Белые, красные и другие цвета

Часть 1

ВСТУПЛЕНИЕ

Гражданская война в России не являлась событием сугубо российского масштаба, что подтверждается и вызванными ею поистине тектоническими, глобальными сдвигами.

Речь идет даже не о последствиях, так сказать, краткосрочного характера, связанных с геополитической перекройкой карты мира. И даже не о среднесрочных перспективах, приведших к появлению политической системы альтернативной капитализму.

Временное торжество капитализма в 1990-х годах выдающий себя за философа пропагандист либеральной модели Сэм Фукуяма провозгласил концом истории. Однако, как показывают современные события, история не завершилась, а набирает новые обороты. И в этих событиях вполне слышно эхо катаклизмов, потрясавших в 1917-1922 годах территорию бывшей Российской империи и резонировавших по всему миру.

В России в этот период «красная» интернациональная идея столкнулась с идеей «белой» национальной, и, вроде бы ее, победила. И в то же время, «белая» идея не только не умерла, но интегрировалась в новую советско-имперскую идеологию, а, в наши дни переживает период своего рода Ренессанса.

Осмысление этих процессов выходит за рамки предлагаемой читателю книги, главная цель которой скорее заключается в том, чтобы дать читателю материал для самостоятельных выводов. Автор постарался нарисовать целостную картину российской Гражданской войны, сложив ее из биографий отдельных лиц, как целостное полотно, складывающееся из кусочков мозаики. Претензия же на относительную оригинальность заключается в том, чтобы представить эти биографии в позаимствованной у Плутарха форме сравнительных жизнеописаний. Только в отличие от античного историка, сопоставлявшего великих эллинов с великими римлянами и придерживавшегося в своих очерках принципа параллелизма, автор показывает людей не только живших в одно время, но и находящихся по разные стороны фронта.

Идея книги возникла из газетного материала, рассказывавшего о конфликте вокруг мемориальной доски в память об адмирале Колчаке, устанавливаемой на стенах Военно-морского училища имени Фрунзе в Санкт-Петербурге. Это посмертное столкновение двух знаковых деятелей Гражданской войны дало толчок целому циклу сравнительных биографических очерков, составивших книгу «Гражданская война: Белые и красные» (Москва – Санкт-Петерург, 2004 год). Ее героями стали 20 пар красных и белых военачальников.

Однако заявленная тема требовала продолжения, с тем, чтобы дать более полную картину Гражданской войны как в географическом (от Бреста до Владивостока и от Мурманска до Батуми), так и в политическом смысле. Соответственно, помимо содержания расширилась и «цветовая гамма» книги, поскольку значительное внимание в ней уделено не только «белым» и «красным», но и тем, кого можно назвать «черными», «зелеными», «желто-голубыми».

Изложенный в книге с подчеркнуто нейтральных позиций фактический материал все-таки требовал определенных обобщений, относительно причин, предопределивших победу одной из сторон. Попыткам изложить эти причины посвящена финальная глава, так что в целом по сравнению с изданием 2004 года книга разрослась примерно в три раза.

Автор благодарит читателей, положительно оценивших первый вариант «Белых и красных» и надеется, что расширенное издание их не разочарует.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Главкомы – «враги народа» (Николай Духонин и Николай Крыленко)

Глава 2. Выбор генштабистов (Михаил Алексеев и Михаил Бонч-Бруевич)

Глава 3. Красный кнут над Тихим Доном (Алексей Каледин и Рудольф Сиверс)

Глава 4. Битва несостоявщихся «бонапартов» (Лавр Корнилов и Алексей Автономов)

Глава 5. Пленных не брать - рубить и вешать! (Василий Чернецов и Федор Подтелков)

Глава 6. Шальной осколок, шальная пуля (Сергей Марков и Василий Киквидзе)

Глава 7. По Бессарабии кочуя… (Михаил Дроздовский и Григорий Котовский)

Глава 8. Финская прелюдия (Густав Маннергейм и Куллерво Маннер)

Глава 9. Флот не сдается (Михаил Саблин и Алексей Щастный)

Глава 10. Следователь и цареубийца (Николай Соколов и Яков Юровский)

Глава 11. Из рода Нахичеванских (Гусейн и Джамшид Нахичеванские)

Глава 12. Невероятные приключения восточных идеалистов (Лазарь Бичерахов и Кучук-хан)

Глава 13. Залетные турецкие братья (Энвер-паша и Нури-паша)

Глава 14. Легионеры в России (Радола Гайда и Ярослав Гашек)

Глава 15. Реки в огне (Георгий Мейрер и Николай Маркин)

Глава 16. Ярославский узел (Александр Перхуров и Анатолий Геккер)

Глава 17. Пером и шашкой (Петр Краснов и Филипп Миронов)

Глава 18. Пуля от своих (Иван Романовский и Иван Сорокин)

Глава 19. Как слесарь обыграл «Донского Наполеона» (Святослав Денисов и Дмитрий Жлоба)

Глава 20. Кубанские батьки (Виктор Покровский и Епифан Ковтюх)

Глава 21. Щирые украинцы (Павел Скоропадский и Владимир Антонов-Овсеенко)

Глава 22. Верность разным присягам (Федор фон Келлер и Александр фон Таубе)

Глава 23. Между пулей и ядом (Петр Болбочан и Василий Боженко)

Глава 24. Битва за Украину (Симон Петлюра и Николай Щорс)

Глава 25. «Уголовные» делают выбор (Алексей Гришин-Алмазов и Мишка Япончик)

Глава 26. Генералы и коммунары (Йохан Лайдонер и Виктор Кингисепп)

Глава 27. В краю моржей и белых медведей (Евгеиий Миллер и Дмитрий Надежный)

Глава 28. На Севере и на Юге, в небе и на земле (Александр Казаков и Иван Павлов

Глава 29. Счастье России каждый понимал по-своему (Александр Колчак и Михаил Фрунзе)

Глава 30. Вода холоднее штыка (Владимир Каппель и Василий Чапаев)

Глава 31. Цена славы в войне без победителей (Михаил Тухачевский и Анатолий Пепеляев)

Глава 32. Противостояние судеб. Боевая ничья? (Антон Деникин и Александр Егоров)

Глава 33. Усы, кресты и виселица (Андрей Шкуро и Семен Буденый)

Глава 34. Образцоые вояки Гражданской войны (Александр Кутепов и Иероним Уборевич)

Глава 35. Мюриды революции (Узун-хаджи и Улубий Буйнакский)

Глава 36. Служить честно негодяям (Иоаким Вацетис и Янис Балодис)

Глава 37. Дорогами крестоносцев (Анатолий Ливен и Павел Бермондт-Авалов)

Глава 38. Талантливый демагог против талантливого стратега (Николай Юденич и Григорий Зиновьев)

Глава 39. Покорители Крыма (Яков Слащев и Павел Дыбенко)

Глава 40. Сломанные шашки (Константин Мамантов и Борис Думенко)

Глава 41. Города в пустыне (Борис Анненков и Иван Белов)

Глава 42. Два цвета времени (Петр Врангель и Василий Блюхер)

Глава 43. Кому враги, кому «братушки» (Андрей Бакич и Олеко Дундич)

Глава 44. Звездные шпионки (Надежда Плевицкая и Вера Холодная)

Глава 45. Муза на музу (Иван Куприн и Дмитрий Фурманов)

Глава 46. Батьки-атаманы (Станислав Булак-Балахович и Нестор Махно)

Глава 47. Главная неудача Гайдара (Иван Соловьев и Аркадий Гайдар)

Глава 48. На самом Дальнем Востоке (Иван Калмыков и Яков Тряпицын)

Глава 49. Без компромиссов и без пощады (Григорий Семенов и Сергей Лазо)

Глава 50. Монголия – плацдарм всемирной монархии или мировой революции (Роман Унгерн и Сухэ-батор)

Глава 51. Наследники Чингис-хана (Джа-лама и Хатан-батор)

Глава 52. Война соплеменников (Юрье Эльфенгрен и Тойво Антикайнен)

Глава 53. От Волги до Охотского моря (Виктор Молчанов и Степан Вострецов)

Глава 54. Валькирии русской смуты (Мария Захарченко и Лариса Рейснер)

Глава 55. 133 дня от коммунизма до фашизма (Миклош Хорти и Бела Кун)

Глава 56. «Балканские горки» русских эмигрантов (Борис Штейфон и Федор Махин)

Вместо эпилога. Почему красные победили?

Глава 1. ГЛАВКОМЫ – «ВРАГИ НАРОДА»

В истории России был период, когда славная своими ратными победами страна осталась вообще без вооруженной зашиты. И начался этот период 3 декабря 1917 года, когда толпа солдат растерзала генерала Николая Духонина. Пытавшийся спасти предшественника первый советский главковерх (верховный главнокомандующий) Николай Крыленко оказался главнокомандующим без армии.

Духонин. Рискованный взлет

Происходивший из семьи небогатых смоленских дворян Николай Николаевич Духонин родился 13 декабря 1876 года и проделал карьерный путь традиционный для офицеров его поколения.

Профессиональное образование получил в не самых престижных, но и не совсем уж заштатных Владимирском Киевском кадетском корпусе и 3-м военном Александровском училище.

Благодаря проявленному усердию, службу начал ни в самом элитном, но вполне престижном лейб-гвардии Литовском полку, являвшемся своего рода «дочкой» по отношению к знаменитому лейб-гвардии Московскому полку, покрывшему себя славой в наполеоновских войнах, а затем подмочившему репутацию в восстании декабристов.

В 1902 году Духонин «по 1-му разряду» окончил Николаевскую военную академию, что открывало дорогу к вершинам воинской иерархии.

Без нареканий, он прошел все необходимые ступени – командование ротой в обычном армейском полку (168-м Миргородском пехотном), служба в штабе дивизии (42-й пехотной) и округа (Киевского).

С началом Первой мировой войны Николай Николаевич стал старшим адъютантом генерал-квартирмейстера 3-й армии, наступавшей на Галицийском направлении.

Вскоре получил престижное Георгиевское оружие, причем не за боевую операцию, а за рекогносцировку австрийской крепости Перемышль, когда «с явной опасностью для жизни, установил точно состав гарнизона крепости и другие данные, способствовавшие впоследствии взятию штурмом двух фортов из Седлисской группы».

На передовой сражался в качестве командира 165-го Луцкого пехотного полка. За бои у Бялы и Мокры (апрель 1915-го) получил, редко дававшийся «всего лишь» полковникам орден св. Георгия 3-й степени. Впрочем, уже к концу года его «подтянули» до генерал-майора.

В первые ряды российского офицерского корпуса он выдвинулся после того, как в качестве генерал-квартирмейстера участвовал в разработке знаменитого «брусиловского прорыва». Ведь генерал-квартирмейстер – третий человек после командующего фронтом и начальника штаба.

Февральскую революцию воспринял спокойно, считая, что его дело как офицера – сражаться, а политики как-нибудь разберутся. Впрочем, с новыми веяниями Духонин считался, имея репутацию лояльного к Временному правительству генерала.

Именно благодаря этой лояльности в июне он был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта, а после провального «наступления Керенского» переместился на аналогичную должность на Западный фронт, расположенный ближе к Петрограду.

Керенский, возложив на себя обязанности Верховного главнокомандующего, рассчитывал, что в случае волнений в Петрограде именно находившийся под боком Духонин подкинет ему надежные фронтовые части.

23 сентября Николай Николаевич получил очередное повышение, став начальником штаба Верховного главнокомандующего – то есть человеком, который при нормальном течении дел должен был реально планировать и руководить из Могилева операциями на фронте.

В реальности фронта уже не было, а приказы Ставки игнорировались воинскими частями, в которых реальная власть принадлежала солдатским комитетам. Впрочем, и от них зависело очень немногое, поскольку армия пребывала в состоянии анархии. Ее расползанию очень способствовали большевики своей антивоенной пропагандой.

Однако, 7 ноября большевики взяли власть, и порожденная ими анархия стала теперь уже их проблемой. Мир с Германией они настроились заключить твердо, однако для получения сколь-нибудь приемлемых условий требовалось хоть как-то держать фронт и остановить поток дезертиров.

В этом отношении интересы большевиков и патриотично настроенного офицерства (к которому принадлежал и Духонин) объективно совпадали. Вот только Духонин сотрудничать с большевиками не собирался, решив, что власть в Петрограде они взяли случайно и вскоре «все образуется».

Во всяком случае, в первой же отправленной им большевикам телеграмме содержалось требование подчиниться Временному правительству и угроза, что «действующая армия силой поддержит это требование».

Естественно, Ленин и его команда настроились снять Духонина, но в первые дни их отвлекали другие заботы, связанные, главным образом, с наступлением на столицу верных Александру Керенскому частей Петра Краснова.

Духонин, со своей стороны, решив, что Краснов управиться сам, запросил донского атамана Алексея Каледина о возможности присылки надежных казачьих частей в Москву, где еще шли бои красногвардейцев с юнкерами. Возможно, ему следовало попытаться сформировать из сохранявших боеспособность «ударных» частей сводные отряды и направить их либо в Москву, либо в Петроград. Но события развивались слишком быстро. 14 ноября (когда войска Краснова примирились с большевиками, а в Москве были подавлены последние очаги антибольшевистского сопротивления) Керенский подписал приказ о передаче Духонину должности Верховного главнокомандующего.

Большевики же, вместо бывшего Военного и Военно-морского министерства, создали Комитет по военным и морским делам в составе Владимира Антонова-Овсеенко, Павла Дыбенко и Николая Крыленко.

Антонов-Овсеенко должен был отвечать за формирования красногвардейских отрядов и подавление очагов контрреволюции, Дыбенко – за дела флота, а на Крыленко возлагались дела армии.

На фигуре бывшего прапорщика, скакнувшего в военные министры, остановимся поподробнее.

Крыленко. Бурная молодость

Как и Духонина, его звали Николаем, только по батюшке он именовался Васильевич.

Родился тоже в Смоленской губернии, в селе Бехтеево, 14 мая 1885 года в семье исключенного из университета за революционную деятельность студента, ставшего мелким чиновником и журналистом. И фамилия у него, кстати, была Крыленков, хотя последняя буква потом как-то затерялась.

Детство и юность Николай провел в Царстве Польском, где его отец служил по акцизному ведомству. Окончив Люблинскую гимназию, в 1903 году поступил в Петербургский университет на историко-филологическое отделение.

Произошло это в канун Первой русской революции, которая, разумеется, затянула его в свой омут. Крыленко стал большевистским агитатором, находился на нелегальном положении, выезжал за границу по партийным делам, по возвращении дважды арестовывался и даже угодил в военно-окружной суд как участник нелегальной военной организации, Дело могло закончиться смертным приговором, но доказательств не хватило и подсудимого оправдали.

Возможно, это произвело некое отрезвляющее действие, и от революционной борьбы он на некоторое время отошел, занявшись учительством и журналистикой. В написанной им в 1909 году брошюре «В поисках ортодоксии» автор порывал с социал-демократами, хотя позже к ним вернулся и начал публиковать статьи в «Правде». Сдав экзамен экстерном, Крыленко получил университетский диплом, повторив путь Владимира Ульянова-Ленина. Правда, по диплому тот был юристом, и Крыленко тоже начал наседать на юридические науки.

С большевистским лидером он сблизился в 1911 году, когда посетил его в Кракове. Ленину он понравился, поскольку теоретических звезд с неба не хватал, зато был хорошо образован и в практическом смысле активен.

По возвращении Крыленко пришлось отбывать воинскую повинность, которая, благодаря наличию диплома, свелась к годичной службе вольноопределяющимся в 69-м Рязанском пехотном полку с присвоением звание прапорщика запаса. Демобилизовавшись, был прикомандирован Крыленко к большевистской фракции Государственной Думы консультантом по правовым вопросам.

Работал он напористо и так досадил властям, что его выслали в Харьков. Там, в местном университете и снова экстерном, он получил второй диплом, теперь уже юридический.

В июле 1914 года, полиция плотно занялась им и его женой Еленой Розмирович, так что супруги эмигрировали в Австрию, а, когда началась Первая мировая война, перебрались в соседнюю нейтральную Швейцарию. Здесь Крыленко принял участие в Бернской партийной конференции, после которой вместе супругой отправился на Родину, вести нелегальную работу.

Здесь его быстро арестовали как уклоняющегося от службы, но за нехваткой офицеров, надели погоны прапорщика и отправили на передовую. Службу он проходил в 13-м Финляндском полку на том же Юго-Западном фронте, где служил и Духонин.

Генерал вряд ли знал о существовании прапорщика Крыленко до весны 1918 года, когда тот оказался на гребне волны поднятой революции. Крыленко заседал во фронтовых комитетах, ездил делегатом на I съезд Советов и всячески продвигал большевистский лозунг «Мир народам!».

В июле, когда большевиков начали преследовать как «немецких шпионов», Крыленко и нескольких его товарищей арестовали прямо в ставке в Могилеве. Однако уже в сентябре, после корниловского мятежа, все они вышли на свободу.

В сумятице революционных дней Николай Васильевич быстро взлетел вверх, став большевистским военным министром. Но и это еще не была вершина карьеры.

22 ноября Ленин по телеграфу потребовал от Духонина вступить в мирные переговоры с противником. Тот резонно ответил, что подобные переговоры может вести только центральное правительство. И тогда, верховным главнокомандующим назначили прапорщика Крыленко. А в адрес Духонина в постановлении Совнаркома прозвучало определение – «враг народа».

До первого выстрела

После прихода большевиков к власти Духонин пытался стянуть в Могилев ударные части, из которых четыре батальона все-таки прибыли.

Энергичную помощь главкому оказывал комиссар Временного правительства Владимир Станкевич, собравший под своим крылом целый букет эсеровских деятелей – Виктора Чернова, Абрама Гоца, Федора Дана. Подтянули и руководителей Всероссийского профсоюза железнодорожников (Викжеля), которые имели возможность полностью блокировать перевозки.

Еще одну опору Духонин пытался обрести в лице украинских «самостийников». Собственно украинские национальные части формировались и раньше, но переговоры, которые вел Духонин, клонились к тому, что в подчинение Центральной Раде должны были перейти и неукраинизированные части, размещенные на Украине.

Крыленко понимал, что вступать в должность ему придется силой и взял с собой отряд из нескольких красногвардейцев, 49 матросов с крейсера «Аврора» и 10 лояльных к большевикам офицеров.

Через день после назначения Николай Васильевич прибыл в Псков в штаб Северного фронта «прощупать почву». Почва не понравилась – командование приняло приезжих в штыки, зато солдатские комитеты полностью поддержали. В результате командующий Северным фронтом Владимир Черемисов и несколько штабных офицеров были сняты с должностей, а укомплектованный Временным правительством комиссариат Северного фронта разогнан.

Управившись за два дня с делами одного (зато самого важного из-за близости к столицам) фронта, Крыленко продолжил дорогу в Могилев – решать вопрос в общероссийском масштабе. Поскольку ставки выросли, прислали подкрепление – отряд матросов из Гельсингфорса и отряд лейб-гвардии Литовского полка (в котором некогда начинал службу Духонин).

Участник этой экспедиции матрос Григорьев рассказывал: «До Витебска ехали без происшествий, и в Витебске сделали чистку населения, вылавливая негодный элемент, делая обыски и обходы. Проделав это в Витебске, мы дальше на остановках забегали в имения, где таковые встречались…, в некоторых местах вылавливали офицеров, бежавших из Петрограда и других городов. И мы их или же доставляли в штаб, или же на месте пускали в расход».

Понятно, что такая бандитская ватага мало напоминала сознательных бойцов революции. И ничего хорошего Духонину ждать не приходилось. Главком мог бы попытаться повести в бой ударные батальоны или обратиться к помощи Викжеля. Однако, контролируемый эсерами Викжель, идеологически был ближе к большевикам, чем к «золотопогоннику» Духонину и предпочел поверить Ленину, заявившему, что «революционная армия никогда не произведет первого выстрела».

Нельзя, кстати, сказать, что Ленин обманул, поскольку ватага Крыленко и близко не походила на армию. Да, и пресловутого «выстрела» с ее стороны, строго говоря, не прозвучало…

Главком еще пытался что-то делать для удержания фронта и в директивах командующим армиями и фронтами настаивал, что, даже при массовом дезертирстве, надо любой ценой удерживать линию от Нарвы до Чудского озера и далее по западным границам Псковской губернии. Собственно, по этой линии позже и прошла установленная Брестским миром западная граница Советской России, да и сегодня проходит граница России с Евросоюзом и НАТО.

«Дорогие товарищи…»

30 ноября, узнав о приближении Крыленко, Духонин запросил Центральную Раду о разрешении перенести Ставку в Киев. Рада тут же выкатила ряд условий, принятие которых, по сути, означало бы переход контроля над всеми сохранявшими боеспособность частями не только на Украине, но и в Белоруссии. Впрочем, если бы Духонин на выполнение этих условий и пошел, то не успел бы их выполнить.

Теперь осталось три выхода – принять бой, сдать Ставку и начать сотрудничать с большевиками или попытаться прорваться на Дон, где еще держался Каледин, и куда стекались офицеры, составившие костяк будущей Добровольческой армии.

Наверное, последний вариант был бы самым удачным. Сотрудничество с большевиками Духонин явно считал невозможным. Сопротивление же вряд ли давало шанс на победу, и, в любом случае, позволяло большевикам обвинить главковерха и «контрреволюционное офицерство» в разжигании Гражданской войны.

Духонин же выбрал самый неудачный, в том числе и для себя лично, вариант.

1 декабря он приказал «ударникам» прорываться на Дон.

2-го распорядился отпустить содержавшихся в Быхове за «контрреволюционный заговор» бывшего главковерха Лавра Корнилова и его соратников, которые тут же рванули на Дон.

Но сам Духонин остался в Ставке, хотя, с точки зрения большевиков, своими действиями вполне раскрыл свою вражью сущность.

В этот же день – 2 декабря – в Могилев явился генерал-майор Сергей Одинцов. Из Петрограда он был прислан как бы от Генерального Штаба, но, с благословения большевиков, чтобы объяснить сотрудникам Ставки бесполезность сопротивления.

Служивший вместе с Одинцовым Врангель отзывался о нем как о «храбром и толковом начальнике», но «нравственности низкой — сухой и беспринципный, эгоист, не брезговавший ничем ради карьеры».

Одинцову миссия вполне удалась и к вечеру охрана Ставки арестовала главкома.

Утром прибыл Крыленко, вовсе не настроенный на пролитие крови. Духонина доставили к нему в вагон для отправки в Петроград. Однако ситуация вышла из-под контроля.

В Могилеве узнали, что Корнилов со своими сподвижниками были по приказу Духонина освобождены, направляются на юг и где-то под Жлобином уже вели бой с революционными частями.

Перед вагоном собралась толпа, включавшая как солдат, так и прибывших с Крыленко матросов. Лейтмотив толкавших речи ораторов был одним: «Керенский уже удрал, Корнилов удрал, Краснов тоже… Всех выпускают, но этот-то не должен уйти».

Крыленко выслал коменданта поезда Приходько, который, стоя на подножке вагона, начал разъяснять, что, поскольку Духонин уже арестован, наказание его не минует, но надо, чтобы все было по закону. Толпа, однако, разрасталась, причем тональность задавали матросы, имевшие опыт расправ над своими офицерами и даже адмиралами в Гельсингфорсе и Кронштадте. А вот расправ над генералами еще не случалось.

Теперь уже и сам Крыленко вышел на площадку тамбура и через открытую дверь тоже говорил о революционной законности. Однако, разгоряченная, вероятно, и спиртными напитками толпа, его не слушала.

По воспоминаниям Приходько: «Один из наиболее настойчивых матросов забрался на площадку и все время порывался оттолкнуть часового и проникнуть в вагон. … Тем временем часть матросов обошла вагон и забралась в тамбур, дверь в который была прикрыта, но не закрыта. Крыленко уже не слушали; его оттеснили и начали грозить ему расправой».

Эта «зашедшая с тыла» группа матросов буквально вынесла Духонина на площадку тамбура. Он, видимо, пытался что-то сказать, но успел лишь произнести «Дорогие товарищи…».

Из воспоминаний тоже перешедшего к красным и опиравшимся на рассказ Приходько генштабиста Михаила Бонч-Бруевича: «Тут неожиданно кто-то всадил ему штык в спину, и он лицом вниз упал на железнодорожное полотно. Установить, кто был убийца, не удалось. … В поднявшейся суматохе с Духонина быстро стащили сапоги и сняли верхнюю одежду. Пропали и его часы и бумажник».

Главным убийцей называли некоего матроса Васильев с посыльного судна «Ястреб».

С трупом же обошлись совсем плохо, искололи штыками, а затем перетащили в вагон для перевозки скота и приставили к стене, чтобы публике было удобнее смотреть на мертвого главкома.

Позже тело перевезли в Киев и захоронили на Лукьяновском кладбище.

В дальнейшем, когда самочинные расправы над генералами пошли косяком, расправляясь над жертвами, убийцы говорили, что отправляют их «в штаб к Духонину».

Крыленко. Юрист, шахматист и альпинист

Как главноковерх Крыленко был пустым местом, хотя вряд ли кто-нибудь другой на его месте смог добиться лучших результатов.

Единственное, что он сделал – это обеспечил прекращение огня на фронте. Но выдвинутые немцами условия мира большевики объявили неприемлемыми, и в феврале 1918-го противник развернул наступление к Петрограду. В районе Нарвы и Пскова имели место попытки символического сопротивления, давшие повод для объявления 23 февраля Днем Красной армии и флота. Однако заслуги Николая Васильевича в этом не было.

Новую армию строили уже без него, Крыленко же пошел по юридической линии, став членом Коллегии наркомата юстиции и председателем Революционного (Верховного) трибунала.

«Революционная законность» в его исполнении не отличалась гуманизмом. А в качестве хобби у него были альпинизм и шахматы для развития которых в масштабах страны он многое сделал.

В 1929-1931 годах Крыленко стал прокурором РСФСР, затем республиканским наркомом юстиции, а в июле 1936-го достиг высшей ступени, заняв пост наркома юстиции Советского Союза.

Инициированные Сталиным репрессии против действующих и потенциальных оппозиционеров приобрели масштаб, в том числе, и благодаря Николаю Васильевичу, который обеспечил этим репрессиям максимально широкие правовые рамки.

Но шансов уцелеть лично у него было немного.

В январе 1938 года Крыленко арестовали как участника созданной Николаем Бухариным правой организации, шпиона, вредителя, и, разумеется, «врага народа».

Свою вину он признал и 29 июля 1938 года был расстрелян на полигоне «Коммунарка» в Московской области.

В силу очевидных параллелей с собственной судьбой в последние минуты он вполне мог вспоминать Могилев и шутку про «отправить в штаб к Духонину».

Глава 2. ВЫБОР ГЕНШТАБИСТОВ

В Гражданской войне красные и белые создали собственные вооруженные силы, которые, несмотря на цвет реявших над ними знамен и политические лозунги, были плотью от плоти старой императорской армии. Естественно, что и в роли «отцов-основателей» выступили, воспитанные еще в царские времена офицеры-генштабисты, два Михаила (названные так в честь предводителя небесного воинства Михаила Архангела) – Алексеев и Бонч-Бруевич.

Алексеев. «Калошный генерал»

Михаил Васильевич Алексеев родился в 1857 году в городе Вязьма Смоленской губернии. Отец его по одной из версий был «выкрестом» - т. е. принявшим православие евреем, и загремел в армию, вместо кого-то более состоятельного. Здесь ему удалось выслужиться в штабс-капитаны, обеспечив сыну более перспективное будущее.

Миша Алексеев окончил Тверскую классическую гимназию и как сын офицера легко поступил в Московское юнкерское училище. Конечно, у него не было ни денег, ни связей, однако начавшаяся в 1877 году война с Турцией дала ему первый шанс выдвинуться из среды сверстников.

Начальником молодого офицера стал самый популярный герой той войны – Михаил Скобелев. Звезда «белого генерала» вспыхнула во время осады Плевны, а его ординарец в этих же боях получил три первых боевых ордена.

Десять послевоенных лет Алексеев тянул армейскую лямку, пока не поступил в Николаевскую Академию Генерального штаба. Сверхвысокие требования, которые предъявлялись к учащимся, вызвали у него поначалу состояние паники. И все-таки, благодаря трудолюбию и усидчивости, по результатам обучения он был признан первым на курсе.

Следующие четырнадцать лет Михаил Васильевич занимал штабные должности, и постоянно находился на глазах у начальства. Современники отмечали, что по виду он скорее напоминал профессора, а неизменные калоши, в которых он приходил на службу принесли ему прозвище «калошного генерала».

С началом русско-японской войны, Михаил Васильевич по собственной просьбе был назначен генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. Держался он вполне молодцом, получив еще несколько орденов и Золотое оружие.

Тот факт, что Россия в этом конфликте потерпела поражение, на его репутации никак не отразился, поскольку главными виновниками были объявлены другие генералы. Алексеев же, по возвращении в Петербург, выступил в роли одного из главных инициаторов военной реформы.

Авторитет Михаила Васильевича в армейской среде был достаточно высоким, хотя окружающие видели в нем в первую очередь штабиста, а не настоящего полководца. Главными его достоинствами по-прежнему были удивительное трудолюбие и аналитические способности, позволявшие держать в памяти и контролировать самые незначительные детали управления войсками.

Все эти таланты он продемонстрировал в Первую мировую войну, которую встретил в должности начальника штаба Юго-Западного фронта и завершил Верховным главнокомандующим.

Бонч-Бруевич. Из землемеров в офицеры

В отличии от Алексеева, Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, происходил из хотя и обедневшей, но все же дворянской семьи с польско-литовскими корнями.

Отец его получил денежную профессию землемера, безуспешно мечтая направить по этой же стезе и своих отпрысков. Младший Владимир, поступив в московский Константиновский межевой институт, был выгнан из него за участие в студенческих волнениях, после чего стал революционером.

Старший Михаил до такой степени батюшку не огорчил, и Константиновский институт благополучно окончил. Но затем пришло время исполнить воинскую повинность и в 1892 году новоиспеченный 19-летний землемер, поступил в то же училище в котором учился и Алексеев. Служить ему так понравилось, что, будучи выпущен в 12-й гренадерский Астраханский полк в чине подпоручика, он решил и дальше идти по военной линии. Старательный и образованный молодой офицер даже добился перевода в гвардию (в Литовский полк), а затем вытащил свой счастливый билет, успешно сдав вступительные экзамены в Академию Генштаба.

С Алексеевым он, правда, разминулся, но, благополучно получив серебряный «академический» аксельбант, проделал сходный путь, кочуя из одного окружного штаба в другой и медленно поднимаясь по вертикали. На русско-японскую войну он правда, не просился, видимо, следуя примеру своего начальника по Киевскому военному округу генерала Михаила Драгомирова. Тот благоразумно отказался от предложенного ему поста главнокомандующего и вообще предвидел, что война окончится поражением. Зато Бонч-Бруевич дописал начатый Драгомировым «Учебник тактики» и еще дополнил его с учетом кровавого опыта, обретенного армией на сопках Маньчжурии. Этот учебник стал настольной книгой русских офицеров.

Благополучно дослужившись до полковника, Михаил Дмитриевич почти не имел строевого опыта, и, чтобы восполнить пробел, в марте 1914 году был назначен командиром 176-го пехотного Переволоченского пока. На этой должности его Первая мировая война и застала.

Б. Бр. и «косоглазый друг»

Для Алексеева первые два месяца войны стали поистине «звездными». Юго-Западный фронт, состоявший из двух армий – 3-й Николая Рузского и 8-й Алексея Брусилова – бил австрийцев в хвост и в гриву, к октябрю 1914 года выкинув их из Галиции.

Командующий фронтом Николай Иудович Иванов дарованиями не отличался, так что все тяготы, связанные с разработкой операций, легли на его начальника штаба. И тот оказался на высоте положения, получив и свою долю лавров.

Лавры достались и Рузскому, как покорителю Львова, а также генерал-квартирмейстеру 3-й армии Бонч-Бруевичу; тот побыл в строевиках недолго, снова вернувшись на ниву штабной работы.

Между тем, севернее, где воевать приходилось ни с австрийцами, а с германцами, дела складывались скверно. Рузский, которому поручили выправить положение, взял с собой и Бонч-Бруевича, на прежнюю должность генерал-квартирмейстера, но теперь уже штаба ни армии, а Северо-Западного фронта.

Ситуацию действительно стабилизировали, причем Михаил Дмитриевич неожиданно проявил интерес к контрразведывательной работе, раскрутив нашумевшее дело полковника Сергея Мясоедова, сомнительное в том смысле, что главный его фигурант вряд ли был немецким агентом, а не просто аферистом и мародером. Дело Мясоедова дало толчок еще более нашумевшему и столь же сомнительному делу военного министра Владимира Сухомлинова, рикошет от которого ударил по царской семье и особенно императрице Александре Федоровне.

Естественно, царица Михаила Дмитриевича невзлюбила и в одном из писем взывала к супругу: ««Какая будет радость, когда ты избавишься от Б. Бр. (не умею написать его имени)! Но сначала ему нужно дать понять, какое он сделал зло, падающее притом на тебя. Ты чересчур добр, мой светозарный ангел».

Однако, Рузский стоял за Б. Бр. горой и даже добился его производства в генералы и назначения начальником штаба фронта. Правда, царица все же взяла реванш и Михаила Дмитриевича сделали просто «дежурным генералом» при Ставке.

Здесь он оказался в непосредственном подчинении Алексеева, который совершил очередной взлет благополучно проведя летом 1915 года т. н. «Великое отступление». Это был самый тяжелый для России период Великой войны, когда после прорыва у Горлицы немцы смогли втеснить русских из Галиции, Польши, Западной Белоруссии и южной части Прибалтики.

Николай II принял тогда на себя обязанности Верховного главнокомандующего, но реально войсками руководил именно начальник штаба ставки Михаил Алексеев – «косоглазый друг», как называл его император.

В результате, даже сосредоточив на Востоке большую часть своих сил, немцам так и не удалось вывести из войны Россию.

Куда зовут инстинкт и сердце?

2 марта 1917 года…

В этот день, находившейся в Пскове Николай II оказался перед дилеммой – отречься от престола или попытаться подавить революцию силой. Едва ли не решающим фактором, толкнувшим государя к принятию рокового решения, были результаты телеграфного опроса, который Алексеев устроил командующим фронтами. Предлагая им высказаться, сам Михаил Васильевич ратовал за отречение, ибо: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии».

Стоит ли удивляться, что командующие, хотя и «рыдая», тоже советовали государю отречься?

Впоследствии, многие историки приписывали Алексееву едва ли главную роль в пресловутом «заговоре против императора», вспоминая, разумеется, и про «еврейское» происхождение генерала, и про его связь с либеральными кругами, и про возможное членство в масонской ложе. Однако, скорее всего Михаил Васильевич пал жертвой общего для представителей «демократической общественности» убеждения в том, что, свергнув монархию, революционная Россия избавиться и от всех социальных противоречий, станет еще крепче и вместе с союзниками нанесет поражение монархической Германии.

Насколько подобные расчеты эфемерны, Алексеев понял довольно быстро. Знаменитый «Приказ №1» не только отменил чинопочитание, но и привел к появлению в армии солдатских советов.

Пытаясь выправить ситуацию, Временное правительство назначило Алексеева Верховным главнокомандующим, но, ратуя за восстановление дисциплины, он лишь заработал клеймо «реакционера». В порыве отчаяния Михаил Васильевич пошел «ва-банк» и 22 мая на Первом офицерском съезде выступил с откровенными нападками на новых правителей России. Ответом стало смещение с поста главнокомандующего и замена его генералом Брусиловым.

В сентябре 1917 года Михаил Васильевич всего на неделю вернулся на пост начальника штаба Ставки, исключительно для того, чтобы спасти от расправы Лавра Корнилова и его соратников. Отправив их под арест в город Быхов, он выставил охрану из Текинского полка, джигиты которого при необходимости были готовы не только освободить узников, но и последовать за ними в огонь и воду (что они впоследствии и сделали).

У Бонч-Бруевича все складывалось столь же драматично, но по-другому.

Временное правительство назначило его начальником Псковского гарнизона, и он сразу вошел в местный совет рабочих и солдатских депутатов, заслужив у коллег прозвище «советского генерала». Затем, его повысили до командующего Северным фронтом, но как штабник, тянуть такую должность он был ни в состоянии. Зато в лояльности Михаила Дмитриевича Керенский не сомневался, доверив ему охрану Ставки в Могилеве. Эта лояльность была подтверждена в дни «корниловского мятежа». Затем на авансцену вышли большевики, к которым Михаил Дмитриевич, если верить его мемуарам тянулся к ним «скорее инстинктом, чем разумом».

В, конце концов, он доверился «шестому чувству», да, вероятно, и уговорам брата, занимавшему не последнее место в большевистской команде. Когда ленинский Совнарком приказал тогдашнему Верховному главнокомандующему Духонину немедленно заключить перемирие с немцами, тот отказался и должность главкома была предложена именно Бонч-Бруевичу. На сей раз Михаил Дмитриевич не стал доверяться инстинкту и отказался, предложив выбрать «политика», сам же согласился на должность начальника Штаба Ставки.

«Политиком» стал прапорщик Николай Крыленко. Прибыв в Могилев с большевистскими отрядами, он, не без помощи Михаила Дмитриевича, взял Ставку под контроль и арестовал Духонина. Бывшего главкома «революционные солдаты» подняли на штыки, хотя, ради справедливости, следует сказать, что Бонч-Бруевич и Крыленко искренне старались предотвратить эту трагедию.

Аппарат Ставки Михаилу Дмитриевичу удалось сохранить, хотя реально нити управления войсками оказались разорваны. Солдаты самовольно покидали позиции и только заключенное с немцами перемирие, отсрочило надвигавшуюся катастрофу.

Алексеев. С винтовкой наперевес

Вторично выйдя в отставку, Алексеев приступил к созданию подпольной офицерской организации. В своих политических декларациях он стоял на позициях «непредрешенчества», подчеркивая, что главное – это «восстановить в стране порядок».

Его сторонники делились на «пятерки» и постепенно перебирались в Область Войска Донского. В конце ноября в Новочеркасске под началом Алексеева находилось около 50 юнкеров и офицеров, ставших ядром будущей Добровольческой армии. «Калошный генерал» лично ходил по городу, собирая пожертвования и закупая столь необходимые оружие и снаряжение. Капиталисты выкладывать денежки не спешили и тогда несколько наиболее состоятельных «алексеевцев» выписали под залог своего имущества векселей примерно на 35 тысяч.

Современников удивляло, что бывший главнокомандующий пятимиллионной армией имел теперь в своем распоряжении не более роты и казну, умещающуюся в одном маленьком саквояже. Тем не менее, в начале декабря его воинство вместе с казаками выбило большевиков из Ростова-на-Дону. Тогда же к добровольцам присоединился бежавший из Быховской тюрьмы еще один бывший главком – Лавр Корнилов.

Между ним и Михаилом Васильевичем тут же начался дележ власти. Как личность харизматичная Корнилов имел больше сторонников. К тому же монархисты не могли простить той роли, которую Алексеев сыграл в отречении императора. Однако, определенный консенсунс все-таки был достигнут. Михаил Васильевич взял на себя административные, финансовые и представительские функции, его оппонент - военное руководство.

Затем состоялось переименование Алексеевской организации в Добровольческую армию, и была принята политическая декларация, согласно которой «сконструировать будущее устройство Земли Русской» предстояло Учредительному собранию.

Большевики, между тем, установили контроль почти над всей Донской областью. Под их натиском добровольцы оставили Ростов и двинулись на Кубань. Перед началом похода Алексеев издал приказ: «Мы уходим в степи. Можем вернуться, если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы»

В вышедшей из Ростова колонне было около тысячи штатских, более тысячи рядовых (преимущественно из гимназистов и юнкеров), более двух тысяч офицеров, 36 генералов и два бывших верховных главнокомандующих.

За восемьдесят дней Ледяного похода Добровольческая армия потеряла около 500 убитых, в числе которых оказался и Корнилов. Но цель, в общем-то, была достигнута, поскольку антибольшевистское движение охватило весь Юг России.

К лету 1918 года положение белых было уже достаточно прочным. Добровольческая армия обзавелась собственной столицей в Екатеринодаре. На Дону укрепился атаман Краснов, который, правда, в отличие от Алексеева и его нового «соправителя» Деникина ориентировался на немцев, а не Антанту, но все же подкидывал «добровольцам» оружие и координировал с ними свои действия против красных.

Алексеев в качестве Верховного руководителя Добровольческой армии приступил к созданию на захваченных территориях временной администрации и фактически превратился в руководителя всего Белого дела.

Умирая 8 октября 1918 года в Екатеринодаре, он вряд ли имел основание считать, что все кончено не только для него, но и для России. Ведь зажженный им «светоч» постепенно разгорался.

Правда, как показало время, надежда на победу оказалась лишь иллюзией, но уходить в мир иной с этой иллюзией для Алексеева наверняка было легче.

Бонч-Бруевич. Такая длинная жизнь

После срыва первого раунда Брестских переговоров, немцы, не встречая сопротивления, перешли в наступление. Констатировав, что старая армия перестала существовать большевики, в истерическом состоянии, приступили к созданию армии рабоче-крестьянской.

20 февраля 1918 года Бонч-Бруевич со всеми штабистами отправился в Петроград, разослав командирам и советам Северного и Западного фронтов приказ: «Прошу Совдепы оказать содействие начальникам в деле сбора отступающих частей и отдельных солдат, образуя из них боеспособные части, которые должны положить конец наступлению противника. Для исполнения необходимых сапёрных работ предлагаю пользоваться трудом местных жителей».

В качестве «пожарных команд» на фронт бросались отряды питерских пролетариев, балтийских матросов, латвийских стрелков. Сражались они не слишком успешно. Отдельные незначительные стычки произошли только на подступах к Пскову и Нарве, что впоследствии и привело к появлению мифа о 23 февраля как Дне рождения Красной армии.

Подлинное представление о катастрофе тех дней дает опубликованная 25 февраля в «Правде» статья Ленина в которой говорилось о «мучительно-позорном сообщении об отказе защищать даже нарвскую линию, о неисполнении приказа уничтожить все и вся при отступлении; не говоря уже о бегстве, хаосе, близорукости, беспомощности, разгильдяйстве», и, наконец, о полученном партией и всем советским народом «тяжелом, но необходимом, полезным, благодетельным уроком».

Расплачиваться за урок пришлось утратой Прибалтики, Украины, Белоруссии, Закавказья. Но так уж получилось, что именно в этом поражении зрели семена грядущих триумфов.

Когда «похабный» Брестский мир был подписан, Бонч-Бруевич занялся создании т. н. Западной завесы – регулярных отрядов, способных хоть как-то сдерживать немцев в случае нового наступления. Командирские должности занимались «спецами» из числа бывших солдат и офицеров, которые не желали участвовать в братоубийственной Гражданской войне, но были готовы сражаться с врагом внешним.

Однако, такая позиция Бонч-Бруевича и его коллег большевикам не нравилась и в августе он вышел в отставку. Время было голодное и Михаил Дмитриевич устроился в родной Межевой институт преподавателем, затем возглавил созданное им же Высшее геодезическое управление, составлявшее карты для народного хозяйства, пока, впрочем, особо не востребованные. Время от времени, в качестве военспеца он привлекался и к планированию операций, хотя всячески от этого дела отлынивал.

Несмотря на протекцию, брата, занимавшего должность Управляющего делами Совнаркома, он все время находился на подозрении и в 1923 году даже был уволен из Геодезического управления «за вредительство». Брат пожаловался Дзержинскому и тот распорядился прекратить дело.

В 1931 году Михаила Дмитриевича снова арестовали по т. н. делу «Весна», ударившему по многим бывшим офицерам. И опять все закончилось благополучно. Брат в это время особого веса уже не имел, зато сын Константин служил в ОГПУ уполномоченным.

В 1937 году, когда Красную армию трясло от репрессий, о заслугах обоих Бонч-Бруевичей неожиданно вспомнили, что было связано еще и с 20-летием Октябрьской революции. Старичками они считались безвредными, и Сталин видно решил оставить из ленинской гвардии в живых хоть кого-то.

К своему неимоверному удивлению, в 1944 году Михаил Дмитриевич даже получил звание генерал-лейтенанта: вероятно, это бы своего рода символический жест, подчеркивавший преемственность между царской армией и армией Красной. Умер он в августе 1956 года в Москве, еще успев подивиться событиям XX съезда. Через год после смерти в свет вышли его мемуары, названные банально, но идеологически безупречно: «Вся власть Советам!».

При возрастной разнице в 13 лет, Алексеев и Бонч-Бруевич двигались очень похожими маршрутами военной карьеры: оба, благодаря собственным способностям и без всякой протекции пробились в Академию Генштаба, проявили себя как отличные штабные работники и специалисты в сфере военной теории. При большевистском главкоме Николае Крыленко Бонч-Бруевич играл роль схожую с той, которую Алексеев играл при Верховном главнокомандующем императоре Николае Александровиче, с той разницей, что руководить ему пришлось не одной из сильнейших армий Европы, а лишь ее жалкими остатками. Зато созданная при его участи Красная армия выиграла войну Гражданскую у созданной Алексеевым армии Белой.

Окончательно свой выбор они сделали зимой 1917-1918 года, руководствуясь собственными соображениями о том, как лучше служить Родине. Парадоксально, но при всех зигзагах судьбы, в вечность они могли уходить с чувством исполненного долга, цитируя ритуальные слова римских консулов: «Я сделал все, что смог, кто сможет, пусть сделает лучше».

Глава 3. КРАСНЫЙ КНУТ НАД ТИХИМ ДОНОМ

Вероятно, самым опасным врагом большевиков в первые два месяца их нахождения у власти был донской атаман Алексей Каледин. Он являлся демократически выбранным руководителем самого милитаризованного региона России и обладал талантом военачальника.

Однако победа осталась за такими как бывший прапорщик Рудольф Сиверс.

«Вторая шашка России»

Среди казачьих полководцев Алексей Максимович Каледин вполне может быть поставлен в один ряд с такими легендами как Федор Денисов или «вихорь-атаман» Матвей Платов. К слову, Василий Максимович Каледин – дед нашего героя – был ближайшим сподвижником Платова, потеряв ногу в заграничных походах.

Сам Алексей Максимович родился 24 октября 1861 года на фамильном хуторе возле станицы Усть-Хоперская. Учился в классической гимназии в Усть-Медведецкой, Воронежской военной гимназии, 2-м Константиновском и Михайловском артиллерийском училищах. Службу начал в 18 лет командиром взвода в Конно-артиллерийской казачьей батарее.

Окончив Николаевскую академию, Каледин занимал штабные должности, а, время от времени, переходил в строевые части, где получал стаж, необходимый для производства в очередное звание. Супругой его стала швейцарка Мария Гранжан – ярая великорусская патриотка. Единственный сын утонул в детстве в реке Тузлов.

Понятно, что армия была главным смыслом его жизни, и, когда грянула Первая мировая война, Алексей Максимович продемонстрировал все, на что способен.

На фронт он отправился командиром 12-й кавалерийской дивизии с которой принял участие в Галицийском сражении. Побив австрийцев на первом этапе, слишком продвинувшаяся вперед 8-я армия Брусилова столкнулась с вдвое превосходящими силами противника. Чтобы перегруппировать войска и подтянуть резервы требовалось время. И тогда Брусилов отдал знаменитый приказ: «12-й кавалерийской дивизии – умереть. Но умирать не сразу, а до вечера».

Каледин продержался до вечера и костяк дивизии сохранил. Даже предпринятая им среди бела дня отчаянная атака конной лавы на прикрытые пулеметами и пушками вражеские позиции, закончилась удачно. Сработали «психический» эффект и эффект неожиданности. Выигранный день оказался спасением.

В августе 1915 года Каледин принял командование 12-м корпусом. Как блестящего кавалерийского военачальника его называли «второй шашкой России», отдавая первенство только графу Федору Келлеру. Но звездным часом Каледина как полководца стал «брусиловский прорыв», в котором он участвовал как командующий 8-й армией. Его войска буквально перемололи австрийскую 4-ю армию, за девять дней продвинувшись вперед на 80 километров.

К началу Февральской революции, подобно Платову, Каледин дослужился до чина генерала от кавалерии. Имел два ордена святого Георгия (4-й и 3-й степени). Правда, графского титула не удостоился, но в начале ХХ века графства практически не давали.

Свержение монархии стало для него ударом, и не потому, что он сильно любил Николая II. Просто раньше других понял, каким хаосом все обернется. Солдатские комитеты в своем корпусе Алексей Максимович попросту запретил, в связи с чем его державший нос по ветру Брусилов заявил, что Каледин «потерял сердце и не понимает духа времени». Тогда Алексей Максимович подал в отставку и удалился на Дон, благо для земляков он оставался авторитетом.

В стране начинался парад суверенитетов и демократизация. Если раньше донской атаман назначался императором, а Войсковой круг послушно голосовал за предложенную кандидатуру, то теперь выборы решили провести по-настоящему. Из примерно 700 делегатов за Каледина проголосовали около шести сотен, и 1 июля 1917 года он стал войсковым атаманом.

Главную свою цель он видел в том, чтобы превратить Дон в центр консолидации сил, способных противостоять захлестывающей страну анархии. Против анархии боролся и главком Лавр Корнилов, которого Каледин хорошо знал еще по Галицийскому сражению.

В дни «корниловского мятежа» войсковой атаман сделал заявления в поддержку Верховного и 1 сентября Временное правительство отдало приказ об его аресте. Войсковой круг выполнять этот приказ отказался. Допустим «корнилдовский мятеж» казаки тоже не поддержали, но и отдавать выборного атамана на расправу каким-то столичным политикам не собирались.

С другой стороны, ситуация на Дону тоже не отличалась стабильностью. Линия противостояния проходила между казаками, владевшими большей частью земельных угодий и иногородними, которые настаивали на переделе земель в свою пользу. Казаки резонно указывали, что свои преференции отрабатывают воинской службой. Вообще, Войско Донское не было таким уж монолитным в социальном и национальном планах регионом; так в его составе находилась значительная часть пролетарского Донбасса, крупные промышленные предприятия имелись в Ростове-на-Дону и Таганроге. Многие выступали за компромисс с иногородними, привлечение их к делам местного самоуправления и даже за выделение части земли (не слишком большой, разумеется).

Каледин, которого Временное правительство чуть не до последних своих дней пыталось привлечь к суду за сочувствие Корнилову, резко выступил против большевистского переворота.

Уже 8 ноября атаман объявил Область Войско Донского на военном положении. Попытка передать власть Советам была пресечена размещением в крупных населенных пунктах надежных частей. Донских делегатов, возвращавшихся со II съезда Советов, арестовали.

В поисках союзников Каледин не только связался с атаманами других казачьих войск, но даже установил контакты с украинской Центральной Радой, хотя и пресекал попытки «самостийников» наложить лапу на территории Донбасса и Таганрогского округа.

Однако имевшиеся в распоряжении Каледина надежные части, по сути, представляли собой немногочисленные сборные отряды из офицеров, консервативно настроенных казаков и юнкеров-гимназистов.

Понятно, что Алексей Максимович охотно принял под свое крыло, появившегося в областной столице Новочеркасске бывшего главкома Михаила Алексеева, который формировал из стекавшихся к нему со всей страны офицеров Добровольческую армию.

Когда в Ростове-на-Дону снова вспыхнул мятеж, выбивать большевиков отправилась лишь горстка казаков и 400-500 «добровольцев». 15 декабря после упорных боев город взяли.

Через два дня Каледин, вместе с Алексеевым и бежавшим из Быховской тюрьмы Корниловым создали триумвират и так называемый Донской гражданский совет, претендующий на руководство всеми силами российской контрреволюции.

Большевики отреагировали буквально в режиме реального времени, уже 19-го объявив о создании Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией под командованием бывшего прапорщика и профессионального революционера Владимира Антонова-Овсеенко. Костяк фронта составил отряд еще одного бывшего прапорщика Рудольфа Сиверса.

Красный прапорщик из остзейских баронов

Дворянская фамилия Сиверсов происходила из Голштинии. Представители одной из ветвей рода в XVII веке осели в Прибалтике и после включения края в состав России, вместе с другими остзейскими дворянами, перешли на царскую службу.

В русской истории оставили след с десяток генералов Сиверсов, двое из которых отметились в Первую мировую и Гражданскую: Яков Яковлевич служил у красных, а Фаддей Васильевич – у белых.

Отец Рудольфа Фердинандовича Сиверса был не генералом, а скромным петербургским чиновником, определившим сына даже ни в гимназию, а в менее престижное реальное училище. Юноше, появившемуся на свет 23 ноября 1892 года, светила не слишком завидная карьера конторщика в какой-нибудь торговой фирме. С учетом положения, занимаемого более именитыми родственниками, это могло сформировать у него комплекс неполноценности и враждебность по отношению к существующей системе.

Начавшаяся Первая мировая война направила его жизнь по принципиально иному, причем характерному именно для Сиверсов, военному руслу. Вчерашнего реалиста направили в школу прапорщиков по окончании которой он получил назначение взводным в 436-й Новоладожский полк 12-й армии Северного фронта.

Никакими боевыми подвигами молодой офицер не отметился, зато сразу после свержения монархии занялся политической деятельностью. В мае 1917 года большевики Северного фронта начали издавать газету «Окопная правда» в которой Сиверс выполнял обязанности редактора. Будущий предводитель балтийских моряков Федор Раскольников вспоминал: «Товарищ Сиверс был весь — порыв, устремление. Он говорил нервно и быстро, в волнении захлебываясь словами, путаясь и сбиваясь от нагромождения длинных периодов. В нем торжествовало революционное горение, не мешавшее, однако, ему быть основательнее и всестороннее в своих суждениях…».

Свою роль в разложении фронта «Окопная правда» сыграла. Понятно, что командование имело на Сиверса зуб, и, когда в июле 1917 года, после неудачного выступления в Петрограде, на большевиков началась настоящая охота, прапорщика Сиверса арестовали по стандартному для тех дней обвинению - связь с немцами. Теоретически дело могло закончиться смертным приговором, но «мятеж Корнилова» заставил Керенского подружиться с большевиками. Правда, в тюрьме Сиверсу пришлось сидеть чуть ли не самого до самого Октябрьского переворота. Зато на свободу он вышел триумфатором, как борец за народное дело. И сразу рванул в Петроград, куда поспел очень вовремя.

К столице, восстанавливать Керенского, двигался корпус казачьего генерала Петра Краснова Преданных офицеров в распоряжении большевиков было немного, а Сиверс буквально фонтанировал революционным энтузиазмом, и, несмотря на сумбурность речей, умел увлекать массы. Ему доверили отряд примерно в 2,5 тысячи штыков, состоявший из солдат петроградского гарнизона, путиловских красногвардейцев, моряков с броненосца «Славы» и команды Гатчинской авиашколы.

Особых военных дарований от него не понадобились. Мелкие боевые стычки перемежались митингами, так что, в конце концов, казаки махнули рукой на Керенского и Краснова, выговорив себя право вернуться в родные станицы и поучив все необходимое для обратной дороги.

Но Сиверс после этих событий сразу выдвинулся в тройку ведущих красных военачальников наряду с балтийцем Павлом Дыбенко и бывшим подполковником Михаилом Муравьевым. Дыбенко решили оставить для прикрытия Петрограда. Муравьева отправили на Украину. Сиверсу же приказали действовать под руководством Антонова-Овсеенко, занявшись Донской областью.

Змея жалит внезапно

Процесс установления Советской власти в регионах в ноябре-декабре 1917 года обычно облекался в форму эшелонной войны.

Большевистские отряды садились в эшелоны и следовали по железнодорожной магистрали. Главная сложность заключалась в том, что в разных направлениях по магистралям следовали и другие воинские эшелоны. Обычно в них ехали солдаты, покинувшие фронт в связи с подписанием перемирия с немцами. Но если одни ехали к семьям, то другие настраивались поучаствовать в дележе власти и чужой собственности.

Много хлопот доставляли созданные Временным правительством национальные украинские формирования, поддерживавшие «самостийников» и имевшие широкие представления о границах еще только формировавшейся Украинской державы.

Задача красных на первом этапе заключалась в том, чтобы зачистить от контрреволюции районы, примыкающие к Донской области. Сиверс, имевший в своем распоряжении отряд в 1200 штыков и 100 сабель, начал с того, что навел порядок в Харькове. Местных «самостийников», успешно сотрудничавших с главным тамошним большевиком «Артемом» (Сергеевым) он просто отправил в «кутузку», а раздумывавший над своей политической ориентацией бронедивизион включил в состав отряда.

Антонов-Овсеенко такой подход одобрил, и, прибыв в Харьков, 21 января отдал приказ о наступлении на Донскую область: Московская колонна Юрия Саблина двигалась от Луганска, Воронежская колонна Григория Петрова — от станции Чертково, а колонне Сиверса предстояло выступить из района Никитовки на станцию Зверево, с тем, чтобы потом соединиться с Петровым в Миллерово.

Численность отряда Сиверса за счет донецких шахтеров выросла почти вдвое. Однако, лучший из калединских отрядов под командованием Василия Чернецова нанес удар на Дебальцево и вышел в тылы красных. Началась паника и Сиверс, от греха подальше, решил отойти к Никитовке.

В самый разгар боев, находившиеся под впечатлением от большевистских лозунгов демобилизованные казаки созвали в станице Каменской съезд фронтового казачества. Каледина объявили низложенным и создали Военно-революционный комитет (Донской ВРК) во главе с хорунжим Федором Подтелковым и прапорщиком Михаилом Кривошлыковым.

Верные Каледину части арестовать или порубать ревком не смогли, но заставили его членов бежать в Миллерово. Однако сил у атамана было немного. По сути, его власть держалась на штыках «добровольцев», хотя Корнилов и Алексеев считали такое положение неправильным. Оставив атаману офицерский батальон с батареей, они перешли в Ростов-на-Дону, где проживало до 16 тысяч демобилизованных офицеров. Правда, лишь очень немногие из них пополнили ряды Добровольческой армии, с которой Корнилов и отправился на Кубань, где нашел свою гиьбель.

Между тем, сторонники Донского ВРК стекались под начало бывшего войскового старшины Николая Голубова, который 4 февраля разгромил отряд Чернецова.

Днем раньше Сиверс начал наступление к Таганрогу. Сначала его отряд был побит частями Александра Кутепова, потеряв броневик, орудие и 24 пулемета. Однако, грянувшее в городе восстание рабочих вынудило Кутепова отступить к Ростову.

11 февраля, на следующий день после получения от Корнилова письма об уходе Добровольческой армии на Кубань, Каледин собрал заседание Донского совета.

Атаман, подавленный вестью о гибели Чернецова, констатировал, что для обороны Новочеркасска у него имеется всего 147 штыков. И далее объявил, что слагает с себя полномочия.

В 2 часа дня, после окончания заседания, Каледин ушел в комнату своего брата Василия. Вскоре оттуда раздался выстрел. Вбежавший первым Митрофан Богаевский, по его словам, увидел, что Каледин, без кителя лежал на кровати, а на его груди расползалось кровавое пятно. Богаевский поднял пулю и положил ее в карман – наверное, на память.

Многое в этом рассказе вызывает подозрения. Во-первых, брат Митрофана Богаевского Африкан в скором будущем станет донским атаманом, причем на этот пост его продвинет командование Добровольческой армией. Во-вторых, как человек православный, Каледин вряд ли стал бы накладывать на себя руки (кстати, в церкви его, в отличии от бесспорных самоубийц, отпели). В-третьих, он никогда не пасовал перед трудностями, и сложение полномочий атамана вполне могло означать, что он собирается уходить с преданными людьми для дальнейшей борьбы в Сальские степи. В-четвертых, комната Каледина имела два выхода через которые к нему и мог пробраться убийца. В-пятых, многие свидетели рассказывали, что смертельная рана была у Каледина не на груди, а на виске. В-шестых, не ясно зачем Богаевский прятал пулю и почему попав к красным, он был отпущен с миром.В-седьмых, совсем не по-каледински было написано прощальное письмо, подлинник которого никто не видел: «Казачеству необходимы вольность и спокойствие: избавьте Дон от змей, но дальше не ведите на бойню моих милых казаков».

В общем, все говорит за то, что Каледина убили, причем ни с подачи большевиков. Змеи таились ближе.

Похоронен на Марсовом поле

25 февраля 1918 года, после кровопролитного штурма отряд Сиверса занял Ростов-на-Дону. Победа была омрачена репрессиями против пытавшихся отсидеться за печками офицеров и разного рода «буржуазных элементов». Например, протоиерея Часовникова повесили на воротах храма. Впрочем, до этого Сиверс уже оставил о себе мрачную славу в Таганроге. До полусотни офицеров связанными сожгли в печах металлургического завода. Заслуженному генералу Павлу Ренненкампфу выкололи штыками глаза, а потом расстреляли.

Не удивительно, что после таких «подвигов» многие мемуаристы характеризуют Сиверса как психопата, садиста и кокаиниста.

В любом случае на его революционной репутации это не отразилось. В марте он возглавил одну из пяти украинских красных армий, которые, конечно, не смогли остановить немецкое наступление, но хотя бы символическое сопротивление ему оказали. Он многое сделал для установления дисциплины, хотя бы на минимальном уровне, введя некое подобие субординации и запретив самочинные отлучки. Именно под его началом начинал свою военную карьеру и будущий «первый красный офицер» Клим Ворошилов.

Украину немцам все же пришлось отдать, а 5-ю красную украинскую армию сократили до размеров Украинской Особой бригады. Существование ее особо не афишировалось, но на Украину большевик собирались вернуться.

Пока же бригаду использовали для борьбы с новым Донским атаманом Красновым, который объявил Войско Донское независимым государством, дружил с Германией, но сотрудничал и с ориентированными на Антанту «добровольцами».

Бригада Сиверса отбила наступление Краснова на Царицын, после чего была включена в состав 9-й армии Егорова. Рудольфа Фердинандовича раздражало, что его задвигают на вторые роли, но доверенный ему участок обороны он держал твердо.

Последний свой бой Сиверс провел 4 ноября 1918 года, когда руководил отражением казачьей атаки на балашовском направлении. Получив здесь тяжелое ранение, он был отправлен в Москву на лечение. 8 декабря Рудольф Фердинандович скончался.

Сиверс не значился в фаворитах у Троцкого, считался представителем «партизанщины» и пользовался слишком большой популярностью у подчиненных. Когда в сентябре, после одного неудачного боя, его отстранили от командования, солдаты чуть не подняли на штыки прибывших для разбора этого дела комиссаров.

Материалы по лечению Сиверса никогда не публиковались и нельзя исключать, что его попросту «залечили». Зато похоронили честь по чести - на Марсовом поле в Петрограде, почтив всеми положенными некрологами.

Противостояние Каледина и Сиверса во-многом определило исход первого раунда Гражданской войны, закончившегося победой большевиков, но позволившего заложить основы Белого дела.

О том, что Каледин и Сиверс совершить не успели можно только догадываться, но при всей разнице в биографиях и характерах есть у них две общих черты – наличие бесспорных военных способностей и мутные обстоятельства смерти. В Гражданской войне враг слишком часто наносит удар сзади, а военное дело и политика переплетаются с криминалом.

Глава 4. БИТВА НЕСОСТОЯВЩИХСЯ «БОНАПАРТОВ»

В феврале 1918 года четырехтысячная Добровольческая армия под командованием «контреволюционного» генерала Корнилова выступила в поход на Кубань, раздираемую на части белоказачьими и большевистскими отрядами. Этот поход вошел в историю под названием «Ледяного» и впоследствии, в эмигрантской литературе, превратился в своеобразную легенду - образец чистоты и жертвенности Белого дела. С другой стороны, как следует из его названия, «Ледяной поход» оказался для его участников-добровольцев настоящим «чистилищем»: сквозь морозы и метели, утопая в грязи, с непрерывными боями, с гимном «Пусть вокруг одно глумленье, клевета и гнет…» они шли вперед, к победе…

Конечным пунктом этого марша стал Екатеринодар, уже перешедший в руки Северо-Кавказской Красной армии, во главе с бывшим сотником Автономовым.

Лавр без лавров

Лавр Георгиевич Корнилов родился 18 августа 1870 года в станице Каркаралинская в семье отставного хорунжего. Окончив по месту жительства приходскую школу, тринадцатилетний отрок с большим трудом сдал экзамен в Сибирский кадетский корпус (в Омске). Пробелы в образовании юноша ликвидировал при помощи упорных занятий, благодаря чему закончил военно-учебное заведение в 1889 году первым учеником на курсе. Вскоре, его, как наиболее способного из кадет, определили в Михайловское артиллерийское училище в Петербурге. Уже здесь Корнилов явно выделялся среди сокурсников своими радикальными взглядами и вскоре вожаком юнкеров. Конфликт с одним из преподавателей грозил ему отчислением, от которого Лавра спасло лишь покровительство начальника училища.

В 1892 году Корнилов получил звание подпоручика и был направлен в Туркестанскую Артиллерийскую бригаду. Через три года молодой офицер блестяще сдал экзамены в Академию Генерального штаба, которую закончил в 1898 году с серебряной медалью. Он возвращается в Среднюю Азию и служит штабным офицером Туркестанского военного округа. С 1901 года командует 4-й линейной бригадой на границе Бухарского эмирата и Афганистана. Русско-японская война застала его в Главном штабе. Лавр Георгиевич участвует в сражениях при Сандепу, под Мукденом и Телином. В феврале 1905 года 1-я стрелковая бригада была окружена около местечка Вазые. Положение спас начштаба бригады Корнилов: возглавив ночную атаку он с тремя полками и ранеными вырвался из окружения. Этот подвиг доставил ему первую награду - орден св. Георгия 4-й степени, а также звание полковника.

В 1907-1911 годах Лавр Георгиевич занимал должность военного атташе в Китае. Вернувшись на Родину, он командует Эстляндским пехотным полком под Варшавой, затем получает новое назначение в Заамурский пограничный округ на должность начальника отряда пограничной стражи. Однако, вскоре из-за столкновения с будущим премьер-министром Владимром Коковцевым (курировавщим на тот момент пограничную стражу) подает рапорт о переводе в армию. Генерал-майора Корнилова переводят во Владивосток, где он исполняет обязанности командира 9-й Сибирской стрелковой дивизии.

С августа 1914 года во главе 48-й пехотной дивизии Лавр Георгиевич участвует в боях под Львовом и за проявленную доблесть получает звание генерал-лейтенанта. Тем не менее, из-за больших потерь в дивизии командарм Брусилов был недоволен действиями своего подчиненного. Осенью отряды Корнилова прорвали укрепления австро-венгров. Преследование противника было продолжено уже на западных склонах Карпат, но здесь дивизия попала в окружение. С тяжелыми боями, потеряв всю артиллерию и часть обоза Лавр Георгиевич все же сумел пробиться к своим. Однако урок не пошел впрок: в апреле 1915 года неприятель опять запер горячего комдива на высоте с характерным названием Хирова-гора. Штаб во главе с раненым Корниловым кинул остатки дивизии на произвол судьбы и, проплутав по лесистым карпатским горам, в конце концов сдался австрийцам. Удивительно, но главнокомандующий Юго-Западного фронта счел действия командира дивизии достойными награды и представил его к очередному «георгию».

Между тем австрийцы держали пленного генерала сначала в замке Нейгенбах близ Вены, а затем перевели в Венгрию. Первая из предпринятых Корниловым попыток побега не удалась - подкупленный кастелян замка доложил о ней охране. Видимо, этот факт вызвал у нашего героя нервное расстройство и его перевели в военный госпиталь. Оттуда ему все же удалось скрыться, переодевшись в форму австрийского солдата. Через румынскую границу он вернулся в Россию.

Побег генерала из плена был первым подобным случаем за всю войну. Лавр Георгиевич превратился в “национального героя”. Николай II принял его в своей Ставке в Могилеве и наградил Георгиевским крестом за храбрость. Портреты Корнилова и интервью с ним мелькали на полосах центральных газет и журналов. Осенью 1916 года он был вновь отправлен на фронт командовать 25-м пехотным корпусом. Головокружительная карьера уже создавшего себе рекламу генерала, продолжилась и после Февральской революции.

2 марта 1917 года глава Временного комитета Государственной Думы Михаил Родзянко назначил Корнилова главнокомандующим Петроградского военного округа. Наш герой приветствовал новую власть, тут же заявив, что надеется на победоносное завершение войны обновленной армией. 7 марта он арестовал по приказу Временного правительства царскую семью. Во время апрельского кризиса Корнилов предлагал разогнать антивоенные демонстрации силой. Однако, распоряжения командующего округом были саботированы собранием солдат и офицеров. После этого начальник столичного округа стал просить о возвращении в действующую армию.

Запрашиваемый пост командующего Северным фронтом он не получил, но возглавил 8-ю армию Юго-Западного фронта. Во время т. н. «наступления Керенского» (июнь 1917 года) войска Корнилова овладели городами Галич и Калуш, взяли 10 тысяч австрийцев пленными и более 100 орудий. 27 июня Лавр Георгиевич был произведен в генералы от инфантерии (т.е. полный генерал), а 7 июля назначен главнокомандующим войсками Юго-Западного фронта.

На следующий день Корнилов отправил телеграмму на имя военного министра и главы правительства Керенского, в которой указал на необходимость наведения порядка в армии и в первую очередь введения смертной казни и учреждения революционно-полевых судов. Керенский незамедлительно ответил: «Приказываю остановить отступление… всеми мерами». Начались расстрелы дезертиров, были запрещены митинги и ввоз в армию большевистской литературы и газет. Несмотря на то, что телеграммы носили секретный характер, их опубликовала газета «Русское слово». У читающей публики складывалось впечатление, что Корнилов хотел навести порядок, а правительство ему в этом препятствовало. За пару недель вокруг генерала сложился имидж «спасителя страны», со всей России в ставку командующего фронтом пошел поток поздравлений. Уязвленный Керенский потребовал отдать под суд людей, предавших огласке документ, но уже было поздно.

В своих требованиях «спаситель страны» пошел еще дальше, отметив в следующей телеграмме, необходимость одновременно с репрессиями принять мер «к оздоровлению и омоложению офицерского командного состава», а также упразднить комиссаров и солдатские комитеты. 19 июля Лавр Георгиевич был назначен Верховным главнокомандующим. Первым из условий, на которых он принял столь высокий пост, была «ответственность перед собственной совестью и всем народом», а вскоре «Русское слово» напечатало полный перечень «Условий генерала Корнилова» уже откровенно попахивающих диктатурой. Власть Временного правительства Корнилов считал гибельной для России, из-за чего не раз вступал в дебаты с Керенским. Но последний никак не желал уходить со своего поста и более того, позволял себе высокомерный тон в разговоре с генералами. Нужно ли говорить, что такая манера общения отнюдь не поднимала авторитет Керенского среди высших офицеров. Отношения между главковерхом и главой правительства начали резко портиться.

От слов обе стороны перешли к действиям: Корнилов отдал приказ стянуть к Петрограду верные ему войска (3-й конный корпус, 5-я Кавказская «Дикая» дивизия и т.д.), а Керенский начал «чистку» военного ведомства, где по его мнению засело слишком много противников Временного правительства. Министр-председатель уже всерьез подумывал о смещении Корнилова с поста Верховного главнокомандующего. Лавр Георгиевич, узнав об этом, явился в Зимний дворец с отрядом солдат и пригрозил Керенскому вооруженным восстанием в случае его смещения. Корнилов не терял времени даром: он вел переговоры с представителями правых сил и предпринимателями, заручился поддержкой Союза казачьих войск и Союза георгиевских кавалеров. На Государственном совещании в Москве борьба за власть разгорелась с новой силой: «бешеной» агитации за Корнилова не уступала речь Керенского о священности воли и власти Временного правительства в армии. К, казалось бы, логичному примирению и сплочению не привели ни успехи немцев в Прибалтике (и как следствие, прямая угроза Петрограду), ни резкое усиление позиций большевиков.

26 августа потерявший терпение Корнилов потребовал от Керенского роспуска правительства и передачи всей власти Верховному главнокомандующему. Министр-председатель отказался выполнить эти условия и приказал генералу явиться в Петроград для объяснений. Последовал обмен телеграммами со взаимными обвинениями в предательстве. Мятеж главковерха оказался быстро подавлен совместными действиями социалистических партий и верных правительству войск. Корнилов был смещен со своего поста, арестован и посажен в тюрьму города Быхова. Та же участь постигла и сочувствующих ему командиров фронтов и армий. В тюрьме Лавр Георгиевич не сидел сложа руки, составив «Быховскую программу», предполагавшую созыв Учредительного собрания и возрождение армии для продолжения войны с Германией. Заточение его продолжалось недолго, после Октябрьского переворота генерал Духонин, заместивший на посту Главнокомандующего скрывшегося от большевиков Керенского, приказал освободить быховских узников. В конце ноября Корнилов во главе верных текинцев отправляется на Дон, где уже зарождалось Белое движение.

Вместе с генералами Алексеевым и Калединым он вошел в состав т.н. «триумвирата» основателей «Белого дела». Правда, довольно быстро в этом «триумвирате» начались разногласия. Причиной вновь стала неуемная амбициозность Корнилова и его тяга к единоличной власти. Тем временем Красная армия росла количественно и качественно и уже показала себя в боях за Ростов, Новочеркасск и Таганрог, тогда как и без того малочисленная Добровольческая армия таяла на глазах. Со всей остротой встал вопрос о самом существовании Белого движения на юге России. На совещании руководителей движения было решено пробиваться на Кубань, к Екатеринодару, где по докладам разведки все еще продолжалась борьба между сторонниками Советской власти и казаками краевого правительства.

9 февраля 1918 года Добровольческая армия выступила из Ростова в 1-й Кубанский (Ледяной) поход. Уже позднее, некоторые из участников этого 250-ти километрового марша отмечали, что главной причиной страданий были не тяжелые дороги, страшная грязь, морозы и жестокие бои с красными, а осознание того, что на этой, своей земле они чувствовали себя чужими. Местное население нередко проявляло открытую враждебность, отказывалось давать приют и продовольствие. Страсти подогревал и сам Корнилов приказавший пленных не брать: «Чем больше террора, тем больше победы». Авторитет генерала среди добровольцев поднялся на небывалую высоту. «Простота, искренность, доверчивость сливались в нем с железной волей и это производило чарующее впечатление» - писал «рядовой» офицер Роман Гуль.

14 марта стало известно о захвате частями Красной армии Екатеринодара. Отряды белых под командованием Покровского, Лисовицкого и казаки Филимонова оказавшись под угрозой окружения вынуждены были отступить и позднее влились в состав Добровольческой армии. Штаб Корнилова разработал довольно смелый и грамотный план взятия столицы Кубанской области с захватом складов с боеприпасами в станице Елисаветинской, разгромом красных южнее города и осуществлением переправы через реку Кубань.

28 марта добровольцы вышли к окрестностям Екатеринодара, на следующий день были захвачены предместья. Утром 31 марта Корнилов отдал приказ о решающем штурме города. Несмотря на крайне опасное положение добровольцев, их командующий пребывал в отличном настроении и пил чай у себя в штабе. В этот момент раздался сильный взрыв. Снаряд прямым попаданием разнес в щепки ветхое строение. Генерал был отброшен взрывной волной и придавлен обломками стола и кровати. Его, находящегося без сознания вытащили из развалин, через час Лавр Георгиевич скончался. Скрыть смерть командующего не удалось, дух атакующих город добровольцев был сломлен. Деникин, взявший на себя командование армией, вечером того же дня отдал приказ об отходе от Екатеринодара. Корнилов был тайно похоронен на территории немецкой колонии Гначбау в 50-ти километрах от города. Большевикам все же удалось найти могилу генерала. Бойцы из отрядов Сорокина и Золотарева отвезли труп в Екатеринодар, где попытались его повесить, однако веревка оборвалась. Несколько часов тело Корнилова валялось на площади и подвергалось надругательствам пьяной толпы. Затем останки генерала отвезли на городские бойни, где обложили соломой и сожгли, развеяв пепел по ветру.

Падение на взлете

Алексей Иванович Автономов родился в 1890 года в известной на Дону казачьей семье. Осенью 1914 года он был призван в армию и, как выпускник гимназии, направлен на офицерские курсы по окончании которых получил звание подхорунжего. На фронтах Первой мировой войны Автономов сражался в рядах 39-го и 28-го казачьих полков. Один из его тогдашних знакомых следующим образом описывал внешность будущего красного военачальника. «Небольшой, худенький, щуплый, в форме донского офицера, в золотых очках, в частной беседе он больше напоминал собою «шпака», чем военного. Казаки донцы 39-го полка любили своего «подслеповатого», как говорили они, хорунжего».

Несмотря на свою «штатскую» внешность Алексей Иванович имел вполне достойную боевую репутацию и к февралю 1917 года дослужился до звания сотника. Свержение самодержавия он, как и большинство военных, воспринял с энтузиазмом. Последуюшие события (падение дисциплины в армии, рост дезертирства, создание солдатских комитетов, отмена знаков различия и чинопочитания) толкнули многих офицеров в “стан контреволюции”, однако к Автономову это не относилось. На всех митингах он громко требовал «углубления демократизации армии» и вскоре превратился в одного из любимцев солдатской массы. Высшее начальство пыталось избавиться от беспокойного подчиненного и под надуманными предлогами посылало его в тыловые командировки, однако, к огорчению генералов, вместо того чтобы дзертировать Александр Исидорович всякий раз возвращался обратно.

Осенью 1917 года популярный офицер был выбран на собравщийся в Киеве казачий съезд. Здесь, вместе с войсковым старшиной Голубовым, Автономов возглавил пробольшевистски настроенных делегатов. Им противостояли «контреволюционеры» из числа сторонников донского атамана Каледина. После бурных дискуссий съезд так и не принял каких-либо четких резолюций и, в конце концов, был выдворен из Киева украинскими националистами.

Делегаты перебрались в донскую столицу Новочеркасск. Город находился под контролем калединцев, а их оппоненты довольно быстро переместились со съездовской трибуны в тюрьму. Гражданская война еще только разгоралась, разгул «красного» и «белого» терроров был впереди, а потому обе стороны при случае позволяли себе играть в «законность» и «гуманизм». По требованию «казачьих низов», Автономов был выпущен на свободу, после чего (видимо догадываясь, что игры в «гуманность» скоро закончаться) поспешил бежать из Новочеркасска.

На Дон, между тем, со всех сторон надвигались отряды Красной гвардии. Добравшись до Миллерово, Алексей Иванович встретился с вождем этого воинства – «чрезвычайным комммисаром по борьбе с контреволюцией на Юге России» Антоновым-Овсеенко. Видный большевик довольно быстро оценил таланты прибывшего к нему казачьего офицера. Уже после месяца совместной работы он выдал Автономову значительную сумму денег и специальный мандат с правом самостоятельно формировать части красной гвардии на Кубани. Прибыв в Тихорецкую Алексей Иванович наложил руку на здешние оружейные склады и сколотил вокруг себя небольшой, но относительно дисциплинированный отряд из местных рабочих-железнодорожников.

Имевшиеся у Автономова деньги и оружие привлекали к нему все новых добровольцев и вскоре в распоряжении большевистского военачальника имелось уже около 3-4 тысяч хорошо вооруженного войска с артиллерией и бомбометами. По соседству действовали другие красные части (Сорокина, Золотарева и др.), однако отряд Автономова был самым крупным.

На тот момент главным противником северокавказских у кубанских большевиков была засевшая в Екатеринодаре Кубанская Казачья Рада. 4 марта после упорных боев красные овладели городом. На радостях бойцы занялись грабежами и физическим уничтожением местной буржуазии

Вскоре было объявлено о создании Кубано-Черноморской Советской республики. Пережидая, пока подчиненные насытятся «экспроприациями», их командиры занялись распределением постов в военной иерархии нового «государства». Судя по всему, при этом они исходили из степени влиятельности того или «полевого командира»; в результате Автономов стал главнокомандующим, Сорокин - его заместителем, а Золотарев занял третью по значению военную должность – коменданта Екатеринодара.

Однако «радость победы» оказалась недолгой. На подступах к Екатеринодару появилась пришедшая с Дона Добровольческая армия генерала Корнилова. Объединившись с войсками Казачьей Рады, белые двинулись на штурм кубанской столицы.

Битва за Екатеринодар стала первым крупным полевым сражением Гражданской войны. Даже советские историки отмечали, что корниловцы в этом бою проявили огромное мужество и воинское мастерство. Более того: те же историки признавали, что силы красных едва ли не в 10 раз превосходили силы противника. Однако, следует учитывать и другие факторы. Со стороны белых здесь действовали отборные части, состоявшие, главным образом, из кадровых офицеров. Со стороны красных – недисциплинированные и плохо управляемые толпы весьма мало склонные считаться с авторитетом собственных начальников. Для того, чтобы повести в бой подобную орду, и более того – одержать с ней победу, требовалось быть человеком незаурядных дарований. Главком Автономов с этой задачей справился…

29 марта, начавшаяся днем раньше битва за Екатеринодар, достигла наибольшего ожесточения: отборный корниловский пол полковника Неженцева рвался к центру города – Сенному базару. Впоследствии сам Автономов признавал, что в этот момент для отражения противника ему пришлось “вооружать и пускать в бой первых попавшихся, встреченных на улице людей”. Напор белых ослаб после того, как одна из пуль сразила полковника Митрофана Неженцева. Бой вновь переместился на окраины, и Автономов на какое-то время упустил из-под контроля ситуацию у Сенного базара. Эта ошибка едва не стала роковой для красных.

Сменивший Неженцева генерал Борис Казанович прорвался в центр города захватив скопившиеся там подводы с продовольствием. Однако из-за общей неразберихи другие белые части вовремя не поддержали его. Под покровом темноты отряд Казановича смешался с красногвардейцами и благополучно отступил к своим.

30-го белые вновь двинулись на приступ, но понесенные накануне потери оказались столь значительными, что к середине дня бой затих. Решающий штурм, намеченный на 31 марта, был отменен из-за гибели Корнилова. Потрепанная и лишившаяся вождя Добровольческая армия начала обратный марш с Кубани на Дон…

Под Екатеринодаром Красная армия хотя и ценой огромных жертв (около 5 тысяч одних убитых) добилась первого значительного военного успеха. Советская республика нуждалась в героях и не удивительно, что “главный виновник” этой победы тут же оказался на гребне популярности. Ленинский Совнарком утвердил его в должности главкома Кубано-Черноморской республики. В короткое время Алексей Иванович обзавелся всем необходимым антуражем «большого начальника» – персональным бронепоездом, роскошными автомабилями, толпой адъютантов и миловидных «секретарш». Вся эта орава прихлебателей славила его как «нового Наполеона». Следует отмететь, что многие белогвардейцы также сравнивали Корнилова с Бонапартом, но если для Корнилова Екатеринодар стал своеобразным «Ватерлоо», то для Автономова этот же город мог стать новым «Маренго» – первой ступенью к власти военного диктатора. Тем не менее этого не произошло.

В отличии от Наполеона (да и от Корнилова) безудержное честолюбие не было ему присуще. Да и «светлые идеалы революции» вовсе не казались Алексею Исидоровичу пустым миражом. В расплату за подобный идеализм красному главкому также пришлось пройти через свое «Ватерлоо», правда не военное, а политическое…

В апреле 1918 году Кубано-Черноморская республика оказалась в полукольце врагов: с севера и запада (от Ростова-на-Дону, Тамани и Грузии) угрожали немцы, с северо-востка – Добровольческая армия Деникина. Одновременно, под влиянием политики «расказачивания», в кубанских станицах начались антибольшевистсие восстания. Пытаясь привлечь на свою сторону казаков и бывших офицеров, Автономов предложил сформировать новую Красную армию для борьбы с немцами. Возглавить ее должен был один из популярных боевых генералов. В качестве возможных кандидатов назывались находившиеся на отдыхе в Пятигорске генералы Рузский и Радко-Дмитриев. В ходе личной встречи с Автономовым оба они дали ответ «Воевать с немцами будем, командование в любое время примем, при условии, что в армии будет дисциплина. Воевать же с Добровольческой армией не будем, ибо не мыслим себе войны русских с русскими».

Последний пункт выглядел невыполнимым поскольку Добровольческая армия явно не желала мириться с большевиками. Лучшего оставляли желать и вопросы дисциплины. Пытаясь пресечь грабежи Автономов расстрелял кое-кого из своих подчиненных (в том числе коменданта Екатеринодара Золотарева). Как следствие, в его адрес все чаще стали звучать обвинения в «бонапартистских замашках» и даже «контреволюционости». Пытаясь ограничить власть командующего местные партийные деятели создали Чрезвычайный штаб обороны. Новый орган постоянно тормозил, а то и отменял распоряжения Автономова, нарушая основополагающий для любой армии принцип «единоначалия». Более того, все действия членов штаба объяснялись не столько соображениями целесообразности, сколько желанием укротить «зарвавшегося мальчишку». В сражавшихся на фронте частях это прекрасно понимали и в большинстве случаев поддерживали главкома. Более того, съезд делегатов Севрокавказской красной армии выдвинул резолюцию: «Централизовать все вооруженные силы Кубано-Черноморской республики и Северного Кавказа в лице главнокомандующего товарища Автономова, которому поручается создать аппарат военного управления, снабжения и снаряжения войск. Категорически потребовать от высшей центральной власти Российской Федеративной республики устранения вмешательства гражданских властей. ЦИК упразднить всякие Чрезвычайные штабы, тормозящие оборону Кубано-Черноморской республики и Северного Кавказа».

На противников главкома эта резолюция не произвела никакого впечатления. Тогда в качестве «профилактической меры» Александр Иванович приказал арестовать сначала членов штаба, а затем и вступившихся за них членов ЦИК Кубано-Черноморской республики. Через несколько часов все арестованные были овобождены, но в Москву уже летел поток жалоб, в которых он представлялся человеком, противостоящим «линии партии». Тогда же вспомнили о контактах Автономова с Рузским и Радко-Дмитриевым, что позволило представить его «скрытым белогвардейцем».

28 мая 1918 года в Екатеринодаре состоялся III Чрезвычайный съезд Советов Кубано-Черноморской республики, посвященный вопросу об «автономовщине». В разгар заседания из Совнаркома пришла телеграмма сообщавщая о снятии Алексей Ивановича с поста главкома и отзыве его в Москву (с последующим преданием суду). Поднявшись на трибуну, Автономов отказался от речи в свою защиту и с горьким сарказмом произнес «Кланяюсь тем, с которыми вместе сражался за ту свободу, за которую они дали мне имя «контреволюционера»». Зал на короткое время стих, а затем ответил возмущенным улюлюканием…

В Москве, Алексей Иванович был взят под опеку Серго Орджоникидзе. По его ходатайству Автономова реабилитировали и направили во Владикавказ. Командуя бронепоездом, бывший кубанский главком вновь сражался с белыми и создавал отряды «Красной армии горских народов». В начале 1919 года Гражданская война вышла на очередной (решающий) виток и, вполне вероятно, судьба готовила для него новый взлет. Однако взлета не произошло.

2 февраля 1919 года Алексей Иванович Автономов скончался от тифа в горах Кавказа.

Любая Гражданская война означает хаос. В моменты, когда этот хаос достигает предела на повестку дня встает вопрос о военной диктатуре. Гражданская война во Франции породила Наполеона. Гражданская война в России выдвинула целую плеяду “несостоявшихся Бонапартов” (как со стороны белых, так и со стороны красных). Корнилов и Автономов из их числа.

История весьма своеобразно распорядилась с посмертной славой двух военачальников. Честолюбец Корнилов вошел в летописи как «бескорыстный и самоотверженный рыцарь Белого дела». Проиграв все свои крупные сражения, он остался для потомков «крупным» и даже «выдающимся» полководцем.

Имя Автономова менее известно, причем большинство историков склоны оценивать его только как «неудачливого авантюриста». Между тем, подобный взгляд трудно признать справедливым. В условиях Гражданской войны, Автономов проявил неаурядный военный талант, сумев нанести поражение отборным войскам противника. Более того, в момент, когда война «русских против русских» все больше набирала обороты, кубанский главком оказался одним из немногих кто попытался сделать хоть какие-то шаги к объединению соотечествеников против общего врага - Германии. В своей политической игре Автономов оказался не столько честолюбцем, сколько романтиком-идеалистом и в конечном счете это привело его к падению. Правда, в конце жизни военная карьера Автономова вновь пошла в гору, но не надолго… Возможность стать «Бонапартом» никогда не повторяется дважды.

Часть 2

Глава 5. ПЛЕННЫХ НЕ БРАТЬ – РУБИТЬ И ВЕШАТЬ!

Если рассматривать Гражданскую войну через противостояние конкретных личностей, то не так просто найти примеры более драматичные чем «дуэль» Чернецова и Подтелкова. Закончилась она личной расправой председателя Донревкома над своим пленным противником. А через три месяца уже сам Подтелков был повешен за совершенное им убийство.

Щит и меч атамана

Василий Михайлович Чернецов родился 3 апреля 1890 года близ хутора Иванкова станицы Калитвенской в семье потомственного казака, служившего в Войске Донском ветеринарным фельдшером.

Окончив реальное училище в станице Каменской юноша поступил в Новочеркасское казачье юнкерское училище. Первую мировую он встретил в звании сотника 26-го полка 4-й Донской казачьей дивизии. Когда война приняла позиционный характер, подался в «партизаны» – то есть возглавил кавалерийский отряд, с которым оперировал в тылу неприятеля. Отвага и дерзость Чернецова были поистине выдающими: к началу Февральской революции он имел чин есаула был награжден орденами и Георгиевским оружием.

Свержение монархи вызвало у него энтузиазм и уверенность в «светлом будущем Родины», а потом Василия Михайловича занесло так сильно влево, что, будучи избран депутатом Макеевского совета, он даже примкнул к большевистской фракции.

Правда, в ноябре, когда Временное правительство пало, настроение Чернецова стало меняться. Окончательно все решила встреча с донским атаманом Калединым, который своей солдатской прямотой направил есаула на путь истинный: Россию сначала надо успокоить, привести в чувство и только потом заниматься реформами. Ломка существующих социальных отношений во время войны приведет только к хаосу и катастрофе.

Чернецов стал ближайшим соратником Каледина – его щитом и мечом одновременно. Когда в декабре 1917 года атаман собрал находившихся в Новочеркасске казачьих офицеров из примерно 5 тысяч пришло около восьмисот. Чернецов взывал к их патриотизму, а потом и к чувству самосохранения, закончив свою речь так: «Господа офицеры, если так придется, что большевики меня повесят, то я буду знать - за что я умираю. Но если придется так, что большевики будут вешать и убивать вас, благодаря вашей инертности, - то вы не будете знать, за что вы умираете».

В добровольческий отряд Чернецова записалось всего 27 офицеров и ему пришлось обратиться к юнкерам, гимназистам, реалистам. Восторженная молодежь шла к нему чувствуя себя спасителями Отечества, а недостаток жизненного опыта притуплял инстинкт самосохранения, делая их, возможно, не очень умелыми, но отчаянными бойцами.

Отряд в шутку называли «донской каретой скорой помощи». «Чернецовцы» носились вдоль границ Донской области, перехватывая эшелоны, громя наступающие отряды «красной гвардии» и заскакивая на подконтрольные большевикам территории Донбасса. Деникин, бывший тогда одним из руководителей Добровольческой армии вспоминал: «В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях. Успех сопутствует ему везде, о нем говорят и свои, и советские сводки, вокруг его имени родятся легенды, и большевики дорого оценивают его голову».

После захвата станции Колпаково состоялось общение по телеграфу Чернецова с командующим красными войсками Антоновым-Овсеенко. Назвав свою должность, Антонов-Овсеенко добавил, что «до имени моего вам дела нет» и запросил условия для переговоров. Василий Михайлович потребовал распустить революционные войска, сдав все оружие и прислав заложников. Уступать никто не собирался, но несмотря на мизерность сил (до 500 человек при 2 орудиях) казалось, что «чернецовцы» имеют шанс на победу.

23 января 1918 года его отряд в двух эшелонах очередной раз отправился в тыл красных. На семафоре возле Дебальцева, белые выскочили из поезда и через поле атаковали железнодорожную станцию. Красные быстро разбежались за исключением небольшой группы, пытавшейся занять оборону в одном из складских помещений. 13 пленников были расстреляны.

Большевики наступление на Дон свернули, но в этот же день произошло событие, которое сторонники Каледина сравнивали с ударом ножа в спину.

Победы хуже поражений

Федор Григорьевич Подтелков появился на свет 6 сентября 1886 на хуторе Крутовском. По семейному преданию его дед привез с русско-турецкой войны 1877-1878 годов пленную турчанку, которая и родила ему сына – Григория Пантелеевича. Родила прошли в хлеву «под телкой» – отсюда и фамилия.

Семья жила бедно. Из шестерых сыновей до революции 1917 года дожили только Федор и Матвей.

Федор, благодаря своей богатырской внешности попал в гвардию – в 6-ю Донскую конноартиллерийскую батарею, и, вероятно, именно в столице увлекся социалистическими идеями.

Недовольство существующей социальной системой усугубилось личной обидой. Во время Первой мировой войны Подтелков счел себя обойденным, когда вместо него в первое офицерское звание хорунжего был произведен некий урядник Спиридонов. И, хотя хорунжим он все-таки стал, обида осталась.

В 1917 году Федор Григорьевич начал выдвигаться в качестве революционного вожака. Не то, чтобы он был выдающимся оратором, но его импозантная внешность и голос, гремевший чувством и возмущением производили на слушателей большое впечатление. Когда в конце 1917 года 6-я Донская гвардейская батарея вернулась на Дон, разместилась она в Глубокой.

Во многом именно благодаря агитации, которую вел Федор Григорьевич и его соратник прапорщик Михаил Кривошлыков вернувшиеся с фронта казаки не вставали под знамена Белого дела. Каледин мог рассчитывать только на Чернецова и отчасти на Добровольческую армию, командование которой пыталось не углубляться во внутренние казачьи разборки.

Подтелков напирал именно на свое казачье происхождение, на то, что Вольный Дон должен иметь широкую автономию в составе России и призывал поделиться землей с иногородними, но не за счет казачьих наделов, а за счет «излишков» из государственного фонда.

Большевики относились к Федору Григорьевичу как к этакой «мелкобуржуазной накипи», но в той ситуации, он являлся их главным козырем.

23 января 1918 года в станице Каменской был создан съезд фронтового казачества, объявивший о создании Донского военно-революционного комитета (ДОВРК) под председательством Подтелкова.

Каледину отправили ультиматум с требованием разоружить формирования белых, распустить войсковой круг, и, разумеется, передать власть ревкомовцам.

Атаман отправил в Каменскую, считавшийся относительно надежным 10-й полк, который присоединился к митингам. Пришлось снова задействовать «скорую помощь».

30 января «чернецовцы» заняли станции Зверево и Лихую, после чего устремились на Каменскую. Ревкомовцы без сопротивления ретировались в Глубокую.

Каменскую Чернецов хорошо знал еще с тех пор, как учился там в реальном училище. Местные жители тоже приняли его дружелюбно, а молодежь стала записываться в отряд, так что помимо имеющихся трех сотен удалось сформировать четвертую.

Между тем, Подтелков воззвал о помощи к Антонову-Овсеенко и отрекся от попыток выторговать казакам у новой власти какие-нибудь преференции.

На станцию Лихую выдвинулись 3-й Московский и Харьковские красные полки под командованием Саблина.

Чернецов, погрузил своих бойцов в эшелон и отправился на встречу. Участник грянувшего затем боя Николай Туроверов так описывал события: «Выгрузившись из вагонов, партизаны рассыпались правее и левее пути в редкую цепь и во весь рост, не стреляя, спокойным шагом двинулись к станции. Какой убогой и жидкой казалась эта тонкая цепочка мальчиков в сравнении с плотной, тысячной толпой врага. Тотчас же противник открыл бешеный пулеметный и ружейный огонь. У него оказалась и артиллерия, но шрапнели давали высокого «журавля» над нашей цепью, а гранаты рыли полотно и только 3-4 угодили в пустые вагоны. Наши орудия стреляли очень редко (каждый снаряд был на учете), но первым же попаданием был взорван котел паровоза у заднего эшелона противника, благодаря чему все три состава остались в тупике. Партизаны продолжали все так же, спокойно и не стреляя, приближаться к станции. Было хорошо видно по снегу, как то один, то другой партизан падал, точно спотыкаясь.

Наконец наша цепь, внезапно сжавшись уже в 200 шагах от противника, с криком «ура» бросилась вперед. Через 20 минут все было кончено. Беспорядочные толпы красногвардейцев хлынули вдоль полотна на Шмитовскую. едва успев спасти свои орудия. На путях, платформах и сугробах вокруг захваченных 13 пулеметов осталось более ста трупов противника. Но и наши потери были исключительно велики, не только среди партизан (особенно - бросившихся на пулеметы), но и малочисленного офицерского состава. Уже в темноте сносили в вагоны, спотыкаясь через трупы товарищей, раненых и убитых партизан. На матовых от мороза, тускло освещенных стеклах «санитарного вагона» маячили тени доктора и сестер да раздавались стоны и крики раненых. А в пустом зале 1 класса, усевшись на замызганном полу, партизаны пели: От Козлова до Ростова Гремит слава Чернецова. Сам же Чернецов, узнав о потерях, сказал: «Это хуже поражения»».

Каледин через один чин произвел Василия Михайловича в полковники, добавив, что сделал бы его и генералом.

Понимая, что запас удачи у него иссякает, Чернецов все же принял решение атаковать главную базу противника в Глубокой. Отступление было равноценно сдачи всей Донской области.

Атака в полдень

Сам Чернецов с полутора сотней партизан при трех пулеметах и одном орудии выступил утром 3 февраля, собираясь обойти Глубокую с северо-востока, и атаковать ее, предварительно испортив железнодорожные пути, связывающие с Донбассом. Вторая половина отряда, в которую входила и рота юнкеров из Добровольческой армии, должна была напасть на станицу с юга.

Удар планировалось нанести ровно в полдень, но при этом, правильно оценивая силы противника (примерно в 1 тысячу красногвардейцев), Чернецов не знал, что к ним уже присоединились казаки из 27-го и 44-го полков, возглавляемые войсковым старшиной Николаем Голубовым. Привел Подтелков и своих сослуживцев из 6-й Донской батареи, меткий огонь которой во многом решил исход схватки.

Вторая половина чернецовского отряда опоздала с атакой, и Василий Михайлович примерно с 60 бойцами попал в окружение. Имея всего одно орудие, отважная молодежь стойко выдерживала наскоки пяти сотен конницы.

Пытаясь поддержать боевой дух, Чернецов прокричал, что производит всех в прапорщики и скомандовал «Пли!». Первая атака была отбита. После второй атаки все прапорщики стали поручиками. Но третьей атаки они не выдержали.

Василий Михайлович попытался укрыться в станице Калитвенской, где и был схвачен.

Утром 6 февраля 1918 года он предстал перед Подтелковым, который начал осыпать его оскорблениями. Сам момент убийства пленного полковника имеет две трактовки.

Некоторые советские авторы, ссылаясь на свидетельства красных казаков и пытаясь закамуфлировать факт расправы над безоружными людьми писали будто Чернецов выхватил припрятанный наган и был зарублен, так сказать, в порядке самообороны, причем часть его соратников успела разбежаться.

Шолохов в «Тихом Доне», также отталкиваясь от свидетельств очевидцев, описал все гораздо жестче:

«- Попался... гад! - клокочуще низким голосом сказал Подтелков и ступил шаг назад; щеки его сабельным уда­ром располосовала кривая улыбка.

- Изменник казачества! Подлец! Предатель! - сквозь стиснутые зубы зазвенел Чернецов.

Подтелков мотал головой, словно уклоняясь от пощечин, - чернел в скулах, раскрытым ртом хлипко всасывал воздух.

Последующее разыгралось с изумительной быстро­той. Оскаленный, побледневший Чернецов, прижимая к груди кулаки, весь наклонясь вперед, шел на Подтелкова. С губ его, сведенных судорогой, соскакивали невнятные, перемешанные с матерной руганью слова. Что он гово­рил - слышал один пятившийся Подтелков.

- Придется тебе... ты знаешь? - резко поднял Чернецов голос.

Слова эти были услышаны и пленными офицерами, и конвоем, и штабными.

- Но-о-о... - как задушенный, захрипел Подтелков, вскидывая руку на эфес шашки.

Сразу стало тихо. Отчетливо заскрипел снег под сапогами Минаева, Кривошлыкова и еще нескольких чело­век, кинувшихся к Подтелкову. Но он опередил их; всем корпусом поворачиваясь вправо, приседая, вырвал из но­жен шашку и, выпадом рванувшись вперед, со страшной силой рубнул Чернецова по голове.

Григорий видел, как Чернецов, дрогнув, поднял над го­ловой левую руку, успел заслониться от удара; видел, как углом сломалась перерубленная кисть и шашка беззвучно обрушилась на откинутую голову Чернецова. Сначала свалилась папаха, а потом, будто переломленный в стебле колос, медленно падал Чернецов, со странно пере­косившимся ртом и мучительно зажмуренными, смор­щенными, как от молнии, глазами.

Подтелков рубнул его еще раз, отошел постаревшей грузной походкой, на ходу вытирая покатые долы шаш­ки, червоневшие кровью.

Ткнувшись в тачанку, он повернулся к конвойным, за­кричал выдохшимся, звенящим голосом:

- Руби-и-иих... такую мать!! Всех! Нету пленных... в кровину, в сердце!!»».

Прошлое не спасает

К середине февраля Донская область была захвачена большевиками. Каледин застрелился (или был убит), Добровольческая армия ушла на Кубань, уцелевшие белые казаки атамана Петра Попова растворились в Сальских степях.

23 марта 1918 года ДОВРК провозгласил «самостоятельную Донскую советскую республику в кровном союзе с Российской Советской республикой». Должность главы исполнительной власти – Совнаркома – досталась Подтелкову. Он, так сказать, стал коллегой Ленина, хотя и в региональном масштабе.

И одновременно с его личным взлетом, по всей Донской области заполыхали казачьи восстания. Причинами стали бездумное изъятие казачьих земель в пользу иногородних и совершенно зашкаливающие репрессии, жертвами которых становились не только бывшие «буржуи» и офицеры, но и казаки, искренне и справедливо считавшие себя трудящимся населением, и не понимавшие за что с ними, собственно, так обращаются. Многие, наверное, вспоминали слова Чернецова о том, что он, по крайней мере, знает за что погибнет.

Большевики пытались найти опору в сравнительно небогатых верхнедонских станицах. 1 мая 1918 года Подтелков возглавил специальную комиссию, которая выехала из Ростова-на-Дону в Усть-Медведецкий и Хоперский округа с большой суммой денег, предназначенной для агитации и вербовки в Красную армию.

Уже в дороге Федор Григорьевич понял, что, по сути, его со всех сторон обложили разрозненные, но многочисленные силы повстанцев. Численность отряда сократилась со 120 до 75 человек, а 10 мая «подтелковцы» стался белым в районе хутора Пономарева.

Теоретически они могли бы сражаться до последнего, но, вероятно, рассчитывали на пощаду; на то, что с вражеской стороны у многих из них были родичи, сослуживцы. Среди тех, кто пленил Подтелкова оказался и тот самый хорунжий Спиридонов, который, когда-то, обошел его в чине и уже ставший подъесаулом. Перед сдачей они даже встретились один на один, на кургане в степи и о чем-то поговорили. На вопрос «О чем?» Спиридонов потом отвечал лаконично: «О прошлом».

Но общее прошлое уже не сближало. Сказано и сделано к тому времени было слишком много. Военно-полевой суд сразу же припомнил Федору Григорьевичу расправу над Чернецовым, приговорив его и Кривошлыкова к повешению. Остальных пленников расстреляли.

Из романа «Тихий Дон»: «Один из офицеров ловким ударом выбил из-под ног Подтелкова табурет. Все большое грузное тело Подтелкова, взвихнувшись, рванулось вниз, и ноги достали земли. Петля, захлестнувшая горло, душила, заставляла тянуться вверх. Он приподнялся на цыпочки – упираясь в сырую притолоченную землю большими пальцами босых ног, хлебнул воздуха и, обводя вылезшими из орбит глазами притихшую толпу, негромко сказал:

– Ишо не научились вешать. Кабы мне пришлось, уж ты бы, Спиридонов, не достал земли…

Изо рта его обильно пошла слюна. Офицеры в масках и ближние казаки затомашились, с трудом подняли на табурет обессилевшее тяжелое тело…

Вновь грузно рванулось вниз тело, лопнул на плече шов кожаной куртки, и опять кончики пальцев достали земли. Толпа казаков глухо охнула. Некоторые, крестясь, стали расходиться. Столь велика была наступившая растерянность, что с минуту все стояли, как завороженные, не без страха глядя на чугуневшее лицо Подтелкова.

Но он был безмолвен, горло засмыкнула петля. Он только поводил глазами, из которых ручьями падали слезы, да кривя рот, пытаясь облегчить страдания, весь мучительно и страшно тянулся вверх.

Кто-то догадался: лопатой начал подрывать землю. Спеша рвал из-под ног Подтелкова комочки земли, и с каждым взмахом все прямее обвисало тело, все больше удлинялась шея и запрокидывалась на спину чуть курчавая голова.

Веревка едва выдерживала шестипудовую тяжесть; потрескивая у перекладины, она тихо качалась, и, повинуясь ее ритмичному ходу, раскачивался Подтелков, поворачиваясь во все стороны, словно показывая убийцам свое багрово-черное лицо и грудь, залитую горячими потоками слюны и слез».

Как видим, смерть Подтелкова Шолохов описал так же талантливо и страшно, как и гибель Чернецова, подавая ее как своего рода искупление. Хотя, наверное, многие сегодня воспринимают ее как возмездие.

И главное, череда искуплений-возмездий-искуплений для Тихого Дона только начиналась.

Глава 6. ШАЛЬНОЙ ОСКОЛОК, ШАЛЬНАЯ ПУЛЯ…

Зима 1917-1918 годов... Пламя Гражданской войны еще только разгоралось. С Запада неумолимо надвигалось германское нашествие, а на окраинах бывшей Российской империи возникали «независимые» и полунезависимые государства (Украина, Кубань, Всевеликое Войско Донское). Здесь же бродили и воевали друг с другом бесчисленные полупартизанские отряды «красных» и «белых» – зародыши будущих регулярных армий. В это смутное время по бескрайним южным степям пошла гулять слава о двух лихих и отважных военачальниках…

Марков

Сергей Леонидович Марков родился 7 июля 1878 года в семье потомственного офицера. Блестяще закончил 1-й Московский кадетский корпус и Константиновское артиллерийское училище в Петербурге. В 1898 году был произведен в подпоручики и назначен в лейб-гвардии 2-ю артиллерийскую бригаду.

Перспективный офицер продолжил образование в Николаевской военной Академии, получив эполеты генштабиста перед самой русско-японской войной. За участие в боевых действиях на Дальнем Востоке Марков был награжден несколькими орденами, в том числе весьма престижным среди армейцев св. Владимиром 4-й степени с мечами и бантом. С лета 1905 года Сергей Леонидович занимал должности сначала старшего адъютанта штаба 1-го Сибирского армейского корпуса, а затем помощника старшего адъютанта при штабе Варшавского военного округа. Вскоре после перевода в Генеральный штаб (в январе 1908 года) он женился на Марианне Павловне Путятиной. Брак оказался счастливым и многодетным. Супругу свою Марков называл шутливо-ласково – «Муха», «Мира».

В Петербурге Сергей Леонидович не только занимался штабной работай, но и преподавал в Николаевской академии, Михайловском артиллерийском и Павловском военных училищах. Курс его включал в себя тактику, историю военного искусства петровских времен и военную географию.

Отлично разбираясь в теоритических вопросах, полковник Марков постоянно твердил ученикам: «Не придерживайтесь устава как слепой стены. Дело военное – дело практическое, никаких трафаретов, никаких шаблонов. Дух возбуждает идеи, ум их творит, воля их осуществляет. От хорошего офицера требуется гармония этих трех элементов. Дух долен быть свободным от теорий… но книги все же надо читать».

С началом Первой мировой войны Сергей Леонидович получил великолепную возможность испробовать все вышеизложенные тезисы на практике. Полученное им назначение - начальник штаба 4-й стрелковой бригады было столь же почетным сколь и рискованным. Часть эта всегда находилась на самых опасных участках фронта и уже за первые месяцы боев успела завоевать почетный титул «Железной».

С самого начала между Марковым и командиром бригады Антоном Деникиным установились отличные рабочие и личные отношения. К своему начальнику Сергей Леонидович относился с огромным уваженим и даже отпустил себе, небольшие темные усы и бородку «a-la Деникин».

В апреле 1915 года «Железная» бригада получила подкрепления и была развернута в дивизию.

Под натиском австро-германцев русские войска в это время отступали из Галиции. Рассказывая о жестоких боях под Перемышлем, мемуаристы вспоминали как выводя из-под огня остатки своих потрепанных рот, Сергей Леонидович шагал рядом с командиром 14-го полка. Внезапно, снарядный взрыв накрыл их обоих. Соседу Маркова оторвало голову, а он сам, заляпанный грязью и залитый кровью товарища, безмолвно продолжил свой путь.

В декабре 1915 году Сергей Леонидович был произведен в звание генерал-майора. Во время «Брусиловского прорыва» «Железная» дивизия сполна отыгралась за предшествующие неудачи. Во время наступления на Чарторыйск Марков по телефону докладывал командованию: «Очень оригинальное положение! Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!».

Тем не менее, Чарторыйск взяли и вышли в тылы противника. Наткнувшись на австрийскую бригаду 13-й полк под командованием Маркова двинулся на австрийцев развернутым строем, под музыку и без единого выстрела (в Гражданскую войну за такими атаками закрепиться прозвище «психических»). Впавший в транс противник, даже не пытаясь сопротивляться, сложил оружие.

Февральскую революцию Марков встретил в должности генерала для поручений при командующем 10-й армией. Временное правительство назначило Деникина начальником штаба Ставки Верховного главнокомандующего, и тот, «по старой памяти» взял к себе Маркова вторым генерал-квартирмейстером.

В эти дни Сергей Леонидович писал в своем дневнике «Руки опускаються работать. История идет логически последовательно. Многое подлое ушло, но и всплыло много накипи… Погубят армию эти депутаты и советы, а вместе с ней и Россию».

При этом Марков лучше любого другого генерала умел разговаривать и с депутатами, и с советами. Виртуозно матерясь и сыпя грубоватыми шутками, он всегда казался солдатам этаким «рубахой-парнем» и пользовался у них громадной популярностью.

В начале августа Деникин переместился в Бердичев на пост командующего Юго-Западного фронта. Очередной раз Марков последовал за своим «патроном», заняв при нем уже привычную должность начальника штаба. Одновременно Сергей Леонидович был произведен в звание генерал-лейтенанта.

Менее чем через месяц главком Корнилов выступил против Временного правительства. Деникин и его штаб, как лица поддержавщие мятежника подверглись аресту и, вместе с самим Корниловым, были заключены в Быховскую тюрьму. После прихода большевиков к власти, в обстановке всеобщей неразберихи, тогдашний главком Духонин отдал приказ об освобождении Корнилова, Деникина, Лукомского, Романовского и Маркова.

Оказавшись на воле, генералы решили пробираться на Юг к донскому атаману Каледину, объявившему о своем непризнании Советской власти. Романовский и Марков решили ехать вместе, причем Романовский переоделся прапорщиком, а Марков взялся разыгрывать роль его денщика.

За Харьковом во время пересадки на ростовский поезд они случайно пересеклись с Деникиным и дальнейший путь проделали уже втроем. Марков за время пути успел передружиться со всем составом. Он постоянно бегал за кипятком и сигаретами для «своего офицера», болтал с «революционными солдатами» и даже участвовал в стихийных привокзальных митингах.

В Ростове-на-Дону Сергей Леонидович задержался на пару недель, чтобы навестить родных и затем вновь воссоединился со своими спутниками в Новочеркасске.

Здесь в столице Всевеликого войска Донского два бывших главкома – Алексеев и Корнилов, объявили о создании антибольшевистской Добровольческой армии. Здесь же 7 января 1918 года состоялась свадьба Антона Деникина и Ксении Чиж. Свидетелями на венчании оказались два бывших сослуживца «молодожена» по «Железной» бригаде – Марков и Тимановский. Вскоре, вслед за этим свадебным пиром, последовал другой пир – кровавый.

Со всех сторон на Дон надвигались отряды красных. Видя общее нежелание казаков сражаться, застрелился атаман Каледин. С его смертью Корнилов и Алексеев лишились союзника и приняли решение прорываться на Кубань. 28 февраля Добровольческая армия (около 4 тысяч не считая беженцев) выступила из Ростова-на-Дону. Сергей Леонидович в этом походе командовал главной ударной силой «добровольцев» - 1-м Сводно-офицерским полком (1-й, 2-й и 3-й Офицерские батальоны, Военно-морская рота, Дивизион смерти Кавказской кавалерийской дивизии – всего около 800 человек).

Принимая полк, он произнес вдохновенную речь: «Не много же вас здесь… Но не огорчайтесь! Я глубоко убежден, что даже с такими малыми силами мы совершим великие дела. Не спрашивайте меня, куда и зачем мы идем, - я все равно скажу, что мы идем к черту на рога за синей птицей… Вижу, что у многих нет погон. Чтоб завтра же надели – сделайте хотя бы из юбок ваших хозяек».

Ночью на подходе к занятой красными станице Ново-Дмитриевской «добровольцы» обнаружили, что вздувшаяся река снесла мост. Марков увлек своих подчиненных вброд. Погода была морозная, вокруг бушевала пурга. Мокрые шинели на бойцах заледенели и взять станицу теперь было необходимо хотя бы ради того, чтобы выжить. После свирепой рукопашной схватки красных вытеснили из Ново-Дмитриевской, а утром увидев Маркова одна из медсестер воскликнула «Это был настоящий Ледяной поход!». Под этим названием Первый Кубанский поход Добровольческой армии вошел в историю Гражданской войны.

В ходе беспрерывных боев белые добрались до Екатеринодара. 10 апреля Корнилов начал штурм города. Первый приступ был отбит и на следующий день в наступление пошла подтянувшаяся бригада Маркова. Сергей Леонидович лично возглавил атаку в ходе которой удалось овладеть хорошо укрепленными Артиллерийскими казармами. Тем не менее и на этот раз штурм закончился неудачей.

13 апреля командующий планировал предпринять последнюю попытку овладеть Екатеринодаром. Узнав об этом Марков сказал подчиненным: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Екатеринодар не возьмем, а если и возьмем, то погибнем».

Однако решаюший штурм так и не состоялся. В 8 часов утра Корнилов погиб от врыва артиллерийского снаряда. Его преемник генерал Деникин принял решение отступить обратно на Дон.

Двинувшись на север, Добровольческая армия вышла к занятой большевиками станции Медведовская. С отрядом разведчиков Марков захватил будку у железнодорожного переезда и, выдав себя за служащего станции, по телефону попросил «подогнать», единственный имевшийся у красных бронепоезд. Когда состав появился у переезда Сергей Леонидович верхом подъехал к паровозу и зашвырнул гранату в кабину машинистов. Раздался взрыв. Со всех сторон на остановившейся бронепоезд устремились сидевшие в засаде бойцы Маркова. Топорами они рубили крыши вагонов, бросали внутрь гранаты, стреляли через бойницы. В результате, почти весь экипаж бронепоезда был перебит. За это же время другой белый отряд (под командой Боровского) успел овладеть станцией. Победителям достались 400 снарядов и 100 тысяч патронов. Эти трофеи помогли «добровольцам» оправиться от неудач и продолжить борьбу.

1 мая войска Деникина заняли Новочеркасск. Спустя месяц окрепшая Добровольческая армия насчитывала 10 тысяч штыков и сабель, причем Сергей Леонидович командовал в ней уже не полком, а дивизией.

22 июня из станицы Мечетинской «добровольцы» выступили во Второй Кубанский поход. Через два дня с юга и востока они атаковали станцию Торговую (город Сальск). Большевикам пришлось отступать на север к станции Шаблиевки, но здесь их встретила и окончательно разбила дивизия Маркова.…

И все же, один из бронепоездов красных при помощи своих мощных орудий сумел вырваться из капкана. Предпоследний выстрел (посланный практически наугад) нашел свою жертву. Осколок снаряда ударил Маркова в затылок и снес часть левого плеча. «Как мост?» - успел спросить он перед смертью. Известие, о том, что мост взяли, генерал, видимо, уже не слышал…

Внезапная смерть всеобщего любимца потрясла Добровольческую армию и смазала весь эффект от одержанной победы. Деникин почтил его память трогательными словами: «Рыцарь, герой, патриот с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам».

28 июня 1918 года тело Сергея Леонидовича Маркова было торжественно захоронено на военном кладбище Новочеркасска.

Киквидзе

Василий (Васо) Исидорович Киквидзе родился 28 февраля 1895 года в городе Кутаиси. В 7-летнем возрасте мальчик лишился отца. Мать вышла замуж вторично за мелкого служащего - человека «передовых убеждений». Несмотря на свое скромное жалование отчим пошел на значительные расходы и сумел устроить пасынка в кутаискую мужскую гимназию.

Здесь Васо довольно часто приходилось сносить насмешки по поводу своего старенького потертого костюма, в ответ на которые он, не без некоторой гордости, отвечал: «Мой папа честен, поэтому честен и мой костюм». Рассказывая о таких эпизодах, биографы легендарного начдива не без основания отмечали, что «именно тогда в юноше стало созревать чувство протеста против окружающей несправедливости».

В 12-летнем возрасте юноша начинает свою революционную карьеру в качестве расклейщика эсеровских листовок. Как-то он даже прикрепил одну из таких прокламаций к хвосту лошади жандармского офицера. Проделку заметили и, спасаясь от погони, сорванцу пришлось прыгать с моста в бурные воды Риони.

Затем настали годы «реакции». Материальное положение семьи ухудшилось, а школьные успехи Васо были явно недостаточны для того, чтобы продолжать учебу за счет казны. В 1910 году Киквидзе приходится оставить гимназию и устроиться рабочим на кирпичный завод. Здесь он еще больше сближается с революционерами-подпольщиками и одновременно ухитряется экстерном сдать экзамен за полный курс гимназии.

Благодаря этому, будучи призван в армию в 1915 году, Васо отправляеться туда не в качестве рядового, а в качестве вольноопределяющегося. В ближайшее время Киквидзе имел все шансы стать офицером, однако сражаться на фронте «за интересы россиского империализма» ему вовсе не хотелось.

Накануне медицинского осмотра он попытался симулировать болезнь и с этой целью оппился настоем из крепкозаваренной махорки. На богатыском здоровье столь рискованный опыт никак не отразился и новобранцу Киквидзе пришлось отправиться в 6-ю кавалерийскую дивизию 7-го корпуса Юго-Западного фронта.

Далее некоторые биографы занимаються перечислением фронтовых подвигов Василия Исидоровича, однако, судя по всему, поучаствовать в боевых действиях ему так и не пришлось. Во всяком случае уже осенью 1916 года дезертир Киквидзе появляется на бакинских нефтепромыслах и почти сразу же попадает в руки полиции.

Как ни странно, никакого особого наказания не последовало. Беглец всего лишь по второму кругу отправляется на фронт и почти сразу же вновь дезертирует. На сей раз его ловят у одного из родственников, в горном ауле неподалеку от Кутаиси. За «измену» и неоднократные побеги Киквидзе приговаривают к смертной казни, однако Февральская революция распахнула перед ним ворота тюрьмы…

На сей раз Василий Исидорович добровольно отправляется на фронт «защищать завоевания революции». Все эти годы Киквидзе не прерывал связей с подпольем и, хотя в тонкостях политических программ особенно не разбирался, сам себя относил к эсерам. Обладая огромным обаянием и незаурядным талантом оратора, он довольно быстро стал популярен по всему Юго-Западному фронту.

В начале марта 1917 года Киквидзе выступает перед солдатами 3-го запасного кавалерийского полка, с настолько пламенной речью, что дело заканчивается убийством командира полка полковника Автандилова. Через несколько дней он же убеждает своих сослуживцев по 6-й кавалерийской дивизии отказаться от карательной экспедиции против взбунтовавшегося Туркестанского корпуса.

К Октябрьскому перевороту почти все соединения российской армии утратили последние остатки боеспособности. Одним из свидетельств этого стал 2-й чрезвычайный съезд Юго-Западного фронта (18 ноября 1917 года) закончившийся избранием фронтового военно-революционного комитета (ВРК) под руководством большевика Разживина и Киквидзе (ставшего его заместителем). Правые эсеры попытались выступить с осуждением убийства главкома генерала Духонина, однако большевики и левые эсеры (к которым примкнул и Василий Исидорович) поспешили объявить съезд распущенным.

Новый ВРК разместился в Ровно. Здесь было принято решение начать формирование отрядов красной гвардии. С этой целью Киквидзе занялся объездом фронтовых частей. Между тем некоторые полки (состоявшие как правило из местных уроженцев) объявили себя «гайдамаками» и сторонниками «самостийной Украины». В ночь на 29 декабря один из таких отрядов под командованием полковника Владимира Оскилко занял Ровно, и арестовал фронтовое ВРК. Тем не менее, значительная часть гарнизона наблюдая за происходившими событиями заняла нейтральную, а то и враждебную по отношению к гайдамакам позицию. Чтобы объединить недовольных требовался лидер и вскоре он появился в лице вернувшегося из Луцка Киквидзе.

В ночь на 1 января 1918 года во главе пробольшевистски настроенных частей, Василий Исидорович предпринял успешное нападение на «самостийников» и к утру полностью взял город под свой контроль.

Оказавшись в роли победителя Киквидзе сумел сколотить первый на Украине отряд Красной гвардии. Согласно донесению посланному главкому Крыленко «В него вошли коммунисты и рабочие г. Ровно – 300 человек, солдаты Туркестанского и 25-го корпусов – 600 человек, 150 кавалеристов 130-го Орденского полка, автобронерота Юго-Западного фронта в полном составе; две полевые батареи под командованием Карпухина и Эбро – в полном составе». Для раздираемой на части Украины все это оказалось весьма внушительной боевой силой.

Заняв Бердичев и сместив «контреволюционного» командующего Юго-Западным фронтом генерала Николая Володченко, Василий Исидорович двинулся на столицу Украины. В январе 1918 года его «войско» совместно с другими красными частями заняло Киев, изгнав оттуда украинское национальное правительство (Центральную Раду). За счет местных рабочих отряд разросся до 5500 человек, обзавелся бронепоездом и был переименован в 4-ю армию.

Однако борьба только начиналась. Прервав перемирие, немцы перешли в наступление. В союзе с германцами выступили «гайдамаки». В результате большевикам пришлось оставить не только Киев, но и всю Украину. После подписания позорного Брестского мира, части Киквидзе были отведены на переформирование в Тамбов.

Имея за душой лишь небольшие полупартизанские соединения, советскому правительству пришлось начинать строительство новой регулярной армии. Многочисленный, сравнительно дисциплинированный и неплохо вооруженный отряд Киквидзе оказался в этой ситуации настоящей находкой для болшевиков. Его тут же разверули в 1-ю дивизию внеочередного формирования (впоследствии 16-ю), привели к присяге и спешно перебросили на Царицынский фронт против Краснова.

Здесь у Василия Исидоровича постоянно происходили трения с начальником штаба Северо-Кавказского военного округа бывшим генералом Анатолием Носовичем. И хотя впоследствии выяснилось, что Носович был самым настоящим белогвардейским агентом, на репутации Киквидзе эти столкновения сказались далеко не лучшим образом. За ним закрепилась репутация не слишком надежного и сознательного командира, излишне склонного к самостоятельным действиям.

Разумеется, принадлежность Василия Исидоровича к партии левых эсеров (поднявших 6 июля антибольшевистский мятеж в Москве) никак не способствовала снятию этих подозрений.

Тем не менее, отстранить Киквидзе от командования не представлялась возможным. Слишком велика была его известность и популярность в Красной армии.

Во главе дивизии Киквидзе энергично осваивал новые формы боевых действий в условиях Гражданской войны. Его подчиненные умели быстро выгружаться из эшелонов, занимать круговую оборону, погружаться обратно и отрываться от противника. Составы оборудовались для быстрой высадки кавалерии и артиллерии. Имелись специальные краны для выгрузки пушек, часть артиллерии была приспособлена для стрельбы с железнодорожных платформ.

За голову Василия Исидоровича Краснов объявил награду в 25 тысяч золотых рублей, чем доставили ему большое удовольствие. Своеобразным «ответом» Киквидзе стало занятие станицы Преображенской существенно повлившее на общее положение в Донской области. Вскоре после этой победы комдиву досавили захваченную разведчиками белогвардейскую почту из которой следовало, что для расследования причин неудачи на фронт должен прибыть некий офицер из грузинского княжеского рода. Василий Исидорович не приминул устроить «маскарад», проникнув под личиной этого офицера в штаб противника, и благополучно вывезя в свое расположение «языка» - белогвардейского полковника.

Не раз Киквидзе «гулял» по тылам неприятеля на бронеавтомобиле в компании всего двух товарищей – своего заместителя Железнякова и командира автороты Доценко. При этом комдив был ранен 13 раз, однако среди его подчиненных жила легенда, что «Киквидзе смерть не берет».

Как и многие другие предания, эта легенда не имела ничего общего с действительностью…

К концу 1918 года 16-я дивизия получила почетное наименование «Железной» и превратилась в мощную боевую силу. Теперь она включала в свой состав 6 пехотных и 6 кавалерийских полков, бронепоезд, автобронероту из 10 машин, прожекторную роту, 9 артиллерийских и 1 линейную батарею.

10 января 1919 года 9-я красная армия после пятимесячных, преимущественно оборонительных, боев перешла в наступление. «Железная» дивизия действовала на фронте протяженностью 60 километров и в первый же день успешно овладела хуторами Зубрилов и Чепышев. Изредка вступая в перестрелки, неприятель начал отходить к станции Ярыженская. Киквидзе с группой разведчиков решил присоединится к передовому полку своей дивизии – Тамбовскому, и провести рекогнисцировку местности. Эта вылазка оказалась для Василия Исидоровича роковой. Одна из редких случайных пуль, выпущенных со стороны противника, попала ему в грудь около сердца. Менее чем через час, не приходя в сознание, комдив скончался на перевязочном пункте.

12 января Реввоенсовет республики прислал в дивизию сочувственную телеграмму: «Ваш вождь Киквидзе – один из лучших солдат революции - выбыл из строя. Недавно контуженный, он продолжал оставаться на своем посту. В этот раз вражеская пуля попала метко. Один из самых грозных врагов красновской контреволюции. 16-я дивизия отныне будет именоваться дивизией Киквидзе. Отныне дивизия Киквидзе должна знать только один лозунг, один клич: «Беспощадная месть за смерть своего вождя». Смерть красновцам и вечная память герою Киквидзе»».

Среди портясенных бойцов Железной дивизии ходили глухие слухи, что Василий Исидорович был ликвдирован чекистскими агентами. Версия эта так и не нашла никакого подтверждения. Возможно, Киквидзе с его «строптивостью» и «партизанскими замашками» действительно не внушал большевикам особого доверия, однако похоронили его со всеми воинскими почестями в Москве на Ваганьковском кладбище.

Жизненные пути Маркова и Киквидзе начались с разных исходных позиций. Один был русским, другой – грузином. Один с самого начала избрал карьеру военного, судьба другого складывалась более сложно и извилисто. Однако, с какого-то момента совпадения двух биографий становятся просто удивительными. Свой боевой путь Марков начинал в дивизии, которая именовалась Железной, в Гражданскую войну Киквидзе также командовал Железной дивизией, но уже в другой армии – Красной.

В первую мировую войну оба воевали на Юго-Западном фронте, причем после установления Советской власти в иерархии фронтового командования Киквидзе занял второе место (заместитель председателя ВРК). Чуть раньше, при Временном правительстве это второе место принадлежало Маркову (как начальнику штаба фронта).

И Марков, и Киквидзе приобрели известность во время походов, которые стали легендами Белой и Красной армий (Ростов – Екатеринодар – Новочеркасск и Ровно – Бердичев – Киев – Тамбов). Оба военачальника командовали в этих походах полками, впоследствии, развернутыми в дивизии. По странному совпадению боевые пути этих двух дивизий оказались столь же трагичными, как и судьбы их командиров. После поражения Белого движений 1-я пехотная имени Маркова дивизия была эвакуирована в Турцию, где и прекратила свое существование. В Великую Отечественную войну 16-я стрелковая дивизия имени Киквидзе сражалась на подступах к Ленинграду и практически полностью была уничтожена…

Марков и Киквидзе погибли в самом начале Гражданской войны, оставив по себе долгую и славную память среди соратников по оружию. Один погиб от шального осколка, другой от шальной (хотя, впрочем, шальной ли?) пули. В любом случае, смерть их трудно признать случайной. Известно, что храбрецы долго не живут.

Глава 7. ПО БЕССАРАБИИ КОЧУЯ…

Весной 1918 года через Бессарабию на Дон пробивался сводный офицерский отряд полковника Дроздовского. В занятых по пути селениях белые восстанавливали «законную власть», вешая и расстреливая угодивших им в руки «комиссаров».

Среди прочих пленных к «дроздовцам» попал и бывший разбойничий атаман, а тогда командир красной гвардии Григорий Котовский. Правда, офицеры не знали подлинное имя задержанного и отправили его под арест вплоть до «окончательного выяснения личности».

Однако «выяснение личности» так и не состоялось. В первую же ночь пленник бежал, избежав тем самым неминуемой гибели. Так единственный раз пересеклись и опять разошлись судьбы двух персонажей, каждый из которых впоследствии стал для своих единомышленников «человеком-легендой». Что же касается противников, то у них восторги заменялись одной только ненавистью. Дроздовского в красном лагере честили исключительно как «убийцу» и «вешателя”, Котовский же для белых так и остался всего лишь «предводителем шайки бандитов».

Дроздовский

Михаил Гордеевич Дроздовский родился в 1881 году в Киеве в семье генерала. Вопрос о выборе професии для него, по-видимому, даже не стоял. По воспоминаниям всех сослуживцев он был прирожденным военным - смелым, решительным, энергичным и … жестоким.

Окончив Владимирский кадетский корпус и Павловское военное училище, в звании подпоручика Дроздовский был выпущен в лейб-гвардии Волынский полк (1901). Спустя три года молодой офицер поступил в Николаевскую военную академию, однако за партой не усидел и, по собственной просьбе, отправился на фронт – воевать с японцами.

В рядах 34-го Сибирского стрелкового полка Михаил Гордеевич прошел всю неудачную «Маньчжурскую кампанию»: сражался храбро, был ранен и награжден орденами. Академию он закончил уже после войны в 1908 году. Дальнейшую службу проходил при штабах сначала в Заамурском, а затем в Варшавском военном округе. Повышая свой профессиональный уровень Дроздовский изучал все новинки военного дела и в 1913 году даже закончил курсы летчиков-наблюдателей при Севастопольской авиашколе.

В Первую мировую войну Михаил Гордеевич дослужился до начальника штаба 64-й пехотной дивизии. В сентябре 1916 года во время «брусиловского прорыва» он был ранен в руку и отправился на излечение. В строй Дроздовский вернулся в январе 1917 году в чине полковника. Но штабная работа ему, видимо, надоела и тогда Михаил Гордеевич стал командиром 60-го Замосцкого полка.

Часть его дислоцировалась на неоккупированной немцами территории Румынии. Разложение русской армии началось здесь позднее, чем на других фронтах. И все же к осени 1917 года даже самые грозные и уважаемые офицеры полностью утратили контроль над подчиненными. Не удивительно, что, когда в ноябре 1917 года Дроздовского назначили начальником 14-й дивизии, вступать в должность он посчитал излишним. Армия разбегалась, а многие офицеры уже смотрели на немцев как на «меньшее зло» по сравнению с большевиками.

В этой обстановке командующий Румынским фронтом генерал Дмитрий Щербачев решил сформировать Добровольческий корпус и послать его на Дон в помощь «самому лютому врагу Советской власти» Лавру Корнилову. Дроздовский тут же примкнул к предприятию и прибыв в Яссы возглавил формирование 1-й Сводной бригады.

Три месяца его подчиненные отбирали у дезертиров военное имущество. Так они обзавелись не только огромным количеством винтовок и пулеметов, но и двумя артиллерийскими батареями, броневиками и даже аэропланами.

Однако в декабре 1917 года разместившееся в Яссах румынское правительство начало с Германией переговоры о мире. Идя на поводу у немцев, румыны потребовали распустить корпус. Щербачев ультиматуму подчинился, Дроздовский же ответил отказом.

Разогнать 1-ю бригаду силой не удалось. Выкатив все свои пушки, Михаил Гордеевич «мягко» предупредил, что «разоружение добровольцев не будет столь безболезненно, как это кажется правительству» и «при первых враждебных действиях город Яссы и королевский дворец могут быть жестоко обстреляны артиллерийским огнем».

16 марта 1918 года, посмотрев в театре оперетту «Цыганская любовь», Дроздовский отдал приказ о выступлении…

Идти предстояло по территориям занятыми немецкими, румынскими, украинскими и немецкими войсками. Вооруженный до зубов отряд Дроздовского выглядел внушительно, так что обычно договаривались «полюбовно»: от румын и украинцев, желавших поживиться русским имуществом, отбивались матюгами, немцы же вообще делали вид, что все происходящее их не касается. И лишь с красными разговор был коротким.

Свое кредо и взгляд на революцию Михаил Гордеевич выразил следующим образом: «Мы живем в страшные времена озверения, обесценивания жизни. Сердце, молчи, и закаляйся, воля, ибо этими дикими, разнузданными хулиганами признается и уважается только один закон – «око за око», а я скажу: «два ока за око, все зубы за зуб»»…

По дороге отряд обрастал новыми силами. В Кишиневе к 900 бойцам Дроздовского присоединилось несколько десятков добровольцев из 2-й Сводной бригады. Затем из Измаила подошло еще 130 человек во главе с полковником Михаилом Жебрак-Русановичем. Зачастую, еще до подхода белых, местные жители сами расправлялись с комиссарами. С другой стороны, в некоторых селениях «порядок наводили» массовыми казнями и порками.

Плохо организованные большевистские соединения (в том числе и отряд Котовского) обычно разбегались после символического сопротивления. Так мост через Днепр добровольцы заняли почти без боя, напугав красных одним своим видом. В Бердянске же к их приходу революционные матросы уже были перебиты членами местного «Союза инвалидов» во главе с Абальянцем и Черковым.

Любопытно, что несмотря на благородство провозглашаемых целей, сами «дроздовцы» отнюдь не были образцом дисциплины. В Мелитополе пьяный офицер открыл стрельбу по жителям и «успокоился» только после того, как сам получил пулю в живот от одного горожанина. В Новоспасском один из офицеров отправился за водкой и был убит местными крестьянами. В обоих случаях «героев» хоронили со всеми почестями, хотя первый эпизод Михаил Гордеевич охарактеризовал как «бесславный», а из второго вывел мораль «не будь алкоголиком, не ходи один по деревням».

Узнав о хозяйничавших в Гуляй-поле махновцах, Дроздовский послал туда карательную экспедицию, нанесшую анархистам огромные потери. Однако добивать Махно времени уже не было. Занявшие Таганрог, немцы вроде бы собирались разогнать добровольцев. Тем не менее им удалось проскочить и выйти к Ростову-на-Дону, где скопились крупные силы красных.

В пасхальную ночь авангард «дроздовцев» во главе с полковником Войналовичем с ходу проскочил в центр города и овладел вокзалом. Сам Войналович при этом погиб, но, подошедшие позже, основные силы «дроздовцев» закрепили победу.

Красные отреагировали моментально. Из Новочеркасска прибыли бронепоезд и несколько эшелонов с красногвардейцвми. Белым пришлось отойти, потеряв около 100 человек и часть обоза.

Однако бои за Ростов заставили большевиков оттянуть часть сил из Новочеркасска, чем немедленно воспользовались восставшие казаки. 8 мая Южная группа полковника Святослава Денисова заняла столицу Войска Донского. В этот же день красным без боя пришлось оставить Ростов немцам. Видимо с горя они попытались отбить Новочеркасск, но в момент, когда исход боя, казалось уже повернулся в их пользу к месту сражения подоспели «дроздовцы»…

Казаки встречали столь нелюбимых когда-то «офицеров-золотопогонников» как героев. За два месяца героического похода отряд Дроздовского прошел более 1 тысячи км, увеличившись с 900 почти до 3 тысяч человек.

1-я Сводная бригада влилась в Добровольческую армию Деникина и получила наименование 3-й дивизии. Ее бойцов теперь называли просто «дроздовцами», точно так же, как бойцов двух других дивизий называли «корниловцами» и «марковцами». Однако, несмотря на множество оставшихся позади испытаний, можно сказать, что боевой путь этой части еще только начинался.

После месячного отдыха Добровольческая армия отправилась на освобождение Кубани. Первую крупную группировку противника белые атаковали у станции Торговой (город Сальск). Совместными усилиями Дроздовский, Боровский и Эрдели погнали большевиков на север к Шаблиевке, в капкан устроенный «марковцами». Победителям достались огромные трофеи, однако именно в этом бою погиб соперник Дроздовского по воинской славе генерал Марков…

Затем Добровольческая армия резко развернулась и устремилась к Белой Глине, где стояла Стальная дивизия Жлобы. «Дроздовцы» двигались впереди и попытались сбить неприятеля неожиданной ночной атакой. На сей раз попытка окончилась неудачей. Из-за мощного пулеметного огня цепи наступающих залегли, а отряд Жебрак-Русановича даже угодил в устроенную красными засаду.

С утра подоспели дивизии Кутепова, Боровского, Эрдели и противника все-таки добили. В Белой Глине победители нашли изувеченные трупы Жебрак-Русановича и еще 35 офицеров. Следуя принципу «два ока за око, все зубы за зуб», «дроздовцы» учинили расправу, которая еще больше упрочила уже тянущуюся за ними мрачную славу.

У Тихорецкой белые окончательно добили группировку Калнина после чего взялись за армию Ивана Сорокина. 7 августа произошла битва под Выселками, во время котрой «дроздовцы» и «марковцы» (теперь ими командовал Казанович) приняли главный удар противника, дав тем самым возможность основным силам изготовиться для решающего удара.

К концу лета 1918 года белые установили контроль почти над всей территорией Кубани. На очереди был Ставрополь, борьба за который затянулась на два месяца. К началу ноября армия Деникина фактически обложила город. Штурм начался 13 ноября, причем уличные бои в Ставрополе затянулись на двое суток. Михаил Гордеевич, как всегда, был впереди и уже в самом начале операции получил ранение в ногу.

Рана, поначалу, казалась не очень опасной и его отправили на излечение в один из ростовских госпиталей. Именно там 21 ноября он и получил весть о своем, давно уже заслуженном, производстве в генеральское звание. Однако этот приятный сюрпириз никак не повлиял на здоровье Дроздовского. Улучшения так и не наступило и 14 января Михал Гордеевич скончался от заражения крови. Поскольку популярности покойного многие завидовали, среди «дроздовцев» прошел слух будто его «залечили». В дивизии начались волнения и многие бойцы даже захотели идти в Ростов «разбираться»…

Тело Михаила Гордеевича торжественно похоронили там же в Ростове. Спустя год, когда в город вступили красные части, его бывшие подчиненные ринулись в отчаянную контратаку и смогли с боем вывезти останки своего командира, избавив их тем самым от возможного осквернения.

На протяжении всей Гражданской войны и даже в эмиграции бойцы 3-й дивизии с гордостью продолжали именовать себя «дроздовцами». Во время своих собраний они любили распевать марш, сложенный на полях Бессарабии и впоследствии «искалеченный» победителями-большевиками:

Шли дроздовцы твердым шагом,

Враг под натиском бежал,

Под трехцветным русским флагом

Славу полк свою стяжал.

Этих дней не смолкнет слава,

Не померкнет никогда,

Офицерские заставы

Занимали города…

Котовский

Григорий Иванович Котовский родился 12 июля 1881 года в местечке Ганчешты Кишиневского уезда. Раньше край этот входил в состав Молдовы, но в начале XIX века перешел к России под названием Бессарабии. Впоследствии местное население стали называть молдаванами, однако во времена Котовского такого понятия еще не существовало, а сам он предпочитал называть себя «бессарабом». Здесь Григорий Иванович был не совсем точен поскольку мать его была русской, а отец - не то украинцем, не то православным поляком.

Сам Котовский впоследствии вспоминал, что «был слабым мальчиком, нервным и впечатлительным. Страдая детскими страхами, часто ночью, сорвавшись с постели, бежал к матери (Акулине Романовне), бледный и перепуганный, и ложился с ней. Пяти лет упал с крыши и стал заикой. В ранних годах потерял мать…». Несколько позже в 1895 году умер от чахотки отец.

Поняв, что жизнь «штука суровая», Гриша начал «вырабатывать волю» и занялся физкультурой. К отроческим годам он уже был признанным лидером среди сверстников, выходя победителем практически из любой драки.

Друг отца помещик Манук-бей устроил Котовского в Кокорозинское сельскохозяйственное училище. Учась на агронома, Григорий Иванович проходил практику в крупных помещечьих хозяйствах. Однако и первый, и второй работодатели – Якунин и Скоповский выгнали его за кражу хозяйских денег. Во втором случае дело осложнилось соблазнением жены хозяина, так что молодого практиканта еще и избила дворня Скоповского.

В воспоминаниях Григория Ивановича все выглядело несколько по-иному: он, якобы, первым избил Скоповского за издевательства над крестьянами, а роман с женой помещика впоследствии превратился в роман с княгиной Кантакузино – представительницей одной из самых знатных семейств Бессарабии…

Уже после окончания училища (в 1900 году) Котовский попытался устроиться управляющим имением, и для этого подделал рекомендательные письма о своей, будто бы «образцовой» работе у помещика Якунина. Дело вскрылось, и, хотя Григорий Иванович отделался недолгим арестом, путь в «приличное общество» ему оказался заказан.

И тогда, вместо того, чтобы стать агрономом, наш герой стал разбойником. В январе 1904 года началась война с Японией. Спасаясь от призыва в армию, Котовский уехал в Одессу, где примкнул к одной из эсеровских террористических групп. Успев поучаствовать в нескольких «экспроприациях», он был арестован за уклонение от мобилизации, после чего вместе с другими призывниками отправился под конвоем в город Житомир.

При первой возможности Григорий Иванович бежал. Разжившись у местных эсеров фальшивыми документами, он вернулся сначала в Одессу, а затем в родные Ганчешты, где сколотил собственную шайку.

Далее началась полоса грабежей, налетов на помещичьи усадьбы и перестрелок с полицией. Отряд Котовского действовал в Бессарабской и Херсонской губерниях и насчитывал в своих рядах 18 постоянных бойцов. Награбленное они, расходовали на собственные удовольствия, но кое-что, видимо, перепадало и бедным. Сам Григорий Иванович умело играл на публику: был галантен с дамами, никогда не убивал своих жертв и довольно удачно выдавал себя за представителей самых разных слоев общества – то за священника, то за офицера, то за помещика. Начитавшись бульварных романов, он любил представлять себя «благородным разбойником» и даже придумал себе подходящее прозвище – «атаман Ада».

Котовским занялся один из лучших сыщиков – полицейский пристав Хаджи-Коли. Арестовать преступника ему удалось в феврале 1906 года. Однако в тюрьме Григорий Иванович не задержался. 31 августа, перепелив решетку он выбрался из одиночной камеры и скрылся в ожидавщей его пролетке. Спустя пять дней Хаджи-Коли с двумя полицейскими арестовал его на одной из улиц Кишинева, но после короткой потасовки, получив две пули в ногу, Котовский все-таки убежал от конвоиров.

Хаджи-Коли был задет за живое и 24 сентября устроил облаву по всем местным притонам. На сей раз уйти «атаману Ада» не удалось и в знак поражения он даже подарил своему противнику роскошную трость, захваченную во время одной из «экспроприаций».

Получив 10 лет каторги, Григорий Иванович начал свой вояж по тюрьмам империи. В каждой из них он утверждался в качестве «авторитета», а оказавшись на сибирской каторге лично убил в драке другого «неформального лидера» - рецидивиста по кличке «Ванька-Козел».

В феврале 1913 года Котовский вырвался на свободу и добравшись до Бессарабии, возобновил разбойничью деятельность. Лишь в июне 1916 года полицейские во главе с Хаджи-Коли окружили его банду на глухом хуторе. Отстреливаясь «атаман Ада» укрылся в хлебах, но преследователи подожгли их и Котовскому пришлось сдаться. На сей раз, в виду военного времени, ему грозила смертная казнь. Однако, стараниями газетчиков «бессарабский Робин Гуд» стал своеобразным любимцем публики. Многие ему сочувствовали и благодаря заступничеству генерала Брусилова, повешение заменили пожизненной каторгой. Расстроганный Григорий Иванович пообещал, что теперь «будет жить не для себя, а для других».

Затем грянула Февральская революция и Временное правительство предоставило Котовскому возможность «искупить вину кровью». Григорий Иванович прибыл на фронт, но вместо участия в боях занялся политической деятельностью. Напирая на то, что всю жизнь боролся с «социальной несправедливостью», он приобрел репутацию революционера и даже вступил в партию левых эсеров.

После Октябрьского переворота Котовский сколотил отряд красной гвардии и во главе него принял участие в боях «за Советскую Бессарабию». Правда, триумф большевиков в этом крае оказался недолгим. Практически, одновременно им пришлось сражаться против немцев, румын, русских белогвардейцев, украинских «самостийников» и местных молдавских националистов. В этом хаосе отряд Котовского был то ли разгромлен, то ли по-просту разбежался, а сам Григорий Иванович едва не был расстрелян «дроздовцами».

Лишь в ноябре 1918 года он появился в оккупированной союзниками Одессе, где занялся уже привычным ему делом – «экспроприациями». Правда, на сей раз Котовский действовал от имени революции, а в его боевой дружине основную массу составляли уже не уголовники, а «политические» – большевики, анархисты, эсеры. Как и в прежние годы Григорий Иванович постоянно менял «лежбища», но особенно часто он скрывался в одном из борделей принадлежавщих Майору Зайдер. Впоследствии этот Зайдер станет в его бригаде порученцем и начальником снабжения…

В марте 1919 года при подходе Красной Армии в Одессе началось восстание. Дружина Котовского приняла в нем активное участие и после захвата города большевики встретили Григория Ивановича как «надежного и проверенного товарища». Ему доверили сформировать собственный отряд, который уже к июню вырос до размеров бригады. Правда, в боях с регулярными частями белых «котовцы» участвовали очень редко. Их противниками, как правило, оказывались либо восставшие крестьяне, либо отряды всевозможных «панов-атаманов», либо полурегулярные части «петлюровцев».

Тем не менее, амбиций у Григория Ивановича хватало. Так летом 1919 года он планировал объявить войну Румынии и отвоевать у нее родную Бессарабию. До этого дела не дошло. Из-за успехов Деникина, бойцам Котовского пришлось выбираться из окружения. Затем бригаду перекинули в Петроград (против Юденича), но и здесь повоевать ей почти не пришлось.

Котовский слег с тифом, а после выздоровления женился на медсестре Ольги Шанкиной. В январе 1920 года он вернулся на Украину и принял участие в очередном штурме Одессы Красной Армией. Григорий Иванович повис на хвосте у отступающих, прижав их в районе Днепра к границе с Румынией. Здесь белые сложили оружие, причем победитель очень мягко обошелся со своими пленными. В их числе оказался и старый противник «атамана Ада» - Хаджи-Коли.

Война с Польшей не принесла Котовскому особых лавров. Еще в начале кампании его бригада была разгромлена, а сам он, получив тяжелые ранения отправился в Одессу на излечение. После выздоровления Григорий Иванович получил командование над 17-й кавалерийской дивизией и принялся вновь гоняться за «зелеными» и «жовто-блакитными». В числе его противников побывали почти все наиболее известные атаманы того времени – Левченко, Струк, Зеленый, Махно. Ни одному из них Котовский так и не смог нанести решаюшего поражения. Махно, например, «попав в устроенную ему засаду» на реке Буг, устроил красным такой погром, что на Украине даже появилась пословица: «Пидманув, як Котовский Махна на Бузу».

Гораздо успешнее Григорий Иванович действовал против восставших крестьян на Тамбовщине (1921 год). Получив задание уничтожить банду Ивана Матюхина, «котовцы» переоделись в белогвардейскую форму и выдали себя за якобы прорвавшийся с Дона казачий отряд атамана Фролова. Во время переговоров о «совместных действиях» комдив и его подчиненные выхватили оружие и перестреляли весь штаб повстанцев (самому Матюхину, впрочем, удалось уйти и погиб он уже несколько позже, в Тамбове, во время чекстской облавы). Завершить же свой боевой путь, Григорию Ивановичу довелось на Украине – эффектной победой над частями атамана Юрия Тютюнника.

В целом широкая широкая известность Котовского объяснялась не столько его полководческими достижениями, сколько умением создать образ народного героя и заступника. Подчиненые не чаяли в нем души, а мирные крестьяне обращались к нему со своими нуждами. Приняв в 1922 года командование над 2-м кавалерийским корпусом Григорий Иванович превратил эту воинскую часть в некое подобие маленького государства – «страну Котовию». Его бойцы создавали всевозможные артели, кооперативы и коммуны, организовывали собственные заводы, магазины, совхозы.

Свою Родину Бессарабию Григорий Иванович мечтал превратить в Молдавскую Советскую республику. Однако край был оккупирован Румынией и тогда он протолкнул решение о создании на территориях юго-западной Украины Молдавской Автономной Советской республики. Добиться для нее статуса «союзной» Котовский так и не успел, но именно его вполне можно было бы назвать родоначальником нынешней молдавской государственности...

Возможности Григория Ивановича влиять на решения общегосударственного характера, в значительной степени объяснялись покровительством его земляка и тогдашнего наркома по военным и морским делам Михаила Фрунзе. Есть версия, что, готовя переворот, Фрунзе в это время расставлял своих людей на высшие командные должности. Котовский был единственным крупным кавалерийским военачальником, не связанным с Перовой Конной армией, а, следовательно, и со стоявшей за ней сталинской группировкой. Отсюда некоторые историки делают вывод – именно его Фрунзе собирался протолкнуть на пост командующего красной конницей.

Однако, если этот план и существовал, то смерть Котовского поставила на нем крест. Вечером 5 августа 1925 года Григорий Иванович был застрелен в военном поселке Чабанка под Одессой. Его убийца, уже упоминавшийся Майор Зайдер, на суде заявил, что «убил комкора за то, что он не повысил меня по службе». Суд этим объяснением удовлетворился и приговорил Зайдера к 10-летнему заключению. Газеты же сообщили, что комкор был убит «белогвардейским агентом».

Уже через два года «белогвардейский агент» вышел на свободу и поселившись в Харькове устроился работать на железную дорогу. В 1930 году двое бывших «котовцев» подкараулили его и бросили под поезд. Никакого наказания они не понесли, а дело замяли.

Что же касается подлинных причин смерти комкора, то кто-то объяснял ее происками сталинских агентов, другие – завистью или ревностью, а третьи – «неосторожностью при обращении с оружием». И, разумеется, ни одна из этих версий не фигурировала в официальной советской пропаганде.

Столицу Молдавской Автономной Советской республики Бирзулу переименовали в Котовск, а набальзамированное тело героя было похорнено в цинковом гробу со стеклянным окошечком, в специальном склепе-мавзолее. В 1941 году, румынские войска взяли город, разрушили мавзолей и выбросили останки Котовского в братскую могилу. И хотя в 1944 году город вновь заняла Красная армия найти его тело так и не удалось. Что же касается сердца комкора, то оно было заспиртовано в банке и, видимо до сего дня храниться где-то в подвалах Одесского медицинского института.

Дроздовский и Котовский были кумирами для подчиненных, а их личные амбиции не совсем состыковывались с требованиями воинской дисциплины. Начальству такие люди обычно внушают опасения и от них, зачастую, стараются избавиться. Погибли ли Дроздовский, и Котовский от рук «своих», выяснить уже не удастся. Зато очевидно другое – и тот и другой умели создавать легенды вокруг себя и своих соратников. Именно благодаря этому умению «дроздовцы» и «котовцы» стали героями песен и образцами для подражания. И именно за это умение подчиненные столь горячо и преданно любили своих командиров.

Глава 8. ФИНСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Гражданская война в Финляндии стала уменьшенной копией и одновременно прологом Гражданской войны в России. Среди государств, возникших на руинах бывшей империи, именно в Суоми впервые в общенациональном масштабе обкатали и террор красный и террор белый.

Интересно, что лидерами двух лагерей были люди с похожими фамилиями – Маннергейм и Маннер.

Русский маршрут шведского аристократа

Самый известный финн в мире происходил из шведского аристократического рода. Его прадед был одним из тех, кто в 1809 году сумел выторговать для Финляндии особые условия при вхождении в Российскую империю, дед служил президентом надворного суда и занимался энтомологией, отец – крутил большие дела как промышленник.

Густав родился 16 июня 1867 года в семейном поместье Лоухисаари неподалеку от Турку. До 1809 года Великое княжество Финляндское входило в состав Швеции, да и в дальнейшем шведы находились в привилегированном положении, что раздражало финских националистов. Свое будущее с Суоми Маннергейм явно не связывал и когда родители отдали его в единственный в княжестве кадетский корпус в Фридрихсгаме (современный Хамина) быстро оттуда вылетел после очередной самоволки. Отец повздыхал и оплатил дополнительные занятия, благодаря которым Густав в 1887 году сумел поступить в Николаевское кавалерийское училище в Петербурге.

Спустя четыре года он стал офицером лейб-гвардии Кавалергардского полка - самого престижного в российской кавалерии. Для службы в нем следовало заручится согласием офицерского собрания. Аристократы-кавалергарды финского шведа в свою компанию приняли и никогда не смотрели на него сверху вниз: он и сам был высокого роста, что, кстати, наглядно видно на хронике коронации Николая II, где Маннергейм совсем не теряется среди других офицеров эскорта.

К последнему российскому самодержцу Маннергейм относился с пиететом и даже став президентом Финляндии держал его фотографию на столе, где (с учетом политического контекста) этот снимок смотрелся несколько неуместно. Вообще, вся его жизнь резко делилась на два этапа – русский и финский – до 1917 года и после. И, вероятно, именно в России осталось его сердце.

Женился он тоже на русской – дочери московского обер-полицмейстера Анастасии Араповой, родившей ему дочь (тоже Анастасию). После смерти новорожденного сына отношения супругов разладились, и Маннергейм закрутил роман с 40-летней графиней Елизаветой Шуваловой (Барятинской), которая была на 13 лет его старше.

Будучи отличным кавалеристом по роду службы он часто занимался закупкой лошадей, причем лучших скакунов перепродавал сослуживцам на чем зарабатывал немалые деньги. Зазорным это не считалось.

В русско-японскую участвовал в кавалерийском рейде, известном как «наполз» на Инкоу, где пересекся с сослуживцем по кавалерийской школе Семеном Буденным. Потом Маннергейм оправился в разведывательную, но замаскированную под научную, экспедицию по Тибету и Китаю из которой привез коллекции пополнившие фонды российских музеев. Первую мировую войну встретил в чине генерал-майора и должности командира бригады. Войсками командовал храбро и умело, получив чин генерал-лейтенанта и должность комдива.

Февральская революция все перечеркнула. Маннергейм пытался приспособиться к новым реалиям, но натуру не пересилишь. Сославшись на полученный при падении с лошади вывих, он выпросил отпуск для лечения и прибыл в Петроград вскоре после Октябрьского переворота. Пообщавшись с офицерами-гвардейцами и не обнаружив у них желания бороться, решил вернуться на родину в Финляндию. А там ситуация была немногим лучше, чем в России.

Парламентский вождь

Куллерво Маннер не мог похвастаться родовитым происхождением, но и к представителям простого народа не относился. Отец его был лютеранским священником в Кокемяки (на западе Финляндии), человеком не бедным и образованным. Сына он назвал в честь героя финского эпоса «Калевала» - раба, павшего в неравном бою с врагами. Имелось у Маннера и второе – имя Ахиллес – уже в честь героя древнегреческого.

Родился он 12 октября 1880 года и с юности не мыслил себя вне журналистики и политики. Сначала 20-летний выпускник университета работал журналистом в Порвоо, а когда в 1905 году в Финляндии началось революционное брожение, примкнул к социал-демократам.

Лишившись части своей автономии Финляндия переживала первый «период угнетения» закончившийся после того, как в России началась революция. В Суоми брожение шло по двум линиям: наряду с националистами бузили социал-демократы, не считавшие независимость делом принципиальным по сравнению с мировой революцией. И те и другие располагали собственными военизированными структурами: шюцкором и Красной гвардией.

Маннер выбрал сторону красных и в 1906 году основал в Борго (финский Порвоо) газету «Трудящийся». В 1911 году, уже во время следующего, связанного с именем Столыпина «периода угнетения» Маннера после одной статьи упекли в тюрьму на полгода за «оскорбление величества». К тому времени, он уже был депутатом парламента (Эдускунты) и выйдя на свободу, отправился в Гельсингфорс (финский Хельсинки), где стал одним из ведущих сотрудников главного социал-демократического печатного органа газеты «Рабочий».

К Февральской революции Маннер был уже лидером (председателем) партии, и когда в Финляндии прошли очередные выборы Эдускунты, не только получил депутатство, но и стал председателем парламента. Брошенный им клич «К свободной Финляндии!» на время сплотил нацию и позволил провести постановление, урезавшее полномочия общероссийской власти до символических размеров.

Временное правительство, в ответ объявило Эдускунту распущенной. Маннер настаивал, что только этот состав парламента является единственно легитимным, но все же дал отмашку участвовать в новых выборах. Эсдеки (социал-десократы) на этих выборах большинство утратили, возможно благодаря фальсификациям. Однако реально они были самой популярной парией и могли рассчитывать на поддержку едва ли не половины населения, прежде всего в южной части, где расположены самые крупные города Финляндии.

28 ноября Эдускунта, под зубовный скрежет не имевших абсолютного большинства эсдеков сформировала новый сенат (правительство) возглавляемый буржуазным националистом Пером Свинхувудом.

Сторонники независимости напирали на то, что Суоми входила в состав России на условии, что высшая власть будет принадлежать императору. А коли императора нет, можно переиграть Договор 1809 года.

6 декабря 1917 года парламент одобрил документ известный как Декларация независимости Финляндии: 88 депутатов эсдеков голосовали против, но оппонентов было на 12 человек больше.

В новогоднюю ночь ленинское правительство подмахнуло соответствующее прошение финского сената официально подтвердив, что ничего не имеет против.

Никакой эйфории в самой Суоми не наблюдалась. В стране катастрофически не хватало хлеба (ранее поставлявшегося из России) и вообще наблюдались перебои с продуктами. Отношения между красными и белыми националистами обострились до предела. И вообще, Маннер напирал на то, что нынешняя Эдускунта не легитимна, а легитимна лишь прошлая, им же самим возглавлявщаяся.

Красное знамя над Суоми

Русские большевики, хотя и жали Свинхувуду руку, пообещали, что финских пролетариев не бросят и даже подкинули оружия. Подготовка к перевороту велась почти так же открыто, как и в Петрограде, только вместо Временного революционного комитета действовал Исполнительный комитет финляндских рабочих.

Сенат готовился к неизбежному, пытаясь объединить разнородные отряды под эгидой Военного комитета. Прибывший в Финляндию 18 декабря 1917 года Маннергейм тоже вошел в этот орган, поскольку являлся самым высокопоставленным военным находившимся в этот период на территории Суоми. Однако, посидев на нескольких заседаниях, он тихо подал в отставку, что впечатлило политиков гораздо больше, чем если бы он хлопнул дверью.

Среди шюцкоровцев и белых «отрядов самообороны» кадровые офицеры тоже имелись, но в подавляющем большинстве случаев это были прибывшие из Германии бойцы т. н. Финского егерского батальона. Почти все они успели повоевать с русскими и можно понять, как они поначалу воспринимали Маннергейма. Однако его сдержанные манеры и хроническое спокойствие произвели нужное действие, и они признали в нем лидера.

Не удивительно, что 16 января 1918 года Свинхувуд назначил Маннергейма главнокомандующим всеми силами белых, которые для начала надо было хотя бы инвентаризировать.

Между тем, 27 января 1918 года над Домом рабочих в Хельсинки взвилось красное знамя, что стало сигналом к восстанию. Установить контроль над финской столицей Гельсингфорсом удалось спустя сутки. В течение недели эсдеки овладели южной часть страны, где проживало две трети всего населения.

Под грохот выстрелов, многие лидеры контрреволюции, включая Маннергейма и Свинхувуда, бежали из Хельсинки в Вазу (финская Вааса), расположенную на восточном побережье Ботнического залива и на следующие три месяца ставшую столицей белой Финляндии. В подполье засели будущие президенты Стольберг и Каллио.

Маннер возглавил новое красное правительство – Совет народных уполномоченных. Место контрреволюционной Эдускунты занял Верховный совет рабочих Финляндии, 40 депутатов которого были не избраны, а делегированы от социал-демократической партии (15 мест), профсоюзов, Красной гвардии (по 10 мест) и Союза рабочих Хельсинки (5 мест).

В отличии от Маннера, Маннергейм сразу продемонстрировал политикам, что не собирается допускать их к военным вопросам. Белую армию он изначально формировал исходя из принципа всеобщей воинской обязанности. При максимальной численности в 80 тысяч человек, количество добровольцев в ней никогда не превышало 15%.

Красная гвардия напротив состояла сплошь из добровольцев и на пике войны тоже могла достигать 80 тысяч. Дополнительные пайки помогали рекрутировать добровольцев не хуже самых эффектных лозунгов. Служили в рядах красных и около 7 тысяч русских – частично выполнявшие «интернациональный долг» добровольцы, частично - военнослужащие из гарнизонов расположенных на территории Суоми. Численность этих гарнизонов, считая с экипажами кораблей Балтийского флота достигала 100 тысяч и понятно, что эта силища легко могла решить исход войны в ту или иную сторону. Но в бой никто не рвался.

В Ваасе и вообще в области Похьянмаа русские войска были разоружены при активном участи вице-адмирала Николая Подгурского. Маннергейм, со своей стороны, помог войскам эвакуироваться и выплатил офицерам значительные суммы денег.

Успех белых во многом объяснялся и более качественным в военном плане человеческим материалом. Их армия состояла преимущественно из крестьян, которые лучше ориентировались в лесисто-озерной местности, да и лучше владели оружием, поскольку охота являлась для них вспомогательным промыслом.

У красных главная проблема заключалась в том, что Совет народных уполномоченных плохо воспринимался фронтовыми командирами. Фактически Маннер предпочел другую крайность, воздерживаясь от участия в военных делах в принципе.

Показательно, что среди 12 правительственных ведомств даже не было специального военного департамента в департаменте внутренних дел за них отвечал Адольф Тайми.

Кровь на белых мундирах

Маннер, в основном, занимался строительством нового государства. Из-за повального саботажа чиновников на их места пришли сознательные и политически грамотные рабочие. Судебное производство упростилось в том смысле, что бедный и малограмотный человек оказывался в равном положении по сравнению с тем, кто мог нанять себе адвоката. Смертная казнь была формально отменена, но особый режим, действовавший в прифронтовой зоне, обнулил это гуманное решение.

В экономической сфере финские товарищи воздерживались от слишком радикальных экспериментов. Вместо тотальной национализации промышленных предприятий экспроприировались только заводы и фабрики владельцы которых сознательно разваливали производство, чтобы лишить красных материальных ресурсов.

Вся земля, как и в России, была объявлена собственностью государства с последующим ее перераспределением в пользу малоземельных и безземельных крестьян, однако о передаче этих земель в собственность ни слова не говорилось, что вызывало у крестьян настороженность. Для сравнения, в России аналогичный «Декрет о земле» крестьян полностью удовлетворил, поскольку российских землепашцев больше волновало, кому земля принадлежит по факту, а не ее юридический статус.

Частные банковские учреждение продолжали функционировать, что также отличало Суоми от России, где были национализированы не только все банки, но и хранившиеся в них частные вклады.

Позднее, объясняя поражение финских товарищей, большевики напирали именно на нерешительность проведенных в экономике преобразований. Зато к числу очевидных успехов своего правительства Маннер мог отнести заключенный 1 марта договор с Советской Россией.

Достойные вожди российского и финского пролетариата бились за территории и экономические привилегии не хуже буржуазных политиков. Уступив России, проходившую по территории Петроградской губернии Финляндскую железную дорогу, финны добились безвозмездной передачи всех российских военных объектов. Выторговали они и Печенгу (финская Петсамо), напирая на то, что в свое время у Великого княжества Финляндского был отрезан клочок территории для Сестрорецкого оружейного завода. Ленин с компанией могли удовлетворится лишь тем, что Финляндия именовалась в договоре Финляндской Социалистической Рабочей Республикой – то есть теперь социалистических государств в мире было целых две.

Впрочем, ни одно другое государство кроме Советской России красную Суоми не признало. И Германия, и Антанта ориентировались на Маннергейма. Он последовательно теснил красных на юг, одновременно отрезая их от большевистской России.

Явный перелом наметился после битвы при Таммерфорсе (финский Тампере). Оборону города возглавлял Эйно Рахья – тот самый который в ночь Октябрьского переворота выполнял при Ленине функции телохранителя. Кровавые бои шли с середины марта до 6 апреля. Красные сдались под обещание амнистии, но, поскольку отдельные выстрелы в городе еще гремели, белые стали казнить заложников из пленных. Так были убиты около 300 человек, попутно расстреляли около 200 захваченных русских добровольцев. Общее количество пленных достигало 10 тысяч.

В разгар битвы красным был нанесен еще один страшный удар: на южном побережье высадилась прибывшая из Германии в помощь белым дивизия фон Рюдигера дер Гольца. Хельсинки решили оборонять, но при этом Маннер с командой отправились в Выборг, поближе к российской границе. Там 10 апреля Совет народных уполномоченных и командование Красной гвардией выбрали Маннера диктатором и главнокомандующим, что, впрочем, уже ничего не решало.

Через два дня немецкие и белофинские войска вошли в Хельсинки, с боями очистили его от красногвардейцев и на следующий день провели парад победы, в конце которого фон Гольц передал власть представителям финского сената.

Двигаясь на восток, белые зачистили еще несколько городов и очень по знаковому завершили Гражданскую войну взятием Выборга. Если до этого вопрос о том какой террор страшнее – белый или красный – еще мог служить предметом дискуссий, то здесь победители пустились во все тяжкие.

В общей сложности ими были истреблены до 5 тысяч человек с несколькими сотнями попавших по раздачу русских, включая тех, кто ждал контрреволюционеров как освободителей.

Маннер со совей командой покинули Выборг (финский Виипури) 25 апреля, за три дня до его падения.

Кому рудники, кому слава

В Советской России укрылось не менее 10 тысяч красных финнов. И, конечно, они мечтали о реванше.

29 августа 1918 года в Москве эмигранты-эсдеки провозгласили создание коммунистической партии Финляндии. Ее председателем выбрали Юрье Сиролу, но в 1920 году лидерство перешло к Маннеру. Причиной стал случай, когда несколько партийцев, обиженных, что Сирола и Куусинен не делятся советскими субсидиями, перестреляли восьмерых функционеров в петроградском клубе Куссинена.

Маннеру предстояло оздоровить партию, но будучи в большей степени теоретиком, он не справился с этой работой. Сирола и Куусинен вновь взяли верх, приписав ему мелкобуржуазный уклон и чуть ли не симпатии к фашизму. Сильно подставила его и гражданская жена, она же товарищ по партии Анна Мальм, которую он не захотел «осудить» после очередных не вписывающих в сталинский канон политических заявлений.

В 1935 году Маннера и Мальм приговорили к 10 годам лагерей, отправив, соответственно, в Ухтпечлаг и Соловецкий лагерь особого назначения. Мальм утонула осенью 1938 года. Маннер об этом не знал, и явно рассчитывал выйти на волю. Он был передовиком производства, имел лучшие аттестации от начальства и с началом Зимней войны вполне мог оказаться востребованным. До ее начала он не дотянул 11 месяцев, умерев по официальной версии от туберкулеза, а по неофициальной - от лучевой болезни, которую мог получить, работая в шахтах с содержанием радия.

Если Маннер тихо сошел с исторической арены, то Маннергейм периодически исполнял на ней сольные партии. От ужасов «белого террора», унесшего более 25 тысяч жизней, он дистанцировался, спихнув все на перегибы полевых командиров.

Когда в ноябре 1918 года Германия проиграла войну, Сенат убрал считавшегося пронемецким деятелем Свинхувуда с поста регента и заменил его Маннергеймом. Тот успешно выстроил отношения с союзниками, после чего в июле 1919 года вышел в отставку. Ставший президентом Стольберг достаточно успешно залечивал раны Гражданской войны, так что к концу 1930-х годов единство нации было в значительной степени восстановлено.

В Зимнюю войну Маннергейм принял пост главнокомандующего и вновь проявил свои полководческие способности, сумев если и не отбить наступление Красной армии, то, по крайней мере, отстоять независимость Суоми.

Потом была «война-продолжение» 1941-1944 годов, во время которой финны сражались вместе с немцами, правда, предпочитая употреблять термин не «союзники», а «совместно воющие державы».

Когда крах Третьего рейха стал очевиден, а собственный фронт затрещал под натиском Красной армии, Сенат назначил Маннергейма президентом сраны, специально для подписания сепаратного мира.

Единственный в финской истории фельдмаршал написал Гитлеру, заверив, что «память о немецких братьях по оружию» останется в сердцах граждан Суоми и потребовал, чтобы они поскорее убрались.

Немцы сопротивлялись и финнам пришлось выставлять их силой с помощью Красной армии.

Маннергейм воспринял эту кампания как «епитимью», но она минимизировала территориальные и политические потери Финляндии, и, вероятно, спасла самого фельдмаршала от привлечения к суду вместе с другими «поджигателями войны».

3 марта 1946 года Маннергейм подал в отставку с поста президента.

Уйдя на покой, он то жил в финской деревенской глуши, то путешествовал по южной Европе, предпочитая особо не светиться. Однако, когда 27 января 1951 года фельдмаршал умер, в путь его провожала вся нация.

И Маннергейм и Маннер воплощают в себе такую черту скандинавского характера как основательность. Оба стремились как можно лучше делать свое дело и в войне, и в политике, но в ситуации, когда исход политического противостояния определялся на фронте, победа вполне логично оказалась на стороне Маннергейма.

Главу Советской Финляндии Маннера сегодня помнят только специалисты, а вот Маннергейму на Родине воздвигнуты памятники. Правда, иногда на них появляются надписи «палач» и «мясник», но с национальными героями такое случается.

Часть 3

Глава 9. ФЛОТ НЕ СДАЕТСЯ

В условиях подписанного между Советской Россией и «центральными державами» Брестского мира говорилось о демобилизации Балтийского и Черноморского флотов и возможности их возвращения на российские базы.

Однако, воспользовавшись слабостью большевиков, претензии на боевые корабли предъявили не только немцы, но и их союзники из числа украинских и финских националистов. Спасать то, что можно от Черноморского и Балтийского флотов, выпало двум кадровым морским офицерам – Михаилу Саблину и Алексею Щастному.

Вышли из одной тельняшки

Возрастная разница между ними была довольно значительной – 12 лет.

Михаил Павлович Саблин родился 17 июля 1869 года в семье морского офицера. Его младший брат Николай также выбрал флотскую карьеру - служил на императорской яхте «Штандарт», за что после революции и поплатился, будучи сразу отправлен в отставку.

Михаил Павлович, напротив делал карьеру вдали от императорского двора. В 1890 году окончил Морской корпус и Минные классы. В русско-японскую войну участвовал в Цусимском сражении и раненный был выловлен из воды после гибели броненосца «Ослябя».

В дальнейшем Саблин служил на миноносцах, поскольку именно кораблям этого типа уделялось приоритетное внимание в период, когда уничтоженный самураями фот приходилось практически создавать заново. Впрочем, Первую мировую войну он встретил не на миноносце, а в должности капитана линейного корабля «Ростислав» Черноморского флота.

За участие в боях против неуловимого германского крейсера «Гебен» Михаил Павлович даже удостоился Георгиевского оружия. Правда, эффектно противостоять быстроходному «Гебену» и его компаньону «Бреслау» у тихоходных кораблей Черноморского флота не получалось. Саблин, впрочем, сумел усложнить противнику жизнь, когда принял командование Минной дивизией и произвел несколько удачных минных постановок.

В 1916 году командование Черноморским флотом принял Колчак, который и считался в России главным специалистом по минному оружию, но сработаться с ним не получилось. После неудачной погони за «Бреслау» они крепко рассорились и Саблина перевели «состоять по Военно-морскому министерству», присвоив ему, впрочем, чин вице-адмирала.

Зато после Октябрьского переворота конфликт с Колчаком, считавшимся ярым реакционером и монархистом, зачли Саблину в «плюс». В феврале 1918 года, после кровавых «варфоломеевских ночей», когда революционными «братишками» было убито до двух сотен офицеров, Михаила Павловича назначили командующим Черноморским флотом…

Коллега Саблина Алексей Михайлович Щастный родился 15 октября 1881 года в Житомире в семье артиллерийского офицера, вышедшего в отставку в 1908 году в звании генерал-лейтенанта.

Первоначально он также выбрал армейскую службу, окончив Владимирский Киевский кадетский корпус. Трудно понять в силу каких причин, но вместо пехотного, артиллерийского или кавалерийского училища, Щастный поступил в Морской корпус, который закончил вторым по успеваемости. Затем, как и у Саблина были Минные классы и участие в японской войне. От Цусимы Бог его миловал, хотя испытаний на мужество и профессионализм хватило с избытком. В чине мичмана, как вахтенный офицер крейсера «Диана» он участвовал в неудачном, но не разгромном для русских сражении в Желтом море, удостоившись от капитана корабля такой аттестации: «выказал боевые способности, какие трудно ожидать при его молодости… Это высокого качества боевой офицер, он и в обыкновенное время хорошо служил, но не всякий служака в мирное время оказывается и в бою на высоте призвания, как он».

Первую мировую войну встретил в чине капитана 2-го ранга на линейном корабле «Полтава».

Его профессионализм не вызывал никаких сомнений и в июле 1917 года он стал капитаном 1-го ранга. Но, главное, Щастный умел говорить и выстраивать отношения с матросами, что было жизненно важно в обстановке охватившей Балтийский флот анархии, когда расправы над офицерами стали делом обычным.

При этом, тельняшку на груди, доказывая верность революции, он не рвал, просто пытался честно делать свое дело. На Балтийском флоте всем заправляли большевики Павел Дыбенко и Федор Раскольников, но в грамотных специалистах они нуждались, и в январе 1918 года Щастный получил назначение 1-м помощником начальника военного отдела Центробалта, что в переводе на язык тогдашней флотской иерархии примерно соответствовало должности начальника флотского штаба.

Чудо «Ледового похода»

Весной 1918 года на главной базе Балтийского флота в Гельсингфорсе (Хельсинки) царила анархия. Совет комиссаров Балтийского флота проводил время в бесплодных политических дискуссиях. Лишь немногие из матросов изъявляли желание делом доказать свою преданность революции и вступали в ряды финской Красной гвардии, ведущей ожесточенные бои против войск Маннергейма. Что же касается остальных «братишек» то они либо митинговали, либо гуляли на деньги полученные от распродажи судового имущества. Казалось, что как боевое соединение флот прекратил свое существование.

Видимо к этому мнению склонялись и в Москве, а потому еще в декабре 1917 года ленинское правительство передало красным финнам 1 линкор и 3 крейсера. Дальнейшая судьба остальных кораблей выглядела неясной.

Согласно 6-й статье Брестского договора все военные суда, находившееся на территориях оккупируемых Германией, оставались русской собственностью и имели право беспрепятственно перейти в русские порты. Однако союзники немцев - белофинны стремились захватить если не все, то хотя бы часть кораблей, чтобы использовать их, впоследствии, для создания флота независимой Суоми. Для этого годились любые методы, начиная от силовых и кончая финансовыми.

6 марта 1918 года Совет комиссаров Балтийского флота составил план перехода из Гельсингфорса в Кронштадт. Идти кораблям предстояло через лед (его толщина в это время года доходила до 75 см) и торосы (высотой до 3-5 м). Решающая роль здесь отводилась ледоколам, которые должны были проложить путь военным судам.

Для руководства подобным предприятием требовалось привлечь специалистов и тогда кроме Совета комиссаров был создан еще один руководящей орган – Совет флагманов, отвечавший непосредственно за организацию перехода и состоявший из бывших офицеров.

Более того, несмотря на отмену чинов и командирских должностей, учреждался пост начальника морских сил (наморси) Балтийского моря, доставшийся герою Моонзундского сражения контр-адмиралу Алексею Развозову.

17 марта 1-й отряд кораблей (4 линкора, 3 крейсера, ледоколы «Ермак» и «Волынец») благополучно достиг Кронштадта. Правда, в Петрограде Развозов рассорился с Раскольниковым и уже 20 марта лишился должности наморси. Время «красного террора» еще не пришло, так что бывший контр-адмирал отделался суточным арестом и увольнением из флота.

Отвергнув кандидатуры бывших контр-адмиралов Сергея Зарубаева и Александра Зеленого, большевики отдали предпочтение более молодому по возрасту и опыту Щастному. Именно он и стал главным героем «Ледового похода».

Стоявшая перед Щастным задача по выводу 2-го и 3-го отряда кораблей сильно осложнилась из-за потери двух ледоколов. 20 марта командир ледокола «Тармо» Кауппи вместе с несколькими офицерами проникшими на борт под видом пассажиров захватил судно и объявил его собственностью независимой Финляндии. 29 марта аналогичным образом был захвачен возвращавшийся в Гельсингфорс «Волынец». Взамен потерянного «Волынца» из Кронштадта выслали другой ледокол «Ермак», однако по дороге он был атакован мятежным «Тармо» и после небольшой перестрелки вернулся обратно.

Между тем осложнилась ситуация и в самом Гельсингфорсе. До этого времени город находился в руках красных финнов. Однако 4 апреля на полуострове Ханко (Ганге) высадился германский экспедиционный корпус генерала фон дер Гольца, двинувшийся прямиком к столице Финляндии. С другой стороны к Гельсингфорсу приближались войска Маннергейма. Судьба красных финнов была решена, но они собирались сражаться до последнего. Результат этой битвы мог самым неприятным образом отразится на моряках-балтийцах, которые хотя и сочувствовали финским товарищам, но вовсе не желали погибнуть за «Красную Суоми». Требовалось уходить из Финляндии, причем как можно скорее.

Следует упомянуть, что кроме русских судов в Гельсингфорсе находился еще и дивизион из 7 английских подводных лодок. Принимать их в Кронштадте никто не собирался, добраться же из Финского залива до Британии не представлялось возможным. По сути, англичане оказались «подставлены» своими недавними союзниками и командиру дивизиона коммодору Хортону пришлось отдать приказ об уничтожении своих субмарин.

Совет флагманов почти не обратил внимание на это событие. У Щастного и его коллег хватало других забот. 5 апреля из Гельсингфорса вышел 2-й отряд под командованием Зарубаева (2 линкора, 2 крейсера и 2 подлодки). Путь ему прокладывали 3 малых ледокола. По мощности эти суденышки не могли соперничать с «Тармо» и «Волынцем», но с задачей справились. К счастью на полпути к ним присоединился вышедший навстречу из Кронштадта ледокол «Ермак», охраняемый (на случай нападения белофиннов) крейсером «Рюрик».

Однако еще до того как эта эскадра пришла в Кронштадт (10 апреля), Троцкий получил телеграмму, что последний 3-й отряд не может выступить из Гельсингфорса из-за неполной укомплектованности экипажей. На сей раз проблема разрешилась почти чудесным образом. Посланные из Петрограда 500 моряков каким-то образом проехали через занятую белофиннами территорию и прибыли на выручку своим товарищам.

7-12 апреля 3-й отряд вышел из Гельсингфорса пятью эшелонами (45 эсминцев, 3 миноносца. 10 подлодок, 5 минных заградителей, 6 тральщиков, 11 сторожевых кораблей, 81 вспомогательное судно). Проводку кораблей через ледовые поля осуществляли ледоколы «Ермак», «Город Ревель» и «Силач».

Последний пятый эшелон во главе с наморси Щастным покинул Гельсингфорс в тот день когда в городе уже начинались уличные бои. Балтийцы хотя бы напоследок могли дать по белым несколько залпов, но не стали этого делать. Причина подобной сдержанности объяснилась тем, что по разным причинам (технические неисправности, нехватка моряков) из порта не смогли выйти 37 военных, 10 госпитальных и 38 коммерческих судов.

Правда, вступившие в Гельсингфорс немцы не стали захватывать военные корабли в качестве трофеев и даже взяли их под свою охрану. Участь коммерческих судов была иной. В большинстве случаев белофинны объявляли их своей собственностью, а моряков выставляли на берег, даже не разрешая взять с собой личные вещи. Кое-кто из заподозренных в сочувствии большевизму тут же арестовывался, а иногда и расстреливался на месте. В Финляндии начинался «белый террор»…

Гражданская война в Суоми полыхала вплоть до конца мая 1918 года. Все это время из разных портов Финляндии в Россию продолжали тянуться остатки Балтийского флота: 25-30 апреля в Кронштадт пришли 15 вспомогательных судов из Выборга, 1-2 мая еще 15 из Котки. Наконец, к середине мая Зеленой вывел из Гельсингфорса, то что благодаря немцам не стало частью финляндских ВМФ – 9 эсминцев, 2 миноносца, 1 минный заградитель, 1 канонерская лодка, 11 вспомогательных судов. Лед в Финском заливе к тому времени уже сошел, но именно эти суда и стали последними ласточками «Ледового похода».

Всего из Гельсингфорса в Кронштадт перебазировалось 247 кораблей (из них 11 судов с красными финнами). Многие, вполне материалистично настроенные советские историки называли эту операцию «чудом». В ней действительно много если не чудесного, то труднообъяснимого. Дезорганизованные и расколотые по классовому признаку экипажи судов смогли объединиться для выполнения патриотической задачи спасения флота. Сам поход сопровождался массой погодных, технических, организационных и политических трудностей преодоление которых требовало железной спайки между подчиненными и командирами. Не удивительно, что после прибытия в Кронштадт бывшие офицеры и особенно Щастный завоевали среди моряков широкую популярность.

Гибель эскадры

Когда эпопея Ледового похода подходила к концу, драма вокруг Черноморского флота только начиналась.

На должность командующего Саблин заступил в тот краткий период времени, когда большевики установили практически полный контроль над Крымом и Северным Причерноморьем. Именно благодаря морякам удалось разгромить войска Крымско-Татарского национального правительства, а также обломить амбиции Центральной Рады, пытавшейся ползучим образом украинизировать корабли Черноморского флота.

Однако подписав Брестский мир, большевики признали и независимость Украины лидеры которой, вернувшись с помощью германских войск в Киев, тут же предъявили претензии и на территории никогда украинскими (или, если угодно, малороссийскими) не являвшиеся.

Для захвата Крыма из состава Запорожского корпуса украинской армии была выделена дивизия Петра Болбочана, которой предписывалось занять Крым, опережая продвигавшуюся к полуострову 15-ю ландверную дивизию Роберта фон Коша.

Кош против действия Болбочана не возражал, но, когда «самостийники» лихим ударом прорвали оборону на Перекопе и овладели Симферополем, вместо «спасибо» заставил их убраться с полуострова. Надкусив сорванный украинскими союзниками плод, германский генерал двинулся к главной цели своего похода – Севастополю.

28 апреля Саблин, незадолго до этого в очередной раз отстраненный севастопольскими ревкомовцами от командования, принял делегацию с двух самых крупных боевых кораблей – линкоров «Свободная Россия» (бывшая «Екатерина Великая») и «Воля» (бывший «Александр III»).

На следующей день на «Воле» прошло общее собрание флотских делегатов. Саблин согласился принять командование, в случае готовности исполнять его приказы. После того как протестовавшие представители экипажей миноносцев собрание покинули, Михаил Павлович, заявил, что флот принадлежит российскому народу, частью которого является народ украинский. Отталкиваясь от этого нехитрого логического умозаключения, он распорядился поднять украинские флаги о чем и сообщил в посланной Центральной Раде телеграмме.

Большинство миноносцев исполнять приказ отказались а на «Керчи» взметнулся сигнал «Позор и продажа флота»». Кораблям-протестантам Саблин приказал покинуть Севастополь до полуночи, что они беспрепятственно и проделали, отправившись в Новороссийск – своего рода резервную базу флота находившуюся на территории Кубано-Черноморской республики.

На следующий день к Севастополю подошли немцы. Принимать присланную Саблиным делегацию фон Кош отказался, заявив, что должен сначала связаться с командованием.

Немцы, тем временем начали занимать северные районы Севастополя, расставляя орудия и пулеметы на господствующих позициях. Поняв, что его трюк с украинизацией не прошел, 1 мая Саблин приказал всем оставшимся кораблям также следовать в Новороссийск. Немцы пытались остановить их огнем своих полевых орудий, что конечно, не возымело никакого эффекта, кроме психологического. Ответные огонь русские корабли не открывали, а спешка и суматоха настолько усилились, что эсминец «Гневливый» засел на мели, а еще несколько судов так и не смоги выйти из бухты, то ли из-за поломок, то ли по причине саботажа.

Отвечавший за их уничтожение контр-адмирал Михаил Остроградский не придумал ничего более оригинального, как поднять на них украинские флаги, и, оставшись в Севастополе, перешел на службу Украинской народной республике.

Между тем, ядро флота уже к вечеру благополучно достигло Севастополя, где экипажи линкоров снова начали выяснять отношения с более красными экипажами миноносцев.

Впрочем, и те и другие в конце концов проголосовали за сохранение Саблина на посту командующего флотом. Весь май 1918 года прошел в терзаниях. Командующий немецкими войсками на Украине фельдмаршал Георг фон Эйхгорн прислал из Киева телеграмму, требуя вернуть флот в Севастополь и передать германскому командованию. Командующий войсками Кубано-Черноморской республики Алексей Автономов (прославившийся как победитель Корнилова) обещал мобилизовать около 20 тысяч человек, включая бывших офицеров, и не допустить немцев на Кубань и Тамань. Такая борьба имела шансы на успех, но Автономова заподозрили в «бонапартизме» и отозвали в Москву (спасибо не расстреляли).

Зато из Москвы прибыл видный большевик-балтиец Иван Вахрамеев, которому были даны полномочия организовать затопление флота в случае, если немцы будут уж слишком настаивать на его возвращении в Севастополь.

Саблин смириться с готовностью затопить флот не мог, и решил лично донести до Троцкого и Ленина мысль к которой приходят все, кто оказывается загнанным в угол – надо драться. Но до большевистских вождей его не допустили, просто арестовав за саботаж распоряжений Совнаркома, в чем он действительно был грешен.

Финальные акты трагедии разыгрывались уже без Саблина. Под давлением немцев, большевистское руководство распорядилось вернуть корабли в Севастополь, а затем, со своим обычным «прямодушием» прислало еще одну (тайную) телеграмму с приказом о затоплении.

Какой именно из приказов выполнять решали голосованием. 17 июня в Севастополь ушли «Воля», вспомогательный крейсер «Троян», шесть миноносцев и плавучая база быстроходных крейсеров. На следующий день в Цемесской бухте затопили линкор «Свободная Россия», 9 миноносцев, бельгийский танкер, один английский, один французский и два итальянских парохода. Тонули они подняв сигналы «Погибаю, но не сдаюсь». В роли «палача» выступал миноносец «Керчь», который, выполнив свое дело, проследовал в Туапсе, где также был затоплен.

Уход адмиралов

Щастного арестовали вскоре после окончания Ледового похода. Троцкий не собирался терпеть на флоте классово чуждого военспеца за которого моряки были готовы в огонь и воду.

Обвинения в адрес Алексея Михайловича звучали голословно и не были подкреплены доказательной базой. Вот например такой «перл»: «Совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти». В общем виноват в том, что совершал подвиг.

В одной из предсмертных записок Алексей Михайлович писал: «В революции люди должны умирать мужественно. Перед смертью я благословляю своих детей Льва и Галину, и, когда они вырастут, прошу сказать им, что иду умирать мужественно, как подобает христианину».

Щастного расстреляли 22 июня 1918 года в скверике Александровского военного училища.

Саблина, чьи провинности перед Советской властью были гораздо внушительней, расстрелять не успели. Бежав из-под ареста с помощью бывших подчиненных, он благополучно покинул Россию и через Лондон, кружным путем, снова объявился в Севастополе.

Вернувшиеся из Новороссийска суда Черноморского флота немцы подарили Украинской державе гетмана Скоропадского, а после поражения Германии на них наложили руку французы и англичане.

Деникин, чьи войска смогли к лету 1919 года отбить Крым у красных, получив корабли от союзников, решил использовать их как ядро возрожденного Черноморского флота. Его командующим, если не по должности, то по факту и стал Саблин. В роли главного белого флотоводца он выступал и при Деникине и при сменившем его бароне Врангеля.

Из-за рака печени 12 октября 1920 года Михаил Павлович сдал должность начальника Морского управления Русской армии Михаилу Кедрову, а через пять дней скончался.

Жить Белому Крыму оставалось всего месяц.

Глава 10. СЛЕДОВАТЕЛЬ И ЦАРЕУБИЙЦА

Об убийстве царской семьи Николай Соколов писал: ««Я отнюдь не претендую на то, что мне известны все факты и через них вся истина. Но до сего времени она мне известна более, чем кому-либо»».

Следователь был не совсем объективен. Существовал еще один человек, который знал не меньше его – цареубийца Яков Юровский.

Юровский. Истинный сын революции

Будущий цареубийца родился 19 июня 1878 года в городе Кинске Томской губернии в семье швеи и стекольщика. И звался изначально не Яковом Михайловичем, а Янкелем Хаимовичем.

Восьмой по счету из десяти детей, трудится он начал с семилетнего возраста, исхитрившись при этом закончить два класса школы при местной синагоге.

В 13 лет еврейский подросток видел, как торжественно встречали в Томске, следовавшего из Владивостока в Петербург наследника престола, будущего Николая II. Кто б знал, как они встретятся снова…

Поработав «мальчиком на побегушках», Янкель освоил профессию часовщика и перебрался в Тобольск. Здесь у него закрутился роман с замужней Маней Янкелевой, супруг которой отбывал срок за какую- то уголовщину. Вскоре и сам Юровский попал в острог за «непредумышленное убийство».

Отсидев два года, он вышел на свободу как раз в наступлением ХХ века, и на невесть откуда появившиеся деньги открыл собственный галантерейный магазин в Ново-Николаевске.

Теперь Юровский решил жениться на возлюбленной, что, разумеется, было в штыки воспринято местной еврейской общиной. С вопросом «Как быть?» он отправил письмо Льву Толстому, которого многие воспринимали как высший духовный авторитет и совесть нации. Классик ответил, и, следуя его совету, влюбленные просто сменили веру, перейдя в лютеранство. Причем, чтобы не ловить проклятий на свою голову, соответствующую процедуру они оформили в Берлине, после чего вернулись в Россию.

Продав галантерейную лавку, лютеранин-неофит открыл часовую мастерскую в Томске и попутно приобщился к еще одной «религии» – большевизму. О своих заслугах в автобиографии писал так: «Примерно до 1908–9 года у меня была конспиративная квартира, жили нелегально, бежавши из ссылки, готовил печати для организаций, хранил литературу, готовил паспорта, работал в обществе взаимопомощи ремесленникам, работал среди ремесленных рабочих, принимая участие в организации стачек ремесленных рабочих. После провала нелегальной типографии, когда все развалилось я продолжал до ареста в 1912 году вести работу среди ремесленных рабочих». Месяц сидел в тюрьме, после чего получил предписание о высылке с запрещением проживать в 64 городских центрах.

Местом дальнейшего проживания Юровский выбрал Екатеринбург, где, с началом Первой мировой войны, пристроился на теплое место военного фельдшера. Времени у него было столько, что он даже занимался спекуляциями, но после падения самодержавия переключился на политику.

С победой большевиков, Юровский становится важной в масштабах Уральской области фигурой, совмещая должности председателя Следственной Комиссии областного ревтрибунала, члена областной коллегии ЧК, а с 4 июля 1918 года еще и коменданта Дома особого назначения (ДОН) – так назывался дом купца Ипатьева в котором содержалась семья свергнутого императора.

«Лавры» цареубийцы

Из сопоставления показаний и воспоминаний участников и очевидцев событий, видно, что именно Юровский был организатором расстрела, непосредственно командовал расстрельной командой, произвел, скажем так, самые важные выстрелы, а потом руководил сокрытием следов преступлений. Правда, был в хронике убийства момент, когда Юровского, похоже, все-таки «обскакали»...

Итак, обреченная царская семья с приближенными спускается в подвал, где им, якобы, должны огласить нечто важное. Расстрельная команда, возглавляемая Юровским, помимо него включает еще 8-9 человек, причем практически все кроме ее командира-еврея и латыша Цельмса – русские, из пролетариев (правда, согласно альтернативным версиям, расправу производили то ли латыши, то ли бывшие австро-венгерские военнопленные, но доказательная база в этих версиях хромает).

Жертвы выстраиваются вдоль стены, по просьбе Александры Федоровны приносят два стула.

Юровский делает шаг вперед и произносит: «Николай Александрович, Ваши родственники старались Вас спасти, но этого им не пришлось. И мы принуждены Вас сами расстрелять». Фразы звучат коряво, но передают малограмотность и нервное состояние говорившего.

Николай II вроде бы сказал: «Вы не ведаете, что творите», но, скорее всего, успел только переспросить: «Что?». Юровский в упор произвел в государя первый выстрел, после чего огонь открыли и другие члены расстрельной команды.

Впрочем, анализ свидетельств, позволяет предположить, что первым в царя выстрелил член областной коллегии ЧК Михаил Медведев, видимо решивший перехватить у Юровского «лавры».

Сам Юровский, рассказывая об этом ключевом моменте, на редкость лаконичен: «Первым выстрелил я и наповал убил Николая». Зато Медведев подробно рассказывал, что именно он выстрелил первым из своего «браунинга», стрелял конкретно в царя и всадил в него потом еще четыре пули: «На моем пятом выстреле Николай II валится снопом на спину».

Осознание исторической значимости учиняемой бойни вызывало у палачей нечто вроде служебного рвения. В результате стрельбы Юровский получил легкое ранение руки, а его соперник по славе Медведев – шеи. Сами убийцы настаивали, что пострадали от пуль, рикошетивших в тесном подвале, но, скорее всего, их подстрелил примчавшийся с чердака чекист Кабанов. Ему было приказано сидеть у «максима» и без предупреждения открывать огонь по любому, кто заслышав стрельбу, рискнет высунутся на площадь. Но Кабанов самовольно оставил свой пост, чтобы поучаствовать в расправе. И, оказавшись дальше других от «мишеней», едва не подстрелил своих товарищей.

Юровский, впрочем, эту и другие «технические накладки», предпочел скрыть, понимая, что любой промах подчиненного, по сути - промах его начальника.

Но в последнем акте трагедии он действительно выступил во всем «блеске», добив то ли одним, то ли двумя выстрелами в голову, лежащего на полу цесаревича Алексея.

Потом была растянувшаяся почти на двое суток возня с трупами и последовавший 19 июля 1918 года отъезд Юровского в Москву, якобы с документами, подтверждающими существование опаснейшего заговора по освобождению царского семейства из заключения. Впрочем, документы оказались настолько не убедительными, что больше к ним не обращались.

Кроме того, считается, что именно Юровский доставил в Москву принадлежавшие царице и царевнам драгоценности, хотя, когда именно это произошло не ясно. Факт только, что драгоценности действительно существовали и непосредственно после расстрела, Яков Михайлович изымал их у подчиненных: каждый пытался умыкнуть, кто перстенек, кто колечко «на память».

Сам Юровский в таких «памятках» не нуждался. Для него «цареубийство» действительно было звездным часом, но его стремление похвастать своим «подвигом» никогда не поощрялось. Ведь, признав факт «казни» Николая II, Советское правительство отрицало истребление царской семьи, которая, якобы, была переправлена «в надежное место».

Занявшие 25 июля 1918 года Екатеринбург белые были заинтересованы в том, чтобы как можно скорее выяснить правду, поручив следствие лучшему из имевщихся в их распоряжении специалистов.

Соколов. Неудобный правдолюбец

Николай Алексеевич Соколов родился 21 мая 1882 года в купеческой семье в городе Мокшане Пензенской губернии. В губернском центре он окончил гимназию, после чего поступил на юридический факультет Харьковского университета. Получив в 1907 году диплом, стал судебным следователем Краснослободского участка родного Мокшанского уезда.

Раскрыв несколько непростых дел в 1914 году дослужился до чина надворного советника, что соответствовало армейскому подполковнику.

Работа была главным делом его жизни: в ней он реализовывал себя целиком, что зачастую не только удивляло, но и раздражало, тех, кто с ним сталкивался. Один из знакомых Соколова характеризовал его следующим образом: «Среднего роста, худощавый, даже просто худой, сутулый, с нервно двигавшимися руками и нервным, постоянным прикусыванием усов. Отличительной приметой его был вставной стеклянный глаз и некоторое кошение другого, что производило впечатление, что он всегда смотрит несколько в сторону. Первое впечатление неприятное. Как человек самолюбивый и фанатик своей профессии, он нередко проявлял вспыльчивость, горячность и подозрительность к другим людям Экспансивный, страстный, он отдавался всякому делу всей душой, всем существом».

Фанатик своей профессии, Соколов, однако, никогда не проявлял чрезмерной суровости к подследственным и строго следовал букве закона.

После Октябрьской революции, оставив службу, он переоделся крестьянином, решив через Сызрань и Уфу пробираться к белым.

В одной из деревень Николай Алексеевич наткнулся на мужика, которого тремя годами ранее упек на каторгу, изобличив в ограблении и убийстве. Мужик, однако, следователя не сдал, привел в избу, накормил, устроил на ночлег, а на прощание протянул свой головной убор: «На, возьми вот, твоя шапка уж больно хороша, догадаются».

Добравшись до белых, Соколов получил должность следователя по особо важным делам Омского окружного суда.

Между тем, в Екатеринбурге выяснением судьбы царской семьи уже занималась специальная следственная группа по руководством следователя по важнейшим делам Наметкина и начальника екатеринбургского уголовного розыска Кирсты.

Толчком для ее создания стали найденные крестьянами в районе Ганиной Ямы, возле одной из заброшенных шахт обгорелые вещи, включая крест с драгоценными камнями.

Наметкиным и Кирстой были изучены окрестности Ганиной Ямы, осмотрен Ипатьевский дом, опрошено довольно значительное число свидетелей, но, по сути, следствие буксовало на месте.

В представленных Колчаку промежуточных выводах не содержалось главного – железобетонных доказательств того, что не только бывший император, но и члены его семьи были уничтожены большевиками.

Таких доказательств не удалось добыть даже, когда Кирста отправился в недавно взятую белыми Пермь, опрашивать арестованного там участника расстрела Павла Медведева. Тот факт расстрела подтвердил, а потом как-то внезапно скончался в тюремной больнице.

В какой-то момент у Колчака сложилось впечатление, что Кирста саботирует расследование, уводя его в сторону версий о якобы спасшихся и даже бежавших царевнах и наследнике. И в январе 1919 года руководство следственной группой было поручено Соколову, а курирование ее работы – генералу Михаилу Дитерихсу.

Соколов взялся за дело со всей присущей ему энергией. Он снова и очень тщательно осмотрел Ипатьевский дом, несмотря на противодействие квартировавших в нем чехословаков. Опросил всех находящихся в зоне досягаемости свидетелей. Тщательно восстановил маршрут перевозивших трупы машин. Произвел ряд раскопок в районе предполагаемых захоронений.

Собранных Соколовым доказательств хватало для того, чтобы любой не ангажированный суд вынес вердикт о том, что жестокое убийство царской семьи действительно имело место и было осуществлено по решению возглавляемого большевиками Уральского областного совета.

Правда, не было трупов (только палец «мужчины среднего возраста»), однако имеющиеся материалы подтверждали, что тела жертв были расчленены и сожжены при помощи керосина, а обугленные останки уничтожены серной кислотой «до пепла». Вопрос о том, был ли Соколов прав в этом пункте и сегодня висит в воздухе.

Так или иначе, доказательств вполне хватало для организации резонансного процесса, с выставлением большевиков извергами, убивающими детей, причем детей венценосных, приходящихся, в той или иной степени, родственниками, представителям всех царствующих домов Европы.

Однако ситуация на фронтах и геополитическая конъюнктура уже изменились неприятным для белогвардейцев образом. Осенью 1919 года колчаковский фронт рухнул и десятки тысяч беженцев устремились кто на Дальний Восток, а кто и вовсе за границу. На западе же начали задумываться над тем, что, может быть, придется выстраивать отношения с большевиками.

В марте 1920 года Соколов с архивом и вещдоками добрался до Харбина, где обратился к британскому консулу с просьбой помочь в переправке этих материалов в Европу. Консул помочь согласился, но, отправив запрос в Лондон, получил грозный окрик – держаться от Соколова подальше. Вывезти материалы удалось благодаря помощи французского генерала Жанена. Правда, из 50 ящиков материалов до Парижа удалось довезти только 29.

Главное дело жизни

Во Франции, общаясь с эмигрантами, Соколов продолжал пополнять свой архив новыми материалами и старался донести правду о преступлении до западной общественности.

К числу самых впечатляющих улик относилась расшифрованная им телеграмма, отправленная сразу после цареубийства в Москву одним из руководителей Уральского облсовета Белобородовым: «Передаите Свердлову, что все семеиство постигла та же участ/ь/, что и главу. Оффициал/ь/но семия погибнет при евакуации» (текст был умышленно напичкан орфографическими ошибками, чтобы затруднить дешифровку).

С таким «козырем» было проще доказывать, что большевики сознательно лгут относительно судьбы царской семьи мировой общественности. И вообще, свою задачу Соколов по-прежнему видел в том, чтобы организовать по делу об убийстве судебный процесс, сгруппировав самые убойный материалы в восемь томов уголовного дела. Большую помощь ему оказывал английский журналист Роберт Вильтон, с которым они познакомились еще в Екатеринбурге в 1919-м. Финансовую поддержку оказывал состоятельный аристократ-эмигрант Николай Орлов, занимавший видное положение в масонской иерархии. Впрочем, возможно, что Орлов работал на те западные круги, которые были настроены на сотрудничество с Кремлем и вовсе не желали, чтобы Соколов вызвал ажиотаж вокруг екатеринбургской трагедии.

В 1921 году большевики приоткрыли часть правды в статье Михаила Быкова «Последние дни последнего царя», вышедшей в сборнике «Рабочая революция на Урале». Своего рода это была разведка боем, с целью понять насколько жуткие подробности известны Соколову, и Николай Алексеевич, видимо, это почувствовал. Во всяком случае, в собственной книге, вышедшей в 1924 году он, чтобы заранее не настроить против себя «прогрессивную общественность», воздержался от обнародования всего, что могло быть истолковано как антисемитизм.

Эти неопубликованные материалы заинтересовали американского магната Генри Форда, который отметился громкими антисемитскими высказываниями и судился с одним из тайных спонсоров большевистской революции банкиром евреем Якобом Шиффом.

«Автомобильный король» даже оплатил поездку Соколова в Америку и лично ознакомился с собранными им материалами, которые, видимо, собирался задействовать против Шиффа. А потом посоветовал Николаю Алексеевичу не возвращаться обратно в Европу, где ему «грозит серьезная опасность». Но Соколов вернулся.

23 ноября 1924 года он был найден мертвым в садике возле своего дома. По официальной версии смерть наступила в результате разрыва сердца. Через два месяца так же внезапно умер и Роберт Вильтон.

Подготовленная Соколовым книга «Убийство царской семьи» вышла в 1925 году с очень серьезными купюрами. Форд предпочел уладить конфликт с Шиффом в досудебном порядке.

На могиле Николая Алексеевича во французском городке Сальбири выбиты слова из Псалтири: «Правда Твоя – правда вовеки!» Вот только правда не всегда торжествует…

Жизнь Юровского внешне сложилась благополучно. После разгрома колчаковцев, он служил председателем Уральской губернской ЧК, а в 1921 году был направлен в Гохран чистить его от расхитителей.

Потом его карьера медленно, но верно пошла под уклон - председатель торгового отдела валютного управления наркомата иностранных дел, заместитель директора завода «Красный богатырь», директор Политехнического музея.

Сталин подгребал под себя власть, плавно менял номенклатуру, а Юровский был не его человеком.

С другой стороны, Яков Михайлович понимал, что статус «убийцы царя» служит для него своего рода охранной грамотой, и старался, чтобы о его заслугах не забывали.

В 1934 году на встрече в Свердловске со старыми большевиками он, вспоминая об Ипатьевском доме, заявил: «Молодое поколение нас может не понять. Могут упрекнуть, что мы убили девочек, убили наследника-мальчика. Но к сегодняшнему дню девочки-мальчики выросли бы… в кого?»

Вопрос, конечно, риторический. Понятно, что останься царевны и цесаревич в живых Советскую власть они бы не обрушили. Но Юровскому, конечно, хотелось выглядеть безукоризненно как с идейно-политической, так и с моральной точки зрения. Возможно, какие-то зачатки совести у него были, да и двенадцатиперстная кишка мучила, напоминая о вечности. Она-то в 1938 году его и доконала.

В Гражданской войне традиционное противостояние следователя и убийцы наполнилось новым смыслом. Как видно на примере Юровского, убийца воспринимался уже не преступником, а героем, прокладывающим обществу дорогу в светлое будущее. Следователь же представлял проигравшую сторону, и видел свою задачу в том, чтобы узнать и донести до людей правду. Даже не для торжества уже мертвого «закона», а в назидание будущим поколениям.

Глава 11. ИЗ РОДА НАХИЧЕВАНСКИХ

Когда Николай II из Пскова по телеграфу запрашивал командующих фронтами и флотами о возможности своего отречения, категорически против высказались лишь двое военачальников уровня корпусных командиров – лютеранин Федор Келлер и мусульманин Гусейн-хан Нахичеванский. Оба они будут расстреляны зимой 1918-1919 годов. А племянник Гусейн-хана станет красным комбригом.

Первая шашка императорской гвардии

Нахичеванское ханство вошло в состав России в 1828 году по итогам войны с Персией. При взятии крепости Аббас-Аббад, значительную роль сыграл перешедший на сторону русских отряд Эсхан-хана, который и был назначен новым наибом (правителем) Нахичевани.

Один из его сыновей Исмаил-хан, дослужился в русской армии до звания генерала от кавалерии и прославился в 1877 году как руководитель героической обороны Баязета от турок. Из осады его выручал младший брат генерал-майор Келбали-хан, командовавший конницей в отряде Тергукасова. Он к тому времени, уже был георгиевским кавалером (за Крымскую войну), но, подорвав здоровье в походах, умер в сравнительно молодом для кавказца 59-летнем возрасте.

Сын Келбали-хана Гусейн появился на свет 9 августа 1863 года. В 10 лет был определен в привилегированный Пажеский корпус, который, в свое время, закончил и его отец. По военной стезе пошли и двое его братьев - Рагим и Джафаркули ханы.

Окончив корпус по первому разряду (1883), Гусейн получил назначение в лейб-гвардии Конный полк. Служба в гвардии была престижной и во многом приятной. В 27 лет молодой нахичеванец получил первую награду – персидский орден Льва и Солнца 4-й степени за отменное командование подчиненными при торжественной встрече и проводах, прибывшей из Тегерана делегации. Своим присутствием он как бы напоминал персам о том, что воюя с Россией можно потерять целые области. Потом, за участие в аналогичных мероприятиях Гусейн-хан получил румынские, австрийские, болгарские ордена и медали, Льва и Солнце 2-й степени, а также ордена св. Станислава 3-й и св. Анны 2-й степени от собственного командования.

В гвардии многие карьеры делались таким образом, но Гусейн-хан не хотел просто наслаждаться синекурой. Когда грянула война с Японией, он отправился на Кавказ, где сформировал из добровольцев 2-й Дагестанский конный полк и с ним двинулся в Маньчжурию.

Его джигиты отважно сражались под Ляояном, Инкоу, Сандепу, Мукденом. Самый почетный боевой орден св. Георгия 4-й степени полковник хан Нахичеванский получил 27 января 1905 году за бой у деревни Ландунгоу. Кавказцы тогда ударили по японской пехоте, атаковавшей расстрелявшую снаряды Забайкальскую казачью батарею, и обратили противника в бегство.

Вернувшись с войны, Гусейн-хан пять месяцев командовал нижегородскими драгунами, после чего был отозван в столицу, где принял родной лейб-гвардии Конный полк.

Он крепко врос в столичную почву, еще в 1889 году женившись на дочери известного поэта, переводчика и издателя Николая Гербеля – Софье. При муже-мусульманине, сама она оставалась лютеранкой, а дети воспитывались в православии.

Ловко скользя по дворцовым паркетам, Гусейн-хан оставался, прежде всего, воином для которого жизненным лозунгом были слова «За веру, царя и Отечество». А переживший первую революционную смуту Николай II, видимо, увидел в прямодушном кавказце то, чего ему так не хватало в окружающих – истинную преданность.

С началом Первой мировой войны царь доверил хану Нахичеванскому Сводный кавалерийский корпус, которому предстояло прикрывать наступающую на Восточную Пруссию 1-ю армию. Удар был плохо подготовлен, поскольку требовалось спасти взывавшую о помощи Францию. В бою у Каушена лейб-гвардии Конный и Кавалергардский полки потеряли более половины офицеров. Гусейн-хан тяжело переживал происходящее, пытаясь утешиться тем, что потери немцев были еще большими.

На шестой день войны у Вордмита он лично повел сводный отряд, пытаясь охватить город с севера, попал под артиллерийский огонь, был ранен, но продолжал руководить операцией.

Поход в Восточную Пруссию закончился неудачей, но в том, что 1-ю армию не постигла судьба разгромленной 2-й армии Самсонова, большая заслуга принадлежит и коннице хана Нахичеванского. Доблесть командира была отмечена орденом св. Георгия 3-й степени.

Его 2-й кавалерийский корпус перебросили на Юго-Западный фронт, для участия в Карпатской операции, а затем отвели в тыл, на отдых. Когда в мае 1915 года вражеская группировка фельдмаршала Макензена взломала русский фронт у Горлицы, Гусейн-хану снова пришлось спасать положение, и, прикрывая отступление 3-й армии, вести на реке Вислице свою конницу в импровизированную атаку. Быстрота и порыв оказались тогда сильнее огня артиллерии и пулеметов.

Среди кавалерийских военачальников существовал свой «гамбургский счет: «первая шашка империи» – Келлер, вторая – Каледин, третья – Крымов. По этой иерархии хан Нахичеванский был четвертым и именно ему царь поручил командовать вновь сформированным Гвардейским кавалерийским корпусом, а также произвел его в генералы от кавалерии и (первым и единственным из мусульман) в генерал-адъютанты.

В дни Февраля со своим корпусом он находился в районе Ровно. Посовещавшись с офицерами, Гусейн-хан отправил Николаю II телеграмму. «До нас дошли сведения о крупных событиях. Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха». Императору предлагалось двинуть гвардейскую кавалерию на Петроград и порубать революционеров в капусту.

Аналогичную телеграмму отправил с Румынского фронта, командующий 3-м конным корпусом Келлер. Император, вероятно, уже принял твердое решение отречься. Но в любом случае, поведение инородцев-иноверцев резко контрастирует с поведением православных русских генералов Рузского, Брусилова, Алексеева.

Келлер был убит в Киеве 21 декабря 1918 года, занявшими город петлюровцами. Судьба Гусейн-хана сложился еще трагичней, в том плане, что даже точный день и место его гибели остались неизвестными.

Вступивший на пост Верховного главнокомандующего Брусилов снял с должностей 47 заслуженных генералов, чья лояльность вызывала у новых властей сомнения. Хан Нахичеванский, конечно же, оказался в этом списке, тем более, что присягать Временному правительству он категорически отказался.

Вернувшись в Петроград, Гусейн-хан вел жизнь частного лица и 18 мая был арестован по подозрению в контрреволюционной деятельности. Почему военачальник не скрывавший своих взглядов остался в «колыбели революции» неизвестно. Старший его сын Николай, то ли умер, то ли погиб в 1912 году при неясных обстоятельствах, а вот другой сын – Юрий (тоже офицер лейб-гвардии Конного полка)присоединился к белым и эмигрировал с врангелевской армией из Севастополя. Скорее всего, Гусейн-хан просто не успел или не сумел добраться до своих единомышленников. А потом ловушка захлопнулась…

В Петропавловской крепости он оказался вместе с великими князьями Павлом Александровичем, Дмитрием Константиновичем, Николаем и Георгием Михайловичами. 6 сентября 1918 года, после убийства Урицкого, советские газеты опубликовали список заложников, которые будут расстреляны в случае убийства кого-либо еще из крупных советских партийцев. И обещание большевики сдержали, тем более, что поводов претворить эту угрозу в жизнь у них хватало.

Предполагается, что хан Нахичеванский был расстрелян в Петропавловской крепости вместе с великими князьями 29 января 1919 года.

Лет 10 назад было озвучено, но так и повисло в воздухе предложение присвоить его имя одной из московских или петербургских улиц. Наверное, имя показалось слишком длинным и абсолютно не русским. Хотя инициатива исходила из кругов православных.

Красный комбриг

Брат Гусейна Джафаркули-хан был на четыре года его старше, тоже окончил Пажеский корпус и даже успел послужить под началом знаменитого генерала Скобелева во время его Ахалтекинской экспедиции 1880-1881 годов, поставившей точку в покорении Средней Азии. Карьера шла вполне успешно, но в 1885 году, в чине ротмистра он вышел в отставку, и поселился в родной Нахичевани, где стал городским старостой.

В июне 1918 года провозгласившие независимость закавказские республики – Азербайджан, Армения и Грузия - подписали с Турцией Батумский договор. Но уже в ноябре Первая мировая война закончилась, туркам пришлось уходить, а закавказские республики начали конфликтовать друг с другом. В населенных преимущественно мусульманами районах Нахичевани Джафаркули-хан провозгласил Аракскую республику, которая была отрезана от населенного единоверцами Азербайджана. В июне 1919 года территорию Аракской республики заняли армянские войска, что привело к полномасштабной армяно-азербайджанской войне. Джафаркули-хан выехал в Иран, где и умер после 1929 года.

Еще причудливей сложилась судьба его сына и племенника царского генерал-адъютанта Джамшида Джафаркули оглы, или, как его называли русские сослуживцы, Джамшида Джафаровича. Титул «Нахичеванский» после 1917 года он носил уже без приставки «хан», исключительно как фамилию.

Родился Джамшид 25 августа 1895 года в Нахичевани. С детства научился свободно говорить не только на родном языке, но и на русском, французском. Однако, в Петербург он не поехал, поступив в Тифлисский кадетский корпус, который в 1911 году и закончил. Странно, но продолжать учебу в офицерском училище Джамшид не стал, что, вероятно, было связано с какими-то семейными обстоятельствами.

И лишь с началом Первой мировой войны он был зачислен юнкером в Елисаветградское (Гянджинское) кавалерийское училище, где прошел ускоренный четырехмесячный курс с присвоением звания прапорщика.

Местом службы ему определили запасную сотню Татарского (Азербайджанского) конного полка знаменитой «Дикой» Туземной дивизии. На фонт он попал только в конце 1915 года.

Первую боевую награду – орден св. Анны 4-й степени с надписью «за храбрость» - Джамшид получил в феврале 1916-го и в дальнейшем награды доставались ему с завидной регулярностью. Например, Георгиевское оружие он получил за следующее: «В бою 31 мая 1916 г. у дер. Тышковице, командуя разъездом в составе 10 всадников названного полка, когда взвод пехоты противника , охватив фланг наступавшей 1-й сотни полка, начал жестоко ее обстреливать, во главе своих людей бросился в атаку и, несмотря на сильный ружейный огонь, первым врубился в ряды врага, который и был рассеян, а 1-й сотне дана была возможность продолжать атаку, причем сам был дважды ранен».

Есть среди наград храброго офицера и «солдатский» Георгиевский крест 4-й степени, решение о награждении которым выносилось нижними чинами. Вручили его «за то, что 29 июня 1917 года у города Калуша, будучи впереди своей сотни, первый бросился на противника в атаку и обратил его в паническое бегство».

Заметим, речь идет о событиях лета 1917 года, когда армия разваливалась, но многие национальные части сохраняли дисциплину. Отлично себя проявившую «Дикую» дивизию решили развернуть в Кавказский туземный конный корпус, но для этого требовалось свести в него кавказские полки из других дивизий и сформировать новые части. Развертывание происходило на Кавказе, на фоне бурных политических событий.

В конце 1917 года сторонники независимости Азербайджана предложили сформировать отдельный конный корпус, который должен был стать прообразом будущей национальной армии. Джамшид перешел в этот корпус со своим полком, переименованным из конного Татарского в 1-й Караязский.

28 мая 1918 года была провозглашена Азербайджанская демократическая республика. Особый Азербайджанский корпус вместе с двумя турецкими дивизиями слились в Кавказскую исламскую армию Нури-паши, которая развернула наступление на территории, контролируемые Бакинской коммуной.

Неудачи красных войск привели к свержению и аресту «26 бакинских комиссаров». Но и пришедшее им на смену проанглийское правительство Центрокаспия переломить ситуацию не сумело.

Когда 15 сентября 1918 года Кавказская исламская армия вступала в Баку, был среди победителей и 23-х летний подполковник Джамшид Нахичеванский.

Но, потерпев поражение в Первой мировой войне, турки ушли, а независимому Азербайджану пришлось менять внешнеполитические ориентиры. Джамшида это, впрочем, мало касалось. Он спокойно занимался своей службой, командуя 1-й сотней и выполняя обязанности помощника командира полка по строевой части. В конце марта 1920 года его повысили, назначив командиром 2-го конного Карабахского полка. А через месяц власть в Азербайджане сменилась.

В ночь с 26 на 27 апреля большевики подняли в Баку восстание, предъявив правительству ультиматум о сдаче власти. К мятежникам присоединились некоторые воинские части и флот, но, главное, в страну вошла 11-я красная армия Михаила Левандовского.

Азербайджан стал советской республикой, а его вооруженные силы должны были влиться в РККА. Первоначально полной смены командного состава не происходило, но беспокойство по поводу своей дальнейшей судьбы азербайджанские офицеры, конечно, испытывали.

Большинство предполагавшихся к переформированию азербайджанских воинских частей оказались сконцентрированы в Гяндже и ее окрестностях, где в ночь с 25 на 26 мая и вспыхнул мятеж, переросший в кровопролитное недельное сражение. С учетом мирных жителей, число погибших с обеих сторон в этих боях варьируют в широком диапазоне от трех до пятнадцати тысяч.

2-й Карабахский полк участия в мятеже не принимал, но после событий в Гяндже практически все офицеры старой армии были арестованы и прошли жесткую фильтрацию. Джамшид содержался в лагере на острове Нарген (Бёюк-Зиря) в Каспийском море, и, выйдя на свободу через два месяца, получил назначение начхозом школы красных командиров.

В 1921 году последовало новое назначение - командиром Азербайджанской Стрелковой (позднее Горнострелковой) дивизии. Одновременно он занимал должность начальника Бакинского гарнизона. Избирался депутатом ЦИК Азербайджанской и Закавказской ССР. В подписанной Орджоникидзе и Левандовским характеристике он аттестован так: «Достоин оперативно и тактически управлять всеми военными силами, включая корпус. Тихий, уравновешенный, активный и инициативный».

Но чекисты явно считали, что в тихом омуте с таким аристократическим именем черти водятся. Да и послужной список Нахичеванского выглядел скверно – за Советскую власть кровь никогда не проливал, зато сражался против Бакинской коммуны.

В феврале 1931 году Нахичеванского арестовали, обвинив в участии в антисоветском заговоре, разумеется, с националистической подоплекой. Но доказательная база хромала, и, заступившийся за него Орджоникидзе вынес вопрос на политбюро. Решение было следующим: «Освободить Нахичеванского с тем, чтобы он работал не в Закавказье».

Его отправили в Москву, в Военную академию, после успешного окончания которой Джамшид Джафарович остался на преподавательской работе. В 1935 году ему присвоили звание комбрига, что примерно равнялось званию генерал-майора.

Все вроде складывалось удачно, пока не грянули «ежовские чистки». Даже немного странно, что при особом внимание к «классово чуждым элементам» и разного рода «буржуазным националистам» руки до Нахичеванского дошли только в мае 1938 года. Но, в конце концов, неизбежное случилось. Смертный приговор ему был вынесен 26 августа того же года. Расстрел произведен под Москвой, на полигоне «Коммунарка». Тело похоронено в братской могиле.

Роль, сыгранная ханами Нахичеванскими в Гражданской войне оказалась минимальной. Но обстоятельства их гибели по особому высвечивают специфику Гражданской войны в ее национальных аспектах. Гусейн-хан своей гибелью подтвердил верность «Единой и Неделимой» монархической России. Судьба же его племянника показывает, сколь прихотливыми могут оказываться пути национальных элит, зачастую приводя отельных ее представителей в пропасть.

Глава 12. НЕВЕРОЯТНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ВОСТОЧНЫХ ИДЕАЛИСТОВ

Весной 1918 году, когда русские войска уходили из Закавказья, в горном ущелье пересеклись пути войскового старшины Лазаря Бичерахова и предводителя персидских повстанцев Кучек-хана.

Один из них вскоре станет главным деятелем Белого движения на Кавказе, а другой - вождем несостоявшейся Гилянской Советской республики.

Персия, Персия – фруктовый рай…

Обоих объединяет то, что об их детстве, юности, молодых годах почти ничего не известно. Вернее, известны основные анкетные данные, но почти нет свидетельств, показывающих становление личностей.

Лазарь Федорович Бичерахов родился 15 ноября 1882 года. По национальности он был осетином, из числа приписанных к Терскому казачьему войску, что автоматически определило стезю будущей деятельности – военная служба. Отец мальчика служил в Собственном Его Императорского Величества конвое, а поскольку крестницей младенца стала сама императрица Мария Федоровна можно предположить, что на свет он появился ни в родной станице Ново-Осетинской, а по месту тогдашней службы родителя – в Санкт-Петербурге.

Вне армии Лазарь себя не мыслил, рассчитывая дослужиться до полковника, а если повезет, то и до генерала. В отличие от юных революционеров, дававших клятвы вести народ в светлое будущее, он со своими сокурсниками, окончив Московское Алексеевское военное училище, клялся только помогать друг другу делать карьеру.

Службу Лазарь начал в 1905 году в 1-м Горско-Моздокском полку с чина хорунжего. В Наполеоны он явно не метил, и, не обладая безмерным честолюбием, комфортно чувствовал себя в рамках существующей системы.

Его боевая картера стартовала в «мирном» 1909 году, когда русское правительство ввело «ограниченный контингент» в Северную Персию. Поводом для вмешательства стала, произошедшая в этой стране конституционная революция, явно навеянная событиями 1905 года в России и даже напоминающая их сюжетно.

Сначала, под влиянием народных волнений Мозафереддин-шах Каджар подписал конституцию, согласившись на создание парламента (меджлиса) и даже наделив его кое-какими полномочиями.

Затем, на престол вступил его сын Мухаммед-Али Мирза, меджлис разогнавший, что привело к новым волнениям. Выступления в столице удалось подавить, но ситуация на севере страны в Иранском Азербайджане и расположенной на побережье Каспийского моря провинции Гилянь вышла из-под контроля. Лидер тамошних повстанцев Саттар-хан получал консультации, оружие и даже добровольцев от российских социал-демократов. Например, артиллерией мятежников командовал бывший матрос с броненосца «Потемкин» «Алеша» Гончаровский.

В Петербурге решили помочь шаху, тем более, что, воспользовавшиеся сумятицей, кочевые и горские племена начали грабить подданных Российской империи.

Англичане оккупировали юг страны. Центральная часть со столицей Тегераном контролировалась шахом, который благосклонно воспринимал вмешательство иностранцев. А на севере казаки вели борьбу с партизанскими отрядами конституционалистов, сепаратистов и просто разбойников.

27 октября Бичерахов с 20 казаками, сопровождая иероманаха Георгия, подвергся атаке примерно сотни курдов. Нападение было отбито, но Лазарь получил ранения в обе ноги и в грудь навылет.

После излечения он остался хром на одну ногу, а правая рука начала сохнуть. Интересно, что впоследствии, офицеры его отряда, подражая командиру носили трость и подавали для приветствия левую руку; деталь характеризующая авторитет Бичерахова среди подчиненных.

Между тем Саттар-хан в Иранском Азербайджане потерпел поражение. Однако в Гиляне повстанцы нашли лидера в лице мирзы Кучек-хана. Родился он то ли в 1880-м, то ли в 1881 году, учился грамматике и богословию в столице провинции Реште. Бросив занятия примкнул к конституционалистам и возглавил партизанское движение т. н. дженгелийцев («лесные люди»). Его отряды действовали мобильным группами, при необходимости объединялись для крупных операций и начитывали порядка 5 тысяч воинов. Местное население, включая чиновников, им сочувствовало и помогало.

С началом Первой мировой войны противники шаха начали получать оружие от немцев и турок, а партизанские отряды стали направляться германскими инструкторами.

На случай турецкого наступления в Персию пришлось перебросить дополнительные части, составившие 1-й Кавказский (Экспедиционный) кавалерийский корпус Николая Баратова.

Лазарь Федорович после ранения на некоторое время ушел со службы, затем воевал в Карпатах, а в январе 1916 года прибыл на Кавказ, где ему поручили сформировать «партизанский отряд», который мог бы гоняться за дженгелийцами, а при необходимости наведываться в тыл туркам.

В октябре 1917 года Баратов получил Бичерахову выдвинуться к реке Диале и перехватить трехтысячное вражеское войско, которое пыталось перерезать коммуникации между русскими и англичанами.

Российской империи уже не было, армия разваливалась и тысячный отряд Бичерахова оказался единственной силой способной осуществить столь сложную операцию: ведь значительная часть маршрута пролегала через безводную пустыню.

Лазарь Федорович выполнил дело с блеском. Его казаки за неделю преодолели значительное расстояние, переправились через Диалу, и, перекрыв подходы к реке, заставили сложить оружие 2,5 тысячи персидских жандармов, перешедших на турецкую службу. Эта победа была одержана, как раз в день Октябрьского переворота и стала последней победой старой русской армии, причем победой бескровной.

Дорога к Меджильскому мосту

Вынужденный кормить-поить пленных Бичерахов не имел достаточно припасов для обратной дороги, а потому направился к находившимся ближе союзникам-англичанам. Те организовали его отряду торжественную встречу, взяли на довольствие и выделили участок фронта у города Кизил-Рабата. Во время очередного турецкого наступления только бичераховцам удалось не только отбить противника, но и вклиниться на его территорию.

На зиму боевые действия затихли. Лазарь Федорович и его подчиненные отдыхали, отправляясь, время от времени, на экскурсии по тыловому Багдаду.

Без интернета и телевидения бичераховцы смутно представляли себе, что происходит в России.

Слетав в декабре 1917 года в Хамадан на встречу с Баратовым, Лазарь Федорович наслушался жалоб на неповиновение и анархию и согласился прикрыть со своим отрядом отход корпуса в Россию.

Солдаты и казаки оставляли позиции явочным порядком, бросая казенное имущество, и наплевав на попытки командиров придать эвакуации организованный характер. Отряд Бичерахова выглядел на этом фоне внушающей уважение силой.

Перебазировав подчиненных в Хамадан, Лазарь Федорович получил большое количество оружия и значительную часть казны корпуса, что во многом предопределило его последующие успехи. Подбросили денег и англичане. С уходом русских турки получали возможность спокойно овладеть Северной Персией и вторгнуться в Закавказье к милой британскому сердцу бакинской нефти. Между тем главные силы англичан были скованны в Месопотамии. Чтобы хоть как-то перекрыть образовавшуюся «дыру» был организован мобильный экспедиционный отряд генерала Лионеля Денствервилля, которому дали очень много денег, сорок автомобилей, один броневик и ничтожное число подчиненных – 12 офицеров, два писаря плюс по одному шоферу на автомашину.

Понятно, что Денстервилль был в отчаянии и охотно согласился взять отряд Бичерахова на содержание, что и было скреплено договором. Лазарь Федорович пообещал, что будет не просто отступать, но отступать организованно, отгоняя турок и громя дженгелийцев, поможет союзникам закрепиться в главном порте Гиляни Энзели, а затем сделает все возможное, чтобы противник не овладел бакинскими нефтепромыслами.

Турки со своей стороны, связались с Кучек-ханом, подкинули ему денег и оружия и попросили сделать все возможное, чтобы отступление не казалось Бичерахову туристической прогулкой.

Начиная с апреля 1918 года, русский отряд постоянно подвергался нападениям дженгелийцев, которые успешно отражались. Попутно Лазарь Федорович вытягивал из англичан деньги, делая это не из алчности, а, чтобы обеспечить своему воинству серьезную финансовую базу. Расплачивались, кстати, британцы, отпечатанными в Басре фальшивыми царскими купюрами, но на Кавказе и такие годились. Во всяком случае, персидские крестьяне, помогая Кучек-хану охотно снабжали за такие наличные и отряд Бичерахова.

5 июня Дентсервилль получил в подкрепление 14-й гусарский и Гентский пехотный полки, после чего совместно с русскими начал завоевание Гиляни.

Продвигаясь к Энзели, бичераховцы и наступали (поскольку им следовало разгромить дженгелийцев) и отступали (поскольку возвращались на Родину) одновременно.

Решающий бой произошел 12 июня 1918 года у городка Менджил. Здесь находился единственный мост через глубокое ущелье, по которому с севера на юг протекала река Сефид-Руд. Дженгелийцами, помимо Кучек-хана, командовал германский инструктор майор фон Пахен. Повстанцы численностью не менее 2 тысяч, вооруженные винтовками и пулеметами, заняли господствующие над подступами к мосту высоты.

Позиция была очень сильной, но Бичерахов пустил своих подчиненных по склонам гор находившихся справа и слева от дороги, и они последовательно, шаг за шагом, отодвигали неприятеля к ущелью. Исход боя решила осуществленная по самой дороге атака, в ходе которой бичераховцы ворвались в находившееся перед самым мостом полевое укрепление. Сопротивление врага на горных отрогах прекратилось и освободившиеся войска, спустившись вниз, закрепили победу.

Сам Лазарь Федорович находился в этом бою в первых рядах наступающих, и как рассказывали, чуть ли ни в одиночку, размахивая тростью, разогнал один их вражеских конных пикетов.

Это поражение полностью деморализовало воинство Кучек-хана, которое стало разбегаться. Сам предводитель отказался от борьбы и почти на год исчез с политического горизонта. Британцы вошли в Энзели, закрепились в Реште, а так хорошо послуживший им Лазарь Федорович получил очередные выплаты, раскланялся и отправился дальше. Больше его и Кучек-хана жизненные дороги не пересекались.

Носимый всеми ветрами

Помимо немцев, помощь дженгелийцам, оказывали и большевики в лице руководителей Бакинской коммуны. Однако, когда Лазарь Федорович появился в Баку они встретили его как родного человека. К городу подступали турки, которых Советская власть не устраивала, зато интересовали нефтепромыслы. На их помощь рассчитывали лидеры националистической партии «Мусават», провозгласившие создание нового государства – азербайджанской Демократической республики (АДР).

Между тем, самые боеспособные части защитников состояли из армян, не ладивших с бакинцами-мусульманами. И вообще, Бакинский совет воспринимался как власть не столько интернациональная, сколько великорусская.

Бичерахов никаких антисоветских заявлений не делал, зато выражал готовность выступать именно в «поддержку великорусского элемента». И вообще, дисциплинированностью, вооружением, наличием собственных финансовых средств, его отряд выделялся среди других войск Бакинской коммуны.

Лазаря Федоровича даже назначили главнокомандующим, хотя пост этот оказался чисто номинальным. Фактически ответственность за оборону оказалась разделена между ним, наркомом по военным и морским делам Григорием Коргановым и военным комиссаром Бакинского района Григорием Петровым. Коллеги Бичерахова дрались за полномочия и спихивали друга на друга ответственность, так что Лазарь Федорович просто взял на себя правый фланг фронта у Шемахинской дороги.

Однако, в конце июля около 3 тысяч красноармейцев-армян отказались выйти на позиции ссылаясь не отсутствие экипировки. Турки этим воспользовались и отрезали отряд Бичерахова от Баку. Теоретически он мог попытаться ликвидировать порыв, рискуя потерпеть полное поражение. Рисковать ему не хотелось, да и мириться с большевистским раздраем сил больше не было.

Потеряв около 100 человек, 30 июля отряд снялся с позиций и двинулся к Дагестану. Уход бичераховцев советские историки трактовали как предательство, приведшее к гибели Бакинской коммуны, что является преувеличением. Факт, что власть в Бакинском Совете после этого перехватила пестрая коалиция меньшевиков, эсеров и разного рода националистов.

С помощью отряда Денстервилля новое правительство (Диктатура Центрокаспия) удерживало город еще полтора месяца. В конце концов, турки Баку заняли, формально передав власть мусаватистам.

Тем временем, отряд Лазаря Федоровича угодил в пекло еще более запутанной смуты. На территории Северного Кавказа существовал целый букет правительств: былые разных оттенков воевали с красными, а горцы с казаками. Авторитетные дагестанские лидеры Гоцинский и Узун-хаджи собирались строить исламское государство и ориентировались на турок, от которых, конечно, потом собирались избавиться.

Появившись в Дагестане, Бичерахов громко заявил именно о стремлении к восстановлению российской государственности, что на новом месте и в новых условиях воспринималось как откровенная белогвардейщина. Именно сторонники Белого дела к нему и потянулись. Больше всего он мог рассчитывать на терских казаков и осетин, группировавшихся, в том числе, и вокруг его родного брата меньшевика Георгия Бичерахова.

Освободив от большевиков значительную часть Дагестана Лазарь Федорович создал правительство Кавказско-Каспийского союза, включив в него представителей терского казачества, христианских общин Ленкорани и Мугани, армянских националистов, а также городов Дербента и Порт-Петровска (Махачкалы) – в общем разношерстная получилась компания.

При этом численность его воинства выросла примерно до 25 тысяч и даже собственный флот у него имелся.

Лазарь Федорович присягнул на верность Уфимской директории, которая присвоила ему звание генерал-майора и объявила командующим «Кавказской армией». Правда, Колчак скоро сверг Директорию, но распоряжения относительно Бичерахова оставил в силе.

Среди вождей Белого дела Лазарь Федорович оказался примерно на одном уровне с вождем Добровольческой армии Деникиным и донским атаманом Красновым. Но взлет оказался недолгим.

Почти четыре месяца Бичерахов безуспешно пытался выбить большевиков из Кизляра (командование красных даже присвоило городу звание «Города-Героя Гражданской войны»), воевал с исламистами Узуна-Хаджи, усмирял чеченцев.

Когда в ноябре закончилась Первая мировая война, Бичерахов ухитрился потерпеть под Порт-Петровском поражение от войск т. н. Горского правительства, подчинявшихся турецкому генералу Иззету-паше. Отступив на юг бичераховцы вместе с англичанами поучаствовали в занятии Баку, где по-прежнему сидели сменившие ориентацию (с протурецкой на пробританскую) мусаватисты. Однако союзникам их старый оказался без надобности. Остатки отряда Бичерахова отправили в независимую Грузию, с тем, чтобы через Батуми перебросить к Деникину. Но сам Деникин в услугах Лазаря Федоровича не нуждался и членом своей команды его не видел.

В этой ситуации Бичерахову ничего не оставалось кроме как эмигрировать. А вот его брат Георгий остался в Баку и вскоре был расстрелян большевиками.

Судьба Лазаря Федоровича сложилась относительно благополучно. Сначала он жил в Англии, потом перебрался в Германию. Чем занимался не ясно, но, судя по всему, не бедствовал. Надо полагать на «черный день» у него было отложено.

В эмигрантской общественной жизни себя не проявлял, интервью не давал, мемуаров не оставил. Только в 1945 году он неожиданно напомнил о себе, присоединившись к созданному Власовым Комитету освобождения народов России, где возглавил отдел Северного Кавказа. Лучше бы не высовывался, не портил свою, в целом достойную, репутацию. Умер в 1952 году в городке Дорнштадт под Ульмом.

Голова «лесного человека»

Уже в середине апреля 1920 года АДР была ликвидирована войсками 11-й Красной армии. Не сумев разжечь мировую революцию в Европе, большевики обратили взоры к Востоку.

В занятый британцами Энзели деникинцы увели из Астрахани 23 военных корабля, включая те, что раньше входили во флотилию Бичерахова.

18 мая 1920 года красная Волжско-Каспийская флотилия под командованием Федора Раскольникова высадила в этом порту десант, сумевший не только отбить корабли, но и очистить город от британцев и их белогвардейских союзников.

К красным присоединились дженгелийцы, включая вынырнувшего из небытия Кучек-хана. 4 июня был взят Решт, где победители провозгласили новое государство – Гилянскую Советскую республику.

Кучек-хан стал главой правительства и приступил к созданию собственной Красной армии, командный состав которой комплектовался в основном товарищами из России и присоединившимися к ним офицерами АДР. Советские специалисты заняли и другие руководящие должности. Например, правительственный официоз, газету «Красный Иран» редактировал поэт Велимир Хлебников.

История Гилянской Советской республики вообще представляет собой любопытную комбинацию плова и кваса. Однако, свернули этот проект так же неожиданно, как и начали. Марионеточное государство стало предметом большого геополитического торга между Москвой и Лондоном. Британские правители начали свертывать антисоветскую деятельность на других направлениях, Москва же, в свою очередь, фактически предоставила Кучек-хана собственной участи.

Вероятно, поняв, что он стал разменной монетой, вождь дженгелийцев в августе 1921 года осуществил переворот, фактически провозгласив себя диктатором, а в сентябре начал репрессии против коммунистов. Параллельно он вел переговоры с центральным правительством, надеясь выторговать для провинции хоть куцую автономию. Командующий шахскими войсками Реза-хан сначала его обнадеживал, а затем организовал наступление и полностью разгромил силы мятежников.

Сам Кучек-хан бежал в горы, несколько дней скрывался и умер от обморожения. Слуги одного из местных землевладельцев нашли труп и принесли к хозяину, который, рассчитывая на вознаграждение, приказал его обезглавить и отослать отрубленную голову шаху. Было ли вознаграждение выплачено - неизвестно, но голова прославленного мятежника несколько дней демонстрировалась перед городскими казармами.

Жизни Бичерахова и Кучек-хана напоминают авантюрный роман, хотя авантюристами они не были. Скорее обоих можно назвать идеалистами, один из которых мечтал восстановить рухнувшую империю, а другой – создать справедливое государство для своих соплеменников. Тонкости большой политики, равно как и смысл происходивших процессов был им недоступен, так что, почувствовав себя вершителями истории, в руках других игроков они оказались всего лишь пешками, которые легко приносятся в жертву.