесь кое-что не совсем для официальных отчётов. Дедушка моего мужа верил в старые сказки. Может, и вам будет интересно.

Марк взял папку, сердце учащённо забилось. Он устроился за самым дальним столом у окна и развязал бечёвку.

Внутри лежал хаос: вырезки из дореволюционных газет, листки с выцветшими чернилами, страницы из каких-то церковных книг, детские рисунки, на которых углём были изображены странные существа — полузвери, полудеревья.

Марк начал с вырезок. «Газета «Глуховский вестник», 1911 год.» Небольшая заметка на последней странице: «В лесу близ деревни Глуховка крестьянами замечен необычайный волк белого окраса, коему, по уверениям, не страшны пули. Священник отец Игнатий усматривает в сем знамение и призывает к смирению.»

«Заметки школьного учителя, 1937 год.» «Ученик Петров В. утверждает, что видел в лесу «огромную белую птицу, что молниями из глаз стреляла». Детская фантазия, раздутая суеверными бабками. Провести с ребёнком разъяснительную беседу.»

«Из письма фронтовика жене, 1944 год.» «…и снится мне, Катюша, наш дом, и белый пёс на крыльце, и голубь на трубе. И так спокойно на душе, будто они меня и правда охраняют здесь, в этой кромке ада…»

Потом пошли более связные тексты. Кто-то, видимо, тот самый дед, пытался систематизировать предания. Марк наткнулся на несколько страниц, озаглавленных «Предание о Лесном Договоре».

Текст был написан простым, но торжественным языком:

«Давным-давно, когда люди и лес были одним целым, заключили они Договор. Люди не рубили деревьев без нужды, не губили зверей от скуки, а лес в ответ давал им пищу, кров и защиту. Хранителями Договора стали духи леса — мудрые и древние. Они могли принимать облик зверей, дабы быть ближе к людям.

Но людская жадность росла. Стали они рубить священные рощи, убивать стражей, принявших звериный облик, для забавы. И тогда духи отступили. Не исчезли — ушли вглубь, в самые сердцевины старых лесов. Договор был расторгнут.

Однако, говорят, остался у духов леса обычай. Иногда, очень редко, когда в мир людей приходит дитя с чистым сердцем, да ещё и в великой беде, являются они к нему. Приходят в облике белых зверей — пса да птицы. И охраняют дитя сие, пока опасность не минует. А порой, коли дитя само того захочет, уводят его с собой, вглубь леса, навсегда. И становится оно не человеком, а чем-то иным — хранителем забытого Договора, голосом леса среди людей, что о Договоре том забыли…»

Марк перечитал этот отрывок трижды. Чистое сердце. Великая беда. Дитя. Их было двое. Они были в беде. К ним явились белые зверь и птица.

Далее шли записи о конкретных случаях. Их было немного, и они были отрывочны, словно память о них старательно стиралась.

«…лето 1899 года. Из деревни Глуховка пропала девочка Арина, 10 лет, вместе с младшим братом. Искала вся деревня. Нашли лишь лоскут от её платья у старого дуба и следы крупного пса. Более их никто не видел. Мать сошла с ума, твердила про «белых хранителей»…»

Марк почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это было не просто совпадение. Это была цепь.

Но самое важное он нашёл в самом конце папки. Это была не копия, не вырезка, а несколько плотных листов пергамента, аккуратно прошитых вместе. На первом листе был тот самый символ, что он видел в отцовской тетради: сплетённые корни и две звезды. А ниже — заголовок, выведенный старинными, витиеватыми буквами:

«Книга памяти ушедших. Хроника хранителей Глуховского бора.»

Это был дневник. Не сказка, не предание. Сухой, чёткий отчёт. Первая запись датировалась 1742 годом.

«Приняли под защиту сирот Ефима и Татьяну. Дети в страхе живут. Посланы к ним Пёс-Тень и Птица-Молния. Обучаем их языку леса. Ефим подаёт надежды…»

Марк листал страницы, и время сжималось. 1801 год: купеческие дети, бежавшие от жестокого отца. 1899 год: Арина и её брат. 1942 год: двое детей, чьих родителей угнали в Германию. Каждые несколько десятилетий — новая запись. Всегда двое. Всегда сироты или те, кого предали самые близкие. Всегда являлись стражи — пёс и птица.

И финал всегда был одинаков: «…ушли в Глушь. Стали хранителями. Договор жив.»

Предпоследняя запись была сделана в 1978 году и отличалась от других. Она была короткой и горькой.

«Последняя попытка. Дети не захотели, забоялись. Стражи вернулись в лес ни с чем. Силы уходят. Если в следующий раз не примут, связь прервётся. Лес замолчит навсегда.»

И последняя запись. Свежая. Чернила, хоть и выцветшие, выглядели новее остальных. Дата: «Лето 2019. Ожидание.» И больше ничего. Только дата. И пустая страница, будто ждущая продолжения.

2019 год. Это было сейчас.

Марк откинулся на спинку стула. В ушах шумело. Он смотрел на пустую строку под датой 2019 года, и ему казалось, что он видит там призрачные буквы, складывающиеся в их с Ясей имена.

Он собрал все листы, аккуратно сложил их обратно в папку. Его руки не дрожали. Внутри воцарилась странная, ледяная ясность.

Они были не ошибкой. Не случайностью. Они были последним шансом. Последней парой, к которой явились Стражи. Если они откажутся, если испугаются, если выберут мир людей — что-то прервётся навсегда. И Торн с Цирио… они просто исчезнут, как исчезает тень, когда гаснет свет.

Он заплатил Людмиле Петровне символические пять рублей за ознакомление с архивными материалами и вышел. Сумка с папкой казалась ему теперь невероятно тяжёлой, как будто в ней лежала не бумага, а сама судьба.

Дорога домой показалась Марку странной. Он видел обычную деревню: бабки на лавочке, дети с мячом, мужик, чинящий забор. Но теперь он смотрел на это как на декорации. На шумный, суетный, слепой мир, который даже не подозревал, что рядом, в старом доме на опушке, решается судьба чего-то древнего и важного.

Яся ждала его у калитки. По её лицу он понял, что она всё время за ним следила — или Цирио следил за ним с воздуха.

— Ну? — спросила она.

Марк молча прошёл в дом, поставил папку на стол и открыл её на последней странице. На дате «2019. Ожидание.»

Яся прочитала.

— Значит, мы последние?

— Последний шанс, — поправил Марк. — Если мы скажем «нет»… — он кивнул в сторону Торна и Цирио, — для них это конец. Для всего этого, — он провёл рукой над страницами книги памяти.

Торн подошёл и положил голову на стол рядом с папкой. Он посмотрел на дату, потом на Марка, и в его голубом глазу промелькнуло что-то похожее на надежду.

Цирио сел на спинку стула и тихо вздохнул.

— Значит, выбора нет, — сказала Яся.

— Выбор есть, — возразил Марк. — Он всегда есть. Мы можем попытаться остаться. Бороться с Яром, с деревней, со всем миром. С их помощью, — он кивнул на Стражей. — А можем принять. Не как жертвы, а как наследники.

Он закрыл папку. Древний символ на самодельной обложке казался теперь их фамильным гербом.

— Теперь мы знаем, — сказал Марк. — Мы знаем, кто мы. И знаем, зачем они с нами.

Он посмотрел в окно, на темнеющий лес. Там, в глубине, была не просто чаща. Там была их возможная будущая жизнь. Тихая, странная, вечная.

Книга из прошлого дала им знание. А знание, как он теперь понимал, было самой страшной и самой необходимой вещью на свете. Оно снимало иллюзии. Оно показывало пропасть. И оставляло их на краю этой пропасти с одним-единственным вопросом: шагнуть вперёд или отступить в шумный, слепой, привычный мир?

Пока они не решили. Но теперь они, по крайней мере, видели оба пути.

Глава 8. План.

Ситуация, как любил бы сказать Марк, если бы он был склонен к цветастым выражениям, стала напоминать игру в шахматы, где у тебя на доске только король и пара пешек, а противник уже подвел к твоей половине ферзя, ладей и почему-то еще трех слонов, которые по правилам вообще не должны были там оказаться.

А именно: они были в осаде.

Яр исчез из виду, но его отсутствие было таким же угрожающим, как и его присутствие. Деревня застыла в странном, выжидательном оцепенении. Дети больше не переходили дорогу при виде Яси — они просто замирали и смотрели, широко раскрыв глаза, будто видели не девочку с собакой, а какое-то странное, медленно движущееся природное явление вроде смерча.

Однако настоящая проблема заключалась не в детях. Она заключалась в взрослых. Взрослые, как известно, когда напуганы, ведут себя гораздо опаснее и изобретательнее детей. Дети просто дразнят или бьют. Взрослые же начинают думать. А думающий, напуганный взрослый — это самая непредсказуемая вещь на свете.

Марк понял это, когда однажды утром увидел у своего забора мужчину в хорошем, явно не деревенском, пальто. Мужчина не пытался заглянуть во двор. Он просто стоял и смотрел на дом, держа в руках блокнот и что-то в него записывая. Рядом с ним стоял Яр. Но не с привычной наглой ухмылкой, а с каменным, сосредоточенным лицом подчиненного, докладывающего начальнику.

— Кто это? — прошептала Яся, прижимаясь к окну рядом с братом.

— Не знаю, — ответил Марк. — Но выглядит он как чиновник. Или журналист.

Мужчина что-то сказал Яру, кивнул в сторону дома и ушел ровной, деловой походкой. Яр еще минуту постоял, глядя им вслед, а потом медленно, с видом человека, обдумывающего сложную тактическую задачу, поплелся прочь.

Торн, лежавший у их ног, издал тихий, почти неслышный звук — что-то между фырканьем и вздохом.

— Он согласен, — сказала Яся. — Это плохо.

Цирио, сидевший на спинке стула, клюнул воздух.

Именно в этот момент Марк осознал простую и ужасную вещь: они не могут просто сидеть и ждать следующего удара. Защищаться — хорошо. Но защищаться, не понимая, откуда и в какой форме придет атака — глупо. Нужно было действовать. Но как?

Вечером Марк, снова перечитывая отцовскую тетрадь и книгу памяти в сотый раз, наткнулся на короткую, почти затершуюся запись на полях:

«Стражи реагируют не на действие, а на намерение. Чистое зло, направленное на подопечного. Неважно, камень это в руке или закон в уставе. Намерение — вот ключ.»

Яся сидела рядом на полу, обняв Торна за шею, и вдруг сказала совершенно обыденным тоном:

— А что, если они просто хотят забрать их у нас? Не убить. Забрать. Отдать в приют для животных. Или усыпить.

Марк посмотрел на сестру, и понял, чего добивается враг.

Намерение. Не убить сразу — это слишком шумно, слишком рискованно после истории с милицией. Забрать. Обезвредить. Под благовидным предлогом «опасная собака», «птица может быть переносчиком заразы». Чиновник в пальто, записывающий что-то в блокнот. Яр в роли пострадавшей стороны, предоставляющей доказательства.

Это был хитрый, подлый, совершенно взрослый план. И он был гораздо опаснее простой драки.

— Они хотят разделить нас, — тихо сказал Марк. — Разделить и обезвредить. Без Торна и Цирио мы просто странные дети в странном доме. С нами можно будет сделать что угодно.

Яся прижалась к Торну сильнее. Пес повернул голову и лизнул ее в щеку, будто говоря: «Не бойся. Не выйдет».

Но Марк не был так уверен. Он встал и начал ходить по комнате — три шага от печки до стола, разворот, три шага обратно.

— Нам нужен наш план, — сказал он. — Не просто защищаться. Предвидеть и обезвредить их план, пока они его не привели в действие.

— Как? — спросила Яся.

— Надо узнать, что они задумали. Конкретно. Кто этот мужчина? Какие у него полномочия? На каком основании он может что-то забрать?

Они замолчали. Ответы на эти вопросы не висели в воздухе. Их нужно было добывать. А добывать информацию в деревне, где тебя либо боятся, либо ненавидят, было задачей из разряда «достать луну с неба».

И тогда Марк посмотрел на Цирио. Птица сидела неподвижно, его черные глаза были устремлены в окно, в ту сторону, куда ушел мужчина в пальто.

— Он может, — сказала вдруг Яся, следуя за взглядом брата. — Он же все видит сверху. И он тихий.

Отправить голубя на шпионскую миссию? Это звучало как безумие.

Он подошел к птице.

— Цирио, — сказал Марк серьезно. — Ты можешь следить за тем мужчиной? Узнать, кто он?

Цирио повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на Марка одним глазом. Потом медленно кивнул. Один раз. Четко.

Яся ахнула.

— Он понял!

— Или делает вид, что понял, — пробормотал Марк, но он уже знал — понял. Понял прекрасно.

На следующее утро началась операция, которую Марк мысленно окрестил «Воздушный глаз».

Цирио исчез на рассвете и вернулся только к вечеру. Казалось, что он прилетел не через дверь и не через форточку, а просто материализовался на своем обычном месте на полке, как будто никогда и не улетал, только перья его были немного взъерошены, а взгляд — усталым и сосредоточенным.

Яся попыталась спросить его, что он видел, но Цирио лишь поклевал зерно и уставился в стену. Казалось, он обдумывал, как передать сложную информацию существам, лишенным возможности видеть мир с высоты птичьего полета.

Выручил их, как ни странно, Торн. Пес подошел к Цирио, они пару секунд смотрели друг на друга — пес своими разноцветными глазами, птица — черными бусинками. Потом Торн обернулся к Марку, подошел к куче старого хлама в углу и носом выкатил оттуда пустую консервную банку. Потом вторую и третью. Потом кусок ржавой проволоки.

— Что ты делаешь? — недоуменно спросила Яся.

Но Торн не обращал на нее внимания. Он аккуратно, с удивительной для собаки ловкостью, расставил банки на полу в линию. Три банки. Потом отодвинул одну в сторону и носом прикатил к ней кусок проволоки и положил его сверху.

Марк замер, вглядываясь в эту странную композицию.

— Три человека? — предположил он. — Три банки — три человека. Одна отдельно с проволокой сверху. Проволока… Это что, антенна? Телефон? Власть?

Торн махнул хвостом. Один раз. Утвердительно.

— Три человека планируют что-то, — быстро заговорила Яся, глаза у нее загорелись. — Один из них — главный. У него есть полномочия?

Цирио громко клюнул по своей тарелке. Да.

Затем Торн подошел к окну и ткнулся носом в стекло, глядя в сторону леса. Потом вернулся к банкам и лег рядом с ними, положив голову на лапы, но не закрывая глаз. Его поза говорила: Они придут оттуда. И они придут сюда.

— Они планируют что-то в лесу, — прошептал Марк. — И потом придут сюда. Где-то в лесу есть что-то. Место встречи, а может и ловушка.

На следующий день Цирио снова улетел. А вечером, когда Марк вышел во двор нарубить дров, он нашел у забора небольшой, чистый, явно отрезанный ножом кусок коры. На внутренней стороне было что-то нацарапано. Марк принес кору в дом.

Под светом лампы они разглядели цифры. «57». И ниже — рисунок: прямоугольник, а рядом с ним — V-образная метка.

— Пятьдесят семь… что? Шаг? Метр? — гадала Яся.

— Километр? — предположил Марк, но тут же передумал. — Нет, от деревни до чего-то в пятьдесяти семи километрах? Нелепо.

— Может, номер? — сказала Яся. — Номер участка в лесничестве? Или номер сарая?

Мысль была безумной. Но в их ситуации безумные мысли оказывались единственно верными.

Марк вспомнил, что на краю Глуховки, там, где деревня уже переходила в лесной массив, стояло несколько полуразрушенных колхозных построек. Он видел их мельком, когда впервые приезжал. На одном из сараев мог висеть номер.

Он посмотрел на Торна.

— Нужно проверить сарай номер пятьдесят семь.

Торн поднял голову. Его голубой глаз сверкнул холодным светом. Он был готов.

Итак, план был таков.

Операция «Корни».

1. Цель: Узнать, что затевается в лесу у сарая №57.

2. Силы: Марк (координация, логика), Яся (интуиция, связь с Торном), Торн (сила, защита, чутье), Цирио (воздушная разведка, связь).

3. План: Дождаться, когда Яр и его новый «начальник» отправятся к сараю. Проследить на расстоянии с помощью Цирио. Установить их намерения.

4. Главное правило: Никакого контакта. Только наблюдение. Они должны знать больше, чем о них знают.

Это был отчаянный, рискованный план. Но сидеть и ждать было еще рискованнее.

В ту ночь Марк долго не мог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как рядом посапывает Яся, как размеренно дышит Торн у двери, как изредка ворочается на полке Цирио.

Он думал о том, как странно устроена жизнь. Еще полгода назад его главной проблемой были оценки по физике и то, что мать снова не пришла на родительское собрание. А теперь он планировал шпионскую операцию против деревенского хулигана и загадочного чиновника, используя в качестве разведчика голубя, а в качестве телохранителя — пса, который, возможно, был древним лесным духом.

«Папа, — мысленно обратился он к тому, кого почти не помнил. — Ты предупреждал. Ты говорил, что наша кровь — это проклятие или дар. Похоже, дар кончился. Началось проклятие.».

И, закрывая глаза, Марк понял одну простую вещь: каким бы это испытание ни было, он его примет. Не для себя. Для Яси. И для Торна с Цирио, которые стали семьей, когда собственная семья развалилась.

Они больше не были жертвами. Они были стороной в войне. Маленькой, плохо вооруженной, но стороной. И у них был свой план.

А как известно, даже самый хитрый план врага разбивается о простую, упрямую готовность защищать то, что тебе дорого. Даже если для этого нужно отправить голубя в разведку и расшифровывать послания, нацарапанные на коре.

Глава 9

План «Корни» начался с полным провалом всех ожиданий и двумя очень важными открытиями.

Первое открытие: мужчина в пальто оказался не чиновником, а лесником. А точнее, бывшим лесником, дядей Славой, которого лет десять назад уволили за пьянство и теперь он подрабатывал тем, что выполнял для сельсовета мелкие поручения — например, составить акт о ветхости заброшенного сарая или отвезти в районный центр какую-нибудь бумагу.

Цирио принес эту новость на третий день наблюдений. Он не мог, конечно, сказать это словами, но он принес клок грязно-серой ткани, которая пахла дешевым табаком и чем-то лесным. Торн, понюхав находку, изобразил на своей собачьей морде такое выражение презрительного понимания, что сомнений не оставалось: это был запах того самого мужчины. А позже, когда Марк с большой осторожностью прошел мимо дома дяди Славы, он увидел то самое пальто, висящее на заборе, и услышал из открытого окна раскатистое: «…ну и чёрт с ними, с бумажками! Главное — платят!»

Второе открытие было куда важнее. Яр не просто нанял дядю Славу. Он учил его чему-то. Вернее, показывал.

Марк и Яся увидели это сами, когда на четвертый день решились на ближнюю разведку. Спрятавшись за густой порослью ивы на опушке, они наблюдали, как Яр ведет дядю Славу вдоль лесной тропы. Яр шёл впереди, держа в руках палку и что-то живо объясняя. Дядя Слава, с лицом, выражавшим смесь скуки и корыстного интереса, кивал, иногда останавливался и записывал что-то в свой блокнот.

— О чём он может ему рассказывать? — прошептала Яся, прижимаясь к холодному стволу дерева. Торн лежал рядом, невидимый в высокой траве, только кончик его белого хвоста слегка подрагивал.

— Не знаю, — так же тихо ответил Марк. — Но это выглядит как инструктаж.

В этот момент Яр остановился и указал палкой на землю. Дядя Слава наклонился, разглядывая что-то. Потом Яр повёл его дальше, к группе старых, полуразрушенных сараев. Он выбрал один — тот самый, на покосившейся двери которого Марк позже разглядел стёршуюся, но всё ещё читаемую цифру «57». Яр обвел сарай жестом, что-то сказал, и дядя Слава снова полез в блокнот.

Они ушли через полчаса. Марк и Яся ждали ещё минут двадцать, пока Цирио, паривший высоко в небе, не дал сигнал — плавный круг над их укрытием, означавший «чисто».

Подойдя к сараю, они поняли не всё, но достаточно. Во-первых, на земле перед сараем лежали свежие окурки — дядя Слава не терял времени даром. Во-вторых, на косяке двери была нацарапана свежая, грубая метка — крестик. В-третьих, и это было самое странное, возле сарая валялось несколько пустых жестяных банок из-под собачьего корма. Не дешёвого. Таких в деревне не покупал никто.

— Зачем? — спросила Яся, глядя на банки.

— Приманка, — мрачно сказал Марк. — Для Торна.

Он почувствовал, как у него похолодело внутри. Они собирались не просто отобрать Торна. Они собирались заманить его. Значит, план был не в силовом захвате с участковым. Он был тоньше и подлее.

Вечером того же дня, сидя на кухне за чаем, они пытались собрать воедино все обрывки информации. На столе лежали: блокнот Марка с зарисовками и пометками, кора с цифрой «57», тот самый клочок ткани дяди Славы – Яся настояла на том, чтобы принести его для полноты картины, – и пустая банка от дорогого корма.

— Итак, — начал Марк, — сарай номер пятьдесят семь. Есть исполнитель: дядя Слава, бывший лесник. Есть заказчик: Яр. Есть метод: приманка, скорее всего отравленная, для Торна. И есть… — он ткнул пальцем в блокнот, где был нарисован крестик на двери, — есть метка. Зачем?

— Чтобы не перепутать? — предположила Яся.

— Сарай один. Цифра есть. Зачем ещё крестик?

— Может, это отметка о выполнении? Типа «здесь всё готово»?

Марк задумался. Возможно. Но тогда что значит «готово»? Что они приготовили в сарае?

Ответ пришёл на следующий день, и принёс его, разумеется, Цирио. Он вернулся поздно, на рассвете, и сел на подоконник с таким видом, будто летел через ад и обратно. В клюве у него был не кусок коры, а обрывок грязной, промасленной тряпки. И на этой тряпке был запах. Резкий, химический, сладковато-горький. Марк, понюхав, поморщился.

— Бензин? Керосин? — предположил он.

Торн, обнюхав тряпку, отшатнулся и зарычал. Негромко, но очень зло. Это был не рык угрозы, а рык отвращения и страха.

— Что-то очень плохое, — прошептала Яся, гладя пса по загривку. — Что они хотят сделать? Поджечь?

Мысль была настолько чудовищной, что Марк сначала её отбросил. Поджечь сарай? С Торном внутри? Это было уже не подлость. Это было убийство. Даже Яр, при всей его тупой жестокости, не мог пойти на такое… Или мог?

Марк вспомнил его глаза в тот момент, когда Цирио вонзил ему клюв в руку. В них был не только страх. Была бешеная, неконтролируемая ярость. Ярость унижения.

— Нужно проверить сарай изнутри, — сказал Марк. — Сегодня же. Пока они не привели план в действие.

Это было безумием. Идти туда, где тебя явно ждут? Но сидеть и ждать, пока Торна заманят в ловушку и сожгут заживо — было ещё большим безумием.

Они отправились в сумерках. Серое, промозглое небо нависало низко, и первые редкие снежинки кружились в воздухе. Идеальная погода для того, чтобы никто не захотел лишний раз высунуть нос на улицу.

Цирио летел впереди, выполняя роль живого радара. Торн шёл рядом с Марком, его белая шерсть в сгущающихся сумерках казалась призрачным пятном. Яся шла сзади, зажав в кармане старенький фонарик, который они нашли в отцовских вещах.

Сарай №57 в темноте выглядел ещё более зловеще, чем днём. Он стоял немного в стороне от остальных построек. Дверь висела на одной петле, и изнутри пахло сыростью, мышами и тем самым химическим запахом.

Марк велел Торну и Ясе остаться снаружи. Пёс, однако, вошёл первым, низко пригнув голову, его нос работал, как сканер, улавливая малейшие частички информации в воздухе.

Внутри было почти темно. Марк щёлкнул фонариком. Луч света выхватил из мрака груду старых, сгнивших ящиков, ржавые обручи от бочек и… канистру. Большую, пластиковую, полупустую. Рядом с ней валялась промасленная тряпка.

Марк подошёл ближе. Запах был тот же, что и на тряпке, но в тысячу раз сильнее. Он заглянул внутрь. На дне канистры плескалась мутная, желтоватая жидкость.

— Бензин, — тихо сказал он. — Разбавленный. Видимо, чтобы горел хуже, но дымил сильнее.

Он повёл лучом фонаря по стенам. И увидел дорожки сухой стружки и соломы, проходящие в каждом углу сарая и вдоль стен. Достаточно одной спички — и огонь побежит по этим дорожкам, охватывая всё помещение за считанные секунды.

— Они хотят устроить пожар, — прошептала Яся, зайдя вслед за ним. — Подстроить. Чтобы было похоже на несчастный случай.

— И избавиться от Торна, — закончил Марк. Его голос звучал плоским, лишённым эмоций тоном. Он был слишком потрясён, чтобы злиться.

Торн подошёл к одной из кучек стружки, обнюхал её и фыркнул, отшатнувшись. Потом он поднял голову и посмотрел на Марка.

В этот момент снаружи раздался тихий, но отчётливый звук — щелчок. Как будто ветка сломалась под чьей-то ногой.

Все трое замерли. Цирио, сидевший на крыше, издал предупреждающий крик — короткий, резкий.

Марк выключил фонарь. Темнота нахлынула, густая и абсолютная. Он схватил Ясю за руку и потянул к выходу.

Они выскользнули наружу и прижались к стене. Кругом царила тишина, нарушаемая только шелестом первых снежинок и далёким воем ветра в вершинах сосен.

И вдруг — голос. Негромкий, довольный, принадлежащий дяде Славе:

— Всё, браток, приехали. Аккуратненько так, всё разложил. Как учил. Только спички не забудь, а то они у тебя в прошлый раз отсырели…

И второй голос. Яра.

— Ладно, ладно. Завтра утром. Когда эти выскочки пойдут за хлебом. Псу кинешь приманку — он за ней потянется, его сюда и заведёшь. А мы уже тут встретим… с горячим приветом.

Послышался сдавленный смешок, затем шаги, удаляющиеся в сторону деревни.

Марк, Яся и Торн стояли, вжавшись в стену, не смея пошевелиться.

План врага был раскрыт полностью. Во всех его ужасающих деталях. Они знали место, время, метод.

И теперь у них был выбор. Бежать? Предупредить кого-то? Милицию, которая уже показала, что боится Торна? Мать, которая жила в своём мире горя?

Или приготовить ответ. Не просто защищаться. Сделать так, чтобы утренняя «охота» обернулась для охотников самым страшным сюрпризом в их жизни.

Марк посмотрел на Торна. Пёс смотрел на него. Марк кивнул ему. Почти невидимо. Но Торн понял. Он повернулся и, не издав ни звука, тронулся в сторону дома.

Игру в прятки с тенью заканчивали они. Начиналась другая игра. Где сторона, которая считала себя хищником, очень скоро узнает, что на самом деле она — дичь.

Глава 10

Утро, которое, как полагал Яр, должно было стать его триумфом, началось для него с того, что он проспал. Его старые часы-будильник, обычно трезвонившие с усердием разъярённого шершня, на этот раз молчали, потому что накануне вечером Яр в приступе швырнул в них пустую бутылку, и часы, обидевшись, навсегда замерли на времени «половина седьмого».

В результате, когда Яр наконец вскочил с койки, за окном уже светало свинцово-серым, неприятным светом, который бывает только в ноябре в деревнях, где даже рассвету, кажется, не хочется вставать.

Яр мысленно выругался, натягивая штаны. Он знал, что Марк и его сестра ходят в магазин рано, и нужно было успеть до их выхода. Он выскочил из дома, даже не умывшись, и помчался к дому дяди Славы, по дороге спотыкаясь и мысленно посылая весь мир, снег, Глуховку и особенно тех, из дома №13.

Дядя Слава, впрочем, был уже готов. Он стоял на своём крыльце, курил и смотрел на приближающегося Яра с таким выражением лица, будто ждал медленно едущую телегу, которую ему теперь предстояло разгружать.

— Проспал, — без всяких предисловий констатировал Яр, подбежав.

— Ага, — буркнул дядя Слава, выдыхая дым в морозный воздух. — Вижу. А я тут с петухами встал. Замёрз, как собака.

— Ничего, согреешься, — отмахнулся Яр. — Всё на месте?

— Где ж ему деться-то, — проворчал лесник. — И канистра, и тряпки, и спички сухие. Только вот насчёт собаки… Ты уверен, что она на приманку пойдёт? Может, почует чего?

Яр усмехнулся. Усмешка получилась кривой и не очень уверенной, но дядя Слава этого не заметил.

— Пойдёт. Это же собака. А собакам только дай поесть.

Он не стал говорить дяде Славе о том, что сам не до конца верил в этот план. Но других идей у него не было. А сделать что-то грандиозное и ужасное ему нужно было позарез. После истории с милицией и тем, как его, Яра, короля Глуховки, чуть не уволокли в отделение за ложный вызов, он чувствовал, что власть уходит из-под ног. Смешки за спиной стали громче. Даже его собственные друзья смотрели на него как-то не так. Нужна была победа. Решающая и жестокая. Чтобы все опять боялись.

— Ладно, — сказал дядя Слава, бросая окурок и притоптывая его валенком. — Пойдём, что ли. Только чур, как договорились — половина сразу, остальные после. И чтоб никто не видел.

— Не увидят, — буркнул Яр.

Они двинулись в сторону опушки. Снежок за ночь припорошил землю, оставив на ней тонкий, хрустящий слой. Идеально для следов, подумал Яр и тут же отогнал эту мысль — следы они потом заметут. Или снег занесёт.

В доме №13 это утро было тихим. Слишком тихим. Обычно к этому часу Торн уже будил Ясю, тычась холодным носом в щёку, а Цирио начинал свой утренний дозор по комнатам, шурша крыльями и воркуя что-то на своём птичьем языке. Но сегодня Торн спокойно лежал, свернувшись клубком на коврике у двери. Цирио сидел на своей полке, нахохленный и молчаливый.

Яся проснулась от тишины и сразу поняла — что-то не так. Она спустилась вниз и увидела Марка, сидящего за кухонным столом. Перед ним лежала отцовская тетрадь, но он не читал её. Он просто смотрел в окно, на медленно светлеющее небо, и лицо его было сосредоточенным и бледным.

— Они уже пошли, — сказал он.

Яся почувствовала, как у неё похолодело внутри.

— Что будем делать? — спросила она голосом, который прозвучал удивительно спокойно.

— Делать то, что планировали, — ответил Марк. Он закрыл тетрадь и встал. — Всё готово?

Яся кивнула. Вчера, вернувшись из леса, они не сомкнули глаз почти до утра, перебирая варианты событий. А потом просто посмотрели на Торна и Цирио. И поняли: все эти метания — не для них. Это Яру нужно было что-то решать. Им же – просто оказаться рядом в нужный момент.

Торн поднял голову, встал, потянулся, и его суставы хрустнули тихо, по-человечески. Потом он подошёл к Ясе и уткнулся холодным носом ей в ладонь.

Цирио спланил с полки и сел Марку на плечо. Он был необычайно тяжёлым, и его коготки впились в куртку. Он погладил птицу по голове.

— Ты знаешь, что делать. Только будь осторожен.

Цирио клюнул его в мочку уха — раз, резко, будто ставя точку. Потом взмыл в воздух и бесшумно выпорхнул в приоткрытую форточку. Через секунду его белое пятно растворилось в сером небе.

Они вышли из дома. Было холодно, и дыхание застывало в воздухе белыми клубами. Торн шёл рядом с Ясей, не торопясь, его огромные лапы бесшумно ступали по подмерзшей земле. Он явно не выглядел псом, которого мучает голод и который готов броситься на любой кусок мяса.

Они шли не в сторону магазина. Они шли в сторону леса. Той самой тропинкой, что вела к сараю №57.

Яр и дядя Слава уже были на месте. Лесник, несмотря на свой скептицизм, оказался профессионалом. Он разложил приманку — большой кусок дешёвой, но ароматной колбасы — на видном месте, метров за двадцать от сарая. Потом отсыпал от неё дорожку из крошек прямо к двери. Внутри сарая пахло бензином так сильно, что у Яра заслезились глаза.

— И как мы узнаем, что она пришла? — прошептал Яр, прячась с дядей Славой в кустах напротив. — Мы же её не увидим, пока она уже не будет у сарая.

— Услышим, — буркнул дядя Слава. — Такая махина — не тихо ходит. Да и… — он достал из кармана конфету, развернул и сунул в рот, — я капкан поставил. Старый, но работает. Если на приманку не поведётся, наступит в проходе — щёлк, и всё. Тогда затащим её внутрь и уже там…

Он не договорил, но Яр понял. Он сглотнул. Внезапно вся эта затея показалась ему не такой уж блестящей. Слишком много деталей. Слишком много может пойти не так.

И как будто в ответ на его мысли, в лесу раздался шорох.

Яр насторожился. Дядя Слава замер с конфетой во рту.

Из-за деревьев, медленно, осторожно, вышел Торн.

Он был один. Без детей. Он шёл, низко опустив голову, его нос работал, улавливая запахи. Он подошёл к куску колбасы, остановился, обнюхал его… и отвернулся.

— Чёрт, — выдохнул Яр. — Не взял.

Но Торн не ушёл. Он обошёл колбасу по кругу, потом поднял голову и посмотрел прямо в их укрытие. Прямо на них. Его голубой глаз в сером свете утра светился холодным, неживым светом.

Дядя Слава невольно отшатнулся.

— Слышь, браток, а он… он же на нас смотрит. Он знает, что мы тут.

— Молчи! — прошипел Яр, но в его голосе уже слышалась паника.

Торн медленно, очень медленно, сделал шаг в сторону сарая. Потом ещё один. Он шёл не по дорожке из крошек. Он шёл рядом, как будто знал, где лежит капкан.

— Он не идёт на приманку, — прошептал дядя Слава. — Он идёт просто так, как будто прогуливается.

Торн подошёл к самой двери сарая. Остановился. Потом обернулся и снова посмотрел на кусты. И на этот раз он не просто смотрел. Он улыбнулся. Именно улыбнулся, оскалив ряды белых, идеальных клыков.

И в этот момент с неба спикировал Цирио.

Он появился так внезапно, что Яр вздрогнул и чуть не вывалился из кустов. Птица не села, не закружила. Она пронеслась низко над головами затаившихся, и с её крыла слетело несколько белых перьев. Одно из них упало прямо на плечо Яра.

Дядя Слава, суеверный, как все старые лесники, перекрестился.

— Леший его знает. Белая птица… к покойнику…

Торн, между тем, толкнул дверь сарая носом и вошёл внутрь. Дверь захлопнулась за ним.

Наступила тишина. Глухая, давящая. Яр ждал звука капкана. Щелчка. Визга. Но из сарая не доносилось ничего. Ничего, кроме странного шуршания. Как будто там кто-то ходил. Но не собака. Что-то большее. Тяжёлое.

— Что он там делает? — прошептал Яр.

— А хрен его знает, — пробормотал дядя Слава. Он уже явно жалел, что связался со всей этой историей. — Может, ушёл через дыру в полу? Там погреб был…

— Нет! — вдруг закричал Яр, выскакивая из укрытия. Он больше не мог ждать. Он подбежал к двери сарая, дядя Слава — следом, ковыляя на одеревеневших ногах.

Яр распахнул дверь.

И замер.

Сарай был пуст.

На полу не было большие, глубокие следы лап, похожие на следы волка. Но в несколько раз крупнее.

И посреди сарая, на самой большой куче стружки, лежала та самая промасленная тряпка, которую они готовили для поджога. Кто-то аккуратно сложил её в виде цветка. Или звёзды. И сверху положил пустую банку из-под собачьего корма.

Это было не просто отсутствие собаки. Это было послание. Ясное, как удар по лицу. «Мы были здесь. Мы всё знаем. И мы смеёмся над вами».

— Это не собака, — хрипло сказал дядя Слава. Его лицо стало землистым. — Это нечисть какая-то лесная. Я слыхал про таких… белый пёс, он за душой приходит.

— Заткнись! — рявкнул Яр, но его собственные руки дрожали. Он обернулся, оглядывая пустой лес. Никого. Тишина. Только снег тихо падал на землю.

И вдруг прямо перед ними, как из-под земли, выросли двое. Марк и Яся. Они стояли в нескольких шагах, смотрели прямо на Яра и дядю Славу.

— Искали кого-то? — спросил Марк. Его голос прозвучал в тишине громко и чётко.

— Вы что тут делаете? — выдавил из себя Яр.

— Гуляем, — ответила Яся. — Лес красивый. Особенно утром. И тихий. Прямо как перед грозой.

Она посмотрела на дядю Славу. Тот отвёл глаза.

— А вы, дядя Слава, что здесь делаете? С актом о ветхости? Или, может, со спичками?

Дядя Слава молча развернулся и, не сказав ни слова, заковылял прочь, в сторону деревни. Он шёл быстро, почти бежал, не оглядываясь.

Яр остался один. Он смотрел на детей, на пустой сарай, на следы на полу. И в его голове щёлкнуло понимание.

— Это ещё не конец, — прошипел он, но даже ему самому его слова показались жалкими.

— Да, — согласился Марк. — Это не конец.

Он повернулся и, взяв Ясю за руку, пошёл прочь. Торн вышел из-за деревьев и встал рядом с ними. Он шёл, не оглядываясь на Яра, будто того вообще не существовало.

Яр стоял один у пустого сарая. Снег падал ему на плечи, на голову. Он чувствовал себя не просто побеждённым. Он чувствовал себя неважным. Как букашка, которую просто отмахнули.

Утро, которое должно было стать триумфом Яра, закончилось. Начинался новый день. И в этом дне для него уже не было места.