Белое пламя

Пролог

2486 год. Планета Галиос. Восстание Лиловых.

– Хорошая погода, чтобы убивать!

Десантные челноки Лиловых заходили на станцию гиперсвязи СБА на бреющем. Можно было идти и на более безопасной высоте: ПВО было уже выбито, истребители стояли на лётном поле, разбитые, покорёженные, взорванные. Но ради пущей безопасности решили идти всё же так. Да и вообще это красиво.

Погорельский включился на общую волну отряда и, произнеся эту фразу, заставил оборваться сразу все переговоры.

Перед этим он уточнил у пилота, ведущего их челнок: что там по погоде над станцией? Умеренная облачность, высокая температура, почти сорок в тени по Цельсию. Ветер умеренный, с порывами до сильного. Хорошая ли эта погода, чтобы убивать?

Чтоб убивать «эсбэшников» не было плохой погоды. Любая погода хороша, если враг умирает.

А солдаты и командиры отделений замерли, устремив взгляды к кабине, от которой их отделяла невысокая перегородка с проходом, словно в микроавтобусе – туда, где в полный рост стоял, держась за поручень Ян Погорельский. В других челноках – он, конечно, не видел, но предполагал – внимают рациям, просто разглядывая пространство вокруг себя.

Он мелькнул глянул в иллюминатор. Там, стремительно мелькая, проносились красные скалы Галиоса, редкие изогнутые деревья, скрюченные, словно больные какой-то неведомой хворью, похожие на крючковатые руки древней злобной колдуньи.

Он мысленно произносил эти слова не один десяток раз. Три земных недели провёл он вместе с этими солдатами на галеронском полигоне, в грязи и поте – чтоб вот здесь плечом к плечу опять сразится с эсбэшной гадиной, и нанести ей ещё одну рану. Которая, хоть и будет не смертельна, но будет существенна.

Погорельский продолжил:

– Долгие годы мы гнули спины, создавая им мир и изобилие. Изобилие, которое паразитировало на нашем труде. Да что там говорить, вы сами знаете всё это. Друзья… Позвольте вас так называть, «друзья». Это будет не последний бой. Но этот бой – один из самых важных. Выиграем его – нанесём такую рану, от которой Азур не оправится никогда. Не дайте себя убить. Убейте врага и останетесь живы. Ведь какая бы погода сегодня не была, если умирает враг – значит хорошая погода!

Он замолчал. Все те разы, когда он прогонял эту речь в голове, она казалась ему длиннее. А сейчас – как будто и не сказал ничего.

Тишину радиомолчания нарушил один из командиров отделения:

– Приказ принят. Так точно.

Визор тактического шлема тут же выдал информацию: позывной, и расшифровал речь в текст. Если уж не понял, не дослышал сказанное – всегда можно прочесть. И тут же, один за одним: «Приказ принят. Так точно», «Приказ принят. Так точно»…

Погорельский закрыл глаза и понял: они не подведут.

Лишь бы он сам не подвёл их. Преимущество, казавшееся кому-то волшебным, а кому-то просто байками – телепатия и телекинез – растворились, как будто и не было ничего. Все эти три недели он жил как обычный человек, ничего не чувствуя, ничего не предугадывая, полагаясь только на выучку и профессионализм. Предательская молния, откуда она взялась тогда, на чёртовом Элеконе?

А ведь кто-то из этих солдат, что сейчас за его спиной, не вернётся. Он уже не сможет «прикрыть ментально», как когда-то говорил Гарвич. Не отведёт пули и снаряды, ни заставит вражеских солдат стрелять мимо. Но на их стороне должна быть хотя бы правда…

Он развернулся и посмотрел в лобовой иллюминатор пилота. Туда, где над красной каменистой пустыней возвышались серые строения «эсбэшной» станции. Там кое-где уже дымилось, и дымилось хорошо. Над одним из зданий клубился чёрный дым, в его основании плясал красный цветок, то и дело просвечивая красным сквозь густые клубы. Вероятно, это горело топливо. Над другим зданием клубилось так же, только не красный цветок плясал внутри, а мелькали вспышки, казавшиеся одновременно и красными, и белыми – это горел склад боеприпасов.

– Ай, как замечательно… – Покачал головой Погорельский, – Хорошо сегодня попьём кровушки, до-о-осыта…

2475 год. Одиннадцать лет до восстания Лиловых.

Её вели по длинной бетонной тропинке к какому-то зданию вдали от лётного поля ведомственного космопорта. Начальник депортационного отряда лично конвоировал её. Он шёл сзади, она слышала его шаги – тяжёлые каблуки армейских ботинок с гулким стуком опускались на бетон. Она попыталась почувствовать хотя бы что-то, хотя бы отрывки его эмоций – и не смогла почувствовать ничего. Её способности не подчинялись ей. Почему она так и не научилась ими и управлять? Может быть, тогда её участь и участь её отряда сложилась бы по-другому?

Он довёл до её до входа, поставил спиной к стене и приложил правый глаз к окуляру рядом с дверью.

– Гросс Гарма́нерр, вы прошли идентификацию, - глухим металлическим басом ответил спрятанный где-то наверху динамик.

Створки с тихим шорохом мягко разъехались и, грубо взяв за руку, Гарманнер направил её внутрь, а потом зашёл следом. Они прошли на четвертый этаж, подошли к одному из кабинетов, где он снова приложил глаз к окуляру, и створки опять распахнулись.

За дверями она увидела кабинет: стол без ящиков – только столешница на металлических ножках, три стула, стены мягкого белого цвета. За столом сидел ещё один «эсбэшник» – вероятно, ещё один следователь или кто-то в этом роде.

«Опять допрос…» - мелькнуло у неё в голове.

– Подконвойная Инна Погорельская доставлена, – отчитался Гарманнер.

– Вы можете остаться, – следователь показал Гарманерру взглядом на один из стульев, – мы быстро. Да вы тоже присаживайтесь, – и он указал ей на стул ладонью. – Меня зовут Смэл Бриджс. Я дознаватель следственного отдела управления СБА шестой земной провинции.

– Очень неприятно, – съязвила Погорельская, не меняя выражения лица. Чего ей теперь боятся? Всё уже ясно: Землю родную она не увидит, ей грозит вечное скитания по чужим мирам.

В нос неожиданно врезался запах мужского пота, смешанный с чем-то терпким, приятным и в тоже время – неприятным. Да и был это как будто не запах вовсе, он чувствовала его не носом, а как будто спинным мозгом. По правому боку прошло неприятное тепло – с той стороны в метре от неё сидел Гарманнер. Её способности вернулись к ней внезапно, а эти ощущения она знала давно – именно так проявляется мужская похоть. И Гарманнер, этот противный тип, сидел и внаглую пялился.

Она знала, что всегда нравилась мужчинам. Иные говорили ей, что лицом она напоминала им лица греческих богинь, высеченных в камне, а фигурой была словно лучше всех римских статуй. Ей даже телепатию не нужно было применять чтоб нравится мужикам. Красота была её даром и одновременно – проклятием: необычно нежное лицо с преобладавшими плавными чертами, плавные изгибы фигуры – будто бы сам господь стоял за токарным станком. И волосы весьма необычного цвета: тёмно-русым оттенком они отдавали под одним углом зрения, и рыжевато-коричневым оттенком с переливами в медный – под другим.

Ладно, пускай смотрит, больной ублюдок, решила она. Хорошо, хоть молчит – а то иные азурцы лишь играли в благопристойность, иной раз не брезгуя ударять за землянками.

Поток мыслей прервал Бриджс:

– Скажите, Погорельская, в ваших краях растёт алыча?

– Чё, какая… – фраза застряла на языке.

Она обернулась на Гарманерра: тот тоже удивился странной фразе, она прочла это скорее по тонким флюидам, исходившим от него, чем по выражению лица.

Фраза «В ваших краях растёт алыча?» была кодом «свой-чужой» в её ячейке сопротивления. Но это точно фраза не для кабинета допроса, когда рядом конвойный солдат. Её применяли, маскируя деловой разговор под светскую беседу два гражданских лица. Она совсем не ожидала услышать этот вопрос сейчас, в такой обстановке.

На эту фразу был ответ: «Растёт, и цветёт обыкновенно ранней весной».

Но может ли она отвечать сейчас?

Может быть, перед ней вовсе не свой. И он хочет выведать ответ на шифрованную фразу.

А может, он, хоть и не свой, но фразу-ответ знает, и таким образом Бриджс хочет втереться в доверие.

В её голове всё так же, с самого момента задержания, крутился один и тот же вопрос: кто её сдал? Кто был информатором в среде Лиловых? Кто предатель? Иного ответа на вопрос «Почему ночью к ней ворвался десяток солдат в тактических шлемах с парализаторами наперевес?» у неё не было. Этот же тип мог и фразу слить.

Бриджс не похож на землянина, но может ли быть такое, что он помогает сопротивлению?

Она смотрела на Бриджса и не могла ничего «прочитать» – он был для Погорельской словной белый лист. То ли способности снова покинули её, то ли Бриджс тоже имел некие способности, и мог «закрыться». Впрочем, последнее – вряд ли…

Бриджс прервал молчание:

– Да вы можете не отвечать… Интересная эта ягода, ваша земная, алыча… Погорельская, у вас остался сын в интернате. Ян же его зовут, да?

Их взгляды встретились. И снова – ничего. Кто ты, Бриджс?

Он продолжал:

– Вижу по взгляду, что да. В общем, за него можете не беспокоиться. Азур позаботиться о нём.

Мерзкий холодок родился где-то в груди, скользнул к позвоночнику и медленно пополз вниз.

«Разве знаешь ты, собака азурская, что такое забота…» – мелькнуло в её голове.

Бриджс продолжал:

– Вы же будете направлены на Посквет. Там уже есть работа для вас, и вас там ждут.

Вот это было странно. Обычно землянам не доводили конечный пункт их высылки. О том, куда их занесла нелёгкая, они узнавали уже по факту прибытия. Но именно что – обычно. Иногда такие казусы случались. Формального запрета не существовало, это было лишь негласное правили внутри СБА.

– В общем, – Бриджс перешёл уже к самому допросу, – нам нужно от вас всё тоже: когда, кем, и при каких обстоятельствах вы были завербованы? Как вы выходили на связь и координировали операцию? Где брали взрывчатку и детонаторы. В общем, что я вам перечисляю. Вы и сами знаете все вопросы.

А потом направил на неё указательный палец и добавил:

– И ответы.

Немного помолчав, Погорельская ответила:

– Я потеряла мужа в первой же битве с вашими кораблями, и сына, которого я не могу видеть чаще, чем раз в полгода. Я потеряла друзей… Каждый день, вы вывозите людей черт-те куда, а сами заселяете её по этим вашим прогрессорским программам. Чего вы хотите? Узнать явки-пароли? Перестаньте оккупировать Землю и идите в жопу…

– Мы – не оккупанты, – Бриджс нарушил инструкцию и от допроса перешёл к диалогу, – Лишь ваша агрессия является вашим врагом. По-вашему, война – адекватный ответ на предложение дружбы?

– А по-вашему – геноцид – это адекватная межпланетная политика?

Бриджс лишь беззвучно усмехнулся. А потом добавил:

– Впрочем, ничего нового…

И махнул головой в сторону двери:

– Уводите…

И лишь выйдя на яркое солнце космопорта, Погорельская поняла, что допрос был какой-то странный. Зачем он был нужен? Она бы всё равно ничего не сказала, эсбэшники только потратили время… И это вопрос про алычу… В её голове будто роились кусочки мозаики, которые она не могла никак поймать и сложить в одну картинку. И её никак не покидало чувство, что она что-то упустила – навсегда…

2486 год. Земная орбита. Несколько часов после атаки на Элекон-85

Оставив кварковую бомбу на поверхности планеты Земля, Акрис Домольгар, офицер СБА, доложил о выполнении задания командиру корабля. Он ещё не успел покинуть обзорный зал, в котором кроме них ещё находился радист гиперпространственной связи, как внешний удар по корпусу заставил всех троих упасть на пол. Они попытались подняться, но не успели – тут же корабль сотряс второй удар, пришедший будто с противоположной стороны, и они упали вновь.

Взвыла сирена. Домольгар натянул тактический шлем – тот оповестил о пятидесяти вражеских биометриях на борту. Похоже, Лиловые применили абордажные капсулы – те конусообразными обтекателями врезались в корпус, и, раскрывшись уже внутри вражеского судна как лепестки цветка, выпускали из себя бойцов сопротивления.

– Это абордажная атака, командир! – только и успел сказать Домольгар.

Очевидно: что Лиловые используют захваченные технологии СБА. Но откуда здесь, на орбите, Лиловые? Их разве не должен были остановить орбитальные комплексы с протонными торпедами, который сами земляне называют «Саркофаг»?

Капитан крейсера взглянул в иллюминатор – и просто не поверил глазам: сигнальные огни станций СБА были погашены. Но как? Неужели земляне взяли каждую из них под контроль? Нужны челноки, абордажные команды, боеприпасы… Впрочем, если они смогли атаковать Тац, что говорить об околоземной орбите? По всей видимости, где-то СБА просчиталась в очередной раз.

Тем временем Домольгар видел, как шлем один за одним вычёркивает из списка живых членов экипажа– а их было всего около тридцати. Где-то в коридорах послышались хлопки, ругательства, автоматные очереди. Рация в тактическом шлеме щёлкала, но никто так и не вышел на связь – похоже, что внутренние частоты экипажа глушили.

Капитан, радист и Домольгар продолжали просто стоять на месте – при себе у них не было оружия, а инструкции как-то не предполагали, что Лиловые ворвутся на корабль вот так. Да и как что-то приказать, когда связь просто не работала.

Прошла секунда или около того, как тактический взрыв разворотил панель СКУДа со стороны коридора, и Лиловые вручную раздвинули двери. Следом влетела «слеповуха», и даже не успела коснуться пола. Хлопок и свист в ушах – и тут же он почувствовал по удару в каждое бедро. Штанины спереди моментально намокли, ноги словно онемели, потеряли жёсткость, и он упал. Плечо заныло от удара об пол, удар головой смягчил тактический шлем.

Прежде чем яркий свет в глазах рассеялся, он услышал:

– На колени.

И спустя полсекунды:

– Так стой.

Зрение вернулось к нему достаточно быстро: свет в глазах расселся, силуэты из размытых пятен снова стали людьми. Тактический шлем ещё пытался что-то выдать, но вместо всех надписей горело лишь одно слово: «Ошибка».

Капитан стоял в центре зала на коленях, заложив руки за голову.

Ворвавшихся было трое. Один держал на мушке капитана, второй держал на мушке вход в зал – судя по звукам, Лиловые ещё продолжали зачистку корабля. Третий стоял просто так, держа автомат наготове. На всех были тактические костюмы СБА со снятыми знаками различий. Вместо них – нарисованные прямо на костюмах лиловые звёзды. Радист с простреленной головой лежал на панели управления, на его виске было маленькое аккуратное красное пятнышко, но там, где голова касалась пульта была лужа крови, тоненькой струйкой стекавшая на пол.

Домольгар наблюдал эту немую сцену буквально с полминуты. В голову ничего не приходило, кроме вопроса: почему его не убили сразу, а лишь прострелили ноги? И что можно сделать сейчас? Хотя что ты сделаешь, когда ноги прострелены?

Следом ещё двое Лиловых принесли в обзорный зал чёрный металлический ящик. Домольгар узнал его без труда – это был контейнер с кварковой бомбой. Где-то через сорок минут, внешний корпус, защищающий от радиации, должен раскрыться, и тогда начнётся кварковой распад.

Лиловые обхитрили СБА. Их не было в обесточенных кораблях на орбите. И станции с протонными торпедами были давно захвачены. Да и бомбу азурцы оставили на поверхности лишь потому, что им позволили.

Один из лиловых, тот что ходил по залу просто так, подошёл к капитану, вывел его руки из-за головы и приковал наручниками к одной из рукояток ящика. Похоже, он был главный.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– До́минис Гри́нас…

– Так вот, Гринас… Ты извини нас, что поступаем так… негуманно. Сейчас мы отправим ваш корабль в серию нуль-пространственных прыжков. Мы оставили тебя в живых, иначе, тут ничё не сработает. Ну ты знаешь.

Домольгар вспомнил: любое нестандартное указание бортовому компьютеру оценивается, и система контроля считывает наличие биометрии капитана. Её, конечно, можно отключить, но пароль знали лишь капитан и его зам. Зам мётрв, а капитан вряд ли выдаст пароль.

Лиловый закончил тираду издёвкой:

– Узнаешь, что такое кварковый распад – потом нам расскажешь. Если выживешь.

С этими словами лиловые удалились.

В коридоре стихло – видимо, перебили всех.

План возник в голове Домольгара как будто мгновенно. Сначала – добраться до ближайшего медпакета. Тут рядом каюты, у кого-то точно есть в каюте. Свой он сбросил в шлюзе, прибыв с тверди, на корабле его всё равно никто не носил – никто и никогда не думал, что лиловые захватят корабль штурмом. Перевязаться. Пули остались в ногах, и непонятно, перебиты ли кости. Главное – не истечь кровью прежде чем сработает бомба. Потом вернуться в зал, освободить капитана – можно просто перестрелить цепочку между двумя наручниками. Дальше капитан, очевидно, скинет бомбу где-то в нуль-пространстве и даст курс на Тац. А там и помирать можно – медперсонал мёртв, и никто не сделает ему операцию.

Домольгар скинул шлем и отбросил его в сторону. Тот со стуком покатился по полу.

– Чё за нахер? – с этими словами в зал вошёл лиловый, тот самый, что приковал капитана к бомбе.

Домольгар поднял голову и увидел, как лиловый идёт к нему.

Проклятье, он уже думал, что те покинули корабль.

– А-а-а… брак в работе…

Лиловый перевёл автомат на одиночный – звонко щёлкнул рычажок.

– Джас, ты мазила! – обернулся он и крикнул в коридор.

А потом повернулся и приставил дуло ко лбу Домольгара. Тот почувствовал холод металла – это автомат ещё ни разу не стрелял сегодня.

Выстрел грохнул будто бы над самой головой. А потом была пустота…

Глава 1

2486 год. Орбита Тац.

Маховик войны, запущенный сопротивлением землян, раскручивался с каждым днём всё сильнее и сильнее, подминая под себя всё больше и больше людских судеб. Война велась уже три месяца.

Тац была атакована, как и приказывал Гарвич, уже чрез два с половиной земных часа после начала операции на Элеконе-85. Первые корабли, сбросившие бомбы на планету Тац, были захвачены лиловыми у Службы Безопасности Азура в момент начала восстания на Перико́гне. Однако были контратакованы и отброшены в подконтрольную зону лиловых. Это была упреждающая бомбардировка: лишь доказать Совету, а главное – Тильмосу, что Лиловые – больше не горстка террористов-радикалов, а мощное движение, способное нанести значительный урон, урон в масштабах целого галактического государства.

Гарвич выставил ультиматум Совету, в котором требовал некоторых условий, после выполнения которых лиловые замораживали боевые действия и приступали к переговорам. Во-первых, каждая закрытая планета должна была получить статус открытой, с соответствующими правами для всего населения. Кроме прочего ультиматум требовал ввести в Совет представителя от каждой такой планеты. Во-вторых, Гарвич требовал отстранить Тильмоса от должности главы СБА и судить как военного преступника.

Но Совет отклонил ультиматум, и Гарвич понял, что гражданская война – неизбежна.

Второй значительной операцией лиловых стала атака на запасную станцию гиперсвязи на Галиосе. Как и в прошлый раз, разработка операции была поручена Погорельскому. В этот раз всё происходило по-другому. В распоряжении восставших было уже не пять, а двадцать пять тысяч человек, в то время как «эсбэшники», как ни старались, так и не смогли перебросить своим подкрепление – этому мешали гиперперехватчики лиловых, выставленные на всех маршрутах переброски транспортов. Станция, имеющая абсолютно идентичную конструкцию, но находящаяся на совершенно иной по климате и ландшафту планете, сначала подверглась орбитальной бомбардировке. Затем восставившие ввели штурмовики в атмосферу, а те, используя абсолютно ровную и не имевшую растительности каменистую пустыню Галиоса и находясь на совершенно малой убийственной высоте – всего лишь пятнадцать метров, там, где уже не достанет радар – ракетами уничтожили зенитные батареи. Оставив азурцев без небесного щита, Лиловые продолжали утюжить станцию фугасами в течении четырёх часов, уже не рискуя летать вплотную к поверхности, а открыто атакуя штурмовиками с удобных высот. А уже потом, при поддержке вертолётов, оставив пять тысяч в резерве, произвели десантную операцию, где уже без труда зачистили станцию от остатков войск СБА. Погорельский лично участвовал в операции, как и при штурме Элекона-85.

Как и предполагали лиловые, некоторые из восставших планет оказались охваченными пламенем бойни. Но однозначно необычным для Гарвича оказалось то, что с одной из таких планет, с планеты Рафа́ль, перед полным отступлением с планеты, «эсбэшники» вывезли в неизвестном направлении около двадцати тысяч гражданского населения в трудоспособном возрасте. Куда были отправлены эти люди – оставалось для руководства восстания неизвестным. Ни один гиперперехватчик не смог засечь в подконтрольных секторах корабли с вывезенными людьми. Гарвич разумно предположил, что, скорее всего, СБА где-то расконсервировало производство вооружения. Но где? Агентура до сих пор не дала информации на этот счёт – настолько засекреченной оказалась эта перевозка. План наступления и зачистки Рафаля от войск СБА разрабатывал тоже Погорельский, однако на этот раз он разделил авторство с Клайфтоном.

Двигаться предстояло дальше, и Гарвич понимал, что необходимо бить в самое сердце врага: нужно атаковать Тац. Однако ресурсов для взятия планету штурмом не хватило, и Гарвич отдал приказ о блокаде планеты. Главная азурская планета была окружена сферой из кораблей лиловых через два месяца после начала восстания. Решение о блокаде, правда, не могло быть достаточно жестоким: планета – это не город, она выживает самостоятельно. По подсчётам, производственных ресурсов Тац хватило бы на два года обороны при имеющейся интенсивности боевых действий. За это время блокаду можно было снять из вне, на что и рассчитывало правительство Азура.

Для поиска ресурсов Лиловые двинули войска на планету Малгра́н. Это была закрытая планета со слабыми ячейками сопротивления и контингентом СБА, усиленным ещё до восстания, что позволяло ей полностью находиться под контролем Азура. Планета была богата полезными ископаемыми, а самое главное, на ней было то количество промышленных предприятий, заставив которые работать на Лиловых, можно было иметь материальные средства для штурма Тац. И сейчас полыхающий Малгран был основным полем битвы между Азуром и Землёй.

* * *

Погорельский проснулся. Раньше положенного по уставу – как делал это все те дни, пока по приказу Гарвича командовал охраной штаба Лиловых на орбите Тац. Уже долгое время он находился на этой должности, и понять почему Гарвич засунул его сюда, ему было решительно не понятно. Никаких приказов по разработке операций, никаких диверсионных вылазок или чего-то в этом роде ему до сих пор не было поручено. У Погорельского складывалось ощущение, что он просто отдыхает.

С тех самых пор, как тот вызвал его на явку в космопорт «Нотрек», и они под грохот взрывов покинули твердь, он так и не был на родной планете. Неумолимая тоска накрывала его каждый раз, когда он просыпался утром. Как бы не был красив космос, как бы не тянули к себе красоты иных миров, планета Земля, чудом спасшаяся от кварковой бомбардировки, продолжала оставаться самым красивым из всех.

Не вставая с постели, Погорельский посмотрел в иллюминатор. Там виднелась планета, которая, как считали многие, должна была вот-вот пасть. Планета Тац. Планета, полная врагов. Планета, закутанная в кокон саркофага, того самого «саркофага», которым некогда была опутана Земля – по приказу Гарвича лиловые, прежде чем окружить планету войсками и уничтожить орбитальную группировку «эсбэ», окружили планету сетью станций с протонными торпедами. «Саркофаг» фактически становился первым рубежом обороны орбитальной группы кораблей Лиловых в том случае, если бы азурцы решили деблокировать планету.

Атаковать со стороны космоса азурцы пока не решались – Лиловые постоянно терроризировали азурские конвои, выхватывая их из-нуль пространства, либо предпринимая вылазки для атак орбитальных группировок «эсбэ». Применяя такую тактику, силы сопротивления успешно сдерживали разрозненные силы азурских военных, что не давало возможности «эсбэшникам» концентрировать силы для создания мощной атакующей группировки. Да и в целом, используя внезапность восстания, сумели захватить инициативу практически на всём используемом космическом пространстве.

Гарвич уже не раз за последнюю неделю повторял, что пора штурмовать Тац, и что времени тянуть практически не осталось. Он раз за разом отдавал приказы о призыве добровольцев, которые имели успех на производственных планетах. Так же Гарвич надеялся, что войска, воюющие в данный момент на Малгране, окажутся основной ударной силой при штурме Тац. Несмотря на то, что Гарвич пока ещё никому не поручал разработку операции по штурму Тац, в войсках стали вовсю гулять слухи, что наступление – близко. Погорельский так и не мог понять, откуда дует ветер таких слухов.

А ещё более непонятными были для Погорельского слухи о том, что СБА готовит операцию по деблокированию Тац. И что якобы готовится некое вооружение, доселе невиданное, способное сдуть орбитальную блокаду Лиловых как крошки со стола.

Кроме прочего с Тац пришла новая весть: Совет огласил, что в скором времени должно состоятся заседание о передаче Варезу Тильмосу, главе СБА, чрезвычайных полномочий управления всем Азуром. Для лиловых, в сущности, это не грозило ничем – он фактически и так управлял всем государством, во всяком случае в части управления производственными планетами Совет и любые его комиссии и комитеты всегда чутко прислушивались к голосу главы СБА и фактически руководствовались его советами. Беспокоиться стоило самим азурцам – непредсказуемым это было лишь для них.

Погорельский повернулся на бок, в поле зрения попала сумка – та самая спортивная сумка, с которой он покинул Землю.

А ещё он почему-то вспомнил появление призрака отца на Элеконе. Он до сих пор не мог понять, что это было: галлюцинации, вызванные избытком ци, или скрещение различных реальностей в одном месте. Но всё же благодаря именно ему он смог увернуться от удара Дабронда. Отец, появившись в неожиданном для себя образе, словно переписал судьбу Погорельского. И каждый раз, когда он вспоминал этот момент, он сам себя считал шизофреником: энергия ци, призраки, телекинез… Ему казалось, что всё это кошмарный сон.

И чем дольше он сидел без дела, тем больше оно погружался в пучину самокопания.

Он никак не мог понять: насколько было правдой то, что произошло на крыше здания на планете Элекон-85? Погорельский, конечно же, доложил Гарвичу о том, что некто назвался сыном Вуревича. Но как его звали – Погорельский как-то не запомнил. Имя он узнал лишь потом: их дуэль на крыше видели многие, по показаниям некоторых пленных азурцев Погорельский бился с самим начальником гарнизона, тем самым, который принял командование за несколько часов до начала атаки. Из немногих уцелевших электронных архивов удалось установить, что этого человека звали Рогон Дабронд, но был ли он действительно сыном Вуревича – это оставалось тайной, и от этого Погорельский всё больше и больше сомневался в своей адекватности. Сам Гарвич как-то не припоминал наличие детей у Вуревича.

Солдаты так же подтверждали, что плоскостной взрыв, вызванный столкновением двух волн ци тоже был. Был даже человек, который рассказывал, что труп, принесённый этой взрывной волной, упал от него на расстоянии метра. Погорельский поначалу успокоился, но потом вдруг занервничал вновь: а может, этот солдат рассказывал совершенно о другом, и его подсознание просто выдало ему желаемое?

Может быть, они проиграли битву на Элеконе-85, и сейчас всё происходящее – лишь галлюцинации?

Но нет, нельзя усомниться в сущности окружающего мира – это путь к сумасшествию.

Он поднялся с жёсткой кровати офицерской каюты и, пытаясь не разбудить Сюзанну Гвидиче, двинулся к одежде, висевшей здесь же, на стуле. По должности ей, конечно, полагалась отдельная каюта, и её присутствие было нарушением распорядка. Но в общем-то, все закрывали на это глаза.

Гвидиче, повинуясь какому-то внутреннему чутью, тоже проснулась, и стала наблюдать как Погорельский одевается. Одев только нижнюю часть чёрного командирского костюма, он проследовал к санитарному блоку и стал умываться. Она смотрела на его мускулистую спину, на которой молния, предательски вонзившись в Погорельского на планете Элекон-85, оставила узор, похожий на нарисованные красной хной ветки туи. Но более того, электрический разряд, пройдя через Погорельского, лишил его сверхспособностей. Так было всегда: после удара током Погорельский некоторое время не мог применять телекинез, но в этот раз небесная искра, похоже, лишила его способностей напрочь. Погорельский считал это некоей иронией судьбы: если одним разряд молнии дарит странные способности, то у него молния их отняла. Да и потом, нужны ли они ему теперь? Всё решает человеческая масса, точный расчёт да автоматная очередь. Да и ему самому теперь ему не нужно держать в руках автомат.

Но он до сих пор не рассказал об этом никому. Он и сам не знал почему до сих пор держит это в тайне. Поводов демонстрации не было, а специально никто не интересовался.

Умывшись, Погорельский обернулся, и увидев, что Гвидиче тоже бодрствует, сказал:

– О, ты уже не спишь…

Он подошёл к ней, наклонился и поцеловал. Потом повернулся к стулу, надел верх от костюма и сказал:

– Я на «капэ́», – имея в виду командный пункт, – В обед увидимся.

Лиловые перетащили к Тац огромную орбитальную станцию СБА, служившую теперь ставкой сопротивления. Командирским пунктом здесь называли огромный обзорный зал с панорамными окнами во всю стену. Там же круглосуточно дежурили с десяток радистов и секретарей, но ещё около тридцати таких же сотрудников было рассредоточено по всей станции. Здесь же, на этой станции, кроме технических помещений и жилого офицерского комплекса, имелось казарменное помещение на триста солдат, одна огромная столовая с отдельным офицерским кубриком, шесть тренировочно-спортивных залов, ангар на тридцать челноков класса «Манука» и двадцать отдельных рабочих кабинетов для старшего офицерского состава.

Войдя на командный пункт, он увидел уже привычную картину, в первый раз поразившую его величием. Прямо за огромной силикоборовой стеной перед ними раскинулась планета Тац, а на её орбите – сколько хватало взгляда – пространство кишело космическими кораблями и орбитальными станциями различных классов. Это и было техническое воплощение термина «блокада».

Ознакомившись с оперативными сводками, полученными дежурными радистами, Погорельский покинул КП и отправился в общую столовую для завтрака. А потом, уже после завтрака – в тренировочный зал, где по обыкновению в офицерском кругу занимался фехтованием, предпочитая нагрузить тело перед долгим днём сводок и распоряжений.

Погорельскому предстояло вступать в виртуальное сражение на термомечах. Использование моделей мечей в гипношлемах было скорее развлечением или упражнением на ловкость. С появлением третилиевых пуль никакие мечи больше не были нужны.

Но один меч – складной прозрачный термомеч, которой подарил ему Росссини – он продолжал хранить. «Спрячь куда-нибудь в сапог. Придёт время – пускай он невзначай окажется у тебя в ладони», – Погорельский помнил эти слова, они оказались пророческими совсем скоро. И кто знает, может быть они окажутся пророческими вновь?

Где он сейчас, Мишель Россини? Последний раз они виделись ещё на планете Рафаль, где эсбэшников лупили в хвост и в гриву. Воюет, наверное. «А я, – подумал Погорельский, – в штабе сижу. Как крыса…»

Один из офицеров уже ждал его в зале и, протянув гипношлем, предложил выбрать виртуальное пространство для поединка. Не решив отказать, Погорельский взял шлем и выбрал местность, погрузившись в виртуальное пространство.

Он стоял посередине большого лётного поля. В его руках колыхалось синее полотно прозрачного термомеча, а в двух шагах стоял оппонент – тот самый офицер, готовый сразиться с Погорельским. В глазах офицера горел спортивный азарт. На свою беду офицер позволил Погорельскому выбирать ландшафт сражения для тренировки, и тот выбрал открытую местность. Это была глубочайшая ошибка фехтовальщика – ведь на таких ландшафтах Погорельскому не было равных даже без телепатии. Но офицер, испугавшись, что Погорельский откажется, если бы ему не понравилась местность, согласился.

Они не успели сделать и пары выпадов, когда бесцеремонный офицер боевого охранения распахнул и ворвался внутрь. Он быстрым взглядом окинул всех тренирующихся, и, найдя среди них фигуру Погорельского, громко произнёс:

– Командир Погорельский!

Погорельский уже приготовился атаковать соперника, но голос наглого офицера всё же прорвался через иллюзорные звуки шлема. Перед глазами Погорельского, словно перед глазами робота, проплыли какие-то настроечные таблицы, и компьютерный мир, так похожий на один космодромов Перикогна, завис в молчаливом ожидании. Погорельский снял шлем.

– Что за манера… – начал он было, но офицер, словно не заметил этого.

– Нестандартное происшествие: требуется вмешательство. Конфинденция…

– Что? – слух всё ещё подводил Погорельского, то ли звуки реальности ещё продолжали смешиваться со звуками компьютера, остатки которых блуждали в мозгу.

Когда они вышли в коридор и офицер убедился, что никто их не услышит, он сказал:

– На корабле посторонние.

Погорельский сощурился:

– Что? Не понял…

Казалось, офицер действительно сказал чушь.

Каким образом на корабле могли появиться посторонние, если любой корабль, взлетающий с Тац, не мог просто так пристыковаться к орбитальной станции лиловых? Тем более, к станции, являющейся ставкой. В последние пятьдесят четыре земных часа не было ни одной стыковки, но уж за это время – если посторонние действительно прибыли в тот момент – с кораблём можно было сотворить что угодно! Или эти диверсанты всё время где-то сидели и ждали? А чем питались? А куда ходили в туалет? А почему сенсоры их не заметили? Ворох мыслей мгновенно промчался у Погорельского в голове.

Поэтому Погорельский и не поверил ушам – такое просто невозможно. Он спросил:

– Откуда они здесь?

– Не могу знать. Они были обнаружены в топливном отделении корабля.

– Кем?

– Старшим солдатом Громинге́ном.

– Где они и сколько их?

– Их трое. Их доставили в тридцатый кабинет, он всё равно пустует.

– Пошли.

Они двинулись вперёд по длинному коридору, проходившему вдоль всего борта корабля, в иллюминаторах которого виднелась планета Тац, планета, приковавшая взгляды миллиардов глаз в галактике одновременно, любимая миллиардами и миллиардами ненавидимая.

В кабинете кроме охраны находилось ещё три человека: очаровательная брюнетка в чёрном тренировочном костюме, подросток лет тринадцати и престарелый мужчина, с аккуратно подстриженной бородой, что для Тац было весьма несвойственно: растительность на лице считалась не в моде на этой планете.

Рядом с ними, на полу лежали три ремня. На первый взгляд это были обычные ремни из кожи, но подозрение вызывали не сами ремни, а то что было на них закреплено: маленькие коробочки из серебристого металла с кнопками и маленькими экранами.

Взгляд Погорельского сразу упал на эти ремни.

Один из солдат взял ремень и протянул Погорельскому:

– Это было на них.

Погорельский взял ремень в руки. Ничего не обычного, кроме коробочек. Он взвесил ремень на руке – тот оказался достаточно тяжёл – и обратился к пленным:

– Это что?

В зале воцарилось секундное молчание. Затем ответила девушка:

– Ремень.

– Я заметил, что это ремень. Что вот это такое? – он показал пальцем на металлические коробки.

Девушка больше не проронила ни слова. И тогда Погорельский решил надеть ремень на себя.

Ремень оказался достаточно удобен. Кроме того, коробочки располагались на этом ремне так, что их можно было трогать руками. Было бы очень неплохо, если б ремень был оружием или каким-то иным военным приспособлением.

Погорельский нажал на рычажок на коробочке, что висела на левом боку. Из неё выскочила маленькая клавиатура с небольшим дисплеем. Он покрутил вокруг неё пальцем, но не стал трогать её. На коробочке справа он обнаружил ещё две кнопки – красную и синюю. Он прикоснулся к красной:

– Что это за кнопка? – он обратился к пленным, – Если вы мне не ответите, я надену его на тебя и нажму кнопку, – он ткнул пальцем в пленницу

Ему показалось, что лица пленников немного дёрнулись – будто все трое пытались скрыть эмоции. А может, ему всего лишь показалось.

– Я думаю, что вам не стоит этого делать, – ответила она.

Солдаты разом взглянули на неё.

Погорельский отвёл руку от кнопки и снял ремень.

«Может быть, это телепорты…» – мелькнуло у него в голове.

Слухи про такие штуки ходили давно – и что якобы с помощью них и будут деблокировать Тац. Агентура докладывала о некоей подобной разработке, но точных данных собрать не смогла. Вещь, способная забросить диверсанта в любую точку галактики – а может и всей вселенной: достаточно знать координаты. Универсальное средство транспорта для разведчиков, диверсантов и переброски кварковых бомб. Возможно, Погорельский был свидетелем боевого применения технической новинки.

Он взглядом нашёл старшего по званию среди конвоиров на и жестом подозвал к себе.

– Этих раздеть донага, – он кивнул в сторону пленных, – всю одежду, вплоть до нижнего белья, проверить на наличие аппаратуры. Заприте их в любом кабинете подальше от жилого отсека. А эту разговорчивую, – он кивнул в сторону пленницы, – сопроводите в любой из неиспользуемых кабинетов. Я сам с ней поговорю. Всё произошедшее держать в строгой секретности.

И тот ответил:

– Есть!

2486 год. Орбита Тац.

Погорельский посмотрел на пленницу в упор. Прямо ей в глаза. В её ярко-зелёные глаза, горевшие хитринкой. Сейчас их разделял стол, за которым она сидела – её усадили прямо на офицерское рабочее место. Казалось, он мешал Погорельскому начать допрос.

Погорельский встал из-за стола и прошёлся по периметру комнаты. Он смотрел себе под ноги, собирался с мыслями и не обращал на пленнцицу никакого внимания. Ему не помешало даже то, что она была совершенно обнажена.

Он сделал ещё круг вдоль стены и встал как вкопанный слева от пленницы, и посмотрел на неё, повернув лишь голову.

По земным меркам она была восхитительна: смугла, скорее даже тёмно-медного цвета, мускулисто-стройна, но не перекачана, её тёмные волосы блестели шёлком под светом ламп. Её руки были скованы сзади, за спинкой стула, и от этого её большая грудь была немного выставлена вперёд.

Словно не женщина сидела перед ним, а посланница самого Эроса, готовая каждым движением соблазнять Погорельского, давить волю и заставлять отдастся всепоглощающей плотской страсти.

Погорельский понимал, что, возможно, в этом был хитрый ход: Лиловые наверняка догадаются, что в одежде азурцев может быть спрятана микроаппаратура, они разденут пленников, а под одеждой окажется знойное тело соблазнительной брюнетки. Но только кого она собралась тут соблазнять? Неужели можно было вот так запросто вывести из равновесия Погорельского или самого Гарвича? Нет, похоже придётся отмести эти мысли…

Но Погорельский не обращал внимания на её красоту. Точнее, что он понимал это в полной мере, но… не испытывал вожделения.

Он находил в ней что-то другое. Такое, что лишь он сам мог рассмотреть и увидеть.

Его память не давала дать нужного ответа. Мысли бродили где-то рядом с ответом, но не находили его.

Что же такого знакомого?..

Погорельский понял!

Пленница была поразительно похожа на Рандалл!

Нет, не цветом кожи – Ранди мало проводила времени на солнце, она не любила загорать, её кожа была бела и нежна. И не цветом волос – та была светловолосой девушкой, а шпионка Азура явила миру тёмные волосы. Однако и волосы чем-то напоминали Рандалл. Они так же еле заметно вились на её спине.

Они были похожи чертами лица. Настолько, что казалось, будто они сёстры. Настолько, насколько Погорельский только мог уловить – изгиб губ, форма носа, разрез глаз, округлости щёк – настолько она ему напоминала Рандалл.

Казалось, что это правда.

Но Погорельский отбросил эти мысли прочь, как ненужный мусор.

Как это могло случиться? Скорее всего, это случайность.

Погорельский сел рядом с пленницей на стол и взглянул в её большие зелёные глаза.

Он начал допрос:

– Кто вы?

– Солдат Азура…

Погорельский ухмыльнулся. Ещё бы… Что может быть логичнее… Однако же, какой патетический ответ! «Интересно, – промелькнуло в голове у Погорельского, – их там учат говорить такими напыщенными фразами, или она сама решила в героя поиграть?»

– Имя и фамилия.

– Зачем оно вам?

«Действительно, – подумал он, – оно ведь не несёт стратегической информации… Ладно, будем задавать другие вопросы».

– Цель вашего появления на корабле?

– Она вам известна.

Погорельский поднял бровь. Если шпионка имела ввиду разведку, то тут тоже всё понятно. Хотя… Кто был конкретной целью? Погорельский? Гарвич? Сама станция в качестве объекта для саботажа? Всё это было как-то странно и шито белыми нитками: посылать на корабль, напичканный солдатами сопротивления трёх диверсантов, но не взрослых и обученных солдат, а каких-то совершенно непонятных субъектов: сисястую бабу, несмышлёного мальца и старого деда. Может быть, это был ход для отвлечения глаз?

Тем не менее, Погорельский продолжил:

– Мне нужны конкретные цели, задания, род ваших занятий: радиопередачи, фото, видеосъёмка, может что-то ещё? Ах да, позывные, график выхода в эфир, частоты, всё вот это вот…

Пленница усмехнулась. Похоже, этого она ему никогда не скажет.

Погорельский немного отклонился от линии допроса:

– Вы вообще знали, что идёте на смерть? Ваш отряд, судя по составу, не похож на боевой, – Он прищурился, – Очень напоминает какой-то спектакль.

Пленница вздохнула:

– Догадывалась.

– А эти? – Погорельский кивнул в сторону двери, подразумевая остальных пленников.

– Не знаю, – девушка пожала плечами, – Наверное.

– Из вас всё-таки сложно выдавить прямой ответ.

– Действительно… Особенно, когда вы их уже знаете. Я думаю, дело дойдёт до пыток.

Погорельский рассмеялся:

– Пытки – не наш метод. Способ вашего проникновения на корабль?

– Вам он тоже известен.

– Телепорт? Мне нужны его технические характеристики, способ действия, дальность применения. Вы должны понимать, что в рядах сопротивления уже достаточно слухов об этой штуке, а нам нужны достоверные данные.

– Вы получили три рабочих образца. Что вам ещё нужно? Техническая документация? Ваши спецы и так справятся.

Погорельский почувствовал себя идиотом, который задаёт глупые вопросы только потому, что не знает, о чём говорить. Пленница была абсолютно права. Ну почему он никак не может добиться хотя бы толики нужной информации? Вот, когда пожалеешь, что телепатические способности утрачены навсегда.

Погорельский погрузился в раздумья. С точки зрения протокола он был прав. Он почти не задавал лишних вопросов. Ничего ненужного. Никаких вопросов на личные темы. Даже вид обнажённой девушки его не смущал. Похоже, допрос проваливался…

Если дело так пойдёт и дальше, то лиловым не победить Азур. Дело даже не в технической мощи противника – ведь сопротивление давно перехватило все технические новинки врага.

Все дело в преданности идеалам. И у тех, и у тех её не занимать. Это война косы и камня. Похоже, эта война будет вечной.

Хотя…

А что «хотя» – Погорельский уже не додумал. Мыль ускользнула из головы, как скользкая рыба из рук.

У него остался только один вопрос:

– Как вы собирались возвращаться после выполненного задания?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

Не может?..

Он даже удивился. По идее должен был следовать ответ: «Вы и сами знаете!»

– Вы собирались втроём угнать станцию? – Погорельскому даже стало смешно, – Тут же сплошные войска. Что на самой станции, что на орбите. Это невозможно.

– Дело не в угоне…

– А в чём?

– Вы же сами сказали, что мы идём на верную смерть. Дело не в угоне корабля. Даже если б мы смогли вернуться, то вернулись бы тем же путём, что и пришли.

– Через телепорт?

– Именно.

– Они поставлены на массовое производство?

– Я не знаю…

– Врёте…

– Я действительно не знаю. Нам было выдано по одному образцу. Производство телепортов слишком секретно, до получения задания мы сами питались слухами.

Что же за оружие приготовил сопротивлению Азур? И как он собирался его применять? Массовая телепортация десантников с поверхности на орбиту, занятую вражескими войсками?

Вполне возможно. Но дорого. Даже для такого богатого государства, как Азур.

– Что же за слухи вы слышали?

– Ничего особенного. О том, что готовится новое оружие. Что оно невероятно точно и быстро. О том, что оно невероятно дорого.

Действительно, не густо…

Что ж, допрос провалился…

– Скажите, вас не смущает то, что я голая? – вопрос был неожиданный, Погорельский даже несколько оторопел.

Он осмотрел её с ног до головы.

– Нет, нисколько…

Что за странный вопрос? Это давно уже можно было понять – ведь он не задал ни единого вопроса на сексуальную тему. Даже взглядом не подал виду – ведь он смотрел только в её глаза.

– Странно, я считала, что я красива по земным меркам.

– По земным меркам вы красавица, – Погорельский сделал небольшую паузу, – А по азурским?

– По азурским – тоже.

– Что ж, – Погорельский изобразил улыбку на лице, – скромности вам не занимать. Я купился на ваше появление на корабле, я приказал снять с вас одежду, чтоб проверить на аппаратуру, но на ваше тело я не куплюсь, каким бы прекрасным оно не было, – отрезал он жёстко.

Он слез со стола и направился к выходу.

– Допрос не дал никаких результатов, – изрёк он, – Мне очень жаль, что вы – враг, на Земле могли бы иметь успех среди мужчин…

– Мне тоже жаль… что я не смогла соблазнить вас как Рандалл.

– Что?!...

Глава 2

2486 год. Орбита Тац.

Погорельский замер в полушаге от двери…

Скорее всего, это портретное сходство с Рандалл было не случайным. Тут было что-то нечисто.

Он подошёл к ней и остановился в метре от пленницы, впиваясь глазами в её лицо.

Если б не смуглая кожа, и не тёмные волосы, он бы решил, что перед ним сошедший с холста портрет Ранди. Настолько невероятна была схожесть этой девушки и Рандалл.

Но откуда в Азуре могли знать, что он когда-то любил Рандалл? Если только от самой Рандалл…

– Откуда вам известно про неё?

– Я её сестра…

Погорельский моментально вспомнил слова Россини про сестру Рандалл: «Её сестра… О ней ты тоже не знал?». Сестра, про которую сама Рандалл не говорила никогда и ничего.

Но он тут же вспомнил и Землю, один-единственный случай, когда Рандалл всё-таки обмолвилась о своей родственнице. Чёрт, как же этот момент вылетел из его головы тогда, на Галероне?

Это было за месяц до трагической операции на «Идальгере». Они ночевали вместе, и по утру, она получила от кого-то экстренное сообщение, заставившее срочно собираться и куда-то бежать. Тогда она обмолвилась, что сестра работает в Институте Истории и Межпланетных отношений, что на планете Ши́роки – тот самом институте, что разрабатывает планы высылок, прогрессорких заселений и прочих нюансов азуркой экспансии.

Погорельский вспомнил, что тем утром она щёлкнула его на телефон – и те ощущения, что пронзили его в то утро. Будто бы кого-то используют втихаря, и тот ничего не может с эти поделать. Просто потому что не знает. И фотография… Как будто бы она стала тому причиной. Тогда он захотел, чтоб Рандалл удалила её, но она не стала. Не то, чтобы ему вовсе нельзя было фотографироваться из-за того, что он лиловый. Его фотографий была целая уйма в разных личных делах. Как будто бы что-то неправильное было в самом желании снять его – словно оно было неискренним, навязанным извне.

Сейчас Погорельскому показалось, что он понял замысел азурцев. Заслать на станцию сестру Рандалл, которая должна была очаровать, соблазнить его и заставить отвести войска от Тац. Ну, или хотя бы следить за ним и передавать сведения на в «эсбэ».

А как же она сможет передавать сведения? Его вдруг осенило: передатчик может быть не в одежде, а в её теле. Он может быть вживлён даже в тайне от неё самой, а для неё основной целью будет являться лишь постоянное пребывание рядом с Погорельским. Может быть даже, что один из её глаз – тоже датчик, и он в данный момент уже «льёт» видео на Тац.

А может быть, она даже не сестра Рандалл? Может быть, её сестра сейчас ни сном ни духом не знает, о творящемся сейчас на орбите, а может быть – вообще осталась на Галероне с тех пор, как они с Рандалл последний раз увиделись? Портретное сходство всегда можно подделать за месяц-другой, а генетический анализ сейчас не провести – нет образцов, и он понял, что единственным способом узнать, действительно ли она сестра Ранди – спросить что-то о Широки, что-то такое, что могло быть известно только ему и ей, но и тут он фактически был бессилен.

Но ещё одна догадка, поразила его самого. А что если сестры Рандалл вообще не существовало? Что если все упоминания о ней до сей поры – лишь часть хитроумно срежиссированного спектакля «эсбэшной» контрразведки, в котором участвовала и сама Ранди? И тогда этот вопрос о Широки станет частью всё того же лицедейства.

И эта женщина, называющая себя сестрой Рандалл, хотела очаровать его, чтоб завершить игру.

Только не вышло…

Погорельский почувствовал, как жилах вскипает кровь, как яростью наполняется голова. Ну и суки же эти азурские легавые, просто суки…

Разве можно было здесь говорить о гуманности азурцев, когда с таким вероломством они лезли в чужие души. Впрочем, какие души… На кону жизни масс, а душой полководцев или вовсе диверсантов можно и пренебречь.

Погорельский вернулся к стулу, медленно сел.

– Всему своё время… – еле слышно сказал он, глядя в пол. Как будто бы чья-то фраза, сказанная в далёком прошлом, ожила языке… Ах да… В то утро он сказал, что хотел бы познакомиться с её сестрой – тогда в нём разыгрался чисто «лиловый» интерес. К этому институту Лиловые не могли подобраться никак – ни к его филиалам на Земле, ни уж тем более на Широки. И тогда Рандалл ответила ему: «Всему своё время…»

Вот оно, это время, наступило…

– Что?

– Как тебя зовут? – он снова посмотрел ей в глаза.

– Маке́лл.

Макелл, Макелл… Это имя не говорило ему ничего. Сколько он не пытался выудить у себя в памяти хотя бы одно похожее слово, но так и не смог. Нет, при нём Рандалл никогда не произносила имени сестры. Да какая разница, имя вообще ничего не значит, так набор букв.

В который раз пожалеешь, что больше не телепат. Нет, читать чужие мысли он никогда не мог, но хотя бы понять, говорят правду или нет…

Шальная мысль пронеслась у него в голове: «Аноиртал[1]!» Такие вещи – дела контрразведки, значит нужно связаться с Баргасом.

Погорельский быстро встал, так же стремительно подошёл к столу, и, нажав несколько кнопок на селекторе, вызвал Баргаса.

– Кнехт на связи, – отозвался Баргас, назвав неизменный позывной.

– Кнехт, это Шаман. У тебя есть специалист с веществами где-то поблизости от меня?

Баргас сам в данный момент находился на орбите Тац, но на другом корабле – штаб контрразведки лиловых занимал отдельную станцию.

– Жди в течении получаса, – ответил Баргас.

Погорельский сверкнул глазами прямо в лицо Макелл и сказал:

– Покемарь полчасика.

С этими словами он вышел из кабинета.

Он вернулся через полчаса, как и обещал, с двумя солдатами и одним посланником от Баргаса. Тот был одет в гражданское и имел при себе небольшой чемоданчик. Он подошёл к столу и водрузил на него ношу, Погорельский остался немного позади. Солдаты обступили Макелл с двух сторон.

Контрразведчик открыл чемодан. В нём, придавленные жёстким полимерными ремнями, лежали пара шприцов и флакон с прозрачной жидкостью. Он проворным движением достал шприц, проткнул пробку флакона и стал набирать жидкость.

– Эй, ты же сказал, что не применяете пыток! – во взгляде Макелл, обращённом к Погорельскому, читался страх.

– Не бойся, твои конечности останутся при тебе, – ответил Погорельский свысока.

А потом добавил, обратившись к стоявшему справа солдату:

– Освободи ей руку.

Макелл поняла: сопротивление бесполезно – теперь не вырваться. Когда ей отвязали руку, подчинилась, дав впустить в себя препарат. Ещё около десяти минут потребовалось подождать, прежде чем Макелл полностью обмякла и была готова давать показания. Теперь она смотрела осоловелым взглядом вокруг себя, её рука, в которую был сделан укол, безвольно лежала на столе.

Специалист из контрразведки, увидев у Макелл косвенные признаки готовности к допросу, сказал лишь одну фразу:

– Думаю, можно.

Погорельский поднёс стул совсем близко к Макелл, сел, подав корпус вперёд и произнёс:

– Какова цель вашей диверсионной операции?

Макелл лениво повернула голову на Погорельского, взглянула на него отрешённым взглядом и медленно произнесла:

– Я должна была втереться к тебе в доверие на основании того, что я являюсь сестрой Рандалл и похожа на неё внешне.

Это походило на какой-то сюрреализм. Сестра Рандалл… Она и вправду существовала, и она вправду работала на СБ. Может, конечно, её запугали или что-то в это роде…

– И?.. – Погорельскому было явно недостаточно такого скудного ответа.

– Нужно всего лишь находиться рядом с тобой.

– И всё?

– И всё… Так командир сказал…

– Какой командир?

– Инф План…

– Кто такой? Командир чего? Чем командует?

– Центром подготовки.

– Каким?

В ответ на последний вопрос Макелл лишь пожала плечами. Погорельский раздражался. Допрос не клеился ни так, ни сяк. Хоть и вправду пытки применяй.

– Я думаю, бесполезно, – произнёс контрразведчик, присланный Баргасом – Мне кажется, она не владеет информацией. Ну, ещё вы должны помнить, что под аноирталом достоверность сведений снижается, причём на неопределённый процент и они требуют прове…

– Да знаю я… – прервал Погорельский.

И тут же продолжил допрос:

– Как ты попала в «эсбэ»?

– Я записалась добровольцем в отряд ополчения.

– А в диверсанты-то как попала?

– План предложил.

– Где находится центр подготовки диверсантов?

– Я не знаю. Нас с закрытыми глазами везли.

– Как вы готовились к забросу на орбиту?

– Сначала мне сделали операцию…

Погорельский поднял бровь: а это ещё зачем?

–… потом был небольшой инструктаж. Потом нам выдали телепорт. И всё.

– Вас даже не приписали ни к одной части?

Макелл замотала головой.

И тут он понял: передатчик не в её одежде, он в её теле – как он и предполагал! Он встал, обошёл стол, внимательно посмотрел на Макелл и увидел на её бедре небольшой шрам – сантиметр, не более… Она могла выведывать секреты, не имея никакой подготовки – только находясь рядом. Да уж… И датчик мог уже передать в Азур немало ценных сведений.

Погорельский не понимал: зачем Азуру понадобилось работать так топорно? Невесть откуда берётся сестра Рандалл, которую он никогда не видел – на, люби! Вот так, запросто, с первого взгляда – люби какую-то непонятную женщину. Да ещё вражескую.

Может, они всего-навсего смертники? И их цель – взорвать станцию? Но Гарвича сейчас на станции нет – и смысл взрыва станции исчез, и отряд мгновенно настроился на иные цели? Эту версию как раз подтверждало и то, что по словам Макелл, они не были занесены в списки «эсбэшников».

– Каковы были цели твоих соратников?

– Я не знаю.

Погорельский сразу нашёл ассоциацию этому разговору. Это как разговаривать с кошкой: вроде бы и понимает, а сказать не может. Так же и здесь.

– Почему ты не знаешь?

– Я впервые их вижу. Нас познакомили за два часа до телепортации.

Погорельский понял: допрос исчерпал себя. Он обратился к одному из офицеров:

– Возьмите малый транспортник, сопроводите её на госпитальный корабль. И приставьте охрану, человек десять. При попытке побега – стрелять на поражение.

Толкнув вбок контрразведчика, он кивком головы показал на Макелл:

– У неё на левом бедре шрам – возможно вживлён радиопередатчик или что-то в этом роде. Нужно извлечь его и доставить в вашу контору.

Тот кивнул.

Погорельский бросил:

– Уводите.

Он вышел вслед за солдатами, уводившими обмякшее тело женщины по длинному коридору.

К Погорельскому подошёл офицер.

– Командир, мы не обнаружили в одежде шпионской аппаратуры.

– Да? Значит, плохо искали. Или им удалось спрятать её лучше, чем мы ожидали.

Он кивнул в сторону Макелл:

– Есть подозрение, что у этой суки датчик вживлён в тело. Уничтожьте одежду – лучше всего её сжечь, а прах развеять в космосе. Я думаю, что Азур и так узнал больше, чем мы с вами думаем…

– Э-э-э, командир… Мы нашли в её одежде вот это.

Офицер протянул Погорельскому небольшой цилиндрик размером с ручку для письма. На нём была одна кнопка. Офицер нажал её, цилиндрик разложился в электронную фоторамку и показал фотографию, которою когда-то сделала Рандалл на телефон – на ней Погорельский сидел на диване, голый до пояса, нижняя часть тела прикрыта одеялом. Он взял фоторамку в руки.

Вот тебе раз. Похоже, Рандалл была и вправду замешана в этом деле – прямо или косвенно. Погорельский сложил фоторамку и спрятал в нагрудный карман.

– Я думаю… – начал было офицер.

– Забудьте думать об этом. И не смейте даже упоминать об этой фотографии. Вам ясно?

– Так точно!

– Свободны.

– Есть!

«Всему своё время, Ян. Всему своё время…» – Погорельский ещё раз вспомнил эти старые слова и направился в радиорубку.

Тело пылало огнём изнутри, хотелось рвать и метать…

[1] Аноиртал (фант.) – сыворотка правды.

Глава 3

2486 год. Орбита Тац.

Здесь, в радиорубке третьей линии связи, среди серых стен помещения, сидела его Сюзанна Гвидиче. Серый колпак низкого потолка напоминал блиндаж. Накинув на шею чёрный браслет наушников, она сидела, не обращая на Погорельского внимания, скорее всего, увлечённая работой. Погорельский подсел к ней на соседний стул. Увидев боковым зрением, что кто-то сел с ней рядом, она обернулась. Она увидела Погорельского, её губы расплылись в счастливой улыбке. Она раскинула руки, чтобы обнять Погорельского, и Погорельский ответил ей тем же. Гвидиче еле слышно сказала:

– Я уже успела соскучиться…

Погорельский поцеловал её в макушку и произнёс:

– Сюзи, надо поработать.

Она еле заметно вздохнула, натянула наушники и спросила:

– Кого вызывать?

– Вызови Джона по видеофону. У меня к нему секретный разговор.

– Насколько секретный? – Гвидиче прищурилась.

Погорельскому показалось, что Гвидиче просто не хочет быть свидетелем разговора, даже если он не секретный. Он знал, что Гарвич до сих пор продолжал оказывать ей знаки внимания. Гвидиче не говорила ему ничего об этом внимании, чтобы не расстраивать его. Но Погорельский знал, у него было достаточно доверенных лиц. А Гарвич между тем знал наизусть график дежурств Гвидиче, и периодически связывался с ней, чтоб поговорить. Надеялся, что она будет к нему благосклонна. Он и до отбытия захаживал к ней в радиорубку, когда точно знал: Погорельского он не застанет. Впрочем, Гарвич не позволял себе лишнего. Все его старания ограничивались елейными разговорами и дефицитными на орбите Тац земными цветами.

И Погорельский понимал: сейчас ей категорически не хотелось быть третьей в их компании – потому что она неуправляемо начнёт краснеть. Пусть лучше разговаривают наедине.

– Совершенно секретный, – ответил он, – Кодировка передачи – обычная для таких случаев. Хорошо?

Гвидиче кивнула.

– И, да, тебе лучше не присутствовать, – добавил он. Зачем он уточнил? Да просто для верности.

Он следил за движениями её рук. Ему показалось, что её манипуляции похожи на какое-то колдовство. Впрочем, он сам был радист, и всё, что делает Гвидиче, было ему знакомо. Но именно её движения казались какими-то волшебными.

Наконец, когда связь с Гарвичем была установлена, перед Погорельским засветился экран. Связь была не очень хорошей, по всей видимости, сеанс проходил с полевым передатчиком Гарвича. Изображение было подёрнуто серой дымкой помех.

Гвидиче молча отдала наушники Погорельскому и вышла из рубки. Он надел их и пристально уставился в экран, где уже можно было разглядеть Гарвича.

– Здравствуй, Джон! – Погорельский не стал соблюдать ненужную ему субординацию. Может, кто-то и услышит его, из тех, кто стоит рядом с Гарвичем, но кого он не видит Погорельский. «Ну и чёрт с ним, – подумал он, – Не будет к моей женщине шары катить».

– Приветствую! Что стряслось? Связь вне графика.

– Произошла очень странная хренотень… В Азуре найден способ посыла диверсантов на наши корабли…

– Ян, я достаточно кормлюсь этими слухами и здесь. Если ты вызвал меня только за этим…

– Наши солдаты сегодня арестовали троих…

– Где арестовали?

– Здесь, на корабле, в ставке.

– Что? – Гарвич поднял бровь.

– Их было трое здесь, на станции. Я приказал засекретить информацию о происшествии. С других кораблей информация пока не поступала. Видимо, нарушений там не замечено.

– Кто эти люди?

– Девушка, ну, примерно моих лет… Парень лет двенадцати и старичок…

– Что за странные диверсанты?

– Не знаю, Джон, какие у них были задачи. Я допрашивал только девушку, она не сказала мне ничего. Мы применили аноиртал, но тщетно. Её, похоже, использовали вслепую. Единственное, я заметил на её левом бедре шрам. Предполагаю, что это след от вживления датчика. Я отправил её на госпитальный корабль под охраной.

Гарвич помолчал немного, потом сказал:

– Как же они попали на станцию?

– А ты припомни слухи…

Гарвич немного отвёл взгляд в сторону, потом проговорил:

– Мне докладывали по поводу какого-то сверхсекретного оружия азурцев. Толи высокоточного, толи сверхдорогого… Во всяком случае прослушивание каналов гиперсвязи ничего не выявило. От агентуры тоже пока тухло.

– Это телепорт, Джон. Так что… Слухи оправдались.

Изображение на мгновение дёрнулось и вплотную приблизилось к груди Гарвича, облачённой в походный комбинезон. Был слышан глухой стук. Потом изображение вернулось в норму. Видимо Гарвич со злости ударил кулаком в стену. Во всяком случае можно было однозначно понять, что он был один, раз позволил себе эмоциональные вольности.

– Если они будут использовать его как транспорт, – Погорельский покачал головой, – Массовая засылка диверсантов на орбиту и снятие блокады с Тац? Это скорее всего… А потом, если не найдём противоядие – засылка кварковых бомб на планеты… Я так думаю.

Гарвич недолго помолчал, а потом сказал:

– Ладно, Ян… Я сейчас нахожусь на Малгране. Срочно вылетаю к тебе. Я буду где-то через пятнадцать часов. Я надеюсь, два других диверсанта на станции?

– Да.

– Тогда допрашивать их мы будем вместе. Конец связи.

– Конец…

Погорельский снял наушники и позвал Гвидиче.

– Успешно? – зачем-то спросила она.

– Да как сказать… – протянул Погорельский, – Хитры азурские лисы, хитры…

Он оттопырил губу и задумчиво покачал головой, смотря куда-то сквозь установку гиперсвязи…

Гвидиче прошла к рабочему месту, села и наклонилась, чтоб встретиться взглядом с Погорельским:

– Ян, что там? Всё плохо?

Он поймал её взгляд и его пронзило: а что если засылка начнётся вот прямо сейчас – в течении минуты? А если двух? Получаса? Сможет ли он её защитить? По сути она – всё, что у него осталось сейчас. Земля далеко, отец погиб, про мать ничего не известно. Россини воюет.

Погорельский ответил уклончиво:

– Война…

Он поднялся, чтоб выйти из рубки, и уже у двери его догнала фраза Гвидиче:

– Когда мы уже отомстим?

Сколько боли, надежды и одновременно ненависти он услышал в этой фразе…

Погорельский обернулся. Он чувствовал, что должен что-то ответить, но не находил слов. Он тоже хотел мстить. Но «просто воевать» ему не хотелось. Хотелось совершить что-то такое… Знаковое что ли. Не обязательно сильно выгодное в военном плане. Просто что-то, как он сам себе говорил, стоящее. Как тогда, в его первую диверсию, когда вся СБА была поставлена на уши.

Но до сих пор он не понимал, что это должно быть.

И только сейчас, перед тем как ему открыть дверь, он понял, что именно. Желание сформулировалось:

– Я хочу убить Тильмоса. Может, Джон когда-нибудь отдаст мне такой приказ.

Погорельский немного прислушался к себе: озвучил ли он действительно то, что хотел. И понял: да, именно оно. Он хочет убить главу СБА – Вареза Тильмоса. И сделать это он должен своими руками: ножом или пулей. Никаких мин, бомб или ракет по наводке – только непосредственный контакт.

Конечно, больше это походило на мечту… Ну что ж…

Гвидиче немного помолчала, глядя ему прямо в глаза, а потом ответила:

– Ян, даже твоих способностей не хватит, чтобы проникнуть так далеко в тыл… Ну или… нужно превратится в чудовище, а так ты точно не сможешь.

Погорельский вздохнул и сказал:

– Я больше не телепат, Сюзи. Прости, я должен был тебе сказать раньше. Я лишился всех возможностей на Элеконе, когда чуть не помер под обломками. Прости…

Гвидиче была застигнута врасплох. Она так и сидела с полуоткрытым ртом, желая сказать уже заготовленную фразу, но не смогла издать и звука.

Погорельский подошёл к ней, аккуратно взял её большим и указательным пальцем за подбородок, поцеловал в губы и вышел из рубки.

2486 год. Орбита Тац.

Погорельский встречал Гарвича у входа в шлюзовой отсек. Тот шёл ему навстречу по длинной кишке стыковочного рукава. Он шёл важно и в то же время легко, какой-то особой поступью, которая была присуща разве что особам знатного происхождения. Знаки отличия на его оранжевом орбитальном комбинезоне немного поблёскивали.

Погорельский даже слегка удивился. Он никогда не видел Гарвича… таким.

Когда Гарвич подошёл вплотную, они обнялись – когда ходишь под боком у смерти начинаешь ценить обычные человеческие отношения.

Насколько разные были эти люди и насколько близки друг к другу! Гарвич – пятидесятитрёхлетний мужчина, умудрённый жизненным опытом, переживший кроме вторжения Азура – в свои тридцать один – много чего другого, не менее дурного и страшного. Жизнь потрепала его хорошенько и, посмотрев на этого человека, прошедшего наверно большую часть жизненного пути, расщедрилась и начала серебрить волосы, наградив его тем самым и пожалев. Насколько хитёр и изворотлив был сейчас этот человек в вопросах дипломатии, политики и независимости Земли, не мог, пожалуй, себе представить никто – ведь и сейчас, когда вставала необходимость неотвратимо следовать за лидером сопротивления, планета Посквет отказалась от участия в союзе восставших планет и объявила о нейтралитете. Одной из причин отсутствия Гарвича на орбите Тац как раз являлись переговоры с руководством этой планеты, но они шли как-то тяжело.

Погорельский был противоположен. Он не мог кривить. Ни ради свободы, ни ради счастья, ни ради денег, ни ради славы. Он, если уж и рубил правду-матку, то действительно рубил. Как и Гарвич, выжил в страшный день начал восстания Лиловых.

Но было и то, в чём они были похожи, хотя для обоих эти качества них были приобретённые: они оба, ещё до начала восстания Лиловых умели убивать. И Погорельский убивал лично… В двадцать два года Погорельский видел всё: гибель идеалов, смерть людей, любовь, предательство… Он потерял и нашёл друга, потерял и нашёл любовь, снова нашёл предательство… Единственное, чего он не испытал – собственной смерти. Но кто знает, может, она уже ждала не вдалеке…

Они вдвоём пошли по коридору. Разговор начал Гарвич:

– Я привёз с Малграна очень дурные вести…

– Что стряслось? – Погорельский с интересом посмотрел на Гарвича. Раньше, он, наверное, посмотрел бы как-то иначе. Но ведь война идёт. Тут каждый день что-то дурное происходит.

– Мадаулис…

Погорельский замер на месте.

Вот это было очень неприятно, буквально удар «под дых».

Мадаулис…

Один из видных деятелей сопротивления. Он был разоблачён за пять лет до восстания и сослан. Один из немногих из всего движения Лиловых, а значит, один из немногих землян, кому был разрешён вылет с планеты Земля, но он так и не смог воспользоваться разрешением. С его именем в истории планеты связывали величайшие боевые операции времён оккупации, а также операция по штурму планеты Малгран уже во время войны. Гарвичу стоило немалых усилий, чтоб отыскать его, и генерал-практик сломя голову ринулся в бой. Кто знает, может в его голове уже зрел гениальный план по захвату планеты Тац…

– Как это случилось?.. – спросил оторопевший Погорельский

– Диверсия.

Гарвич произнёс это как-то обыденно, сухо. Как будто они разговаривали о холодильниках.

Погорельский в бешенстве выпустил из носа воздух, став похожим на минотавра, и в ярости сжал кулаки.

– И кто же теперь командующий на Малгране?

– Временно начштаба… Однако завтра вечером ты должен будешь вылететь на Малгран. У меня там есть для тебя дело.

– Какое дело?

– Необходимо завершить операцию по ликвидации войск «эсбэ», а высвободившиеся силы перебросить на орбиту Тац. Нам будет очень ценен боевой опыт этих частей. В общем, для завершения операции нужно будет посаботировать кое-что, прям по-крупному. Инструкции получишь там. Группу вверим тоже там. В общем… Ты понял…

«Вот оно, – неожиданно подумал Погорельский, – Смерть идёт ко мне. Неужели стоит-таки поверить в судьбу?..»

Почему эти слова взялись в голове, он так и не понял. Но в целом, это уже было лучше, чем то, что он делал сейчас – сидеть на заднице ровно, будто прищемив, он уже не мог.

– Так, где ты, говоришь, твои пленники? – Гарвич оборвал мысли Погорельского, – Показывай. Нужно их допросить, время не терпит…

Они дошли до той же комнаты, где ранее Погорельский допрашивал сестру Рандалл – по приказу Погорельского туда уже привели остальных несостоявшихся диверсантов.

Пленники сидели на двух стульях, повёрнутые спиной друг к другу и прикованные к стульям наручниками.

Гарвич смотрел на них с гримасой отвращения. Неудивительно: оба пленных были голые.

– Ян, а… их нельзя чем-нибудь прикрыть что ли? – спросил он, – А то мне как-то смотреть на них противно…

Бородач усмехнулся и еле слышно произнёс:

– Противно…

И уже более внятно, для всех, добавил:

– Вы, земляне, гоняясь за ложными идеалами морали и нравственности, почти потеряли планету. Чего вы хотите? Смерти всей вселенной?

– Давай не будем философствовать, а! – отрезал Гарвич, – Мне хватит этого и без тебя.

Погорельский распорядился о том, чтоб пленников накрыли. Какой-то солдат сходил в одну из соседних неиспользуемых кают и принёс одеяло.

Гарвич начал допрос:

– Цель вашего появления на корабле?

В каюте воцарилась тишина.

Младший из пленников заёрзал на стуле и произнёс:

– Сбор информации о вооружении корабля и численности гарнизона.

– Да-а-а? – Гарвич поднял бровь, – А как же, интересно, вы собирались получать эту информацию, если вы знали, что вас сразу поймают? Ну вы же знали, скажите честно.

Младший продолжал

– Сбор должен был проходить через одежду. Там были установлены микросканеры. Если вы догадались не только снять с нас одежду, но и уничтожить её…

Гарвич обернулся и очень серьёзно посмотрел на Погорельского. Едва ли не прожёг его взглядом.

– Догадались, – ответил Погорельский.

– Разве есть смысл в сборе информации об этом корабле, если тысячи таких есть в Азуре? – спросил Гарвич.

– Значит есть, наверное. План был… таков.

– Есть у вас предположения, может, какие-то слухи ходили. Что-то слышали в лагере подготовки…

– Возможно, готовится операция по деблокированию… Ну я не уверен, что можно доверять этому.

– От кого слышал? – спросил Погорельский.

– Первый раз в коридоре от сослуживцев. Как зовут не знаю. Ну там тоже вроде как слухи обсуждались. Второй раз подслушал… Ну тоже случайно… подслушал у начальника отряда за дверью. По телефону обсуждал или кто там сидел у него – не знаю.

Гарвич и Погорельский переглянулись. Видимо, дело было серьёзно.

Гарвич продолжил:

– Отлично. Нам бы, конечно, нужны численность войск для операции, командующий операцией, этапы, расположение войск на поверхности, план сражения… Может, тоже были слухи…

– О не, я ничего этого не знаю. Говорю же: это лишь мои предположения… Я вчерашний гражданский. Ускоренный курс – и первое задание. Мы и до появления телепорта ничего толком не знали…

– Расскажи, что ты знаешь о телепортах.

Младший пожал плечами:

– Сверхбыстрое средство транспорта. Сверхдорогое. Поступило в войска четыре дня назад. Во всяком случае, ко мне четыре дня назад. Предназначено для транспортировки одного человека, диверсанта, разведчика или груза весом до двухсот килограмм…

Погорельский поразился: азурец сам перешёл на земные меры веса.

– …в любую точку галактики. В управлении проста – набираешь координаты на панели набора и кнопку «Пуск». И вы уже там…

– Они поставлены на поток?..

– Не знаю. Они очень дороги. Во всяком случае, если наступление всё же будет, их сделают ровно столько, сколько понадобится. Для оснащения всех диверсантов, засылаемых на орбиту.

Гарвич походил немного вокруг пленных и кивнул в сторону старшего:

– Твой соратник не очень-то разговорчив.

«Соратник», повернув голову, зло процедил:

– Если сегодня ваша взяла, то это не значит, что вы победите. Вы, земляне, дикари. Вы боитесь собственного тела, а хотите совладать с нами… Пфу! – смачный плевок долетел до Гарвчиа и попал на штанину. – А ты, мелкий, попадись мне, я тебе язык оторву за такие разговоры.

Тот еле сдержался, чтоб не отвесить звонкого тумака – Погорельский видел видел, как расширились глаза Гарвича и еле заметно дёрнулась рука в кармане. Но он сдержался, и движением пальца приказал вывести грубияна в коридор.

– Я просто долго пытался вас понять, – отвечал младший на вопрос Гарвича, – и всё же понял. Ваша планета стала свободна, но вы всё ещё ведёте войска вперёд, хотя вам лично бороться уже незачем. Вы сомнёте Азур и без моей помощи. Зачем же идти по длинному пути, когда короткий ближе? Видно, что сильная ненависть поселилась в ваших умах.

– Сколько тебе лет? – спросил Погорельский.

– По земным меркам – четырнадцать.

– Ты слишком молод для таких рассуждений, – возразил Гарвич, – В моём-то возрасте не все так умеют.

– Такова жизнь, – заметил младший. – Судить о человеческой мудрости по возрасту, это то же самое, что судить о физической силе по цвету глаз.

Гарвич немного рассмеялся:

– Ты, видно, очень много начитан для своих лет. Из какой книги ты взял последнюю фразу?

– Я придумал её сам, только что. Книги ведь не дают готовых мыслей, книги – лишь повод для рассуждений.

Погорельский удивился, широко раскрыв глаза. Даже с его жизненным опытом он до сих пор не научился говорить красиво.

– Если ты так молод, – заметил Погорельский, – то, наверное, тебе неизвестна система кодировки радиопереговоров Азура? А?

Младший усмехнулся:

– Вопрос с хитрецой? Я не настолько глуп, чтоб не понять этого.

– И всё же… – настаивал Погорельский.

Младший выдержал выдержал паузу.

– Мне нужен лист бумаги, карандаш, и развяжите мне руки.

Гарвич кивком головы приказал солдатам охраны выйти. Солдат возразил:

– Но… командир… в целях вашей безопасности…

В ответ на это Погорельский сделал успокаивающий жест ладонью. Солдат вышел. Затем Погорельский лично расстегнул подростку наручники. Тот самовольно пересел за стол, взял в руки карандаш, стал писать.

– И так, как вы уже догадались, мы используем бинарный код, чем-то похожий на земную азбуку Морзе. Короткий импульс, длинный импульс. Но! Это очень важно: вместо стандартного галактического языка мы используем древнее наречие Рапса́на. Смотрите: следующие комбинации импульсов соответствуют…

Погорельский вспомнил: Рапсан – одна из азурских планет. На ней не было жизни, планетарная кора была чрезвычайно скудна полезными ископаемыми, все цивилизации вымерли, а все рапсанские языки считались мёртвыми.

Допрос получился на удивление плодотворным. Мало того, что подросток выложил как на духу весь секретный код радиопередач Азура, так ещё доложил о численности и дислокации войск на поверхности. «Малец», как мысленно прозвал его Погорельский, ещё и высказал предположения о расположении на поверхности планеты заводов по производству телепортов.

Погорельский и Гарвич, выйдя из кабинета, остались очень довольными.

– Я думаю, этот мальчик неплохо нам помог, – изрёк Гарвич.

– Мальчик? – Погорельский мотнул головой в сторону комнаты, – Я сам как этот «мальчик», Джон.

– В твои годы ты сделал для планеты больше, чем многие не сделали бы за десять столетий. И я не шучу.

– И мы чуть не убили планету.

– Это не мы. Это Азур. Не говори так. Ты просто многого не знаешь.

– Чего я не знаю?

Погорельский хотел спросить что-то ещё, но мысль испарилась. Воспоминания о восстании давались ему тяжело. Он так ждал его, но что-то стало в нём каким-то травмирующим, неприятным. А ещё до смерти хотелось обратно, на Землю. Иногда это желание было невыносымым – в такие моменты хотелось будто убежать от себя, но сделать это, как известно, невозможно.

Гарвич приложил указательный палец к губам:

– Тс-с-с… Ян, не трать силы зря… Я думаю, что на сегодня ты можешь быть свободен. Завтра у меня совещание. В десять начало – по-земному. За час управишься. Потом жду тебя. Получишь задание и отбудешь на Малгран.

Погорельский кивнул. Он собрался было идти, но вдруг к нему голову пришла неожиданная мысль, и он озвучил её:

– Погоди, Джон, ты уверен, что всё, что высказал этот малец – не деза? Нужно проверить по каналам агентуры…

– Да, это верная мысль. Сейчас послушаем перехваты, попробуем расшифровать по этому коду. – Он похлопал себя по нагрудному карману, где лежал листочек, исписанный младший пленником. Потом он хлопнул Погорельского по плечу, – Ладно, увидимся завтра… Я дам задание агентуре… Жду тебя завтра.

Но перед сном Погорельский решил доделать ещё одно дело, корни которого уходили на Землю десятилетней давности.

Скрывшись из поля зрения Гарвича, Погорельский спустился в машинный отсек. Он вошёл тихо, оставаясь незамеченным. Здесь, на входной площадке, на короткое время превратившейся в трибуну, собралось немало народу. А внизу, в свободном пространстве между двумя агрегатами, народ весело гонял мяч, играя в баскетбол. Земляне сделали баскетбольные корзины из старых урн, и прикрепили их болтами к защитным стенкам агрегатов. Зрители, собравшиеся здесь в большом количестве, то и дело оглашали машинный отсек радостными воплями.

Но Погорельскому это было неинтересно. Он подошёл к одному из новоявленных болельщиков и похлопал его по плечу. Тот обернулся.

Это был человек европейской внешности такого же среднего роста, как и Погорельский. Он был светло-рус, над высоким лбом волосы немного, практически незаметно, вились. Прямой нос венчался широким и мясистым концом, а голубые глаза были глубоко вдавлены под нависающие брови.

– Здравия желаю, – сказал солдат. Негромко, чтоб не привлечь внимание других, но так, чтоб Погорельский слышал.

– Здорово, – Погорельский пожал ему руку, – У меня для тебя задание.

Он кивком головы показал на дверь, и они вышли.

Погорельский достал из нагрудного кармана фотографию. С неё на мир смотрела улыбающаяся женщина с тёмно-русыми, переливающими в рыжину, волосами.

Она была красива. Высокий аристократичный лоб, который подчёркивали зачёсанные назад волосы и тонкие дуги бровей, правильный овал лица. Карие глаза казалось, светились женственностью, её взгляд был нежен и добр. Мягкий кончик её носа немного смотрел вверх, что придавало её лицу некоей детскости, а тонкие длинные губы придавали утончённости изящному женскому образу.

Это была не женщина, это была греческая богиня в современной одежде.

– Это тебе, – Погорельский протянул фотографию солдату, – Эту женщину зовут Инна Погорельская. Ты должен найти её.

Солдат вопросительно посмотрел на Погорельского: задание выглядело максимально сложным, а описание – максимально общим.

Погорельский разъяснил:

– Я знаю, что она было депортирована с Земли десять земных лет назад. Судя по раскрытым архивам «эсбэ», была депортирована на Посквет. Сейчас, скорее всего, она выглядит старше, чем на фотографии. Чем она там занималась – не знаю. Тебе стоит заглянуть в архивы службы безопасности этой планеты. Для этого можешь связаться с агентурой сопротивления. Действуй скрытно. Ну, насколько получится. Они ведут там нелегальную разведку – планета в нейтралитете всё-таки. Вот здесь, – он протянул солдату белый конверт, – списки агентов, имена, пароли, адреса, в общем, всё, что смог для тебя достать. Ну, Баргас помог. Деньги здесь же. Я надеюсь, тебе хватит, если на этой планете используют деньги. Во всяком случае, устойчивее Банкнот Сопротивлении сейчас ничего нет. Приказ подписан, за это не переживай. Вылетать можешь завтра утром, не позже.

Солдат кивнул:

– Задание понял.

– Хорошо. Тогда действуй, Ло́ман. Я надеюсь на тебя. Эта женщина… Она… Очень ценна для нас. Завтра я отправлюсь на Малгран. Связь по личному коду.

С этими словами он вышел из машинного отсека.

Бурю эмоций сейчас сдерживал Погорельский.

Впереди его ждал Малгран. Ломан, получил задание и готов к выполнению. А в голове вертелась всего одна фраза Гарвича: «Ты просто многого не знаешь».

«Что я не знаю, Джон? Что я не знаю?..»

Глава 4

2482 год. Планета Земля. Бывшая Испания. Четыре года до восстания Лиловых.

…Зима на побережье Испании выдалась аномально тёплой и безоблачной. Город-порт Кастельон-де-ла-Плана грел улочки под полуденным солнцем. С моря дул лёгкий ветерок, однако он был не в силах заставить жителей города надеть что-то серьёзнее футболки. Птичий оркестр завёл трели, рассевшись на ветках городских деревьев.

Вуревич шёл на правой стороне улицы, высматривая кого-то на другой стороне. Этот «кто-то» был обычной офицер Службы Безопасности, который Вуревича никогда не видел, но Вуревич знал, что на самом деле – это его сын.

Он знал это на сто, на тысячу процентов. Уверенность подкрепляли документы, добытые разведкой Лиловых, и личные сведения, полученные от одного из давних знакомых.

Вот уже третий день он следил за ним. Стыдясь и смущаясь неизвестно чего, он все ещё не решался подойти к нему и встретиться лицом к лицу. Как сказать ему: «Я твой папа»? Всё было бы не так сложно, если б мать его сына была здесь, на Земле. Но она – умерла. По обрывчатым сведениям, которые он сумел собрать, кое-кто из родственников по материнской линии всё же навещал сына Вуревича в интернате, и даже рассказал ему о том, что у него есть отец, и как его зовут, но никакого желания искать папашу ни у кого не возникало. Вероятно, решили те люди, настанет время ему самому разобраться с отцом. Так же у Вуревича были данные, что сам отпрыск интересуется его судьбой, да вот беда, разрыв его матери с его отцом в доаузрскую эпоху грозил ничем иным, как забвением – женщина постаралась стереть все следы «бывшего» из памяти и из документов. Но однако же, до Вуревича дошли невнятные слухи о том, что сын якобы интересуется отцом. Но только это «якобы» добавляло большой вариативности развязке их предстоящей встречи.

Вот поэтому Вуревичу было очень трудно.

Он был эмоционально возбуждён. Всего четыре дня назад он был на могиле той женщины, которую любил когда-то. Женщину, которую звали Матильда Химмельштос, которую он внезапно потерял и так же внезапно нашёл – уже после её смерти. Прошло немало времени с их внезапной разлуки – тридцать земных лет, но он всё так же любил её, как и прежде.

А ещё Вуревичу было трудно потому, что его сын – офицер «эсбэ» и, когда он раскрыл копии документов, это известие повергло его в шок.

Так же из документов, Вуревич узнал, что теперь сына зовут Рогон Дабронд, и что его командировка проходит сейчас на Земле. Былое земное имя – Мартин Вуревич – этот состоявшийся азурец теперь не знал. А может и знал, но вряд ли ему было комфортно с ним. С того момента как он потерял память и до азурского вторжения он почти год провёл на больничной палате, и там ему с трудом пришлось восстанавливать жизненные функции мозга. А с тех самых пор, как он попал в интернат, азурские менторы внушили ему новое имя. Даже земные родственники не смогли его переубедить.

И, как только у Вуревича выдалось свободное от заданий Лиловых время, он на следующий же день оказался в том городе, где находился Рогон.

И вот теперь они шли по разные стороны улицы: Дабронд – в одну сторону, Вуревич – в другую. Вуревич всматривался в его лицо и поражался – до чего похож на него самого. Не до фотографической схожести, конечно, но сильно.

В конце концов, пора начинать, решил он.

Он остановился у киоска с чуррос[1], чтоб купить или сделать вид, что покупает. Тем самым выждет немного времени, перейдёт дорогу, и догонит со спины. Ему показалось, что так правильно.

Внезапно кто-то постучал по плечу пальцем и сзади он услышал:

– Кто вы, и зачем следите за мной?

Вуревич обернулся. Перед ним стоял Дабронд.

Если бы на Вуревича сейчас вылили ведро с помоями, то он бы нашёлся, что сказать. А здесь…

Всё пошло не так. Вообще всё.

Вот он – тот момент, которого он так ждал. Но что отвечать? Что сказать, как дать понять, что он, офицер СБА, азурский гражданин – сын землянина, даже более – земного шпиона, человека, который формально приходится врагом ему, и в то же время – родной кровью?

Вуревич взглянул ему в глаза. Это выглядело странновато. Он, был хоть и хорош собой – спортивен, красив лицом и высок, всё же смотрел на Дабронда как будто снизу. Азурец был ещё выше, красив, мускулист – и внешне так же чертовски обаятелен, как и папа. Жаль, что он не был блондин, его волосы были тёмными – иначе он получился бы идеальным.

– Вы можете мне что-нибудь ответить? Почему молчите?

– Ты… Вы… Рогон Дабронд… вероятно?..

– Я-то – да, а вам я зачем нужен?

– Нам нужно переговорить. Может, пойдём к вам?

– Кто вы? Представьтесь, пожалуйста.

– Иван Вуревич. Вам что-нибудь говорит это имя?

Глаза Дабронда расширились от изумления. И Вуревич видел это. Будто сказал что-то, что вызвало дикую панику у Дабронда, но тот старался не подать вида.

Если говорить просто, Вуревич в данный момент «сливал» сам себя. Его уже год никто не называл Вуревичем. Благодаря грамотно спланированной операции «Владыка», на которую руководство Лиловых возлагало большие надежды, Вуревич уже год жил под личиной Гормана Дорба. Множество терактов отвлекающего характера, десятки терактов, имеющих прямое отношение к операции, десятки гипнотизёров, разведчиков, шпионов, хакеров, подпольных пластических хирургов, вербовщиков и просто людей с длинным языком и короткой памятью – все они послужили лишь для того, чтобы десять человек в разных уголках планеты были внедрены в Комиссию по прогрессу Земли. В одну секунду Вуревич мог одним неосторожным словом предать всех.

Дабронд всё же нашёлся что сказать:

– Да, пойдёмте ко мне…

Уже через три часа они, по земному обычаю, пили чай и ели до умопомрачения сладкий чуррос. Многие повадки, бытовые привычки Вуревича сохранились и в самом Дабронде. Вуревич пристально наблюдал за тем, как его сын живёт – простота преобладала в его жилище. Квартира холостяка, что и сказать. Вуревич отметил это вслух:

– Я смотрю, живёшь ты скуповато. Я имею ввиду обстановку.

– Обстановка? А, не обращай внимания!.. Я, знаешь ли, не любитель всякого рода штучек-дрючек, сувениров всяких, пылесборников. Тут до меня жил один ваш земной богатей. Его переселили на производственную планету, а мне, вот, его квартира досталась по Плану Прогресса Земли. Тут полно было всяких штуковин, я их, было, в музей отнёс, а мне там сказали, что они не представляют… как это… художественной ценности. Ну и выкинул их на свалку.

– Кем он был-то? – поинтересовался Вуревич

– Да я не знаю. Ну, у вас тут на Земле много было таких: угнетатель трудового народа…

Вуревич поперхнулся последним глотком чая. «Угнетатель трудового народа…» Откуда, из каких анналов истории вышел этот… Стоп! Так про сына нельзя. Но, чёрт возьми, «угнетатель»… Как из учебников. Азурец, что с него взять.

– Я надеюсь, ты не такой? А, папа?

Дабронд интонацией выделил слово «папа». Странно, Вуревич никогда не придавал особого значения словам «папа», «мама», «отец», «мать». Но сейчас, когда Дабронд произнёс это слово, когда он бросил взгляд на отца, какое-то удивительное чувство появилось в груди. Он не знал названия этому чувству, но оно трепетно колыхалось внутри.

– Какой «такой»?

– Ну, не поддался угнетающей идеологии землян. Я смотрю, ты хороший парень…

Вуревич даже удивился таким словам сына,

Дабронд продолжил:

– Расскажи о себе…

Вуревич попал в сложную ситуацию. Рассказать правду о том, что он служит в сопротивлении, сейчас было бы… опасно, наверное. В первую очередь – для соратников. Неизвестно, как бы он повёл себя в такой ситуации, ведь Дабронд надеется, что его отец – честный человек, по азурским меркам честный. Но он нашёлся, что сказать:

– Да что тебе рассказать… Мелкий чиновник паспортной службы. Работаю помаленьку…

– Соблазны были?

Вот тебе на… Неужели начинает подозревать? Да оно и понятно, паспортная служба, всё-таки – лакомый кусочек для Сопротивления.

– Это ты как сын спрашиваешь или как сотрудник?

– Как сын.

– Нет, не было…

Вуревич вкратце рассказал ему свою легальную историю, стараясь аккуратно обходить подводные камни. Это давалось с трудом. Работая в Комиссии и являясь резидентом, он получил немаленький уровень секретности и имел доступ к достаточно секретным данным.

Он остался ночевать у Дабронда. Утром оба встали рано, за завтраком оба долго молчали.

– Когда у тебя отпуск? Или что там у вас положено? – спросил Вуревич.

– Отпуск, – сухо ответил Дабронд.

– Когда же он?

– Ну, я собирался скопить несколько отпусков, чтоб потратить их на твои поиски. Но ты и сам нашёл меня. Даже не знаю, как теперь поступить: все планы перекраивать. Но должен отпуск быть через полтора месяца.

– Бери его, поехали со мной в Китай.

– Ки… Китай? Это где-то на Земле что ли?..

– Да. Я хотел бы научить тебя одному земному мастерству, если ты не против этого, конечно.

Дабронд встал из-за стола, подошёл к окну. Упёрся лбом в стекло. Не оборачиваясь, он произнёс:

– Знаешь пап, у всех в интернате были родители. Всех навещали – меня тоже, мамин брат приезжал, дядя Вильгельм. Но дело не в этом. Это всё было так сухо… Так скупо… Не заменит ничего. Я догадался до этого только сейчас, общаясь с тобой наедине. Об это сложно говорить, не умею я говорить красиво, но ты должен понять это. Родителей не заменить никаким интернатом. Я же прав?

– Ты прав. И я рад, что ты понял это. – Вуревич тоже встал из-за стола и прикосновением развернул к себе Дабронда. – Я, пожалуй, останусь у тебя деньков на шесть, а затем уеду. Ты согласен?

– Да, пап, оставайся, конечно! – Дабронд улыбнулся и положил ему руку на плечо. – О чём разговор!..

2482 год. Планета Земля. Бывший Китай. Четыре года до восстания Лиловых

Полтора месяца пролетели для них обоих как одно мгновение. Долгое, томительное, и в то же время счастливое ожидание привело обоих к радостной встрече. Они долго обнимались, обещая друг другу рассказать много интересного, и каждая минута, проведённая отцом и сыном вместе, казались счастьем – тем счастьем, которое всю жизнь искал Вуревич, и тем счастьем, о котором всю недолгую жизнь мечтал Рогон Дабронд.

Они прилетели в Китай, и Вуревич сразу повёл сына не к автобусу, идущему в город, а к другому, идущему в какой-то маленький посёлок. Вместо ожидаемой Даброндом гостиницы или квартиры Вуревич попросил водителя высадить их в лесу. Он повёл Дабронда по узкой тропе, ведущей куда-то в гору. Идти было трудно: камни то и дело попадали под ноги, ветки лезли в глаза, приходилось перешагивать через поваленные стволы деревьев.

Дабронд молчал. Он был немного наслышан о различных земных духовных учениях, о том, что постигать их надо вдали от цивилизации, в аскезе, в тяжёлом труде, но сомневался в необходимости данных учений, какими бы они не были. Он, в силу воспитания, считал это пережитком древних религиозных учений и считал их ничтожными. Наконец, когда тропинка совсем уж круто завернула вверх, и идти стало совсем невмоготу, он остановился, отдышаться и произнёс:

– Пап, если ты считаешь меня способным к постижению духовной науки, то ты ошибаешься. Я считаю это мракобесием.

Вуревич остановился. Немного помолчав, не оборачиваясь, он спросил:

– Отдышался?

Вуревичу казалось, что взглядом его пытаются прожечь. Да, он знал это наверняка.

– Отдышался. Пошли…

Вуревич изобразил ухмылку на лице, но не обернулся.

– По твоей интонации я слышу, что ты чем-то недоволен… – сказал он, – Скажи мне, чем.

– Я могу только повторить, пап. Если ты считаешь, меня склонным к духовной науке, то ты ошибаешься. Я верю в технический прогресс, в науку. Я атеист – если хочешь, то можешь называть это так. Пап, души нет.

– Рогги, – Вуревич назвал его азурским именем, ведь так его сыну было привычнее, – ты можешь мне не верить, но, когда я услышал от тебя слова о родителях, я понял, что всё делаю правильно. И что везу тебя в это место – это тоже правильно. Сколько хочешь говори о прогрессе, приводи научные доводы отсутствия души… или бога. Но объясни мне одно: как вы, азурцы, смогли создать такое могущественное межпланетное государство, отвергая духовное развитие?

– Мы не отвергаем духовное развитие. Ведь есть же литература, кинематограф…

– Ваши фильмы и книги все в большей степени об одном и том же. Политико-патриотическая тема разве ещё не надоела вам? Когда последний раз ты видел фильм, скажем, о любви?

Дабронд на десять минут замолчал. Вуревич обернулся. На лице сына он заметил выражение раздумья и невольно расхохотался:

– Вот видишь! Такой вопрос оставил тебя в раздумьях. Если вы, азурцы, сейчас же не займётесь своим духовным воспитанием, то ваше государство рухнет, не останется и следа.

– Ты говоришь крамолу! – на полном серьёзе заявил Дабронд. – Я обеспокоен твоим…

– Моим чем? Поведением? В интернате занимались твоим физическим и умственным воспитанием. Позволь мне воспитать тебя духовно. Доверяй мне, я прошу тебя как сына. Тем более что нам осталось идти совсем чуть-чуть.

Он рукой показал на каменную лестницу, которая начиналась буквально через двадцать метров и вела куда-то наверх, в дикие заросли. Каменные плиты были выложены с потрясающей точностью, словно не древние китайские мастера выкладывали эти ступени, а современные строители старались здесь для блага страны.

Глаза Дабронда округлились.

– Пап, я туда не пойду. Даже не думай.

Вуревич внимательно посмотрел на него и на полном серьёзе сказал:

– Эти ступени были выложены вручную. Думаешь, их стали бы выкладывать просто так? Великая честь для строителей этой лестницы – если хотя бы один из их духовных последователей поднялся по ней. Мне довелось это сделать однажды. И привести сына. Ну, а если ты хочешь ночевать здесь, на этом пятачке, то оставайся. Там, наверху, – он указал пальцем вверх, – нас ждёт ночлег.

– Отель?

– Можно сказать, что хижина. Так ты согласен?

Дабронд тяжко выдохнул и ответил:

– Согласен.

Вуревич скинул с себя рюкзак и протянул сыну:

– Тогда понеси.

– Что?!

– Ну, понеси мой рюкзак…

– Пап, у тебя совесть есть?..

– А что? Ты же сам мне говорил о тяге к семье, о тех чувствах, которые ты испытал, когда повстречал меня. И это не просто просьба донести тяжесть. Точнее будет сказать, что это и есть просьба, но с подтекстом… – Вуревич ещё раз протянул рюкзак Дабронду, – Возьми.

Тот, немного поколебавшись, взял рюкзак.

Лестница оказалась не столь короткой, как это думалось сначала. Верхние ступени были изношены от действия природы, много лет старательно выкрашивавшей камень, усыпаны крупными каменистыми осколками, землёй, ветками и листьями. Всё это затрудняло шаг, и к середине лестницы Дабронд уже выдыхался, в то время как Вуревич всё ещё был бодр и полон сил. Им пришлось дважды делать остановку для отдыха, чтоб Дабронд мог идти дальше. В конце пути, когда лестница увенчалась скалой, он просто лёг на последние ступени не в силах даже подняться. Вуревич присел рядом с ним. Дабронд тяжело дышал, сдавленный тяжестью второго рюкзака. Тогда Вуревич взял оба и сказал:

– Я жду тебя… в хижине. – Он интонацией выделил слово «хижина», подчёркивая это слова. – Нам ещё ужин готовить…

Здесь, на этой плоской скале, у самого края стоял небольшой домик. Отсюда открывался потрясающий вид на море и на лес, лежащий у подножия горы. С противоположной стороны скалу ограничивала природная каменная стена – другая скала, она возвышалась ещё больше. Из расщелины высокой каменной стены свешивалось кривое дерево, корнями цепляясь за каждый участок драгоценной почвы.

Дабронд доковылял до бунгало. Обстановка в этом квадратном творении человеческих рук была небогата. Пол – земляной, насыпанный прямо на каменистую твердь скалы. Две лежанки, сделанные из соломенных брикетов. В центре находилось обложенное камнями костровище, дрова уже были наложены. Похоже, что костёр здесь являлся источником не только тепла, но и света. Вверху, под самым потолком располагались четыре фрамуги, предназначенные, судя по всему, для выхода дыма. Он прошёл к лежанке и с облегчением лёг.

– Что я здесь делаю?.. – самого себя вслух спросил Дабронд.

Вуревич, сидящий на противоположной лежанке, словно не замечал его, продолжая рыться в рюкзаке в поиске спичек. Наконец, когда он нашёл их, то кинул коробок Дабронду:

– Зажги костёр.

Тот повертел коробок в руках.

– Чем, спичкой? Тут нет щепок, огонь не займётся.

Вуревич усмехнулся:

– Дай мне коробок. Смотри, – он зажёг спичку, – Как ты думаешь, сколько времени она может гореть?

Дабронд пожал плечами:

– Пока не кончится древко.

Вуревич помахал головой. Спичка горела на одном месте, у серной головки, десть минут, или даже больше, пока Вуревичу не надоело, и он не затушил её.

– Этот спички, что ли, такие? – спросил недоумённо Дабронд.

– Может и спички… – многозначительно протянул Вуревич, – Зажги!

Дабронд взял руки коробок, достал спичку, зажёг. Спичка сгорела вся, лишь там, где он держал её в руках, остался нетронутый пламенем участок.

– Бракованная наверно, – он достал ещё одну.

Вуревич лишь пожал плечами. Его сын достал и сжёг, наверное, десяток спичек, но все они сгорели дотла.

– Дай-ка сюда, – Вуревич отнял у Дабронда коробок, – Смотри, как я разожгу костёр.

Он зажёг спичку, поднёс руку к костровищу. Из руки его, как из огнемёта, огненная струя ударила в костровище, обдав пламенем дрова. Добронд сидя подпрыгнул:

– Твою мать, что за нахрен! Ты что, фокусник?

Вуревич не ответил.

Когда струя прекратилась, то в середине хижины горел полноценный костёр, который потрескивал дровами, источал дым и согревал жилище.

– Теперь можно и поспать, – добродушно улыбаясь, заявил Вуревич, забыв про первоначальные планы приготовить ужин, – Не беспокойся за костёр. Он будет гореть и так.

С этими словами он упал на лежанку, подложив под голову рюкзак и тут же заснул.

Дабронд недоумённо посмотрел на отца и тоже лёг спать. Устав на горной тропе, он заснул моментально.

Утром Дабронд проснулся, когда ещё не встало солнце. Сначала, пока ещё не совсем обозначилась граница между сном и явью, он решил, что всё произошедшее – сон, никак иначе. Но когда очнулся совсем, он обнаружил себя на соломенной лежанке, в хижине. В центре жилища он видел до сих пор горевший костёр. Дым от костра был не столь густ и едок, как это бывало обычно, и «дисциплинированно» выходил через одну из фрамуг. Через те же узкие фрамуги он видел кусочек неба и звёзды. Его отец, Иван Вуревич, все так же спал на соседней лежанке, громко сопя.

Дабронд вдруг неожиданно почувствовал тягу повторить фокусы отца. Что заставляет спичку и костёр не сгорать? Неужели колдовство? Нет, колдовства нет! Но что-то происходит, и что-то делает он, заставляя пламя гореть на одном и том же месте? Фокусы? Он взглядом поискал спичечный коробок.

Коробок лежал на полу на расстоянии вытянутой руки. Дабронд взял его, высыпал с десяток себе на ладонь. На первый взгляд – обычные спички. Да, это и на самом деле самые обыкновенные спички, тут нечего было и думать. Может, ещё раз закралась в нём мысль, эти волшебные пассы с огнём – фокусы? Хотя, ради этих фокусов не стоило ехать так далеко, в какой-то Китай, всё это можно было показать и в более цивилизованной обстановке. По всей видимости, какую-то кошачью хитрость вложил Вуревич во всю эту историю с Китаем и огненным волшебством.

Дабронд встал, походил немного вокруг костра. Посмотрел на отца ещё раз. Короткие седые волосы придавали ему не только красоты, но и мужественности. Неожиданно Дабронд отметил для себя, что наверняка жизнь серьёзно потрепала этого человека. И для этого человека даже вступление Земли в Азур не столько было радостно или безразлично, сколько горестно.

«Нет дыма без огня, – подумал он, – Что ж, раз пришлось двигать вперёд регрессивную планету, то печаль необратима. Слишком консервативны земляне в своей агрессивности, слишком замкнуты и слишком жестоки. Земляне обмануты властью денег, их взор был затуманен лживым лицемерием князьков, раздиравших власть над планетой. Пусть даже власть принадлежала единому властителю, но неужели никогда не было соблазна оторвать кусок жирнее и слаще от пирога власти? Разве не терзала разумы людей соблазняющая мысль о всевластии и собственном обожествлении. И сколько было таких людей в истории этой несчастной планеты? А сколько могло бы быть, если бы мы их не спасли? Но и сейчас, мы не должны требовать благодарности от земного народа. Мы должны заставить их поверить в правоту нашего дела. Земляне могут и должны помочь нам в деле собственного освобождения от ига бессмысленного бремени жажды власти и наживы. Но почему же они не понимают этого? Почему стараются уничтожить нас? Почему поднимают сопротивление? Во славу чего и в чью угоду делают они это? Надеюсь, папа, ты дашь мне ответы на эти вопросы».

С такими мыслями он вышел наружу. Здесь было холодно, Дабронд поёжился. Он взглянул на звёзды. Они много веков дарили людям надежду на избавление от тяжких переживаний и страданий земной жизни. Когда-то давно землянам почему-то решили, что существа, пришедшие со звёзд, принесут им войну. И самые худшие опасения землян оправдались. Азур, неся свободу, принёс беду. И, как казалось землянам, порабощение. Дабронд понимал это. И чувствовал себя виноватым, хотя его прямой вины, конечно, в этом не было. Но как азурец, он понимал, что Азур ответственен за свои действия, и что во многом действия и решения Совета, привели к сегодняшним последствиям: партизанской войне и закрытию планеты. А такое случилось впервые: планета, развивавшаяся самостоятельно до вступления в Азур, оказалась закрытой.

Но ещё больше он не понимал, как можно противиться тому, о чём всегда мечтали люди Земли – о свободе, равенстве и братстве.

Из-за моря вставало Солнце. Звезда, дарившая жизнь на планете, вновь совершала ежесуточный обход. Птицы, встрепенулись и запели песню, возвещая окрестности о наступлении нового дня.

Дабронд услышал шаги сзади. Он обернулся. Это был Вуревич.

– Доброе утро, – весело сказал он.

– Доброе…

– Честно говоря, думал, будешь спать до полудня… Что ты там увидел? О чём задумался?

– Пап… Я думаю о том, почему, земляне, веками стремившись к тому, что нёс им Азур, теперь ненавидят его. Ты сможешь ответить мне на этот вопрос?

– Смогу. Но для этого ты должен полностью довериться мне. Я хотел бы научить тебя кое-чему. Вот тогда, научившись, ты и найдёшь ответы на все вопросы.

– Хорошо, я согласен.

– Помнишь, как вчера вечером я зажёг огонь?

– Это и есть искусство, которое стоит похода в Китай и месяца аскезы – зажигать огонь?

– Нет, дело не в этом. Я собираюсь научить тебя развиться духовно, а вместе с тем – развить свой разум. Не только мозг, заметь, но и разум. Это, как бы назвать, высшего рода телекинез. Но и телекинезом в чистом виде это назвать сложно. Здесь и высшее развитие интуиции, и силы духа и…

– Я понял… Я согласен.

Что ж, теперь для Дабронда каждый день начинался с одного и того же: ранний подъём, разминка, специальные упражнения, позволяющие концентрировать энергию, духовные рассказы отца.

Вуревич рассказывал ему о сущности ци – вселенской энергии, о способностях человека управлять её отдельными потоками. Дабронд жадно впитывал эти уроки, хотя многого он не смог постичь. Учение о даваемой вселенной информации не шло, концентрация энергии в больших объёмах тоже не удавалась. Дабронд даже не мог перемещать предметы силой мысли. То, чего хотел от него Вуревич, он не смог воплотить в жизнь. Лишь боевой транс, сражение вслепую и техника бесконтактного боя – вот то, что смог понять Дабронд. Ему нужен был эмоциональный всплеск – толчок, который открыл бы для Дабронда мир ци, чистейшей энергии космоса, нескончаемого источника жизненных сил. Вуревич был полностью уверен в способностях сына постичь ци, ведь в тот день, когда они впервые встретились – там, в Испании, – Вуревич ощутил небывалый прилив энергии, и шёл он не от него, а от его сына.

Что могло послужить таким катализатором эмоций? Вуревич знал, что его сын свято верит в идеалы Азура. И каждый член сопротивления вызывает приступ ненависти. Раскрыв сыну настоящее имя, он подверг себя наибольшей опасности – малейшая оплошность в поведении и обман мог быть раскрыт. Но не было больше подходящей ситуации, чем рассказать правду. Ведь рано или поздно всё тайное всё равно становится явным. И Вуревич решился.

Однако волнение, охватившее Вуревича вместе с этой мыслью, не давало ему покоя. Накануне признания сыну он плохо спал, просыпался почти через каждый час. Долго ворочался на соломе. Потом замер на одном боку, долго смотрел в несгораемый костёр, на сына. Наконец, это надоело ему, он встал и вышел.

Дул холодный, пронизывающий до костей, ветер. Вуревич понял, что чересчур перенервничал – тем и вызвал колебание ци, а за этим колебанием пришёл злой ветер. Море волновалось. На чёрном небе не было видно ни одной звезды, зато через небольшой просвет в облаках можно было видеть грозно светящую луну, словно предвещавшую нашествие вампиров. Но так всего лишь казалось. Вуревич пытался сдержать стихию, которою он вызвал своим волнением. Первый раз с ним происходило такое – когда энергия вырывалась из-под контроля. А что могло быть, если Дабронд сейчас узнает правду? Может произойти катастрофа – он очень силён в своих потенциальных возможностях, может привлечь ещё больше энергии.

Вуревич сел на край скалы, свесил ноги в пропасть. В контексте ци Дабронд был сильнее, чем сам Вуревич. Даже не зная о своих умениях, он смог в одном портовом городке сконцентрировать больше энергии, чем все остальные жители городка. Лишь один раз он встречался с подобным – когда Гарвич попросил присмотреть его за своей встречей с каким-то человеком. Того человека звали Ян Погорельский. Вуревич много рассказывал Гарвичу а его матери, и рано или поздно, он знал это, Погорельский сам станет Лиловым. Но то, что демонстрировал Погорельский, не поддавалось никаким объяснениям. Когда тот появился в окрестностях, то Вуревич почувствовал волнение такой силы, что подумал, не находится ли поблизости кто-либо из его учителей, некогда обучавших его мастерству. Погорельский, абсолютно не стесняясь своих возможностей, показывал, как может передвигать вещи силой мысли, направлять людей, затуманивать разум. Вуревич опасался, что Дабронд должен встретится с Погорельским. Но, войдя в транс, и пытаясь, как он сам это называл, «прощупать» пути развития судьбы, он понял, что избежать этого можно, лишь не рассказывая сыну о себе. Вуревич оказывался в трудной ситуации: с одной стороны, открывшись сыну, он давал ему возможности предвидения, возможности управления ци, но с другой стороны – встреча с Погорельским могла стать трагичной для Дабронда. Но всего можно избежать в дальнейшем, в любой момент можно свернуть на альтернативный путь развития – и Вуревич знал это. Это встреча лишь была наиболее вероятной из всех вариантов развития событий. И это давало ему надежду.

Он вспомнил, как сам прошёл рубеж познания ци. Для него это не было трудно, хоть он и был не самым выдающимся адептом, его сын – и тот был и сильнее. Это было знойным утром, ровно за шесть лет до вторжения Азура. Вуревич тогда, без задания учителя, самовольно, смог выполнить весь комплекс физических упражнений высшего уровня – поднять вещь, перенести её по воздуху без помощи рук, разжечь огонь силой мысли… Вот тогда, получив разрешение пользоваться ци, он смог и преподавать эту науку. Конечно, строить школы постижения он не мог, а найти человека достойного, того единственного, кто должен перенять дары вселенской силы ему было вполне по силам. Демонстрировать знания массово Вуревичу запрещалось. Много лет он улучшал умения, ежедневно тренируясь. О том, что он может управлять энергией знал лишь Джон Гарвич – только этот человек, поставивший главной целью свободу и независимость Земли, узнал от Вуревича его главную тайну. Многие годы Вуревич ждал человека, которому он смог бы передать знания. И вот этот час настал…

Сзади хлопнула дверь. Вуревич обернулся. Дабронд тоже вышел на свежий воздух и, заметив Вуревич, сел рядом.

– Пап, всё в порядке? Ты что так рано встал, темно же ещё…

Вуревич промолчал. Он, задумавшись, смотрел вдаль, словно хотел там что-то высмотреть.

– Пап…

– Ты сам-то почему так рано встал? – сухо ответил Вуревич вопросом на вопрос.

– Да как тебе сказать… Я почувствовал какое-то беспокойство, странное возбуждение, прилив сил что ли… Меня как будто подбросило из постели.

Вуревич понял. В этом месте они сконцентрировали столько энергии, что её хватило бы разнести в прах не одну сотню человек.

– Вот и я встал поэтому, – ответил Вуревич, – Мы собрали очень много энергии. А ты ещё не готов принять ци.

Дабронд сделал недовольное выражение лица. Слова отца звучали как упрёк.

– Рогги, я хотел бы тебе рассказать об одном землянине, – Вуревич сделал паузу, – Слышал что-нибудь о боевой группе сопротивления?

– Конечно! Убытка мы потерпели от них немало…

– В этой группе есть один человек по имени Ян Погорельский. Он адепт ци. Сильный адепт. Сильнее многих моих учителей. Но этот человек не изучал ци так, как я или ты. Этот дар, вместе с умением им пользоваться, был преподнесён ему от рождения. И он сильнее нас с тобой. И скажу тебе, что вы оба, каждый из вас, сильнее, чем я. Меня пугает одно – рано или поздно вы должны с ним встретиться. Ты должен быть готов к этой встрече. Быть может, только один выйдет из той встречи живым. Ты должен быть начеку.

Слова Вуревича поразили Дабронда. Отец пророчил сыну смерть. А если не смерть, то смертельную схватку. Настроение Дабронда, бывшее хорошим вот уже полгода, ухудшилось в один момент.

– Пап… Звучит как-то неправдоподобно… Откуда ты узнал это?

– Я входил в транс…

Дабронд тяжко выдохнул: звучало как в сказке.

– Ты уверен, что мне придётся с ним сражаться?

– Это наиболее вероятный исход событий. Этого можно избежать, конечно, но…

– А откуда ты знаешь этого… как его там… Погорельского? Он же из сопротивления.

– Я сам из сопротивления.

Дабронд недоуменно посмотрел на Вуревича. Слова были просты, но в них не верилось. Тайны всегда открываются вот так – простыми словами в которые не веришь.

– Пап, так не шутят.

– Да какие уж тут шутки. Понимаешь, Рог, мне трудно тебе это говорить, ведь по сути мы из вражьих станов. Я не просто чиновник паспортной службы. Я работаю под прикрытием, – ветер усиливался, шум моря перекрывал голос Вуревича, и ему приходилось кричать, – Я ведь стоял у самых истоков сопротивления.

Дабронд вскочил. Его глаза расширились, он тяжело дышал, мотал головой, повторяя: «Нет, нет…» Запустив руки в нестриженные волосы, он бегал по скале, не находя себе места.

– Послушай меня, – продолжал Вуревич, – Не хочешь ли ты принять мою сторону? Я смогу тебе все…

– Что ты такое говоришь!!! – Дабронд в мгновение ока подскочил к Вуревичу, – Ты предал меня! Мой отец, отец члена Службы Безопасности – в Сопротивлении. А-а-а-а!!! – Дабронд подскочил к хижине и, переполняясь яростью, что есть силы, ударил в стену.

От удара Дабронда бунгало покривилось. Вуревичу показалось, что пошатнулось пространство. Он ударил ещё два раза, но бунгало стойко выдержало все испытания. Бросив бешеный взгляд на Вуревича, Дабронд бросился бежать прочь, вниз по той же лестнице, по которой он поднимался на скалу.

– Стой, куда же… – крикнул вдогонку Вуревич, но было уже поздно. Его сын, познав в один момент горечь грядущей смерти и горечь предательства, не хотел больше ничего слышать. Но Вуревич теперь точно знал, что сын его познал ци, и может управлять ею настолько, насколько захочет.

Три дня провёл в безвольном ожидании Вуревич. Почему-то он решил, что сын его, в злости покинувший отца, вернётся. Дело даже не в том, что он оставил рюкзак. Он должен вернуться и объясниться с отцом. Или привести сюда Службу Безопасности. Вуревич почти ничего не ел, воды пил мало.

И Дабронд вернулся. В конце третьего дня, опять, как в ту злополучную ночь, Вуревич, свесив ноги со скалы, смотрел на море. Море по-доброму играло с прибрежными камнями, лаская их тёплыми волнами. Закатное солнце грело лес у подножия скал. Сзади он услышал звуки шагов и обернулся.

Перед ним стоял чернокожий мужчина. Одет он был в полевую форму Службы Безопасности – серый термобронированный костюм. Это был высокий и худощавый человек со скуластым лицом, широким треугольным носом и бородой-испанкой. Волосы были длинными, но не очень густыми, что позволяло собирать их сзади в короткий пучок. Но глаза... Складывалось ощущение, что его верхние веки всегда расслаблены, а нижние – немного опухли, и от этого глаза казались как будто сонными или прищуренными с хитрецой.

«Твою же мать… – пронеслось в голове у Вуревича, – Это же сам Тильмос…»

Рядом с ним стоял Дабронд. Взгляд его изменился. Он не был уже тем наивным взглядом рядового члена «эсбэ». Это был прищур обиженного жизнью человека, с хитрецой, с затаённой желчью.

– Вуревич? – спросил чернокожий.

– Я… – тихо выдавил Вуреввич.

– Меня зовут Варез Тильмос, главнокомандующий Службы Безопасности. Но вы меня узнали, я чувствую…

Вуревич встал с края скалы, медленно отряхнулся. Оценивающе оглядел Тильмоса с головы до ног. Тильмос не подал ему руки, как это было принято по земному обычаю, но и не хлопнул его по плечу, как это было принято у азурцев. Да и стоило ли ожидать знаков приветствия от этого человека, от того, кто год за годом завинчивал гайки в азурской карательной машине?

А ещё Вуревич почувствовал, как от Тильмоса явственно веет ци. Это было похоже на какой-то дурной сон, но это было правдой. Тильмос, если не владел искусством управление этой энергией, то точно был способен к этому.

– А я Иван Вуревич. Что вам надо от меня?

Тильмос расхохотался:

– Вы не в той ситуации, чтоб задавать такие вопросы. Мы хотим вас перевербовать.

– Меня? – удивлённо спросил Вуревич.

На самом деле он думал, что его придут арестовывать или убивать. Но перевербовать… Это уж было слишком. «Нет, – решил Вуревич, – просто так это у вас не выйдет. Ни одна азурская сволочь не сможет меня перевербовать, даже заручившись поддержкой моего сына!»

– А если я откажусь и решусь вас убить? – спросил он.

– Это, Вуревич, у вас вряд ли выйдет, – обратился к нему Дабронд.

Вуревич с одной стороны был ошеломлён таким обращением сына к себе, с другой понимал – сын восстал против отца, ведь иначе он не мог.

– Посмотрите туда, – Дабронд показал пальцем налево.

Вуревич обернулся. И действительно – там, освещаемый закатным солнцем, кружил вертолёт. Свесив ноги из открытой двери, в него целился снайпер. Вуревич, находясь в прострации, похоже, не видел дальше носа.

– Что ж, – он принял, как казалось, самое правильное решение. – Тогда я умру без вас.

И, обернувшись, он шагнул в пропасть.

Много проблем решилось бы таким способом: не найдя счастья в жизни с сыном, Вуревич сводил с ней счёты. Единственная ниточка, связывавшая сопротивление со Службой Безопасности исчезала…

Но прыжок Вуревича был остановлен Даброндом. Он вскинул руку – и тот замер в прыжке над пропастью. Сделав несколько манипуляций в воздухе, Дабронд перетащил Вуревича по воздуху и аккуратно опустил его на землю рядом с бунгало. Вуревич понял, насколько был силён его сын. То, чего он добивался, он достиг. Даже более того – через три дня постижения ци его сын смог выполнить, то, что Вуревич выполнял с трудом и по сей день.

– Нет, Вуревич, так дело не пойдёт, – Тильмос подошёл к нему, наклонился, – Ты живой нам нужен. У нас есть большие планы на тебя.

– Это какие такие планы? – Вуревич лёжа перевернулся, но с земли не встал.

– Ваш сын… – Тильмос сделал многозначительную паузу, – Разработал кое-какой план… Впрочем, неважно. Вы нужны нам как подсадная утка.

Вуревич посмотрел на сына, и они встретились взглядами. Дабронд смотрел презирающее.

– Что за план?

– Мы внедряем вас в Совет. Конечно, обставляется всё это, словно сопротивление внедряет вас в Совет. Там вы... получите право голоса, в незначительных вопросах. Но самое главное – вы должны будете спровоцировать восстание всех сил сопротивления. И заманить руководство сопротивления в ловушку.

– А если я не соглашусь?

– А если вы не согласитесь или что-то пойдёт не так, мы уничтожим планету.

Да уж, решил Вуревич, этот козырь у «эсбэ» – на все времена.

Вуревич сжал зубы:

– Я согласен.

Дабронд жестом приказал вертолёту приближаться…

2486 год. Орбита Тац. Орбитальная станция, штаб Лиловых.

Погорельский сидел перед Гарвичем, сложив руки на колени.

«Ну прям как школьник…» – думал Гарвич.

Погорельский был явно в хорошем расположении духа, это было видно по его улыбке. Он давно ждал какого-то боевого задания, и вот такой момент настал. Только вот Гарвич ничего не мог ему выдать. Нет, конечно, связавшись со штабом Лиловых на Малгране, можно выяснить текущие задачи и сформулировать их для Погорельского.

Но Гарвич до сих пор этого не сделал.

Ночью он не спал. Они с Баргасом упорно работали, получив от пленника шифр. И им удалось расшифровать кое-что. Но не всё. Указанным способом шифровалась лишь часть передач – и в большой части из них в центр передавалась дежурная информация, что Ян Погорельский не обнаружен. Там, с в СБА, искали его по всем тылам, зная, что он – самый главный, самый опасный и самый лучший диверсант. Да ещё и владеет телекинезом на пару с телепатией.

Малец, выдавая шифр, явно не врал. Но делал ли он это по убеждению, или ему дали боевую задачу «слить» шифр – это уже вопрос. Скорее всего второе.

Гарвич закрыл глаза и перед глазами предстала Гвидиче. Господи, что это за наваждение, такое? Почему она занимает все его мысли? Почему он так запал, что произошло? Он никогда не был так влюблён. А тут – на тебе. И совершенно случайно, женщина эта оказалась уже в паре – с его самым верным соратником, да ещё и подчинённым.

Впрочем, последнее обстоятельство позволяло удалить Погорельского из уравнения, отправляя в командировку.

Погорельский нарушил тишину:

– Так что, Джон, задание будет?

– Пока задание такое же. Вылетаешь на Малгран. Челнок А-тридцать-шесть, там задание уже получено. Сопровождающий там, кто конкретно – не знаю, познакомитесь по факту. Поступишь в распоряжение начштаба, дальнейшие инструкции получишь от него. Пока всё. Можешь выполнять.

Погорельский встал со стула, широко улыбаясь, подошёл к Гарвичу и пожал руку. После чего вышел из кабинета.

Шальная мысль тут же посетила его. Настолько шальная, что он сначала испугался. Но не отринул её, а даже принял и решил исполнить. Он вызвал Баргаса, и через двадцать минут тот уже был в кабинете.

Гарвич спросил:

– Хуго, мы же можем сыграть в поддавки с этими азурцами-трубадурцами?

– Конечно можем… – ответил тот, – Что нужно сделать?

– Значит, слушай… Только что на Малгран отправился Ян Погорельский…

[1]Чуррос – испанский десерт из заварного теста.

Глава 5

2486 год. Малгран.

Все войны гражданские, так как все люди - братья.

Франсуа Фенелон.

Мы видим людей, которые ещё живы, хотя у них нет головы, мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни…

Эрих Мария Ремарк, роман «На западном фронте без перемен»

Железобетонная посадочная площадка блестела под проливным дождём. Вокруг полевого космодрома, насколько у Погорельского хватало взгляда, можно было рассмотреть лишь лес. Он смотрел из иллюминатора и смог рассмотреть только деревья. Только в сторону от космодрома уходила неширокая просека – вероятно грунтовая дорога. Небо было заволочено тучами, дождь лил как из ведра. В небе, кувыркаясь по своду, сверкали молнии. Погорельский отметил, что совершенно не подготовился к такой погоде, а новая планета как всегда встречала его дождём.

– Ну что, добро пожаловать на Малгран, – бросил Погорельский сопровождающему, когда они спустились с трапа и стояли в ожидании начальника малгранского штаба. Тот почему-то опаздывал, вероятно сказывалась дождевая расхлябанность грунтовых дорог.

Малгран была покрыт лесами. Человеческие поселения здесь имели очаговый характер. Поэтому и фронт имел такую же структуру – зоны боевых действий располагались в основном вдоль дорог и около населённых пунктов или в них самих. Животный мир был представлен довольно скудно: насекомые, холоднокровные и самое страшное – большие слоноподобные существа, то ли насекомые-переростки, то ли первые представители теплокровных, чувствующие себя вольготно в своей природной нише. Они, конечно, представляли опасность, но их отгоняли от мест обитания человека помощью инфразвука. Театра военных действий они избегали самостоятельно.

Важными для Лиловых были ресурсы, которые здесь в избытке: нефть, радиоактивное топливо. Они были необходимы для штурма Тац. Малгран был наиболее близкой планетой к Тац, и поэтому он идеально подходил для расположения на нём ставки Лиловых, до сих пор находившейся на орбите Тац. Это позволяло разместить здесь эвакуационные пункты, перевалочные базы и госпитали.

С самого начала восстания Малгран оказался в огне. Руководство планеты заявило, что встаёт на сторону Совета. На планете было не так много жителей, и многие из них оказали сопротивление Службе Безопасности. Оперативный штаб восстания, позже преобразованный в ставку, принял решение о переброски значительной части войск во главе с генералом Мадаулисом в помощь восставшим на Малгране. На космодромы, захваченные сопротивлением, прибывали артиллерия, танки, бронетехника, живая сила. Все это помогло оттеснить противника и захватить стратегическую инициативу. Однако в тяжёлых боях Мадаулис понёс огромные потери, и уже не располагая большими ресурсами, приостановил боевые действия в надежде получить подкрепление. Противник же, заняв оборону в крупнейших населённых пунктах, выжидал. Три недели ожидания не привели ни к чему. Тогда, Мадаулис, собрав незначительные силы, обошёл населённые пункты с флангов и взял их в кольца. В незначительных столкновениях войска сопротивления не понесли особых потерь, но им посчастливилось взять под контроль крупные месторождения урана, что давало преимущество абсолютно всем войскам Лиловых.

Логично было бы предположить, что окружённые азурцы, ограниченные в боеприпасах, воде и пище, либо сдадутся, либо попросят перемирия для эвакуации на другую планету. Но командование азурцев приняло решение до последнего защищать города и населённые пункты – они ещё продолжали контролировать важные машиностроительные заводы, месторождения полезных ископаемых и точки межпланетной связи. Вскоре Лиловые двинулись в наступление и почти завершили уничтожение окружённых группировок. Лишь единицы из азурцев сдавались в плен.

Наконец начальник штаба малгранской группировки прибыл. Его внедорожник выехал на лётное поле и остановился рядом с промокшими Погорельским и его сопровождающим. Дверь открылась, и они увидели невысокого и худого, уже седого человека, которому по земным меркам было около пятидесяти лет. Он вышел из машины, подошёл к ним и произнёс:

– Здравия желаю! Начштаба Ассаур. Добро пожаловать на Малгран, – он отдал честь, без особого энтузиазма вскинув правую ладонь к голове.

Ассаур говорил скрипучим и не очень приятным голосом. Его лицо было изъедено оспинами, и было так же, как и всё его тело, было худощаво. Глаза его были страшны: у него была абсолютная чёрная радужка и казалось, что в её центре нет зрачка – так выглядели все, кто родился на планете Дже́нту.

– Здравия желаю. – Откозырял Погорельский.

Ассаур жестом пригласил Погорельского сесть в джип.

– В штаб?

–Почему не пользуетесь спидерами? – спросил Погорельский, садясь.

– Э-э-э… – Ассаур немного замялся, – В лесу могут быть диверсанты, ещё собьют.

– Это плохо. Хотя против ракеты нас ничто не спасёт. Зачистки проводятся?

Ассаур замолчал, а потом, выкручиваясь, но не подавая виду произнёс:

– Ещё не начали.

– Как погиб Мадаулис?

– Конвой двигался от штаба как раз к этому космодрому, но в лесу наткнулись на ДРГ. Колонну уничтожили, всех перебили. Похоже, они знали, где и как будет передвигаться генерал. Нужно бы выследить этот отряд. Может…

Ассаур замолчал. А потом, словно обдумывая что-то, продолжил:

– Может, вам как раз и выпадет это задание. Надо уточнить у Гарвича. Он велел сначала согласовать с ним.

Погорельский мысленно отметил, что для уничтожения колонны бронетехники нужно не менее двадцати человек. Диверсионным отрядом это было сложно назвать, скорее это был целый взвод. Да, азурцы учились быстро, меняли тактику, да и в гуманизме их было сложно заподозрить – взять хотя бы их отступление с планеты Дрибэ, когда орбитальной бомбардировке они подвергли четырнадцать мирных городов – а потом сбили крейсер лиловых, вонзив ракету под таким углом, что тот упал на планету и вызвал цунами. Однако, как же они смогли забросить в тыл Лиловым целый взвод и сделать это незаметно?

Если только не телепорт! Погорельский не стал озвучивать эту мысль. Он сказал:

– Надеюсь, меня не постигнет та же участь. Что с обстановкой?

– На фронтах без перемен. Боёв нет. Мы не наступаем.

Погорельский вспомнил как он сам вёл солдат в бой – на Галиосе, на Элеконе-85…

Воспоминания об Элеконе заставили его вспомнить Землю – планету, по счастливой случайности не уничтоженную войсками Азура. Неожиданно его пронзило желание лично покарать того, кто отдал приказ этот приказ. Ему опять захотелось своими руками убить Вареза Тильмоса – не так, как раньше он думал об устранении Тильмоса как главной причины бед в изведанной области галактики, а собственноручно предать его смерти.

Погорельский посмотрел по сторонам. Здесь, на космодроме, кроме взлётно-посадочного комплекса находились склад и казармы. Около склада солдаты разгружали какой-то транспортный челнок. Под дождём, в накинутых капюшонах, с ПЗРК за спинами, солдаты были похожи на средневековых кельтов с колчанами. И это напомнило Погорельскому Землю – ещё больше, с неумолимой настойчивостью.

Они ещё не покинули космодром, когда воздух прорезал резкий свист. Что-то тяжёлое упало на лётное поле позади внедорожника и взорвалось, выбросив в воздух огромную массу земли и огня, заполонив всё вокруг себя дымом. Повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, Погорельский вместе с Ассуром и водителем в долю секунды выпрыгнули из машины и оказались на земле. Следом последовал ещё один свист и взрыв – на этот раз, переломившись пополам, на воздух взлетел челнок, доставивший на планету Погорельского. Он бросил взгляд в сторону леса – оттуда, пронзительно засвистев в очередной раз, в небо устремились две чёрных точки. На секунду или полторы они застыли в зените, а потом начали стремительно падать вниз. В следующее мгновение раздались ещё два взрыва – оба на взлётной полосе, так близко, что его присыпало мелкой бетонной крошкой.

На космодроме завыла сирена, возвещая о тревоге. Из казармы высыпали солдаты с автоматами на перевес, занимая круговую оборону в траншеях вокруг взлётной полосы. Ещё два взрыва, накрыли солдат, пока те пересекали лётное поле, и разбросали по округе куски солдатских тел.

– Это миномётный обстрел! – прокричал сквозь грохот разрывов Ассаур, – Нам нужно в укрытие! – Он рукой махнул в сторону траншеи, вырытой сбоку от лётного поля и укреплённой кирпичом, – Там нас не заденут!

Погорельский встал в полный рост и рванул к траншее, но добежать не успел. Мина разорвалась слишком близко, оглушила его, оторвала от поверхности и шлёпнула о твердь. Тело заныло, Погорельский внезапно перестал слышать, в ушах стоял лишь свист. Всё происходящее он видел словно в дымке, всё замедлилось и приобрело ужасающий смысл. В этом состоянии он видел, как мина попала в неразгруженные солдатами штабеля ящиков с боеприпасами. Взрыв прогремел достаточно далеко, но был такой мощности, что он почувствовал жар от взрыва, до него даже долетел обезображенный труп солдата – с оторванной половиной головы и обнажёнными рёбрами. Взрыв разворотил вход в склад, из его дверей вышел горящий человек. Он, видимо, уже умирал: он еле переставлял ноги и волочил длинный пулемёт по земле. Он прошёл шагов пять или шесть, потом отмучился и упал.

Постепенно пелена и медлительность сошла с Погорельского. Он отчётливо видел, как все новые и новые мины рвались на космодроме, когда к нему подбежал Ассаур:

– Погорельский, вы целы?

С помощью него Погорельский поднялся. Краем глаза он заметил труп сопровождающего – с оторванной по локоть правой рукой и с вывороченным глазом.

– Я цел. Чё происходит?

– Я не знаю. Диверсанты…

Они ринулись к траншее. Сзади тяжко заухали станковые пулемёты, осыпая космодром светящимися нитями трассирующих пуль.

Спрятавшись, Погорельский выглянул из укрытия. Обстрел не прекращался, заставив солдат попрятаться в траншеи по периметру лётного поля.

«Это дело надо прекращать!» – решил он.

Стремительно перемахнув через бруствер, он схватил отброшенный взрывом чей-то автомат и ринулся в бой.

Прямо перед ним лежал кусок бетонной плиты, он укрылся за ним. Совсем близко ухнуло, его сбило с ног, он упал, оставаясь лежать за плитой. С неба посыпалась земля, какие-то куски упали за шиворот. В это момент Погорельский отметил, что дождь уже прекратился.

Трассеры продолжали полосовать аэродром. Погорельский заметил примерный интервал между двумя скрещивающимися очередями, и в промежутке между ними метнулся к воронке, что была чуть впереди и справа. Как только оно упал на дно, сверху просвистела очередь, опять ухнуло и опять сыпануло земли – на это раз совсем мало, всего горсть.

Справа и чуть подальше была ещё воронка. Он опять высчитал интервал и рванул. Бежать пришлось немного дальше, от чего страх едва не заставил ноги подкоситься прямо во время бега. У самой воронки он всё-таки задел носком камень и кубарем улетел на дно. Вдалеке снова раздался взрыв и дрожь снова пошла по поверхности.

Отлично, он подобрался достаточно близко. Теперь можно осторожно выглянуть и оценить обстановку, что он и сделал. Пулемётчик был виден достаточно отчётливо, однако попасть в него было сложно – турель вращалась слишком быстро, азурец имел довольно широкий сектор обстрела и покрывал его плотно, не давая возможности даже шевельнуться. Невдалеке от пулемётчика Погорельский заметил миномётный расчёт. Погорельский перевёл автомат на одиночную стрельбу. Дождавшись момента, когда пулемётчик перезарядится, Погорельский прицелился и сделал точный выстрел, тем самым сразив неприятеля наповал. Затем он нащупал через прицел миномётчиков – те, как заведённые продолжали вкладывать в ствол смертоносные снаряды: вложил – и мина умчалась вверх. Двумя выстрелами Погорельский прекратил это безобразие. На левом фланге пулемёт продолжал работать во всю, заставляя людей плотно прижаться к земле.

– За мной, армия, бегом! – поднявшись во весь рост, он уже не боялся быть убитым.

С другой стороны космодрома, пулемётчик, повернув турель, решил отразить атаку, но бойцы, поднявшись в атаку, смяли огневые точки и там.

Завязалась перестрелка с засевшими в засаде азурцами. Гарнизон теснил азурцев на обоих флангах, заставляя отходить глубже в лес. Погорельский подбежал к турели станкового пулемёта и, выволочив из неё тело убитого пулемётчика, пристро­ился к смотровой щели. Прикрывая огнём наступавших солдат, он ду­мал, что победа уже близка. Однако из чащобы в воздух неожи­данно взвились ещё две чёрных точки. С тяжёлым свистом ми­ны опустились на лётное поле, подняв в воздух пыль и бетонную крошку. Потом ещё две, по­том три, и так происходило на обоих флангах – мины рвались одна за одной. «Эсбэшники» отходили в глубь леса не прекращая обстрел.

Потом взрыв раздался где-то совсем близко. Сол­датам пришлось снова залечь и отстреливаться. Если б не станковые пулемёты, вновь захваченные гарнизоном и прикрывавшие солдат соп­ротивления, азурцы ринулась бы в атаку. Завязалась позиционная перестрел­ка.

Но в какой-то момент Погорельский заметил, как исчез звук, и всё происходящее стало немым. Потом пространство кач­нулось, он увидел небо, и земля встретилась с его лицом. Затем была темнота…

2486 год. Малгран.

«…Убит?»

«Контужен?»

«Ранен?»

Ворох мыслей, роящихся в этой непроглядной темноте не давал Погорельскому по­коя.

«Boт и всё, наверное, – думал он, – Я убит… Смерть, которую я столько раз дарил азурцам, вернулась ко мне. Что ж, долги надо отдавать, и я вернул его. Я убит. И смерть – не белая старуха, с косой. Это чёрная мгла. Это вселен­ское ничто. Что ж, и в этом ничто я проведу оставшийся от­резок вечности».

«Какая мука…»

Сквозь тёмную и плотную даль он вдруг почувствовал один толчок, вто­рой, третий…

– Какой тяжёлый боров! – Погорельский услышал голос сквозь темноту, – Ну его к дьяволу, давай передохнём.

– Давай, – ответил второй голос.

Погорельский очнулся. Он лежал на земле в лесу, лицом вверх. За головой, похоже, топтались двое, он понял это по шуршанию травы под ногами и бессвязным репликам.

Он был не ранен и не убит, а всего лишь оглушён взрывом, от чего и потерял сознание. Он не нашёл на себе ни одного значительного повреждения. Лишь саднила расцарапанная щека и лоб, да ныло правое плечо – ими он ударился, когда падал. Его руки были скованны наручниками за спиной, ноги были свободны.

Полежав так немного, он решил подняться. Голова кружилась, и вместе со связанными руками это мешало ему, но всё же, немного пошатываясь, он встал. Это заметили.

– А ну-ка стоять!

Погорельский обернулся на голос. Напротив в форме азурской Службы Безопасности стоял молодой человек ицелился в него из автомата. Рядом с ним находился ещё один такой же, и держал автомат наготове.

«Вот так так! – дошло наконец до него, – Меня взяли в плен».

Целившийся парент был совсем, молод. Лет двадцать или того меньше. Погорельский поймал себя на мысли, что сам недалеко ушёл от это­го возраста. Почему он воспринимает этого солдата младше себя?

– Давай кончать его, чё мы таскаем его по лесам? – недовольно заметил второй.

Ему, на земной взгляд, можно было дать ещё меньше лет: шестнадцать, мо­жет семнадцать.

– Э нет, – старший покачал головой, – Такая добыча нужна самому.

– Послушай, сколько тебе лет? – спросил Погорельский.

«Чёрт, неужели нас не ищут!» – мелькнуло у него в голове.

– Молчать! – злобно ответил солдат.

Где-то вдалеке Погорельский услышал тяжкое уханье станковых пулемётов, стрёкот вертолёт­ного винта, шум ракетного пуска. Надежда затеплилась в его сердце: может быть ищут?

– За мной, – скомандовал старший солдат. Похоже, что он и был главный в этом дуэте.

Молодой солдат заставил Погорельского развернуться и ткнул автоматом в спину, да так, что Погорельский чуть не упал.

Они шли долго, час или два. Постоянно было слышно, что где-то идёт бой: уханье пулемётов тяжким эхом разносилось по всему лесу, отзвуки ракетных взрывов доносились и до ушей. Стрекотание вертолётов было постоянным.

Наконец младший солдат изрёк:

– Они там ещё не разбомбили основную стоянку?

Старший остановился. Подумал, потом сказал:

– Судя по звукам, наши ещё продолжают вести бой. Нам осталось ещё нем­ного, мы должны успеть. Во всяком случае на запасной стоянке тоже должны быть катапульты.

При последнем слове Погорельский насторожился: что ещё за катапульты? Не самолётные же катапульты они имеют ввиду? И явно не камнемёты. Телепорты, точно! Вот это новость! Если они говорят о стоянке, то сколько их здесь? А если начато их массовое производство? Хоть они и не являлись оружием, но представляли серьёзную угрозу.

Тем временем бой в глубине леса продолжался. Погорельский понял это не только по словам конвоиров, но и сам. Теперь он не надеялся, что его ищут. Но его это даже не заботило. В этих условиях он считал главным, смогут ли Лиловые разбить так называемую «стоянку» и захватить хоть сколько-нибудь пленных для допроса. Сейчас его жизнь для него представляла самую наименьшую ценность.

Где-то вдалеке тяжело и громко ухнуло. Погорельский почувствовал не­большую вибрацию под ногами. Над лесом, прямо по курсу, поднимался столб густого чёрного дыма. Оба солдата громко чертыхнулись в один голос и остановились, да так резко, что он налетел на впереди сто­ящего. Прямо над ними, в сторону взрыва, с металлическим визгом пролетели два патрульных спидера Лиловых.

– Похоже, они уничтожили стоянку, – медленно произнёс старший сол­дат.

Спидеры промчались в обратную сторону, но теперь намного правее. По­горельский смог различить на них не только пилота, но и пулемётчика.

– Теперь нам точно нужно на запасную стоянку, – пролепетал молодой. Погорельский заметил, как еле заметно дрожит его челюсть. Он боялся.

Старший молча вынул из кармана походный навигатор и сверился по нему. Затем он махнул рукой намного левее прежнего курса и сказал:

– Нам туда.

Они опять шли молча, но теперь на лицах солдат можно было различить беспокойство и страх.

– Может, всё-таки убьём его? – снова предложил младший.

– Убить всегда успеем. Если там не окажется катапульт, тогда и пустим в расход, а сейчас пусть живёт.

Погорельскому стало не по себе от таких разговоров. Его жизнью распоряжа­лись как старой тряпкой. Он снова вспомнил как там, на Земле, устраивал теракты и диверсии, и снова, в унисон прежний мыслям, решил, что это долг, а долги нужно возвращать.

Над верхушками деревьев вновь показались спидеры. Теперь они летели левее первоначального курса, пересекая новый путь конвойной группы. На­конец один из спидеров заметил их. Он завис в двухстах метрах от их трио и внимательно рассматривал их. Азурцы каким-то чудом не увидели висящего спидера, но его увидел Погорельский. Он обернулся в его сторону и всё, что он мог сделать – это подмигнуть. Но пилот спидера всё понял. Он, дал по газам, и умчался в обратном направлении. Второй спидер, сделав большой крюк, стал догонять первый.

Они шли ещё около часа, когда вблизи послышался вертолётный стрёкот. Вертолёт подлетел почти вплотную к верхушкам деревьев и завис над путниками.

Старший взглянул вверх и понял: всё-таки их обнаружили. Он повер­нулся к Погорельскому и приставил дуло вплотную к его груди.

– Теперь ты сдохнешь, – прошептал он.

Погорельский закрыл глаза. Если б он ещё был телепат, он давно бы уже разметал их в клочья. Но природа не терпит неуравновешенности и теперь, возвращая долги, Погорельский должен был умереть. Никогда ещё он не был так близок к смерти, даже когда штурмовал Элекон-85, ему было легче. Но теперь – всё… Прощайте все, он никогда не увидит вас больше…

Он услышал громкий сухой щелчок. Дуло автомата, упиравшееся ему в грудь, скользнуло куда-то вправо, а на лице он почувствовал брызги. Он открыл глаза. Старший солдат, с развороченной головой лежал возле его ног, повсюду были разбросаны куски кровавого студня. Комбинезон Погорельского и его лицо было забрызгано густой красной массой. По всей видимости, из вертолёта стрелял снайпер.

Второй солдат бросился на землю, и стал перекатываться с боку на бок между деревьями, завывая в бешённой истерике:

– Не возьмёте, суки, я не хочу умирать!

Снайпер медлил. Казалось, ему нравиться следить за тем, как бесполезно тратит последние минуты его жертва. А может ему было просто трудно прицелиться.

– А-ха-ха-ха!.. – азурец рванул к дальнему дереву, и это было опрометчиво. Снайпер, выстрелив в спину, навсегда успокоил беднягу.

Вертолёт подлетел почти вплотную и завис над самыми головами, всего метрах в пяти, не выше. Сверху спустилась верёвка. Завязавшись ею вокруг пояса Погорельский с помощью того же снайпера забрался в вертолёт.

– Контузия – ваша подруга, командир? – спросил он, шутя, и фамильярно хлопнул Погорельского по плечу.

Тот не ответил. Снайпер выдал ему ветошь, и Погорельский вытер с лица чужую кровь.

– Командир, – стараясь перекричать шум винта, с ним начал разговор другой солдат, находившийся в вертолёте, – вам, наверное, будет полезно знать, мы нашли среди азурцев вот это.

И он протянул ему чёрный кожаный ремень с кипой навешанной электроники.

– Вы знаете что это? Мы нашли около трёхсот штук таких…

Глаза Погорельского увеличились. Триста штук телепортов? Это конец. С такими темпами производства, с таким невообразимым видом транс­порта возникала угроза блокаде Тац. Ситуацию срочно нужно было исправлять.

– Куда, командир? – спросил пилот.

– В штаб. Нужна связь со ставкой.

Пилот кивнул. Солдат, усевшись поудобнее за рацией, и настроив связь, сообщил по общей волне:

– Внимание всем винтам: объект найден, цели уничтожены. Держу курс на «объект двадцать».

Вестью об азурском десанте на Тац и количеством телепортов Джон Гарвич был удивлён и раздосадован. Теперь всё зависело от ско­рости принятия решений и быстроты действий, но конкретно Погорельский практически ничем не мог помочь. По распоряжению Гарвича Погорельский всё так же оставал­ся на Малгране и ждал указаний от Ассаура.

2486 год. Малгран.

Местное светило заливало светом верхушки деревьев. Джип Погорельского шёл немного в стороне от дороги, приминая траву, разбрасывающую пыльцу – а может споры – так сильно, что в носу свербело. А немного справа, по основной колее, разбивая и без этого дрянное покрытие, навстречу джипу, шли танки в сторону космодрома.

В конце концов Погорельский распорядился остановить машину и ждать, поскольку ехать далее по траве было невозможно.

– Да, по такой дороге мы в срок войска не перебросим, – многозначительно изрёк водитель.

Он положил руки на баранку, а подбородок на руки и уставился на идущую колонну. Видимо, ей не было конца.

Разомлевший от дороги и жуткого солнца Погорельский долго собирался с мыслями, прежде чем ответить. Его чёрный комбинезон годился только для кораб­ля и был совсем непригоден для путешествий по столь знойной плане­те. Он, медленно повернул голову и, щурясь от яркого неба, произнёс:

– У нас нет выбора.

Это была стратегически важная переброска. Войска, получившие бесценный опыт боевых действий, должны стать главной ударной силой при штурме Тац. Войска, испытавшие первую победу, были воодушевлены. Именно на это, воодушевление и боевой опыт, рассчитывал Гарвич при штурме Тац. И, хотя он не обладал ещё полноценным планом по штурму планеты, он заранее рассчитывал на победу. Но это были всего лишь догадки Погорельского.

Битва на Малгране завершилась к вечеру того малгранского дня, когда произошёл бой на космодроме Лиловых. Сопротивлению удалось разбить стоянку засланного с помощью телепортов диверсионного соединения из трёхсот человек. Из них не выжил никто – сдаваться они не желали, последний патрон всегда оставляли для себя. И как только последний азурец был уничтожен, все остальные окружённые группировки объявили о капитуляции – как по команде. Видимо, они ждали успеха или провала этой операции.

Что ж, это была вторая полномасштабная операция на планетарной поверхности – и Лиловые выиграли её.

Солдаты сопротивления теперь свято верили в победу.

Война двигала огромные массы людей. И чем больше Погорельский ассоциировал себя с войной, тем больше ему не хотелось принимать участие в этом узаконенном убийстве. Ведь война, он понимал это со всей полнотой мысли, справедливая или нет, ни ведёт ни к чему хорошему кроме разрушения и убийства сотен тысяч, а то и миллионов жизней. Но разве он тому виной?

Он снова поймал себя на мысли, что есть только один человек, убив которого, можно остановить всё – Варез Тильмос.

И только он, Ян Погорельский способен на это.

Это были мечты, он понимал. Он не телепат, былыми умениями он воспользоваться не сможет. А даже если и сможет, в одиночку ему не справиться – его наверняка зашлют с группой. Да и убийство столь высокопоставленного чина ничего не даст. Кто-то встанет на его место, и будет так же управлять СБА дот конца войны. Может быть, будет лишь немного трусливее, глупее, осторожнее и меньше желать абсолютной власти, чем Тильмос. Если последнее ещё было как-то представимо, то всё остальное отметалось – в управлении СБА случайных нет.

А ещё не надо забывать про простой народ, готовый сражаться до последнего. Погорельский понял это, когда с последней директивой из ставки Гарвича к нему дошли сводки с Тац. В них, в частности, говорилось, что взрослое население Тац собирается в ополчение, что идёт приписка резервистов к Службе Безопасности Азура. Которая теперь, в условиях неминуемого вторжения на планету, многими неофициально именовалась армией. Это было действительно жёсткое решение, если учесть, что про армию Азура было забыто по земному времени на долгие шестьсот лет.

Война не закончится с убийством Тильмоса.

Но почему же так хочется, буквально до исступления хочется, самому сделать это?

– Может, в тенёк отъедем? – води­тель неожиданно оборвал его мысли.

Погорельский, медленно выходя из полудрёмы – он почти засыпал – пе­респросил:

– Что?

– Я говорю, может в тенёк отъехать?

– А? Да-да-да…

Водитель сдал назад и, оказавшись в тени раскидистого де­рева, вздохнул с облегчением.

Здесь, в этих красивых местах, Погорельский грустил о Земле с ещё большей силой и невыносимостью. Он до сих пор, как, впрочем, каждый землянин, оказавшийся вдали от Земли, не мог забыть родную планету. Всё, что приносило радость глазу землянина: степи и саванны, леса и джунгли, моря и озёра, реки и океаны – всё это было недосягаемо.

– Кра́ус, с какой вы планеты? – обратился Погорельский к водителю.

– Я с Сосса́ны, генерал.

– Там у вас красиво, наверное, да?

– А, так… – отмахнулся водитель, – Что можно взять с закрытой планеты? Азурцы поставили двадцать пять тысяч цветнолитейных заводов и загадили её до такой степени, что вряд ли её можно было очистить. Леса все хилые, не то, что здесь.

– Но ведь Землю же очистили, – возразил Погорельский.

– У вас и статус был другой, не такой что у нас. Она была закрытой, а не производственной. С вашей к нам много перевезли. Если честно, я бы желал, чтоб нашу планету отдали под кварковый распад, а не вашу. Земля более достойна жизни.

Оба замолчали. Погорельскому было тяжело слышать такие слова.

Наконец, когда танковая колонна проехала, джип Погорельского двинулся в путь.

На базе, куда прибыл Погорельский, дислоцировались сводные части космической пехоты Лиловых, а также перешедшие на их сторону пешие части СБА. Это было удивительно, но многие бывшие «эсбэшиники» после пленения не отказывались вступить в ряды Лиловых. Кроме того, здесь же, ожидая переброски на космодром, расположились подразделения стратосферной зенитной артиллерии сопротивления и наступательные артиллерийские части. Все это «хозяйство» обслуживали пленённые азурские солдаты из окружённых группировок под надзором полутора сотни автоматчиков.

Погорельский едва вошёл в палатку, как гиперпередатчик сообщил о неожиданном вызове. Судя по горевшим индикаторам, тот принял экстренный вызов по лич­ной волне Погорельского. Он включил передатчик на приём.

Это был Ломан.

Прибор показал на экране плоское изображение, видимо тот вызывал Погорельского по личному портативному аппарату.

– Командир?

– Да, я на связи, – ответил Погорельский.

– Вы ещё не забыли про меня? – спросил Ломан, улыбаясь, – Я всё сделал. В общем, эту женщину я не нашёл. Но здесь её могила. Точнее не совсем могила…

– Не понял…

– После смерти её тело сожгли, а прах развеяли по ветру. Это странный земной обычай. Насколько я знаю, но она сама так завещала. В общем, вот так. Дальнейшие указания? Тут это… Конечно, хорошо бы вам тут самому оказаться. – Ломан поджал губы от неуверенности в словах. – Только непонятно как это сделать, вас там не отпустят. Тут есть пара-тройка человек, что знали её. Поговорить бы с ними.

– Ты в какой точке планеты?

– Космопорт «Арриенба́рх».

Конечно, он знал, что его не отпустят. Приказ – быть на Малгране и ждать указаний от Ассуара. Но битва за планету завершилась, и от Ассаура приказов не будет. И покинет он её не раньше, чем сам Ассаур свернёт штаб и отправиться на орбиту Тац.

А можно прикинуться валенком. Сказать, что есть секретное распоряжение от Гарвича, ему нужен челнок и пилот. Авторитета так заявить ему хватит, Ассаур поверит.

Так, а дальше? Гарвич в итоге узнает, что он улетел. Куда – узнает вряд ли. А вот по возвращению что будет? Рассиживаться на Посквете он не будет, отсутствие будет недолгим. Он прилетит сразу на орбиту Тац и будет готов сразу ринуться в бой. Гарвич простит – в конце концов, Погорельский никогда его не подводил, и за всё время, проведённое вместе, можно простить маленькую отлучку.

Да и вообще, Гарвич может немножечко пойти на хрен, потому что катит яйца к его женщине.

А на Посквет ему надо. Желание побывать там вводило его в исступление также, как желание убить Тильмоса.

– Хорошо, если я прибуду примерно через полутора тацских суток, тебя устроит?

– Устроит. Я жду. Конец связи… – произнёс Ломан и отключился.

Погорельский уселся в генеральское кресло, экспроприированное у одного из начальников местного СБА. Да, чего-чего, а любви к комфорту при наличии власти азурцам было не занимать. Погорельский многозначительно посмотрел в окно. Затем связался по рации с Ассауром, и напросился на приём. Через двадцать минут он уже стоял перед ним в палатке-кабинете.

– Мне нужен челнок и пилот. – сказал Погорельский. – Через два тацских часа. У меня секретный приказ от Гарвича, не могу разглашать подробности. Сможете выделить?

Ассаур даже не моргнул:

– Да, конечно.

Всё шло как он планировал – и одна из главных тайн его жизни раскрывалась уже послезавтра.

Глава 6

2486 год. Посквет.

Ян Погорельский его пилот Маоне́сто Ди́питс ступили на твердь. Эта планета – Посквет – чем-то напоминала Землю. Огромное количес­тво шума лилось отовсюду, и казалось, что всё, что есть здесь, в этом космическом порту, стара­лось издать какой-то особенный и неповторимый звук.

Хотя планета, державшая нейтралитет, не пускала военные корабли, ни азурские, не повстанческие, челнок Погорельского без всяких проблем сумел здесь приземлиться: ему хватило заявления, что он здесь с частным визитом, и корабль был принят.

В порту его уже ждал Ломан, заранее арендовавший электромобиль. Погорельский поприветствовал его поднятиям левой руки и хлопаньем по плечу – как было принято на родной планете Ломана – Домо́нисе.

Домо́нис был красивой планетой: леса и поля, реки и озера, горы и луна – всё это сохраняло девственную красоту, присущую всему живому во Вселенной. Казалось, что человек даже и не появлялся на этой планете, что никогда нога его, способная вытоптать эту прелесть без всякого уважения и любви к природе, не ступала в этих прекрасных мес­тах. Но это было совсем не так. До вступления в Азур экология Домониса оставляла желать лучшего. Азур же обязал вычистить эту планету и направил немало добровольцев-прогрессоров для помощи этой несчастной планете. Пла­нета была выдраена, производство вывезено, а здесь, на природе, руководство планетарных округов расставило так называемые «датчики человеческого появления». Ломан был художником, и насколько, знал Погорельский, много писал природу. Однажды он видел его картины, и позавидовал ему. Почему он не может вот так? Почему кого-то мать-эволюция поцеловала, чтоб творить прекрасное, а его – чтоб убивать. И когда Погорельский увидел улыбающегося Ломана, он опять вспомнил впечатления от его картин – и ему стало не по себе.

Ломан не просто принимал участие в войне. Он везде был среди первых. Первым понял необходимость восстания, первым взялся за оружие, первым убил – среди всех домонисцев – убил «эсбэшника»…

Так случилось, что Ломан попал в госпиталь, но в больнице не оказалось нужного количества препаратов крови... И именно в этот момент, когда Ломан был на грани жизни и смерти, своим прибытием его спас Ян Погорельский, землянин с самой агрессивной планеты сдал свою кровь.

Этот факт сильно волновал Погорельского. Как же так, люди с разных планет, разные пути развития, разные пути эволюции привели к одному и тому же: кровь может быть перелита от землянина к домонисцу… Воистину говорят: все люди – братья.

И, осознавая это, ему всё невыносимее становилось участвовать в той войне, в которой он участвовал сейчас.

Спасённый Ломан поклялся навсегда быть в должниках у Погорельского. На Домонисе кровный долг, будь это долг спасения или убийства, был частью местной культуры, и даже Азур не смог это искоренить. Погорельский воспользовался долгом Ломана и выторговал у Гарвича должность собственного помощника. Что-то вроде адъютанта. И в нужный момент послал его на Посквет.

И он был несказанно рад этому, однако его радость перемешивалась с необычайным волнением: при каких обстоятельствах умерла его мать, как она здесь жила – всё это интересовало его сейчас намного больше, чем боевые действия на Малгране или орбите Тац. Он дал себе зарок, что рано или поздно найдёт её – ещё тогда, когда десять лет назад в газете были опубликованы списки землян на вывоз, и среди прочих он увидел её имя. Уже тогда он точно знал, что рано или поздно станет Лиловым и найдёт виновного в её высылке – и покарает его!

Сейчас его мечта трансформировалась. Он по-прежнему хотел покарать виновного в её высылке, но виновным он считал только одного – Тильмоса. Погорельский мечтал воздать ему за всё: за смерть отца, за высылку матери и разлуку с ней, за Рандалл, за себя, в конце концов…

Погорельского и Дипитс прошли к электромобилю, у которого стоял Ломан. Тот не был одет в привычный комбинезон сопротивления, сейчас на нем было всё гражданское. Но, не обращая внимания на это, Ломан козырнул. Вместо ответного козыряния Погорельский по земному обычаю пожал ему руку.

Когда они сели в машину, Погорельский спросил:

– Так что ты там говорил, куда нам ехать?

– Я разыскал соседей и друзей вашей… знакомой, – Ломан назвал мать Погорельского знакомой, хотя Погорельский по паузе между словами понял: Ломан обо всём догадался.

Ломан продолжал:

– Одна бездетная пара сдружилась с ней с тех пор как она была выслана на Посквет. Они живут здесь, в этом городе, в коттеджном поселке.

– Земляне? – спросил Погорельский.

– Нет. Здесь вообще очень мало землян.

– Так откуда они? – поинтересовался Погорельский, когда электромобиль уже катился по разбитому асфальту Поскветских дорог.

– Здешние. Родились тут.

«Дети вынужденных переселенцев не имеют права вылета с закрытых планет, если закрытая планета является производственной» – Погорельский мысленно повторил выдержку из циркуляра Совета. И насколько он знал, проект того циркуляра родился в СБА.

Дети переселенцев – это дешёвая рабочая сила, много людей не вывезешь с других планет, а значит нужно развивать население на этих планетах. Дети детей уже имели право, но только после выработки двадцати местных планетарных циклов[1] стажа. Но это только на словах. Погорельский не знал ни одного случая, чтоб хотя бы один потомок высланных азурцев оказался потом на открытой планете. И они остаются здесь – закрытая планета становится их родиной. Да и потом, всегда есть повод выслать человека обратно.

Сквозь пелену мыслей до него донеслась реплика Дипитса:

– Проклятые тацчане… – произнёс пилот, – Не зря я их ненавидел всю жизнь.

Они о чём-то разговорились с Ломаном, а Погорельский даже не заметил.

«Тацчане…» – эхом повторилось в голове Погорельского. Он поймал себя на мысли, что война в один момент разожгла ксенофобские настроения среди всего населения закрытых планет. Как показать им, что тацчане делают что-то, в том числе и угнетают других, не потому, что они тацчане, а потому что так сложились исторические обстоятельства. С одинаковым успехом это могли быть любые другие планеты. Тац «повезло» просто потому, что она была первой.

Дипитс с тоской посмотрел в окно электромобиля, а Погорельский посмотрел на него. Дипитс выглядел очень молодо, по земным меркам ему можно было дать лет шестнадцать-семнадцать. Он был достаточно высок, во всяком случае выше Ломана и Погорельского, но в то же время худ, хотя в нём всё же просматривалась набирающая силу мужская стать. Он был черноволос, а кожей – бел, имел европейские черты лица, и казалось, что его узкие карие глаза всегда смотрят на мир каким-то весёлым прищуром. Погорельский понял, что ничего не знает о нём, кроме того, что Дипитс родился на планете Два́ри-Хаси́ми, а уже втянул его в авантюру. Не дай бог, здесь начнётся какая-то заваруха… Впрочем, что может пойти не так?

– А она вам кто, сестра? – поинтересовался Ломан, после непродолжительного молчания?

Погорельский понял, что вопрос задан ему.

– Мать… – сухо ответил он, разглядывая унылый городской пейзаж.

Маленькие неказистые дома едва прикрывала чахлая растительность. Люди, жившие здесь, сновавшие туда-сюда, не были похожи на живых людей. Они жили, словно во сне, напоминая сонных мух. Вся их жизнь была похожа на большой сон, и судя по всему, они не собирались из него выходить. «Неужели, – думал Погорельский, – вот так и прой­дут их года? Неужели им не хочется расшевелить самих себя, сделать что-то, что принесёт им пользу, что расшевелит их самих. А если они не могут сделать это, то пусть примкнут к тем, кто может их растолкать». Размышляя так, он имел ввиду, конечно же Лиловых.

Наконец, они приехали.

Их взгляду явился домик, маленький, но красивый, сложенный из розового камня. По углам его стен спускались вниз белые водосточные трубы. На розовом фоне контрастно выделялись белые проёмы окон. Крышу, покрытую черепицей, венчал флюгер – совсем как на Земле.

«Надо же, – подумал Погорельский, – всё как у землян. Всё как у людей». Последние две фразы возникли в его голове одновременно, и он понял, что нельзя разделять людей на землян и неземлян, что это было и есть преступно, разделение и сортировка – это шовинизм. Неоспоримо и бесповоротно Погорельский вдруг понял, насколько он был неправ в преступной и затмевающей глаза ненависти к азурцам, когда он жил ещё на Земле. Поздним и совершенно неочевидным прозрением стала мысль: конфликт «Земля против Азура» можно было разрешить и другим, невоенным путём. Оставалось лишь понять, как это сделать.

Помня слова Дипитса о «проклятых тацчанах», Погорельский понял неожиданные для себя вещи. Ксенофобия с появлением планетарных, а затем и межпланетных государств, никуда не делась. И если раньше людей на Земле заставляли любить отдельные территории суши, называя их «родина», то теперь их заставили любить всю планету целиком. Но только для понимания того, что планета неразделима, её жителям понадобилась не одна тысяча лет. И теперь Земля стала их родиной целиком: от мёрзлых земель азиатского заполярья до лазурных берегов Доминиканы, от Кордильер до Кавказа, от Путораны до водопада Виктория. Возможно, многие земляне теперь шли в бой с такими же словами, ненавидя тацчан всего лишь за то, что они были тацчанами. Сколько же ещё понадобиться времени всем обитателям галактики, чтоб понять, что понятие «родина» намного шире, чем просто планета? Галактика – тоже Родина. А сколько времени уйдёт на то, чтоб понять, что родиной может быть и вся вселенная? Миллионы, миллиарды лет?

Тем временем, пока Погорельский размышлял, Ломан, поговорил с хозяевами по голографическому домофону. Потом обернулся к машине и, махнув головой в сторону дома, сказал:

– Пойдёмте…

– Может, я останусь здесь? – неожиданно запротестовал Дипитс.

– Пойдём, – возразил Ломан, – они гостеприимные ребята.

Погорельский зашёл внутрь. Убранство дома поразило его. Здесь во множестве были представлены статуэтки, книги, картины. Все это было, конечно, замечательно, но он вдруг понял, что это обратная сторона медали – там, где Азур давал полную свободу действий закрытым и производственным планетам, например, в культуре, возникал зеркальный эффект. Запрещённые книги, статуэтки, картины, считавшиеся в Азуре архаичными и противными «духу прогресса», здесь были в изобилии.

Их встречала миловидная женщина, выглядевшая как европейка. По земным меркам лет сорока. Погорельский нашёл её очень привлекательной. Её вьющиеся тёмные волосы спускались до плеч. Она встречала гостей в коротком и довольно откровенном летнем платье, которое сильно обнажало её смуглое тело большим декольте, коротким подолом и отсутствием рукавов. Погорельский посмотрел на Дипитса, и увидел, как тот сжирает её глазами - просто не стесняясь, смотрит и не отрывает взгляда.

– Меня зовут Канаэ́ль, – представилась женщина и протянула руку.

Погорельский отметил, какие мягкие и нежные неё руки.

Она провела всех троих в комнату с круглым столом и приг­ласила усаживаться.

– Я слышала на Земле гостям всегда предлагают какие-нибудь напитки… Может, по земному обычаю э-э-э?.. – спросила она, так и не закончив вопроса. Видимо, так и не нашла, что предложить гостям.

– Да мы не будем, не сто́ит, – отказался Погорельский.

Потом в комнату вошёл и её муж, представившийся как Ламо́с, уже стареющий мужчина с растущим жи­вотом и маленьким лбом, плавно переходящим в небольшую лысину. Этот мужчина старался держаться солидно, пытаясь казаться более важным, чем он есть на самом деле. Большие и сильные волосатые руки он всё время держал на столе, и пока говорил постоянно сжимал и разжимая ладони в замок.

Разговор начал Ламос. Он говорил спокойным, уравновешенным тоном не­молодого хозяйственного мужчины.

– Её привезли и прямо под конвоем и заселили в соседний дом, – мужчина кивнул в сторону соседского дома, – Там она и жила до скончания своих дней. Она работала она на заводе электромобилей.

– Как давно она умерла? – прервал его Погорельский

– Четыре тацских года назад, – словно ожидая вопроса, ответил Ламос.

Все замолчали. Погорельский не мог собрать мысли воедино, хоть и очень пытался. Его изнутри снедала грусть и печаль.

– Вы тоже там работали? – фраза сама сорвалась с его губ. Неловкое молчание было нарушено.

– Да, я работал там, в конструкторском бюро, а ваша матушка, если память мне не изменяет, – он напрягся, создал гримасу раздумья, – в сборочном произ­водстве. Ну что сказать про её жизнь? Работала, да и всё.

– Разве кроме вас у неё не было ни друзей, ни знакомых? Может, любовник?

Ламос повернул голову направо, вспоминая. Потом сказал:

– Ну так общалась с кем-то. Разве всех упомнишь. Был у неё один воздыхатель. И в гости к ней захаживал. Канаэль, ты не помнишь, как его зовут?

– Что?

Канаэль не слушала разговора. Погорельский повернулся к ней и понял: она была увлечена Дипитсом, просто не сводила с него глаз. Этот моло­дой человек, бросая недвусмысленные взгляды на поскветскую женщину, глазами делал комплимен­ты её ногам, груди и шее. Это льстило ей – она сидела с такой сахарной улыбкой, что приторно стало и самому Погорельскому.

– Ты помнишь, как зовут воздыхателя Инны? – повторил Ламос.

– Сахо́м, – ответила женщина.

– А фамилия? – спросил Погорельский.

– Не помню фамилии, – ответила Канаэль и немного, как бы невзначай, приосанилась, чтоб в более выгодном ракурсе представить декольте. – Или она не говорила.

– А вам не известно, что с ним сейчас, где он?

– Ходили слухи, – отвечала Канаэль, – что после начала восстания он завербовался в вашу армию. Но с этим трудно, в общем-то… Просто так не улетишь, мы же не поддерживаем конфликт.

–А где он жил, где работал вы в курсе?

Она пожала плечами, причём, сделав это так, что её грудь поднялась и опустилась. Это ещё больше приковало взгляд Дипитса. Потом Канаэль ответила:

– Он жил вон в том доме, с жёлтыми дверями, – она махнула куда-то в сторону

– Она не отвечала ему взаимностью, – продолжал Ламос, – Хотя он долго к ней в гости ходил. Во всяком случае они были всё же в хороших отношениях. Но, я думаю, она осталась верна своему мужу.

– Верна, – Канаэль кивнула.

– Она что-нибудь рассказывал про своего мужа? – в надежде спросил Погорельский.

– Да, – ответила Канаэль, – Инна говорила, что среди всех земных генералов её муж был единственным, кто был против войны с Азуром. Как она говорила, именно за это его и сослали на войну. На ту, первую. Он попал рядовым на боевой корабль, там он и погиб.

– Как назывался этот корабль, она говорила? – у Погорельского вспотели ладони.

– По-моему… «Гонец», – Канаэль произнесла название корабля точно так, как он должен звучать на английском языке, без акцента.

Единственное, чего не нанимал Погорельский, почему его отец был против войны, а мать воевала с азурцами. Неужели и здесь сыграла своё эта сле­пая ненависть к пришельцам? Вопросы без ответов продолжали множиться.

– Как она умерла? – тихо спросил он.

– Она болела лихорадкой амена́кс, – ответил Ламос, – Мы до последнего не знали, что с ней творится. Эта болезнь до сих пор не лечиться, а её симптомы проявляются лишь за три дня до смерти. Человек умирает в страшных муках, не дай бог кому-то испытать такое. Мы обнаружили её, когда она уже десять дней не появлялась у нас, обычно ведь она через день заходила. Я, когда зашёл в её дом, обнаружил её около стола, а в руке – записка. Если б вы знали, какие мучения вызывает аменакс при попытке двигаться, а тут целая записка…

Все замолчали. Наступила скорбная ти­шина, бывающая, когда рассказ о смерти вызывает общее сочувствие, и никто не решается нарушить молчание – чтоб до конца воздать должное умершему человеку.

Безмолвие прервал Погорельский:

– У вас осталась эта записка?

– Да.

Ламос встал из-за стола, удалился в соседнюю комнату. Потом вернул­ся с листком бумаги в руках.

Погорельский посмотрел на листок. Буквы были написаны коряво, еле вид­но, строчки плыли в разные стороны. Записка была написана на английском. Словно предчувствуя вопрос Погорельского, Румэкс сказал:

– Нам пришлось искать переводчика, чтоб прочитать её.

Записка гласила:

«Ухожу. Надеюсь, выполнила свой долг в этом мире. Знайте, что я люби­ла мужа, любила сына. Не дайте телу сгнить, кремируйте его, а прах развейте над Санкашельским холмом».

– Я могу забрать её себе?

– Конечно.

Погорельский сложил её вчетверо и положил в нагрудный карман. Пожалуй, это было единственное, что досталось ему от матери. Был ещё дар телепата, но он, как говорят земляне, был, да сплыл.

На этот холм её соседи и отвели Погорельского.

Он долго всматривался вдаль, желая найти хоть какое-то напоминание о матери. Но он не видел ничего, кроме заката. Однажды, когда Погорельский был ещё маленький, когда Инна Погорельская ещё не была выслана на Посквет, когда им разрешалось видеться, в один из моментов этих редких и коротких свиданий она говорила ему: «Знаешь, сынок, придёт время, и ты увидишь инопланетный закат».

Он видел уже много инопланетных закатов, но никакой другой не казался ему таким красивым как этот.

2486 год. Посквет.

Поскветское солнце клонилось к закату. Здесь его называли Саранэ́ль. Слово это означало «священный» на одном из древних наречий того же Рапсана, которыми так любили пользоваться азурские «легавые».

Да, закат на Посквете был необычайно красив. Но помимо этого был и необычайно похож на земной. Сначала, когда вечернее время ещё только близилось к закату, Саранэль скрывался над закрывающими почти всё небо облаками, и только над горизонтом, где между твердью и облаками оставался небольшой проём, пылали лучи инопланетного светила. Потом небесное тело спускалось ещё ниже и, продолжая озарять планету яркостью палящих лу­чей, постепенно краснело, словно пылало страстной любовью к планете, да­руя ценное тепло в последние дневные минуты. Краснея, он отражался в стёклах домов, стоявших у подножия холма. Отражая свет Саранэля в стёклах, дома как будто отвечали ему тем же – страстной и беззаветной лю­бовью. Издалека казалось, будто все дома вспыхнули в одночасье и продолжа­ли пылать изнутри, сгорая от удовольствия видеть последние дневные часы уходящего за горизонт светила. А тот всё больше и больше краснел, медленно подползая к горизонту. Наконец, когда он уже коснулся его краем, он разлил по горизонту, влево и вправо, насколько хватало глаз, алую краску. Казалось, что ему не хватало горизонта, а он продолжал пылать изо всех сил, стараясь как можно ярче очертить горизонт. Можно было подумать, что там, на стыке неба и тверди, есть трон, и на этот трон он поставил себя. Но как бы ни был красив огненный шар этой звезды, как ни горел бы, как бы ярок не был, неумолимые законы движения небесных тел заставляли катиться вниз, за горизонт, и оставляли людям лишь воспоминания о минувшем дне. И, когда красный диск поскветского солнца упал за черту видимости, тогда ещё продолжала гореть красная река по линии горизонта, и она полыхала ещё долго, даже когда наступила темень, и город покрыл ночной мрак. Наконец исчезла и она. И лишь тогда Погорельский покинул холм и стал спускаться вниз.

Он шёл по заросшему кустарником склону, в котором облюбовала себе местечко стая птиц, называемых здесь оквэсто. Окраска этой маленькой, размером с воробья, пташки была интересна. Она вся была голубая, лишь голова была другого цвета – жёлтого, но на ней всё же присутствовал си­ний хохолок. Но самая главная особенность этой птицы была не в её окраске. На концах её перьев выделялось вещество, которое светилось в темноте, и это было особенно удивительно. Ещё когда Саранэль не полностью скрылся за горизонтом, ближайшие холмы и сады были высвечены мелким мерцанием люминесцирующих птиц. Можно было подумать, что находишься в какой-то сказочной стране, что ты сам – часть этой сказки и готов поверить в неё безоговорочно.

Но всякой сказке должен был прийти конец. Когда «птичий фосфор» ист­ратил сказочную силу, Погорельский спустился в противоположном направлении, в сто­рону коттеджного посёлка, где буквально час назад они беседовали с Канаэль и Ламосом.

Почему-то, несмотря на слова Ламоса о том, что Сахом записался добровольцем в Лиловые, и они уже давно не видели его, интуиция Погорельского заставила его отправиться этому человеку домой – без всякого предупреждения, на удачу. Он нашёл дом с жёлтыми дверями и нажал кнопку голографического домофона.

Встроенный стереопроектор нарисовал перед ним небольшой бюст белого мужчины. Его голова была круглая, почти как шар, чёрные волосы были стрижены коротко, и плотно прилегали к голове. Все черты его лица говорили о мужественности.

– Я вас слушаю, – донёсся из динамика басовитый голос хозяина дома.

– Вы – Сахом? Я не знаю вашей фамилии.

– Так-то Сахом. А вам какой Сахом нужен? Нас много таких, – голова улыбнулась.

– Меня зовут Ян Погорельский. Я бы хотел поговорить с вами.

Казалось, что даже голограмма смогла передать волнение в глазах мужчины и дрожь его мелких кровеносных сосудов. Сейчас, похоже, Сахом вспомнил былую любовь.

– Входите, – сказал он после недолгого молчания.

Дверь открылась. За порогом стоял среднего роста крепкий мужчина. На взгляд Погорельского ему было около сорока пяти или пятидесяти лет. Погорельский вошёл и, поздоровавшись, был увлечён хозяином дома к столу.

Они сели напротив друг друга. Первый начал мужчина:

– Вам же интересно услышать о своей матери? Я так понимаю, вы здесь за этим.

– Ну, ваши соседи уже рассказали мне.

– А, Ламос с женой… – Сахом усмехнулся, – Тоже интересные пассажиры… Эта бегает от него по малолетним любовникам, а он как будто и не видит. Вы скажите мне, вы – Лиловый?

– Да…

– Хм, Инна говорила мне, что Вы наверняка пойдёте по её стопам. Вы должны знать, что Инна работала здесь не только легально. Она и здесь бомбила «эсбэшников» и добывала для нас разведданные. В принципе, к тому что рассказали вам мои соседи, это важное дополнение, а большего я сказать вряд ли смогу. Вы, наверное, и сами знаете, что сопротивление – рутина не меньшая, чем обычная работа.

– Да, – согласился Погорельский.

– И Вы тоже – телепат, как и мама?

Погорельский задумался: сказать или не сказать? В итоге он произнёс:

– Да я был телепат. Но уже всё… В меня попала молния и я больше не имею силы.

Сахом поразился:

– Молния?! Жесть какая… Хорошо, что Вы остались живы. Эх, жаль, жаль…

Он вдруг застыл, его взгляд стал стеклянным. Казалось, он вспомнил что-то.

– Послушайте, – сказал Сахом, – у меня для вас кое-что есть.

Он встал из-за стола, прошёл в одну из комнат, потом вернулся с планшетом, положил его на пол.

– Я всё пытался завербоваться к вашим, воевать… И что-то меня всегда останавливало, как гипноз. Некоторое время назад ко мне приехал один, высокий такой, с проседью. Дал флэшку, сказал самому не открывать, но велел показать вам. Сказал, что рано или поздно вы приедете сюда и отыщите меня, но я всё сомневался. Думал, что уже никогда не будет нашей встречи. Ан нет… Он словно загипнотизировал меня. Я уже был порой на полпути к тому чуваку, который организует вербовку в Лиловые, но всегда возвращался с памятью об этой флэшке. Что ж, теперь, наверное, я повоюю вдосталь.

Он подошёл к какой-то картине на стене, вынул прикреплённую к её тыльной стороне маленькую чёрную коробочку и вставил в планшет, потом включил стереопроектор.

В центре комнаты возникло голографическое изображение Вуревича в натуральную величину.

– О! – воскликнул Сахом, – Так этот тип мне флэшку отдал!

На голографической записи Вуревич сидел на стуле, согнувшись и положа локти на колени, его ладони были собраны в замок. Он был одет в мягкие чёрные берцы спортивного покроя, чёрные спортивные штаны с тройными белыми лампасами и такую же чёрную олимпийку. На голове красовалась белая бейсболка с надписью «LongIsland N.Y. 76». Он смотрел прямо в Погорельского – так удачно расположился Погорельский, что заснятый Вуревич оказался словно живым и намеревался вести беседу не из записи, а прямо так, находясь в гостях у Сахома.

– Здравствуй, Ян, – начал голографический Вуревич, – Если ты смотришь эту запись, то значит я мёртв, и ты сам убил меня…

[1]Планетарный цикл(фант.) – период обращения вокруг звезды, т.е. местный год.

Глава 7

2482 год. Планета Земля. Бывшая Испания. Четыре года во восстания Лиловых

Нельзя было сказать, что жизнь для Ивана Вуревича стала плохой. Она стала бессмысленной, а это было намного хуже, чем просто плохая жизнь. И если её можно было разделить на полосы, то все полосы, до этого считавшиеся чёрными, Вуревич с лёгкостью теперь именовал лишь с небольшой примесью серого. Что и говорить: он хотел найти сына, а вместо этого он потерял его навсегда, хотел спасти Землю, а вместо этого он предал её. Разве мог он теперь гордиться собой, как раньше? Раньше, когда Гарвич возлагал на него большие надежды. Вуревич хотел стать героем, а если не героем, то человеком, причислявшем себя к большому и всеобщему действу. Такому действу, которое займёт место в анналах земной истории. И даже если о нём не напишут в учебниках истории, и о нём лично не сложат легенды, не снимут стереофильмы, не напишут рассказы, романы и повести, то, во всяком случае, он с гордостью сможет сказать детям и внукам, где он был и что делал, горделиво поднимая указательный палец вверх и делая важное выражение лица. Теперь, даже если все сложится удачно, вряд ли хотя бы даже тень гордости посетит его лицо. Он стыдливо потупит взор и отойдёт в сторону, уступая место более удачливым соратникам.

Но потомки – это дело второе. Гораздо важнее, что скажут современники уже сегодня. Хотя и это он не мог считать главным. Как исправлять ситуацию – этого он не знал наверняка.

Вот сейчас, сидя в кафе «Арчибальд» на свежем воздухе, обдуваемый тёплым городским ветром, прислушиваясь к шелесту электромобилей, он снова вспомнил поход с сыном в горы, его опять посетили мысли о безвозвратно утерянной планете, о геройских мечтах, и всё это не давало ему покоя.

Его мысли прервала рука Гарвича, тяжело опустившаяся к нему на плечо.

– Ждал? – Гарвич немного склонил голову набок, пристально вглядываясь в глаза Вуревича.

– Садись…

Гарвич медленно опустился на стул, нажатием сервисной кнопки подозвал робота-официанта.

Вуревич пристально наблюдал за поведением Гарвича: как тот неспешно переставлял напитки с подноса на стол, как любовался цветовой гаммой азурского коктейля, как небрежно откинулся на спинку стула, с широким размахом закинув ногу на ногу.

Вуревич заметил:

– Джон, я поражаюсь тебе. Ты ведёшь себя, как сутенёр … – он даже покачал головой.

– Никто не должен ничего заподозрить, – улыбаясь, Гарвич обвёл рукой террасу.

– Тебя даже не беспокоит, что я воспользовался кодами экстренного вызова?

Гарвич нахмурил взгляд и, подвинув стул ближе, наклонился над самым ухом Вуревича:

– Беспокоит. Иначе, зачем я здесь…

– Джон, ты уверен, что нас никто не слышит?

– Уверен, нас прикрывает Погорельский.

Услышав, фамилию Погорельского, Вуревич насторожился. Каким образом могло случиться так, что два телепата оказались в одном месте в одно время? Однако Вуревич понимал, что оба они необходимы Гарвичу и, вероятно, могут работать вместе.

– Кстати, а разве ты сам не можешь нас прикрыть? – спросил Гарвич.

– Я не рискую использовать свои способности направо и налево. Если твой Погорельский не прочь побаловаться, что ж – ему карты в руки. Послушай, Джон, – Вуревич сменил тему, – Сопротивлению грозит опасность.

– То есть? Так-то ему всегда грозит опасность. Поясни.

– Правление и вся организация рассекречена. Службе Безопасности известны все имена местных отделений подполья, а самое главное – имена руководителей оргкомитета.

Лицо Гарвича изменилось вмиг. Из радостно-довольного оно превратилось в удивлённо-ужасающееся, его глаза раскрылись, в них горел огонёк отчаянья и пламя злости.

– Тебе известно кто это сделал? Мы сможем достать его, убить? Или заставить сливать дезинформацию?

– Это сделал я…

– Э… – только и смог выдавить из себя Гарвич. – Подожди… Как же… Ведь ты… Ты шутишь?

– Нет. Помнишь, я рассказывал тебе про Матильду?

– Ну-ну…

– У неё есть сын от меня.

– Это я тоже помню. Ну и?..

– Так вот, я нашёл его. Он не землянин… Ну то есть он землянин, конечно… Было дело, что он попал в аварию и потерял память, а после был воспитан как чистокровный азурец. Мало того, он «эсбэшник»… Я пожил несколько дней у него, мы съездили в горы. А потом, когда он проникся расположением ко мне, я раскрыл карты. Я не знал, что он меня предаст.

Гарвич схватился за голову:

– Господи, какой же ты идиот! Как ты мог…

– Мы были в горах в тот день. Он тогда ушёл, исчез на целые сутки, а потом, явился с целой ротой «эсбэшников».

– Ты должен был совершить самоубийство! – жёстко отрезал Гарвич, – Ты говоришь, были в горах? Сиганул бы со скалы…

– Я хотел, но не мог. Мой сын – телепат, как и я. Он силой удержал меня от прыжка.

Гарвич злобно сжал губы.

– Что они намерены делать? Когда они намереваются нас арестовывать?

– Ареста не будет.

Гарвич удивлённо поднял бровь:

– Это как?

– Арест вызовет волну насилия в отношении азурцев и от этой меры решено отказаться. По поводу нас у них есть два плана. Первый: мы сдаёмся добровольно. В этом случае Земле обещают открытый статус, свободу перемещения по Азуру…

– План хорош, но… Если я объявлю о сдаче, меня убьют свои же – на следующий день. Да и потом, кто поверит «эсбешникам»? На моё место придут другие и возглавят сопротивление. В этом нет смысла. Каков второй план?

– Он сложнее. Первый этап: через паспортную службу я продвигаюсь «наверх» с помощью «эсбэ» и в итоге становлюсь представителем Земли в Совете, – Вуревич заметил, как после этих слов у Гарвича заблестели глаза, – Затем вы поднимаете восстание. В ходе подготовки к восстанию я должен буду организовать вылет руководства сопротивления на одну из планет Азура, где вас должны будут арестовать, а поскольку организацией восстания руководить буду и я, то «эсбэ» превосходящими силами, зная о ходе его проведения, сможет подавить его и прикрыть нашу лавочку. Но это так, общие черты… В детали меня пока не посвящали, видимо, план всё ещё прорабатывается.

– Как им удалось тебя уговорить?

– А у них на всё один аргумент: «уничтожим планету»…

Гарвич покачал головой:

– М-да… Слушай-ка, а ты сможешь кормить Азур «дэзой»? – в надежде спросил он.

– Конечно, – Вуревич знаком попросил Гарвича наклониться и прошептал ему на ухо:

– У меня тоже есть план!

Гарвич отшатнулся. Заговорщицкий тон Вуревича немного испугал его, но он всё же ответил:

– Предать азурцев?.. – Гарвич сказал это тихо, но тот услышал.

Вуревич всё же предпочёл не отвечать колкостью на колкость.

– Да. Поскольку у меня будет свобода перемещений по Азуру, то если ты выберешь второй вариант, я смогу добиться высылки землян на определённые производственные планеты, организовать там подполье, наладить выпуск оружия, необходимого для восстания. Возможно, в восстании будут принимать участие не только земляне. Нужно попытаться поднять в ружьё азурских выселенцев, заставить их производить оружие и технику – это всё поможет нам. Но ты же понимаешь, что всё сопротивление должно включиться в игру? Если я смогу добывать что-то для Лиловых, то и Тильмосу я должен преподносить подарки. Но и обратное тоже верно: если уж Тильмос хочет поиграть в восстание, то просто обязан нам помогать. Ничего не бывает просто так…

– Я думаю, мы сможем это организовать.

– В общем, Джон, решай, выбирай план. Если ты точно знаешь, что твоя отставка не послужит поводом к прекращению Сопротивления, то… – Вуревич замолчал. Он не знал, что говорить дальше.

Гарвич впал в отчаянье. Как быть, когда судьбы миллиардов людей зависят от тебя? Но не просто судьбы людей, а судьба целой планеты, которую они населяют. Само движение небесных тел, ход которых издревле был назначен при зарождении вселенной – всё зависело от одного человека.

Вуревич понял, о чём думает Гарвич. Все его эмоции читались почти как мысли, буквально как черным по белому. План первый. Гарвич сдаётся. А сдастся ли Погорельский, Россини, Гвидиче, Бомванга, Лиу-Цзы, Рободай, Баргас, Клайфтон, наконец?.. Каждый из них может занять его место, и если он уйдёт, то убьют сначала его, а потом земляне начнут резать друг друга, подстрекаемые разными лидерами. Удастся ли тогда избежать уничтожения? Вряд ли…

План второй. Восстание, если оно успешно, можно вести и до свержения Совета… До самой победы. До свершения надежд…

Ожидание тянулось. Вуревич молча ждал.

– Я выбираю второй план, – сухо произнёс Гарвич.

– Ты выбрал, – так же сухо ответил Вуревич.

Вуревич встал из-за стола и протянул руку. Гарвич пожал её.

– Когда мы можем встретиться вновь? – спросил Гарвич не разжимая руки.

– Как только я заполучу сведения, я пришлю шифровку, – ответил Вуревич и ушёл. Он плакал, но он не хотел, чтоб Гарвич видел это.

2482 год. Планета Земля. Западная Сибирь, где-то на севере. Четыре года до восстания Лиловых.

Но кто-то должен стать дверью,

А кто-то – замком,

А кто-то – ключом от замка…

Виктор Цой, песня «Война»

За те три часа, что Гарвич находился в этом доме, состоящим из одной комнаты, он едва смог протопить строение. Старинная дровяная печка-буржуйка, усиленная водяным контуром отопления, жарила во всю, а тепла давала мало. Полностью покрытые ледяными узорами, стёкла не давали увидеть, что там на улице. Лишь солнечный свет, проходящий через этот морозный фильтр, говорил, что за окном ещё день. Гарвич, облачённый в валенки, ватные штаны и толстый свитер с высоким стоячим воротником продолжал мёрзнуть. Пожалуй, спасти его мог только горячий чай. Он налил себе этого ароматного напитка, сел за стол у окна и стал потихонечку посёрбывать из прозрачной кружки.

Через минуту он услышал стук шагов на крыльце. Потом открылась и закрылась дверь в сени, а затем, обдав комнату белым паром замороженного воздуха, в дом вошёл Вуревич.

– Добрый день, – с порога сказал он.

– Дверь закрой, тепло не трать… – вместо приветствия сухо ответил Гарвич.

Вуревич полностью зашёл в комнату, закрыл дверь, пытаясь прижать её поплотнее, и сказал:

– Ты чего такой злой?

Уже произнеся фразу, он понял, что теперь на него можно быть злым по умолчанию: после той предательской глупости с сыном. Но Гарвичу было не до этого и он ответил:

– Холодно, ни дать не взять… Чаю хряпнешь?

– Хряпну.

Вуревич снял с себя куртку, повесил на вешалку. Он, также, как и Гарвич, был одет в ватный комбинезон, свитер и валенки – ничего лучше по такой погоде пока ещё не изобрели. Вуревич сел за стол напротив Гарвича и принял из его рук такую же прозрачную кружку с чаем. Он обхватил его обеими ладонями, чтоб быстрее согреться, и с причмокиванием сделал большой глоток.

Гарвич сразу перешёл к делу.

– Так что там с твоим планом?..

Вуревич вытащил из нагрудного кармана комбинезона планшет, положил его на стол и включил стереопроектор. Над столом возникло трёхмерное изображение какого-то «эсбэшного» сооружения, что-то наподобие космодрома или вроде того.

– Что это? – спросил Гарвич.

– Это станция гиперсвязи «эсбэа». Находится она на планете Галиос. Расположение планеты и самой станции на ней – секретно. Общий замысел таков: в процессе восстания, мы должны будем вылететь с Земли, набрать где-то достаточно войск для атаки этой станции, скажем, на Галероне, разрушить или захватить её, а вместе с этим развивать восстание на Земле.

– И в чём подвох?

– Подвох в том, что данная станция не рабочая. Она вводится в эксплуатацию лишь в том случае, если выводится из строя основная станция. Замысел «эсбэ» сводится к тому, чтоб завлечь на эту планету руководство Лиловых, где они вас и схватят. А поскольку основная станция будет всё ещё продолжать работать, то азурцы смогут координировать свои действия и подавить восстание в корне.

– И как мы их перехитрим?

– А мы не полетим на Галиос. Мы полетим на Элекон-восемьдесят-пять. Мы атакуем настоящую станцию. И уже в случае успеха там – начнём боевые действия на нашей планете. Кроме того, я попытаюсь наладить координацию с сопротивлением на других производственных планетах.

– Звучит как-то… – Гарвич повертел скрюченной ладонью в воздухе, давая понять, что всё эфемерно.

– Ну, детали мы уже будем разрабатывать в процессе. Азур отводит нам около пяти лет на организацию и подготовку восстания. По моим прикидкам мы должны уложиться.

– Долго…

– Долго? Не, погоди-ка, на сколько лет ты планировал «Владыку»?

– Лет на двадцать.

– А вот теперь смотри. Нам обоим – по полтиннику. Через двадцать лет нам будет семьдесят с лишним. Мы сможем продолжать борьбу? Будем ли живы? А теперь концепция меняется в корне. Нам остаётся только победить.

– Всего лишь…

– Ну, тут уже кто кого перехитрит.

– Ага, тебя-то уже перехитрили.

Вуревич виновато замолчал. Потом Гарвич продолжил:

– Так, ну дальше что?

– Джон… Основной фигурой должен стать Погорельский. У него недюжинные способности к телепатии и телекинезу. И с этими навыками он станет ключом от всех дверей «эсбэа». Но есть одна проблема. Он владеет ими не на должном уровне мастерства. Я не могу его обучать если ты хочешь ещё более засекречивать мою деятельность. Нам нужно, чтоб он лучше познал эту науку, и делать мы это должны подспудно, через внешние факторы.

– Это какие-такие факторы?

– Установите за ним слежку. Каждый его значительный шаг – докладывайте мне. Если он влюбится – я должен знать. Если он станет писать картины – я должен знать. Если он попадёт в госпиталь – я должен знать. В ответ я буду присылать руководства, что и как нужно делать вокруг него. Мы должны заставить его эмоционировать на каждом шагу – и тогда его способности будут расти. Если говорить об очевидных действиях… Например… Он же дружит с Россини? Можно подстроить его липовую смерть, а вместо смерти – пусть вывезут… да на тот же Галерон – там он нам пригодиться. Пусть найдёт где-нибудь чьи-нибудь стихи. У нас, кажется, Колаяни-младший пишет? Если они не знакомы, то пусть найдёт тетрадь. А ты знаешь, было бы неплохо, если бы он влюбился! Пусть даже в азурку! Это прям мя́котка будет! А если ещё и расстанется с ней, да под шумок любой диверсии – просто сказка.

Вуревич замолчал на некоторое время, потом спросил:

– У Погорельского есть какие-то слабые места? От чего он может потерять способности?

Гарвич пожал плечами:

– Он что-то говорил вроде об электричестве. Если ударить его током, то он, вроде, теряет на время телепатию.

– Вот, это тоже можно использовать в тактических целях. Я даже могу иногда прилетать на Землю и сам направлять его или его окружающих – он ничего не почувствует.

Вуревич сделал паузу, а Гарвич в ответ лишь вздохнул. Вуревич продолжил:

– Знаешь, что я думаю? Пусть восстание будет нашим прикрытием! Я думаю сделать так: в процессе подготовки к восстанию, когда ты уже познакомишь его со мной, взять Погорельского, угнать вместе с ним любой звездолёт, и прибыть в расположение Тильмоса. Там вместе с Погорельским мы сможем ликвидировать его. И это станет решающим фактором восстания. Я сделаю это словно я – предатель, то есть попытаюсь его перевербовать, ну, якобы, а затем все объяснить.

Гарвич скривил физиономию:

– «Всё объяснить»… А как ты обставишь это со стороны «эсбэ»? Ты-то пройдёшь к Тильмосу, а Ян?

– Вероятно, я расскажу об ещё одном экстрасенсе, которого я смог перевербовать.

– Ян вряд ли перейдёт на твою сторону. Что будет, если он решит тебя убить?

– Значит, я ему позволю это сделать. Моя смерть в этом случае будет достойной платой за болтливость. И значит, сделаю это тогда, когда моя смерть не будет иметь последствий для нашего дела.

Оба замолчали. Скорбный тон Вуревича произвёл грустное впечатление. Гарвич сказал:

– Всё, что ты описал похоже на какую-то сказку. Фактически, мы полагаемся на волю случая. Слишком много случайных факторов. И звучит-то как: «влюбиться», «мысли», «направлять мысленно»… Вот знаешь, Иван, я всё-таки по первой специальности инженер, и привык доверять расчётам и чертежам, и лишь потом воплощать их материально. А ты мне задвигаешь какие-то детские мечты…

Он сделал широкий жест правой рукой:

– Погорельского, вон, может схватят на одной из диверсий, и всё, поминай как звали. Что тогда будем делать? У меня полка телепатов в резерве нет.

– Не схватят… – ответил Вуревич. Я обо всём позабочусь. Вспомни, когда Погорельскую схватили, я рекомендовал не упоминать её имя при её сыне. И в итоге мы имеем одного из самых талантливых бойцов сопротивления. А ведь он даже не знает, что это я привёл Инну к тебе.

Гарвич вдруг резко взглянул на Вуревича. Зная его похотливую натуру, он спросил:

– А он случайно не твой?..

Но Гарвич не договорил. Вуревич перебил его:

– Нет Джон, я сразу знал, что мне не светит ничего. Да и возраст у него не подходит, сам бы посчитал…

Гарвич не ответил, он молча посмотрел на недопитый чай.

Тем временем Вуревич продолжил:

– И ещё, Джон. Если мы с Яном не сможем договориться, то при первой возможности зашли его с диверсией к азурцам в тыл. Пусть наведёт там шороху. Лучше всего, если это будет какое-то конкретное задание. И лучше всего – убить Тильмоса. Ты пойми, Джон, ведь мы начнём эту войну только ради Погорельского. Только он поможет нам выиграть её. Даже если он не сможет воевать сам, пускай разрабатывает планы – у него это получается лучше других.

– А ты? Сам бы взял и убил Тильмоса. Ты же телепат, вот и размолоти его в прах.

– Я – отыгранная пешка. Я видел Тильмоса всего один раз, и то он был под защитой Рогона и сотни автоматчиков. У меня не было шансов. Но тут надо быть осторожным. Я чувствую, что Тильмос тоже владеет телепатией. И если я и смогу в будущем быть хотя бы на расстоянии двадцати метров от этого человека, то он сможет телепатически защитить сам себя. Не знаю уж, насколько он силён, но однозначно способности у него есть. Да и теперь с ним Рогон. Не могу представить, будет ли он Тильмоса учить, но факт есть факт. Поэтому, если ты и будешь засылать Погорельского для диверсии, пускай по максимуму использует дистанционные методы уничтожения: яд, пули, бомбы… Врукопашную пусть не суётся. Да, и ещё. Нужно самое пристальное внимание уделить обороне Земли. Азур не исключает возможности уничтожить планету.

Гарвич лишь развёл руками:

– Ну, а что ещё от них ожидать…

Глава 8

2486 год. Посквет.

– Здравствуй, Ян, – начал голографический Вуревич, – Если ты смотришь эту запись, то значит я мёртв, и ты сам убил меня…

От этих слов у Погорельского округлились глаза. Вуревич продолжал:

– Всё как в кино… – он усмехнулся и покачал головой, – Всё началось четыре года назад, когда я предал землян, оказавшись в цепких лапах «эсбэ». Среди «эсбэшников» оказался мой сын, бывший землянин. В возрасте двенадцати лет он потерял память, и азурцам удалось вложить в него свою идеологию. Они с нуля сделали из него своего. И даже в тот момент, когда я признался ему, что я – Лиловый, он не предал новых хозяев. Честно сказать, я хоть немного и предвижу будущее, не могу точно сказать, чем обернётся ваша встреча с моим сыном. Его зовут Рогон Дабронд, да ты уже, наверное, знаешь… В тот момент, когда ты смотришь эту запись, она, вероятнее всего, уже состоялась. Так же ты наверняка знаешь, что я – такой же телепат, как и ты, и мой сын – тоже. То, что я расскажу тебе, возможно, вызовет у тебя гнев или печаль, но я не могу держать это в себе. Моя смерть от твоих рук – достойная награда за мою болтливость, но в тоже время, без моей болтливости мы бы никогда не смогли начать восстание и победить… Ведь мы же победили, верно? Хотя бы в битве за Элекон?

Голографический Вуревич сделал паузу и выпрямился. Потом продолжил:

– Когда я встретил сына и признался ему во всём, он сдал меня «эсбэшникам» и мне пришлось вести двойную игру, – Вуревич усмехнулся, – Хитрые азурцы, они думали, что хитрее землян. Они думали, что обхитрили нас, вводя меня в Совет, давая нам видимость того, что сопротивление успешно, а мы обхитрили их, поднимая восстание на всех закрытых планетах. И так уж получилось, Ян, что ты должен был стать ключевой фигурой в этом восстании. К тому моменту, когда я встретил Рогона, ты носил в себе огромный потенциал телепата, но складывалось ощущение, что ты не познал энергию ци как следует и обращался с ней не всегда сознательно. И мы с Джоном приняли решение, что мы будем контролировать тебя и тем самым повысим твои способности, чтоб ты в любой момент мог противостоять Рогону и «эсбэ». И если мы победили на Элеконе – значит нам это удалось. Ты должен нас извинить, но в течение четырёх лет мы контролировали почти каждый твой шаг.

Погорельский напрягся. Вуревич на записи молчал. Он взглянул куда-то в сторону, потом снова стал рассказывать:

– Помнишь Рандалл? Как вы познакомились, там на стадионе? Это я, телепатически, заставил тебя подойти к ней. Сам бы ты никогда не смог полюбить азурку. Когда тебя посылали на «Идальгер» – это по нашему приказу Россини подпилили бойки автомата, и через нашу агентуру в «сэмэи» прошла новость о его гибели, хотя он был вывезен на Галерон. Потом, когда Рандалл обдумывала твоё признание о том, что ты Лиловый, которое, кстати, тоже было инициировано мной, это я заставил её улететь с планеты. А ведь она была почти готова остаться и принять нашу строну. Да, решение о её вылете именно на Галерон было принято ей самой, и удачно для нас, что характерно. Мне оставалось лишь свести их с Россини, и заставить его тоже полюбить эту женщину. В итоге это тоже должно было сыграть нам на руку в части твоего познания себя. Теракт на станции гиперсвязи, где ты работал, в момент твоей душевной болезни – тоже для того, чтоб ты остался на Земле в нужный нам момент.

Вуревич опять сделал паузу.

– И что ещё… В любой момент, ты должен знать это, Джон может послать тебя на физическое устранение Тильмоса. Ты не должен сопротивляться – ты должен его убить. У нас есть характерные сведения, что вся наша деятельность с самого начала была взята под колпак «эсбэ». Слишком часто мы оказывались на грани раскрытия и слишком часто нам удавалось улизнуть. Наши производства, наши госпитали, наши лагеря подготовки ни разу не подверглись облавам или уничтожениям. Джон и я вместе с ним склонны предполагать, что Варез Тильмос использует нас как инструмент дестабилизации обстановки в Азуре. Ему нужна «горячая точка» в государстве, чтоб получить чрезвычайные полномочия управления всем Азуром, а там и до диктатуры недалеко. Смерть Тильмоса избавит не только закрытые планеты, но и весь Азур от многих проблем. Но ты всегда должен помнить, что Тильмос тоже обладает способностями к телепатии. Я не знаю насколько могут развиться его способности, просто имей это в виду. И вот момент: я предвижу, что рано или поздно Джон увидит опасность в тебе и захочет убить и тебя. Будь осторожен с ним. Может, он решит, что ты сможешь занять его место, а может, для этого будут какие-то иные причины. Просто знай это и используй… А, ещё, Ян, тебе будет полезно знать, что это именно я привёл твою матушку в сопротивление, и я всегда знал, что ты будешь мощным телепатом. Мы следили за тобой с самого рождения. Как только твоя мама пришла в сопротивление, имя её мужа сыграло нам на руку. И в итоге, мы знали, что и ты рано или поздно придёшь к Лиловым. Мы следили за тобой, а когда пришло время – мы просто пришли за тобой и взяли к себе. Что бы не случилось, Ян, борись за свои идеалы до конца…

Запись кончилась. Погорельский был обескуражен и молчал. Всё происходящее напоминало какую-то плохую детективную историю с гнилой интригой. Гарвич собирается убить Тильмоса, но ровно об этом и мечтал Погорельский. Не произошло ли такого, что и эти мысли вложили ему в голову заранее, дабы они проявились к этому моменту? Общее состояние было гадким. Погорельский чувствовал себя подопытным тараканом, которого ведут по направляющим и смотрят за его реакцией.

Как бы высоко ты ни забирался, как бы не чувствовал себя вершителем истории, к чему бы не стремился, исход не будет зависть от твоих желаний.

Изображение Вуревича исчезло. Сахом подошёл к планшету, вынул флэшку, отдал её Погорельскому:

– Это ваше. Наверное, я узнал малость лишнего…

– Да вряд ли… – Погорельский пожал плечами, – Я лечу на орбиту Тац завтра утром, вы со мной? Зачислим Вас в списки, будете воевать, как и хотели…

– Пожалуй да. Единственное, мне нужно экстренно окончить кое-какие дела на планете.

– Успеете до утра?

Сахом коротко закивал.

– Тогда я зайду к вам утром. – сказал Погорельский, – Ждите.

Он пожал Сахому руку и вышел из дома.

Видеописьмо из прошлого стало ответом на реплику Гарвича «Не говори так. Ты просто многого не знаешь».

2486 год. Посквет.

Чтоб попасть в отель, где Ломан и Дипитс ждали его, Погорельский решил не идти по узким улочкам посёлка, а сократить путь через склоны Санкашельского холма.

И вот теперь он шёл один по заросшему кустарником склону холма, без радовавших глаз фосфоресцирующих оквесто и вообще без какого-либо освещения. Было жутко и темно. Жутко от того, что он был использован. Плохо от того, что он узнал о судьбе матери – он хоть и предугадывал такой исход, но никак не смог проконтролировать свою реакцию. Ему хотелось домой, на Землю, лечь спать в своей кровати, а проснуться – и чтоб не было никакого Азура, Лиловых, Вуревича, Джона Гарвчиа, восстания и всех этих проблем. Он чувствовал, что он просто устал. Устал морально вывозить на себе всю тяжесть войны. Узнай сейчас Гарвич обо всех этих мыслях, он бы тут же «обосновал» ему «за мораль», обвинив его в трусости и декадентстве.

Погорельский пришёл к выводу, что все его беды – только от Тильмоса. Все беды: его, его семьи и его соратников, все они были так или иначе последствиями острого желания Тильмоса властвовать над людьми. Не было бы никакой войны с Азуром, никакой подпольной борьбы, никаких убийств, выселений и смертей. И всё можно было закончить одним – смертью Тильмоса. Острое желание умертвить этого субъекта растекалось в Погорельском жидкой сталью и было острым, как раскалённый термомеч. Он вдруг явственно понял, что его детское желание найти и покарать того, кто вывез его мать на закрытую планету сводиться к единственной цели – убить Тильмоса.

Но жути добавляла и окружающая обстановка: Погорельскому казалось, что он слышал сзади какие-то шаги, но, когда оборачивался – никого не видел. Потом он решил ещё немного сократить путь и пойти через старое кладбище. Хотя кладбищем в полном смысле этого слова это место трудно было назвать. В Азуре не было такого культа могил, как это было во многих земных религиях. Лучше всего место можно было назвать складом мёртвых тел, ведь оно и являлось таким. Умерших хоронили вплотную друг к другу, оставляя между большими площадями захоронений лишь небольшие тропинки для прохода.

Именно по такой тропинке и пошёл Погорельский. Сзади снова послышались шаги, и он снова обернулся. На этот раз че­ловек, следивший за ним не смог спрятаться в кустах, как он делал до этого на склоне холма – только потому, что здесь, на кладбище, не росли кусты. Погорельский пристально всмотрелся фигуру человека и спросил:

– Вы кто?

Фигура не отвечала. Она молча стояла шагах в двадцати от Погорельского, может немного больше. Свет трёх поскветских спутников не мот дать полного представления, что за человек стоял сейчас перед Погорельским. Ночной свет вырисовывал лишь силуэт преследователя. Погорельский сделал два шага навстречу фигуре, но та отступила ровно на те же два шага. Погорельский услышал, как с другой стороны тоже кто-то шагает ему навстречу. Он обернулся через плечо, но никого не увидел. Он решил продолжить путь, развернулся в обратном направлении и продолжил спускаться по холму. Сзади, в полутьме, где нельзя было разобрать лица, его продолжал преследовать таинственный человек. Замыслы его были неизвестны, но он догадался, что не следует ждать ничего хорошего. Погорельский ускорял шаг, ускорял его и преследователь.

У подножия холма, перед посёлком, раскинулся огромный пустырь. Он решил пересечь этот пустырь как можно быстрее, но сделать это ему не удалось. У самой окраины пустыря, освещаемой огромными поселковыми фонарями, из-за полуразрушенного сарая, коих в огромном количестве было представлено на границе пустыря и посёлка, навстречу Погорельскому вышли три человека.

Это были трое мужчин в невзрачных темных одеждах. Они перегородили Погорельскому дорогу, и онн в растерянности замер прямо перед ними. Шаги сзади приближались всё быстрее и быстрее и, в конце концов, преследователь остановился прямо позади него. В спину Погорельскому упёрся тупой жёсткий предмет, и Погорельский решил, что это дуло пистолета. Его руки медленно поползли вверх.

Погорельский испытал страх. Обычно смерть смотрела ему в глаза. Даже на Малгране, где была развёрнута целая общевойсковая операция, диверсант целился ему в грудь и смотрел в глаза. А тут – в упор выстрелит в спину, и всё… Убьют – и ни былинки не останется.

Один из тех, кто стоял к нему лоб в лоб, фонариком посветил в лицо Погорельскому. Яркий луч ударил в глаза, он сморщился и попытался отвернуться, но это было тщетно – враг ловил фонариком каждое положение головы.

– Надо же! Сам командир Погорельский! – воскликнул мужчина. Похоже он был здесь самый главный. – Чем обязаны посещением Посквета?

Погорельский молчал.

– Как странно, да: быть таким ловким диверсантом и вдруг умереть от шайки хулиганов? – главарь опустил руку с фонарём, продолжая ёрничать, – Что ж, мы постараемся сделать вашу смерть не очень болезненной, постара…

Последние слова взбесили Погорельского. Это же как надо быть уверенным в безнаказанности, чтоб так приблизиться к человеку, обладающему телепатическими способностями? Скорее всего, они точно знали, что Погорельский – больше не телепат, и теперь вряд ли сможет справиться с четырьмя здоровыми мужиками. Только если знали – то откуда?

Он пожалел, что не взял с собой прозрачный термомеч с Малграна и проклял судьбу за то, что больше не экстрасенс. Будь в нем хоть немножко ци, он разметал бы этих подонков в клочья, и это беспомощность бесила его ещё больше.

Диверсант бормотал что-то ещё, но он уже не слушал. Мощным рывком он полупрыгнул-полушагнул вправо, повернувшись спиной к главарю и лицом к преследователю. Последовал выстрел, но Погорельский был уже в стороне, пуля не задела его, а попала в главаря. Тот замолчал и схватился за живот.

Ударом колена он переломил локоть стрелку и выхватил пистолет. Тот взвыл. В следующую секунду он выстрелил два раз и навсегда успокоил ещё двоих. Затем он приставил пистолет ко лбу преследователя и спросил:

– Кто вас послал?! Номер части!

Голос Погорельского был сух и беспощаден. Это был голос палача.

Сквозь стон диверсант промямлил:

– Шестой дивкорпус «эс-бэ-а».

Погорельский был несколько удивлён. Со стратегической точки зрения он представлял, конечно, большую угрозу. Погорельскому было совершенно понятно, зачем СБА была нужна его смерть. Он – видный военачальник, с большим опытом диверсионной и непосредственной боевой работы, соавтор многих успешных войсковых операций, оставивший Азур ни с чем за весь ход конфликта, и его требовалось устранить.

Но устранить его требовалось тихо, без лишнего шума, а тут – целый спектакль с наглыми и хорохорившимися прямо ему в лицо диверсантами. Требовалось выяснить больше – взять этого молодчика в плен, расспросить поподробнее. И тем не менее, Погорельский нажал на курок – таскать его за собой по Посквету не было совершенно никакой возможности. Бедняга со сломанной рукой навсегда избавился от страданий.

Погорельский направился дальше, к гостинице. Здание бросало свет окон на пустырь, где Погорельский оставил четыре трупа. Четыре мёртвых эсбэшника остывали, и никто этого не видел – какая бесславная смерть.

Погорельскому казалось, что теперь он знал всё. Всё – как он считал. Он – пешка в чужой игре. Он – разменная монета. И без того тягостное состояние усилилось в несколько раз. Ну что ж, если от него требуется быть тараном восстания, то он постарается. Ведь когда-то он же и сам хотел этого.

Он зашёл в здание. На первом этаже гостиницы был ресторан. Народ веселился во всю: ел, пил, кричал. Радостные возгласы раздавались то тут, то там. Кого здесь только не было: местные поскветские чиновники, солдаты сопротивления, предательски убежавшие от тягот войны, дезертиры Азура, плейбои местного разлива, убийцы и просто бездельники. В зале играла музыка, но стереовизоры показывали совсем другую картинку.

«И в голове у этих людей, наверное, такой же хаос, как и в окружающей их среде» – решил Погорельский.

Он заметил столик где сидел Ломан и подсел к нему. Стараясь перекричать музыку, он спросил:

– А где Дипитс?

– В номере, пе́кает Канаэль. – ответил тот и широко улыбнулся.

– Что? – Погорельский нахмурил брови. Он не поверил ушам, решил, что ослышался.

– А вот то! Оказалось, она незаметно сунула ему записку, когда мы уходили. Он мне показывал. Она его прямо здесь, в баре и ждала. Маленький да удаленький, этот ваш Маонесто.

Погорельский лишь поджал губы и мотнул головой. Такой прыти от молодого пилота он точно не ожидал.

– Да вон она идёт, – махнул головой Ломан.

Обернувшись в сторону кивка, Погорельский действительно увидел там Канаэль, пробирающуюся вдоль стены к выходу. Было заметно как она пыталась уложить выбившиеся из причёски волосы, стараясь водворить их на место. Женщина поправляла рукой нижнее бельё, через платье трогая лямки, и совершенно не стеснялась неприличных движений. В руках она держала сабо, и надев их перед самым выходом, покинула заведение.

«Ну и дела…» – только и смог подумать Погорельский.

– Уже всё, напрыгались. Я пойду в номер.

– Я останусь, – ответил Погорельский, – Чего-нибудь перекушу.

Ломан согласился и ушёл.

Картинка стереовизоров сменилась новостным выпуском. Он вынул из-под стола наушники, надел, прислушался. Поскветское телевиденье вело репортаж о наступательных операциях на планете Реота́н, которые вело Сопротивление. Погорельский недоумевал: зачем может вестись наступление на эту планету? Насколько он знал, она не представляла стратегического значения.

Закадровый женский голос сообщал о том, что «ударные части сил сопротивления ведут наступательные действия у города Клапо́н, превосходя азурские силы в численности». Картинка сопровождала слова красочной иллюстрацией: танковое соединение врывалось в этот самый Клапон, подминая под себя окрестные дома.

Погорельский был в небольшом смятении. Гарвич разработал операцию, проводил штурм планеты, но ему ничего не было об этом известно. Он находил это поведение странным, если не сказать подозрительным. Это было непонятно: зачем атаковать планету без разработанных природных ресурсов, в пространстве космоса лежащую вдали от Тац и вследствие этого не могущую стать плацдармом для решающего наступления? Наконец он сообразил: Реотан – это научная планета, специализирующаяся на работе в области космоса, нуль-пространства, а также физики элементарных частиц. Телепорты – вот что нужно было Гарвичу! Хитрый тактический ход, тайно готовящееся наступление, возможно опережающее Азур. Если повезёт – лабораторные, а может и промышленные образцы попадут в руки сопротивлению, а там дело останется за малым. Но если ему нужно больше – пресловутая кварковая бомба? Погорельский старался прогнать эти мысли. Если это действительно так, если Гарвич задумал произвести кварковую бомбардировку, что будет тогда? Да и зачем это – превращать мирных жителей в космическую пыль? В разумности Гарвича Погорельский не сомневался, но… Оружие возмездия? Угроза для ультиматума? Опять – много вопросов, и все без ответа.

Тем временем в пространстве визора показался сам Гарвич. К нему тянул микрофон журналист поскветского телевидения в надежде получить комментарий по поводу происходящего. Тот говорил нехотя, немного мял слова – видно было, что общаться с журналистами ему было непривычно и некомфортно. Тем не менее, положение обязывало давать объяснения.

«Мы проводим наступление в соответствии с ранее разработанными планами, – говорил Гарвич, – Оно ведётся, как запланировано. Потери незначительные – значительно меньше, чем мы ожидали». Затем он исчез из экрана, показался интерьер новостной программы.

Картинка сменилась, но Погорельский больше ничего не увидел – обзор ему загородила женская фигура официантки.

– Меню? – предложила она.

Привыкший к роботам-официантам Погорельский сначала не понял, что от него хотят, но потом исправился.

– Да, – выдавил он из себя, сняв наушники.

Официантка наклонилась над столиком и, выставляя грудь вперёд, и без того в хорошем свете представленную роскошным декольте, положила на стол кожаную папочку и сказала:

– Меня зовут Дже́ла.

А затем удалилась.

Отправив её за едой, Погорельский почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, он увидел двух мужчин, сидевших за соседним столиком. Они делали вид, что разговаривают друг с другом. Разворачиваясь, Погорельский уловил еле заметное движение головы одного из мужчин – тот тоже поворачивал голову. Несомненно, он следил за Погорельским. Ему показалось, что в руках одного из мужчин мелькнула его фотография – та, где он лежал, прикрытый одеялом.

Но кто это?.. И кому это нужно?..

Тем временем обстановка в ресторане вновь поменялась. Стереовизоры потухли, музыка стала томной, свет приглушили. На сцену с тремя пилонами, расположенную у барной стойки, вышли три танцовщицы в минимальных танцевальных костюмах: коротеньких блестящих юбках и бюстгальтерах. Они удивили Яна экзотичной даже для Азура расцветкой: две из них были ярко-синего насыщенного цвета с жёлтыми пигментными пятнами по бокам бёдер, третья – жёлтая с кожаными треугольными наростами на предплечьях. Они танцевали сексуальные вызывающие танцы для мужчин, явно рассчитывая поднять градус возбуждения. Погорельский смотрел на них с неподдельным интересом, не забывая мельком поглядывать на соглядатаев.

Когда официантка принесла блюда, он спросил её: что за мужчины сидят за соседним столиком. Официантка ответила, что не знает.

Тогда Погорельский решил рискнуть – если действительно следят, значит это азурские разведчики, а значит – для них интересна вся предаваемая информация внутри генералитета сопротивления. Он достал из нагрудного кармана нуль-пространственный текстовый передатчик. Сейчас мужчина сзади заметит его и решит перехватить сообщение. Преследователи наверняка решат, что Погорельский глуп и начнёт передавать сообщение, сидя в обеденном зале, но он лишь перевёл передатчик в режим тревожного приёма и положил его рядом с собой. Затем он перешёл к еде.

Поев, Погорельский снова обернулся. Мужчины сидели там же, продолжая беседу, но на этот раз второй уже не сидел спиной к Погорельскому, а внимательно смотрел на него, хотя и сделал вид, что смотрит в сторону. Положив передатчик в карман, Погорельский встал и направился в туалет. Он услышал едва заметный в общем шуме обеденного зала звук отодвигающегося стула – и понял, что один из шпионов последовал за ним. Дверь в туалет закрывала массивная деревянная и скрипучая дверь. За ней находился длинный коридор. Дверь не только скрипела, когда открывалась, и сильно хлопала при закрытии. И он слышал, что она издала скрип не единожды, а хлопнула всего один раз, и не сразу после того, как он вошёл. Кроме этого он слышал шаги – кто-то шёл по коридору вслед за ним. Когда коридор разделился на два – одна ветка вела к мужскому отделению, другая к женскому – шаги свернули туда же, куда и Погорельский. Двери в сам туалет были автоматическими, и звук дверных шарниров повторился дважды. Ян, не оглядываясь, зашёл в одну из кабинок – магнитные защёлки с сухим треском заперли дверь. Затем он услышал, как закрылась соседняя кабинка. Вроде бы Погорельский был прав – за ним действительно следили.

Пребывая в полной уверенности, что частоты текстового передатчика прослушиваются, Погорельский аккуратно вынул из его кармана, ввёл наугад несуществующие координаты и несуществующий номер приёмника. Пока передатчик получит сигнал о том, что приёмник с такими координатами отсутствует, пройдёт не менее получаса, а пока он успеет предать какую-нибудь околесицу – пусть шпион думает, что это действительно зашифрованная нужная информация, а не белиберда.

Он набрал: «Привет. Я на Посквете. Здесь тепло и очень много вара́вских ягод». Затем Погорельский включил смыв, чтобы заглушить шум, и повис на перегородке между кабинками. Подтянувшись, увидел следующую картину: азурский шпион, сидя верхом на закрытой крышке унитаза и вставив бусинки наушников в уши, держал в руках дешифратор. Он пытался перехватить его сообщение. Судя по недоуменному лицу разведчика, Погорельский понял, что сообщение прошло, и, видимо, шпион ожидал ответа, нервно покусывая стилус.

Погорельский подтянулся ещё и перемахнул через перегородку, приземлившись сзади шпиона. Тот вскочил, от неожиданности распахнув глаза. Но, не успев сказать даже слова, получил тяжёлый удар в нос. Шпион осел на крышку унитаза. Погорельский, пользуясь заминкой, выхватил дешифратор. Со всего размаха метнул его на пол и придавил сапогом. Быстро придя в себя, азурец отвесил Погорельскому не мене звонкого удара в корпус. Погорельский попятился и, сломав дверь, выпал из кабинки. Он быстро встал, увернувшись от бежавшего на него азурца, а затем с силой ударил ногой в основание бедра. «Эсбэшник» снова упал. Погорельский уже хотел добить его ногами, но не успел – сзади раздался голос:

– Стоять, Погорельский, руки вверх!

Он медленно поднял руки, обернулся. Перед ним, держа в вытянутых руках пистолет, стоял второй азурец. Сзади, посапывая, вставал с пола первый.

– На колени, руки на затылок, – медленно произнёс державший пистолет.

Да, это были именно те двое мужчин из ресторана.

Надо было срочно принимать решение, иначе они возьмут его в плен, и прощай победа, а там, глядишь, и с жизнью придётся распрощаться. Погорельский молниеносно оценил ситуацию: до азурца с пистолетом пять метров, может четыре с половиной – не допрыгнуть при всем желании, тот, который сзади, тоже может быть вооружён, если не пистолетом, то на худой конец складным ножом.

Он опустился на колени, оценивая ситуацию. Чёрт, у него же в кармане пистолет, а там ещё не менее семи патронов. Как же он забыл?! Стоявший сзади разведчик зазвенел наручниками, подошёл к Погорельскому, коснулся левой руки…

Погорельский схватил его за руки и, поднимаясь с криком «Уаа!», перекинул азурца через себя. Азурец с пистолетом выстрелил и попал напарнику в ногу, тот взвыл от боли, находясь ещё головой вниз, в полёте. Метнув разведчика, Погорельский выхватил из кармана пистолет и спрятался в одной из кабинок. Последовал второй выстрел, пробивший пластиковую стенку. Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от носа, но некогда было пугаться. Он выбил дверь кабинки ногой, кувырком преодолел пространство до середины туалетной комнаты, и выстрелил в грудь вооружённому азурцу. Тот упал мёртвый. Раненый разведчик, видимо не был вооружён, иначе он бы уже убил Погорельского. Но он продолжал корчиться от боли, держась за кровоточащую рану. Погорельский положил оружие в карман, подошёл к противнику.

– Больно, сука? – со злобой прошипел он.

Тот ничего не ответил, только показал звериный оскал.

– Кто вас послал?

Азурец снова молчал.

Он ещё раз ударил азурца по лицу – рассёк ему бровь. Кровь раненого залила тому лицо.

Затем схватил его за грудки, приподнял и сказал:

– Кто вас послал? Мне нужны ваши должности, ваша принадлежность к спецслужбам Азура, ваше задание, его основные цели…

Азурец упорно не отвечал на вопросы. Казалось, не что не может сломить его непоколебимости, его стойкой веры в азурскую победу. Погорельский решил перейти к крайним мерам. Он вынул из кармана пистолет и приставил его к щеке шпиона:

– Если ты мне ничего не скажешь, то я отстрелю тебе челюсть и оставлю здесь корчиться! Ну! Я считаю до ноля: один!..

– Ааа, не надо! – заорал азурец, – я всё скажу, я всё скажу, – залепетал он, кося глаза, пытаясь тем самым поймать взгляд Погорельского.

– Твоё имя?

– Пров Ма́лок, мы сотрудники шестого секретного отдел «эсбэ»…

– Что ещё за секретный отдел?

– Секретный отдел был сформирован сразу после начала восстания для ведения разведдеятельности.

– Кто вас послал?

– Задание сформировано по личной директиве Вареза Тильмоса. В составе третьего и пятого оперативного отряда мы были приданы шестому дивкорпусу для проведения операции по уничтожению Погорельского. Ну, вас… В соответствии с планом операции на всех нейтральных и подконтрольных Лиловым планетах все агенты ведут поиск вас. Группе, уничтожившей или пленившей вас обещаны государственные награды и досрочная пенсия, а если вас сдадут гражданские – то большие деньги.

Деньги? Да уж, Азур точно пустился во все тяжкие, если уж обещают деньги – ту самую причину зла, которая была отменена в нём самом. Либо Тильмос просто даёт обещания налево и направо: а ну как пленение Погорельского – это и есть ключ к победе, а там, глядишь, снова всё вернётся на круги своя и нигде не будет денег, а значит можно ничего никому не платить.

– Тильмос? – спросил Погорельский, – На кой я ему сдался? Почему он не отдал приказ о ликвидации Гарвича? Он ведь руководитель сопротивления.

Он помнил: непрямые вопросы – ключ к правде. Возможно, так он выяснит подробности операции.

– Он говорил нам, что, если мы вас не убьём или не возьмём в плен, тогда вы убьёте его.

– Каким же это образом, интересно?

– Не знаю. Он говорил, что это пророчество некоего Дор…

Азурец раскрыл глаза и замолчал, оборвав фразу на полуслове. Его глаза широко раскрылись, словно он увидел что-то за спиной Погорельского и испугался. Погорельский обернулся. В туалете, кроме трупа больше никого не было. Все это походило на какой-то гипноз.

«Что за ахинею он несёт? – подумал Погорельский, – Какое ещё пророчество?»

Тем не менее он представлял, кто мог наплести Тильмосу, и чьи слова он мог воспринимать как «пророчество». Всё это походило на дешёвую игру в поддавки. А может, его заставили так говорить при взятии в плен? Чтоб пустить Лиловых вояк по ложному следу или как-то заставить ещё поверить в сказку.

– Чьё пророчество? Гормана Дорба?

Азурец быстро-быстро закивал. Глаза его по-прежнему выражали страх.

«Опять этот проклятый Вуревич!» – подумал Погорельский.

– Что ещё он говорил, какие приказания давал?

Но азурец молчал. Похоже, психокод, записанный в его мозг умельцами из «эсбэ» начисто стёр возможность общаться и адекватно воспринимать ситуацию. Он даже за ногу перестал держаться. Погорельский дотащил его до унитаза, положил его лицом на отверстие, сверху накрыл крышкой и, приставив пистолет к тому месту, где должна была быть голова, сказал:

– Прощай, мужик.

Затем он выстрелил.

Забрав из соседней кабинки текстовый гиперпередатчик, Погорельский вышел в обеденный зал. Народ также продолжал буйное веселье, официантки продолжали соблазнять мужчин – в общем, никто не заметил смерти двух посетителей. Массивная дверь в длинный, как пещера, коридор заглушили звуки выстрелов. Люди, тем временем, продолжали убивать себя алкоголем.

Глава 9

2486 год. Планета Бассол.

Планета Бассо́л – ледяной мир. Здесь не было морей, здесь не было никаких форм жизни, кроме вездесущих бактерий. Человек не мог находиться на этой планете без специальной одежды. Лишь вблизи экватора, где среднесуточная температура за год не поднимается выше минус двадцати пяти по Цельсию, можно с трудом облюбовать себе местечко. Здесь не было полезных ископаемых в привычной доступности, сельского хозяйства или научных центров, однако и здесь поселились азурцы – особый контингент Службы Безопасности, теперь уже азурской армии. С тех пор, как двести земных лет назад Бассольская оборонная Станция была законсервирована – менялся лишь обслуживающий персонал – немало воды утекло, но пришло время, и особым распоряжением Вареза Тильмоса она была пущена в строй. Он прибыл сюда, воспользовавшись телепортом, с целью лично проинспектировать состояние станции и уровень боевой подготовки войск. Станция должна была сыграть решающую роль в отвлекающем манёвре, необходимом для успешного деблокирования Тац.

По расчёту Тильмоса отсюда следовало начать атаку одновременно на Галерон, Диоми́н и Малгран, а затем, не дав Лиловым закончить переброску войск на орбиту Тац, атаковать с тверди. Однако Лиловые перебрасывали войска значительно быстрее, чем планировал глава азурской «эсбэ». Плюс внезапно начатая Лиловыми операция на планете Реотан спутала все планы – в руках повстанцев могли оказаться ценные производственные ресурсы и новейшие технологии.

И это грозило Тильмосу неудачей. Исход всей войны в данный момент висел на волоске, и волоском этим был Бассол.

Бассол был особенно ценен ещё и тем, что недавняя операция на Малгране так и не увенчалась успехом. Полномасштабные планетарные боевые действия завершились полным крахом СБА и полной капитуляцией азурских группировок. Даже уничтожение генерала Мадаулиса не помогло азурцам – пришлось засылать в тыл Лиловым целый батальон солдат с помощью телепортов для диверсии и разрушения коммуникаций. И даже так удачно появившийся в этот момент на планете и впоследствии пленённый Погорельский, не спас ситуацию – Погорельского освободили, стоянку несостоявшихся партизан разбили, Малгран полностью взяли под контроль.

И без того плохие позиции азурцев усугубляла провалившаяся агентура на Посквете. Бойцы шестого диверсионного корпуса два раза за одни сутки пытались схватить Погорельского – и были убиты. Он даже не применил телепатических способностей – и всё-таки смог улизнуть! Тильмос проклинал его на чём стоит свет и раз за разом убеждался в истинности слов Вуревича: «Погорельский – самый опасный из всех Лиловых. Опасайтесь его. Рано или поздно он придёт и за вами».

«Чёртов двойной агент, – думал Тильмос, – он и вправду мог предвидеть будущее».

А ещё некоторым временем ранее разведывательно-диверсионная миссия, призванная дестабилизировать обстановку в ставке Лиловых, тоже оказалась неудачной. Заброшенные с помощью телепортов, три невзрачных смертника из числа ополченцев мало того, что остались живы, так ещё и схвачены были тут же, как только материализовались на станции. Даже вспомогательная миссия, которая в этом случае была возложена на Макелл – соблазнить Погорельского, напомнив собой о сестре, не удалась. Передатчик в силиконовой капсуле, зашитый под кожу в бедре – и тот был обнаружен Лиловыми и уничтожен.

И поэтому он был зол и срывался на людей почём зря – за каждую мелочь. Масла в огонь полыхающих нервов подливал азурский Совет, который всё ещё конался: стоит ли давать Тильмосу экстренные полномочия управления всем Азуром, или не стоит? Да что тут можно решать, думал он, когда весь Азур в огне. Да уж, люди запомнят эту мясорубку надолго.

Но в данный момент увиденное на планете радовало Тильмоса, и его настроение улучшилось. Он был абсолютно уверен в том, что операция начнётся, и начнётся именно с отвлекающего удара – на планеты Галерон, Диомин и Малгран, где расположены главные силы и основные ресурсы повстанцев.

И в данный момент он находился в одном из ангаров вместе с командующим гарнизоном.

– Очень, очень хорошо, – Тильмос высказывал удовлетворение осмотром истребительных ангаров, – Я думаю, что состояние материального обеспечения отлично.

Командующий гарнизоном, монголоид по расе, даже зарделся как скромная девушка.

– Я очень благодарен за такие слова, – ответил он.

– Послушайте, Грайв, пройдёмте в другой ангар, – предложил ему Тильмос.

Они вышли из ангара наружу, и пронизывающий непрекращающийся ветер Бассола тут же охватил их с головы до ног. Тильмос и Грайв сразу были вовлечены в бесконечную пургу, длившуюся на Бассоле вечно. Здесь снег никогда не падал с небес, но на поверхности планеты его было предостаточно – и ветер переносил его с места на место, завывая и запугивая незваных гостей. Как только азурцы сошли со стартового уступа, венчавшего спрятанную в ангар взлётную полосу, и непрерывно очищаемого роботом-снегоуборщиком, они тут же провалились в снег по середину голени. Идти до следующего ангара было недалеко – каких-то двадцать корпс[1], но сильный боковой ветер сбивал с ног, а поднятое снежное месиво начисто закрывало обзор. Лишь вдалеке виднелась оранжевая точка проблескового маячка такого же снегоуборочного робота, да чуть далее немного просвечивала серая стена ангара. Сопротивляться пурге было неимоверно сложно, лица Грайва и Тильмоса быстро обветрили, а в куртках, подогреваемых электричеством их тела моментально вспотели.

Помогая друг другу, азурцы взобрались на уступ и вошли в ангар.

Ангар – огромное помещение, размером в сто корпс в поперечнике триста и корпс в длину – являл собой колоссальное зрелище. Здесь, в тишине, закрытой от свиста всепронизывающих бассольских ветров, под мощной твёрдосплавной крышей раскинули суровые крылья азурские истребители. Каждый из них имел шестнадцать корпс в размахе крыльев, под которыми грозно смотрелись лазерные и снарядные пушки, боевые ракеты, а также еле заметные зрачки сканеров и визоров. Мощный силикоборовый колпак кабины брутально выделялся над фюзеляжем машины, словно циклопов глаз, зорко следящий за небом Бассола. Острый нос истребителя венчал тонкий шпиль гипер-антенны, готовый остриём пронзить сердце мятежникам.

Тильмосу нравилось смотреть на военную технику. Она вселяла веру в себя, уверенность в победе. Похоже, техника являлась единственным, что успокаивало его. В ходе последних поражений лишь созерцание боевых машин согревало ему душу и позволяло теплиться огоньку в его сердце.

Реотан пал за одни реотанские сутки. И пал именно потому, что сражение за Реотан было проиграно в воздухе. Воздушно-космические силы СБА реотанской группировки были подняты по тревоге ещё за один тацский час до выхода ударных сил Лиловых из нуль-пространства – реагируя действиями на сигнал из контрразведки. Пилоты-«эсбэшники» встретили атаку сил сопротивления, но проиграли – именно тот лишний час, который они провели в воздухе и на околореотанской орбите сыграл свою роль: азурцам просто не хватило топлива, в то время как истребители восставших, стартуя сразу с транспортных кораблей, были забиты топливом под завязку. Сражение на орбите проникло и на верхние слои атмосферы и продолжалось десять часов. А уже затем в освобождённые сектора воздушного пространства ринулись бомбардировщики и штурмовики, расчищая плацдармы для посадки транспортных кораблей. То, что показывали телеканалы – атака городов сухопутными войсками и интервью самого Гарвича, пребывавшего в тот момент на Реотане, происходило уже в последние часы реотанского сражения, когда исход был решён.

Тильмос на примере этой битвы ещё раз понял, что грамотное использование контразведки и дезинформации – это настоящее искусство.

Он подошёл к ближайшему истребителю, погладил его по жёлтой противолазерной броне, словно это был не сонм бездушных механизмов, а живое существо, требующее ласки. В зеркале брони его чёрное лицо искажалось, но тем не менее, Тильмос находил в этом некий шарм, некоторую тёмную притягательность. Похоже, он любил этот истребитель. Не так, конечно, как любят мужчина женщину, хотя со стороны, конечно, это походило механофилию, а скорее, как домашнее животное. Но так ему было легче. Он не решался высказывать мысли вслух, словно стеснялся их, будто подросток, стесняющийся полового созревания.

– Может, желаете посидеть в кабине? – спросил Грайв.

– Да, – согласился Тильмос.

– Трап! – громко крикнул Грайв.

В ответ на его слова приехал ангарный робот, привёзший трап. Тильмос ловко взобрался в кабину и разместился там.

Здесь, в кабине, ему нравилось ещё больше. Здесь он не смотрел на мощь, а ощущал её изнутри. Каждый прибор, индикатор, тумблер, переключатель создавали одну непобедимую реальность. Это было многоголосье, сливавшееся в один огромный хор под названием «истребитель».

Тильмос взялся за рукоятки штурвала. Боевые кнопки – под большими пальцами. Удобство в нужные моменты перерастающее в смерть. То, что нужно сейчас Азуру, то чего так не хватает Тильмосу.

Была и другая причина, которая заставляла главу бывшей СБ надеяться только на силу боевых машин. Азурский Совет правил страной, но он не ввёл военного положения в стране. Это не позволяло армии Азура вести наступательные боевые действия. В то же время, введение военного положения означало передачу верховной власти главе СБА, Варезу Тильмосу. Совет боялся таким образом умертвить азурскую демократию. Конечно, руководствуясь положением на фронте, Тильмос без всякой оглядки на Совет мог начать любое наступление, но в любой момент это могло обернуться народным недовольством, вотумом недоверия от Совета, а это в свою очередь, означало неподчинение части войск. Потом могла последовать вражда, братоубийственная резня, а это означало крах Азура.

Тильмос не понимал, что происходящее уже можно назвать братоубийством или понимал, но не хотел сам себе признаваться в этом, а Азур терпел крах уже в настоящий момент. Что среди вывезенных на производственный планеты и оставшихся в «мирной части страны» могли оказать братья и сёстры, мужья и жёны, отцы и дети, друзья и подруги. И что те, кто остался, кто свято верил в непоколебимую твердыню коммунистического будущего, чьё сознание ежечасно подвергалось агитационной обработке, пошли в ополчение и встретили на линии фронта родных и близких, тех, кто навсегда разочаровался в хвалёной азурской демократии, кто понял всю фальшивость заявлений о настоящем представительстве народа, кто для себя открыл всю ложь, льющуюся из кубиков стереовизоров, из маленьких шариков радиоприемников и гипертрансляторов.

Тильмос не знал этого. Но и не хотел знать. Главное, что его заботило – это готовящаяся ассамблея Совета по введению чрезвычайного положения в стране и передаче чрезвычайных полномочий командованию армии. Его слепила возможность быть самым главным в стране. Тем, на кого смотрят миллиарды глаз в надежде и скорби, и тем, на кого потом, после войны, будут смотреть с радостью и благодарностью за наступившее невероятное будущее. Так часто, без всякой связи с адекватной реальностью, пропагандистская машина повторяла слова про «великолепное, счастливое, невероятное будущее», что многие ждали его, и лишь один – Варез Тильмос – решился его достичь. Он давно, ещё в детстве раскусил хищную идеологию, подогреваемою власть имущими, как их не называй, Советом, или как-то иначе: достичь цели, то есть власти, и запереть на закрытых планетах тех, кто хоть как-то проявляет самостоятельность в мышлении. После интерната он поступил в Академию Службы Безопасности и хитростью, изворотливостью, где-то даже подкупом добрался до самого верха. Он знал, чего хочет – полной власти, неоспоримой народом, неограниченной Советом, и удачно подвернувшаяся война – великолепный инструмент. Но, понимая, какой ценой даётся власть, понимая необходимость репрессий, он не мог от них отказаться. Желание властвовать затмевало разум. Дело было здесь не в каких-то последствиях власти: деньгах или иных материальных средствах, а в самой власти, в возможности управлять людьми – потому что власть давала дорогу ко всему сущему в этой вселенной. Цель была близка как никогда.

Тильмос уже двадцать лет назад, после первых боевых столкновений с землянами, подал в Совет проект приказа о передаче ему экстренных полномочий власти. Но Совет отклонил этот документ уже на стадии согласования, и до стадии рассмотрения приказа на ассамблее Совета дело не дошло. Единственное, чего он смог добиться – расширение полномочий в отношении планеты Земля и его коренного населения. Ему действительно было разрешено в крайних случаях уничтожать планету, но этот козырь он берёг в рукаве на самый экстренный случай. В дальнейшем он ещё несколько раз пробовал испытать счастья, но ему этого так и не удавалось сделать. Второй подвернувшийся раз – начало атак Лиловых, которые на тот момент ещё не называли себя таковыми. Уже после первой акции землян – атаки на автомобильный конвой с архивами земных военных, Тильмос даже не раздумывал. Он знал, сейчас-то наконец ему повезёт – и он станет во главе власти. Но Совет отказал ему и в этот раз. И даже после того, как взбунтовавшуюся Ксенто пришлось усмирять орбитальной бомбардировкой, кое-как замаскированную под техногенную катастрофу, и земляне ответили ещё большими террором – Совет не дал согласия.

Глава СБА действительно рассчитывал, что всерьёз озлобить Землян сможет непрекращающаяся высылка даже мало провинившихся на производственные планеты. Он издал внутренне секретное предписание, по которому требовалось ежедневно высылать с планеты двести двадцать человек. Конечно, это цифра никогда не выполнялась строго, бывали случаи, что вывоз достигал и трёхсот в день, а бывало, что вывоз ограничивался одной сотней, однако среднее значение депортированных всегда держалось вокруг этого значения. За двадцать три земных года азурской оккупации по приказу тацчанина было вывезено два миллиона землян. И если сравнивать с численностью вывоза остальных азурских планет, то два миллиона – это число, сопоставимое с вывозом всего Азура за тот же период. И, конечно, вкупе с тотальным выкорчёвыванием земной культуры из жизни и обихода землян, это не могло не сказаться на реакции Лиловых – они зверели не по дням, а по часам. Но Совет так и не хотел давать экстренных полномочий Тильмосу.

Глава «эсбэ» понимал, что без поддержки, без финансирования, без ресурсов, Лиловое движение, не смотря на всю ярость, просто загнётся: рано или поздно тотальность государственной системы Азура оставит их без средств к ведению борьбы – и тогда единственный инструмент, позволяющий ему захватить власть, канет в небытие. И тогда он начал скрытно помогать им: закрывал глаза на множество незначительных фактов, совокупность которых могла сыграть Лиловым на руку, прекращал розыск баз, фабрик по производству вооружения и прочими методами саботировал деятельность СБА, прикрываясь инструкциями и умными фразами приказов. Но это всё было малоэффективно. Такие поддавки могли затянуться не на один десяток лет, а результат требовался уже сейчас, в течении обозримых пяти-шести тацских лет.

Ему повезло – сын землянина-предателя разработал грандиозный план. Рогон Дабронд, этот маленький человек в большой политической игре из пешки смог превратиться в ферзя. Разработав коварнейшую схему по уничтожению Лиловых, он тем самым подспудно помогал Тильмосу вырваться ещё выше, чем должность директора Службы Безопасности – стать правителем Азура, единоличным диктатором.

Но и тут Тильмос потерпел неудачу. Позволив землянам начать войну, он позволил и обыграть себя – он сыграл в поддавки и проиграл. Когда Элекон-85 был взят Лиловыми, он понял, что Вуревич всё-таки до самого конца был с Лиловыми и ловко водил его за нос. Ему пришлось действовать экстренно, и идти двумя путями сразу: он опять подал проект приказа о собственных чрезвычайных полномочиях и тут же отдал приказ о кварковой бомбардировке, пытаясь загасить пламя войны в эпицентре. Он пытался избежать войны, которая была ему не нужна, и в тоже время получить достаточно полномочий, чтоб создать видимость борьбы с инакомыслящими на всех закрытых планетах. А поиграв в войну – разобраться и с Советом.

Только все планы тацчанина пошли прахом. Совет и этот раз отклонил его проект, а кварковая бомбардировка не удалась. Война катилась по планетам Азура огненной бурей, и вся «эсбэ» ничего не могла сделать. Прошло ещё немного времени, пока кто-то из Совета сам не предложил дать Тильмосу всю полноту власти. Наконец проект приказа был согласован и оставалось лишь дождаться большого собрания.

Но всё это теперь не могло принести радости Тильмосу. Лиловые одерживали победу за победой, ставя под сомнение весь уклад азурской жизни. Мысли главы «эсбэ» сами собой скатились в прошлое, словно пытаясь отыскать там поддержку, а может быть и потому, что Тильмос считал свою жизнь жёсткой чередой неудач, через которые он выбирался, скрипя зубами и сжав кулаки воли.

Воспоминания вдруг нахлынули в голову Тильмоса неуёмным потоком, открывая двери в его затянутое пыльным мхом прошлое. Он стал вспоминать былое, то и дело спрашивая себя: можно ли так поступать с землянами как поступает он, прав ли он был в юности, оставив себе те убеждения, которыми он руководствуется сегодня?

Родителей он забыл тут же – как только попал в интернат. Отец его – старый уже человек – быстро скончался, так и не успев ни разу навестить сына. Мать же, молодая и увлекающаяся женщина, сразу после смерти влюбилась и вместе с новым избранником отправилась с прогрессорской экспедицией в один из неизведанных уголков галактики.

Варез Тильмос остался в интернате один – наедине со своими детскими думами, такими, какими они бывают у всех без исключения людей – сколь серьёзны, столь и наивны. Однако азурские наставники были не плохи – замкнутость и уединённость Тильмоса были замечены воспитателем. Он, тонкий психолог, умный преподаватель, нашёл подход к удручённому мальчику, помог обжиться в коллективе. Молодой Тильмос по-детски влюбился в ментора. Но он был не одинок в своих чувствах. Каждый ребёнок, чьим наставником был наставник Тильмоса чувствовал тоже самое. Он – этот седобородый, улыбчивый и добрый человек по имени Са́ран Джэ́лоп, любил детей, а дети его. Он расположил к себе всех, с кем работал. Воспитанники доверяли ему безоговорочно, любая фраза, слетавшая с его губ, была непреложной истиной. Его рассказы о добрых героях-прогрессорах, о божественно красивых девицах, о невероятно прекрасных планетах становились для малышей окном жизни, а герои – предметами подражания.

Но для будущего главы «эсбэ» предметом подражания стал Джэлоп. Именно он казался ему образчиком мудрости и ума, верность идеалам и неподдельной доброты. И поэтому ему не хотелось быть прогрессором – он хотел стать воспитателем. Имея влияние на других, нельзя ли построить сказочный мир? Так думалось ему, но…

Когда Тильмосу было двенадцать тацских лет сотрудники СБ арестовали Джэлопа. Причина была ясна – рассказы, которыми тот воспитывал молодёжь, не входили в одну канву с общей социальной политикой Азура, да к тому же творчество было запрещено в Азуре.

В душе Тильмоса произошёл перелом. Как можно, думал он, покусится на святое – на ментора! Ведь они сами, «эсбэшники», учились в интернатах! Разве они не смотрели в глаза учителю, с надеждой выискивая ответы на мучившие их вопросы морали? Да какая может быть мораль, когда наставника – и на выселение…

Нет, нет у учителя власти над душами! Варез Тильмос понял это один раз – и безоговорочно. «Эсбэ» – там настоящие конструкторы душ, они же их врачеватели, они же спасатели заблудших. Прошло три дня после ареста – и Тильмос подал заявление о переводе в интернат СБА.

В новом интернате его ждала странная неожиданность – учителя были если и не одинаковы на лицо, но очень похожи внутренне – устоями, характером, нравоучениями. СБА оказалась квинтэссенцией азурских идей, азурской политики, логики и морали.

Но и тут он не увидел подлинной власти. Не мог её себе позволить рядовой сотрудник СБ – куратор паспортной службы, или спасатель. Нет, тут нужно было стремиться на самый верх, стать главой СБА. А там – лишь один конкурент – Совет, но и на него можно влиять… В конце концов, его можно подавить.

Тильмос безоговорочно понимал одну истину: любой правитель правит от имени правящего класса, а не от своего имени. Совет давно уже выполнял декоративные функции – а важные решения принимались комиссиями самостоятельно, и дальнейшее утверждение на ассамблее было лишь вопросом времени. И правящим классом по факту был не пролетариат и рабочая интеллигенция, а бюрократия с силовым аппаратом – СБА. Совет не отвечал никаким требованиям руководителей азурских предприятий и служб, ставших фактически кормлениями их руководителей. Система высылки людей на производственные планеты и невозможность их потомков улететь оттуда позволяла руководителям азурских инстанций контролировать количество прибавочного продукта – а значит, концентрировать в своих руках столько материальных ценностей, сколько требовалось им самим. Бюрократия фактически осознала себя как класс – класс квази-капиталистов, которым осталось совсем немного, чтоб стать настоящими буржуа.

Обычный народ продолжал питаться простой сказкой о коммунизме, а де-факто в огромном межпланетном государстве воцарился полицейский государственный капитализм. Конечно, глава СБА мог подавить Совет силой – но тогда он бы стал легитимен в среде народа и просто мог напороться на сопротивление обычных граждан. Для полного узаконивания своих действий нужен был внешний враг, в попустительстве которому мог быть обвинён парламент, а, следовательно, и устранён. Тацчанин понимал это ещё на заре юности, только-только вступив в пубертатный период.

А потом, уже в шестнадцать тацских лет, была первая любовь. И, как водится: недосказанная, выстраданная, печальная. Как бы это не звучало, до боли банально и нелепо, но она не выбрала Тильмоса.

Ах, как она была прекрасна: эта юная и не по возрасту статная серебрянокожая девица с ослепительно яркой улыбкой, смеющимися глазами и чёрными вьющимися волосами!

И кто они – эти молодые люди, которые в первую любовь вкушают плоды девичьей любви и ласки? Может быть они фантомы, спустившиеся к нам со звёзд?

О, юность! Ты была прекрасна…

…Сухой треск прервал ход мыслей. Тильмос повернул голову на звук. На металлических воротах сверху вниз протянулась линия оплавленного металла. Ворота вскрывали? Шум падающего куска металла в другом конце ангара заставил привлечь внимание. Вслед за оторвавшимся от потолка куском внутренней обшивки внутрь ворвался ветер со снежной бурей. Он завыл, играя, как на трубе, на маленьком отверстии в крыше ангара, а вслед за ним на чёрном тросе спустился боец в экзокостюме[2].

Его черные нанометаллические мышцы переливались тревожным блеском под лампами освещения. Страх его виду придавала чёрная маска-броня, так же, как и основной материал костюма выполненная из нанометалла. На нем не было знаков отличия, но без лишних признаков было понятно – это спецназ сопротивления. Словно злобный робот он вращал головой, пытаясь найти хоть кого-то. Напрасно. Его взгляду попадались лишь роботы на колёсиках – те долго и красиво летели от пинка, усиленного в сотни раз.

Тильмос понял – нельзя сидеть на месте. Если его найдут – уничтожат вместе с истребителем. Он выпрыгнул из кабины и, забыв про Грайва, пустился наутёк, к ближайшему электрошкафу, в надежде, что его не заметят. Так быстро он не бегал никогда, но это его не спасло. Экзобоец одним прыжком, взмыв под самую крышу ангара, тут же настиг Тильмоса. Его раскрытая ладонь хотела уже схватить главу СБ за шкирку, но тот чудесным образом увернулся. Ещё взмах металлической руки – и опять промах. Ещё раз – и снова неудача.

Экзобоец, повидавший виды галеронец Улек Марак, начинал нервничать. Уверенный в непобедимости он раз за разом оставался в дураках. Но вот непобедимый повстанец снова вознамерился схватить Тильмоса – тот лишь вскинул руку, и в ту же секунду, казавшийся себе таким огромным, Марак без всякого на то желания взмыл в воздух, ударился о потолок ангара и упал на пол. Экзокостюм смягчил удар, но это было всё же неприятно.

«Неужели он телепат, как Погорельский?» – успел подумать Марак. Он вновь встал, присматриваясь к ловкой жертве – но тот уже нажимал какие-то кнопки на поясе. Шаг… Конечно, для экзобойца это был шаг, для обычного человека это всё же был прыжок – и он уже рядом с ним, взмах руки и… Что это?..

Жертва схлопнулась. Да-да, именно схлопнулась. Место, на котором стоял этот чернокожий мужчина с хлопком заполнил окружающий воздух, а сам он исчез. Телепорт, это понятно. Но как же он смог увернуться от захвата? Обычный человек не может так быстро уворачиваться. Действительно, он был телепат, как и командир Погорельский…

Он посмотрел налево. Другой боец уже нёс на плече связанного Грайва. В ангаре выла сирена и нужно было сматываться – вот-вот ангар наполнит бассольский гарнизон, а затем бомбы Лиловых сотрут с лица планеты этот ангар…

2482 год. Планета Посквет. Четыре года до восстания Лиловых.

Вуревич стоял перед входом в квартиру А́лиоса Та́мпра, командира шестого уровня шестьсот пятого оперативного управления поскветского «эсбэ». Он, конечно, мог бы и сам открыть её, применив телепатию, но предпочёл предварительно увидеть хотя бы голову этого человека на голографическом домофоне.

Но когда он позвонил в дверь, ему открыли даже не спрашивая. Вуревич счёл это опрометчивостью – так ещё можно было поступать на любой открытой планете, но не на Посквете, где процент недовольных азурской властью едва ли не достигал сотни, а каждый пятый – либо был подпольщиком, либо им сочувствовал.

За порогом, в темноте коридора казённой квартиры «эсбэ» стоял высокий и симпатичный белый мужчина с длинными залысинами и морщинистым лбом.

– Мне нужен Алиос Тампр, – сходу произнёс Вуревич, – Это вы?

В ответ мужчина кивнул и был краток:

– Да.

Вуревич тут же применил телепатию и влез в глубину мозга азурца – только для того, чтоб тот подчинился. Вуревичу стоило это огромной концентрации. Хорошо бы не свалиться после такой операции – телепатия могла отнять не только физические силы, но и внимание на окружающий мир. В тот момент Вуревича можно было вырубать голыми руками – он бы не заметил, даже если б сзади прогрохотал танк.

– Вы ходите к Инне Погорельской? – спросил Вуревич.

Азурец в ответ лишь кивнул.

«Значит, я на месте» – внутренне обрадовался Вуревич. Не смотря на общую цель земное и поскветское подполье ещё не успело наладить контакт, многие агентурные данные ещё не были переданы с одной планеты на другую. Пришлось попотеть, чтоб найти человека, пользующегося сексуальными услугами земной выселенки. Сексуальными услугами, под которыми маскировались поиск контактов, кража и тайное копирование документов.

– Когда намечена ваша ближайшая встреча? – продолжил допрос Вуревич.

– Завтра вечером.

«Ох, как отлично!» – подумал Вуревич. Сейчас всё пойдёт как по маслу.

Он прошёл на кухню, Тампр пошёл за ним, еле переставляя ноги, словно зомбак, шаркая домашними тапочками. Вуревич достал из кармана блистер на одну таблетку, выдавил её на стол и приказал азурцу:

– Ты должен выпить таблетку.

Эсбэшник был медлителен, но подчинился. Он прошёл к шкафу, замер на три секунды перед открытой полкой, выбирая кружку. Затем набрал воды, с полным стаканом приблизился к таблетке, и, заложив её почти в самое основание языка, осушил всю посудину целиком. Вуревич продолжал следить, как он медленно ставит бокал на место, а потом замирает в странной позе, словно статуя.

Что ж, трудностей выполнить задачу Вуревичу не составило. Раздобыв у Баргаса таблетку с лихорадкой Аменакс, он скормил её азурцу, захаживающему для плотских утех к бывшей землянке. Теперь он наверняка заразит её. Лишних жертв не будет – у Тампра нет жены, нет любовницы, и по воздуху эта болезнь тоже не передаётся. Только через слизистую оболочку или еду. Завтра он заразит Инну Погорельскую, и через некоторое время они оба умрут. И у Вуревича будет ещё один инструмент для влияния на эмоции Погорельского. Он знал почти наверняка, что рано или поздно её сын прилетит на эту планету – как только станут доступны архивы «эсбэ». И узнает о её смерти. И усилит мастерство в ци. Это был хоть и жестокий, но действенный метод. Заодно и одним «эсбэшником» меньше.

Оставалось лишь не проболтаться об этом Гарвичу. Пусть думает, что это несчастный случай, если он вообще будет искать Погорельскую. Она – опасна и непредсказуема, в отличие от её сына, и не контролирует приступы телекинеза. В сопротивлении должен быть только один явный телепат – и пусть же им будет Ян Погорельский, безмерно доверяющий Гарвичу.

А о Вуревиче никто не должен знать.

Он вышел из квартиры, заставляя Тампра забыть об эпизоде с таблеткой. Пусть остаётся в неведении и недоумевает немножко, почему он вдруг оказался на кухне.

[1]Корпс (фант.) – азурская мера длины, равняется 1,432 метра.

[2]Экзокостюм – устройство, предназначенное для увеличения мускульной силы человека за счёт внешнего каркаса или устройства. Экзокостюм (как и экзоскелет) повторяет биомеханику человека для пропорционального увеличения усилий при движениях