Белокурый. Права наследства

Пролог

Шотландия, Дамфрис, сентябрь 1556

Christ cannot save thy soul, for he is just.

Иисус не спасет твою душу, ибо он справедлив.

Кристофер Марло

В бреду казалось, что потолок расходится над ним, но небес он не видел. Или же — что пол проламывается, и он летит вместе с постелью вниз, летит... но ни то, ни другое видение не пугало его, скорей, беспокоили, и он начинал метаться в сбитых простынях, звать напрасно:

— Йан! Чтоб тебя черти взяли, Йан, где ты, упрямый старик?!

Но никто не отвечал. Чья-то рука промокала пот на лбу, но то была рука не старика, а старухи. Он отталкивал руку, требовал воды, жадно пил, после чего выпитое вместе с желчью извергалось обратно... потом, наконец, впал в тяжелое забытье.

Городской цирюльник, уставший за день, кликнул мальчика, велел держать таз, и в грязную посудину от укола ланцета потекла — хоть седьмая вода, а королевская — кровь, густая, почти черная. Цирюльник повернулся к старухе:

— Матушка Марджери, не знаю, откуда ты взяла этого приезжего, но протянет он недолго.

— Как так недолго? — всполошилась хозяйка таверны. — Еще окочурится здесь, чего доброго, так мне потом и хоронить его за свой счет? Да еще приставы душу вытрясут, отчего-то помер? Нет, мил человек — как хочешь, так и лечи, чтоб хоть ненадолго ожил, я бы его отсюды спровадила... пусть подыхает где-нить в другом месте.

Но тот покачал головой, а старуха тем временем шарила взглядом по дублету больного, валявшемуся у кровати — покрой добрый, и ткань богатая, хотя и сшит без роскошеств. Надо бы осмотреть подкладку — может, чего перепадет...

Но намерения ее были прерваны внезапно — дверь комнатушки распахнулась с треском, и ввалилась ватага людей, старухе аж показалось с испугу, не меньше десятка, хотя и было-то их всего пятеро. Из-под темных плащей цвета-эмблемы не разобрать, и это ее встревожило еще сильней. Предводительствовал вошедшими человек небольшого роста, изящного сложения, но жилистый, и с глазами карими, светлыми, холодными, точно вечная осень. Бросив беглый взгляд на постель, он шагнул к старухе, и маленькая рука его сомкнулась на ее горле, как лапа неясыти на полевке:

— Чем ты его кормила, старая карга? Что он пил? — спросил он негромко. — Отвечай живо — задушу.

Матушка Марджери, посинев лицом, слабо пыталась оторвать от себя железную длань. Наконец, мужчина позволил ей вздохнуть — только чтобы ответила — и та заголосила:

— Ничего, милорд, как Бог свят, ничего! Ничего не успела предложить его милости — как вошел, так на пороге упал замертво, не успел откушать, ни отпить, а теперь вон — и водицу не может удержать... из последних денег своих цирюльника вызвала, чтоб только уберечь его милость!

Маленький человек посмотрел на нее внимательно, отпустил старухино горло, бросил ее, лежащую на полу, стонать и хныкать. Цирюльник, наблюдавший всю сцену весьма спокойно, тут же склонился над матушкой Марджери. В дверях стеной стояли рослые молодцы — молча, без движения, вроде бы без угрозы, но выход был закрыт. Кареглазый присел у постели больного, склонился, с тревогой изучая его черты, потом позвал — неожиданно тихо, почти нежно:

— Патрик... Патрик, ты меня слышишь?

Но не ответил, не видел уже, видел что-то свое...

Свет и ветер в лицо — все, что он так неистово любил.

Глава 1

Книга 1. Права наследства

…дороги провидения суть пути мудрости.

Ричард Борланд, «Набеги и налетчики Приграничья»

«Border Raids and Reivers»

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, август 1512

— А мастью-то он в тебя! — произнес мужчина, наклоняясь над колыбелью.

Молодая женщина, сидящая на постели, опершись о гору подушек, издала досадливое восклицание, ее золотисто-рыжие волосы выбились из-под изящно вышитого чепца:

— Какую там масть разглядел ты у полуторанедельного младенца, Адам? Он потемнеет… и он — Хепберн, чего же тебе еще? У тебя теперь есть наследник, не так ли?

Она говорила с легким раздражением, которое в большей части прикрывало ее беспокойство.

— Да, у меня есть наследник, — согласился мужчина без особого воодушевления.

Молодой граф Босуэлл, Адам Хепберн, лорд Хейлс, задумчиво разглядывал младенца в колыбели. Совсем не такие чувства должен бы испытывать гордый отец, совсем не такие… и он перевел глаза на жену. Агнесс была ослепительно красива, даже теперь, еще не в полной мере оправившаяся от родов. Рыжая Агнесс принесла ему золотого младенца, и уверяет, что так оно и должно быть. Рыжая зеленоглазая Агнесс, доставшаяся ему девицей, младшая дочь покойного Джеймса Стюарта, графа Бакэна. Незаконная, но признанная отцом и короной. Даже слишком признанная, пожалуй…

— Твой наследник, — подтвердила Агнесс, как бы невзначай напирая на «твой».

— Никогда и не сомневался, поскольку сам его сделал, — буркнул граф.

Агнесс вздохнула, но смолчала. Хепберны столько поколений подряд спали с женщинами Стюартов, утешая королев Шотландии, что совершенно непонятно, чем им не нравится обратная ситуация — когда их собственные жены накоротке с королем.

Предмет их беседы переводил светло-голубые младенческие глаза с огромного рокочущего над ним пятна на занавеси колыбели на солнечное пятно и обратно, не различая черт отца, не понимая слов матери. Когда в конце долгой дороги хитрый итальянский яд станет выжирать его внутренности в мучительной агонии четверо суток подряд — зрение также откажет ему первым, и мир снова наклонится над его ложем огромной бесформенной тенью…

Адам Хепберн, второй граф Босуэлл, протянул первенцу палец, и маленький Патрик осмотрел его с большим интересом.

Адам Хепберн и Агнесс Стюарт уже год как были женаты. Прошлым летом замок Хейлс заполонила многочисленная родня — Хепберны, Гордоны, Стюарты, Дугласы, Ситоны, Синклеры — чтобы отпраздновать, как полагается, брак графа Босуэлла и кузины короля. Поскольку отец невесты к тому времени скончался, замуж Агнесс выдавал старший брат, Джейми Стюарт, лорд Треквайр, как и она, светловолосый, лучезарный, жизнерадостный красавец. Вообще, побочные дети, как перешептывались гости, удались графу Бакэну куда лучше законных… Джейми и Агнесс, похожие, как близнецы, хотя было между ними пять лет разницы в годах, рука об руку сошли с коней во дворе замка.

Посаженым отцом на свадьбе был сам король Джеймс IV, с лукавой улыбкой благословивший невесту поцелуем в лоб несколько дней назад в Эдинбурге, на церемонии в Сент-Джайлсе. С Агнесс они и впрямь были родственники — поскольку благодаря известному темпераменту королевские Стюарты породнились со всей Шотландией — но король также приходился родней по матери и жениху. Однако, как поговаривали в кругах, приближенных к монарху, к невесте Его величество испытывал интерес отнюдь не отеческий. Особу короля на празднестве в Хейлсе представлял Александр Гордон, третий граф Хантли, дядя жениха, исключительно для этого случая покинувший родовое гнездо на севере. Сейчас он вполголоса переговаривался с сестрицей — Маргарет Гордон, вдовой графиней Босуэлл, матерью Адама.

— Видная пара…

— О да, — отвечала новоиспеченная свекровь безо всякого энтузиазма.

Хантли поглядел внимательней в сестрино лицо, усмехнулся, сказал:

— Она не нравится тебе, Мардж.

— Не нравится, Алекс, — желчно подтвердила та.

— Она красива.

— О да, даже слишком…

— От нее пойдут красивые дети.

— В этом, разве что, будет вся прибыль моего сына… — сама наполовину королевской крови, Маргарет Хепберн, урожденная Гордон, не терпела принуждения от коронованных родственников. — Но будут ли это его дети! Сама приблудная, не дай-то Бог таких и нам наплодит! Джеймс обхаживал ее еще до свадьбы, это всем известно, даром, что она годится ему в дочери! А теперь, наскучив, подсунул Адаму, как приманку, перед тем, как вернуть права наследства! Как тебе это понравится?! Был бы жив мой муж, Его драгоценное величество побоялся бы так унизить Хепбернов! Не ему ли помнить, что значит — рассердить баронов Приграничья?!

Хантли догадывался, о чем она — сестрица всегда была ядовита на язык. В свое время поговаривали, что отец нынешнего государя отправился в мир иной не без посредничества покойного первого графа Босуэлла, Патрика Хепберна, великого лорда-адмирала Шотландии. Уже год, как душа первого Босуэлла пребывала там, где уготовили ему место ангелы или бесы, а сын его, граф Адам, сегодня женился на кузине и вероятной любовнице Джеймса IV Стюарта, чтобы подтвердить права наследования на замки Хейлс, Хермитейдж, Крайтон, на лэрдство Лиддесдейла, на земли почти половины Приграничья… Хантли поморщился:

— Тише, Маргарет, тише! Все равно дело сделано — они женаты, так надо с честью принять эту сомнительную королевскую милость… вдобавок, я привез новое пожалование для Адама — король подтверждает его Крайтонское баронство.

— Что ж, подарок на утро после брачной ночи? — съязвила графиня-мать, но удержалась от того, чтобы развить тему. Она-то лучше всех понимала, что от любого неблагосклонного взгляда в сторону невестки в первую очередь пострадает ее обожаемый старший сын.

А Джеймс Треквайр неумолимо приближался к хозяйке Хейлса, ведя с собой сестру, сияющую, как майская фея. Волосы невесты были украшены цветами и распущены по плечам в знак непорочности. И, даже зная все дарования сестры к притворству, граф Хантли про себя изумился, как изменилось лицо леди Маргарет, с какой приязнью она протянула девушке руки…

Несмотря на свекровь, чью нелюбовь чуяла с первой минуты, несмотря на шепот за спиной, который сопровождал ее появление в семье Хепберн и их последующую с Адамом жизнь еще некоторое время, Агнесс Стюарт была счастлива в Хейлсе, замужем за Босуэллом. Потому что, вопреки любым предсказаниям, их брак по расчету обернулся браком по любви. Она привязалась к своему господину — да и трудно было не любить Адама, с его добрым нравом, постоянным сердцем и открытой душой. Она изо всех сил старалась заслужить его расположение, и, видя это, понемногу смягчилась даже старая графиня. На Двенадцатую ночь, в начале зимы, Агнесс уже точно знала, что понесла. И это переполнило чашу ее счастья. Она легко носила дитя и также легко в начале августа, когда вилланы в полях собирали в снопы жаркие, тяжелые колосья ячменя, родила первенца, золотое синеглазое дитя. И прошел почти год, глаза ее маленького сына стали еще синей прежнего, но волосы — по-прежнему цвета спелого ячменя. Патрику, крещеному в честь деда, оставалась разве что неделя до первого дня рождения. Он делал первые шаги к протянутым рукам отца, заваливался и шлепался на изразцовый пол, шуршал ладошками в тростнике и сухих цветах настила.

Яркое лето стояло над южной Шотландией, такое сладкое, словно последнее.

Глава 2

Шотландия, Мидлотиан, сентябрь 1513

— Я должен выступить, о чем ты говоришь? — Адам посмотрел на жену так, словно видел ее впервые. — Я — Хранитель Марок, лорд-адмирал, на мне авангард… чего ты хочешь от меня, Агнесс? Ты слышишь? Там, во дворе, уже ждут меня, я не могу более медлить…

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне вернуться, — сказала молодая графиня, снизу вверх заглядывая мужу в глаза, — пообещай мне вернуться, Адам!

— Я вернусь.

— Вернись ко мне живым… о, я знаю, ты не станешь беречься, все вы, Хепберны, такие…, но помни, кроме того, что у тебя есть род… у тебя есть сын — и я, и ты нужен нам…

Адам вздохнул:

— Женские страхи, дорогая. Я вернусь, и покончим с этим, — он оторвал от себя руки жены, вцепившиеся в борт дублета, поцеловал каждую, обнял Агнесс на прощанье и вышел.

До верхних окон Западной башни Хейлса со двора доносился лязг доспехов, звон конской сбруи, призывное ржание застоявшихся лошадей. Адама Хепберна встретили воплем ликования, и ввысь из сотен глоток полетел старинный клич сынов Белой лошади: «Иду навстречу!» — соединенные войска королевского авангарда поджидали своего командующего. Но чему навстречу сейчас шел двадцатидвухлетний граф Босуэлл, не мог бы точно сказать никто.

Агнесс посмотрела на свои пустые ладони и зарыдала.

Огромнейшая армия, редчайшая по размеру за последние сто лет, покинула границы страны, выдвинулась за Чевиоты, в Нортумберленд — шотландцев было пятьдесят тысяч. А Суррей, командующий Генриха Тюдора, подходил с двадцатью… Вон, знамя святого Катберта плескалось на линии горизонта. Какого дьявола, тоскливо думал Адам Хепберн, наш дорогой король Джеймс вступился за Старинный союз? Ведь легко бы мог не заметить подскока по молодости горячего английского короля, благо, женат на его сестре, только-только опять обзавелся законным наследником… на что он рассчитывает, Джеймс Стюарт? Устрашить числом? Но крови-то прольется немало и при устрашении. Бессмысленная кровь претила Адаму Хепберну, а эту битву он и почитал таковой. С юга, по еще зеленой траве, которую затопчут сапоги и башмаки не далее, как через час, наползало — быстрей, чем можно было рассчитывать. Развевались на пиках вымпелы Святого Георгия, алый крест на белом поле, уэльский дракон. Командир авангарда шотландской армии Босуэлл — в самом первом ряду, под штандартами короля и под собственным гербом, два льва и роза на стропилах — похлопал по шее фыркающего белого жеребца, успокаивая животное. Но кто сейчас успокоит и воодушевит людей? Не было ни привычного зубоскальства, ни поношений противнику — шотландцы стояли молча. Только рев артиллерии и вой боевых труб разрывали тишину поля, на котором предстояло умирать. Адам Хепберн огляделся — рядами за ним теснились приграничники, им первым лезть под стрелы сассенахов, на убой знаменитым лучникам короля Генриха, а чуть дальше уже перестраивались горцы Островов под знаменами старого графа Аргайла, вон эмблемы его сыновей, Колина и Джона Ковдорского. А вокруг Босуэлла стояли свои: дядя Адам Хепберн Крейгс, королевский конюший, шурин Джейми Треквайр, муж тетки Генри Синклер, а также соседи, Хеи — Джон Хей из Таллы и золотоглазый, словно хищный сокол, Ланцелот Хей, лэрд Совиной лощины. Хоумы на левом крыле были вдвоем — и бешеный Алекс, и Уильям. Керры на правом выжидали, казалось, не только боя, но падали, и уже переговаривались, как станут обирать мертвецов. Черные звезды на белом, невысокий парнишка в седле во главе сотни рейдеров — и у него на губах горит клич, который не терпится выкрикнуть небесам. Это молодой хозяин Бранксхольма, Уолтер Скотт, нынче на рассвете посвященный королем в рыцари здесь же, на поле боя… жаждет доказать королю и Богу, что достоин высокой чести.

Лорды держались достойно, однако пехота стала сдавать, когда войска Суррея приблизились — в полном молчании, под продолжающийся гром пушек. Пошел дождь, лица, обращенные к врагу, к горизонту, повлажнели, тем самым скрывая слезы страха — у некоторых. Тишина была хуже всего остального. У молодых ребят, кому мясническая работа в новинку, подгибались колени от ужаса неотвратимой гибели, ибо в бою, всем известно, выживут опытные. Через пять человек позади от графа Босуэлла кто-то тяжело блевал, потом стало слышно еще одного счастливчика, потом над строем поплыл острый запах мочи, рвоты, кала… то была эпидемия страха, передающаяся среди парней по воздуху — чем ближе подходил Суррей. Земля вспаханного поля скользила под ногами, и падали на колени, в грязь, и поднимались снова, опираясь на древки пик. Зловонный пот ужаса пропитывал исподнее. Всхлипывая, слева начал молиться какой-то мальчишка… стой, просто стой и жди, когда раскаленное пушечное ядро придет по твою душу, вырвет из строя сразу нескольких товарищей, оставив вместо них кровавое месиво.

— Заткните их, — велел сквозь зубы командир авангарда.

— Как? Они боятся…

— Как?! Волынщиков — в третью линию, да пусть жарят так, чтоб ссались уже англичане, не наши! А наши пусть поют. Когда поешь — блевать несподручно. И бояться здесь совершенно нечего… Дядя Джордж?

— Объявите по войскам: каждый, кто падет сегодня в сече с англичанами, отправится прямиком в рай, — отвечал Джордж Хепберн, епископ Островов, любовно поглаживая рукоять палицы. — В том мое слово.

И наклонился с седла к островитянину, повторяя ему то же на гэльском, посылая донести до остальных. Перекрестил племянника:

— Встретимся в бою, Адам, благослови тебя Бог…

И направился к своим чадам, туда, где Джон Ковдорский, поминая святых и дьяволов не божьим словом, разворачивал строй к битве. Горцы Аргайла клином разомкнули приграничников, вырываясь вперед — пешие, с боевыми молотами, с клейморами наготове. Они стояли ровно за людьми графа Босуэлла, они так же молча пошли в бой на пехоту Суррея, но в последние полмили до сшибки вдруг кто-то из них в первом же ряду завопил:

— Я — Дональд Дубх, сын Колина Мора, сына Шона, сына Ангуса…

И эту родословную подхватили, и пели, и орали — каждый свое, перечисляя предков, словно любой из названных мог воплотиться, и вот сейчас вслед за потомком метнуться на сассенахов… И так поле Флоддена затопил, кроме стона волынок, воя труб и пушечных разрядов, соединенный рев островитян на хайленд-гэльском, в котором раздавалось, если прислушаться:

— Я — Рори, сын Дональда, сына Йана, сына Аластера…

— Я — Алпин, сын Гиллеспи…

— Бреннан, сын Кормака…

Они, прежде, чем врезались в мясо противника, доходили в памяти своей до двадцати колен в прошлое, и там обретали силу и ярость, которая не снилась англичанам, и пехотинцы Суррея замешкались, ошеломленные, только лишь на мгновение, но и того достаточно было, чтоб горцы нашли брешь в их строю, вломились туда всем числом, расширили пробоину, хлынули несметно…

— Данмангласс! Лох-Мой! Лох-Файн! — витало надо полем.

Они вспоминали, кто они, откуда родом, где живет племя, почему вожди привели их сюда, на далекий юг, сражаться и умирать. За ними наконец вступили и остальные:

— Уордлоу! — то были рейдеры Максвелла. — Остановись и сражайся! — горцы Гордона Хантли. — Никогда позади! — короли долин Дугласы.

А за ними пошли в бой двадцать линий батальона самого короля Джеймса IV Стюарта. Англичане дрогнули — и побежали. Господь в те часы был на стороне Шотландии.

Адам Хепберн, второй граф Босуэлл, на белом жеребце, уже в помятом доспехе, в гуще боя был виден издалека, «Босуэлл!» взлетало над полем, «Иду навстречу!». Рука его разила без промаха, копыта коня увязали в раскисшей глине, дождь все продолжался…

А в замке Хейлс Агнесс, молодая графиня Босуэлл, в тоске ждала новостей.

Глава 3

Адам вернулся через десять дней. И с ним — Джейми Стюарт, лорд Треквайр, ее старший брат. И если Адам казался просто спящим до тех пор, пока она не сняла плаща, прикрывавшего изрубленное тело, то левая половина лица любимого брата была чудовищно изуродована ударом английского клинка, и только одна рана цвела на груди, огромная, как ее одиночество, глубокая, как ее отчаяние… Флодден — это холодное слово обезглавило страну. На том ледяном поле по колено в собственной крови умирали шотландцы за верность Старинному союзу, и первым, высшим из них погиб сам король, Джеймс IV Стюарт. Его тело отбили сассенахи, его окровавленная рубаха, как изящный презент, была отправлена толстой испанкой своему молодому мужу — и Генрих Тюдор был весьма доволен таким подарком. В плен живыми попали немногие, около двадцати тысяч осталось на поле боя, в грязи, зарубленными, затоптанными конскими копытами и башмаками пехоты. Мародеры обирали тела, слуги выносили мертвых господ, стремясь обеспечить достойное погребение. В каждом доме, в каждой фамилии тогда царило горе несметное, неоднократное… было безопасное, теплое логово в Хейлсе, гнездо, была огромная семья, и вот время кровоточащими кусками выжрало из нее мужчин, опустошило. Время — и англичане. Молодая вдова покачнулась на ногах, побелела лицом и укусила себя за запястье, чтобы не заорать в голос. Годовалый малыш, ворковавший сейчас на руках у няньки в верхних покоях замка, стал сейчас — на счастье или на беду — третьим графом Босуэллом.

Она велела расположить тела в зале и обмыть раны, и сама, вместе со свекровью, с голосящими старухами, мыла и переодевала застывшую мертвую плоть, некогда бывшую ее мужем. Невероятно, думала Агнесс, касаясь его волос, все в Адаме теперь пропитано смертью, даже его темная волнистая грива, в которую ей так нравилось зарываться пальцами…лучше не вспоминать. Она не могла поверить, что все это происходит всерьез — что его больше нет. В Адаме всегда было столько жизни, тепла и веселья, что это она, оставшаяся в живых, разом ощутила себя мертвой, лишившись его. Нет, повторяла Агнесс про себя, это не может быть правдой. Нет, только не со мной — пусть по всей Шотландии сейчас воют вдовы, но я, я проснусь завтра от этого жуткого сна, и Адам вернется ко мне живой. Такая же холодная, как тела, к которым прикасалась, молодая графиня Босуэлл бережно зашивала раны, обряжала, распоряжалась, раздавала деньги для семей погибших кинсменов и полотно им на саваны…

Зарыдала она только спустя несколько часов, в спальне, где они прощались с Адамом, пока солнечным сентябрьским утром во дворе замка Хейлс кричали, бряцали железом, смеялись мужчины, уходившие на королевскую войну — и среди них были дядья ее мужа, Адам Хепберн из Крейгса, королевский конюший, и Джордж Хепберн, епископ Островов, хранитель королевской сокровищницы, и муж сестры Адама, лорд Джордж Ситон, и муж тетки, лорд Генри Синклер, и сосед Хепбернов весельчак Джонни Хей, сын старого Хея из Таллы — все они со своими отрядами стояли вокруг замка, собравшись под штандарт ее мужа, лорда-адмирала Шотландии, Верховного лорда-хранителя Марок… никого из них, никого, больше никого не было в живых. Они — прах и тлен, они — пустота.Их тела сейчас везут по ослизлым от дождя дорогам в родовые гнезда, где матери, жены и сестры станут готовить их к погребению. Задыхаясь от рыданий, Агнесс выла в голос и тянула себя за растрепанные волосы, чтобы хоть малой внешней болью умерить огромную внутреннюю пустоту. Она не могла верить в то, во что приходилось верить. Ей казалось, что она сойдет с ума.

Для одинокой женщины девятнадцати лет что значит горе всей страны? Шотландия была до нее, будет и после нее. Она не могла думать об общем горе, когда убили ее любимого. Все, что достается женщине в этой жизни — один миг, который она может урвать у смерти, краткий миг зачатия — если тебе повезет, если твой муж вернется с войны. Кто теперь защитит ее и сына? Погибли дядья мужа, погиб ее брат, ее племяннику, молодому графу Бакэну, едва исполнилось двенадцать лет, а ее девери моложе нее самой… Погиб и кузен, король Шотландии, называвший ее лучезарной Агнесс, а от королевы-вдовы Маргариты Тюдор, этой двуличной англичанки, милостей ждать не приходилось. Почва стремительно уходила из-под ног, пол покачнулся, Агнесс упала и лежала ничком на изразцовом полу, содрогаясь от рыданий, которые шли уже конвульсиями, всухую, без слез, и больше походили на кашель.

На эти-то сдавленные стоны и хрипы и вошла в спальню старая графиня Босуэлл. Агнесс очнулась от того, что чья-то рука тянет ее с пола, помогает встать. Потом она ткнулась лицом в шею свекрови — леди Маргарет обнимала ее, гладила по голове, хотя голос по привычке звучал суховато:

— Ну, будет, будет. Адама не вернешь. Не убивайся так, детка…

— Что нам делать, леди Маргарет?

— Там видно будет…

Новые вопли внизу, в холле, новые мертвые тела на столе для обмывания, опять окровавленные тряпки, штопальные иглы, тазы с грязной водой… нужно готовить к погребению Крейгса и епископа Островов. Сутана священнослужителя — и та истерзана английским железом… но и праведный дядюшка Джордж взял с собой на тот свет немало сассеннахов. Об этом судачили старые знахарки и плакальщицы, пришедшие из деревни, для них покойники — только работа, а жизнь — она продолжается, хотя трудно верить в это теперь, ох, как трудно…

Вокруг стола, на котором было распростерто мертвое тело ее мужа, стояли его братья — юные девери Агнесс, Патрик, Уильям и Джон, они казались сейчас еще моложе, чем были, вовсе мальчишками. Самому старшему — девятнадцать. Ничего, в Приграничье взрослеют быстро.

— Братья мои, — сказала молодая графиня, и голос ее прервался, но Агнесс быстро справилась с собой. — Братья мои, сын мой и я — мы осиротели, нет больше мужчин в нашей семье, кроме тех, кого вижу я перед собой.

В холл неслышно вышла леди Маргарет, встала за плечом Агнесс, молча переводя взгляд с тела мертвого сына на лица живых сыновей.

— Себя и сына моего, — продолжала Агнесс тем же надломленным, тусклым голосом, — отдаю я вам под защиту. Верю, братья мои, что при вас Патрик вырастет в безопасности до той поры, когда сможет принять на себя отцовское наследство и бремя власти. Покуда же я прошу вас взять под присмотр его земли и замки… наследник мал, а соседи неспокойны. Пока семья не выделит мне вдовью часть, сама я останусь в Хейлсе.

Ну вот, она и сказала все, что нужно. Скорей бы покончить с формальностями.

Юноши выслушали ее в молчании. Уильям кивнул и спросил:

— А Патрик… то есть, наш граф? Где будет он, сестра?

— Сын, конечно, останется со мной. Где еще ему расти, как не в отцовском доме?

Говоря все это, Агнесс смотрела прямо перед собой, словно думала о другом. Потом поблагодарила деверей за заботу и опустилась на колени у изголовья мертвого мужа:

— Оставьте меня сейчас, братья мои, и вы, матушка… это будет долгая ночь.

Молодая вдова сказала это с такой силой горя, что никто не посмел ни перечить, ни даже просто ответить ей. Старая графиня немного помедлила, обернувшись у дверей зала: Агнесс гладила мертвого Адама по лицу и тихо говорила о чем-то.

Глава 4

Агнесс не помнила, как снова очутилась в спальне — в той самой, где простилась с мужем, где был зачат Патрик, где ей теперь предстоит засыпать навсегда в одиночестве. Она потеряла сознание — самым целительным образом — там, внизу, возле тела Адама, и кинсмены отнесли наверх свою измученную хозяйку, передали на руки старой графине Босуэлл. Леди Маргарет неторопливо смешивала и разводила вином одной ей известные травы, в неверном свечном свете тени бежали вокруг и дрожали на потолке и шпалерах стен.

— Выпей вот это…

— Что это, леди Маргарет?

Как удачно, что красотка Агнесс пренебрегала искусством травницы.

— Мелисса, мята… тебе нужно выспаться, детка. Ты нужна малышу, и нужна здоровой.

Уложив невестку в постель, Маргарет Хепберн отправилась в часовню — помолиться о душе покойного сына, и попросить у него прощения за то, что уже сделала, и благословения на то, что еще собиралась сделать.

Йан МакГиллан неторопливо поднимался наверх, в господские покои. Ему было невдомек, зачем он вдруг понадобился старой графине, однако приказ есть приказ. Йану недавно сравнялось двадцать пять, невысокий, состоящий словно из одних мышц, с руками длинными, жилистыми и жесткими, с покатыми плечами, в которых таилась недюжинная силища, он остался охранять замок, оттого чаша Флоддена его миновала. А не то бы лежать ему там, на поле, подле господина, но никто б не поволок домой его тело, чтоб бедняжка Мэри оплакала, как подобает… Йан нахмурился и отворил дверь, вошел, поклонился.

Леди Маргарет Хепберн, урожденная Гордон, повернулась к нему от жаровни — прямая и спокойная, с сухим лицом, но с воспаленными глазами. За стенами Хейлса стояла тьма, мертвая, как мужчины рода там, в зале.

— Ты горец, Йан, — сказала графиня Босуэлл без всякого предисловия, — и у тебя долгая память. Мне нет нужды напоминать, что сделал мой муж для тебя и твоего отца.

МакГиллан заложил руки за спину, кивнул, промолчал.

— Сейчас ты выплатишь долг, — продолжила леди Маргарет. Каждое слово ее холодно падало в слух МакГиллана, как камешек, как ледяная капля. — Моя невестка снова выйдет замуж, скорей раньше, чем позже, а отчим, как бы он ни был хорош — это только отчим. Хепберна должен вырастить Хепберн. Я написала в приорат Сент-Эндрюса, старый Джон примет тебя, не сможет не принять… Ты возьмешь моего внука, Йан, и свою жену, его кормилицу. Ты уедешь в Сент-Эндрюс и передашь Патрика его прадеду, и тот вырастит нашего графа, как полагается. Я с сыновьями позабочусь о том, чтобы его владения содержались и защищались должным образом, но младенец-наследник — постоянное искушение в Приграничье, он не должен здесь оставаться.

— Когда ехать, госпожа? — МакГиллан первый раз подал голос, и голос этот походил на резкий крик ворона.

— Сегодня за час до рассвета. Ты получишь деньги на дорогу и столько провожатых, сколько потребуется…

— Не потребуется, госпожа, — возразил МакГиллан. — Большой отряд привлечет внимание, а так я всем буду говорить, что это мои близнецы. Я возьму мать, она поможет с детьми, и своего первенца…

— Мать возьми, если хочешь, — кивнула старая графиня, — а сына оставишь здесь.

Они с МакГилланом обменялись долгими взглядами, и не было приязни в их взорах.

— Нет нужды проверять мою преданность, госпожа, — угрюмо сказал МакГиллан. — Что бы вы ни думали обо мне, малыш — внук своего деда, а МакГилланы всегда платили долги.

— Я отправлю к тебе сына после того, как ты доберешься до Джона Хепберна, обещаю. И ты возьмешь с собой полсотни по собственному выбору, дороги неспокойны…

Когда сладко спящий в надежных руках МакГиллана маленький граф покидал свой дом, где-то в вышине, на воротной башне Хейлса, выше, чем назревающая в холмах заря, отзвучал и умолк старинный пиброх «Мы больше не вернемся», и вслед за ним волынки начали новый плач — «Пробито сердце твое, Адам»…

Агнесс очнулась намного позже полудня, с отчаянной головной болью и пересохшим до горечи ртом. Проснулась и, как это делала всегда, потянулась прикоснуться к Адаму спросонья, утешиться и согреться его теплом. И, как все эти десять дней, руки ее нашарили только пустоту на постели рядом.

Потом ее пронзило воспоминание, жгучее и больное, потом она вспомнила то, что желала забыть, растерять во сне, и проснуться в другой день, до Флоддена… Адама нет. Он больше не вернется. Она сама обмывала и переодевала его в дорогу. И нестерпимая боль снова сдавила горло, Агнесс зарыдала, зарываясь ничком в подушки. Она была храбрая девочка, эта Агнесс Стюарт, она понимала, что слезы не вернут мужа и утраченную любовь, но сил устоять перед горем у нее сейчас не было.

Энн вошла в спальню на звук рыданий и мгновенье смотрела издалека, как дрожит в подушках рыжий детский затылок. Энн состояла при графине все ее девятнадцать лет, с тех пор, как покойный граф Бакэн положил ей на руки свою новорожденную дочь, которую она выкормила, выпестовала и стала, наконец, ее камеристкой. Она приехала с Агнесс в Хейлс из Треквайра и была для графини, собственно, единственным родным и близким человеком в замке, за исключением мужа.

— Энни, где Патрик? Принеси мне его, я хочу видеть сына!

Так тоже начинался каждый день молодой графини, кормилица приносила ребенка, и Патрик с матерью возились и смеялись вдвоем в огромной постели. Энн помедлила с ответом. Лицо графини распухло от слез, она шмыгала носом, но уже готова была — Энн знала это выражение зеленых глаз — справиться со своей бедой. Слишком много свалилось потерь на нее в последние дни — убили мужа и любимого брата, а теперь вот еще и это…

— Госпожа Агнесс, леди Маргарет вчера оставила Патрика у себя, вы же помните…

— Нет, — Агнесс нахмурилась, пытаясь соотнести время. — Не помню ничего подобного… я долго спала? Который сейчас час?

— Да уж давненько пробило полдень.

— И Патрик до сих пор у нее?

Вообще, в этом не было ничего необычного. Кроме того, что наутро мальчика обычно возвращали в детскую, рядом с комнатой матери.

— Не знаю, мадам…, но Мэри МакГиллан давешнюю ночь ночевала тоже у леди Маргарет, и сюда она до сих пор не вернулась. Я стучалась в покои старой графини, спросить, не нужно ли чего Мэри или мальчикам, но Джейн захлопнула передо мной дверь, говоря, что госпожу нельзя беспокоить… я и ушла ни с чем.

Она помедлила и добавила:

— Похоже, старой графине зачем-то понадобился ваш сын…

Агнесс очень хорошо знала эту интонацию камеристки. Она мигом выскользнула из-под одеяла, босые ступни обжег холодный пол спальни.

— Платье, — велела она. — Живее, Энн, сколько я еще буду ждать!

Платье… оно должно быть черным, но приготовить траур еще не успели. Багровое, в цвет сгустившейся в ранах крови, облекло ее с головы до ног. Графиня отказалась от еды, наспех промочила горло глотком эля, еле дождалась, пока Энн уложит волосы в подобие прически, и выбежала из комнаты. Ею овладело лихорадочное возбуждение, природу которого она сама не до конца сознавала. Она ни в малой степени не подозревала свекровь в намерении повредить Патрику, но также у нее не было причин доверять Маргарет Хепберн. И вот она спешила через двор в Восточную башню, в покои леди-бабушки, по пути посматривая, не видно ли где сына или его кормилицы, уговаривая себя, что просто заберет заигравшегося малыша, и на том ее страхи и улягутся. Агнесс не могла сказать, чего именно боится, но теперь, когда Адама не стало, не стало и повода у леди Маргарет быть с невесткой хоть сколько-нибудь дружелюбной. В конце концов, зачем этой семье теперь еще нужна Агнесс? Ведь наследника она уже родила…

Наследника! Агнесс остановилась, как вкопанная, посреди двора, не слыша приветствий и слезных вздохов. Ну, конечно же! Леди Маргарет не нужен ее ребенок, леди Маргарет нужна власть, которая сосредоточена в руках бабки до совершеннолетия внука! Хейлс, Хермитейдж, баронство Крайтон, долина Тайна и Лиддесдейл, шерифство Бервикшира… и деньги, все деньги огромного и могущественного рода Хепберн принадлежали теперь годовалому сыну Агнесс Стюарт. Кто же откажется от такого щедрого куска!

И Агнесс жестом остановила пробегавшую мимо служанку, задала свой дежурный за последние четверть часа вопрос о сыне…

Нет, не видела, да, говорят, господин граф сейчас у леди-бабушки…

И все они говорили уже о Патрике: «господин граф», как будто ее мужа вовсе не существовало на свете, и это было больней всего. Адам ушел — и его не стало, о нем позабыли тотчас. Еще и в землю не опустили, а сын занял его место в людской молве, и даже этим был уже отделен от матери — своим титулом, словно он больше ей не принадлежал.

Глава 5

Поднявшись к покоям леди Маргарет в Восточной башне, молодая графиня постучала. Дверь была заперта, и изнутри не доносилось ни звука. Ее насторожила тишина. Ведь если Патрик там, то никакой тишины и в помине не было бы, слишком то не похоже на ее сына… прежнее сосущее беспокойство отозвалось под ложечкой, Агнесс спешно спустилась вниз, снова во двор, скорым шагом направилась к часовне, ибо где еще искать благочестивую свекровь, особенно в дни утрат, но ей не пришлось долго ждать — леди Маргарет сама плыла ей навстречу. Женщины остановились в паре шагов друг от друга и обменялись очень странным взглядом. Время объятий в первичной боли миновало, наступало время противоборства.

— Леди, — произнесла Агнесс, минуя любые вводные слова. — Благоволите вернуть мне сына, я хочу его видеть.

Старшая графиня также не стала смущаться:

— Мне жаль, дочь моя, я не могу этого сделать. Патрика нет в Хейлсе.

От этих слов сердце Агнесс упало куда-то, словно в пропасть, а затем заныло, задыхаясь, словно ему перекрыли кровоток. Патрика здесь нет. Так вот в чем дело! Это правда — свекровь не стала бы лгать. Но после шока осознания ее залила волна гнева, и дрожь пронизала тело до кончиков пальцев, потому что лютая ярость, вой волчицы, у которой отняли детеныша, изо всех сил рвались на волю.

Пока был жив мужчина, которого они обе любили, Адам, ненависть посверкивала в жемчуге вежливых фраз, но сейчас уже ничто не мешало ей развернуться. Две вдовы стояли друг напротив друга, и младшая спросила с усмешкой:

— В которой части ответ ваш лжив, леди Маргарет? В той, что вам жаль? Или в том, что касается моего сына? — Агнесс почти злорадно подчеркивала это «мой сын». — Ведь вам нисколько не жаль ни меня, ни его. Вы всегда меня ненавидели.

— Это верно, — отвечала свекровь. — Ты не нравишься мне, Агнесс Стюарт. Ты ложью проникла в сердце и в постель Адама. Откуда ты такая взялась? Кто твоя мать?

Осанке Агнесс сейчас позавидовала бы любая королева. Маленькая девочка Стюарт вздернула подбородок:

— Адам брал меня девицей, леди Маргарет. Если уж это устроило вашего сына, вам точно ни к чему ворошить наши простыни. Никто никогда не сможет усомниться в том, что Патрик — истинный сын и наследник Адама Хепберна.

— Разумеется, — согласилась старшая вдова. — Если бы я хоть на мгновение засомневалась, твой сын умер бы в один день с моим, а новым графом стал бы мой следующий…

Расширившимися от ужаса глазами смотрела Агнесс на свекровь и не могла поверить услышанному. Первый раз ей закралась в голову мысль, что, будучи увлечена положением молодой графини Босуэлл, она вовсе не удосужилась хоть немного изучить новых родственников. Вот эту в особенности женщину, которая так любила внука, что частенько оставляла мальчика засыпать на своей кровати. «Мама, мама, постели мне постель сейчас», — как поется в старинной страшной народной песне про отравленное дитя.

— Удивительно, — молвилаАгнесс, глядя на нее во все глаза. — Ведь вы сама мать, леди Маргарет. Восемь раз вы носили, а выжило пятеро. Вы знаете, что такое терять ребенка… детей… и вы, вы самолично отняли у меня моего единственного! Кактолько поднялась у вас рука?

— У тебя будут другие дети, — холодно отвечала леди Маргарет. — Но этого ребенка оставь нам, это наше дитя, и другого у нас не будет.

— Я вас ненавижу! — выплюнула Агнесс ей в лицо. — Где мой сын, вы, старая ведьма?!

— Можешь не браниться, дочь прачки, я не скажу тебе. Может быть, после, когда ты образумишься и поймешь, что я была права, и так лучше для Патрика…

Агнесс поняла, что сегодня больше ничего не добьется. Слезы кипели в горле, но она не могла позволить свекрови увидеть свое горе, надо было держаться в седле. Она ведь тожеХепберн. Пока что.

— Господу открыто сердце матери, мадам, он призрит меня в моей печали, и воздаст виновным за обиду… и за полное сиротство сына моего, случившееся от вас!

— Положимся на волю Его, — сухо согласилась леди Маргарет.

Она ушла от свекрови с гордо поднятой головой, хотя подбородок ее дрожал, и шла, все убыстряя шаг, а потом вдруг побежала — со всех ног, как девчонка на первое свиданье, Агнесс летела в часовню, еще раз увидеть Адама прежде, чем он уйдет навсегда. Но буквально на самом пороге столкнулась с невысоким юношей — то был младший деверь Агнесс, будущий священник. Год назад семья, с помощью зятя, графа Ангуса, де юре сделала Джона епископом, хотя и сейчас было видно, что наклонности к монашеской жизни он не имеет никакой, а умение говорить мягким голосом и опускать глаза долу далеко еще не делает из мужчины монаха. Джон был мальчишка, но она не раз замечала его доброжелательность к ней — ни ненависти свекрови, ни равнодушия остальных двух деверей в этом парне не было и в помине. Вот и сейчас, когда Агнес, вне себя и не желая беседы с сыном Маргарет Гордон, хотела проскользнуть мимо, он сам удержал невестку возле дверей.

— Я не знал, — ответил он на ее невысказанный горький вопрос. — А если бы и знал… мою мать не может остановить никто, если она что-то задумала. Скорей всего, мальчика увезли нынче ночью.

— Она опоила меня, старая ведьма! — прорычала Агнесс, пылая яростью.

Джон впервые задумался о натуре племянника, маленького графа: три четверти крови — Гордоны, Хепберны, Стюарты — каждая обладает своим особым бешенством, вот разве о Мюрреях он не слышал ничего подобного. Да, остается ради блага самого Патрика надеяться на Мюрреев, кто бы они там ни были.

— Вы недобро говорите о моей матери, — сказал Джон, однако ей показалось, что в глубине глаз его мелькнула усмешка. — Но я вам прощаю ради нашего общего горя.

— Ради общего?! Деверь, да будет вам! Что вы знаете о моем горе? И что еще было в моей жизни, кроме Адама? — взорвалась Агнесс. Остатки возведенной Энни прически рухнули ей на плечи огненной волной. — Верно, мой сын! Вы лишились брата и дядей, но я утратила не только мертвых, но и живого!

— Ему не причинят зла, — тихо сказал юноша.

— Откуда вы знаете? — повторила Агнесс, но уже без прежней ярости. — Ваша мать терпеть меня не может, Адама больше нет, вы отняли плоть от плоти моей, лишь бы вся власть осталась в семье… откуда я знаю, что станет с моим ребенком? — и слезы хлынули бы ручьем, не будь она Стюарт. А так только несколько капель блеснуло в ресницах, делая ее еще краше даже в глубоком горе.

Джон был невысок и вовсе не темен мастью, как братья, и глаза у него серо-голубые, бледней, чем у Адама. Но он был — Хепберн, он имел в себе все признаки их породы, как змееныши, только вылупившись, уже несут на себе черты прародителя-дракона. Молодая вдова притихла под этим долгим, спокойным взглядом, ее охватила глубокая печаль. Джон взял в свои ладони холодную руку невестки, поцеловал тонкие пальцы, погрел дыханием, поцеловал снова.

— Я постараюсь помочь вам, сестрица, — серьезно пообещал юный епископ.

В часовне Хейлса пахло временем, пылью, воском, ладаном и смертью. Мимо тел обоих дядюшек Агнесс прошла к тому, кого так любила при жизни.

— Она отняла его у меня, — сообщила Агнес, глядя в мертвое лицо мужа. — Ты доверил мне дитя, но она его украла. И я ничего не могу сделать, потому что не знаю, где он, наш мальчик. Ты смеялся над женской враждой, а вот чем оно обернулось. И мне все равно, что она хотела, как лучше — я ее ненавижу! Обещаю, Адам, я найду его и буду с ним всегда, пока он будет нуждаться во мне, пока смерть не разлучит нас. Аминь!

А еще через неделю от Дугласов, из Танталлона, примчался черный гонец. Младшая дочь старой графини, сестра Адама и золовка Агнесс, красавица Мэри-Мардж, умерла в родах, и говорили, что роды начались преждевременно, едва лишь молодая графиня Ангус узнала о судьбе брата и родичей… Маргарет Хепберн выслушала известие, перекрестилась и навсегда облачилась в траур.

Глава 6

Только через полгода молодая вдова выведала, где находится ее сын, и вихрем помчалась в Сент-Эндрюс, где ее уже ждал высокий беловолосый старик. Джону Хепберну тогда было около семидесяти, и он был младший из сыновей Адама Хепберна, лорда Хейлса, и двоюродный дед ее покойного мужа. Старый Джон прожил большую жизнь, и в сердце его, помимо прочих бурных страстей — ненависти, ярости, черной долгой памяти, какая свойственная всем мужчинам рода Белой лошади — находила себе место порой и любовь. Настоятель кафедрального собора Святого Андрея и основатель колледжа Сент-Леонардс, приор города имел небольшой собственный двор в замке Сент-Эндрюс. Странно звучали в покоях священника детские голоса… Патрик, за полгода успевший почти вовсе забыть мать, дичился ее и ревел, уткнувшись в юбки кормилицы. Старуха МакГиллан всячески пыталась развлечь малыша, но он не поддавался на заигрывания. Расстроенная, Агнесс оставила мальчика на руках у Мэри МакГиллан, вышла в сад вместе с приором, осыпая его упреками, моля, требуя, заклиная вернуть ей сына.

Старый Джон смотрел на нее с грустью, но непреклонно. Вот эта верная сталь во взгляде отмечала всю хепбернскую породу, с горечью думала Агнесс, вот и у Адама было то же самое…

— Дочь моя, я дал слово, и Патрик вырастет у меня.

— Слово, данное племяннице, значит для вас больше, чем горе матери? — спросила Агнесс. — Вы милосердны, святой отец, как я погляжу… Она — всего лишь мать моего мужа, а я его родила, и хочу, чтоб рос рядом со мной, учился говорить, обнимал меня и… — голос ее прервался в слезы. — Он уже не узнает меня, мой первенец, и это вы во всем виноваты, вы!

Приор переждал, пока она немного успокоится:

— Ты ложно понимаешь милосердие, дочь моя, оно не заключается в глупости и в материнском эгоизме. Я не слишком люблю вдову моего племянника, Маргарет Гордон, но она права. Дитя при молодой вдове, наследник огромных земель и стольких титулов… лорд Крайтона, Хейлса и Хермитейджа, он не будет в безопасности даже в отчем доме… Кроме того, ты можешь выйти замуж.

— Я не хочу замуж.

— Но выйдешь. Ребенок может прийтись не по вкусу твоему новому мужу, словом… посмотри на эти стены, — приор указал на угрюмые башни Сент-Эндрюса. — Он вырастет здесь и вернется в свои земли мужчиной.

Агнесс тихо заплакала.

— Но ты можешь приезжать к нему, дочь моя… так часто, как только захочешь, — сказал старый приор, и глаза его прятали усмешку. — Паломничества в церковь от века служили женщинам прикрытием для чувств, куда менее святых, чем материнская любовь…

О скалы под замком Сент-Эндрюс мерно билось седое северное море.

Через полгода Агнесс Хепберн, урожденная Стюарт, вышла замуж за лорда Александра Хоума, хранителя Восточной марки и казначея Шотландии, и в новом году родила дочь.

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, 1522

Парень был похож на птенца — взлохмаченного, шустрого, голодного — он сидел на яблоне, дожевывал яблоко и болтал в воздухе голенастыми тонкими ножками.

— Эй! — крикнул Патрик. — Эй, ты! Кто ты такой и что тебе надо в саду моего деда?

— Хорошенькое дело, — отозвался незнакомец, — у священников уже внуки завелись…

— Ну, допустим, он мне не настоящий дед, а двоюродный, но тебе-то какое дело? Живо слезай с яблони!

— А чего это ты раскомандовался?

— Я — Босуэлл! — объяснил Патрик, но это не произвело на незнакомца ожидаемого впечатления.

— Ну, и что? — спросил он, по-прежнему болтая ногами над головой графа. — А я, положим, Хей.Хаулетт Хей.

Это утверждение прозвучало не легче, чем «я — король».

— Что еще за Хей?

— Йестерский Хей из Твиддейла, — уточнил мальчишка. — Хаулетт из Хаулетт-холлоу. Ну, и что ты за Босуэлл, если не знаешь?

Что-то такое, услышанное от Йана МакГиллана среди старых сказок, мелькнуло в памяти Патрика. Хаулетт-холлоу, Совиная лощина, была чудным местом среди топей Мидлотиана, а Йестерский замок так и вообще помогали строить гоблины, это известно всем. Парень и впрямь выглядел странно, теперь, когда перестал жевать — и глаза холодные, и взгляд не тот, что должен быть у доброго католика.

— Так ты — дикая тварь с болот?

— Сам ты дикая тварь с болот, — вежливо отвечал пришелец, — и говно свинячье.

Патрик прищурился:

— А вот спускайся и поговорим…

— Драться станешь? — спросил тот, покачиваясь на ветке.

— Ага, — согласился удивленный граф.

И удивился еще больше, услыхав в ответ:

— Ну и дурак…

В итоге они с Рональдом Хаулеттом Хеем дрались лет до четырнадцати — на кулаках, палками и на мечах — потом уже больше в шутку и чтобы повозиться, так как к тому возрасту Патрик вымахал в свои фамильные шесть с лишним футов и состязаться с малорослым Хеем было бессмысленно даже из-за разницы в длине рук, хотя Рон обставлял и его на увертливость. А в тот раз положение дел скрасило появление самого приора. Старый Джон задрал голову вверх и привычно разглядел птенца на ветке.

— Ты бы мог спросить меня, Рональд, — укорил священник мальчишку.

— Ворованное вкусней, — возразил голенастый пришелец.

— Истинный Хей! — пробормотал почти про себя Джон Хепберн. — Плоть от плоти шотландского рейдерства… спускайся, дитя, пообедаем.

Экономка приора пустила Хея за стол после того только, как, кажется, всего оттерла горячей водой с песком. Рон сопротивлялся и громко орал, но не удрал восвояси, откуда бы он там ни явился, потому что обеды приора славились своей щедростью. Сейчас, в городском доме старого Джона, они обедали всего лишь втроем, кинсменов кормили отдельно, и за столом Патрик имел возможность рассмотреть нового знакомого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей, внук старого лэрда Йестера, десяти лет от роду, сложение имел щуплое, но жилистое. На его круглой темной растрепанной голове и глаза были круглые тоже, карие, но какого-то странного золотистого, кошачьего оттенка. Когда он отвечал приору на какой-нибудь особенно сложный вопрос, они еще более округлялись, и Рон делался похож на встрепенувшуюся сову. И эта привычка сохранилась у него на долгие годы вперед.

Глава 7

Одет Хей был бедно, почти как простолюдин, и провожал жадным взором каждое блюдо, подаваемое приору на стол. Дядя Рональда, первый лорд Йестер, отправил его в Сент-Эндрюс, потому как в Йестерском замке оставалось еще видимо-невидимо потомства старого лэрда, и лишний рот, претендующий к тому же на лишний кусок земли, был явной обузой. И Рон знал, что после окончания Сент-Леонардса его отправят в какой-нибудь отдаленный маленький приход, если, конечно, удастся купить для него и такой, если же нет, то единственной дорогой в жизни для Рональда был постриг. Уже из того, как ловко он обчищал яблони в садах горожан, можно сделать вывод, насколько сильно привлекала его карьера клирика. Он жил при колледже, питался впроголодь и имел при себе всего одного слугу, дурковатого парня, который толком не мог последить ни за столом, ни за платьем своего господина. Лорд Рональд лупил его, конечно, в меру своих слабых сил, но это мало помогало вразумлению.

За столом Рон, уписывая за обе щеки, еще успевал давать ответы старому Джону. Они в основном говорили на латыни, и Патрик был оскорблен в лучших чувствах — этот нищеброд свободно переходил с латыни на греческий, цитировал Святое писание и сбился, запутавшись, только в одном из заковыристых псалмов.

— Молодец, — похвалил его приор. — Из тебя выйдет отличный священник, Рональд.

— Вероятно… да, — сразу помрачнев, согласился мальчишка.

Патрик завидовал. Языки давались ему легко, но этой легкости до глубоких знаний пришлеца было, как до небес. Граф недурно говорил и читал на латыни, а почерк у него был, как у лучшего каллиграфа, но греческим в той степени свободы не владел. Зато и светским языкам, приличным благородному человеку, таким, как английский, французский и итальянский, Хей очевидно не обучался.

Когда же старый Джон окончил его экзаменовать, Рональд вежливо поблагодарил за обед, а после перемахнул через ограду в саду и был таков. Но через пару дней пришел снова. Потом пришел опять, и Патрик уже сам выучился выслеживать нахального воробья в яблонной зелени. Конечно, они все-таки подрались, а потом помирились. С Рональдом вообще невозможно было долго ссориться — или убить, или уж подружиться. Патрик выбрал второе. В его постоянном окружении было мало сверстников, годных в друзья. Дети кинсменов, с которыми он рядом рос и вполне охотно играл, естественным образом смотрели на маленького графа снизу вверх, а, кроме того, детскую возню весьма лишает непринужденности тот факт, что за случайный синяк, наставленный графу, шкуру с тебя самого могут спустить вполне натурально. Отпрыски же тех вельмож, что наезжали в замок отдать дань уважения злоехидному приору, не слишком привлекали Патрика — он сам любил быть первой величиной, чтобы еще делиться с кем-либо вниманием — да и уезжали восвояси вместе с родителями довольно быстро. А без регулярных мальчишеских драк нормальной дружбы не заведешь. Что до лорда Рональда Хея, так у него была масса преимуществ, и главное из них — он никогда и ни в чем не пытался оспаривать первенство Патрика Хепберна. Но при этом не лебезил и не заискивал, а уж засветить графу в глаз у него было делом самым обычным — только успевай уворачиваться. И — да, это пару раз подвело Рональда под розги, когда о том прослышал приор. Рона высекли, несмотря на мольбы Патрика, тщетно объяснявшего, что это они не нарочно. После порки Рон слез со скамьи, шмыгнул носом и сказал Патрику:

— Ерунда это… вот дядя мой Джордж — он сечет так сечет. Оглянуться не успеешь, а задница, что твое поле весной, вся в бороздах…

— Есть хочешь? — спросил его граф, полный сочувствия.

— Ага, — сознался Рон.

Они вдвоем пробрались на кухню, произведя сущее разорение в запасах хлеба, эля, сыра, ветчины. Парни росли наперегонки, и есть хотелось практически постоянно. Патрик никак не мог понять, отчего Рон с таким стоическим спокойствием переносит порку, пока тот не пояснил, что дома дядья били его смертным боем, просто забавы ради, и выжил он только потому, что даже вот именно умереть уже не боялся. С этой точки зрения жизнь в колледже нравилась Рону куда больше домашней. Самому Патрику была непонятна такая истовость, за шалости он лишался карманных денег, еды, свободы — ибо приор мог и запереть в своих покоях под стражей, но не поднимал на него руку. Юный граф с малолетства отличался фамильным норовом: дед перепробовал на мальчике все виды убеждения, подкупа и соблазна, но отказался от розог. Патрика было проще убить, чем удержать от чего-либо битьем; исполосованный ореховым прутом, рыдая от боли, в слезах, он сползал со скамьи и тащился заново делать то, за что сей момент получал колотушки. Его еще порой можно было уговорить, но принудить — никогда. Его затопляла природная ярость, и мальчишка превращался в зверенка — орущего, царапающегося, кусающегося, раздающего тумаки направо и налево, и никто не мог с ним справиться, пока не приходила кормилица МакГиллан, которая клала его голову к себе на колени, сильно сжимала виски, целовала в лоб… и принималась петь долгие гэльские песни на старом языке, больше похожие на заклинания, и некоторое время спустя конвульсивные подергивания тела прекращались, синие глаза закрывались, и мальчик засыпал. Мэри МакГиллан умерла рано, оставив Йана вдовцом с тремя детьми, и смерть ее стала одной из самых глубоких душевных ран Патрика.

После таких припадков в детстве он пару дней отлеживался, был слаб и страдал от головной боли. Но потом перерос их, как и многое в своей натуре, имеющее отношение к чувствам.

Глава 8

Для чувств вокруг него была, право, не самая безопасная среда. Наследник семьи Хепберн рос среди междоусобной вражды, дрязг, ссор, хитроумных интриг — пока не принимая участия в этой паучьей возне, но наблюдая со всем вниманием, присущим любознательному ребенку. Дело было еще и в том, что Патрику достался совершенно необыкновенный родственник и воспитатель. Соединяя в себе все лучшие признаки породы, его двоюродный прадед имел и полный набор худших. Джон Хепберн был всесторонне образован, повидал мир, обладал незаурядными талантами в политике и литературе. При первом графе Босуэлле в руках приора Сент-Эндрюса находилась малая печать короля Джеймса IV, и этого Джон Хепберн не забывал никогда. Огромная власть иссушила его чувства, но сделала крепким, словно древесный корень. Глубоко верующий человек, он исполнял свои религиозные обязанности не только со рвением, но и с полной убежденностью. Он мог быть — и был — когда видел такую возможность — и сострадательным, и милосердным, в особенности, к малым сим. Никто, ни в городе, ни за его пределами, не мог упрекнуть настоятеля Сент-Эндрюсского собора ни в неподобающей прелату роскоши, ни в распутстве, обычном для большинства клириков, ни в стяжательстве. Подкупить его было невозможно — отчасти и потому, что материальные блага его интересовали исключительно как средство, а не как цель. И в суде, и в миру приор был строг, но справедлив, и пользовался всеобщим уважением. Но была и особенность — укрощал свой темперамент он исключительно перед Господом. Леди Маргарет Хепберн, право, преувеличила свои способности к душевидению, когда решила, что к старости приора Хепберна одолеют думы о вечности и смирение…

Через год после того, как Патрика привезли к деду — он сам не помнил, понятное дело, но город судачил об этом следующие лет десять с наслаждением — приор повздорил с папским легатом епископом Эндрю Форманом по причине того, что господин епископ не только самолично сочинял папские буллы, но и желал распространять их, и стричь прихожан непосредственно на подведомственной старому Джону территории. Приор посчитал это, с учетом общих баснословных богатств Формана, выдающейся наглостью и своею волей перекрыл тому доступ на такие жирные пастбища, как Сент-Эндрюс и Эдинбург. Форман очень боялся Хепберна лично и семьи Хепберн вообще, но денег хотелось больше, и посему кинулся на шею лорду Александру Хоуму, тому самому, что стоял за герцога Олбани. Хоум решился защитить папского легата от злобных сынов Белой лошади, и отправил с ним в Эдинбург для провозглашения булл своего брата и десять тысяч человек. А заодно и три тысячи — в Сент-Эндрюс, чтобы поставить во главе города Формана и выбить оттуда старого Джона к чертям собачьим.

Джон Хепберн, осердясь на такую наглость, собрал родственников, кинсменов, арендаторов и слуг, и нафаршировал людьми, оружием и артиллерией собор Святого Андрея, и, когда подошел Форман вместе с Хоумами, сообщил что-то вроде того, что всегда рад гостям, тем особенно, которые знают правила поведения в приличном обществе. Картина, представшая Хоумам, была нештурмуемой, собор Святого Андрея — это вам не фермерский амбар, внутри в самом деле помещалось очень много Хепбернов. С тяжелыми пушками, разумеется. А далее старый Джон самолично поднес фитиль к запалу ближайшей, выставленной прямо на паперть и обращенной к нападающим, и заодно пообещал взорвать собор, как он выразился, к такой-то Божьей матери, если Хоумы немедленно не исчезнут за горизонтом.

Путем длительных парламентерских переговоров разошлись красиво: Хоум уходит, Хепберн остается по-прежнему приором и настоятелем, а Форман делится доходами, да еще и приплачивает кинсменам и друзьям приора триста фунтов на выпивку за беспокойство. Старый Джон Хепберн выстроил заново за свой счет половину городских стен и основал в университете колледж Сент-Леонардс, и он мог позволить себе какой угодно религиозный диспут. Хуже всего в этой истории пришлось лучезарной Агнесс, второй муж которой осаждал Сент-Эндрюс, а сын ее от первого брака при этом находился внутри осажденного замка… она прокляла все на свете, и, в первую очередь, дорогую бывшую свекровь за то, что та вверила Патрика столь подходящему воспитателю.

Бабушка-графиня, узнав об инциденте с Форманом, впала в типично хантлейское неистовство, убежденная, что приор устроил все это исключительно для того, чтоб позлить ее лично, и выслала старому Джону пачку гневных писем. Джон Хепберн отправил их в камин, не читая. А Патрик таким образом побывал в первой в своей жизни настоящей осаде.

Но, по некоторому размышлению, компенсации Формана и унижения Хоума приору показалось мало, ибо фамильное злопамятство требовало утоления. Это ж подумать только, всякая мелкая дрянь станет голову поднимать против Хепбернов! И вот, когда в тот же год в Шотландию вернулся герцог Олбани, когда прошла и присяга, и представление герцога Парламенту, когда Олбани уже сосредоточил в своих руках полноту власти, из Сент-Эндрюса в Эдинбург прилетело письмо, с оттиском на восковой печати все тем же — Белая лошадь… старый Хепберн жил долго, память имел отличную, а потому перечислил все: и грехи папского легата, и все черные тайны Хоумов, начиная от поля Баннокберна вплоть до Флодденских полей. Самым любопытным для герцога было, разумеется, открытие, какую именно роль сыграли отец и сын Хоумы в истории изгнания его отца и брата… в итоге, одно небольшое письмецо благочестивейшего настоятеля Сент-Эндрюсского собора имело для его врагов последствия самые печальные. Папского легата герцог Олбани обобрал, как липку, сняв с него все накопленные к тому дню бенефиции, заодно лишив его и самих теплых мест: епископата, Сконского аббатства и аббатства Мелроуз. А лорд Александр Хоум, отчим Патрика, и его брат, лорд Уильям Хоум, чуть позже были обезглавлены герцогом Олбани по обвинению в государственной измене…

— Видишь ли, — любил повторять Патрику прадед несколько лет спустя этой истории, — тут правило одно, мой мальчик. Если не можешь сразу убить — говори. Разговаривай, отравленный язык Змея и в раю нашел себе жертву, а уж на нашей-то грешной земле и подавно отыщет…

И при этом ухмылялся в бороду, словно пират после удачного промысла.

Вот к такому-то человеку однажды вечером ввалился исхудалый, уставший насмерть, забрызганный грязью Йан МакГиллан, чтобы вручить приору шумный сверток, состоящий из годовалого графа и его тоски по матери.

Глава 9

Приор сперва рассердился. Он понимал все резоны своей родственницы, но не имел ни малейшего желания нянчиться с ребенком. Он поместил Патрика с его кормилицей и слугами в восточной башне замка и забыл о нем минимум на год, напоминал о правнуке приору только Йан МакГиллан, который регулярно приходил просить денег в той нудной манере, как умеют только горцы. А потом маленький граф уже и сам начал ходить, всюду лазать, сваливаться с лавок и вообще, постоянно попадаться прадеду на глаза. В промежутке между этими двумя вехами в Сент-Эндрюс явилась Агнесс Хепберн, и приору стоило немалого труда и всех запасов кротости умиротворить взбешенную красавицу. Правду сказать, она не была укрощена, но смирилась. Когда же он приложил руку к падению лорда Хоума, отношения их с матерью наследника фамилии испортились еще больше. Но зато приор всерьез заинтересовался ребенком — где-то около трех лет мальчика, когда того было уже пора посадить в седло, а заодно обучить чтению, письму и арифметике.

Патрик рос красивым ребенком и обещал стать красивым юношей. И было в нем что-то такое, что во взрослых людях зовут обаянием — мальчик умел привлекать сердца, сперва безотчетно, как это свойственно всем малышам, а потом уже и по своему выбору. Кроме того, он ничем во всю свою жизнь не хворал — и потница, и даже оспа обошли его стороной, разве что схватил пару раз насморк, повалявшись в луже в дождливый день.Самой большой горестью его стала смерть кормилицы и няньки, Мэри МакГиллан, случившаяся, когда графу было чуть меньше восьми — он и сам был болен с неделю, и все удивлялись, какую привязанность выказывал к семье покойной кормилицы после, оправившись от горячки. В остальном, он не доставлял приору хлопот, а именно это, как всякий настоящий мужчина, приор больше всего ценил в детях. Будь он хилым, жалким, вечно болеющим заморышем, Джону Хепберну было бы куда сложней ощутить в себе родственные чувства, а так он скоро поймал себя на том, что гордится ладным, смелым, красивым потомком. Постепенно приор привязался к мальчику настолько, что открыл ему доступ в свои покои в любое время, и сам стал обучать его латыни, греческому и закону Божию. К пяти годам Патрик мог и говорить, и читать на языке Книги — не без ошибок, но удовлетворительно. Чистописание давалось ему с трудом из-за природной непоседливости. По прочим предметам, таким, как светские языки, история, арифметика, геометрия, преподаватели сами приходили из Сент-Леонардса в замок. Иногда, в виде особой чести, маленький граф вместе с приором посещал колледж, но то бывали не дни учения, а дни торжественных приемов. Бывал граф и в большом зале замка, когда по пятницам приор вершил свой суд, и за разбором дела мог прийти к нему любой желающий — примерно с семи лет наследника Джон Хепберн желал его видеть рядом с собой, пока докапывался до истины, хотя мальчик, сидящий на скамеечке у его ног, откровенно скучал, выслушивая нудные жалобы. Куда с большим интересом он следил за тем, как виновного волокут либо в тюрьму, в Кувшин Кающихся, расположенный здесь же, в Морской башне замка, либо на экзекуцию во двор, где палач, тоже Хепберн, а потому прозывавшийся в городе просто Хромой черт, выдавал жертве плетей. Это было самым частым наказанием у приора, помимо позорного столба и колодок, но Патрику ни разу не случалось видеть, чтобы Хромой запорол человека насмерть. На порку он смотрел, не отводя глаз и вздрагивая сам при особенно жестоком ударе, но после нескольких случаев, когда юный граф пожелал вмешаться и явить снисхождение, не посоветовавшись с дедом, ему настрого было запрещено лезть под руку палачу — под угрозой, что оставшиеся плети он немедленно получит сам. Наказание, объяснял старый Джон, налагается не от жестокости, а по справедливости и с учетом сил виновного, дабы он, виновный, прочувствовал свое прегрешение, и в таком исполнении является частью божественного промысла, нарушение коего есть, в свою очередь, грех. В дни наказаний Патрик бывал тише и задумчивей обычного, но ровно до тех пор, пока кто-нибудь из его свиты не находил ему новую игру или развлечение, кинжал или охотничьего сокола.

У приора был двор, и у Патрика был свой маленький двор. Те полсотни, которые графиня-бабушка выслала из Хейлса вместе с внуком — они ведь никуда не делись. Осмотрелись, попригрелись в замке и решили, что сытая и спокойная жизнь в Сент-Эндрюсе куда привлекательней непредсказуемого и голодного Приграничья. То есть, осталось около двух десятков, которые и составляли слуг и свиту юного Босуэлла, а человек тридцать нахлебников приор приказами и угрозами все-таки выжил из замка. Кроме того, он же периодически грубо лишал оставшихся кинсменов маленького графа иллюзий о спокойной жизни, но, видимо, Маргарет Хепберн нравилась им в качестве леди куда меньше, чем даже такой неугомонный приор — в качестве лорда. Так, у Патрика были свои пажи, прислуга, конюхи, псари, сокольничий, грумы, все мужчины, которые, правда, незамедлительно постарались обзавестись женами-горожанками… Приор кусал седой ус, подсчитывая количество голодных ртов, которые вскорости наводнят замок, но стоически венчал новые пары, запретив приграничникам, чертям, хотя бы совершать handfast, жениться по обряду. Не то, чтобы ему нечем было кормить народ — старый Джон был весьма и весьма состоятелен, но, как настоящий шотландец, несколько скуповат. Впоследствии приор получал мстительное удовлетворение, меняя Хепбернов из Хейлса женатых — на холостых, возвращая родственнице по два, три, четыре рта вместо одного; леди Маргарет писала старому Джону чаще, чем, по его мнению, требовалось, писем он почти никогда не читал, отвечал ей его секретарь, Джордж Хепберн Крейгс, заготовленными посланиями о здоровье и успехах Патрика, а вот гонцы ее порой оседали в замке насовсем. Вместо них возвращались с женами и детьми те, кого вдруг потянуло в родимый край, или от кого приор пожелал избавиться за бесполезностью. Так, к примеру, приехал и остался однорукий Том-конюх, калека Флоддена, который, однако, держался в седле лучше любого здорового, а лошадей любил больше, чем спасение души своей — его-то приор и сам не отпустил обратно, ибо маленького графа как раз пора было сажать на коня, тут и пригодится знающий человек. Кинсмены нарожали детей, и вокруг графа заклубилась ватага маленьких Хепбернов, но все они были, во-первых, вилланы, а во-вторых, моложе графа на два, на три года, и по двум этим причинам, а также благодаря врожденной задиристости, граф был у них вожаком и заводилой. Но ровни-друга-соперника с ним в замке не было. И оттого появление в его жизни лорда Хея стало для Патрика настоящим благословением, потому что Рон как-то незаметно вселился в замок, все меньше и меньше принимая во внимание, что ему положено жить в колледже Сент-Леонардс. Кроме того, рассудил приор, Патрику на пользу пойдет учиться в компании Рона — зависть заставит его побороть природную лень и догонять нищего всезнайку. Ради воспитательного момента и с уважением относясь к очевидным дарованиям юного Хея, Джон Хепберн без сожалений принял его за стол и в дом. Патрик ликовал — у него было, с кем, наконец, драться по-настоящему, ловить лягушек во рву возле замка и надувать их через соломинку, носиться сломя голову на лоулендских пони, биться на палках, отрабатывая сшибки на мечах, болтать, рвать с ветвей зеленые сливы и яблоки, болеть животом от пережора, презирать английский и греческую грамматику — и все это абсолютно на равных, ибо йестерский Хей спуску графу не давал. А вечерами они пробирались в большой зал, слушать музыкантов и певцов приора Хепберна или требовать волшебных историй от личного сказителя графа, правда, отнюдь не всегда Патрик мог слушать его байки так спокойно, как теперь.

Глава 10

Как всякий горец, Йан МакГиллан был прирожденный рассказчик. Истории долгие и певучие, как сам гэльский язык, текли из его уст непрерывно, словно дыхание. И гэльский язык Патрик Хепберн тоже впервые услышал именно от своего слуги. Йан рассказывал о русалках и селки — людях-тюленях так, как это умеют только на севере. «Но более всего они горевали по Олавиттину, сыну Гиоги» — от этих слов у Патрика проходил мороз по коже, когда он представлял окровавленную, освежеванную тюленью тушу, которая, он-то знал, на самом деле была человеком. Он рассказывал про леди Нокдалиона, разбившую русалкин камень, и про то, как русалка в отместку убила ее ребенка. Он рассказывал о рыцарях, посланных королевой на Тайн ловить речных дев, дабы предсказали будущее нерожденных младенцев, и про то, что королеве это знание не принесло счастья, ибо она умерла родами. Он рассказывал про погибшее от четвероногой рыбы дитя и про белую голубку, про мальчика, убитого собственной матерью. От этих историй маленький граф просыпался с криком среди ночи, и требовал, чтобы кормилица МакГиллан сидела рядом с ним, держа за руку, покуда он снова не заснет. Мэри МакГиллан выбранила мужа, но прошло всего два или три дня, как Патрик потребовал от Йана новых историй. И начались новые истории — про девицу, служившую королю дуун-ши и воспитывавшую его детей, потерявшую в итоге рассудок от любви к повелителю холмов, про шабаши ведьм в заброшенных церквях Севера, на которых можно либо погибнуть, либо быть перенесенным в Париж и обратно, про Эльфина Ирвинга, виночерпия фей и его помешанную сестру, про несказанное чудовище Нэккилейви, про церковь Даларосси, куда бегут все души, обреченные после смерти дьяволу, дабы разорвать эти цепи — но не все достигают цели, ибо сатана преследует их в виде черного охотника на черном коне и травит своими адскими собаками. От новых историй Патрику снилось такое, что он вовсе запретил гасить свечи в покоях даже и на ночь, Мэри МакГиллан стала опасаться сгореть во сне, а муж ее Йан, когда дело дошло до Джона Хепберна, едва не заработал порку. Старый Джон забрал мальчика к себе, и граф спал на приставной кровати у ложа приора — храп деда приносил успокоение его мятущемуся воображению. Храп настолько не вязался ни с ведьмами, ни с русалками, ни с королем фей, храп был до такой степени прозаичен и материален, что можно было спокойно спать — никакое волшебное существо однозначно в покои не проберется. Граф все равно требовал историй от Йана, но тот, умудренный беседой с приором на тему возможных способов приложения плети к человеческому телу, выбирал теперь из своего арсенала совсем детские сказки: про селки — жену рыбака, про троих зеленых человечков из Глен-Невиса, про Ловкача, сына вдовы, и про Джила Макдональда по прозвищу Бронзовые башмаки. И бурчал себе под нос, что люди Лоуленда не понимают истинной красоты жизни.

Но длительное присутствие мальчика в поле фантазий Йана не прошло бесследно, и Патрик сам решил поговорить с дедом. Как-то вечером приор стоял у стола за чтением старинного свитка десятого века. Его сухие длинные пальцы бережно, словно касаясь кожи ребенка, разворачивали пергамент — любование маргиналиями доставляло старому Джону наслаждение почти чувственное, когда за спиной у него вдруг раздалось:

— Но почему они не спасутся, ваше преподобие?

Больше часа Патрик провел в кресле, свернувшись калачиком, следя за его работой, и вот теперь внезапно подал голос.

— Кто именно, мальчик мой? — рассеянно спросил приор, вглядываясь в текст.

— Ну, болотные твари, милорд, те, что живут камышах и танцуют на лунных бликах в воде. И русалки, и селки… почему они горюют, что не спасутся?

При этих словах приор разогнулся и внимательно посмотрел на мальчика. Дурная кровь мечтателей Стюартов, не иначе. Он не помнил себя в десятилетнем возрасте, но и до седых волос ему не пришло в голову задаться вопросом, поместят ли в раю волшебных тюленей, и если нет, то почему. Однако Патрик глядел на него, ожидая, и надо было отвечать. Приор немного подумал, но не вспомнил в священных текстах ни одного прямого указания.

— Потому что у них нет души… вероятно. Вместо сердца у них — холодный камень, и душа — блуждающий огонь над трясиной, нечто несказуемое. А чтобы спастись, чтобы попасть в рай, надобно иметь живую душу, данную от Всевышнего, чтобы было чем понимать Господа, каяться и молиться.

Но это не спасло его от дальнейшего обсуждения, и свиток так и остался лежать на столе, развернутым лишь наполовину.

— А почему у них нет души?

— Потому что они сотворены Господом до людей… первыми, как проба мастерства. Души им не полагалось, но сердце порой есть, и они могут испытывать простые чувства.

Согласно сказкам Йана, чувства их были не так уж просты, но возражать Патрик не стал.

— Йан говорил, из селки получаются отличные жены, ну, пока они не найдут свою шкуру, конечно, — сказал он. — Я думаю, было бы здорово жениться на селки, они красивые…

— Вряд ли разумно будет делать тюлениху графиней, — не согласился приор. — Они все равно чахнут на суше, а я не припомню большой воды нигде в твоих владениях. Не собираешься же ты прожить всю жизнь в Сент-Эндрюсе…

— Нет, мне не хотелось бы, — согласился мальчик. — Я надеюсь когда-нибудь вернуться домой. А в наших холмах вы когда-нибудь видели эльфов, ваше преподобие?

Приор не был в родных краях лет пятьдесят, и все, что он видел в холмах даже в ту романтическую пору своей юности — это вереск.

— Нет, но я всегда велю миссис Кроу оставлять молоко для брауни, — улыбнулся он. — Никогда не знаешь, понадобится ли тебе помощник для срочной работы. Хотя ты уж, будь добр, не рассказывай об этом никому — мой сан не позволяет признаваться в общении с волшебными тварями.

— Скажите, милорд, а все, что говорит Йан — правда? Про брауни, богглов, селки и церковь Даларосси?

— Я не знаю церкви с таким названием, сынок, но любой Божий дом хранит душу от дьявола. А что касается россказней твоего слуги… он — горец, там видят мир по-иному, нежели в Лоуленде. Не говорю, что неверно, но по-другому. Побываешь у своей родни на севере — поймешь.

— Он говорит, что и в Лоуленде есть такие места, что… расскажите мне про камни Найнстен Риг, ваше преподобие, пожалуйста!

Тут уж приор всерьез задумался и решил, что мало объяснил МакГиллану о просветляющих свойствах порки. И переспросил правнука:

— А что ты об этом знаешь?

— Что их поставил колдун де Сулис, тот же, что построил чертов черный замок Хермитейдж, а потом его, в свинцовой обертке, чтоб не сбежал, сварили живьем ведьмы в котле, в том каменном кольце, и душа его до сей поры бродит в камнях, пугая воплями путников, и…

Камни поставил вовсе не де Сулис, там и до Сулиса было очень странное место, но Патрику знать об этом пока не полагалось. Да и вообще, как добрый христианин, Джон Хепберн полагал, что есть вещи, в кои совать нос не следует никому, кроме экзорцистов, а тем паче, юному графу Босуэллу. Пожалуй, Йану все-таки перепадет добрая трепка…

— Уильям де Сулис умер в Дамбартоне, — разочаровал он мальчика, — и вовсе не от ведьм, а от голода в тюрьме, так как злоумышлял на короля Роберта.

— А русалки водятся там, в Хермитейдж-уотер?

— Нет. Я не видел.Разве только что только в Тайне, но это узнаешь, когда приедешь в Хейлс к леди-бабушке.

— А банши?

— Насколько мне известно, мой мальчик, банши у Хепбернов тоже нет, — отвечал приор, пряча улыбку в бороду, — это привилегия горцев.

— Стало быть, когда я буду умирать, — на всякий случай уточнил Патрик, — никто не придет выть над моим телом?

— Разве что только леди-супруга, — также серьезно предположил прадед.

— Мне бы не хотелось, чтобы она очень уж сильно вопила, — задумчиво сказал мальчик. — По правде сказать, мне кажется, умирать вообще не слишком приятно, а если уж еще и воют вокруг все время…

И он, и приор вряд ли могли предположить тогда, что личной банши Патрика Хепберна, третьего Босуэлла, в итоге окажется яблочный вор родом из Хаулетт-холлоу. И не будет никакой леди-супруги поблизости, как он тогда и хотел.

Глава 11

Когда одинокий ребенок в роскошных покоях замка Сент-Эндюс засыпал и просыпался, под его окнами, там, далеко внизу, об утес билось море. И он мечтал, как любой мальчишка, когда-нибудь отправиться в плаванье на большом корабле, увидеть чужие страны, встретить настоящих норвежских селки и пляшущие огни в небесах над холодным морем… Шансов на это, правда, было у него очень мало — приор неустанно твердил о том, что обязанностью главы семьи является поддерживать мир и порядок среди своих людей и верно служить государю. Но хорошо было говорить приору, который в молодости и попутешествовал по Европе, и жил в Париже, и даже написал отнюдь не религиозную книгу об искусстве охоты. А Патрику априори предлагалось удовольствоваться сушей и своим изрядным куском границы. Он бродил по стенам, усаживаясь, как маленькая нахохленная птица, между зубцов, свесив ноги в шумящую бездну — МакГиллан при этом стоял в полушаге от графа, готовый всякую минуту схватить своевольное дитя за шкирку и втащить обратно на стену — и долгие дни смотрел, как приходят суда в залив Сент-Эндрюс: большие и малые, торговые, военные и легкие лодчонки рыбаков. Кажется, и устный счет он освоил в совершенстве, пересчитывая мачты и корабли. А, став постарше, он по-прежнему проводил летние дни на стене, теперь уже прикидывая на глаз водоизмещение.

Дед не пускал его в город. Впрочем, нет, не так — в город Патрик выезжал только с дедом. Сначала на лохматом лоулендском пони, как полагалось сыну и внуку приграничника, подлинному Хепберну, а в пять лет ко дню рождения он получил от деда настоящего коня — разумеется, ему требовалось плечо МакГиллана, чтоб забраться в седло, но уж на коне он держался цепко, как мартышка. Каурый обладал мягким характером, вдобавок Патрик постоянно таскал ему на конюшню яблоки и морковку, и Каурка начинал танцевать в стойле, издалека завидев маленького хозяина. Сам приор выезжал на огромном белом боевом жеребце, более приличествующем рыцарю, а не священнику, но ведь приор был Хепберн. Они составляли заметную пару, объезжая город, старик и мальчик, в сопровождении слуг, глашатаев, родичей, кинсменов и джентльменов Файфа.

Он бывал с дедом на службе в соборе — всегда на самом почетном месте, на именной скамье Хепбернов, бывал в ратуше, когда приор посещал городской совет, иногда — в Сент-Леонардсе, но большей частью посещать колледж было незачем, все педагоги приезжали в замок. Иногда они вдвоем по нескольку дней жили в городском доме старого Джона неподалеку от собора и колледжа, и это нравилось Патрику куда больше, чем замок: конечно, отсюда не видно моря, и нет никакого величия в простом фахверковом строении, зато есть яблоневый сад, и скрипучая лестница на чердак, и лаз на черепичную крышу, откуда можно без помех созерцать окрестности, упиваясь прелестями городской жизни. Ведь, по сути, Сент-Эндрюс был его тюрьмой, очень дорогой и уютной, но все-таки клеткой. Будучи окружен все теми же Хепбернами, что и дома, он не ощущал отделения от семьи — но он и не знал семьи. Он не покидал Сент-Эндрюс ни на Рождество, ни на день Святого Николая, ни в праздник майского древа, ни на Михайлов день. Бабушка ни в коем случае не разрешала, словно он был зачарованный и сокрытый принц из старинных легенд. Его семья была — старый Джон и МакГилланы. И мать, конечно, и сестренка Хоум.

Эксцентричная и прекрасная леди Максвелл наезжала в Сент-Эндрюс почти каждый месяц, иногда прихватывая с собою и дочь. Агнесс находилась в ту пору в расцвете своей красоты, и третий муж души в ней не чаял, несмотря на то, что, после неудачной беременности, закончившейся выкидышем, рожать она больше не могла. Теперь уже было ясно, что Бог выделил Агнесс только двоих: Патрика Хепберна и Дженет Хоум. И вот, верхом, во главе кавалькады Максвеллов, порой и в сопровождении своего лорда, она вихрем проносилась через весь город и врывалась в замок. Патрик начинал ждать эти дни задолго до того, как приезжала мать, и сутками пропадал на стене. Старый Джон давно смирился с тем, что упрямую женщину из приората не выкуришь, более того, ее упорство в исполнении материнского долга даже стало вызывать в нем некоторое уважение. Агнесс, правда, с ним едва разговаривала, не простив ни первого отказа отдать ей сына обратно, ни того, что приор своими стараниями во второй раз сделал ее вдовой. Но выбора у нее не было — ради того, чтобы видеться с Патриком, приходилось терпеть и приора.

Едва мать спешивалась, Патрик уже бросался к ней в объятия, сминая юбки, плащ, кружевные жесткие воротники, и вис на ней, и целовал, и затихал, прижавшись лбом к теплой шее. Время вдвоем летело для них стремительно, и когда она уезжала, он тотчас начинал считать дни до будущего месяца. Про леди Максвелл поговаривали, что она несомненно завела в Сент-Эндрюсе любовника — далеко не все знали, что у лучезарной Агнесс тут воспитывается сын, но ей были нипочем любые сплетни. Все время ее пребывания в замке Патрик собачкой ходил за матерью, ни на шаг не отступая от пышных юбок, чем заслуживал всегдашние насмешки сводных братьев Максвеллов, рослых лоботрясов. С рыжим Робертом, старше его двумя годами, они даже подрались, и граф Босуэлл был нещадно избит, но не отступил и привычки своей не оставил.

Первое время, когда мать уезжала, он, маленький, долго и горько плакал, переживая разлуку, потом устал плакать, потом приор уговорил его «быть мужчиной». Все равно же от его горя ровно ничего не менялось, и мать продолжала уезжать. Но она продолжала и возвращаться.

Глава 12

Леди Максвелл не белила лицо, не боялась смеяться, бегала наперегонки с сыном, путаясь в юбках, объясняла ему тонкости соколиной охоты, ревниво расспрашивала его учителей об успехах в учебе и проводила теплые весенние дни, сидя с ним во дворе замка в тени набирающих силу яблонь.

— Ты меня любишь, мама?

— Больше жизни, дитя мое.

И она говорила правду, Патрик чувствовал это всем сердцем.

— Расскажи мне про отца…

Адама Патрик не помнил вовсе, никаких теней не сохранило его младенчество. Агнесс обнимала сына, клала его голову себе на плечо, так, чтобы эта вечная сказка, которая никогда не надоедала мальчику, вливалась прямо от ее губ ему в ухо — и начинала плести песнь, полную чувств и воспоминаний. Из памяти стерлось все — и даже смерть Адама — кроме любви и юности, и он по-прежнему пребывал с Агнесс, неизменный и отчасти воплощенный в сыне. Как они встретились в доме ее брата, лорда Треквайра, что он говорил, как выглядел, во что был одет; как их венчали и дважды играли свадьбу — в Эдинбурге при короле и для своих в Хейлсе; как он рад был рождению сына… Патрик слушал снова и снова, словно то была легенда о древних героях-полубогах, а вовсе не о его собственных родителях. Только о Флоддене он никогда не спрашивал, боги не должны умирать. Он утащил у Агнесс дорожное зеркало из полированной меди и долго разглядывал себя, пытаясь найти соответствие ее словам об отце: синие глаза — это от него, и норманнский нос де Хиббурнов, и намечающаяся ямочка на подбородке. И он неистово жалел, что мастью вовсе не Хепберн, не вороной. Цветом волос он оказался Стюарт, более того, с пугающей неизбежностью обнаруживала Агнесс порой в нем черты покойного брата Джейми Треквайра.

А вот Дженет Хоум, которую почти всякий раз брала с собою Агнесс, напротив, к его огромной зависти уродилась темненькой. Родственники бедового Алекса Хоума легко отдали девчонку матери — чай, не сын-наследник. Патрик злился, ревновал ужасно, но потом смирился с этим неизбежным приложением к визитам леди Максвелл, когда же подрос, младшая сестренка начала его забавлять своими ухватками. Джен Хоум была леди с пеленок и с малолетства командовала всяким мужчиной, попадавшим в ее поле зрения, независимо от возраста жертвы. И только старший брат вызывал в ней глубокое и всеобъемлющее восхищение. В те дни две детские головы утыкались в подол леди Максвелл, и белокурая, и темная в кудряшках, и под яблонями слышался все тот же вечный припев:

— Мама, расскажи мне…

Джен тоже почти не помнила отца, но ей повезло больше — Джон Максвелл воспитывал ее, как свою, и она росла вблизи матери. Вот по этому женскому теплу, доступному, только руку протяни, в любое время дня, во всякое время года, а не только несколько дней за месяц, он и голодал страстно, алчно, нестерпимо, этим теплом он и жаждал напитатьсяхотя бы от короткой жизни кормилицы Мэри МакГиллан, но ему никогда, никогда их не хватало — ни тепла, ни женщины рядом. Патрик Хепберн был, несмотря на то, что уготовила ему дальнейшая жизнь, в большей степени именно мужчина для женщин, и семена этой вечной, неутоленной тяги легли в его раненую душу именно там, в Сент-Эндрюсе.

Но и плевелы люциферовой гордыни посеяла в нем тоже, конечно же, мать.

— Помни, — твердила ему Агнесс, — ты не только Хепберн, ты также и Стюарт… и даже, на самую малость — Плантагенет.

Отравленные слова. Они кому хочешь свернут набекрень мозги, что уж говорить про десятилетнего мальчика, которому, вдобавок, рассказывает об этом мать, прекрасная и недосягаемая, как солнце. Она же вещала ему про изощренную в хитроумии, отваге и фортуне незаконную ветвь Плантагенетов — про везучих Бофортов, взысканных удачей настолько, что ныне их отпрыск по женской линии занимает английский престол. И огромное впечатление на Патрика производила мысль, что он также — дважды через Джоан Бофорт — кровно причастен к старому дьяволу Джону Гонту, Плантагенету природному, а через него — и к английским, и к шотландским королям, к Стюартам и к Тюдорам. Несколько ночей подряд он даже думал об этом, не в силах спать… воображал свой фамильный герб — роза, стропила, пара львов combatant — на штандартах королевской армии, вел войска, завоевывал города и страны, население коих принимало его с восторгом, а он был к побежденным необычайно милостив…, но эта фантазия вскоре прошла, да и сколько их было, тех фантазий, в мальчишеском детстве… по-настоящему его хватало только на то, чтобы организовывать батальные сцены во дворе замка, набирая воинов из детей кинсменов, великодушно отдавая Рону место главнокомандующего противной стороны. Все происходило очень шумно, со многими воплями, тумаками и ссадинами, кое-кому разбили нос, особо неудачливые отделались сломанной рукой. Патрик имел длинную беседу приором на тему, что слуг надо беречь, но слова прадеда все меньше и меньше проникали в эту крепколобую голову. И все чаще воплощению планов его споспешествовал лорд Рональд Хей из Хаулетт-холлоу.

Глава 13

Он ведь и в действительности был лордом, этот нищий мальчишка, круглоголовый, с неровно обстриженными вихрами, с широко расставленными глазами неясыти — зрячими и цепкими сверхъестественно. Было смешно смотреть, как склоняется перед ним единственный слуга с этим подобострастным «милорд Хаулетт Хей», пока граф Босуэлл не уяснил для себя кое-какие подробности. Про Хаулетт-холлоу, Совиную лощину, слухи ходили различные, но Йан МакГиллан смог сообщить только, что Хаулетты — один из старейших и знаменитейших рейдерских родов Бервикшира, хотя теперь практически вымерший. Сыновей всегда рождалось мало, до тех пор, пока мальчики не перестали рождаться совсем…

— Понимаешь, я — последний из Хаулеттов, — пояснил как-то Рональд Патрику Хепберну. — Правда, по женской линии. Хеи давно хотели захапать Совиную лощину, вот и женили младшего на единственной. Младшего сына от третьего брака лэрда Йестера на единственной дочери и наследнице старого Хаулетта из Хаулетт-холлоу. Она умерла, когда мне было три… больше я ничего не помню… кроме мягкости ее волос в моей руке и песни, которую она пела, бывало, когда я долго не хотел засыпать. И от нее ничего не осталось, только вот этот крест, что у меня на шее, и могила в Совиной лощине. Всё. Но зато этот акр земли, где стоит башня — это моё, только моё. Правда, и оно отойдет церкви, когда я приму постриг — так хотят дядья и сам лорд Йестера.

Двое лордов, богатейший и безденежный, бездельничали на крепостной стене, глядя на закатное солнце в заливе, пересчитывая мачты, ставя заклад на то, кто первым угадает флаг приближающегося корабля. По правую руку от замка на мысу вздымалась в небо громадина собора Святого Андрея. День выдался жарким, обоих мальчишек разморило в тепле — лучше момента для откровенности не придумаешь, чем теперь, лежа пузом на шершавых плитах известняка, овеваемых соленым воздухом с моря. Граф Босуэлл проиграл пари, лишившись десерта на ужин — и днем глаза Хея были острее, чем взор кречета из поднебесья, а еще он отлично видел в темноте, под покровом ночи, и на зависть другу искуснейше подражал крику неясыти. В часы, свободные от учебы и общих проказ, Рональд пропадал среди сокольничих приора Хепберна, весьма сведущего в такой охоте, и промежду слуг говорили — редкая птица не сядет на руку этому парню. Всякая когтистая тварь словно чуяла в нем свойский дух, родную кровь. Первый Хаулетт, как гласила легенда, как раз и был человек-сова… само имя его означало «неясыть» на языке отщепенцев, рейдеров, конченого люда Границы. Первый Хаулетт пришел в Мидлотиан еще до Хепбернов, вместе с норманнами Вильгельма Ублюдка. Это была такая толща веков, неосязаемо плотная, за которой могли таиться любые сокровища. И потому Патрик, решившись, спросил:

— А правда всё, что говорят про Хаулетт-холлоу… ну, сам понимаешь?

Первый раз они говорили о том после знакомства, когда он обозвал Хея болотной тварью. Но, против ожидания, Хей отвечал весьма прозаично:

— А я не знаю, что сказать тебе, вот те крест. Я ж оттуда увезен был после трех лет и вырос в Йестере, с той поры башня медленно рушится, меня туда не пускали, а в шесть отправили сюда, в Сент-Эндрюс. Но рассказывают, что чужаку в Совиную лощину хода нет — место заклятое, и если лэрд башни не захочет, так и не найдет ее никто.

— Выходит, ты теперь — лэрд башни, Рон?

— Я, — Рональд Хей помрачнел, — да что от того толку священнику-то? А потом…

Он помолчал. Над каменным выступом за его спиной кружилась пара ласточек, приносящих в глиняный комочек гнезда, приклеенный к водосливу, то мошку, то червяка… оттуда раздавался жадный писк птенцов.

— Ну? — поторопил Патрик.

— Ну, смотри, — отвечал тот.

И вдруг развернулся, пошел в сторону птиц, которые разлетелись при его приближении, подтянулся на руках, шустрый, словно лесной кот, достал из гнезда несчастного птенца — комочек пуха на твердой ладони, повторил, вернувшись к Босуэллу:

— Смотри…

Не понимая еще, Патрик смотрел, переводя взор с птенца на Рональда и обратно, а потом не понял, но почуял — мгновенным холодком по спине. Лорд Хаулетт Хей не делал ничего особенного, не сжимал пальцев, только глядел, не отрываясь, на свою добычу. Взрослые ласточки с диким криком кружились над ним, не смея приблизиться. А птенец в ладони перестал трепетать крылышками, шевелился уже совсем слабо, медленно, вот он начал прикрывать глаза, раз, другой, третий, словно бы засыпая, остывая уже…

— Вот… видишь?

Совершенная смерть, воплощенная в тщедушном мальчишке.

А еще в покоях лорда Хея никто никогда не видел мышей.

— Оставь его! — приказал Босуэлл с возмущением.

Рональд пожал плечами, опять поднялся к гнезду, уронил в дыру еще теплое тельце.

— Все равно они выбросят его сами, — пояснил практично, — он теперь пахнет для них неясытью… понимаешь теперь, почему мне иной дороги, кроме как в монастырь, нет? Совиная лощина разорена и больше не поднимется вновь, а спроси у деда — кто такие были Хаулетты…

Босуэлл хотел от слуги жутких историй о волшебных тварях, но одна из них уже была возле него — во плоти. Как ни странно, эта мысль скорей ободрила его, чем взволновала — как если бы он получил заступничество с иной, доселе незнакомой стороны.

На другой день, вернувшись на стену замка в одиночестве, Патрик Хепберн обнаружил трупик птенца, выброшенного парой ласточек из гнезда.

Глава 14

В Морской башне, в темнице, выли, от Кухонной шел теплый запах еды и жилья, в цветных витражах часовни преломлялся свет, разбрасывая на изразцовые полы внутри нее яркие капли солнца, в открытой аркаде под нею обычно прогуливались гости приора. Две круглых сторожевых башни — справа и слева от Воротной — смотрели на город дулами медных пушек, горячих сейчас не от огня сражения, но от солнца. Между Воротной и правой Сторожевой, также прозванной Епископской, находились покои архиепископа Сент-Эндрюсского, большую часть года пустовавшие. Под ними располагались комнаты старого Джона Хепберна. Скрипел ворот у колодца, яблони отцвели, слуга нес корзину съестного на милостыню нищим. Дело шло к полудню, сонные мухи летали над полупустым двором.

Патрик Хепберн, граф Босуэлл, и лорд Рональд Хей сидели на крыше конюшни и рассуждали о свойствах падения твердых тел, а именно — о скорости, силе удара о препятствие и наносимых при том разрушениях. Рядом с ними была сложена кучка учебных пособий: горшок дерьма из отхожей ямы, горсть камней, от мелких до увесистых, размером с куриное яйцо, кувшин тинистой воды из рва, дохлый, основательно подгнивший голубь и живой, шипящий в мешке кот. Мишенью благородных лордов предполагались, понятное дело, профессор естествознания и преподаватель английского, которому при любом раскладе, бедняге, доставалось больше всех. Преподаватели должны были с минуты на минуту прибыть в замок, а крыша конюшни имела очень удобный выступ, с которого открывался идеальный обзор на всех входящих и въезжающих, а также двор с этой точки простреливался целиком в любую сторону, потому благородные лорды и избрали его в качестве разбойного гнезда.

— Опаздывают что-то… — зевнул Хепберн. Он полночи жег приоровы восковые свечи над «Записками о Галльской войне», вслед за Цезарем проходя все перипетии сражений, и у него сейчас не было никакой тяге к естествознанию, за исключением данной практической работы.

— Чур, англичанин мой! — мстительно затребовал Рон, у которого с сассенахом были свои счеты.

Патрик пожал плечами:

— Уступаю…

Они ждали нескольких человек в мантиях профессуры, жалко просачивающихся через калитку в замок, но тут запели воротные механизмы, поползли вверх толстенные цепи, и замок Сент-Эндрюс начал медленно открывать свои вековые врата целиком… Парни мгновенно забыли о жертвах на подходе.

— Ого! Кого это черти несут?

Рон подскочил на ноги, принялся высматривать гостей:

— Никак сам архиепископ пожаловал?

После незадачливого Формана архиепископом Сент-Эндрюса стал кардинал Джеймс Битон, самое большое преимущество которого, с точки зрения приора, было в том, что он крайне редко посещал епархию, будучи занят государственными заботами при дворе. Зато всякий раз его посещения сопровождались пирами и праздником в замке, а потому младшее поколение ждало приездов Битона с особым интересом. Но во двор на рысях влетела кавалькада престранно одетых людей, во главе которой на боевом коне восседал совсем юный всадник — не старше и не крупней Рона.

— Это что еще за чудики?

— Горцы, — пояснил знающий Рон. — Гляди-ка, все без штанов.

— Что, правда?

— Зуб даю, так! Видишь, в тряпки замотаны?

На приехавших в самом деле красовались сине-зеленые пледы, а мальчишка, их лэрд, был вообще разодет, словно король, с роскошью кричащей и порядком безвкусной. Патрик приценился к нему:

— Не, ты только глянь на этого петуха!

— Плакали наши катапульты, — с сожалением признал Хей.

— Это почему еще? Это-то чем тебе не мишень?

Но Рональд тем временем пристально вглядывался в приезжих. Вымпелы на древках копий, штандарт — голова оленя, корона…

— Постой-ка, — молвил он Хепберну, и новая интонация прозвучала в этих словах. — Я знаю этих парней, и эти пледы знаю. Пятьдесят лет назад тогдашний граф Хантли отжал кусок земли у моего деда Генри Хаулетта, хотя перед тем Гордоны сами отдали его в приданое.

— Так ты и Гордон тоже?

— О, на самую малую долю. На восьмую или даже на всю шестнадцатую.

— Ну, так вот тебе и случай возместить, о последний лорд Хаулетт.

— Бить будут, — сказал Рон с уверенностью.

— Так кабы оно впервой… давай-ка сюда кувшин. Заряжай! Целься! Пали!

Кувшин с гнилой водой, грохнувшись по центру людного двора, произвел внезапный переполох в стане горцев, но вслед за ним туда сразу же полетели горшок дерьма и дохлый голубь.

— Котом! Котом не промажь! — переживал Патрик. — Такую скотину вторую пойди поймай!

Они, изрядно веселясь, израсходовали весь арсенал боеприпасов, однако так и не попали в мальчишку, который дергал удила своего коня, страшно бранясь по-гэльски и вертясь на месте, пробуя разгадать, откуда сыплется на его людей кара небесная в виде перепревшего дерьма и живых котов. Снизу двоих благородных лордов, сидящих на крыше, видно не было, и засечь с земли их можно было только в момент отхода, который неумолимо приближался.

— Отступаем…

И Босуэлл был вынужден выползти из-за скрывающего их зубца фасада.

— Вон они! — заорал мальчишка в седле, вне себя от гнева. — Хватай этих ублюдков, ребята!

Так Патрик Хепберн и познакомился со своим троюродным братом — Джорджем Гордоном Хантли, который в сопровождении клансменов и слуг прибыл весной тысяча пятьсот двадцать пятого года в святой город Сент-Эндрюс ради исправления манер и получения образования. Их не поймали, ибо Патрик всегда отступал вовремя, но, ясное дело, кто же еще, кроме этих двоих чертей, был способен на такую мерзкую каверзу? Рональда по традиции высекли, Патрика на двое суток приор посадил на хлеб и воду пополам с молитвами. Но цели, которой, впрочем, не ставили, молодые люди добились — граф Хантли обратил на них самое живое внимание.

Глава 15

Джордж Гордон, четвертый граф Хантли, внук и наследник старого Александра, был младше них на два года, но выглядел старше своих лет, по росту и весу уже обогнав тщедушного Хея. Патрик довольно легко выиграл у горца главенство — и из-за возраста, и потому, что ведь это он явился на их территорию, в их замок. Джордж, впрочем, поначалу и не слишком возражал, увлекшись новым знакомством. Он скучал по Абердинширу и по брату, не имел ни малейшей склонности учиться и еще менее желал надевать штаны, разгуливая по замку и городу в горских тряпках. Штаны — единственное, что ему люто не нравилось в придворной жизни, о которой он с увлечением рассказывал. И много болтал о короле тоже — похоже, они успели привязаться друг к другу за время пребывания Хантли при дворе. В том, что касалось личных дел — своих и окружающих — Джорджи не держал язык за зубами никогда. Патрик ему завидовал — горец за свою маленькую жизнь уже видел столько мест и столько людей, что Хепберну оставалось только помалкивать и делать вид, что в этом нет ровно ничего особенного. Он и сам уже неистово хотел в Стерлинг и Эдинбург, повидать короля, восхититься грозным Арчибальдом Дугласом Ангусом, королевским отчимом, и положил поговорить с приором, когда того отпустит приступ подагры… Джорджи, собственно, состоял как раз под опекой графа Ангуса ввиду малолетства, и нынешний ментор его был из Дугласов, и большая часть доходов с его владений попадала в цепкую лапу Ангуса, однако здесь, в Сент-Эндрюсе, был он сам себе голова. Джорджи жил и ночевал, где хотел, выезжал куда и как хотел, вскорости облазал город, от порта до самого малого переулка, и вдобавок, у него водились деньги. Аластер Гордон, лэрд Стретхейвен, заправлявший делами в Хантли, снабжал средствами своего племянника, и Джордж привычно запускал руку в кошель, где монеты плодились будто сами собой.Горский кузен был неприлично богат. До встречи с ним Патрик как-то не задумывался о деньгах в принципе. Хепберн тоже был весьма не беден, но приор на всякий случай ограничивал его в тратах, а у Джорджа никакого ограничителя не было. Они легко образовали бесшабашное трио — два графа и Хей, которому предстояло стать священником. Идейным вдохновителем был Патрик, большая часть трудной работы выпадала на долю Хея, а средства для приключений поставлял Гордон. Гордон великолепно бранился на гэльском и выучил этому Хепберна, а сам Хантли был покорен умением Босуэлла пускаться во все тяжкие, изобретая самые гадкие штуки, не боясь ни людского, ни божеского порицания. Босуэлл был скор на придумку, сообразителен и остер на язык. Кроме того, два года разницы — огромное число в детстве, эти два года и после, во всю оставшуюся жизнь, заставляли графа Хантли смотреть на белокурого кузена, всегда восхищаясь, чуть снизу вверх. Что же касается тартана, то тут уже Джордж добил в аргументации обоих лоулендеров, продемонстрировав удобство мочиться, какого вовек не достигнешь в штанах.

Втроем они стали абсолютно неуправляемы и быстро выбрались из замка в город. Вначале приор был озадачен вопросом, как ему теперь обеспечивать безопасность наследника семьи — не отправлять же следом за Патриком по огородам и садам всю его разросшуюся свиту? — но вскоре понял, что задачей его, как главы города, было именно обеспечить безопасность горожан от Патрика Хепберна, а вовсе не наоборот. Парни швыряли горшки с нечистотами в почтенных горожан, испытывая знаменитую катапульту, забрасывали котов в горящем мешке в открытые окна купеческой гильдии, пугали горожанок, запуская жуков им на платья, вызвали на поединок студентов Сент-Леонардса и умудрились даже побить палками двоих из старшего курса, совали нос в самые злачные места — всего один раз, и, к сожалению, МакГиллан тут же донес приору, а наиболее отвратительная проделка выпала, ни много, ни мало, на Пасхальную неделю, когда оба малолетних графа, притаившись у ограды собора, вылили двум приличным дамам смолы на подол платья, а юркий Хей насыпал на смолу перьев. Джордж Гордон после утверждал, что-де доподлинно слышал, что те злополучные дамы наставляли рога мужьям. Скандал разразился ужасающий. Беда была в том, что и жена купца-гобеленщика, и леди, супруга известного в Сент-Эндрюсе правоведа, будучи чисты, как свежий снег, оказались тем самым перед всем честным народом ославлены шлюхами и более оставаться в городе никак не могли, ибо слухи-то роились независимо от их невиновности. Разъяренные мужья явились к Джону Хепберну требовать правосудия — и мало когда Патрик видел прадеда в таком приступе фамильной ярости. Хепберн сидел под замком неделю наедине со Святым писанием, отхожей бадьей и кувшином воды, Хей неделю, напротив, не мог сидеть, Гордон был отправлен вон из замка на постоянное и поднадзорное проживание в колледж с сокращением содержания, а старый Джон вдобавок был вынужден оплатить переезд обеих семей из Сент-Эндрюса на юг, в Лейт. Однако и после этого троица сорванцов притихла ненадолго — ровно до следующего приступа подагры у старого приора.

Ощущению вольницы способствовало и то, что Джон Хепберн уже не следил за своими подопечными так зорко, как раньше. К осени приор начал дряхлеть. Как сильный мужчина, он не то, чтобы пропустил приход старости, но не сдался ей, перейдя в преклонный возраст в здравом уме и трезвой памяти, однако всему на свете положен свой предел. Слабость тела пришла незаметно и впилась болью в распухающие к дождю суставы. Пытаясь сесть в седло, приор кричал и ругался так, что, казалось, слышно было аж в самой темнице-бутылке. И вдобавок, пользовался при этом Джон Хепберн выражениями, отнюдь не приличными духовному лицу. Сперва грумы еще как-то справлялись с хозяином, соорудив подобье пандуса, по которому приор мог практически зайти на коня, но скоро эта нелепость надоела ему больше всех, и приор вынужден был признать: даже для Хепберна наступает время, когда приходится покинуть седло. Но эта первая уступка стала для приора и последней, ибо хворь тут же съела его целиком. Вскоре он уже только сидел в зале суда, решая дела, не состоянии сам встать со своего трона. По замку его начали носить слуги в кресле, а за пределы цитадели приор больше не выезжал. Особенно тягостно ему становилось по вечерам, когда город и замок погружались в тишину и мрак, за стенами слышен был только мерный голос северного моря, и приора безжалостно обступали тени прошлого.

Зрелище это завораживало Патрика — когда прадед, сидящий в кресле у камина, с ногами, опущенными в бадью горячей воды, дабы унять боль, укутанный в шерстяные пледы, ибо приор сильно мерз, тянул к нему шею, словно линялый ястреб на приманку, и говорил, говорил, говорил. Ходил кадык на дряхлой морщинистой шее. Джон Хепберн блуждал памятью в глубинах времени, повествуя о раннем четырнадцатом веке, когда шотландцы, на свою голову, пленили Адама де Хиббурна, сделав его Хепберном, силача, на скаку повалившего бешеную белую лошадь, и тем спасшего Данбара, графа Марки; говорил об Оттербурнской бойне, когда мертвец Дуглас выиграл битву против живого Перси, а двое Хепбернов, отец и сын, стояли на правом фланге; вспоминал, как выходила замуж за Хепберна наследница де Горлэя, принося в приданое Хейлс… он говорил об этом так, словно сам сейчас находился внутри, плавая в толще веков, предчувствуя, что и ему скоро придется нырнуть в бездну… Он выплевывал оскорбления и обиды, понесенные родом за двести лет, он поименно называл врагов-кровников, он требовал мести, он твердил о родословных деревах и брачных союзах, о походах на Святую землю и заговорах против сюзерена, словно открылась чудовищная шкатулка памяти и из нее, как из худого мешка, просыпалось все, веками накопленное — и золото, и хлам. И он ошибался. Заплутав в прошлом, он переставал узнавать настоящее, воплощенное в образе правнука, и видел в нем кого-то еще… имя было то же — Патрик, но речь шла о другом лице. Он говорил, говорил, говорил… чаще всего приор Джон Хепберн говорил с третьим Босуэллом, как говорил бы с первым, и очень сердился, когда третий начинал отрицать или давал понять, что не понимает… наконец, граф протестовать перестал. Недомолвки, намеки, побуждения к разговору сыпались на него, словно речь на чужом языке, понятная лишь на четверть, никогда даже не наполовину. Жадным, ищущим, горячим взглядом впивался в него прадед, словно ожидал услышать какую-то истину, но молчание разделяло их, и тогда погружающийся в безумие старик опять начинал браниться. Потом бессильно прощал, потом затихал. Приор Джон Хепберн сам собой разрушался, выцветал, таял. Угли гасли в камине, приходил слуга поправить огонь, прадед переставал замечать Патрика, засыпая в кресле с открытыми глазами, и тот потихоньку возвращался к себе, лишь бы больше не видеть старческого, жутко застывшего взгляда. Дела накапливались в канцелярии приората, и мелкие еще решал секретарь приора, но как было поступить с крупными? Так они протянули две недели, а потом милосердная судьба, которую приор утомил своим упрямым долгожительством, послала ему первый удар. Джона Хепберна нашли возле камина упавшим с кресла, не могущим пошевелить ни рукой, ни ногой, лишенным речи. Кое-как причастили и соборовали. Патрик пришел проститься с ним, но толку от этого было мало — приор все равно его не узнал. А второй удар, не менее милосердно, настиг его той же ночью.

Глава 16

Наутро стало известно, что Джон Хепберн, сын Адама, мастера Хейлса, и дядя первого графа Босуэлла, приор Сент-Эндрюса, настоятель собора Святого Андрея, основатель колледжа Сент-Леонардс, отошел в вечность, прожив восемьдесят семь лет праведности, милосердия, просвещенности, злобы и интриг, ушел, дабы присоединиться к темной и противоречивой славе предков. Когда к Патрику пришли спросить распоряжений, он вдруг понял, что внезапно сделался главным в огромном замке, и это было странное и новое чувство. Юный Босуэлл как бы оцепенел от этого известия, хотя, бывало, раньше мечтал остаться совсем без опекунов. Бразды правления мягко подхватил секретарь покойного приора, клирик Джордж Хепберн из Крейгса, подсказывавший графу, что сделать, чтобы хоть на пару дней сохранить видимость власти…

Вечером Патрик пошел навестить своего прадеда в часовне замка. Очень странное зрелище представлял собой старый Джон — такой беспокойный и неугомонный при жизни — втиснутый в деревянный ящик не по размеру. Его обмыли, одели в превосходную шелковую сутану, хотя при жизни Джон довольствовался полотняной — расчесали клочковатую бороду, расправили скрюченные от боли пальцы, вложили в них крест… хотя не менее приличны были бы ему меч и перо. Выглядел он намного пристойней, чем в последние недели своей жизни, но уже издавал слабый запах тления.

Патрик присел на скамеечку, пробуя молиться. Слова сами падали с губ, но почти не имели смысла. Он думал о том, что вот — судьба, опять остался один, и даже без той опоры, какую ему давала грубоватая опека и ехидная привязанность старого Джона. Ему, Патрику Хепберну, было уже двенадцать лет, и из них одиннадцать он не знал ни семьи, ни родни. И все эти годы провел в зачарованном замке, под гнетущим, укрывающим его заклятием титула, денег, власти. Он остался на ночь в часовне и просидел там, закоченев на этой скамеечке, до заутрени, смутно понимая, что именно чего-то подобного ждет челядь приора и его собственная свита тоже — чтобы граф Босуэлл показал свое серьезное отношение к делу. Он даже немного поплакал — в конце концов, ему было только двенадцать, и умер его приемный отец, самый близкий из близких родственников, кого он знал. Конечно, еще мать была…, но была — прекрасна и далека, а прадед — вот он, теперь лежит в часовне, завтра станут его отпевать в соборе Святого Андрея, в котором прослужил он столько лет, и не одно поколение горожан также крестил, венчал, отпевал. Патрику было холодно и очень одиноко. И то были последние слезы в его жизни на очень, очень долгий срок.

А еще наутро он узнал, что, согласно завещанию покойного приора, в дополнение к деньгам прадеда, он также приобрел и приорат Сент-Эндрюса.

По дорогам Мидлотиана грохотали копыта самой резвой почтовой лошади из конюшен замка — в Хейлс торопился гонец, и весть его была ожидаемой, но черной.

Шотландия, Мидлотиан, Хейлс, ноябрь 1524

Вдовая графиня Босуэлл собрала на совет сыновей: старшего, Патрика Хепберна, которого, чтобы отличить от отца, первого графа Босуэлла, и племянника, графа третьего, прозвали по названию поместья — Болтон, Уильяма Хепберна, которого по той же причине называли Ролландстоном, и младшего, Джона, епископа Брихина. Надо было решить, не пора ли наследнику рода вернуться под отчий кров.

— Рано, леди-мать, очень рано, — сразу же отрубил Болтон. — У меня Армстронги и Эллиоты на вороту виснут, а вы хотите притащить ко мне мальчишку! Это все равно что сунуть палку в осиное гнездо, закусают насмерть… как вы себе представляете, я стану отлавливать всех, кто пожелает похитить нашего дорогого графа ради выкупа? Или чего похуже?

Хепберн Болтон повадкой походил на деда, графа Хантли, но фигура у него была могучая, хепбернская. Ему недавно перевалило за тридцать, а в Приграничье это солидный возраст, и Болтон, хранитель Хермитейдж-Касла, был уже по локоть замаран в кровной вражде и лютых дрязгах налетчиков любого разбора. Также он был, на время малолетства племянника, шерифом Бервикшира, выполняя свои обязанности, впрочем, чисто номинально. В маноре Болтона, Хепберн-тауэр, его безуспешно ожидали вторая жена и двое слабых, вечно хворающих отпрысков, которым он закономерно предпочитал азартные свары долины Лиддесдейл.

Первенца не заменит в материнском сердце никто, и Адам ушел слишком рано — это Маргарет Хепберн ощущала всякий раз, собирая вместе живых, оставшихся. Двух средних сыновей она видела насквозь, и еще — на полметра под ними сквозь плиты пола, и никогда не упускала возможности это показать.

— Сознайся, тебе это просто нравится, — усмехнулась леди-мать.

— Мне?! — возмутился Болтон, в чьих ухватках определенно было нечто медвежье. — Да я хоть сейчас сдам мальчишке и шерифство, и замок, а сам уеду в Болтон кур кормить!

Но братья заржали над ним самым неизысканным образом.

— Хотя твои слова и не лишены смысла, — закончила свою мысль графиня-мать. — Уильям?

Ролландстона она спросила большей частью для приличия, второй брат слыл в семье молчуном. И не ошиблась.

— Я согласен с Патриком, — отвечал тот. — У меня в Крайтоне тихо, но мы ведь близко к столице.

— А ты что скажешь, Джон?

Джону Хепберну было пятнадцать, когда погиб старший брат, с того же года Джон номинально был назначен главой Брихинской епархии, чему поспособствовал теперь уже бывший зять, граф Ангус. Но де факто ему только в будущем году предстояло заступить на должность, пока же он проводил время то с братом, в Хермитейдже, где превосходно совмещал карательные рейды по долине и молитвы в старинной норманнской часовне, то с матерью, в Хейлсе, где уделял значительно больше времени богословским занятиям.

Из Брихинского епископа получился бы отличный приграничный налетчик, да первый граф Босуэлл решил по-иному — в каждом поколении должен быть хоть один приличный малый, служитель церкви. Джон уродился куда больше Гордон, чем Хепберн, по сравнению с единоутробными, и куда больше Стюарт, чем Гордон — светловолосый и сероглазый. Младшему всего не хватило: роста, силы, веса, громогласности, любой из братьев мог шутя поднять его над головой одной рукою. Но оба-два остерегались злить его попусту, демонстрируя собственное физическое превосходство, поскольку Джон был и ловчее, и много хитрее их обоих, вместе взятых. В драке на мечах он брал изворотливостью, но не силой удара, на латыни говорил, как первейшие отцы церкви, и, единственный из троих, выглядел, как лорд. И не было у него даже в характере ни малейшего сходства с приором Сент-Эндрюса, в честь которого он, собственно, был и окрещен, а выражалась общая кровь только в качестве яда, пропитавшего темные извивы души.

Джон Хепберн — изящное телосложение, медоточивый голос, обаятельнейшие манеры и железная рука в латной перчатке. Впрочем, епископы-воины в семье были не внове, вспомнить хотя бы добрейшего дядюшку Джорджа, епископа Островов, павшего на Флоддене возле Адама… Младший порой пугал саму старую графиню и гибкостью ума, и глубоким цинизмом своих суждений. Вот у такого-то сына она и спросила последнего совета.

— Мальчику двенадцать, если не ошибаюсь, — заговорил тот, то были очень мелодичные и отточенные слова, но звучали они без капли эмоции. — Не знаю, чему учил его дед, но не вижу смысла сейчас забирать его из колледжа. Чему он научится в Долине в компании моих драгоценных братьев?

Гиганты заухмылялись.

— Пьянствовать да баловаться с дочерьми фермеров… — продолжил милорд Джон, но Болтон перебил его:

— А что, самое время! — но мать махнула на него рукой, желая выслушать своего епископа до конца.

— Пусть учится дальше, его место в колледже, а после, я полагаю, при дворе. Пока король юн, Патрику легче будет войти к нему в доверие. Юность — ценное время, особенно когда она разделена с государем.

Возможность отправить Патрика к матери, леди Максвелл, в Западную марку, Маргарет Хепберн не рассматривала даже в мыслях.

— Хорошо, — продолжала графиня. — Кто поедет туда к нему? Патрик?

— Я?! — возмутился Болтон. — Ни за что! Мне и здесь есть, чем заняться.

— Почему-то не сомневалась в твоем ответе… Уилл?

Но братья переглянулись, и оба указали на младшего:

— По-моему, Джонни как раз нечего делать в последнее время! — резюмировал Болтон. — Все равно ж ему ехать в Брихин рано или поздно. А Сент-Эндрюс некоторым образом… эээ…

— По дороге?! Хорошо, — обозлился двадцатисемилетний Брихинский епископ. — Черти б вас взяли совсем!

— И, кстати, леди-мать, — вдруг сообщил Болтон, которого на первый взгляд трудно было заподозрить в дальновидности. — Джону надо было ехать еще позавчера. Потому что ведь епископ Морэй тоже станет ломиться в Сент-Эндрюс к нашему графу…

Уильям при упоминании Морэя выругался, Джон криво усмехнулся, старая графиня возвела глаза горе.

Глава 17

Джон загнал двух коней, но успел в Сент-Эндрюс раньше кузена. Патрика Хепберна Бинстонского, епископа Морэя, следовало опередить любой ценой. Бинстоны, ветвь Хепбернов, отошедшая от семьи век назад, были в целом людьми приличными, но обладали всеми присущими фамилии особенностями характера: гневливостью, отвагой, бурлением страстей и женолюбием. Вот последними двумя качествами епископ Морэй и выделялся даже среди родни. Он перессорился, с кем только мог, в своем приходе. Он пил, как лорд, а ругался, как десять пьяных рейдеров. В нем было весу с гаком двести фунтов, которые он любовно упаковывал в фиолетовый атлас сутаны. В роскошестве нарядов ему не было равных. Он мог позволить себе прийти на службу во хмелю и, покачиваясь, честить прихожан, обещая им муки вечные. Прихожане платили ему взаимной любовью, и самое мягкое из данных ими епископу прозвищ было «жирный пьяница», а самое точное — «повелитель шлюх». О его пяти любовницах и четырнадцати бастардах ходили скандальнейшие рассказы, и, уж безусловно, он не являлся тем опекуном, который был нужен сейчас юному графу.

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, ноябрь 1524

— Доброе утро, граф! Я ваш дядя Джон. Обращаться ко мне можете просто, «ваше преподобие», - и чуть мягче мгновенье спустя. — И не смотри на меня так, мальчик. Я не похож на твоего отца.

Молодой мужчина напротив графа был не намного выше его ростом, превосходно сложен, облачен в простую черную сутану, серые глаза холодны, как воды залива в ноябре, а взгляд пронзителен сверх всякой меры.

Вот так в жизнь юного Босуэлла в один прекрасный день вошел Джон Хепберн Брихин. Он объявился в замке Сент-Эндрюс накануне ночью, безо всякого намека и предупреждения, не считая писем старой графини, которые привез с собой. В иное время Патрик смог бы поклясться, что дядя материализовался из дымохода в саже и серном дыму, настолько внезапно это произошло, но уж священника никак не обвинишь в причастности к колдовству. Хотя были дни в их дальнейшем общении, когда и за это он бы не поручился…

В тот день обед в зале сервировали на двоих, на епископа и юного приора, и пока стюарды выносили блюда, расставляли их на буфетах, пока слуги подавали воду для омовения рук, пока мажордом распоряжался кравчими, и уже потом, над каждым куском, отправленным в рот, над каждым глотком эля — Патрик в продолжение всей трапезы выдерживал испытующий дядин взгляд через стол. Молодой Джон Хепберн изучал племянника и не скрывал этого. Внешним осмотром он остался доволен, но предстояло еще выяснить личные качества наследника рода. Обед прошел почти в полном молчании обеих сторон, но прежде дальнейшего исследования воспитанника Брихин взялся за срочные дела. Запершись на полдня в канцелярии с Джорджем Хепберном Крейгсом, секретарем, он раскидал бумаги по стопкам, визировал на полях «виновен» или «оправдан», сложил кипу, на которой надо было поставить подпись Патрика, назначил очный разбор дел, как было принято при старом Джоне, на ближайшую пятницу. По первости секретарь вздохнул с облегчением — у молодого Джона, похоже, была правильная деловая хватка, хотя она и показалась Крейгсу слегка жестковатой. В тот же день, извещенный о ситуации с молодняком как секретарем, так и МакГилланом, Джон Хепберн написал епископу Сент-Эндрюса Джеймсу Битону, поставив того в известность, что исполняет обязанности опекуна при малолетнем племяннике-приоре, а также Гордону Стретхейвену в Абердиншир, запрашивая позволения обойтись с графом Хантли так, как надлежит для приведения его в чувство. И еще прежде получения ответа на оба письма принял меры: расположился в замке так, словно всегда тут жил, объявил себя всем помощником нынешнего приора и занялся организацией похорон приора предшествующего. Преподаватели Патрика из Сент-Леонардса были званы к нему для отчета и полного описания личных качеств молодого графа, после чего епископ присел к столу и набросал для племянника новый перечень занятий. Джорджу Гордону доступ в замок отныне был запрещен, исключая субботу и воскресенье после мессы. На Хея Брихин просто не обратил — и не обращал — внимания, но Рон был искренне признателен ему и за то, что не выставил вон, осмотрительный Хаулетт на время угнездился среди соколятников, питаясь по кухням и стараясь не попадаться на глаза новой власти. Патрик был приглашен к дяде для разговора после поминальной службы по старому Джону, которую Брихин изящно, хотя и не очень убежденно, отслужил в замковой часовне.

Брихин, с удобством расположившийся в кресле покойного приора и за его столом, заговорил первым:

— Граф, ваш успехи удовлетворительны, но недостаточны для наследника рода и титула. Похвалить вас мне пока не за что, остается надеяться, что вы не дадите повода в вас разочароваться. К последнему случаю замечу, я не являюсь противником телесных наказаний, в отличие от покойного Джона Хепберна, да почиет он с миром.

— Попробуйте, — возразил юный Босуэлл, — и вам придется пожалеть об этом, отвечая хотя бы перед остальными моими опекунами…

Прадед как-то упоминал ему, что с точки зрения гражданского права за графа отвечает совет опекунов: трое дядей и бабка.

— Мальчик мой, — Джон Брихин улыбнулся одними губами, — неужели ты думаешь, что кто-нибудь когда-нибудь узнает о том, что я с тобой сделаю? Мой палач обучен достаточно, чтобы не оставлять на теле следов…

Лицо у Джона Хепберна было правильных черт, почти приятное, если бы оно чаще оживлялось иными эмоциями, кроме опьянения интригой и жажды власти. И что-то в выражении его глаз подсказало Патрику, что Брихин ни в малой мере не шутит. Он сжал зубы и приготовился было дать отпор, когда дядя сказал вполне разумную вещь.

— Я не буду строг с вами, граф, если вы станете вести себя пристойно. Никаких диких выходок, вроде той, с перьями и смолой, и больше внимания уделяйте учебе. Сдается, вам попросту было скучно, но теперь-то я не позволю вам скучать. Часы латыни, греческого и французского увеличиваются вдвое, теологию оставим в прежнем количестве, а вот каллиграфию вам придется подтянуть — пишете вы, мой друг, отвратительно… по истории я стану экзаменовать вас отдельно.

— Это исчадье сатаны, а не дядюшка, — сознался потом Рональду ошеломленный Патрик, — даром, что епископ… если и остальные два его брата таковы, мне конец!

— Да брось ты… это он по первости. Это пройдет! — философски заключил Хей, неумышленно цитируя царя Соломона.

Довольным в замке выглядел только Йан МакГиллан, который, наконец, скинул с себя огромную ответственность выпасать нетерпеливого юнца и теперь попросту по всякому поводу спрашивал решения Джона Брихина. Он был настолько отвратительно доволен пришествием пакостного дядюшки, что даже пару раз схлопотал от раздраженного графа по зубам. После чего, разумеется, Патрика немедленно пожелал видеть епископ, который очень мягко, под угрозой недельного заключения на хлеб и воду, объяснил племяннику, что бить слуг без провинности, а всего лишь от плохого настроения есть очень дурной тон.

Глава 18

Неизвестно, о чем в самом деле размышлял Джон Брихин, рассматривая племянника за совместным обедом, ибо он никого о том не осведомил, однако выводы из увиденного епископ сделал и немедленно приступил к действию. В первый же день в замке он отправился на покой не прежде, чем посетил комнаты графа в Восточной башне, и там личные комнаты наследника семьи подверглись инспекции самой тщательной. Сундуки с платьем и бельем, постель, туалетные принадлежности — везде сунул нос неугомонный епископ. То, что он увидел, вдохновило его не слишком.

— Йан! — дружелюбно, но крайне холодно произнес он по итогу визита. — Где сажа восковой свечи? Где зола розмарина и лоскуты для чистки зубов? Получишь плетей, если не обнаружу вот тут, на столе, к вечерней мессе.

— Благодарение Богу, что вы приехали, ваше преподобие! — с чувством отвечал горец, невзирая на угрозу.

Брихин кинул на него краткий понимающий взгляд:

— Если жеребенок не норовистый, то это не Хепберн. Трижды в день, после каждой еды. И воду с гвоздикой для полоскания рта. Голову вычесывать дважды в день частой стороной гребня. Надеюсь, он хотя бы моется регулярно.

— Растираю сухим льном вечером, это уж как водится, и мыться его милость граф обычно не возражают.

— Ну, — хмыкнул железный Джон, — посмотрим, на что он отважится возразить. Тащи бадью, грей воду, купай паршивца.

Граф был отловлен во дворе на конюшне, предъявлен дяде, который осмотрел его без особого удовольствия и велел сей же час вымыться целиком, включая патлы, и переменить платье. Свежая льняная сорочка, чулки, штаны, простыни для обтирания уже были предусмотрительно вывешены МакГилланом на каминную решетку для согревания.

— Мытье головы ведет к простуде, — простодушно возразил граф.

— Если делать это холодной водой, а потом разгуливать на вольном воздухе, то да. Вылезли из бадьи — пойдите сушиться к камину, вот и все дела. Вы похожи на скотника… или на горца с Островов. Запомните, мой милый, безупречный внешний вид служит не щегольству, а отражению в вас лика Божия — и тем самым совершенства мироустройства. Лорд не может выглядеть и смердеть, как скотник.

— А как горец? — не утерпел Патрик.

— Это уж спросите у Хантли. От лорда ни в каком случае не может пахнуть так, как пахнет от простолюдина. Я пришлю аптекаря, выберите запах себе по душе, хотя лично я остановился бы на аромате какой-нибудь горькой травы. Должно же быть хоть что-то горькое в вашей персоне при подобной сладости облика…

— Вы говорите, словно придворный щеголь, а не священник.

— Я говорю, как лекарь. Запахи мужчине нужны не только для того, чтобы услаждать обоняние женщин, но и для того, чтобы прояснять и укреплять ум его самого. У нас в носу, вот тут, — Брихин постучал по переносице, — есть маленькие наросты, по форме похожие на фасолину, которые передают эфирные масла напрямую в мозг, насыщая его соответственными качествами… Гребень самшитового дерева, частый, дважды в день, если не желаете завшиветь. В противном случае прощайтесь с кудрями, обрею налысо, как прокаженного.

Выражение лица Патрика Хепберна сей момент сказало дяде достаточно.

Епископ коротко улыбнулся:

— И не слышу слов благодарности за сердечную заботу о вас, граф!

Патрик молчал. Крепкое гэльское ругательство, подцепленное от Хантли, вертелось на языке, однако чуял хребтом — случай не тот, чтоб опробовать. Но Брихин читал его молчание так, словно оно все-таки было выражено теми самыми словами, и отвечал соответственно:

— Нам предстоит долгий путь вдвоем, граф, так не делайте его неприятным… для вас самого. Почтение. Это первая доблесть юного возраста. Прежде, чем иметь привилегии власти над кем-либо, научитесь склонять голову перед необходимостью… в моем лице, как орудия Божьего промысла. Я проходил эту науку дважды, в семье и в монастыре, и знаю, о чем говорю. Почтение к старшим вбивалось в меня так, как вам и не снилось… Вам, граф, повезло — не перед кем сгибаться, нет ни отца, ни братьев.

— В этом моей вины нет, — отозвался Патрик. — Братья мне, ей-богу, не помешали бы. И я хотел бы, чтобы у меня был отец.

Брихин бросил долгий взгляд на племянника:

— Я бы тоже этого хотел.

И прибавил, чтоб облегчить вес того, как это прозвучало:

— Мне бы не пришлось тогда напоминать азы приличного поведения вашей милости — навыки, которые имеет каждый сопляк.

Джон Хепберн был не столько железный, сколько, во всех смыслах, стальной — ни нервы, ни мускулы, ни тонкие нити души разорвать в нем не представлялось возможным. Именно то, что надо было двенадцатилетнему графу — уже не ребенку, еще не юноше, умному, дерзкому, не знающему ни страха, ни почтения ни к чему, кроме Господа, проявлявшему первые всплески алчной жажды жить, изменчивости натуры, злой памяти и ехидного нрава. Словом, это был юный, но уже полностью сформировавшийся Хепберн, который еще не знал своей силы, и которому только требовалась благодатная почва, чтобы нагулять мяса и заматереть. А еще — наставник в деле интриги, обольщения и убийства.

Так они и нашли друг друга, дядя и племянник. Но племяннику, чтобы понять это, потребовалось время.

Глава 19

Проведя ревизию мирных навыков, неугомонный Брихин взялся и за военные. С его точки зрения, Патрику давно пора было пересесть на другого коня вместо Каурки, и Джон дал себе слово пересмотреть конюшню покойного приора, а нет — так и купить подходящего жеребца. Что касается умения владеть мечом, то это он положил проверить сам, хотя и привез с собой мастера по оружию, бывшего ландскнехта-наемника из Данцига Франца Хаальса. Герр Хаальс станет учить молодого графа впредь. Но нынешнюю его сноровку можно было узнать только в бою.

Наутро, в час, отводимый обычно для тренировки с мечом, Патрик Хепберн, выйдя во двор, обнаружил вместо Рона Хея епископа Брихина, который поджидал племянника, одетый в толстый стеганый дублет, и опершись на окованный железом деревянный меч. Без клерикального облачения хорошо стала видна отличная фигура несгибаемого Джона — одни жилы, мускулы, связки, ни грамма жира, тело воина, атлета, прирожденного рейдера.

— Ну-ка, вставайте в позицию… — пригласил дядя. — Посмотрим, на что вы годитесь в бою.

В росте они были почти равны, так что это был справедливый поединок, и Патрик охотно кинулся в драку, горя желанием отомстить дяде за все угрозы. Но он и предполагать не мог, что за плечами епископа — не один десяток разбойных рейдов в Приграничье, что противостоять его юношескому напору будет чуть ли не лучшая рука Лиддесдейла, потому что в бою один на один побить Брихина не мог даже тяжеловесный Болтон. Со стороны казалось, что Брихин не бьется, а танцует — так грациозны и точны были его движения; выйдя разве что на два-три шага из начальной позиции, он успел уже отпустить Патрику с дюжину ударов, каждый из которых проникал до тела, и каждый из которых он комментировал с точки зрения наносимой раны:

— Левое предплечье! Живот! Бедро! Снова живот…, а вы вообще умеете держать клинок в руках, господин граф? Или прикажете засадить вас за прялку, ибо мужские искусства вам не по плечу? Грудь! Живот! Голова! Мои поздравления, вы убиты… куда?! Обратно в позицию, живо!

И так — раз от раза, удар за ударом, словцо за словцом. Он язвил племянника насмешкой, выводил из себя и тут же приканчивал, но Патрик снова и снова попадался в ту же ловушку раздразненного темперамента. А Брихин был по-прежнему невозмутим, саркастичен и точен, без усилий проходя его защиту насквозь. И только по блеску сощуренных глаз железного Джона можно было заметить, что от природы он ничуть не менее страстен и азартен, нежели племянник.

С Патрика уже градом сыпался пот, а епископ был почти свеж, словно вовсе не участвовал в драке.

— В позицию! В стойку гнева, граф, вы же сейчас в подходящем умонастроении, не так ли? Это вас не спасет, но тем не менее… работайте кистью, крепче, кому говорю! Не умеете драться — так учитесь слушать! В полумеч… вперед… вперед! Или вы боитесь?! Да в ваших жилах — снятое молоко, как я погляжу…

Патрик бросался на него снова и снова, как морские волны внизу — на скалу под замком Сент-Эндрюс. И, в точности, как те волны, разбивался о Джона Брихина вдребезги. Он старался и следить за техникой боя, которую демонстрировал епископ, и отрешиться от его комментариев, но это удавалось мало, и одновременно — улавливать дядины указания. От этих трех задач голова графа шла кругом. А если прибавить еще и то, что техника боя Брихина была лишена не только благородства, но малейшей порядочности по отношению к противнику… Патрику несколько раз пришлось уворачиваться от захватов и подсечек, которые имели отношение не столько к фехтованию, сколько к борьбе, и потому он упустил момент, когда Брихин подобрался совсем близко, поймал его меч гардой своего, а свободной рукой вывернул баклер из руки графа с такой силой, что, казалось, и саму руку Патрика выдернул из плеча.

— Ваше преподобие! — завопил, оказавшись без щита, Патрик в полном возмущении. — Дядя! Это против правил, это нечестно!

— Честно — когда ты жив, — парировал Брихин, отпуская родственнику последний удар, такой, что мальчишка не устоял на ногах. — В драке насмерть нет правил, племянник…

Он возвышался над Патриком, опираясь на тренировочный меч, и грудь его вздувалась и опадала, точно кузнечные мехи, а взгляд со странным выражением покоился на племяннике.

— Когда мне было несколько меньше, чем вам, — заговорил Джон Брихин, — я заработал от вашего деда этот вот удар… латной рукавицей… — он указал рукою в перчатке на скулу, по которой тянулся белый след старого шрама. — За то, да будет вам известно, что дал побить себя на палках двоим старшим братьям. Лорд-адмирал был в бешенстве и орал, что, уж конечно, семя его ослабло, когда он зачал меня — где это видано, чтобы Хепберн, будучи жив, дал себя побить кому бы то ни было, пусть даже брату… и, видит Бог, я запомнил этот урок! И больше ни один из братьев не мог коснуться меня и кончиком меча, чего бы мне это ни стоило!

— А мой отец… — начал было Патрик, но дядя Джон перебил его все тем же спокойным холодным тоном:

— Ваш отец встал тогда между мной и графом Босуэллом, что было весьма рискованно, даже для первенца… поэтому я остался жив. Поэтому я здесь. Поэтому вы каждый божий день будете вставать в позицию против меня до тех пор, пока не начнете валиться от усталости… и перестаньте, ради Христа, драться с этим тщедушным Хеем. Выбирайте себе противников на два-три года старше. Только это и имеет смысл. А завтра, пожалуй, я возьмусь за настоящий бастард — это все игрушки для малых детей, не для мужчин…

Он отбросил деревянный меч прочь и, не глядя на племянника, пошел к себе в башню. Патрик, сидя на земле, смотрел ему вслед с самыми смешанными чувствами.

Но они не успели померяться силами на настоящих мечах, ибо на следующий день в Сент-Эндрюс прибыл Патрик Хепберн Бинстон, епископ Морэй. И триста его кинсменов в придачу.

Глава 20

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — пробормотал Брихин как бы про себя, когда весть достигла замка. — Которое у нас число, граф?

— Двадцать восьмое ноября…

— А у него есть чутье, у этой толстой скотины… что вам говорит эта дата?

— Девять дней старому Джону, — непонимающе отозвался Патрик.

— А если подумать вперед, про послезавтра?

— Андреев день.

— Вот и я об этом. Очень умело кузен выбрал время для посещения.

По прибытию Морэй немедленно направился в замок, но во въезде ему было отказано. Когда же епископ принялся неистово негодовать, сторожа Воротной башни довели до его сведения, что юный приор Сен-Эндрюса все эти девять дней скорбит по своему предшественнику, а потому просит не отвлекать его от благочестивых размышлений, приветствует родственника, но рекомендует тому остановиться на ночлег и оставить свою свиту в городе… Из перечисленного Морэй сосредоточился на главном — он понял, что вакантное место занято, и нетрудно догадаться, кем.

Оставшийся ни с чем, он вломился в пустующий городской дом старого Джона, устроил из него форменную конюшню не в лучшем смысле слова, разместив свою свиту, а сам направился в здание городской управы, где сильно смутил клерков претензиями на главенство в городе. Когда же ему намекнули, что передать приорат графу Босуэллу было последней волей покойного приора Хепберна, который весьма и весьма способствовал процветанию Сент-Эндрюса, заново впал во гнев.

— Приорат? Двенадцатилетнему мальчишке?! — бушевал Морэй. — Да он совсем выжил из ума перед смертью, ваш праведник!

Городская управа в панике запросила решения железного Джона, железный Джон велел гнать в шею и предъявил на то подпись действительного приора, своего племянника. Морэй возопил, что это фальшивка, и он не сойдет с места, пока… круг замкнулся.

С тремястами бойцами было бессмысленно угрожать стенам замка, в который покойный Алекс Хоум не смог пробиться с тремя тысячами, тем паче, что обороной сейчас руководила молодая и еще более дерзкая рука. Морэй держал город и дом приора, Брихин — замок. За последним также было общественное мнение — ибо никто не хотел в приоры над собой Морэя — но не было войска. Численность Хепбернов в замке не достигала и сотни, вместе с арендаторами, кинсменами, слугами Брихин набрал бы полтораста, но, сравнительно с силами родственников, выходило не густо… И это противостояние злоязыкие студенты Сент-Эндрюса прозвали «битвой епископов».

Не доверяя только гонцам, Брихин держал еще и голубиную почту. После получения известия о прибытии Бинстонов Джон ушел к себе писать письма, всадники и птицы отправились в путь одновременно. Затем Брихин поверил посты по замку и на стенах и принялся ждать развития событий, а чтобы скрасить ожидание, служил в часовне по две мессы в день — холодно и безучастно, но безупречно — как и все, к чему прикладывал руку ехидный епископ. Морэй приходил еще дважды за эти два дня, и оба раза был отправлен восвояси.

— Но завтра нам в любом случае придется покинуть замок… — сказал дядя племяннику, когда они вдвоем коротали вечер в кабинете покойного приора, там, где старого Джона настиг первый удар, где после он засыпал напротив Патрика в кресле, утомленный бушующими в уме воспоминаниями. Теперь ровно в том же кресле, не смущаясь никакими предрассудками, с комфортом расположился молодой Джон — он также смотрел в огонь, соединив кончики пальцев обеих рук в жесте не то молитвы, не то сосредоточения, но заботили его дела исключительно дня сегодняшнего.

— Зачем? — удивился граф. — Они же не смогут вломиться сюда?

— Не смогут. Но ставка-то не в замке, мой юный друг. Вопрос в том, кто по итогам следующего дня сохранит — или приобретет — власть над городом. И Морэй приложит для этого все усилия, уверяю вас. Завтра день памяти святого Андрея Первозванного, приор Сент-Эндрюса должен возглавить процессию, которая пройдет от часовни Регулуса кругом по главным улицам и вернется к собору для торжественной мессы… неужели вам не доводилось принимать в ней участия, пока дед был жив?

Патрик кивнул.

— Ну, а если завтра утром, граф, вас не будет возле часовни, кто возглавит шествие тогда? Вижу, вы поняли мою мысль. Так что мы никак не можем отсидеться в замке, если вы рассчитываете сохранить приорат. Лично я — определенно рассчитываю. Морэй станет упирать на незаконность завещания и будет требовать выборов от старшин гильдий и ректората. Если он появится у Регулуса раньше нас, то моральное право может оказаться на его стороне. Кроме того, нельзя забывать и про три сотни его кинсменов…

— Но это же моя фамилия, — возразил Патрик. — Это семья, как они могут желать мне дурного?

— Это семья, — подтвердил Брихин. — Но не забывай, мальчик мой, Иосифа в Египет продали тоже братья… Ты — Хепберн, и они Хепберны, но ты еще и Босуэлл, ибо так пожелал король…, а теперь скажи мне, сколько Хепбернов из Бинстона или Ваутона дорого заплатили бы за твое графство, или хотя бы за то, чтобы графом Босуэллом стал один из их, местных, лэрдов? Ступайте-ка спать, граф, на завтра у нас много работы…

Глава 21

Ноябрьские ранние утра в Сент-Эндрюсе полны тусклым серебром дорассветного времени. Изморозь ложится на старые камни, а люди и кони — все подобны драконам, ибо выдыхают клубы пара. Брихин сам пришел в Восточную башню проследить, как одевают графа, и протянул МакГиллану кожаную безрукавку со вшитыми стальными пластинами:

— А это вот — поверх сорочки, под низ дублета.

— Зачем, ваше преподобие? — спросил племянник.

— Делайте, что вам говорят. Я бы и в бургонет обрядил вас, граф, вместо боннета, да жаль, это не к месту на празднике. Придется рискнуть вашей белокурой головой.

А после того, как была надета и безрукавка, и дублет, и колет, и плащ застегнут тяжелой дедовской брошью, Брихин подошел к Патрику и, минуя руки слуги, сам набросил ему на плечи нечто, блеснувшее в бледном утреннем свете старинным золотом.

— А это — поверх всего, чтоб было видно издалека.

— Вы нарочно делаете из меня мишень? — удивился граф.

Не заметить, правда же, было невозможно — тяжелая и широкая золотая цепь, плоскозвенная, почти ожерелье, с крупной бляхой-эмблемой в центре — голова бешеной лошади. Алмазы и рубины по звеньям и из глаз коня сверкали почти варварски в своем великолепии.

— Вообще-то, это ваша фамильная драгоценность, граф, ваш дед получил ее из рук Джеймса Четвертого вместе с графством. И я делаю из вас не мишень, но фетиш… потом объясню это слово.

Не сказал Брихин еще, что вещь эта, символ неодолимой графской власти Босуэллов, была тем, о чем он в далеком детстве мечтал воистину больше жизни. И даже теперь он безотчетно чуть помедлил, пропуская меж пальцев текучее старое золото, возлагая драгоценность на плечи племяннику. Минуту Джон рассматривал мальчика в совершенно несвойственном Патрику парадном обличье и не находил ни одной черты, могущей напомнить покойного брата. Потом еле слышно вздохнул, приготовляясь к противоборству.

— Идемте, граф, вам пора показаться людям… — дядя опять перешел на ты, и только по этому Патрик догадался, что железный Джон нервничает. — Тебе ничего не нужно будет говорить, говорить буду я, твое дело произвести впечатление.

— Они пришли?

— Нет, они стоят в черте города, думаю, мы найдем их поблизости от собора, — Брихин повел племянника вниз, в приоровы конюшни, но уверенно миновал стойло Каурого, и остановился там, где Патрик менее всего мог ожидать. Кликнул Однорукого Тома:

— Чей это конь?

— Покойного приора, ваше преподобие.

— Что ж, подойдет, — кивнул Брихин. — Не застоялся, вы прогуливаете его? Ну-ка, седлайте его для графа Босуэлла!

Глаза Патрика округлились. Старый Джон справлялся с этим белым чудовищем не без труда, но то было для старого приора делом принципа, а Патрика прозрачные, в красную сеточку сосудов глаза огромного коня всякий раз приводили в трепет, который мальчишка менее гордый честно назвал бы страхом. Кроме того, известно было, что жеребец дважды пытался оттяпать конюхам руки за невежливое обращение, а один раз ему даже удалось. А тут этот его новоиспеченный дядя собирается посадить Патрика на Раннего Снега верхом! Патрик сглотнул слюну и приготовился к битве. Ему и в голову не могло прийти, что безопасность коня для графа на данный момент была для Джона делом второй степени, потому что, если Белая лошадь Хепбернов сбросит наследника, то им всем так и так не выжить. И поэтому-то юный граф Босулл не мог, не имел права впервые появиться перед Хепбернами на коне какой-либо другой масти, будь их хоть тысячи, разномастных, в конюшнях покойного приора.

Не сказал Джон Хепберн племяннику и того, что бинстонские уже безо всякого стеснения орали: «сын шлюхи!».

Не то, чтобы они с конем договорились, но Ранний Снег терпел седока и даже не пытался ни сбросить его, ни укусить, за что Патрик был ему несказанно признателен. На пересечении Северной и Южной улиц, на площади близ собора, дядя и племянник и впрямь нашли, что искали. Свора чужих волынок рвала уши, будто стая фальшивящих банши.

— Экая тварь этот Морэй! — процедил Брихин сквозь зубы. — Это же «Бег белой лошади»!

— Что? — не понял Патрик.

— Как что?! Это твой пиброх, черти б его взяли совсем, жирного мерзавца…

Площадь была запружена народом — не продохнуть. Студенты и горожане собрались посмотреть на единоборство епископов. Над площадью реяли штандарты бинстонских, украшенные пятиконечной звездой. Но младший викарий собора в память старого Джона отказался открыть двери Морэю и допустить того в часовню Регулуса, чтобы в шествии вынести мощи святого — все дожидались приора.

Джон Хепберн, не меняясь в лице, резал своим конем толпу, как нож — мягкое масло, Патрик и свита следовали за ним. По мере приближения замковых Хепбернов к Бинстонам, городской народ начал рассеиваться, и к центру площади они уже оказались только своей фамилией, Хепберны против Хепбернов.

— Доброго утра, кузен Морэй! — прозвучал над головами бойцов холодный голос железного Джона. — Благоволите освободить дорогу!

— И вам того же, кузен Брихин, — отвечал Морэй, осклабясь. — Но что за срочность?

Они представляли собой разительный контраст — Джон Брихин, в простой полотняной черной сутане, под которой, Патрик догадывался, тоже прячется кожаная со сталью безрукавка рейдера, из всех украшений — только нагрудный крест, был видом суров, как первые рыцари христианства, давшие обет бедности и послушания. Тонзуру на рыжеватых волосах прикрывала маленькая круглая шапочка, чресла опоясаны алым епископским поясом, отчего Брихин казался разрезанным надвое — кентавр, кондотьер, завоеватель.

Глава 22

Патрик Бинстон Морэй, напротив, предстал в полном парадном облачении своего сана: шелковая фиолетовая сутана, алый пояс, митра, мантия, все лучшего качества, сплошь покрытое камнями и золотым шитьем. С груди его посверкивало драгоценностей на приличное состояние, пальцы, перебирающие поводья коня, были унизаны перстнями так, что едва сгибались. Младший паж его был одет богаче, чем Брихинский епископ… Но если Морэй умело выбрал время поединка, то Брихин со вкусом его обставил, и именно он, невзрачный на фоне сияющего племянника и разодетого кузена, являлся распорядителем всей пьесы.

— Люди ждут приора — приор прибыл, — коротко отвечал Брихин. — Освободите дорогу, родичи, пора начинать шествие…

— Не знаю, о ком ты говоришь, Брихин, — возразил Морэй. — Старый Джон умер, насколько мне известно, а что до так называемого нового приора… Твой дед не имел права завещать город кому попало.

— Полагаю, у тебя не было бы возражений, завещай он дело тебе? — улыбнулся одними губами Брихин. И, прежде чем противник успел ответить, продолжил. — Не думаю, что ты подходишь на эту роль, кузен Морэй… не думаю также, что Сент-Эндрюс будет доволен таким приором, как ты. Твои подвиги здесь помнят еще со времен студенчества. Мой племянник юн, однако добродетели его юного возраста превышают пороки твоего зрелого, что же до мудрости… так она приходит с опытом.

Его слова потонули в одобрительном гуле горожан. Купечество и юриспруденция понимающе переглядывались, кумушки и девицы тянули шеи, рассматривая молодого графа — белокурый Босуэлл был видом и осанкой принц крови, восседающий на белом коне старого Джона, изящный, с тонкими чертами лица, большеглазый, с упрямо сжатым маленьким ртом. Патрик слишком разительно отличался от тезки, от его расплывшихся телес, от складок жира, перетянутых фиолетовым шелком сутаны, и оттого еще более омерзительных — несмотря на рост, вес, богатство облачения, властные манеры Морэй не имел и десятой доли того сдержанного достоинства, что его юный белокурый кузен. Граф напоминал прелестную фреску из тех, что горожане каждое воскресенье наблюдали на крутом своде собора, отроки в пещи огненной или юность Иоанна Крестителя, словом, был нездешний, далекий и почти совершенный в своей полудетской красоте… правда, думал в этот момент он только о том, как бы не свалиться с коня.

На груди его тяжко сияла рубинами фамильная цепь Босуэллов.

— Стоит ли ждать сошествия опыта в сосуд, столь непрочный? — усмехнулся Морэй. — Жизнь ребенка — что летний цвет, прошла чума, и нет его. Опыт зрелого человека — вот что нужно здешней городской управе.

— Опыта в делах управы тебе, кузен, уж точно, не занимать… Не о тебе ли, Патрик Бинстон, рассказывают, что ни одна девица не выйдет от тебя с исповеди непорочной? — продолжал спрашивать Брихин небрежным тоном, словно о пустяках. — Слыхал я также, что и монахини в графстве Морэй, что ни месяц, рожают не от Святого духа… вот, кстати, не тебя ли там прозвали «повелителем шлюх»? Или, не дай-то Бог, клевещут?

Горожане Сент-Эндрюса разразились свистом и улюлюканьем. Каждая фраза Джона тонула в одобрительных воплях и скабрезных шутках. И выдавал он их ровно с такой паузой, чтобы публика успела заржать, но противник не успел возразить.

Бинстон побагровел от злости и сощурился, пытаясь припомнить хоть один проступок Брихина против кодекса клириков, но сходу не придумал ничего, как выкрикнуть:

— Что тебе до шлюх? Ты ведь блудишь с женами почтенных горожан всюду, где ни появляешься!

К удивлению Патрика, дядя и не подумал отвергнуть обвинение.

— Право, кузен, такому Хепберну, как ты, странно упрекать в этом Хепберна. Я был бы плохим католиком, — отвечал он с еле заметной усмешкой, мелькнувшей на устах, — кабы отрицал Божье творение — женскую красу…

Студенты-теологи одобрительно завопили, молодой епископ был им явно больше по нраву, чем старый.

— А те двадцать молодцов, что стоят у тебя за спиной в полном вооружении — не твои ли бастарды, кузен? — продолжал молодой Джон. — Отличное поголовье скота породил ты во исполнение обета целомудрия, как я погляжу.

Последние слова епископа Брихина подхватил еще более восторженный вой и понес над площадью.

— Мои бастарды — по крайней мере, именно мои бастарды, — подтвердил с ухмылкой Морэй. — А вот чьего ублюдка подсаживаешь в приоры Сент-Эндрюса ты, Джон Хепберн? Смотрите, люди, разве это черные волосы Босуэлла? Разве это его лицо? С каким конюхом переспала его полукровка-мать, чтобы принести Адаму такого наследничка?

Это был сильный ход. Теперь отзовутся все из Бинстона, кто еще помнит Адама, и отзовутся не в пользу Патрика, как пить дать. Успев понять характер наследника, Джон мог догадаться, как тот отреагирует на подобный выпад.

И Брихин чуть тронул шпорами коня, чтоб, не испугав Раннего Снега, подъехать ближе к племяннику, протянул руку, чтобы взять Патрика за плечо, но опоздал — рука упала в пустоту. Белая волна закрыла молодому Босуэллу взор, и только огромным усилием он удержался на краю сознания, понимая, что там — безумие, там смерть, а Мэри МакГиллан больше не придет, она умерла, поэтому надобно самому… и словно со стороны Патрик услыхал свой голос. Ледяной, и в этом почти неотличимый от дядиного, но высокий и ясный.

— Не желаешь ли, чтоб я выпустил тебе кишки, кузен Бинстон? Не смей упоминать чистое имя моей матери, ты, жирная скотина!

Глава 23

Рука нашла рукоять меча, потянула из ножен. Ранний Снег не нуждался в шпорах, чутко понимая одно лишь движение колен. Кажется, сам Брихин был слегка удивлен происходящим.

— Глядите-ка, — криво улыбнулся Морэй, — щенок обучен разговаривать!

Но то была последняя из его шуток, потому что на епископа, неумолимо ускоряясь, надвигалась огромная белая глыба — боевой жеребец покойного приора наконец-то почувствовал себя снова в строю. Морэй, защищаясь, махнул своим — и навстречу графу ощетинилось с полдюжины пик.

— Назад! Пики долой, скоты! — заорал Брихин, в свою очередь обнажая клинок. — Бинстон, за это ты ответишь передо мной лично! Иду навстречу!

И за ним, отозвавшись на клич — «иду навстречу!» — тут же взялись за оружие Хепберны замка Сент-Эндрюс, и до братоубийственной резни дело не дошло только по случаю.

Ранний Снег, увидев нацеленные на него пики, яростно заржал и вскинулся на дыбы. Патрик ощутил себя так, словно земля под ним вдруг ожила, встряхнулась и встала вертикально — в одной руке у него был обнаженный клинок, другой мальчишка намертво вцепился в конскую гриву, всем телом приникнув к шее коня, пока тот наносил удары копытами по головам и рукам нападавших. Подобраться к Раннему Снегу теперь было немыслимо так, чтоб от злости он не скинул седока… С губ разъяренного жеребца летела пена, глаза его, налившись кровью, стали багровыми. Графа мотало из стороны в сторону, он задержал дыхание и молился только о том, чтоб сохранить равновесие любой ценой, он не думал, что будет, если Ранний Снег все-таки сбросит его, он закрыл глаза и слился с жеребцом в единое целое… Брихин, наступая, орал и бранился такими словами, каких вовек не услышишь от духовного лица, Морэй с копейщиками отходил шаг за шагом, опасаясь и разгневанного Джона, и копыт бешеного белого коня, площадь, полная студентов и горожан, вопила, каждый за своего… когда, наконец, спустя долгие, долгие минуты Ранний Снег с громом опустил передние ноги на мостовую, и воцарилась тишина, и вот…

— Он наш, — внезапно раздалось где-то в толпе, отчетливо и громко. — Он, конечно, белокурый, но он наш, Хепберн. Гляньте-ка на него! Как он держится в седле!

Как всегда, никто после не знал, кто сказал это первым, но всем казалось, то был сосед, буквально по правую или по левую руку. Умение правильно расставить в толпе своих людей, которые вовремя кинут клич — очень правильный навык, существенно облегчающий жизнь, думал преподобный Джон Хепберн, с удовлетворением слыша, как возрастает волна народного одобрения при виде юного графа.

— Вы что, согласны мириться с бастардом на приорате и графстве только потому, что эта тупая дьявольская скотина не сбросила его со спины? — возмутился Морэй из-за строя своих копейщиков. Лицо его побагровело, несмотря на ноябрьский холод — вот-вот хватит удар, митра сидела криво.

Патрик, прикусив губу, чуть тронул конские бока коленями, и жеребец снова пошел прямо на Бинстонов. Толпа начала было сжиматься вокруг коня, но тут Ранний Снег, давно прядавший ушами и недружелюбно косившийся на громкоголосых, дурно пахнущих горожан, улучил момент и с наслаждением цапнул руку, протянувшуюся к графу с горшком помоев. Раздался вопль, полилась кровь из рваной раны на предплечье какого-то подмастерья, белый конь помотал головой, злобно фыркнул и выронил из зубов кусок человечьей плоти и ошметки платья… горожане шарахались от окровавленной конской морды, а потом кто-то захохотал, указывая пальцем на ближайшего бинстонского копейщика, с ног до головы обрызганного дерьмом. И смех этот подхватила половина городских и студентов.

Когда драма переходит в комедию, значит, она стремится к развязке.

Над площадью в ослепительно синей, холодной вышине трое серо-белых голубей трепетали крыльями, выписывая дугу по направлению к замку. Брихин, прищурясь, проследил их полет, но знал уже, что за весть они несут. Где-то на границе города и слуха взорвались воем волынки — снова «Бег белой лошади», но с такими вариациями, которые услышишь только в Долине. По рядам бинстонских, как волны ветра по ячменному полю, покатилось недоумение, площадь наполнил тревожный ропот. Джон Хепберн подождал, пока все и каждый расслышат то, что ему было так знакомо, и завершил диалог:

— А если у кого-то из вас, друзья мои, остались какие-либо сомнения… вопросы… то Уильям Ролландстон с удовольствием поможет их прояснить!

Подошедший за ночь в предместья Хепберн Ролландстон стоял теперь у ворот Сент-Эндрюса с небольшим количеством сопровождающих, что-то около четырех сотен человек — из Крайтона, Ролландстона и Крейгса. Триста бинстонских оказались заперты в старом городе, как в мышеловке… Студенты-знатоки правоведения висели на городской стене, с увлечением рассуждая о преимущественных правах кузенов на приорат.

— Здорово, ваша милость! Я — твой дядя Уильям, — дядюшки в последнее время сыпались на Патрика как из рога изобилия. — Ну, когда уже вернешься домой? Кисло тебе, наверное, в колледже штаны протирать?

— Когда графиня Маргарет позволит, — отвечал за племянника епископ Брихин.

— Графиня Маргарет… и ты? — хохотнул здоровяк Ролландстон, но Брихин и бровью не повел. — Или только ты, Джон? Ладно-ладно, не злись, я знаю, что ты у нас самый умный.

— Зато ты у нас самый быстрый. Еще полдня твоих маневров, и от нас с графом остались бы рожки да ножки.

— Рожки — это уж непременно от тебя, — серьезно парировал Ролландстон, ехидно блестя глазами. — А также копытца и небольшой хвостик, дорогой брат…

Брихин глянул на него, как на деревенского дурачка. Патрик с огромным удовольствием следил за их перепалкой.

— Не беспокойся, дружок, если бы не успел я — у Болтона хватило ума поднять Максвеллов, так что Джон со своими будет здесь с минуты на минуту, я удивлен, что опередил его…

— Джон Максвелл согласился влезть в свару Хепбернов? — удивился даже Брихин. — И что делает Джон Максвелл на севере?

— Не на севере — в Эдинбурге, водит жалом в поисках доброго куска при молодом короле… Ну, и будь я женат на нашей красотке Агнесс, я сделал бы что угодно, лишь бы она не проела мне печень, — усмехнулся Уильям, — пусть бы даже это грозило мне кровниками по всему Приграничью…

Он не ошибся — по подвесному мосту замка снова грохотали копыта коней. Леди Максвелл, сопровождаемая своим хладнокровным супругом, ворвалась в холл и первым делом кинулась к сыну. Патрик обнял мать, и по тому, как стучало ее сердце, каким неровным было дыхание, как крепко прижала она его к себе, вдруг понял, что действительно находился в серьезной опасности. Мужчины между тем обменивались приветствиями.

— Спасибо, что верны старому союзу, лорд Джон, — Брихин улыбнулся.

— О, — по суровому лицу хранителя Восточной марки скользнула еле видная усмешка, — вы полагаете, у меня был другой выбор? — и слегка кивнул в сторону жены, которая цеплялась за сына так, словно бинстонские вот-вот придут вырывать его из ее объятий.

— Мама, все хорошо, — сказал почти придушенный граф куда-то между шемизеткой и чепцом леди Максвелл.

Она немного ослабила хватку и наконец огляделась вокруг:

— Доброго дня, Уильям! Вы успели раньше нас, благодарю от всего сердца… О, да это вы, Джон! Вас и не узнать теперь… — Агнесс умолкла, уловив не совсем братский взгляд епископа Брихина.

— А вы по-прежнему прекрасны, моя госпожа, — улыбнулся Джон Хепберн, вовсе без привычной ему в поведении холодности, и стал сей момент юн и почти красив.

— Спасибо, что спасли моего сына, — без обиняков сказала леди Максвелл.

Джон пожал плечами, отметая благодарность:

— Он — мой племянник, сестра. Он — наш Босуэлл.

И по тому взгляду, каким внезапно опалил Агнесс Максвелл заледеневший, сдержанный епископ Брихин, по тому, как он взял ее руку, чтобы поцеловать — Патрик внезапно догадался, что дядя все эти двенадцать лет любил его мать. Они обменялись едва ли взглядом и десятком слов, но ошибиться было невозможно, даже неискушенному в делах сердечных юнцу.

И это осознание обожгло его душу до самого нутра, и именно тогда он впервые почувствовал себя взрослым.

Глава 24

Но зато леди-бабушка, вдовая графиня Босуэлл, никакой благодарности к Брихину за заботу о внуке не испытывала вовсе. Дядя Ролландстон не успел еще отправиться восвояси, а в Сент-Эндрюс прибыл гонец с посланием из Хейлса, и там была выволочка на трех листах за то, что Джон подверг жизнь наследника семьи неоспоримой и существенной опасности. Брихин, распечатав пакет, переглянулся с братом, но Уилл едва заметно покачал головой. Леди-мать изливала на младшего сына пинты отборной желчи, если б строки могли кричать, они бы вопили в голос. Патрик поостерегся заглядывать в письмо поверх дядиной руки, чтобы не схлопотать затрещину, у епископа не заржавело бы — однако, чтоб примерно представить, о чем пишет бабушка, ему хватило выражения глаз Брихина.

— Одного не пойму, — молвил тот, сворачивая письмо, отправляя его в камин в точности движением своего покойного тезки, — одного не пойму, отчего леди-мать полагает вас чем-то, подобным сахарной фигуре на свадебном пироге. Как по мне, так в вас довольно крепости, несмотря на изящный вид. Не растаете, граф, раньше положенного срока…

И это было все, чем он удостоил определить суть дела.

Потом поразмыслил мгновенье и велел позвать секретаря, Джорджа Хепберна Крейгса. И, когда тот вошел в покои Воротной башни, оглядел его со вниманием. Джордж Крейгс с готовностью подставил руки юному графу по смерти прежнего приора и так же со слишком большой готовностью принял молодого Джона Хепберна, как высшую власть в замке… или все-таки не принял? Пожалуй, случайности тут исключены.

Патрик привычно не обратил внимания на несколько коротких реплик, которыми мужчины обменялись за его спиной — лишь кивнул Крейгсу, но так и продолжил валяться на лавке у огня с книжкой латинских новелл вместо подголовника, а поднял голову лишь когда Крейгс вдруг возвысил голос, оправдываясь, отступая к стене:

— Ваше преподобие, клянусь спасением души, ничего такого, что могло бы вам повредить!

Этот голос звучал страхом, и страхом пахло каждое движение секретаря. Брихин не сделал еще ни шага к собеседнику, стоял себе у стола, чуть склонив голову к плечу, выслушивал, не прерывая — но ощущением угрозы от него уже несло вполне ощутимо.

— Ваше преподобие, но и при покойном приоре в мои обязанности входило извещать госпожу графиню о…

— Об успехах в учебе и состоянии здоровья, не так ли? — мягко прервал его железный Джон.

И Патрик поморщился, не успев даже увидеть удара, каким Брихин сбил Крейгса с ног, внезапно шагнув вперед. Судя по вою, который раздался тотчас, милорд епископ немало смыслил в уязвимых местах человеческого тела. Крейгс скулил, закрывая руками лицо, разбитое в кровь всего за пару мгновений.

— Успехи и здоровье, но все остальное, что происходит в замке, не вашего ума дело, — уточнил Брихин, отпуская напоследок особо чувствительный пинок по ребрам. — Неужели мне нужно было говорить об этом отдельно?!

Все произошло на глазах у графа так быстро, преображение уравновешенного Брихина было столь внезапным, что Патрик не понял, следует ли вмешаться прежде, чем вмешиваться стало поздно.Крейгс корчился на полу, кашляя, Джон Хепберн смотрел на него сверху вниз с оттенком брезгливости.

— Джордж, друг мой, — наконец произнес он вежливо, наступая ногой на грудь родственнику. — На сегодняшний день у вас есть выбор: остаться здесь и служить мне, как я того пожелаю, или немедленно отправиться к францисканцам в Хаддингтон низшим послушником, на хлеб и воду. Что до следующего письма в адрес леди-матери, буде таковое случится и пройдет мимо меня — о его получении вы узнаете по тому, что я убью вас.

И улыбнулся. Несмотря на улыбку — вернее, именно благодаря ей, не оставалось ни малейшего сомнения, что он исполнит угрозу столь же скоро и хладнокровно, как сию минуту безжалостно избивал секретаря.

— Ваше преподобие…

— МакГиллан, в подвал его. И сутки на размышление, Джордж, а подвода до монастыря будет снаряжена еще быстрей, отправитесь с ребятами Ролландстона. Но при любом решении недельного поста на воде вам не избежать… Или… — его преподобие чуть задумался, сложил кончики пальцев обеих рук домиком и вперил светлый, благожелательный взор в испытуемого. — Или Кувшин Кающихся вам приглянулся бы больше, а, Джордж?

Секретарь переменился в лице:

— Ваше преподобие, смилуйтесь!

По спине Патрика скользнул холодок — Кувшин Кающихся был неотступной темой его детских кошмаров, ужаса, столь явно мелькнувшего сейчас в зрачках Джорджа Крейгса, что на мгновение ему стало жаль клерка. Кувшин Кающихся, тюрьма-бутылка в Морской башне, куда заключенных спускают на веревке через узкое горлышко в потолке, а после они гниют там, пока не станут кормом крысам или товарищам по несчастью…

— Итак?

— Смилуйтесь…

— Тащите, — кивнул Брихин, более на секретаря не глядя, — что встали, олухи? Йан, Томас!

Когда Крейгса вытолкали вниз по лестнице, во двор и далее в подвал, епископ велел слуге подать горячего эля, копченой сельди, потер кисть правой руки изящными пальцами левой и угнездился в высокое кресло возле камина рядом с племянником, наконец поднявшимся с лавки.

— Положим, поступок его был подл, но заслуживает ли смерти его повторение? — произнес Патрик медленно, глядя на дядю во все глаза.

Брихин смерил его с ног до головы задумчивым взглядом:

— О, не в этом дело, и подлость тут не при чем вовсе. Он заплатит не за письмо, а за… Власти лорда не может быть ни в чем противоречия. Всякий, кто оказывает сопротивление — мужчина, женщина, ребенок — должен быть подчинен или уничтожен. Это не вопрос предпочтений, это вопрос вашей личной безопасности, как господина этих людей — кинсмены должны покоряться вашей воле единодушно и мгновенно, как слушаются разума части тела. Запомните это, граф. И примите во внимание также, что большую часть моих забот возле вас диктует мне не желание или прихоть, нет, тем паче, не мой выбор — я поступаю так или иначе только затем, чтобы чему-нибудь вас научить. Не будьте же бестолочью, мой дорогой — не делайте напрасными эти мирские, столь утомительные мне хлопоты.

Джордж Крейгс исчез из замка вскоре после Крещения — Брихин не стал дознаваться, было ли его рук делом новое кляузное письмо.

Глава 25

Так Патрик сменил старого Джона Хепберна на молодого. Сходства между его опекунами, кроме имени, не было никакого. В старом было больше мягкости, но и больше злонравия, молодой обладал по-фамильному змеиной натурой, но внешне не спешил ее демонстрировать, не имел и мелкой слабины в характере, и был скор на решение и расправу. Причем, последнее, как в случае с секретарем, осуществлял с пугающим хладнокровием.

Помимо перемен в учебном плане, юного графа ждали и новые обязанности. Брихин вменил ему в необходимость присутствовать в судах приора — и Патрик каждую пятницу просиживал после мессы многие часы, принимая родичей, арендаторов, кинсменов, горожан Сент-Эндрюса — каждого со своей просьбой либо жалобой. Поначалу у него челюсти сводило от скуки, но дядя оставался неумолим. Сперва он еще подсказывал Патрику, куда повернуть дело, а за ужином требовал от него разбора случая и объяснения, почему надо было поступить именно так. А после вообще сложил на графа полные обязанности судьи — и с четырнадцати лет Босуэлл уже умел отличить, когда свидетель врет осознанно, а когда человек, напротив, из страха замалчивает правду. Были и приятные моменты — возобновились выезды с соколятниками и псарями, прерванные по болезни и смерти старого приора, к вечеру охотники возвращались в замок, груженые тушей оленя, или вообще ночевали в окрестном лесу, завернувшись в плащи, проводя полночи у костра за разговором. Джон Хепберн любил хорошее общество, и в воскресенье, после мессы, в большом холле замка давали обеды, сопровождающиеся музыкой и куртуазным общением. В воскресенье же приезжал Хантли со своими горцами, но под бдительным оком епископа Брихина, который успевал и с дамами любезничать, и за молодняком следить, коварные планы как-то не клеились. А, кроме всего, граф едва успевал поворачиваться в своем студенчестве, зная, что дядя станет экзаменовать безжалостно, и его на кривой козе не объедешь — латынь, греческий, английский, теология сыпались на него со всех сторон, успевай только уворачиваться. И ежедневно, кроме боев с герром Хаальсом — не меньше двух часов в седле по полям и канавам, перемахивая ветхие изгороди овечьих загонов — и все это на Раннем Снеге, который малейшей небрежности седоку не спустит… В какой-то момент Патрик поймал себя на том, что ему некогда злиться на Брихина за его холодность, ехидство, за все его постоянные словесные укусы, чувствительно щипавшие графскую гордыню. Он даже забыл, когда они последний раз вместе с Гордоном и Хеем придумывали что-то действительно стоящее.

— Настоящий мужчина не завтракает и вполне в силах смирять плоть до обеда.

— Ваше преподобие, а разве я давал обет смирения плоти?

— А разве я вас об этом спрашивал, граф?

Патрик подчас ненавидел короткую усмешку на холодном лице, от которой в уголках глаз на миг вспыхивала ирония, гримаса эта начинала сниться ему по ночам.

Завтрак прежде подавали по рассветному часу, ныне отменили вообще, обед бывал не позже десяти часов, но на всю церемонию — а на полной церемонии настоял именно Брихин — уходило еще до часу живого времени. Подъем, молитва, бадья с теплой водой, сорочка и чулки, согретые на каминной решетке, пинта теплого эля, кусок ячменного хлеба, выезд в поле, мечевой бой, переодевание, два часа уроков, только затем — обед. Мажордом дважды возглашает в холле, далее к столу спускаются хозяева замка и их гости. Льняные скатерти увлажнены, уже натянуты на столы, кресла Брихина и Патрика — за верхним из них. Вносят воду для омовения рук, у буфета занимают свои места резчик, кравчий и омыватель, полные достоинства, в строгом согласии каждого движения, словно в фигуре танца. А есть уже хочется так, что, кажется, быка целиком сожрешь, но быка по постному времени не положено. Сегодня пятница, поэтому камбала, и лосось, и угри, и на сладкое только моченые яблоки, в которых, к слову, железный епископ также себе отказывает. И паштет, запеченный в пироге, и похлебка из копченой сельди на сливках, и белый хлеб с тонкой хрустящей корочкой. Но есть немыслимо, пока не прочитана молитва, не получено благословение, пока блюда, одно за одним вносимые в зал, не прибудут все, не будут выставлены на буфете, дабы пробующий одобрил вид, запах и вкус… умопомрачительный аромат уже струится от той похлебки, и слюна затопляет кончик языка, и льется в бокалы разбавленное, подогретое со специями вино, и синий цвет пузатого, шершавого стекла смягчает собой плещущуюся в нем алость крови… Блюда перед Патриком и Рональдом опустошались со скоростью противоестественной, Брихин смотрел на это, посмеиваясь — ему доставляло удовольствие наблюдать их насыщение, как если бы тем самым он насыщался сам. И манеры, Господи ты Боже мой, манеры! Это была головная боль похуже греческого для графа в те поры — не потому, чтобы куртуазность поведения давалась ему с трудом, а потому что в муштре милорд епископ не знал себе равных, а при оплошности бывал так зол на язык, что лучше бы оплеуха, право слово. Брихин называл это «вытравить скотника из лорда», но, казалось, то, с чем он борется таким образом, живет на самом деле отнюдь не в теле племянника. Джон Хепберн выступал Пигмалионом, без любви, но со тщанием вылепливая из подростка мужчину: хладнокровного, сильного, мощного, однако и в каждом движении изящного. Он же научил юношу прилично кланяться по-французски, сгибая одно колено, и отточил умения старого, доброго поклона шотландского. Повадка за столом и в седле, с пером в руке и с мечом, с лютней и в танце — все подвергалось разбору самому тщательному. Взбунтовался Патрик только на лютню, сказав, что готов обменять это занятие на любое иное, пусть даже в двойном объеме. Зря сказал — получил от дяди еще и преподавателя итальянского, в двойном объеме, конечно же.

— Зачем мне столько всего?!

— Большинство наших соседей в Приграничье вместо подписи под бондом поставит печать — и крест, это верно, но вы, граф — дело иное. Ваше место — в первых рядах на церковной службе… и не там только.

Брихин требовал совершенств ума, тела и духа, но и про материальные блага не забывал также —призвал в замок портного и щедро вскрыл сундуки покойного приора на новое оперение для наследника семьи, парень явно перерастал свои тряпки быстрей, чем снашивал. В отношении покойного к правнуку в последний год было много небрежения, печального по своей природе, ибо где угасает разум, там чувства не в состоянии выправить дело, а вот молодому Джону Хепберну до всего было дело, он сам обсуждал с портным приемлемые цвета и фасоны, выказав при том немалую наблюдательность в обычаях и модах света. И да, в самом деле прислал аптекаря с маслом чабреца для отдушки исподнего, сам же Патрик, испробовав, затребовал еще и толченый корень фиалки.

Глава 26

— Он вообще спит когда-нибудь? — спросил как-то о дяде у Патрика Рональд Хей.

— Ну… не знаю. Не проверял.

Сам Брихин в те часы, когда не был занят с племянником, молился, читал, писал, принимал горожан по делам приората, а также поддерживал обширную переписку с родственниками.

— Клопов подсобрать, что ли, — мечтательно предложил милорд Хаулетт, — проверить…

Хаулетт Хей не был замечен в открытом противостоянии епископу, ибо хотел дожить в замке столько, сколько ему еще повезет учиться в колледже, однако и особой симпатии к молодому Джону не испытывал. То же самое можно было сказать и о Брихине, который, как с равным, разговаривал только с Хантли, а что до Хея, так обычно смотрел сквозь него. Разве что одарил пару раз одобрительным словом его греческий — всегда греческий! Трое молодых людей при встречах проводили вечера куда приличней, чем во времена оны. Крик неясыти более не пугал по ночам почтенных горожан Сент-Эндрюса. Вот и теперь Хантли и Босуэлл играли в кости на низком столике, установленном возле камина, а Хей, прислонясь к стене, наблюдал за ними. Сидели бы и на полу, так свободней, как игрывали, бывало, раньше, не теперь, под надзором железного Джона. Игра обычно длилась недолго — не более, чем на десять крон, предел, строго установленный для Хепберна дядей. Хей не играл никогда, не имея ни гроша за душой, разве мог поставить в залог обед или ужин, но Гордона залоги подобного рода интересовали мало, а Хепберн не унижался лишать милорда Хаулетта кормежки. Азартной игры в целом Брихин не порицал, но и не поощрял, хотя, конечно, она была куда как безобидней, чем разбойные выходки прежних дней.Вот и сейчас, прохаживаясь по холлу в раздумьях, железный Джон на миг задержался возле этих троих.

— Охота вам, граф, — обронил Брихин в сторону Хантли, мимоходом ткнув кулаком племянника между лопаток, чтоб держал спину, — тратить время жизни на пустые забавы… собственноручного письма вашей милости без помощи секретаря не разобрать, а когда вы, к примеру, последний раз брали в руки книгу?

— Не столь уж пустые, милорд епископ, — бойко отвечал Джорджи, встряхивая стаканчик. — Что до чтения и письма, так на то есть именно секретари… и клерки! А суетные забавы эти — самое что ни на есть пристойное занятие при дворе Его величества, куда я рано или поздно вернусь… скорей, рано, судя по известиям от графа Ангуса. Письмо и чтение! — Джорджи фыркнул. — Да разве отрада они настоящему мужчине!

— Вот как? Какие же развлечения годятся настоящему мужчине, граф Хантли, помимо высокомудрого перекладывания карт и увлекательного метания костей?

— Клеймор, седло и…

Стаканчик с грохотом опустился на столешницу, кости выкатились, а Хей пересчитал очки прежде, чем Гордон успел взором окинуть розыгрыш.

— И бабы! — весьма авторитетно заключил Джорджи. И тотчас жгучая зависть к противнику показалась в его лице. — Ну, и везучий же ты!

Патрик хмыкнул, крона перекочевала в его кошель.

Когда голос сломается, младший из птенцов заговорит баритоном. В глазах Брихина танцевали искорки, он стоял, возвышаясь над юнцами, заложив руки за спину, подобный изящному изваянию на фасаде собора.

— Вот дана тебе жизнь от Господа, и что ты желаешь сделать с нею? — сказал негромко, вполголоса.

Епископ определенно думал о своем, но Джордж решил, что вопрос обращен к нему лично:

— Ну… — Гордон склонил кудрявую голову к плечу, размышляя. — Ну, положим, я бы хотел изрядно приподняться при дворе. И чтобы король любил меня, как в прежние времена. И чтобы сам себе голова — никаких опекунов. А еще чтобы постных дней выдавалось числом поменее… ибо от пуза пожрать охота не только по престольным праздникам.

Джон Хепберн, отводя взор от горца, улыбнулся той из своих улыбок, по которой никогда не скажешь, что же он думает. Племянник рос, как на волшебном зелье, этой зимой, новый дублет уже короток в рукавах, и это видно сейчас, когда он тянется бросить кости, и в движениях — резвость и непосредственность щенка гончей, жеребенка до полугода. Брихин вспомнил, как жестоко каралась его собственная непосредственность в том же возрасте в прежние времена и чуть поморщился. Теперь он отпускал вожжи порой именно поэтому — назло бывшим воспитателям, хотя ничего уже не исправить и не вернуть.

— А вы, — спросил он, — граф Босуэлл? Чего желаете в жизни?

— Чтобы меня любили, — отвечал Патрик Хепберн без заминки, поднимая на дядю яркие синие глаза.

Давно не стриженная светлая грива просилась под руку цирюльника, умыт теперь начисто и причесан каждое утро, но каждый вечер прядь на лбу выбивается, виснет своевольно над левой бровью — как излом в характере, как линия в судьбе. Епископ смотрел на него долго, но отвечал кратко:

— Господь любит всех.

— О да… само собой, ваше преподобие. Но я хочу любви не от Господа… не только от Него одного.

— А вы имеете основания ожидать любви от кого-то еще? Что ж… возможно, у вас и получится. Сильных мира сего толпа любит обычно за их изъян… и он есть у вас.

— Какой же?

Право, Патрик ожидал любого ответа, но услыхал совсем неожиданное:

— Ваша красота и есть ваш изъян… ваш порок. Несите его с гордостью. С достоинством.

И отвечал дяде прежде, чем озаботился прикусить язык:

— Иногда мне кажется, что вы меня ненавидите.

— Вам кажется. Не имею привычки столь впустую расходовать свою жизнь — на ненависть.

Их скрещенные взгляды разорвал внезапный вопрос — ибо Рональд Хей в присутствии епископа обычно держался в тени:

— А обо мне вы что-нибудь скажете, ваше преподобие?

Неудачный момент, чтобы встревать между Хепбернами.

— О вас? О вас, милорд Хаулетт, хотелось бы умолчать. Тем более, что тонзура скрывает всё, также и то, что вы знаете о себе сами. Ваша жизнь уже истрачена — на годы вперед, до смерти самой, если случится принять постриг — как о вас говорят.

Хей побледнел и отступил к стене.

Джон Брихин проводил его взглядом, казалось, он чуть смягчился:

— Можете брать уроки у герра Хаальса, если пожелаете, Рональд. Имею основания полагать, они вам понадобятся.

Слышно было, как потрескивает в камине поленце, Джорджи забыл кинуть кости, Патрик ошибся с очередностью хода.

— Чревоугодие, сладострастие и жестокость, — Джон Брихин, прежде, чем отправиться к себе в башню еще раз окинул взором троицу, обернувшись в высоких створчатых дверях, распахнувшихся перед ним. — Отрадно… в грядущем мне будет, о ком помолиться, лорды.

Глава 27

К весне он ослабил хватку — или наведя порядки свои и в малом, или произошла неуловимая перемена в отношении, мгновения которой и причины Патрик Хепберн уловить не успел. Но младший дядя убавил яда в голосе, столь ощутимого по первости, стал несколько более живым. К весне новые звуки, запахи, виды заполонили Сент-Эндрюс — цитадель на обрыве ожила и встряхнулась от сна, вскоре старые деревья в глубине двора, вдоль галереи под часовней, покроются молодой листвой. К весне обманчиво подобревший дядя придумал новую каверзу. Как-то утром он вломился в покои племянника сразу после того, как тот вернулся с прогона на Раннем Снеге — и млел в бадье, отмокая от пота конского и собственного, отдыхая в теплой воде, МакГиллан растирал ему плечи… мощная широкая кость всей породы Хепбернов, не доставшаяся Джону Брихину вовсе. Эту картину епископ обозрел со своеобычной иронией, привычно проверил наличие частого гребня и золы розмарина на столике у постели и молвил:

— Бадья для хворых детей и беременных женщин, мужчина моется холодной водой — и проточной.

На другое утро — весеннее, но неласковое — Патрик Хепберн, ошеломленный открывшейся ему перспективой и тем, что она ранее не приходила в голову, уже спускался через северную калитку замка туда, под обрыв, на обнаженные отливом песчаные отмели. Плавать! Лезть в это море, полное селки и русалок, которые, как известно, бодро охотятся за каждой христианской душой в их владениях! Морщась, ежась, он разоблачился до рубахи, раздумывая, где бы оставить для оберега холодное железо…

— Так будет противнее, — предостерег его дядя, — когда к телу липнет мокрая тряпка, холод на воздухе увеличивается вдвойне. В мои планы не входит уморить вас лихорадкой… нагишом!

Вход в набежавшую волну по колено был словно ожог — ледяной, но оттого не менее жгучий, и вот замедлил, собираясь с духом.

— Если бы вас, граф, учили плавать, как меня… — Брихин коротко, неприятно рассмеялся. — Ну же, это не страшней нашего кузена, право слово.

— А если я утону?

— Если вы утонете, придется мне вас отпеть и похоронить с надлежащими почестями. МакГиллан, ты умеешь плавать?

— Приходилось, ваше преподобие.

— Ну, так лезь в воду, лови нашего графа, коли пойдет ко дну.

Соленая тьма охватила торс, плечи, за ноги потянула вглубь, холодом обожгла кожу головы, а после он оттолкнулся от дна, выскользнул на поверхность, задыхаясь, увидел небо. Но повторил назавтра, еще силком, потом втянулся, а после и полюбил, с весны до лета, почти до середины осени спускаясь к песчаным отмелям ежедневно, хотя и право на бадью с горячей водой сохранил себе тоже, впрочем, епископ и не настаивал на отмене. Джон Хепберн вообще понимал границы дозволенного в том, чтоб дожать без перегиба, без слома. А еще он влезал в душу почище змея-искусителя, он сам и был тот змей. Они тогда говорили больше, чем во всю оставшуюся жизнь — и потому что не было у графа другого собеседника, и потому, что ранее не было собеседника такого.

— Лэрда могут бояться, и лэрда могут любить. Любовь приятнее, но страх куда надежнее, — поучал дядюшка. — Ты, судя по твоему характеру, выберешь любовь, но и страхом пренебрегать не следует. Ибо в нашем краю всегда может найтись сосед, который для виллана пострашнее, чем ты…

Нечто подобное после, в зрелом возрасте, Патрик прочитал у одного флорентийца, но в глубине души все равно осело воспоминание, что эти максимы изобрел железный Джон Хепберн.

— И вот что еще… грозиться бессмысленно. Люди в наших холмах на угрозы неподатливы. Врагов надо уничтожать. Если колеблешься между казнью и камерой в замковой тюрьме, убей. Даже возможный выкуп не всегда оставляет основание для помилования…

Он говорил это между делом, среди занятий по теологии или латыни, в перерывах на отдых в мечевом бою — Патрик еще иногда дрался с Хеем, но постоянными его партнерами стали Брихин и герр Хаальс — пока МакГиллан натирал ушибы графа мазью от синяков, промокал разбитую губу или бровь. Патрику порой прилетало от дяди и кулаком в лицо — в то самое лицо, на которое уже начали заглядываться девчонки — но не было запрета вернуть то же самое и Брихину, хотя Патрик, сколько не пытался, так и не смог достать до епископской физиономии.

— Оскорблять нельзя. Так уж мы, приграничные, устроены, что унижения помнятся в поколениях, порождая «кровную связь» — и за твое мимолетное слово зарежут твоего потомка лет пятьдесят спустя. Поэтому следи за языком. Нет, оскорблять нельзя. За оскорбление обиженный будет стремиться отомстить любой ценой, даже если сейчас он в грязи, а ты на коне. Не может отомстить только мертвец. А мертвец, как известно, на вороту не виснет… если думаешь — унизить или убить? — убей.

Убей — первое и последнее заветное слово Хепбернов, и оно всегда незримо витало меж дядей и племянником в разговорах.

— То, чего не понимаешь или не знаешь — спрашивай, расскажу. Если стыдно спросить — спроси все равно, лучше знать наверняка, чем стыдиться и догадываться. И уж поверь, после того, что я слыхал на исповеди в Хермитейдже — когда тамошний капеллан захворал, прежде чем отдать Богу душу, и ко мне приходили ребята нашего Болтона — меня мало чем можно уже смутить, и вряд ли ты придумаешь какой-нибудь действительно стыдный вопрос. И — да, кстати, у меня есть право исповедать, так, на всякий случай… вдруг чем пожелаете поделиться, ваша милость.

— Ээээ… ваше преподобие… — Патрик не знал, куда девать глаза. Не исповедаться ли Брихину в самом деле в том, как нестерпимо порой хочется его придушить?

Левая бровь епископа поползла вверх, он смотрел прямо в лицо племяннику, забавляясь его смущением:

— А ты еще не научился врать на исповеди? Очень полезный навык, рекомендую. Но не тренируй его, пожалуйста, со мной — больше времени потеряешь… не бойтесь, граф, я догадываюсь, что есть вещи, о которых вы не желали бы ставить меня в известность. Можете сохранить своего исповедника либо ходить к исповеди после воскресной службы в соборе — так или иначе, всерьез или напоказ, но приор должен подавать всем пример благочестия.

И приор Сент-Эндрюса, присутствуя на мессе, на самом деле про себя горячо молился на гэльском своей покойной кормилицы — теми самыми, первыми словами, запавшими на заре юности в душу и в память.

Глава 28

Прошло с полгода после того, как в замок Сент-Эндрюс вселился молодой Джон. За эти полгода Патрик Хепберн вымахал почти до взрослых статей, и ростом был уже выше дяди. За эти же полгода он успел оценить железного Джона, ощущая его каждодневную поддержку вовсе не по семейному теплу отношений, а именно как в нужный час подставленное плечо. Теперь они отдыхали на траве под яблонями после утреннего боя. Патрик растирал ушибленную лодыжку — неудачно подвернул ногу при падении.

— Мне будет не хватать этого времени, — неожиданно сказал Брихин. — Давайте-ка сюда ваше сиятельное копытце, граф…

Ловкие, сильные пальцы епископа разминали растянутую мышцу, и порой Патрику хотелось скулить от боли, но он воздерживался, опасаясь дядиной насмешки. В опытных руках Брихина первая боль ушла, уступив место теплу. Ну да, их же учат целительству в монастыре, подумал Патрик… и ошибся, потому как-то был исключительно приграничный опыт Джона Хепберна.

— Да, мне будет не хватать всего этого, и наших утренних схваток, в том числе, — повторил Джон. — Вряд ли кто из прихожан в Брихине составит мне компанию на помахать мечом, еще отяжелею и расплывусь, боже упаси… К слову сказать, я вами доволен, граф. Последнее ваше упражнение в греческом вполне приемлемо.

Это была высшая похвала в устах епископа. Брихин приохотил племянника еще и к греческому, кроме латыни, и самое злое его, любимое упражнение состояло в том, чтобы задать к переводу отрывок с шотландского на латынь, а латыни — на греческий, с греческого — на английский, а затем сравнить первый и четвертый вариант…

— И никаких диких выходок… — продолжал Джон, разминая ногу племянника. — Или о новых из них я просто пока не осведомлен? Уж не знаю, ради меня вы стараетесь или ради моего палача, но результат мне нравится.

— Ради себя, — буркнул Патрик. Они с Роном только чудом не напустили в спальню епископа помойных крыс — к сожалению, не поймали в нужном количестве, но Брихину знать об этом не обязательно. — Вы правы, ваше преподобие, мне было скучно… ну, и деретесь вы превосходно, дядя, лучше даже, чем этот ваш немец. Жить определенно стало интереснее.

— Только не вздумай привязаться ко мне, парень, — усмехнулся Джон Хепберн, — обучение и подчинение идет легче, когда ненавидишь наставника.

Патрик широко улыбнулся:

— А как же родственные чувства, дядя? — спросил он с ехидством.

— Ну, кому когда они мешали ненавидеть по-настоящему… у меня, к примеру, нет к вам родственных чувств, хотя как наследник рода вы мне симпатичны. Всё, довольно…, но если пожалеть ногу сегодня, завтра болеть будет куда сильней. Так что не сидите весь день на заднице, граф, шевелитесь, авось и пронесет от завтрашней хромоты.

Железный Джон с наслаждением растянулся на траве, и племянник последовал его примеру.

— Чертовски хочется в седло, и на пару месяцев в холмы, — сказал епископ сам себе, словно юноши и не было рядом. — А еще бы лучше — забрать у Ролландстона полторы сотни и выйти ночью за Чевиоты…

— Зачем вы пошли в священники, дядя?

Этот вопрос вызревал у Патрика долго — все время их знакомства, и после того, как он постоял с мечом против Брихина, и после того, как он наблюдал противоборство Джона с Морэем, и сразу после того, как впервые внимательно поглядел в глаза старшему родичу — красивые серые глаза убийцы, налетчика, стратега, политика, ценителя женщин, жизнелюба…

Брихин покосился на него, но воздержался от резкости:

— Поприще как поприще, не хуже другого… при определенных допущениях. А потом… кто меня спрашивал? Я — младший сын в семье, младшими обычно размениваются без стыда и совести.

— Вам этого не хотелось, — Патрик констатировал очевидное.

Железный Джон, заложив руки за голову, смотрел в небо сквозь ажурную пелену яблонных ветвей и думал определенно о чем-то своем. По лицу его бежали тени от трепещущих листьев, на скуле выделялся длинный белый шрам. Патрик, глядя на него, вдруг сам ощутил, как распарывает кожу латная рукавица… Брихин запустил руку в волосы — рыжеватые, стюартовские, бегло коснулся пальцами выбритой тонзуры…, а потом вдруг заговорил:

— Адам тоже был против, он считал, что надо отрезать мне хоть малый кусок земли, а не отдавать меня церкви, но кто тогда слушал Адама? Пока был жив лорд-адмирал, на его слова обращали мало внимания…

— Почему?

— Ну, как бы тебе объяснить… твой дед был барон старой закалки — из тех, что, отправляясь в Крестовый поход, надевают на жену пояс верности, а лучшим разговором с потомками считают добрый тумак…

— Он в самом деле надел на бабушку пояс верности?!

— Постой, я же не говорил, что он был на Святой земле. Достоверно не знаю, но, думаю, уезжая послом в Англию и во Францию, он обходился обычными соглядатаями из числа бинстонских и ваутонских кузенов, потому-то мать до сих пор недолюбливает всю эту породу… подозрительного просто прирезали бы, а графиню заперли бы под замок до конца дней, и доказывай потом, что ничего не было. Ну вот, а Адам уродился таким добродушным гигантом — даром, что видом натуральный черный Босуэлл — у которого для каждого находилось приветливое слово, но не безобидным, нет, совсем нет… Мать воспитала его на рыцарских романах — ну, там защищать слабых, больных, убогих, вот он и применял это всё на деле, то есть, со мной. Болтон с Ролландстоном — они одинаковые, как две горошины из стручка, и держались все время вместе, ну, а мне, понятное дело, доставалось. Лорд-адмирал всю жизнь считал меня ни на что ни годным, кроме священства. Адам был против, но граф обозвал его сопляком, и все равно поступил, как хотел — он не намеревался из-за меня дробить наследство. Так что меня отправили в монастырь принять послушание. А монастырская жизнь, как ты, возможно, успел догадаться — последнее, что пришлось бы мне по душе. Когда граф Патрик умер — от удара в приступе гнева, фамильная смерть для Хепбернов, имей в виду — не скажу, чтоб я был в большой печали. Это позволило мне вернуться в Хейлс, а там и Ангус подсуетился — сестра выпросила, и выбил для меня Брихинскую епархию. На самом деле, спасибо ему за это, кусок-то знатный. Осенью меня рукоположат де факто и тогда…

— Вы уедете?

— О, и не надейся, — усмехнулся Джон Брихин. — Но на место своей дальнейшей ссылки съездить мне все- таки придется… у вас, племянник, будет неделя-другая вольницы, но ежели вы используете ее во вред себе и окружающим…

— … то ваш палач умеет не оставлять следов, — закончил Патрик тоже с усмешкой, — я помню, дядя.

Джон улыбнулся, но ничего не сказал. Встал с лежбища, поднял с земли свой бастард, прошелся рукавом дублета по безупречному клинку и завершил тему:

— Больше скажу, будь жив твой дед, Адаму никогда не позволили бы жениться на Агнесс Стюарт.

— Это почему?

— Потому что графы Босуэллы женятся для целей фамилии, для детей, во имя прекращения кровной вражды… они не женятся по любви, особенно в тех случаях, когда в их невесту влюблен еще и сам король.

А про «допущения» Джона Хепберна Патрику выпало узнать в самое ближайшее время.

Глава 29

За годы детства Патрик облазил весь замок Сент-Эндрюс до самой последней мышиной норы и знал его вдоль и поперек. Знал он, к примеру, и то, что в покоях Воротной башни, выбранных для себя Брихином, не два входа, как полагал епископ, а три — третий секретный, и им, заброшенным, давно уже никто не пользовался. Кроме Патрика, которому доставляло ни с чем несравнимое удовольствие слоняться по замку незамеченным, ощущая себя, в некотором роде, духом места. Сюда вот, в этот узкий винтовой ход, заканчивающийся дверью со смотровым оконцем, он не лазал лет эдак с семи, и пришел проверить, пройдет ли тут теперь, и вовсе не подозревал, что оконце сейчас выходит непосредственно в спальню Брихина. Потому-то в него и заглянул.

Обнаженная дама стояла на четвереньках торцом к дяде Джону, и милорд епископ трудился изо всех сил. Патрик, ни шорохом не обнаружив своего присутствия, досмотрел до конца всю сцену, оставившую в его картине мира ощущение вопиющей нелепости, и только потом ускользнул незамеченным. Казалось в высшей степени странным, что мужчинам предлагалось, а, главное, нравилось в этом участвовать. Он не был удивлен, ему и раньше случалось подсматривать похожие игры с участием слуг, но в данном случае были особенно любопытные подробности. Которые он немедленно и обсудил с Хеем.

— Ну, — отвечал умудренный в теории Рон, — позы-то разные бывают…, но к шлюхам ходить — деньги иметь надо.

Деньги были только у Гордона, поэтому пришлось и его взять в компанию. Несколько дней они смаковали эту идею, но воплотить не успели — Патрика выдал своему отцу молочный брат, Пэдди МакГиллан, под крепчайшее обещание, что «нашему графу ничего за это не будет». Йан тут же донес молодому Джону, и епископ понял, что пора принимать меры. Само по себе стремление Патрика в бордель его не шокировало, но, с точки зрения милорда Джона, негоже было графу Босуэллу получать первый опыт в клоаке.

Дядя ничего не сказал племяннику, но устроил тому такую веселую жизнь, чередуя латынь, греческий, каллиграфию, арифметику, французский, итальянский, фехтование, танцы и верховую езду, что к вечеру Патрик замертво валился от усталости, и сил думать о шалостях у него не оставалось. Но зато дядя требовал и его непременного присутствия на своих приемах с музыкой, которые завершались порой весьма изысканно. Так, после одного из ужинов, вернувшись к себе в покои, Патрик остолбенел, увидев сидящей на его постели ту самую даму, с которой он только что беседовал в зале и которую он однажды застал в любопытной позе с епископом. Госпожа Джоанна была в одной тонкой нательной сорочке, которая выставляла ее еще более соблазнительно, чем если бы дама была голой. Она соскользнула с постели и опустилась перед юным Босуэллом на колени, глаза ее влажно блеснули:

— Вы можете прикасаться ко мне где и как вам будет угодно, господин граф, — сказала она, и мягко прибавила, понимая, что потрясенный этим видением юноша не в силах пошевелиться. — С вашего позволения, я немного помогу вам, ваша милость…

Руки, быстрые и цепкие, как две змеи, обвились вокруг него, и Патрик получил первый в своей жизни очень взрослый поцелуй…

Госпожа Джоанна, собственно, и была шлюхой, но чистой и очень дорогой, и о ее заработке, как и об услугах, оказываемых ею епископу Брихина, в городе мало кто догадывался.

— Как мой племянник? Молодцом? — небрежно спросил Джон Хепберн наутро, оплачивая даме приватное обучение.

— Вы оказали мне великую честь и сделали бесценный подарок, милорд, — отвечала та с легкой улыбкой.

— А, ну и отлично, — заключил епископ-человеколюбец.

Племяннику он вновь ничего не сказал, хотя темные круги у того под глазами явно свидетельствовали о том, что обучение прошло успешно. Эта связь продолжалась у Патрика до самого его отъезда из Сент-Эндрюса, но мысли посетить бордель больше не возникало — госпожа Джоанна была большая искусница. Но однажды, как на грех, на Святой неделе —известно ведь, что молодость в этом деле не соблюдает постов — Патрик воспользовался данным ему правом спросить «о чем угодно», и что угодно, конечно же, касалось познания от древа добра и зла.

Джон Брихин привычно писал, не обратив на вошедшего особого внимания, не без иронии извещая мать об успехах юного графа, пока предмет его описания некоторое время слонялся от стены к столу, не умея подобрать слов.

— Что? — спросил наконец дядя, не поднимая головы. И, почуяв смущение, кивнул, побуждая говорить.

— Поза сзади для мужчины запретна? — спросил Патрик прямо, глядя в окно, под которым на подъездном мосту закипала свара меж стражников.

Железный Джон, отложив перо, с иронией взглянул на племянника:

— Ты спрашиваешь меня как священника или…? Десять дней покаяния и поста — по пенетенциарию Бурхарда из Вормса, если не ошибаюсь — за грех Онана, за прелюбодеяние для неженатого мужчины, и если женатый познал свою жену беременной, в период лунных недомоганий или же по-собачьи, в позе, противной природе… назначено равно для всех.

Изрядное неудовольствие отразилось на лице Патрика, и он нахмурился, а Джон в ответ только улыбнулся. Получалось, что госпожа Джоанна своими шалостями нарочно вгоняла в грех? Да еще и на Святой неделе…

— Почему так, ваше преподобие?

— Потому что Господом назначено мужчине быть сверху, сохраняя тем самым природное превосходство господина, и лежать на жене своей лицом к лицу, и зреть, совокупляясь, лик Божьего творения, а не зад его. Или прочие срамные части тела. Хотя лично я, — прибавил Джон Хепберн, и глаза его блеснули, — нахожу их очень красивыми.

Выражение лица епископа было при том возмутительнейше серьезным.

Патрик глядел на дядюшку в оторопении — хотя пора бы привыкнуть! — но и в восхищении тоже. А Брихин завершил свою мысль:

— Лично я не считаю, что небо упадет на землю, ангелы возрыдают, а баба наденет штаны или возьмет в руки меч только потому, что ты зашел к ней с тыла. Пожалуй, и хватит о личных предпочтениях. Если остались еще вопросы, задавай-ка мне их по-французски, твой наставник из Сент-Леонардса бранил твою французскую речь…

Еще три четверти часа провели они за обсуждением тем, не вполне пристойных для духовного лица, но весьма привлекательных для пылкого юноши.

Глава 30

Лорд Рональд Хаулетт Хей покинул Сент-Эндрюс незадолго до того, как Патрику исполнилось пятнадцать. У родичей в Йестере появились свои планы на Рона или вышли деньги на его содержание в колледже — это ему предстояло уяснить уже дома.

— Куда теперь? — спросил граф.

— Понятия не имею, — хмуро отозвался Рон. В Йестерском замке для него и ребенком-то места не находилось, и о возвращении туда думал он без восторга. — Кабы у них были деньги купить мне хоть какой приход, это уж было бы сделано. А так… наверное, в монастырь, на постриг. Вот прямо сдохнуть лучше, чем в монахи.

Слова, оброненные Брихином, упали на благодатную почву и жгли душу изнутри.

— Так, может, тебе и не надо в монахи, Рон? Коли есть земля…

— От Хаулетт-холлоу только расходы, — практично пояснил Хей. — У меня самого нет ни полпенни. И не хочу, но куда деваться мне, кроме церкви? Да и потом, посмотри вон на дядюшку своего… по Брихину так и не скажешь, что в тяготах проходит путь земной, несмотря на постриг.

— Оставайся, — предложил ему Патрик. — Ты же знаешь, у меня есть деньги, и я поговорю с Брихином… он не будет против.

— Еще бы не будет, — хмыкнул Рональд. — Спасибо, граф, на добром слове, но Хаулетты ни у кого не одалживаются… — и мрачно пошутил напоследок. — Выйдешь в верхи, приезжай навестить меня в Джедбург или, скажем, в Мелроуз. Может быть, к тому времени стану аббатом.

Хепберн отнесся к этому предположению весьма скептически:

— Из тебя получится никакущий аббат, дружище.

— Да знаю, знаю. Но должен же я иметь перед собой хоть некий образ судьбы…

Они обнялись и расстались.

Детство определенно закончилось.

Шотландия, Абердиншир, Хантли, июнь 1527

В то лето Джордж Гордон Хантли уезжал домой, на север, и звал кузена Босуэлла с собой.

— Твоя бабушка мне голову оторвет… — поморщился Брихин.

— Ваше преподобие, пожалуйста! — Патрик даже унизился до мольбы.

— … если узнает. Поэтому, пожалуй, я ей ничего не скажу, да и ты не болтай лишнего — ни здесь, ни там, в Хантли. Постарайся не бахвалиться тем, что ты Босуэлл. Будь Стюартом, одним из кузенов, тем паче, ты и похож на Стюарта. Поосторожней в горах, чтобы нам не пришлось потом выкупать тебя у каких-нибудь чокнутых Кемпбеллов или МакКензи. И не женись там случайно, по обычаю — твоя рука принадлежит семье и роду. Будешь шляться в бордель…

Патрик помотал головой. Вид у него при том был самый искренний.

… — выпорю, — договорил железный Джон. — Иди, ликуй, и пришли ко мне МакГиллана.

Визитом племянника на север Джон Хепберн воспользовался, чтоб навестить собственную епархию. В Брихине они простились, и дальше Патрик отправился абсолютно свободным — столь опьяняюще свободным, как никогда в жизни ранее.

Абердиншир, Хантли, предгорья, горы, вересковые пустоши… из сравнительно близкого к Хантли Ущелья, как еще называли по-старому Кемпбелл-Касл, в те же поры нагрянул еще один гость, двоюродный брат Джорджи, пятью с лишним годами старше Патрика — мастер Аргайл, наследник графа Колина, Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл. Из всех имен он предпочитал свое второе, Рой, а также за масть, за короткую красноватую с подпалинами шерсть, покрывающую круглый череп, имел прозвище «Бурый». Иногда к этому с почтением добавляли — «Волк», и, несмотря на молодость, уже было за что, о том могли бы порассказать МакЛеоды Льюиса. Коренастый, плечами растущий вширь, с глазами светлыми, с белым отблеском в них лютости неприрученного зверя — от Роя Кемпбелла исходила первобытная сила, перед которой, восхищаясь, порой отступал даже Хепберн. В Рое Кемпбелле было не больше пяти с половиной футов роста, но внутренней силы, угрюмого упорства, крепости духа имелось столько, что выглядел он, войдя под любой кров, ровно на все те шесть. Он был как раз из тех самых, по выражению Брихина, «чокнутых», не знающих ни одной границы, кроме собственной воли и верности долгу перед семьей; все же, кто не входил в семью, были либо целью, которую следовало поразить, либо средством, которое надлежало использовать. В Хантли мастер Аргайл остался вплоть до Лугнасада, порой уходил в горы в одиночку при полной луне, чего не делал никто, порой брал с собой младших кузенов. Как всякий человек, Патрик Хепберн тогда рос любовью, которую в него вкладывали окружающие, ибо только по любви приходит настоящая сила, и знания, и вера. Юный Хантли обернул его тартаном Гордонов, научил двенадцати способам его носить, выдал клеймор и баклер, жизненно необходимые на время охоты в горах, вложил настоящий скин ду за голенище сапога. Они неделями пропадали вне дома, охотясь на коз и на девчонок, вопреки жесткому предупреждению Аластера Гордона Стретхейвена, пообещавшего, что не даст и полуфунта за обе графские головы, вместе взятые, коли парни обидят женщин МакКензи. Не обделили вниманием кузены и публичный дом в Абердине, когда наконец выбрались в город.

Это было, определенно, лучшее лето в жизни Патрика, и он узнал о себе и о мире в эти три месяца больше, чем за предыдущие десять лет в колледже: о том, как легко засыпать на вереске под затухающим в горах закатом, о своем теле и его жадности до женской ласки, о теплой крови первого убитого им кабана, вымазавшей лицо и руки, о вынимающем сердце вопле волынок, о джиге и риле до тех пор, пока взмокшая от пота рубаха не прилипнет к спине, о варварском танце среди мечей, на который он не решился, завороженно следя за отточенной, в прямом смысле, грацией движений Джорджи Гордона, о набегах, пожарах и угонах скота, и о первом шраме на предплечье, о ране, которую он не заметил в горячке боя… Это было как бы приготовление и посвящение в его дальнейшую судьбу приграничного лэрда, и в пятнадцать такая жизнь казалась истинным призванием.

К завершению этого волшебного путешествия Хепберн недурно говорил и отлично понимал речь на хайленд-гэльском, хотя до конца дней предпочитал не очень раскрывать этот навык, виртуозно бранился, прилично метал на дальность бревно и владел скин ду, как горец. Теперь кузена не стыдно отпустить и во взрослую жизнь, как, ухмыляясь, определил это Аластер Стретхейвен. И меньше всего на свете хотелось ему, хлебнувшему вольной жизни, возвращаться к латыни Сент-Леонардса.

— Так оставайся, — пошутил Джорджи, — принеси присягу, прими имя Гордонов, и все дела… Ты же и так на четверть наш!

Глава 31

Шотландия, Сент-Эндрюс, сентябрь 1527

Очень странно было вернуться в те стены, которые помнил он, сколько жил, вернуться — уже другим, с послевкусием нового опыта на губах. Брихин встретил его так, словно они видались только вчера:

— А, это ты… как кстати, зайди-ка на пару слов!

Патрик, спешившись у аркады, бросил поводья Раннего Снега пажу, поднялся вслед за дядей в большой холл, где Брихин, улыбнувшись, похлопал его по плечу:

— Слыхал, ты неплохо провел время… ну что ж, я рад, что путешествие пошло тебе на пользу. Однако, друг мой, есть небольшая формальность, которую лучше решить сейчас же — касательно абердинских шлюх…

Он еще не закончил фразы, как графа взяли в клещи два дюжих парня с конюшен, и одного взгляда на дядю Патрику было достаточно, чтобы понять, к чему все идет. Граф проклял про себя феноменальную память Брихина и его дьявольское чутье. Внезапность нападения сделала его относительно легкой добычей, но он, тем не менее, не собирался сдаваться. На каждой руке у Патрика висело по конюху, он мотал их из стороны в сторону, но сбросить не мог, как кабан — вцепившихся в шею гончих, осыпая при этом дядю такими точными и непристойными ругательствами на гэльском, что побагровел даже горец МакГиллан. Хантли был бы доволен своими педагогическими талантами…

— Жеребец-то уже здоровенный! — с уважением произнес, наблюдая это, Брихин. — Эй, вы, двое, что встали, помогите его милости… ну, живо! И десять плетей сверху за сквернословие.

А сам поймал за шиворот метнувшегося было к Патрику слугу:

— Назад, Йан МакГиллан, не твоего ума дело!

Вчетвером графа мигом растянули вдоль лавки, разоблачили от дублета, задрали рубаху, и свистнула, врезаясь в тело, первая плеть. Он не потерял сознания от бешенства, как в детстве, но вцепился зубами в край доски и молчал все время, пока сыпались удары. Ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить, даже если б хотел. Кожа горела огнем, на спину лечь будет немыслимо, но дядюшкин экзекутор — человек умелый, ни одного следа не останется. По завершению сам встал, сплюнул опилки пополам с кровью из прикушенной от злости губы и сказал, натягивая рубаху, глядя на дядю в упор:

— Это была большая ошибка, ваше преподобие…

Джон Брихин без смущения выдержал этот взгляд:

— Ты дал мне обещание, не так ли? Граф должен держать свое слово. И тщательно выбирать себе женщин. От них еще дурные болезни бывают, кроме удовольствия, если ты не слыхал. Переоденься к ужину и спускайся в холл…

Дядя и племянник провели вечер за весьма светской, шутливой и теплой беседой, обсуждая особенности нравов и быта горцев в сравнении с лоулендерами. Патрик ни словом, ни жестом не дал понять, что спина болит почти нестерпимо, но сослался на дорожную усталость и рано ушел к себе.

Распутству Джон Хепберн предавался тем более вдохновенно, что во дни мира и спокойствия, вне интриг, противостояний, налетов, грабежей, военных единоборств, женское тело было единственным — и спасительным — вместилищем, куда епископ мог выплеснуть переполнявшую его бешеную жажду жизни. С томным вздохом девица приняла в себя фамильное достоинство Хепбернов, и епископ принялся объезжать подругу, не жалея сил, исторгая у нее тонкие сладкие попискивания, но неожиданно весь этот процесс был остановлен самым циничным образом. Железный Джон замер, не шевелясь, глядя прямо перед собой. В сонную артерию ему упирался острейший скин ду, подаренный графом Хантли любознательному кузену, и над ухом у епископа прозвучал вкрадчивый голос племянника, так похожий по интонациям и оборотам на его собственный:

— Ты больше не сделаешь со мной ничего подобного, дорогой дядя, или, Богом клянусь, я отрежу тебе яйца и засуну в задницу, яйца священнику все равно без надобности, а вот немного святости не повредит…

Кинжал, вовремя приставленный к горлу, как не раз говорил воспитаннику Джон Хепберн, способен поменять в убеждениях человека практически все, включая вероисповедание. Сейчас ему предлагалось на своей шкуре убедиться в справедливости этой аксиомы.

— Я не сделаю, — согласился Брихин, лезвие на горле чуть подавалось вверх-вниз от его дыхания. — А теперь пошел вон, если не хочешь присоединиться, конечно.

Патрик ухмыльнулся:

— Нет…, но спасибо за радушие. Меня ждут.

На следующий день Брихин заменил в своих покоях мягкие войлочные ковры на скрипучие плетеные циновки, пояснив, что людям Господа приличествует смирять плоть. Но и руку больше на племянника не поднимал, это правда.

С тех пор и Патрик стал держать себя так, что стало понятно — робкое ученичество кончилось, но он готов считаться со старшим родичем, с учетом ума и опыта железного Джона. Два Джона Хепберна, молодой и старый, отковали какую-то часть его души под себя, и Рональд Хей, хорошо помнивший хищные ухватки епископа Брихина, и много лет спустя не удивлялся тому, как в определенных условиях — войны, обмана и блуда — третий граф Босуэлл мгновенно делается похож на своего младшего дядю.

От Хантли Хепберн вернулся не только более просвещенным, но и жадно стремящимся к светской жизни. Графу исполнилось пятнадцать, и он рвался в Эдинбург, раздразненный рассказами Джорджи Гордона. Брихин, уже рукоположенный владыка в своей епархии, ценил не только юношеский задор племянника, но и возможности, которые его душеведению представились бы в столице. Кроме всего прочего, имелась такая формальность, как вассальная присяга третьего графа Босуэлла королю Шотландии — и чем быстрей с ней будет покончено, тем лучше.

Именно последним аргументом Джон Хепберн и воспользовался в письмах к матери, объясняя их с племянником отъезд ко двору.

— А тебе не кажется, — услыхав о том, сказал брату Патрик Болтон, — что Джонни опять всех нас обвел вокруг пальца?

Но прежде отъезда надо было еще уладить дела приората, в частности, решить, кого поставить во главе Сент-Эндрюса. И тут железный Джон сделал совсем неожиданную вещь — написал в епархию Морэй…

— Вы уступите приорат Бинстону Морэю? — Патрик не поверил своим ушам.

— Ну, а что делать? Твоя судьба на юге, я из Эдинбурга уеду в Брихин. Жаль, конечно, но выбора нет. Да и потом, Морэй тебе еще пригодится, мерзавец он, конечно, редкостный, но у него есть шарм, у этого подлеца.

Прелаты не стеснялись в выражениях друг о друге.

— Если сейчас кинешь ему такой кусок, он поневоле будет тебе обязан.

— Точно нельзя найти никого другого?

— Наверное, можно…, но не нужно. Морэй — подонок, но он — Хепберн, и черт с ним, что Бинстон. На самом деле, это не так мало значит.

— Да уж, городская управа не помянет меня добрым словом за такого преемничка… Но только после того, как мы уедем, — твердо заявил Патрик. — Не собираюсь смотреть, как он втискивает свою жирную задницу в кресла старого Джона…

— Понимаю твои чувства, — согласился с усмешкой Брихин.

Глава 32

Дорогой до Стерлинга Патрик вспоминал все то, что успел узнать о короле за последние три-четыре года — начиная от болтовни Гордона до емких и неромантических рассказов Брихина. Они ведь много говорили долгими зимними вечерами в Сент-Эндрюсском замке, дядя и племянник, один — глядя в огонь, другой — наблюдая, как на скалу внизу набрасывается бушующее море.

В тысяча пятьсот двадцать четвертом королева Маргарита — сомнительный ход — объявила сына взрослым, могущим осуществлять правление самостоятельно (понимай так, под ее руководством), и герцога Олбани попросили обратно во Францию. Однако, почуяв ветер перемен и запах жареного, в Шотландию немедленно возвратился неверный муж королевы Арчибальд Дуглас, граф Ангус… Когда Ангус подошел к Эдинбургу, разъяренная супруга велела открыть огонь из пушек замковой скалы. Ангус отступил в Танталлон, но он был куда более успешным стратегом, нежели Маргарита, и в один прекрасный день ему удалось выкрасть юного короля. Постфактум лорды вынужденно доверили Ангусу охрану королевской особы, и сделали его регентом, и главою регентского совета. Силами семьи и кинсменов Арчибальд либо удерживал Джеймса в Эдинбургском замке, выкурив королеву-мать с присными в Стерлинг, либо таскал короля за собой по всей стране, куда бы не понесло его беспокойное регентское ремесло — король же постоянно предпринимал попытки от него сбежать, и из духа противоречия, и подстрекаемый матерью. Пока что получалось плохо. За Ангуса также стояли Гамильтоны, сильные как своими наследственными претензиями на престол, так и Арранским бастардом Финнартом, чья жестокость и бешенство в бою зачастую решали исход схватки. Джеймс Гамильтон Финнарт порой выступал и как палач — скажем, именно так впоследствии завершилось несчастливое дело Леннокса…

Вести в Сент-Эндрюс доходили когда вовремя, когда и с огромным опозданием. Брихин охотно привечал в замке бродячих торговцев, менестрелей, актеров — а кто еще лучше осведомлен о положении дел в стране, как не купцы и бродяги? Брихин держал голубиную почту, по своим каналам вызнавая такое, что нипочем не узнаешь, не будучи причастным. Брихин был и напрямую извещаем о некотором от архиепископа Джеймса Битона также, а об ином — от Джона Максвелла, отчима Патрика, который уже лет пять носил высокое звание капитана охраны короля. Выслушав новости, епископ с Патриком обсуждали, что имело бы смысл предпринять королю — или Ангусу, или королеве, или Аррану — в настоящий момент. Иногда случалось и предугадывать события… Патрик очень негодовал на Арчибальда Дугласа, который именем короля творил, что хотел, да еще держал того при себе неотлучно, практически, на руке, вроде сокола в колпачке.

Выслушивая это юношеское пылкое возмущение, Джон Хепберн только плечами пожимал:

— Ангус? А что Ангус? Ему просто повезло, повезло дважды — он выжил после Флоддена, и королева оказалась… хм… податливей, чем следовало бы. Или ты думаешь, любая другая знатная семья, доведись им заполучить в руки такой подарок, живого короля — вела бы себя по-другому? Или ты думаешь, что твой дед на тех же позициях вел себя иначе? Дугласы не первый век при королях, как бывали там Бойды, бывали и Хепберны… Впрочем, если не считать того, что Арчибальд высокомерен, груб и недальновиден в личных отношениях — что вполне подтверждает история его брака с Маргаритой — он обладает некоторым числом достоинств… к примеру, превосходный воин и неплохой государственный деятель. Конечно, он натащил ко двору низкородной швали, но, надо признать, хоть это и ставленники Дугласов, а люди-то толковые…

— Дядя, но это негоже, в конце концов, он же распоряжается всем самолично, отстраняя короля от государственных дел, держит его в Эдинбурге, словно в тюрьме, и у Дугласов нет никакого почтения к особе государя!

— Почтения? — перепросил епископ с усмешкой. — Патрик, запомни, король — всего лишь Стюарт, один из баронов Шотландии… просто его баронская корона чуть пошире и потяжелей сидит на голове. Но, не спорю, при удачном стечении обстоятельств обиды короля, если ими умело воспользоваться… — и Брихин умолк, задумавшись.

— Что? — переспросил граф в нетерпении.

— А! — отмахнулся дядя. — Пока это неосуществимо. Я только хотел сказать, что семья, которая поможет королю скинуть Дугласов, может оказаться в очень большом выигрыше…

Неосуществимость бродила молодым вином в жилах юного графа. Патрик жаждал настоящего дела и нередко за мечтами пренебрегал учебой, за что ему немедленно прилетало от дяди. В двадцать шестом году, по весне, спускаясь с голубятни, был раздражен уже не граф — тот обиделся чуть поздней — но сам епископ. Арчибальд Дуглас решил, что пора взяться за Приграничье, и проследовал туда на усмирение воров, убийц, рейдеров и контрабандистов, попутно назначив себя Верховным лордом-хранителем всех трех Марок.

— Это же титул моего отца! — так и взвился Патрик.

— Да, — неохотно согласился Брихин. — Но не наследственный, к сожалению, и даруется он королем…, а кроме титула — это еще и очень большие деньги.

Брихин находился на распутье: пока Ангус в Приграничье, можно было попытаться его свергнуть, но Хепберны, ввиду пятнадцатилетнего безвластия в клане, уже не обладали той коварной мощью, что прежде. Ролландстон запрашивал совета, Болтон сетовал, что подлизаться к Ангусу не удалось — еще бы, Арчибальд слишком хорошо помнил, чей на самом деле замок Хермитейдж, чтобы желать усиления Белой лошади. Когда не знаешь, что делать — не делай ничего. Вдогон первым известиям от Уильяма Ролландстона пришли новости о разгроме Уота Вне-Закона — категорическом разгроме, учиненном Ангусом вблизи Мелроуза дерзкому Уолтеру Скотту Бранксхольму-Бокле, попытавшемуся освободить короля…

Патрик мерял шагами кабинет прадеда от стены к стене, громко сетуя на то, что дядья упустили благоприятный момент помочь государю.

— Собственно, это я велел им не вмешиваться, — сказал добрую четверть часа молчавший Брихин.

Граф Босуэлл остановился, как вкопанный:

— Дядя, это ведь был такой удобный момент…

— Насколько удобный — спроси у Бранксхольма.

— Ну, он просто не так повел дело…

— Не так?! Да ты в уме ли? Бранксхольм-Бокле — самый отчаянный и самый опытный рейдер юго-запада Приграничья, Злобный Уот, Грешник Уот, Уот Вне-Закона — его, по-твоему, так зовут за красивые глаза? Он родился в седле и с джеддартом наперевес! Я стоял против него в схватке — это подлинный дьявол! Это он не так повел дело?!

— И вовсе незачем орать, ваше преподобие, — вздохнул юный граф. — Что, мне епитимия за самонадеянность, да?

— Евангелие от Матфея наизусть, до стиха «не судите», завтра после мессы спрошу, — буркнул железный Джон.

— Изуверство бессмысленное и безобразное…

— Но-но, рассуждать мне тут про Святое писание! Но что до Злобного Уота — не нужно его недооценивать.Ангус много сильней и опытней в полевой войне, и в одиночку с ним справится далеко не любой. А вместе с Ангусом выступили еще и Керры — тем все равно, с кем, хоть под черта лысого лечь, лишь бы против Бранксхольма.

- Все так, ваше преподобие, но нам-то Бранксхольм сосед, и мы с ним не на ножах, если я не путаю ничего… и мы могли бы позвать Максвеллов…

— Патрик, ты правда считаешь Джона Максвелла идиотом? Едва лишь он поднимет голову, Ангус сыграет на кровной вражде его клана с Джонстонами, и начнется резня. Это будет только на руку Арчибальду — ведь он отправился усмирять Границу и одновременно кичиться своей властью…

Патрик непонимающе взглянул на дядю.

— Вот он ее и усмирит, — подсказал тот. — Завалит трупами, и некому бунтовать. Ведь мертвец, как известно…

— … на вороту не виснет, — угрюмо завершил фразу юноша.

Глава 33

А насколько прав был Брихин, стало понятно, когда летом того же года при Линлитгоу-Бридж сошлись в битве за освобождение короля уже не налетчики, а трое знатнейших лордов государства — граф Леннокс, которого король слезно призывал вызволить его, граф Ангус и граф Арран…

— Не суйся, — внушал Брихин племяннику, — вот сейчас — не суйся! Пусть они выбьют друг друга, как полагается, наше дело — подойти к раздаче. У Леннокса одиннадцать тысяч, у Аррана — две с половиной, у Ангуса шесть, куда ты собираешься вклиниться со своей одной? Это пока что не наша драка…

— Но мы же можем поднять еще людей, дядя! От земель Крайтона и Хейлса, если уж с границы собирать далеко.

Брихин посмотрел на него, как на помешанного:

— Милый мой, вилланы не родятся так скоро, как быстро ты собираешься их пустить на бойню! Пусть Леннокс с Ангусом перережут своих хоть полностью, а мне мои кинсмены дороги, даже когда я их отправляю на смерть! Люди — тонкий материал, и расходовать его нужно разумно, только тогда, когда все иные средства исчерпаны.

— И какое у нас осталось средство? — Патрик изнывал от нетерпения.

— Ждать, — улыбнулся епископ. — Ждать подходящего случая!

Ангус жестоко разбил вдвое превосходящие силы противника, Гамильтон Финнарт обезглавил в темнице пленного Леннокса, бедняга король проливал горькие полудетские слезы. А Джон Хепберн, Брихинский епископ, выждал еще почти два полных года, словил слух о том, что королева Маргарита запросила и почти получила развод с Арчибальдом Дугласом, и понял — вот оно. Ангус еще стоит на двух ногах, но не ведает, что под одной из стоп — болотная жижа. Тот, кто сейчас поможет столкнуть его в трясину, может заполучить и денег, и власти, сколько душа желает. Пора было двигаться на юг, в Стерлинг и Эдинбург.

Что это могло дать лично ему, Джону Хепберну? Кроме игры ума и возможности потешить самолюбие… там поглядим.

Что это могло дать юному Босуэллу? Уж конечно, немедленное утверждение в правах и должностях отца и деда в случае успеха.

Что это могло дать роду и семье? Не исключено, что те же позиции при сыне, какие Хепберны занимали при отце, Джеймсе IV.

Словом, об этом стоило всерьез поразмыслить…

Джон Брихин покачивался в седле с самым нездешним выражением лица из всех возможных.

Шотландия, Стерлинг, февраль 1528

— О боже, что за прелестное дитя! — воскликнула Маргарита Тюдор. — Какое чудное лицо!

Железный Джон с огромным трудом удержался от улыбки. Кем-кем, а уж прелестным ребенком Патрик Хепберн точно не был уже давно. Ростом шесть футов и два дюйма, долговязый из-за юношеской худобы, талия тонкая, как у девушки, но широк в плечах, дикая светлая грива и взгляд, высокомерный настолько, словно его вот-вот коронуют. И весь — одна сплошная молодая сила, Брихин почти любовно окинул взглядом племянника, ибо эти стальные мышцы были отчасти и его заслугой: ежедневные изнуряющие схватки на мечах, ежедневные скачки верхом наперегонки. Но лицо, конечно, могло ввести в заблуждение несытую даму в возрасте — уж больно был хорош собою, чертенок.

Прелестное дитя, выученик двух змеев, старого и молодого, на возглас Маргариты и ухом не повело. Патрик уже усвоил самый важный урок — всегда выгоднее казаться безобидным, особенно, если внешность позволяет.

— Граф Босуэлл, моя госпожа, — откуда-то из-под локтя сообщил лорд-мажордом Ее величества.

— Добро пожаловать, мой дивный граф! — улыбнулась королева-мать.

Дамы ее свиты начали перешептываться и хихикать.

Так Патрик Хепберн и получил первое из многих своих имен. Юный Босуэлл, Дивный граф. А те, кого он начал раздражать своим появлением, тут же прозвали его — Белокурый…

Но при этом имени — Босуэлл — что-то всколыхнулось и в воспоминаниях Маргариты, и епископ уловил эту легкую перемену в лице.

— Он ничем не похож на деда, моя драгоценная госпожа, — подал тут голос Джон Брихин из-за спины племянника.

Маргарита кинула на прелата острый взор, удивляясь, как легко тот прочел ее мысли.

— О, надеюсь…, а вот вы — да! Вы…?

— Младший сын первого Босуэлла, Джон Хепберн, епископ Брихин, и ваш слуга, моя госпожа, — тут Джон наконец позволил себе чуть улыбнуться, — и, видит Бог, лорд-адмирал перевернулся бы в гробу, услышь он ваши слова!

Королева посмотрела на него с еще большим интересом и повторила с той же двусмысленной интонацией:

— Надеюсь…, но почему?

— Я не был у него в любимчиках. Два моих брата — вот подлинные копии по телу и духу, я же удался в материнскую породу, в Гордонов.

— Тем более рада, что из всех трех к моему двору, сопровождая племянника, прибыли именно вы, епископ Брихин, ибо Гордоны всегда стояли за короля… подойдите же ближе, дивный граф, я хочу вас получше рассмотреть.

Патрик сделал несколько шагов вперед, отвесил самый церемонный поклон из всех, вдолбленных ему епископом, а после опустился на одно колено перед государыней, почтительно склонив светлую голову. В тех романах, что он читал ребенком, королева обычно что-нибудь жаловала кавалеру, во что-нибудь посвящала — в любовь, в войну, в рыцарство…, но в романах королева всегда прекрасна и молода, а на Маргариту вблизи ему глядеть не хотелось: толстая и тяжеловесная, с круглым лоснящимся лицом, она разбухла от мужчин, интриг и собственного несносного нрава, и вовсе не подходила на роль дамы сердца. Промелькнула в голове фраза Брихина, что, мол, Адам женился на матери, несмотря на то, что в Агнесс был влюблен покойный король… еще бы, сейчас он очень понимал короля. Рядом с этой жабой Агнесс Максвелл и теперь блистала бы, как звезда.

Рука Маргариты Тюдор мягко коснулась его лица, приподняла за подбородок.

Патрик Хепберн смотрел прямо на государыню, как она того и желала.

Сияли синие глаза — в них дрожали огоньки свечей, и тот же теплый свет сиял на шитье дублета, на тяжком золоте наследной цепи Босуэллов, на рубинах и алмазах в перстнях. Юноша, замерший недвижимо, в позе полной покорности у ее ног… Сорокалетняя Маргарита Тюдор ощутила легкий озноб. На миг она забыла о возрасте, о неверном муже, о любовнике, за которого сейчас собиралась замуж, о грузности своих телес и утраченной миловидности чела — королева была достаточно искушена в науке любви, чтобы понимать, что за зверь вырастет из этого ангела. О да, едва ли Патрик Хепберн был, как она опрометчиво молвила вначале, прелестным ребенком…

— Добро пожаловать! — сказала королева вовсе не то, что подумала. — Моему сыну, Босуэлл, именно теперь очень нужны верные люди… и я вижу вас в их числе. Да благословит вас Бог!

И протянула графу руку для поцелуя, давая тем самым понять, что аудиенция закончена.

Глава 34

— Почему она вспомнила про деда? — спросил Патрик, когда они шагом спускались со скалы в город. Он нарочно удерживал Раннего Снега, не давая жеребцу убыстрить ход — ему хотелось поговорить с дядей.

— Так он был женат на ней…

— Что?! — Патрик так резко натянул узду, что Ранний Снег всхрапнул и выдал возмущенный рывок, попытавшись скинуть грубого седока. Пришлось успокаивать его, почти бросив поводья, похлопывая по крутой шее, шептать гэльский заговор в тяжелое шерстяное ухо…

— … по доверенности! — хмуро сказал Брихин. — С лошади не свалитесь, граф Босуэлл! Когда шотландцы и король Англии договорились о том, что Джеймс Четвертый женится на Маргарите Тюдор, никто не был уверен, что это в самом деле произойдет, хотя наши предусмотрительные лорды даже отравили девчонок Драммонд — всех скопом, чтоб уж точно не промахнуться. И Генрих Седьмой поэтому настоял на том, чтобы брак был заключен уже в Лондоне, в присутствии него и королевы Елизаветы, чтоб он своими ушами слышал брачные клятвы… так что граф Патрик, в известном роде, собственной честью поручился за честь короля. И женился по доверенности на Маргарите, представляя собой особу государя. Видел в большом холле его герб в витражах?

Граф кивнул.

— Ну, ей тогда было-то всего тринадцать или около того. Вздорная, своевольная, избалованная девчонка. Дорогой до Эдинбурга мало ли что он ей мог наговорить, потому что за словом в карман не лез и нравом был крут… так что впоследствии не слишком-то Маргарита жаловала твоего деда. Хотя едва ли там что-то серьезное было…

В Стерлинге епископ снял дом в нижней части города, не слишком роскошный, но добротный. Обустроились на скорую руку — Патрик не спрашивал, будучи увлечен своим приключением, но все поведение дяди говорило за то, что Стерлинг — только передышка перед действительно важным визитом в Эдинбург, к королю.

В замке они проводили дни, ночевали в городе. Дивный граф, как прозвала его Маргарита, быстро освоился при дворе, словно был тут рожден — со всеми необходимыми условностями, ужимками, языком жестов и взглядов — но оставался как бы особняком к этому празднику жизни. Молодому Босуэллу, при его красоте, достаточно было просто хранить молчание, чтобы дамы ссорились за то, чтобы просветить очаровательного юношу в том, о чем он давно был извещен. Однако дамы обманулись в своих ожиданиях — Патрик Хепберн не принимал приглашений. Или делал вид, что не понимает их. От природы обладая, в сущности, здоровой натурой и простыми вкусами, граф подозревал, что просветительницы-то с душком, не говоря уж, что и старше почти вдвое. Кроме того, дядя не велел ему связываться ни с девицами-наследницами, ни с супругами лордов — жениться Босуэллу было рано, а заполучить сейчас кровную вражду из-за какой-нибудь замужней распутницы — вообще роскошь непозволительная. В итоге, на десятый день в Стерлинге, шляясь по окраинам в поисках приключений — верхом, со свитой, при полном парадном облачении — молодой Босуэлл, к обоюдному удовольствию, был совращен одной бойкой трактирщицей. Та тоже была старше графа, но не особенно опытней. И уж ни в малой степени не пыталась его в чем-либо просвещать.

— С вами ровно как в раю, ваша милость! — томно вздохнула дама, когда первый телесный голод был утолен.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но фразу Патрик запомнил с намерением соответствовать. Можно сказать, она сослужила добрую службу всем его последующим женщинам, та отзывчивая трактирщица из Стерлинга.

В полном безделье Брихин и Босуэлл провели в Стерлинге без малого месяц. Ничего другого, кроме бессмысленности, впрочем, Джон Хепберн от ближнего круга Ее величества и не ожидал. Ожидал он, когда из Рима придет развод королевы с Ангусом, но не дождался и заскучал. Помимо прочего, Брихин прекрасно знал, что в делах развода Его святейшество бывает весьма небыстр, и если делать ставку на сроки — проиграешь. Королева, напротив, по-видимому прониклась симпатией к Брихину, вероятно, на почве общей нелюбви к первому графу Босуэллу — и желала видеть железного Джона при себе, несколько раз удостаивая приватных бесед. При всех личных недостатках королева была отнюдь не глупа и понимала, что задешево втянуть светского епископа в интриги не удастся. В какой-то момент молодой Джон Хепберн засомневался, уж не решилась ли Маргарита склонить его к себе путем иных удовольствий… послужить на благо семьи таким образом епископ Брихин не чувствовал в себе доблести, а потому заглянул в фамильный молитвенник, солгал обществу, что на ближайшие даты приходится поминовение старого Джона Хепберна, и дней на десять принял строгий пост пополам с мессами трижды в день. Всякий горожанин, кому была охота, мог наблюдать епископа в Церкви Рождества Девы Марии, что внизу холма, молящимся почти что круглые сутки. Воистину железная натура давала ему возможность для таких духовных подвигов. С неделю королева напрасно присылала за благочестивцем пажей, в глубине души впадая в бешенство, но не имея возможности выразить негодование прилюдно, а после епископ Брихин предстал перед Ее величеством бледный и изнуренный, разве что не поддерживаемый под руку Дивным графом, и испросил позволения отбыть в Эдинбург, дабы еще помолиться в церкви Святой Маргариты, что на скале, как-то ему было явлено в видении. Государыня умеренно растрогалась, благословила Хепбернов в путь-дорогу, фривольно потрепав младшего по щеке и подарив старшего тяжелым взглядом. От Стерлинга епископ Брихин тронулся в паланкине, едва дыша, однако миль через десять, уже за городом, резко поправился, покинул носилки, сел в седло, с наслаждением разминая тело, утомленное воздержанием и постом, и бросил монетку за корсаж особенно полногрудой служанке постоялого двора, где путешественники остановились передохнуть. На привале они задержались дольше, чем рассчитывал Дивный граф, и Патрик битые полчаса мрачно глядел в очередную кружку эля, проклиная про себя вольный выпас бравого епископа. Последовать здоровому примеру дяди ему мешало только отсутствие в числе служанок какой-нибудь не слишком вульгарной.

Глава 35

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, март 1528

Босуэлл-корт встретил их холодом, паутиной, сыростью и полной тишиной. МакГиллан вынес дверь в привратницкую и стащил с постели туповатого, пожилого слугу.

— У тебя неприятности, — вежливо сообщил ему епископ. — Хозяин вернулся. А ну, давай, пошевеливайся! Разожги огонь, просуши комнаты… убью, если увижу завтра мокрицу или мышиный помет хоть в одном углу!

— Дед и отец жили здесь? — спросил Патрик, задрав голову и рассматривая уходящее во тьму плетенье резных дубовых стропил — все выше, ступень за ступенью, балка за балкой. С центральной свисали лохмотья полотнища, на котором можно было еще разобрать розу и львов.

— Лорд-адмирал бывал, когда приезжал ко двору. Отсюда отправлялся в свои посольства. Даже я здесь был мальчишкой, когда он искал мне какого-нибудь церковника поважней в покровители…

Эхо их голосов гулко отдавалось в просторном холле.

— Адам жил разве что месяц — перед самой свадьбой, а после, когда стал Хранителем марок, здесь держал свой суд и своих кинсменов в столице…

Оба испытывали очень странные чувства под семейным кровом.

Джон вспоминал полусиротское при живом отце детство, и то, как ему, маленькому, было смертельно страшно засыпать в огромных выхоложенных покоях второго этажа, и то, как невозможно он боялся, что лорд-адмирал в одну прекрасную ночь просто заколотит наглухо дверь и уйдет, уедет, оставив его, ненужного и нелюбимого, слабого и жалкого, умирать взаперти… так боялся, что нарочно не спал ночами, чтобы не быть забытым, а днем, осоловев, падал на руки слуг, что доводило отца до бешенства. Теперь, заполучив в свою полную, почти единоличную власть наследника семьи, казну рода и любопытные перспективы при дворе, Джон Брихин был, вероятно, самым могущественным из Хепбернов, но детские воспоминания сейчас вернулись настолько остро, что подшерсток у епископа на загривке стоял дыбом.

Патрик не ощущал никаких призраков места, но пытался вообразить, как под этим сводом жил, думал, чувствовал его отец, вот только что женившийся на матери… вот только заступивший на высокую должность…, но не получалось. Он не чуял призрака Адама без вдохновенного шепота Агнесс, растаявшего в далеком прошлом, в Сент-Эндрюсе.

Пламя факела в руке МакГиллана, раззадоренное сквозняками, шипело и плевалось колючими искрами огня.Патрик повернул голову к стоящему поодаль дяде, в полутьме пятно света выхватило для него на миг волевое, твердо высеченное лицо, так похожее — он знал — на его собственное, фамильный длинный норманнский нос… Брихину чуть за тридцать, ведь верно? Или около того. Да, такое, пожалуй, вполне могло быть.

— Меня там, в Стерлинге, спрашивали порой, не брат ли вы мне, ваше преподобие…

— Не брат, — отрезал Джон Хепберн, сощурившись на лохмотья гербового знамени. И неожиданно прибавил. — И не отец. Нет, и не смотри на меня так! Твоя мать, по-видимому, останется единственной женщиной, кого я любил в жизни, но твой отец — Адам. Только не вздумай спрашивать об этом еще и леди Максвелл…

— Потому, что получу другой ответ?

— Потому, что очень обидишь ее, дурак. Были времена, когда сам я готов был выбрать себе любого родственника в отцы, кроме собственного отца…, но тебе стыдиться нечего. И мне жаль, что ты не знал Адама, он в самом деле был лучший из нас… Пойдем, ночевать здесь нельзя, а завтра я примусь за обустройство родового гнезда.

Брихин сдержал слово. Наутро они вернулись в протопленный, отчасти высушенный дом, но жить в нем было еще невозможно, и целая армия слуг, поденщиков, столяров, кузнецов, стекольщиков, ткачей, обойщиков, трубочистов, прачек, конюхов, поваров была пущена в ход, возвращая Босуэлл-корту, простоявшему взаперти полтора десятка лет, вид жилища благородного человека.

— Вы уверены, ваше преподобие, что в этом есть насущная необходимость?

Хозяин стоял, озираясь, посреди холла, то и дело уворачиваясь от потоков грязной воды и метел усердных работников, снующих вокруг.

— Это уж как вам заблагорассудится, граф, — парировал Джон Хепберн. — Могу оставить ваши покои без изменений, вместе с гнездом мышей в изголовье постели…, а мне по сану не положено жить в свинарнике!

Похоже, Джон испытывал немалое и мстительное удовлетворение, круша старинную обстановку, все устанавливая по своим вкусам и правилам.

— Я не про уборку, — отвечал граф и выругался по-гэльски, снабдив слугу затрещиной, ибо тот уронил под ноги хозяину корзину с какой-то дрянью. — Я, вон, про золотошвей и гобеленщиков, к примеру…

— Само собой, в первую очередь. Вы — граф, мой дорогой, вы должны иметь достойный дом, как оправу своему титулу… кроме того, прекрасные вещи в жилых покоях развивают вкус… будем надеяться, что в вас, племянник, есть, что развить, — епископ посмотрел на него с прежним, давнишним ехидством. — А вкус благородному человеку нужен хотя бы затем, чтобы понимать, что иные прочие его не обнаруживают… когда вы станете бывать при дворе, вам так или иначе понадобится свое, личное логово, хотя, полагаю, как потомственный констебль Эдинбурга, вы займете комнаты и в самом замке тоже.

Патрик хмыкнул, пинком убрал с дороги мальчишку-поденщика и вышел вон, спасаясь от пыли и клоков паутины, витающих в воздухе, оставив Брихина на поле боя. Он не загадывал на будущее и, уж тем паче, не думал, как станет впоследствии наезжать ко двору из своих приграничных владений. Он вообще не заходил в своих планах дальше, чем помочь королю скинуть Дугласов, утвердиться в правах и наконец-то отбыть к себе на границу. По его мнению, все это можно было сделать быстро и, соответственно, не стоило для того затевать переделку Босуэлл-корта, раз он все равно не проведет здесь много времени.

Глава 36

Меньше, чем за десять дней Брихин изгнал свои детские страхи из их обиталища и одновременно превратил старый дом в надежное и изящное пристанище двух холостых и бедовых Хепбернов. Но судьба припасла им гостинец, какой не ждали. Груда старого тряпья в богатом резном сундуке, надежнейший кипарис, лет двадцать простоявшем в дальней кладовой Босуэлл-корта… толстуха-экономка, нанятая епископом надзирать за бельем и платьем, стояла, подбоченясь, над кипой забытой одежды:

— Ваша милость… и вы, ваше преподобие, что прикажете делать с этим?

Ведь все отсюда выгребли после смерти старого лорда-адмирала, все зачистили перед свадьбой Адама и визитом молодоженов, каким капризом судьбы просмотрели вот это?

Словно куколки бабочек, подумал вдруг Джон, а души людей, в них живших, давно их сбросили и улетели. Его преподобие откинул крышку — дублеты, плащи, короткие штаны, ворох сорочек, потускневшая позолота шитья… слишком знакомое, слишком хорошо сохранившееся.

— Просмотреть да и выбрать, что можно перелицевать? — предложила мистрис Марта. — Шитье-кружева — спороть, застирать?

Но прежде экономки в сундук сунул нос сам хозяин дома, новый граф, с увлечением роясь в обносках графа прежнего, веселясь и пробуя натянуть на себя — чужое платье как чужую судьбу. Епископ его веселья не разделял. Несколько долгих мгновений он молчал, на скулах прошли желваки, потом произнес:

— Нет, перешивать не станем… это вот все, без исключения — бедным Сент-Джайлса.

Да облечет бывшая кожа первого графа Босуэлла тела самых низших. Как бы корчился он от скупости, узнав об этом.

— Но, ваше преподобие…

— Мистрис Марта, если вы станете обсуждать мои приказы, можете также отправляться в Сент-Джайлс — теперь же.

Домоправительница примолкла.

— Кроме этого, дядя! — вмешался Патрик. — Это я хочу для себя, нищие обойдутся.

В столбе золотящейся от солнца пыли на изразцовом полу зала лежал кусок сукна — серо-синий, как грозовое небо, зеленый, словно лесной мох, с тонкими просновками черного, пепельно-серого, белого, точно первый снег в холмах, светло-желтого, будто росчерки молний. Очень мягкие и, вместе с тем — очень угрожающие цвета. Шелком вышита на плече голова коня с разорванной уздой. Рука племянника потянулась к ткани сама собой…

Джон Хепберн смотрел на тонкое шерстяное полотно, словно на покров Деяниры, пропитанный отравленной кровью кентавра.

— Я бы не надевал. И тебе не советую… даже мои братья его не носят.

Патрик с недоумением поднял голову:

— А что это?

— А это, граф, «олд-хепберн», парадный плащ лорда-адмирала. Не удивлюсь, если он пролежал здесь от самой королевской свадьбы и женитьбы по доверенности.

— Я надену его, — решил Патрик. — Вот во дворец и надену. Йан, живо вычисти и повесь проветрить.

Епископ Брихин смотрел на сверток все с тем же странным выражением лица, потом осторожно тронул его носком сапога, словно вещь была заколдована и могла ожить, кинуться на хозяев дома…

— Обойдитесь без него, граф, на первый-то раз. Не стоит ворошить осиный рой до срока. Если уж очень вам неймется, ваша милость, я велю обновить «нью-хепберн»…

— Знаю-знаю, его шили после гибели отца, поэтому он на алом подкладе… — нетерпеливо перебил его Патрик. — Дядя, я хочу этот, и при чем тут осы!

— При том, что главное твое богатство в Приграничье, ключ к самой темной долине Шотландии — замок Хермитейж-Касл — был отнят у Арчибальда «Кто Рискнет» Дугласа покойным королем именно для хозяина этого плаща — тогда еще лорда Хейлса… для твоего деда. Когда нынешний Арчибальд увидит этот наряд на тебе… — Брихин задумался, потом продолжил. –У него хорошая память, и вдобавок Дуглас на дух не переносил своего первого тестя… во-первых, он поймет, кто ты, еще прежде, чем ты заговоришь.

— Ну и отлично, — хладнокровно возразил граф. — Мы же за этим и приехали.

— Во-вторых, он поймет, что ты не намерен уступать ни пяди твоего наследства, и даже несмотря на то, что он объявил себя хранителем всех трех Марок.

— Ну и отлично! — повторил граф уже с легким раздражением. — Что не так-то?

— Все так, — сухо улыбнулся железный Джон. — Кроме того, что за Арчибальдом есть еще один должок нам, Хепбернам… в человеческую жизнь, даже в две жизни, пожалуй… И, как ты думаешь — как скоро регентский совет Дугласа подпишет бумаги о твоем вхождении в права — при таких-то условиях игры?

Патрик долго смотрел на железного Джона, и в глазах у него, как рыба в садке, плескались коварство и озорство.

— Я надену его, — повторил он.

Джон не торопился на скалу, в замок — ни графа Ангуса, ни короля в Эдинбурге они не застали. Епископ Брихин вначале занялся домом, затем еще с неделю обживал его, попутно собирая по городу сплетни и слухи и заведя доброе знакомство с викарием Сент-Джайлса. Мало-помалу в Босуэлл-корте стали по вечерам собираться каноники для бесед, отчего граф впадал в недоумение и тоску. Брихина как подменили — в столице он вел жизнь на редкость праведную, ежедневно посещал службы в Сент-Джайлсе, щедро раздавал милостыню, так, что возле Босуэлл-корта начали пастись кучки особо страждущих, вел благочестивые разговоры с клиром, и, Боже правый — никаких шлюх! Единственный и платонический интерес Брихина составляли сейчас неимущие вдовы, чем более многодетные и уродливые, тем лучше. Голодающих сирот он, впрочем, привечал тоже. Случалось, посещал больных и увечных в кварталах бедноты… пару раз пригласил графа с собой, но Патрик решительно отверг это предложение. И только от мечевого боя епископ не в силах был отказаться и выгонял зевающего и бранящегося племянника совсем ранним утром, еще по росе, в сад за домом, где, укрытые тисовыми изгородями от посторонних глаз, Хепберны давали себе волю. Прихожане Сент-Джайлса приписывали синяки и ссадины на лице и руках епископа Брихина его вероятной склонности к самобичеванию… Около месяца потребовалось Джону Брихину на то, чтобы, при помощи каноников Сент-Джайлса, нищих и бедноты, создать репутацию себе — не по молодости скромнейшего и праведного ученого человека, племяннику — добродетельного и милого юноши, с чувствительным сердцем, открытым человеческим невзгодам. И наконец, только когда эта задача была выполнена, а граф Ангус вернулся в Эдинбург вместе с королем из своей поездки на север, они все-таки отправились наверх, во дворец.

Глава 37

На Королевской миле граф Босуэлл, как в первый день, всегда вертел головой во все стороны, словно ученый скворец, нимало не смущаясь проявлениями любопытства. О, это было куда величественней, чем Сент-Эндрюс и даже Стерлинг! Добротные каменные дома, торговые лавки и лавки менял, золотых дел мастера и кожевенники, суконщики и портные… и сами горожане были одеты богаче и чище, и выглядели весьма довольными своей жизнью. Сточные канавы освобождали середину дороги от нечистот, и даже нищие выпрашивали милостыню каким-то особенно сытым голосом.

А надо всем этим, невидимая пока, но неумолимо приближающаяся, царила скала. Короли Шотландии, словно гордые орлы или горные тролли, издревле устраивали себе трон на мегалитических валунах, на плечах вросших в землю древних великанов — что в Стерлинге, что здесь. С каждым шагом резвых коней приближались они — выше и выше — к величественной цитадели, в которой, словно певчая птица в клетке, ныне обитал плененный юный король…

Разгоняя зевак плетьми и сбив с ног торговку яблоками и хромого мальчишку, по улице, грохоча копытами, пронеслась кавалькада всадников на низкорослых, быстрых лошадках приграничников. Возглавлял отряд мужчина лет сорока, верхом на крупном гнедом, одетый богато, но без нарочитой роскоши. Внешне лорд не отличался изяществом, но в нем была звериная притягательность вожака, самца, первого в поле воина. Длинное, крупно вырубленное, холеное лицо, ухоженная борода, прячущая чувственный рот, на почти безбровом лице — широко расставленные глаза с тяжелыми, выпуклыми веками без ресниц, с очень цепким, проницательным, темным взглядом… На древках пик и джеддартов трепетали длинные язычки вымпелов, на штандарте — три звезды и пылающее сердце Брюса. Jamais arriere — никогда позади! — прочел Патрик. Промчались в одно мгновение, оставив по себе только растоптанную корзину яблок посреди Королевской мили и брызги грязи на плаще.

— Дугласы… — процедил Брихин.

Он произнес это вообще без эмоций. По лицу его не было заметно, о чем задумался епископ, но Патрик как-то внутренне подобрался от этих слов.

— И как мне держаться с королем, дядя?

— Как держишься обычно, без лишнего подобострастия. И хвали почаще вслух и за глаза, даже за мелочи, которые ты не отметил бы ни у слуги, ни у друга… — Брихин внимательно глянул на племянника. — Это, кстати, называется — лесть.

Патрик кивнул:

— Примерно так нищие кланяются мне вслед: вот красивый малый…

— И понятливый, — похвалил епископ. — Именно!

Двор был великолепен… да что там великолепен, когда не хватало слов описать! Третий граф Босуэлл, ошеломленный, оглушенный, слегка растерянный, сопровождаемый дядей, изо всех сил старался казаться невозмутимым. Но отсюда, с Эдинбургской скалы, сама королева Маргарита в Стерлинге в сравнении выглядела пребывающей как в монастыре, хотя ее ближних отнюдь не упрекнешь в скромности. Ведь здесь, у короля Джеймса V и регента… глаз ломило от яркости — изразцовых полов, стенных шпалер от пола до потолка, от тканей, пахнущих временем, дымом, самой судьбой, от желто-красных ливрей службы короля и синих дублетов кинсменов Ангуса. В уши бросались тягучий говор долин и гортанность горцев, и тот постоянный рокот заполненного до отказа большого помещения, который напоминает ворчание медведя, потревоженного в берлоге. В ноздри бил запах жилья, жаровни, множества тел, ароматических масел, косметических притираний и благовоний дам. Женщины тут были невероятны. Эти подведенные глаза, руки, губы, груди, почти покидающие корсаж платья, эти пышные юбки и подолы их, ползущие с тихим шорохом по плитам пола, с шорохом, разрушающим последнее самообладание Патрика Хепберна настолько, что он усилием воли сосредоточился на платьях придворных, лишь бы не думать об их содержимом. Некоторые дамы носили трены еще по моде двадцатилетней давности, но самые роскошно одетые, видно, сверялись с французскими новшествами. Патрик, с одной стороны, оценил вкус Брихина, одевшего его и в Сент-Эндрюсе лучше многих, с другой, сразу же жгуче почувствовал себя деревенщиной в приемном покое короля — покрой и отделка плащей, колетов, дублетов немного отличались, но в этом «немного» была бездна, отделявшая его, только прибывшего, от искушенных, местных.

— Да, — отвечал сзади Брихин вполголоса, словно услыхав его мысль, — раскошелиться еще придется не раз.

Но сами люди, не их костюмы, представляли также зрелище любопытное. Шотландский двор тогда большей частью был двор малолеток, и составляли его кузены всех мастей, которые выгуливали опекаемых ими наследников именитых состояний — все от десяти до пятнадцати лет. Тридцати- и сорокалетние меж них — везунчики, уцелевшие в бойне, и их не так уж и много. Дугласы — о, этих, увы, в избытке. Кемпбеллы… при дворе иногда появляется Джон Ковдор, но с момента мятежа Леннокса его родича Колина Кмпбелла Аргайла, умницы и хитреца, в Эдинбурге не видали. Гамильтоны, их тьма — Брихин показал среди них племяннику не по годам легендарного Финнарта. Хоум после казни двоих старших братьев в регентство Олбани сидит дома тихохонько. Йестерский Хей, дядя Рональда, женат на сестре Ангуса. Джон Максвелл, отчим Патрика, несмотря на свои должности постельничего и капитана королевской охраны, при дворе бывает редко, в самых крайних случаях засылая в столицу за новостями жену. Из стариков, которым уж больше полувека — зануда Огилви и хворающий Арран. Кого не свалили сассенахи в тринадцатом году, тех достали свои, вот как Сазерленд — пал в кровной вражде, оставил после себя сосунка в колыбели. Но повсюду — большей частью цветы Флоддена, иногда и посмертыши своих отцов, каждая рыцарская семья, вплоть до самых знатных, утратила на том поле мужчин в самом расцвете сил, кое-где легли и по два поколения, как у Хепбернов, и так титулы, деньги, земли оказались в руках слабых отпрысков могучих дерев. В прежние времена опекуном сирот и их богатств выступил бы сам король, теперь же распределением опекунства над наследниками распоряжался именно регент, Арчибальд Дуглас, граф Ангус. И в том человеке, что занимал сейчас место возле трона по правую руку короля, Патрик Хепберн мгновенно узнал надменного всадника с Королевской мили. Но волны и волны людского моря, наполнявшие холл Эдинбургского замка, разделяли их — прежде, чем они встретились, и волны эти таили как жемчуга, так и чудовищ.

И Патрик Хепберн нырнул в эти воды, даже не задержав дыхания, вполне обученный дядей плавать не только в Северном море.

Глава 38

Однако первый риф, о который запнулось их мерное продвижение к тронному креслу короля, там, впереди, под багровым бархатным балдахином, оказался женщиной.

Леди и епископ при входе в холл соприкоснулись полами платья как бы случайно, обожглись друг о друга, еще не обменявшись приветствием, когда же глаза их встретились, то не высекли из противника даже искры тепла. В них было нечто неуловимо общее, хотя никто их с первого взгляда не признал бы за родственников — леди была брюнетка, рослая, темноглазая. Епископ заговорил первым:

— Джоанна…

— Джон…

— Как поживаешь?

Возмутительнейший вопрос, если не виделись последние пятнадцать лет.

— Знаешь ли, Джон, что ты больше всех прочих похож сейчас на нашего отца?

— Тебе не удастся оскорбить меня, сестренка, я примирился с тем, что лорд-адмирал — мой отец. Господь учит нас смирению.

Они разошлись, как две галеры, готовые к бою, по недоразумению миновавшие абордаж.

— Фурия, — выразился ей вслед праведный человек. — Ведьма. Надменная сучка.

— Дядя! — Патрик широко улыбнулся.

Но подумал, что не хотел бы оказаться на ристалище против своей тетки, если бы дамам выдавали турнирные доспехи — боевой настрой у нее был многим мужчинам позавидовать. Ее так и называли в Эдинбурге — вдова Ситон. При этом уважение в упоминании было столь высоко, что не всегда требовало прибавки — леди. В отличие от многих вдов Флоддена леди Джоанна Ситон не отправилась под венец ни на следующий год после бойни, ни потом — плоть ее не жаждала утешения, а дух — крепкой руки. Напротив, дух ее был столь крепок, что о него сломалась бы рука любого мужчины, кроме Господа Бога. Леди Джоанна дала обет остаться вдовой и жить в миру только до совершеннолетия сына Джорджа.

— Какая милая дама!

— Видал бы ты, — и Джон Брихин коротко усмехнулся, — как она стреляет…

— Дядя?

— Из арбалета! А что? Она же — урожденная Хепберн, граф, даром, что женщина…

Патрик быстро прикинул выгоду от новоприобретенной тетки, о которой услыхал сегодня разве что второй раз в жизни. Ристалище — не ристалище, но выходило, что при дворе - как в бою:

— А она может быть нам полезна против Ангуса, пусть бы и без арбалета?

— Тут есть сложность. Джоанна — наполовину Дуглас.

— Дуглас?!

— Да. Лорд-адмирал дважды заключал браки, чтобы примириться с Арчибальдом «Кто-рискнет» Дугласом или присвоить кусок земли, и первым браком был его собственный. Но это дело прошлое, важно, что сейчас вот там стоит ее сын, твой двоюродный братец Джордж — полугодом тебя старше… Когда он подойдет, будь с ним любезен.

— А если не подойдет — вон, леди Ситон вцепилась в него, как клещ, и что-то нашептывает на ухо?

— Ситон боится своей маменьки, как огня, но подойдет. Потому что если этого не сделает он, то сделаешь ты. Кровь всегда кровь, это знает даже Джоанна. Парень все-таки на четверть Хепберн.

— Судя по тому, как он выглядит, на одну восьмую, — скептически отозвался граф.

— Не всех же дуун-ши подменили в колыбели, — отвечал ехидный епископ. — Не сравнивай с собой. Настоящий Хепберн выглядит, как мои братья, а вовсе не как мы с вами, граф.

Тут на них повеяло теплом, и Патрик скорей чутьем пробужденной чувственности, чем голосом разума, повернул голову… и застыл. Не задев ни его, ни дядю и краешком рукава, другая леди плыла сквозь толпу холла — к группе людей возле камина, и паж расчищал перед ней дорогу, когда бормоча, когда и покрикивая на зазевавшихся. Бархат распашной юбки, узорчатый атлас нижней, видный в разрез, едва колыхающийся в мелком шаге, тугая шнуровка корсажа, предлагающая груди ее на обозрение каждому самцу в этом зале. Медово-рыжая, словно летняя лисица, она полна была зрелой красотой, и негой, и сознанием своей власти — той, что дает женщине над мужчиной совершенная, нежная плоть. Патрик Хепберн, самонадеянно полагавший себя уже искушенным в делах Амура, ощутил что-то вроде помрачения взора… и сглотнул комок в горле.

— Кроме того, что старше тебя вдвое, она и сожрет тебя, словно птенца… Нам сейчас лишние хлопоты ни к чему, — раздался за спиной разрушающий очарование голос Брихина.

— Дядя…

— Уймись, ни тебе, ни мне. Вдобавок, она в родстве с твоей теткой Ситон. Это леди Глэмис, граф. Сестра регента.

У Арчибальда Дугласа было порядком не только братьев, но и сестер, выгодными браками которых он обеспечил себе поддержку многих родов Мидлотиана.

Но паж третьей вошедшей за ними дамы вел себя не столь деликатно, как слуга леди Глэмис, как монахини вблизи леди Ситон.

— Дорогу сестре короля! — и едва с ног не сбивали встречных ее кинсмены, но зато одета была строго и с безупречным вкусом, как полагается порядочной и богатой замужней женщине. И не за острый взгляд епископа Брихина зацепилась взором она отнюдь, но странная сцена случилась меж ней и графом. Увидав Патрика, молодая леди мгновенно остановилась, побледнев, прикусила губу, потом внезапно лицо ее прояснилось пониманием — но с таким невыразимым презрением, с такой почти что брезгливостью взирала она на молодого Босуэлла! Тот тоже замер, позабыв о приветственном поклоне, сбитый с толку — на миг ему показалось, что заглянул в волшебное зеркало фей, увидав себя самого в женском облике… высокий рост, стать принцессы, правильные, но резкие для женщины черты лица, брови вразлет, серые пронзительные глаза. Даже с Джен Хоум они были вовсе не похожи лицом, но эта!

— Боже, какой уродец, — обретя дар речи, пробормотала незнакомка, прежде, чем, взмахнув юбкой, развернуться к нему спиной и отправиться прочь под вопли собственных слуг «дорогу сестре короля!».

— Кто эта гарпия?!

— А это также иваша двоюродная сестрица, мой друг, — ухмыльнулся Джон Брихин. — Господь щедро одарил вас родственниками, однако употреблять их в пищу надлежит с разбором. А некоторые, граф, попытаются сожрать и вас самого…

Дженет Стюарт, в замужестве — леди Флеминг, была внебрачной дочерью покойного короля Джеймса IV и тетки Патрика — Изабеллы Стюарт, сестры леди Максвелл. Законная дочь графа Бакэна Изабелла никогда не признавала, как равную, дочь внебрачную — Агнесс, вдовую графиню Босуэлл и леди Хоум, а ныне действительную леди Максвелл.

— Итак, три лица Евы, — заключил Брихин, когда леди Флеминг миновала их, — воительница, распутница и воплощенная добродетель… угадаете, которую я считаю опаснейшей из трех?

Глава 39

Этот день по многим причинам не выдался удачным для Арчибальда Дугласа, великого графа Ангуса. Вернувшись из поездки в Нагорье, он выяснил, что в его отсутствие дела при дворе пошли не так, как он ожидал, и вдобавок с утра им с королем выпало поругаться — мальчишка Стюарт осмелел и поднимал голос на регента, в очередной раз обвиняя того в гибели графа Леннокса и упрекая в беспорядках в Приграничье, от которых пострадали и земли короля в частности. Посему граф Ангус, когда Хепберны прибыли представиться государю, был очень и очень зол, что не мешало ему иметь вид и спокойный, и любезный. Но взгляд его, ищущий повода и жертвы, на ком сорвать раздражение, немедленно обратился на вошедших в холл Хепбернов, еще прежде, чем мажордом объявил их титулатуру. Да их и так невозможно было не заметить — черное пятно сутаны Джона Брихина, перерезанное алым епископским поясом, и Дивного графа в его наилучшем оперении — темно-зеленый бархатный костюм, колет золоченой кожи и летящий с плеча в пол «олд-хепберн»…

Серо-синий, тускло-зеленый… этих цветов в таком сочетании при дворе не видали лет двадцать, но граф Ангус прочел их мгновенно, и для него это было — словно зазубренный наконечник стрелы повернуть в полузажившей ране. Когда-то он видел этот плащ на собственной первой свадьбе, на плечах тестя, лорда-адмирала Шотландии Патрика Хепберна… потом — когда в то же сукно, окровавленное и рваное, завернули тело командующего авангардом Адама Хепберна, чтобы унести с Флоддена… братья Адама недолюбливали его именно за то, что он тогда уцелел, кроме-то смерти Мэри-Мардж. И теперь вот «олд-хепберн» обнимал нового — клейма негде ставить — Хепберна, и пусть у него еще молоко на губах не обсохло, но по той наглости, с какой этот светловолосый гаденыш извлек из небытия старый плащ, старую неприязнь, сразу было понятно, кто он.

Наследник графства Босуэлл.

Только его не хватало при дворе и без того по возрасту строптивого короля.

И Брихинский епископ услыхал густой, насмешливый голос Арчибальда Дугласа:

— Джон Хепберн, для того ли я подсадил тебя на Брихинский епископат, чтоб тебя там никогда не было?

— И вам доброго дня, великий граф Ангус, — отвечал железный Джон, не поведя и бровью.

Если Ангус рассчитывал смутить бывшего шурина, то ему это не удалось. Джон пользовался тем, что прелатам не полагалось склонять голову перед владыками мирскими, и смотрел Арчибальду прямо в лицо своими стальными, холодными глазами, без капли эмоции — и право, то был весьма неприятный взгляд.

— А подсадили вы меня, граф, — продолжил Джон Хепберн так же спокойно, — на епископат по родству, хоть оно и вышло столь недолгим. Но на все воля Божья. Вы, как будто, не сетовали…

Этот намек ужалил Ангуса сильней, чем ожидалось, и в отместку он, взглянув на молчавшего Патрика, спросил с ухмылкой:

— А это что за красна девица с тобой, Джон, в бабкиных тряпках? Едва я вернулся в город, как мне с предместий прожужжали уши о твоих целомудрии и праведности, ан нет, я смотрю, как большинство клириков, ты умеешь найти применение смазливому мальчишке?

Он не мог не знать, кто перед ним.

И потому, что прочел герб, вышитый на плече Босуэлла, и потому, что на прямой вопрос Ангуса пару лет назад Болтон отвечал, что наследник рода жив и здравствует на приорате в Сент-Эндрюсе… регент ведь был неглупым человеком, и, конечно, бывает мгновенная взаимная неприязнь, но чтобы так…

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, к вашим услугам… дядюшка Ангус!

Выражение лица при этом у Белокурого было самое паскудное.

— Какой я тебе дядя, парень? Такой же, как ты — граф, мастер Хейлс?

— Ну, вы так вроде были женаты на моей тетке, нет? Той, которую еще так удачно спровадили на тот свет, отказавшись позвать повитуху, когда она выкинула младенца — а вы ей как раз перед тем и рассказали в подробностях, как именно был убит мой отец и ее дядья?

Даже Брихин взглянул на своего воспитанника с изумлением.

Патрик Хепберн спокойно стоял, выпрямившись во весь рост, в позе достаточно расслабленной, но рука покоилась на рукояти даги за поясом, и улыбка на красивом лице кривилась нехорошая. И с интересом рассматривал графа Ангуса, задыхающегося от гнева — так, словно перед ним корчилось какое-то забавное насекомое. И дослал вслед контрольную стрелу:

— Вам, вероятно, нужно было спешно покинуть Флодден, дорогой дядя, чтобы успеть избавиться от жены…

Ангуса прорвало:

— Ах, ты… брехливый щенок! Ты меня… меня смеешь обвинять в том, что я убил Мардж?!

Рука Арчибальда Дугласа молниеносно обнажила кинжал.

Патрик с готовностью потянул из ножен свой…

— Милорды, опомнитесь! — Брихинский епископ стоял между разъяренным регентом и очень спокойным племянником, всерьез рискуя принять удар грозного Арчибальда в незащищенную грудь.

— Как смеете вы, граф Ангус, обнажать клинок в присутствии короля без его позволения? — раздался тут молодой голос, вибрирующий от раздражения. — Вы — регент королевства, это верно, но король Шотландии покамест все еще я!

И столько в этом высоком голосе было неприкрытой и хищной злобы, что все трое участников сцены немедленно обернулись к говорившему.

Так Патрик Хепберн впервые увидел своего кузена-короля, Джеймса V Стюарта.

Глава 40

Его величество подался вперед с трона, высматривая, что же происходит там, посредине холла, где придворные уже начали расступаться, давая противникам место для ссоры.

— В чем дело, лорды, черт всех вас возьми совсем?!

Не глядя больше на регента, словно он вовсе перестал существовать, молодой граф сделал несколько шагов по направлению к королю, а, подойдя достаточно близко, отдал церемонный поклон, опустился на одно колено. «Олд-хепберн» стлался за ним при каждом упругом шаге, словно радуясь новой жизни, возобновленной вражде.

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, сир, покорно прошу простить меня, если позволил себе…

— Да, как мне кажется, тут не только вы себе позволили, Босуэлл… — и Джеймс кинул долгий взгляд на регента. — На первый раз, для знакомства, прощаю, в следующий — окажетесь за решеткой, граф.

Глядел в продолжение этой речи он по-прежнему на Арчибальда Дугласа, и именно ему, тяжкими усилиями выходящему из припадка ярости, адресовались эти слова. Потом король уронил светлейший взгляд на склонившего голову Патрика.

– Дивный граф, не так ли? — спросил король у него с ухмылкой.

Несмотря на постоянный контроль Дугласов, королю удавалось поддерживать связь с матерью и в разлуке.

— Если угодно Вашему величеству, — согласился Патрик Хепберн.

Король оказался не такой. Все, что думал о нем Патрик заранее, было неверным.

Джеймс был старше графа разве что на полгода, также высок, тоже недурно сложен. На этом благородство его облика и заканчивалось… Стюартовская шевелюра неопределенно рыжеватого цвета, треугольное тюдоровское лицо, тонкий и слабый лягушачий рот, по-настоящему хороши в нем были только глаза — большие, печальные, настороженные. Эти глаза становились почти красивыми, когда Джеймс бывал разгневан или воодушевлен…, а вот сейчас они обращены прямо Патрика, пытающиеся зацепить его за душу.

— Сядь, Хепберн, — милостиво пригласил король, указывая на скамью у своих ног, — поговорим.

Несколько минут они смотрели друг на друга, и король покручивал в руке зеленый стеклянный бокал, шершавый, поблескивающий пьяным содержимым.

— Выпей со мной. Эй, вина графу!

Подскочил паж, сунул Патрику бокал в руки, и тут молодой граф сообразил, что Его величество слегка навеселе. Хмель придавал Джеймсу еще больше меланхолии, чем обычно, и его тянуло на разговоры.

— Что у вас там вышло с Ангусом?

Хепберн бросил взгляд обратно, туда, где железный Джон с Ангусом еще разменивались репликами.

— У меня? Ровным счетом, ничего, сир. Но, кажется, граф Ангус меня с кем-то спутал… я, право, не разобрал.

— Ты регента берегись, приятель. Отчим мой — редкая дрянь, особенно, когда позавидует или разозлится. Тоскливо мне с ним, сил нет… он ведь держит меня почти что взаперти. Никуда меня не пускает, вечно его свора за мной по пятам. Разве что баб подкладывает и меняет регулярно…

Эта грубость из уст очень юного человека звучала вульгарной слабостью.

— А поговорить — и то не с кем… я вот по Хантли скучаю. Ты, кстати, чем-то мне его напоминаешь.

— Четвертью крови, сир. Джордж — мой кузен.

— Погоди-ка…, а мать твоя ведь Стюарт? Так что и мы с тобой родственники? — королю внезапно приглянулась эта идея.

— До некоторой степени, — согласился Патрик. «И даже немного Плантагенет» — откуда ни возьмись, прозвучал в его голове голос леди Максвелл. — А по отцу моя прабабка, Ваше величество, та же, что у Гордона Хантли — сестра вашего прадеда, принцесса Анабелла Стюарт…

Странное впечатление на него производил король: смесь простодушия, наивности, злости, коварства и каприза. Но в хорошие минуты, вероятно, сюзерен мог привлекать сердца. Джеймс рассматривал кузена долго, внимательно, любовно изучая детали — старинный плащ, плечевую брошь с девизом и головой лошади, правильные черты лица, светлые кудри — так, словно молодой граф Босуэлл был неодушевленным предметом обстановки или диковинным породистым зверем. Отхлебнул из бокала, внезапным взмахом руки сгреб за чуб, потянул голову Патрика себя… и вынес вердикт:

— Ты мне нравишься, Хепберн.

— Да и вы мне тоже, Ваше величество, — без запинки отвечал кузен королю.

В общем, это была почти правда, а даже не та самая предложенная Брихином лесть. Джеймс не столько ему нравился, как вызывал желание защитить. Он был нелеп, уязвим и трогателен, и вдобавок, в плену — а что еще в юности нужно для верности государю? Вдобавок он ведь долгие четыре года в Сент-Эндрюсе думал, как поступил бы, выпади ему случай помочь королю… и вот этот день пришел.

Меланхоличный Джеймс Стюарт поперхнулся вином, закашлялся и захохотал.

— Вот же черт белокурый! Да ты еще и наглец! Я таких люблю, жаль, здесь их мало… ну, значит, у меня будет нескучное лето!

Король еще и сам не подозревал, до какой степени нескучное.

А вот Патрик по молодости очень ошибся, приняв нетрезвое королевское «ты мне нравишься» за знак искренней симпатии.

Глава 41

Золоченый помандер выкатился из руки, стукнул по тяжелой бархатной юбке платья, свисая на цепочке с пояса дамы… острые темные глаза, бледное лицо, прямой нос с горбинкой, но вот губы чуть узковаты — о, ее сравнивали с птицей в полете в эпоху юности, но теперь бы никто не осмелился на такое легкомыслие с той, кого называли леди Килспинди, «драгоценная наша леди-казначейша», цедил сквозь зубы надменный острословец Финнарт… Изабелла Хоппар, в замужестве Дуглас, очень внимательно наблюдала всю сцену, не двинувшись с места, потом спросила у племянницы:

— Скажи мне, Дженет, зачем он устроил свару?

— Ну, это же Арчибальд! — отвечала леди Глэмис с еле заметным оттенком раздражения.

Узкие зеленые глаза ее на мгновение задержались на брате, сцепившемся с Хепбернами.

Тут к дамам подошел муж леди Изабеллы, провост Эдинбурга и казначей короля лорд Килспинди, дядя регента. Имя он носил то же, что и племянник — Арчибальд — а потому юный король снабдил его прозвищем, не без иронии почерпнутым из рыцарского романа, ибо, сказать правду, ровно ничего рыцарского в этом Дугласе не было вовсе.

— Он боится, — заключил Килспинди «Серая сталь».

Дамы переглянулись.

А предмет их беседы, образец доблести, светоч могущества, милорд регент, протектор короля, граф Ангус все еще стоял, пылая в лице кровью гнева, посреди зала, глядя вслед дерзкому юнцу.

— Следи за племянником! — брезгливо буркнул Брихину регент, убирая дагу в ножны жестом крайней досады. — Не то долго не проживет, с таким-то поганым языком…

— Поздно, ваша светлость, — усмехнувшись, отвечал Джон, пропустив угрозу мимо ушей, — за ним уже не уследишь. А через год-другой сорвется в Лиддесдейл, так я вообще посмотрю на это с удовольствием. Там как раз мои достойные братья составят ему подходящую компанию.

Ангус пренебрег предсказанием, спросил, прищурясь:

— Кстати, какого черта вас сперва понесло в Стерлинг, преподобный?

— Ваша супруга — еще и наша государыня, граф, — отвечал Брихин, не моргнув и глазом.

— Ты же всегда был умным парнем, Джон, — зло усмехнулся Арчибальд, — даже когда был ростом не выше холки галлоуэя… так что должен понимать: друзья моей жены — мои враги, и выбор тебе придется сделать в самое ближайшее время. Я не Папа Римский, чтобы лишить тебя Брихина, но ведь прихожане могут и возмутиться твоим долгим отсутствием… понимаешь?

Выплеснув желчь, регент держался в стороне вплоть до той поры, когда Хепберны откланялись, будучи обласканы королем. Чутье подсказывало Арчибальду, что одной сварой дело не кончится. И, вспоминая бывших родственников во всей их красе, граф Ангус был чуточку задумчив, провожая глазами юного Босуэлла.

— Не нравится мне этот белокурый щенок…

По случайности, возле него оказался не один из братьев, не дядя, а всего лишь союзник — столь же верный, сколь памятливый — Джеймс Гамильтон Финнарт, сын старого графа Аррана, военный вождь семьи Гамильтон. Сэр Финнарт, не веря ушам своим, взглянул на собеседника с изумлением:

— Да это же сопляк! Что с вами, граф?

— Этот гаденыш, — пояснил Ангус, — выполз из такого змеиного гнезда, что вам, Джеймс, вовек не представить, а я был женат на одной из них… вам-то известно, что значит кровь!

Фраза прозвучала довольно двусмысленно, Арчибальд Дуглас никогда не отличался деликатностью речи.

Краска кинулась в лицо Арранскому бастарду:

— Более, чем кому-либо, — негромко отвечал он.

Копыта коней мерно цокали по мостовой Королевской мили, Хепберны спускались со скалы — в город, домой. Факелы бойцов, едущих по бокам небольшого отряда, выстроенные в ряд, двумя пылающими лентами отгораживали епископа и графа от тьмы ночных улиц Эдинбурга.

— Откуда ты это знаешь? — спросил наконец племянника Брихин.

— Что именно?

— Про первую жену Ангуса?

— А-а-а… кормилица нашептала, — отвечал граф небрежно. — А что, всё верно? Я-то никогда особо не верил этим россказням.

— Ну, у тебя и память… в общих чертах, да, верно. Мэри-Мардж тяжело носила дитя, и известия с Флоддена, конечно, были ей нож острый. Она — младшая из двух моих сестер… мы были похожи…. единственные из потомков лорда-адмирала, — Брихин улыбнулся своему прошлому, и Патрик с удивлением увидел, что у дяди-то, оказывается, есть в оружейном арсенале и нежная улыбка, и человеческое выражение лица. — Нет улик, что Ангус хотел от нее избавиться, но, судя по тому, как он повел себя сейчас…. кто знает. Ты заставил меня засомневаться. Ну, что, вас можно поздравить, граф — похоже, вы нарвались на вражду с Дугласами. Недурное начало придворного пути.

— По-моему, это Дуглас нарвался на вражду с нами. В частности, с вами, дядя…, но зато королю я понравился.

— С чего ты взял? Он сам сказал тебе? Если верно то, что поговаривают про Джеймса, так он соврет — недорого возьмет. Кроме того, королю понравился не ты… королю понравилось то, что ты не понравился Дугласу. Я бы предпочел, чтоб было наоборот, но уж теперь-то что… дело сделано.

Подумать только, это всё произошло из-за старой тряпки. Кровь кентавра легла судьбой на плечи третьего Босуэлла. Носи Патрик в тот день иные цвета, не вбей он себе в голову идею показаться в дедовом плаще, первый шаг при дворе мог быть совсем иным. Да и весь дальнейший путь его тоже…

Железный Джон молчал и остаток дороги до Босуэлл-корта. Он не был ни зол, ни опечален, ни впечатлен угрозами Ангуса — реакция регента была именно такой, как можно было ожидать, и мозг епископа лихорадочно работал в поисках бреши в стене.

— Ты не заметил главного, — спешиваясь, бросая поводья коня в руки грума уже на подворье, сказал Джон племяннику. — Враг у нас теперь не один. Пока ты увлекательно проводил время, сочувствуя королю в его печалях, мог бы и оглядеться за чаркой рейнского…, но пренебрег? Вот! А между тем, при дворе их сейчас пять, Дугласов, не считая мелкой швали, кинсменов, теннантов и слуг двора короля…. Сам Ангус, его братья, Уильям, аббат Холируда и хранитель Большой печати, а также Джордж Питтендрейк — обаятельный тюремщик короля. Дядя Ангуса, провост Эдинбурга, Килспинди «Серая сталь», держит в руках также и казну королевства. И еще эта Дженет Глэмис… ты во вражде с одним — значит, во вражде со всеми, помни.

— И как же вы тут полагаете выступить, дядя?

— Как будем валить? По одному.

Глава 42

Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Три белые звезды на синем поле, коронованное сердце Брюса.

Реял штандарт над подворьем Дугласов на Хай-стрит, над крыльцом дома лорда-провоста, оповещая, что ныне и сам регент оказал честь своему дяде, прибыв отобедать. Обед давно закончен, и теперь разговор созревает во чреве слабо освещенного холла, словно зародыш василиска в яйце.

Их было пятеро, но в одном мужчине ошибся Джон Брихин, перечисляя племяннику врагов — ибо то была женщина. Две леди расположились в креслах, отделенных ширмой от огня, и, сидя на подушке у подола одной из них, маленький мальчик — лет шести — играл материнским веером, выпрашивал ароматницу с ее пояса. Трое лордов были здесь — двое братьев Дуглас, кроме хозяина дома, их дяди.

— Дождались.

Это с отвращением выговорил самый молодой из мужчин, деливших между собой тепло камина, совсем недавно по женитьбе получивший титул — сэр Питтендрейк. Джордж Дуглас, младший брат регента графа Ангуса, с виду был милейшим из кавалеров: округлые щечки, короткие щегольские усики, широко расставленные темные глаза, теплая улыбка, мягкие манеры. Между тем, слухи ходили, что из троих братьев Дугласов именно Питтендрейк — не только самый хитроумный, но и самый жестокий, славящийся особой жестокостью человека утонченного.

— Удавить этого сосунка надо было еще в колыбели, — молвил Килспинди. «Серая сталь» — о да, и сталь эта, кроме манер, была и в глазах его, и в голосе, столь непреклонная и холодная, что, касаясь, остужала все живое. Но в нем также было и странное обаяние, присущее всем Дугласам — горячей крови под ледяной коркой. — Да и сейчас… хлопот меньше будет, Арчи.

— Зачем? — пожал плечами в ответ граф Ангус. — А за Хермитейдж я потом с кем стану тягаться? С Болтоном? С Ролландстоном? Там двое взрослых быков в наследниках, но мальчишка будет куда податливей, когда запутается, как следует.

— Ах, вот ты о чем думаешь…

— О чем еще я могу, по-твоему, думать теперь.

Ангус — жар стяжания, присвоения, довольства властью. Ось мира ломалась, когда воле его бывало оказано сопротивление, не иначе. Леди Глэмис смотрела на брата тем мягким, чуть кошачьим взором, который умело скрывал легкое пренебрежение красивой женщины к сильному, но суетному мужчине:

— Бог ты мой, ему же… шестнадцать, да? Совсем дитя.

— Дженет, ты плохо разглядела, дитя достаточно зрелое, чтоб доставить нам немало хлопот. Да и не он беспокоит меня, а его дядя…

— Молодой епископ? — леди Глэмис отняла у сына ароматницу, вернула ее на пояс платья, поцеловала мальчика в макушку. — Довольно приятное лицо и манеры.

— Кроме лица и манер, у Джона Хепберна есть голова на плечах. Они месяц были в Стерлинге у Маргариты, прежде чем явиться сюда… с чем? Джон, сколько я помню, никогда не делал ни одного движения не к своей выгоде, в простоте. Из сыновей этого покойного скота, первого Босуэлла, он — худший. Он да еще, пожалуй, Болтон.

— Арчи, — молвил Серая сталь, — мы от них достаточно претерпели, от этого рода, верно. Но то было в иные дни. Теперь-то Дугласов не пошатнуть. Но твой страх может раскачать нас…

— Мой… что?! — регент взглянул на родственника так, что любой иной вжался бы в пол, но Серая сталь только сухо улыбнулся. — Ты, дядя, видел, что за тряпку он приволок на своих плечах?!

— Так тряпка пугает тебя?

— Если б он содрал кожу своего деда с его трупа и явился в ней в Эдинбург, словно Геракл в львиной шкуре — это и тогда не выглядело бы столь красноречиво.

— Но тряпка не есть броня, — возразил Питтендрейк, — не есть и угроза… или тебя задели те гнилые слова, про твою покойницу? Да кто там теперь докажет, если концы в воду, и сами не стали дознаваться тогда? Не похоже, чтоб эта парочка явилась требовать суда или чинить возмездие.

— Они не посмеют, — отвечал Ангус. — А тогда и некому было вызнавать. К счастью. Эта старая сука Хепберн даже не приехала на похороны своей дочери… так боялась оставить сынков без присмотра, чтобы не перегрызлись.

— Но и отправила младенца-наследника подальше, так? — подсказал Питтендрейк.

Ангус кивнул:

— Да. Опекунство над его землями осталось в семье… к сожалению. Крайтон, Хейлс, шерифство Бервикшира и… — он помолчал, но лютая жажда вскипела в голосе. — И Хермитейдж!

— Хермитейдж, — отозвался Питтендрейк эхом. — И немало денег за всё это!

— Порядком. Едва ли не больше, чем с Хантли.

— И мы упустили…

— Некстати, знаешь ли, оно было. Надо было уцепиться и удержаться, когда Арран поднял мятеж против моего с Маргаритой брака, когда Гамильтоны хлебнули крови с нашей стали на «Чистке мостовой».

— Тебе, Дженет, не кажется, что Джеймс Финнарт уж слишком любезен в последнее время с нашим регентом? — спросила тем временем леди Изабелла племянницу.

— О, — отвечала та, усмехнувшись. Маленький Джон Лайон грелся в кольце ее рук, прильнув лицом к вышитому партлету. — Я же приложила к тому немало усилий…

— Не стану спрашивать, понравилось ли тебе.

— Уже спросила. Да. Но чрезмерная любезность Джеймса с Арчибальдом — уже не моего ума дело.

— Ты сказала ему?

— Арчибальду? Сказала, что Джеймс Финнарт может сменить сторону, если найдет это удобным для фамилии Гамильтон, и Арран поддержит старшего сына. Но Арчибальд считает, что мы сейчас на волне, что нас не остановить…

— Уверенность равно обманчивая и опасная.

Но леди Глэмис, задумчиво дуя в затылок сына, ероша мальчику волосы, сказала только одно, то же, что в зале, наблюдая брата в ссоре с Босуэллом:

— О, это же Арчибальд…

А братья Дуглас продолжали вспоминать былые дни. Упущенная возможность опекунства над молодым Босуэллом теперь казалась им особенно досадной — когда дитя расцвело и явилось ко двору с полным сознанием своих прав и свобод. Прав, впрочем, не утвержденных Тайным советом короля… примерно треть которого находилась сейчас в этом зале, а прочие — Арран, Огилви, Максвелл, Морэй — если не прямо ели с руки графа Ангуса, то имели серьезные основания считаться с ним.

— И что теперь, Арчи? — вернул племянника от созерцания прошлого к настоящему Килспинди.

— Теперь? — Ангус оторвался взором от виски, янтарно поблескивающего в чарке, сделал большой глоток. — Живой этот парнишка пока мне нужней, чем мертвый. Пусть побегает, погуляет, споткнется… я подожду. Возьмем за горло, когда замешкается. Без дядюшки — этого надо отправить обратно к нам, в Брихин, в Ангус. А там мальчишка живо согласится заплатить замком, скажем, за… хоть бы и за государственную измену. В шестнадцать лет легче расстаться с любым имением, чем со свободой… навеки.

— О, — обронил Серая сталь, — к чему сразу разговор про измену, и много ли хлопот, умеючи? Украсть, спрятать, взять выкуп за жизнь — землею… что для нас нового-то, дети мои? А даже если и убить — что такого? И следующий наследник Хепбернов будет сговорчивей, помня о судьбе предыдущего.

— Тем более, — дополнила супруга его слова, — что у нас есть и та, кому он может поверить — по незнанию, собственная его тетка.

Питтендрейк улыбнулся жене дяди — темный взгляд его ласкающе прошелся по ее фигуре, охватив внимательно, словно обняв:

— Поговорить с вами, Изабелла, одно удовольствие.

Она хмыкнула:

— А не говорить — другое, верно, Джордж? Она сейчас прибудет.

Сказала еще прежде, чем мажордом возгласил в дверях холла. Впрочем, «предчувствиям» Изабеллы Хоппар в этой семье не удивлялись, называя их даром Божьим. Высокая дама, темноглазая, с чертами скорей резкими, чем привлекательными, в полном трауре, несмотря на то, что вдовство тянулось вот уж пятнадцать лет — или тем самым она, еще в миру, приготовлялась к грядущему монашеству?

Изабелла Хоппар поднялась, как хозяйка, навстречу гостье.

— Джоанна… — мягко сказала она, — душа моя, как рада я видеть вас под моим кровом — не столь по родству, сколь по сердечной склонности. Милости просим к столу.

Глава 43

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

Закрутило и понесло.

Рассветало по весне все раньше с каждым днем, темнело позже, но часов в господних сутках Патрику Хепберну не хватало все равно. Вот и назавтра предстояла ранняя побудка к мессе, сшибка на мечах с неугомонным епископом вместо завтрака, королевская охота допоздна, с завершением танцами в большом холле, там, на скале — вместе с ужином, а то и взамен его. С Брихином граф едва виделся, утомленный придворными обязанностями, возвращающийся домой заполночь, однако епископ стоял на страже общих интересов незыблемо.

— Ну, каковы успехи? — спросил он племянника дней десять спустя представления ко двору.

— Не о Дугласах вы же спрашиваете, надеюсь?

— О них было бы бессмысленно.

— Джордж Ситон со мной в друзьях, покуда не видит тетка, — доложил граф. — Джен Флеминг выпрыгивает из корсажа платья, задыхаясь от желчи…

— А сам Флеминг?

— Лорд Малкольм скорей доброжелателен, — отвечал племянник, поразмыслив, — хотя и себе на уме. И старый Огилви давеча говорил со мной весьма любезно. Хью Сомервилл — пустоголовый болван, но лучше меня обращается с турнирными жеребцами, скотина. Гилберт Кассилис… ни рыба, ни мясо, но в пост сойдет и таким.

Брихин кивнул с одобрением.

— А король?

— Король благоволит. Особенно шуткам про Дугласов.

— Юная ненависть горит жарче, — молвил епископ, и улыбка мелькнула на его лице. — Особенно, когда не укрощена христианским смирением — чего государю нашему от природы не отпущено. Питайте ненависть короля, граф, она имеет обыкновение давать прелюбопытные плоды — независимо от исхода дела. Если я понимаю верно, король с готовностью использует нас против Дугласов…, но как бы нам потом по уму использовать короля? Вот в чем вопрос.

— Что за узость взора, ваше преподобие? Что за прискорбное отсутствие благородства?

— Не благородством единым, знаете ли. Король — сын своего отца, но и внук своего деда. Он такой же Стюарт, как Йорк и Тюдор, а это тяжелый замес теста — не всякий желудок осилит. И вам бы, граф, так же… не подавиться.

Все было так, и ровным счетом не так. Патрику казалось тогда, что Брихин лишен должного для всякого лорда почтения к верховной власти сюзерена — и граф списывал это на то, что власть духовная, к иерархии коей дядя причастен с малолетства, смотрит сверху вниз и на государей. Да, король был не такой…, но чертовски обаятельный, впрочем. Стюарт, Йорк и Тюдор — которая кровь давала ему проницательность не по летам, смешанную с черной памятью на добро и зло? А король забавлялся приключениями Дивного графа при дворе — и тем, как откровенно смотрели на него иные дамы, и тем, как прочие люто его поносили. Начиная с двоюродной сестрицы, Джен Флеминг, о которой Джеймс Стюарт спросил его прямо:

— За что она тебя ненавидит? Ты сделал что-либо особенное, чтоб добиться такой благосклонности?

Неизвестно, что подразумевал под «благосклонностью» и «особенным» король, но Патрик не стал задумываться:

— Нет, мой государь.

— Значит, всего лишь родился, — сказал Джеймс, посмеиваясь, — Джен забавная, острая на язык, но порой утомляет… и, кажется, гордится внебрачным происхождением больше, чем я сам законным!

Вслед за королем было позволительно смеяться. Раз эта крыса сейчас смешна в глазах Джеймса, нет смысла обращать внимание на ее укусы. Да и как враждовать со вздорной женщиной? Только через ее мужа. Однако от этого предостерег Брихин.

— Флеминг — персона состоятельная и потому могучая. Человек он неглупый, и на поводу у своей жены не пойдет, в этом не сомневайся. Его положение при дворе стоит слишком дорого и сохраняется слишком долго, чтоб он мог позволить себе кровную вражду со всяким, с кем пожелает твоя кузина. Не стоит задирать его без нужды.

— Даже вот и жаль, дядя. Скучно мы живем при дворе.

Брихин окинул задумчивым взглядом племянника. Лучше сказать ему об этом прямо, хотя вопрос не вспоминался со времен «битвы епископов» в Сент-Эндрюсе:

— Но тебе придется привыкнуть… не к скуке. Из-за того, что тетка твоя Изабелла, мать Дженет, напоказ задрала подол перед покойным королем, говорят и говорить будут, пусть не тебе в лицо…

— О моей матери? И вы тоже?

— И я тоже — нет. Посмотри на себя — и на меня. Вспомни, как сложен Уилл Ролландстон, это ты еще Болтона не видел. В тебе есть порода, хоть ты и белокурый…

— Да вы ведь тоже — не брюнет.

— Так я тоже — Стюарт, хоть и в меньшей степени, чем ты, бабкина кровь, немало попортившая крови живой мне во времена оны. Довольно об этом.

Этим «довольно» он обычно затыкал Патрику рот на самом интересном месте, но интонация всякий раз была такова, что граф не осмеливался настаивать. Да и любое сомнение смывало нетерпеливое ожидание перемен, которым был напоен воздух столицы — и Патрик удивлялся, отчего не хмелит прочих та весна, как брала она за грудки его самого, и вела за собой, и тянула в грядущее. Дни и ночи — подле короля, в совете, в беседе, в охоте и танцах, в огромном холле Эдинбургского замка, по нескольку раз на дню одолевая скалу, исполняя мелкие поручения Его величества — дни и ночи в болтовне, смехе, флирте, сплетнях, ссорах среди своих, таких же, юнцов, ибо двор был юн, а пожилые либо разумно сидели по домам, вроде старого Аррана и Огилви, либо появлялись на день-другой, вроде Максвелла и Аргайла, не желая входить в свару с Ангусом. Молодой Босуэлл наскоро ел, мало спал, сиял синими очами, как никогда, как бывает только в юности, когда куска хлеба довольно для целого дня безумств. От усталости замертво не падал только благодаря железным жилам и заботе слуг. В сумерках задремывая в кресле над сборником латинских новелл для легкого чтения, что он видел напротив себя, сегодня, как каждый вечер? Картина эта не менялась, наполняя его покоем — дядя за рабочим столом кабинета выглядел почти монолитным изваянием. Потом образ начинал меркнуть, распадаться на части — от усталости, по мере того, как слипались ресницы, и вот — светлые глаза Брихина с огоньком свечи, отраженным в них, рука епископа, с шорохом откладывающая перо, щелчок крышки песочницы над исписанным листом, и голос его преподобия вторгался в сон Патрика Хепберна, не пробуждая, но отпечатываясь навек:

— Это большая игра. И ты — часть этой игры.

Глава 44

Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Монашки подошли под благословение гуськом, после сухих губ, раз за разом прикладывающихся к его руке, вдруг ощутил Джон Хепберн свежесть юных уст также… подняв глаза, она встретилась с епископом взором — лет восемнадцати, не больше, и формы тела не портит даже рубище кларетинки — и вдруг зарделась от того, что мгновенно услыхала в его молчании, признав в нем мужчину…, но тут дверь холла стукнула, отворяясь, хозяйка и сама намеревалась выйти в люди, уже одетая для визита — вечное черное платье вдовы, с треном по моде двадцатилетней давности, словно леди таскала на себе свое воплощенное прошлое:

— Прости, не могу предложить тебе сесть, Джон…

О да, если б могла, спустила бы собак, ясное дело, однако не отступил ни внешне, ни внутренне. В конце концов, они общей крови хотя бы наполовину, а это немало значит в умении давать сдачи. И без приглашения прошел к камину мимо сестры.

— Благодарю, Джоанна, я сяду сам, — отвечал Брихин, присаживаясь.

— В одном ты не изменился, братец, — молвила вдова Ситон, за ним следом возвращаясь в холл собственного дома, — хоть мы и не видались пятнадцать лет. В дьявольской твоей дерзости, которая всегда была кость в горле нашему покойному папеньке. Надеюсь, он в конце концов ею и поперхнулся.

Черная кельтская медведица, думал Джон Хепберн, удивительно, что внешне наиболее похожими друг на друга из всего выводка змеенышей оказались Джоанна Ситон и Патрик Болтон, хотя и выпали из разных утроб.

— Не мне об этом судить, Джоанна, — отвечал младший брат невозмутимо, — и поговорить я пришел не об этом.

— О чем же?

Леди Джоанна возвышалась над ним во весь свой немалый рост, и темная стать ее казалась особенно яркой в светлом апрельском дне, и епископ очень бы желал убрать это бельмо на глазу. К чему сразу и приступил.

— Пора закончить свару, Джоанна. Наш Босуэлл — не прокаженный и не чумной, чтоб не допускать Джорджа до общения с ним. Я хотел бы, чтоб ты честно приняла Патрика Хепберна, именно из-за твоей половинной крови. Когда двери Ситон-хауса откроются на всю ширину, это пойдет на пользу тебе и мне. Важно, чтоб Дугласы знали — я не таю камня за пазухой. Эта детская выходка при дворе, после которой Ангус так зол на нас… — он пожал плечами.

Поняв, что брата одной холодностью не вытурить, леди Ситон опустилась в кресло напротив епископа, но ладони ее легли на подлокотники резного дуба столь крепко, что Брихину не было нужды слышать ответ — он и так понял его.

— Вот как? Чем же ты можешь быть мне полезен? И чего ради я должна принять вашу сторону?

— Ты должна принять сторону свою…

— Свою? Полноте. Я всегда была чужой среди вас, что вы и не стеснялись мне показать — каждый божий день.

— Я тоже был среди них чужим.

— Нет-нет, Джон, если ты и был, как говоришь, чужим, то потому только, что — слишком Хепберн, и отец это знал, хотя на деле утверждал обратное. Но то дело прошлое, не понимаю, зачем ты пришел теперь. Не понимаю также, на что ты рассчитываешь… Кто меня поддержал после Флоддена? Ты? Или, может быть, твоя мать? А Уилл и Патрик, мои так называемые братья, где были они? Заняты собственной сварой за наследство! Твоя мать под шумок оттяпала у меня Уинтон с лесом и мельницей для среднего сынка, а сейчас ты приходишь и просишь у меня одолжения? Сейчас, когда мое положение при дворе почти состоялось благодаря Ангусу, который не забывает родни, в отличие от вас… Хепбернов второго выводка! Уходи, Джон. Никто, как я, не знает цену помощи, оказанной в трудный час — и от меня ты ее не получишь.

Юная послушница-кларетинка затворяла за ним дверь холла, и ресницы ее дрогнули, но не осмелилась поднять глаз, когда праведник легонько провел кончиками пальцев по щеке в жесте, слишком вольно благословляющем, и пастырский аметист блеснул на его руке.

Садясь в седло, епископ Брихин размышлял о том, что весьма незавидное наследство оставил по себе потомству первый граф Босуэлл — если не считать земельных наделов, конечно.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбургский замок, апрель 1528

Джеймс Стюарт, милостью Божьей пятый король Шотландии этого имени, и в самом деле проникся симпатией к Патрику Хепберну. Дивный граф, которого здесь, в Эдинбурге, и король, и регент — тот сквозь зубы — больше называли по масти, Белокурым, по-прежнему почти каждый день проводил на скале, во дворце. Он делил с королем и деятельность, и скуку, и резвость, и печаль, и соколиную охоту, и оленью травлю, и ленивое ничегонеделание возле камина. Хепберн сделался в то время для него решительно необходимым — отчасти за свою красоту, отчасти за веселый нрав. Хепберн так искренне горел служить, и при том так несомненно не хотел за свою службу вознаграждения, полагая в самой службе королю единственное свое счастье… рядом с ним, державшим себя почтительно без подобострастия, Джеймс сам себе казался красивее, сильней, свободней. При близком рассмотрении Джеймс Стюарт по-прежнему производил на графа престранное впечатление. Железный Джон утверждал, что король плохо образован — что было правдой, но умен и коварен — в чем Патрик серьезно сомневался, доверяя собственным глазам и ушам. Джеймс был охоч до музыки и поэзии, но не умел ни петь, ни сочинять стихи, ни играть на каком-нибудь приличном королю инструменте. Он постоянно, все детство и отрочество, чему-то обучался, но не знал ни одной науки путным образом, и даже на латыни писал с чудовищными ошибками. Все его воспитание составляло некоторое умение танцевать, а все практические навыки жизни были почерпнуты из трактатов по искусству охоты. То, что Брихин принял в нем за коварство, Патрик полагал всего лишь потребностью в безопасности, в защите. В конце концов, большую часть жизни король провел, переходя из рук в руки, как ценный приз для очередного ловкого кондотьера. И за годы такого существования Джеймс выработал в себе неплохую привычку казаться безобидным, но с памятью — даже со злопамятством — у него был полный порядок. Это Босуэлл понял по легким словесным укусам, отпускаемым королем регенту постоянно, заметным именно в сравнении с той теплотой, которой король дарил его самого. Иногда Джеймс бывал благосклонен к Ангусу, иногда — нет, но расстояние между своей особой и регентом соблюдал неукоснительно, как если бы постоянно держал в руке обнаженный клинок — острием к противнику. Этот воображаемый клинок приопускался, только если к Джеймсу приближался Дуглас Килспинди — в персоне Серой стали было нечто, в его манерах, во взгляде, в мягкости, с которой обращался он к королю — что вызывало уважение, какое испытываешь к ядовитой змее. Джеймс Гамильтон Финнарт взирал на Босуэлла, словно на ручную обезьянку, внезапно вошедшую в милость, Сомервилл пытался занять денег, дамы шушукались, леди Флеминг злословила, Питтендрейк обаятельно улыбался, впрочем, тот улыбался всегда…, а регент? Патрик с момента ссоры держал себя с регентом холодно, но учтиво, а для прочей публики умело изображал пустоголового малого — красавца и болвана. Но почему-то никакого недовольства со стороны регента в том, что Хепберн теперь слишком часто проводит время у короля, видно не было. И это сильно настораживало Брихина.

— Ну, и какая это вражда, дядя? — спросил его как-то граф. — Сдулся ваш грозный Арчибальд Дуглас!

Глава 45

На пасхальной службе в Холирудском аббатстве сквозняки гуляли такие, что милая леди Флеминг схватила сильнейший насморк, над чем за глаза немало потешался ее брат-король, вслух, впрочем, бывший весьма заботливым с захворавшей.

— Черт знает что такое, — заметил он Дивному графу, — в стенах дыры шириной с бычью голову, шпалеры от них раздувает, как паруса на «Единороге» в шторм… дай срок! Первое, что стану делать, войдя во власть — это строить… и перестраивать!

— Каким же образом Ваше величество предполагает войти во власть?

Но король только улыбнулся, легко кивнув на Питтендрейка, с отдаления пристально рассматривавшего молодых людей. Король рассеянно прохаживался по нефу церкви, свита следовала за ним по пятам. Патрик Хепберн сопровождал сюзерена — на полшага сзади, но всегда под рукой.

— Тут и лежать удобно, — поделился с ним наблюдением Джеймс, с особенной любовью озиравший могильные плиты, — здесь или в Данфермлине… по мне, так здесь лучше. Жил и умер — окно в окно, — сказал, разумея слитную близость аббатства и дворца Холируд.

Он говорил о смерти с готовностью истинного христианина, как об обыденности, понятной для каждого здравомыслящего. Говорил о смерти, словно о способе перехода — неприятном, но в жизнь вечную, как раз теперь, когда вокруг них оттаивала жизнь плотская, тленная, но сладкая по молодости несказанно. Весна входила в город… все цвело, пахло, пробуждалось, свежестью несло от залива, со стороны Лейта, и Трон Артура, Вершина стрел — и тот покрывался пятнами нежной зелени на сером камне. Воздух полон был привкусом приближающегося тепла, но уже на другой день лепестки сбивало с веток холодным дождём. Все, как и бывает в придворной жизни, сказал бы Джордж Гордон, плотно застрявший в родных пенатах — Ангус не пускал своего воспитанника к королю, опасаясь влиятельности имени Хантли среди горцев. Кровь бежала быстрей у Патрика Хепберна в жилах от ощущения того, что будущее творится сейчас, и он твердо намерен был одержать верх в этой игре.

— Ты — как птица небесная, Хепберн, — сказал ему внимательный Джеймс, — не сеешь, не жнешь… чем жив-то?

— Вашим благоволением, мой король.

Он так говорил это «мой король», что невозможно было не поверить в принадлежность — с обеих сторон. Россыпь веснушек на скулах и переносице, обычная для всех рыжих, детскостью выводила Его величество из себя, а Хепберн, со своим скульптурной чистоты лицом и яркими очами, напротив, выглядел старше своих лет. Ростом почти вровень, но Стюарт немного ниже, и обоим семнадцатый год, и поменяйся они платьем, еще неизвестно, кто в глазах толпы сошел бы за короля. О чем думал Джеймс Стюарт, глядясь, как в приукрашающее зеркало, в любимого на сей момент кузена? О, адский соблазн — заполучить в полное владение живую душу, не по праву сюзерена, а по склонности сердца!

— Но что-то ведь все-таки тебе нужно? — спросил король.

— Не проси ничего у короля, — наставлял Брихин едва ли не ежеденно, — не проси ничего, кроме присяги. Неисполненный долг государя по отношению к тебе станет привязывать его крепче и крепче, вместе со стремлением узнать твою подлинную цену…

И Дивный граф в ответ улыбнулся, промолчал, поклонился королю.

На пасхальной неделе, после службы в церкви Святого Катберта, там же, в часовне, Джон Хепберн исцелял наложением рук и частицей тела Христова. Сосредоточение его было выше молитвенного, лицо бледно, глаза полузакрыты, когда прикасался к страждущим. Руки, слишком изящные для бойца, руки лорда — но и руки лекаря также, Патрик помнил тепло, исходящее от них, в растянутой лодыжке, но знал лучше прочих, каковы они и в бою. Исцелений мгновенных не бывало, однако многим становилось легче, они и после приходили в Босуэлл-корт, простаивая во дворе, ожидая повторного благословения. В этой милости — беседы, благословения, подаяния — епископ не отказывал никому, хотя к концу дня был полужив от усталости.

— Дядя, как вы это делаете?

Джон Хепберн встряхнулся, приходя в себя, словно пес, за шкирку извлеченный из глубокой воды:

— Я? Господь делает, граф. Вера творит чудеса, и вера горами движет…

Их вера, не его собственная, конечно. Тот единственный случай веры, который они не обсудили, ибо он лежал глубже всего, что Патрик мог предположить о епископе Брихине — на какой-то слегка устрашающей глубине.

— Уильям, — спросил регент своего брата, настоятеля Холирудского аббатства. — Как он это делает, черт бы его побрал, сукина сына?!

Видимое спокойствие и оборвалось внезапно — в светлейший из полдней апреля. Искры сыпались из-под копыт коней, когда два десятка Хепбернов на рысях сопровождали из дворца домой своего вожака. Со скалы в Босуэлл-корт епископ Брихин вернулся, с виду заледеневший настолько, насколько это вообще было возможно — и даже Патрик, знавший его манеры не первый год, был впечатлен. В большой игре Дугласы сделали ход, которого Брихин не рассчитал, теперь приходилось выкручиваться — и спешно. Адам Оттербурн, королевский адвокат, предъявил епископу письмо викария Церкви Девы Марии в Брихине о недостаче по сбору церковной десятины, о волнениях в приходе, хотя по осени, когда Джон Хепберн посещал епархию последний раз, ничем подобным и не пахло. Ангус, говоря за весь Совет короля, прямо указал Джону Хепберну вернуться к пастве, заброшенной за его долгим отсутствием, помимо вопросов с распространением ереси решив и денежные дела также…

— Вы повелеваете, милорд регент? — удивился железный Джон. — Мне?!

— А вы вне подчинения власти шотландской короны, милорд Брихин? — в свою очередь удивился Ангус.

— Вне мирской власти, да. Прискорбно, что приходится напоминать об этом вам, доброму католику.

Ангус, как ни странно, не подавал и малейшего признака гнева — что укрепило Брихина в мысли, что викариево письмо припахивает. Поганая ухмылка присутствовавшего в Совете Питтендрейка говорила сама за себя. Не носил бы он колетов на немецкий лад, а то нарощенное пузо кажется обширней, чем есть на деле.

— Кому же вы подчиняетесь, если так?

— Господу Богу, регент.

— Это как христианин, а как лицо духовное, епископ?

— Архиепископу Сент-Эндрюсскому, если вы очень настаиваете.

Он метнулся было к канцлеру королевства, Джеймсу Битону, архиепископу Сент-Эндрюсскому, но Джеймс Битон принял сторону регента и велел Брихину отправляться восвояси, вернувшись не ранее, чем повод к поездке будет устранен! Ересь — отличное слово для того, чтобы архиепископ показал вид озабоченности… Джон Хепберн ощущал себя стреноженным — внезапно, в своем продвижении к видной только ему цели, и оттого пребывал в лютом бешенстве, тем более сильном, что не подавал и виду… расхаживая взад и вперед по кабинету во втором этаже Босуэлл-корта:

— Скверней не выдумать повода… и времени, вертел бы им в гузно! Однако на пару дней я все-таки съезжу. Но не на север, а на юго-восток. Мне понадобятся деньги — и люди. Богом молю, граф, не вляпайтесь в неприятную историю в мое отсутствие — тут вам не Сент-Эндрюс.

— Насколько неприятную, ваше преподобие?

— Со смертельным исходом. Вот что, все это время держитесь-ка поблизости от Джорджа Ситона.

Патрик пожал плечами:

— Леди-тетушка исходит на желчь, лишь только увидит нас вместе.

— Так и не бывайте при нем! Держите его при себе — здесь, в Босуэлл-корте, или при дворе. Джоанна не даст пропасть единственному сыну, а с ним вместе, если что, уцелеете и вы. И без глупостей — то есть, никуда без охраны! И ничего не пейте у нее в доме! Да, и не ешьте также… хотя в еду яд спрятать трудней, чем в питье.

— Она же тетка! — поразился граф.

— Может, она и тетка, но она — наполовину Дуглас. И прочие родичи, кроме нас, могут использовать ее стол для своих целей.

— Кто же именно?

— Мне не слишком нравится леди-казначейша…

— Вы уверены?

— Не имел случая поймать ее за руку, но слухи ходят разные, — епископ бросил на племянника внимательный взгляд, охватывая целиком, с головы до ног… цепко взял за плечо. — Здесь сейчас очень опасно, поймите же… и постарайтесь быть осмотрительней!

И быстро перекрестил.

Глава 46

Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Духовному лицу такого ранга приличнее было бы передвигаться по городу в паланкине либо в карете, однако духовное лицо решительно ничего не могло поделать с природной живостью натуры. Коли невозможно объезжать девицу, следует оседлать доброго жеребца, и вороной Джона Хепберна был натуральный черт, как и сам епископ, хотя для совместных выездов с племянником Брихин держал кобылку поскромней. Нищие не боялись сунуться под копыта — если и собьет с ног, так щедро заплатит, ибо никто, как Джон Хепберн, так не ценил молитву, произнесенную вовремя, или молву, принесенную с пылу, с жару. Глаза и уши держал он открытыми круглые сутки, и к нему стекались ручьи мутные, наиболее пригодные для ловли самой упитанной рыбы. Дорога верхом до Ситон-хауса позволила Брихину слегка прийти в себя. Огонь души взметнулся в нем внутри подобно хвосту лисицы, подпаленной в норе, там, на скале, во дворце, когда понял, что братья Дуглас просто удаляют его с шахматного поля, но порыв лютой злости епископ загасил чем и всегда — ледяным ядом рассуждения, трезвым расчетом. На то, чтоб вызвать в Эдинбург Болтона либо Ролландстона в охранители графу, потребуется двое суток, а Максвелла сейчас в столице нет, нет даже Уолтера Скотта, и был только один человек из ближнего круга, которому есть дело до всего этого, одна женщина… и она как раз смотрела на Брихина безо всякого тепла во взоре. Но и не за теплом явился к ней снова неугомонный епископ. На сей раз вдова Ситон приняла брата не в выходном, в домашнем платье, разумеется, в черном — вот редкое разнообразие! Только и позволила себе, что белую оторочку по рукавам, по краю воротника платья, наглухо застегнутого до самого подбородка, лифа, пошитого наподобие мужского дублета. И никаких украшений, кроме францисканских длинных четок.

— Чему обязана, милорд епископ?

Джон Хепберн остановился, опершись на каминную доску, не удостоив чести присесть:

— Заехал предупредить. Следует взять в расчет вот что… Ангус падет, как только станет известно о разводе с ним королевы Маргариты, тебе это понятно не хуже меня. Ты держишься за гнилое.

— Уже известно? — спросила вдова Ситон.

— Будет на днях, — солгал Брихин. — И какова тогда будет цена твоей крови Дугласов? Ибо молодой король ненавидит регента и его присных ненавистью тайной, но жгучей, он писал об этом своему дяде, английскому королю.

— Что до этого мне?

— При Джеймсе останутся только те, кого он ценит сейчас, Джоанна.

— Джеймс благосклонен к Джорджу.

— Но не так, как к Патрику… И тогда уже ты придешь за помощью ко мне… и что прикажешь ответить тебе тогда? Ты ведь понимаешь, при новом порядке дело об опекунстве может быть пересмотрено, Джорджу только семнадцать. В чьих руках окажутся тогда земли Ситонов, которые ты пятнадцать лет так стойко обороняла?

Джоанна Хепберн Ситон минутку поразмыслила.

Король благоволил ее сыну, но эти чувства не шли ни в какое сравнение с той любовью, которой он воспылал к молодому Босуэллу.

— Джордж — твой племянник, — указала она.

— Что, настало время вспомнить об этом? — вежливо уточнил Джон.

Их реплики напоминали обмен мечевыми ударами — не до крови, но чувствительно, когда бойцы пробуют силу противника.

— Либо он — только твой сын, либо еще и мой племянник, — заключил епископ. — Джордж — славный парень, мне не хотелось бы причинить ему зло, если придется делать выбор между его благосостоянием и безопасностью графа Босуэлла…, но я это сделаю. Я уезжаю, Джоанна, на несколько дней. Мне нужно, чтоб Патрик Хепберн был принят в твоем доме эти дни — принят ближе, чем был до сих пор. Не во имя общего прошлого — его нет у нас — но во имя их совместного будущего.

— Белокурый и синеглазый. Дурное семя от чресл моего героического братца, — с иронией молвила вдова Ситон.

— Не говори так об Адаме, — предостерег Брихин.

— … и этой бедной маленькой девочки, забавы покойного короля. Кто он вообще? Он точно наш? Или мне следует считать его нашим только потому, что ты взял его под свою защиту?

Она сказала «наш», отметил про себя Джон, и это, пожалуй, главное. И сел напротив сестры. Между ними повисло молчание, потом вдова Ситон переменила позу, приняв решение, рука ее сжала францисканский крест.

— Хорошо, он будет принят, как ты того хочешь. Но не проси меня еще и присмотреть за ним!

— Боюсь, это тебе и не по силам, — вздохнул Брихин.

— Мне? Не по силам мне?! — взметнулась она.

Казалось, даже трен траурного платья пошел волнами от ярости.

— Или, по-твоему, я скверно справляюсь с воспитанием твоего племянника?!

— Он — Ситон, этот — Хепберн, — отвечал Джон с раздражающим спокойствием, — разница, как между мертвым и живым.

— А что, у епископов новая манера теперь — ударять в больное любым словом?

— Прости. Я полагал, что за пятнадцать-то лет боль несколько притупилась.

— Несколько, но не совсем. Уинтон, Джон.

Брихин улыбнулся:

— Согласись, сестра, чудовищная несправедливость фортуны для нашего отца в том, что наиболее похожими на него уродились мы двое — я, священник его милостью, и ты, женщина шуткой Господа. Доспех воина был бы тебе к лицу. Ничего не спускать ни чужим, ни своим, так?

— Так, — согласилась вдова Ситон. — Иначе сожрут. Считать ли это согласием?

— Не я распоряжаюсь землями фамилии.

— Но ты распоряжаешься ее сердцем.

— И это ошибочное мнение. У леди-матери и в более молодом возрасте было не слишком-то много уязвимых мест.

— Но ты их знаешь.

— Я о них догадываюсь. Как они будут использованы, зависит от того, чья кровь возобладает в тебе, Джоанна — наша или все-таки Дугласов.

— Ты хочешь, чтоб левая длань поменялась местами с правой? — первый раз за всю беседу она улыбнулась. — Я не могу осветлить цвет глаз или разделить эту самую кровь в моих венах. Не перехитри сам себя, Джон Хепберн.

Глава 47

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, апрель 1528

Пахло пахотой, мокрой землей, влажной шерстью галлоуэев, говор голубей на башне Горлэя оглушал. Не сказать, что он соскучился по этим звукам, запахам, краскам, быть здесь означало частью проваливаться в свое прошлое, о котором епископ Брихин порой охотно забыл бы навсегда. Но Хейлс стоит и будет стоять нерушимо, даже когда беспокойный дух его отлетит к небесам.

— Уинтон? — переспросила леди-мать. — Ты в своем уме, Джон? Почему я должна отдать этой суке Уинтон? Это земля Уилла.

Маргарет Хепберн, с головой полностью седой, до единого волоска укрытой во вдовий чепец, распоряжалась властью и деньгами семьи ничуть не щедрей, чем в зрелости. Кожа лица ее напоминала истончившийся от исправлений пергамент, страницу молитвенника, на которой год за годом записывали и стирали даты рождений и смертей, руки ее сразу брались за четки у пояса, когда не утруждались пером и чернильницей… похвальная потребность быть вечно занятой, избавляющая прежде всего от скорбей о собственной душе — потребность, которой она наградила и его самого.

— Вы не хуже меня знаете, что это не земля Уилла.

— Так что с того? Джоанне придется смириться, ничего не изменишь.

— Потому, положим, что вы ничего не хотите изменить.

— Я не собираюсь в угоду странным идеям обирать твоего брата, Джон.

— Возможно, я с ним договорюсь. Вот что еще… Леди-мать, запомните два важных слова — Уильям Лайл.

— Принц воров?!

— Станете писать к Патрику, матушка, напишите ему и это имя также. Мне нужно, чтоб он обратил внимание на этого молодчика, если, конечно, сэр Уолтер Скотт не настигнет и не повесит его раньше нас. Ангус ведь отнял у Болтона верховный суд по Лиддесдейлу? Теперь там правит именно Уот Вне-Закона?

— Да, и Патрик немало раздосадован.

Брихин кивнул:

— Значит, ему не потребуется много времени, чтоб выполнить то, о чем я прошу.

— Не припомню, Джон, чтобы ты о чем-то просил.

— И не надо припоминать, просто напишите ему.

— Напиши ему сам.

— Едва ли он станет с охотой исполнять мои приказы. Мне же благоволите отдать печать.

— Какую именно?

— Печать Босуэлла.

— С какой стати она понадобилась тебе?

— Она понадобится ему. Леди-мать, вам вскорости приносить присягу, возвращая права владения нашему графу. Смиритесь уже с тем, что наследник, к сбережению которого вы приложили столько усилий, вошел в возраст.

— Ее сын!

— Думайте о нем, как о вашем старшем внуке, это верней, — посоветовал Брихин.

— Он похож на Адама?

Епископ смотрел в окно, на некогда столь им ненавидимый двор, бурлящий весенней жизнью крупного поместья. Хейлс, Западная башня, графские покои, где родились все сыновья первого Босуэлла, логово, берлога, нерушимое убежище, ныне пропахшее лекарственными травами, старушечьим духом — все это будет очищено от призраков памяти, лишь только права наследства вернутся к Босуэллу третьему, и мать отправится отсюда во вдовий дом. И все переменится здесь… к лучшему? Бог весть. Хотелось бы.

Но мать ждала ответа.

— Если только телосложением, — сказал наконец. — И еще глазами. Желаете, могу доставить его вам повидаться, леди.

— Не прежде, чем выполните то, что вам назначено, — отрезала та, опуская взор к вороху счетов по хозяйству.

Ответ предсказуемый. Маргарет Хепберн страшится увидеть во внуке то, что есть в ней самой и в ее младшем сыне — стюартовскую породу, отличную от крови Хепбернов, Маргарет Хепберн до сей поры не доверяет, хотя и смирилась. Но еще страшней, чем нелюбимую невестку, ей было бы увидеть в чертах внука и тень погибшего первенца… ибо тот, кто сказал, что рана Флоддена зажила, никогда не терял сыновей.

Его преподобие Брихин уже изволил покинуть родной дом, и штандарты с его гербом растворились на дороге к Трапрейну, когда вдовая графиня Босуэлл хватилась не только печати внука — что было более-менее естественно — но и своей собственной, малой.

— Кто там, Лайл? — хмуро спросил Патрик Болтон вслух, прочитывая письмо леди-матери, прибывшее в долину Лиддесдейл на закате третьего дня, с гонцом, полумертвым от долгого пути в холмах. — Джонни хочет Лайла? А не много ли хочет Джонни?

Глава 48

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Глаза милорда регента вспыхивали темным пламенем при одном только упоминании имени молодого Босуэлла. Так волк не рассуждает, надо ли вцепиться оленю в бок — он идет по чутью.

— Дженет, — велел Ангус в те дни сестре, — это надобно сделать скорейше!

Шлейф платья прошуршал по изразцам пола, змеиный звук — к змеиному телу, леди обронила веер, и он повис, покачиваясь, на витом золотом шнурке, на ее запястье, словно отказывая:

— Парень прилип к своему двоюродному братцу, проводит все дни в Ситон-хаусе, ты что, хочешь, чтоб я явилась к ней домой и за руку увела его оттуда? Похоже, Джоанна некстати вспомнила о своей второй крови.

— Он что-то пообещал ей! — сказал Ангус, хмурясь, разумея Брихина. — Знать бы, что…

— Арчибальд, — Серая сталь поморщился, — ты отвлекаешься на пустое… главное сейчас — не этот мальчишка, а король. Ты упускаешь главное, Арчи. Король недоволен положением дел на Границе, королева-мать снова пишет ему — и Джеймс ябедничает английскому дядюшке, вот-вот он попытается сорваться с крючка…

— Господь с тобой, уберем чертова щенка, который его подзуживает — Джеймс снова станет шелковым, вот увидишь, — отвечал Ангус Килспинди. — Джеймс — трус, у него не хватит духу посягнуть на нас.

— Или ты недооцениваешь короля, или заблуждаешься, — тихо молвил тут Питтендрейк. -Он…

— Что?!

— Он вырос, Арчибальд, пока ты смотрел за ним, но большей частью — мимо него. И не Хепберн теперь наша главная забота, дядя прав.

— Не морочьте мне голову, вы оба, — Ангус передернул широкими плечами, велел. — Сделай это, Дженет.

— О! — сказала она. — А Финнарт?

— К дьяволу Финнарта. Впрочем, если ты хочешь в свою постель двоих, я не возражаю.

Шотландия, Мидлотиан, Хаддингтон, апрель 1528

— Не сговорились со старым хрычом? — спросил прелат прямо.

От этого человека ощутимо несло костром, но брезгливый Джон Хепберн велел себе не чувствовать запаха. Гэвин Данбар, архиепископ Глазго, персоной был неоднозначной, однако, в волчьей яме сидя, союзников не перебирают. Брихин поймал его почти случайно, на полдороге от родительского дома до Эдинбурга, и теперь рассматривал, как иные рассматривают меч прежде, чем вложить в ножны — остер ли. Черный, как прокопченный, худой, словно питающийся лишь духом веры, желчный, словно питье, поднесенное Иисусу на распятии — словом, настоящий приграничник, джеддарт бы ему в руки вместо кадила. И он подойдет.

— Я бы сказал так, — уточнил Брихин, кашлянув, — его преосвященство архиепископ Сент-Эндрюсский полагает, что израсходовал дары своей благосклонности к Хепбернам.

— Скупая тварь, — коротко согласился Данбар. — Свиньи да изопьют его кровь.

И словом Данбар разил не слабей, чем иные мечом. Он, именно он три года назад обратил на Приграничье, на долину Лиддесдейл, сердцем которой до сей поры владела фамилия Хепберн, нерушимое проклятие — проклятие родом из кельтских, дохристианских времен, обратил — и повелел высечь на «гибельном камне», да не избудется оно во веки веков. Гэвин Данбар, устав призывать к милосердию грешников Долины, излил на них одну тысячу шестьдесят девять слов — на них самих и на их потомков, доколе род их не пресечется вовсе, отлучив от церкви все население Лиддесдейла… Молодому королю Джеймсу, быв некоторое время его воспитателем, Данбар привил не столь благочестие, сколь глубокое суеверие, смешанное с ужасом от преступлений ереси и волшбы. Оно и не удивительно: архиепископ Глазго с его горящим взором и яркой жестикуляцией производить впечатление умел и любил, да и оратором был превосходным. Одно не давалось ему в руки — власть, в том числе, в стенах святого города Сент-Эндрюс. Она и теперь ускользала из рук, ибо коадьютором при Джеймсе Битоне был назначен племянник его Дэвид… с правом наследования епископата, конечно.

— Свиньи пусть питаются, чем им заблагорассудится, а вот королевству был бы необходим новый канцлер — ввиду видимых хворей нынешнего… как вы считаете, монсеньор?

Острый огонек понимания загорелся в темном взоре Данбара:

— Что вам угодно, Брихин?