Константин Костин

Белое на белом

Пролог

Белый медведь не виден на белом снегу.

Государства – как люди.

Они точно так же рождаются, живут и умирают, совершают чудеса героизма или невероятные преступления, или же просто тихо‑мирно проживают свой век, умирая незаметно для других. Кто сейчас вспомнит Псковскую республику? А ведь она прожила в десять раз дольше Третьего рейха.

Государства, как и люди имеют свой характер. Казалось бы, что общего у Речи Посполитой 18 века и Польши 21‑ого? Ан нет, один и тот же характер, та же безудержная храбрость и бескрайняя вера в собственные силы, в собственную избранность, в то, что Бог хранит ее.

Государства, как и люди, имеют свою биографию. Только у государств она называется история.

Государства, как и люди, часто становятся героями книг.

Разве не является одним из героев книг о Великой отечественной Советский Союз? Разве Россия – не героиня «Войны и мира» Толстого? Разве не о Британской империи писал Киплинг?

А уж сколько государств родилось на страницах фантастических произведений…

И вот что интересно: из всех возможных разновидностей государства чаще всего встречается одна.

Империя.

Неважно, будет ли это империя Темного Властелина или Светлого Паладина, будет ли она полноправным героем книги или существовать где‑то в отдалении, глухо упоминаясь в разговорах других героев. Даже давно умершая империя все равно в книге встретится, именно ее наследие будет попадаться главным героям на каждом шагу. Именно империя представляется самым лучшим устройством государства. Вспомните: галактическая империя. Космос, далекое будущее, космические корабли и лучевые бластеры… Какие еще императоры?! Но нет, в космосе обязательно будет существовать хотя бы одна империя, с императором в широком плаще и короне, с графами, герцогами, виконтами и баронетами в шитых золотом мундирах с эполетами. Про фэнтези я уж и не говорю: если в фентезийной книжке нет империи, значит, скорее всего, там вообще нет государств. Всегда есть императорский дворец, императорская гвардия, блистающая золотыми кирасами, сановники и патриции, плетущие интриги и погрязшие в разврате, как и подавляющее большинство придворных дам и фрейлин (причем кто такие фрейлины и чем они занимаются, автор обычно представляет слабо), самые сильные волшебники, естественно, императорские, ну а казна ломится от денег.

Впрочем, не будем зря ломать голову, причина такого засилия империй проста.

Что такое империя? Какой образ возникает при этом слове? Нечто огромное, могучее, с сильной армией, уважаемым и красивым – это важно – правителем, государство, где все довольны и счастливы, пшеница на полях гнется от тяжести спелого зерна – причем в любое время года – крестьяне поголовно едят мясо и не поют хвалу императору только потому, что петь во время жатвы – опять‑таки в любое время года – не очень удобно, а нищие если и присутствуют, то, как правило, они пошли с протянутой рукой вовсе не потому, что у них нет денег, а просто потому, что они, на самом деле, гнусные преступники, воры и грабители и нищими просто притворяются.

Думаете, в какой‑нибудь Черной империи Черного Властелина все иначе? Нет, все то же самое, огромное, могучее, с сильной армией – ну, состоят в ней, не живые солдаты, а скелеты‑воины, всего‑то разница – крестьян, конечно угнетают, постоянно отбирают у них еду и детей на органы… в смысле, на жертвоприношения, но это если автор не задумывался над тем, как, собственно, крестьяне в таких условиях выживали до появления главгероя и чем собираются питаться солдаты страшного, но непредусмотрительного Властелина в том случае, если его подданные разбегутся или перемрут с голодухи. Если же задумывается, то и Черный властелин оказывается для своих подданных не так уж и плох и живут они под сенью его черного плаща мирно и счастливо и не поют ему хвалу… Ну как‑то не полагает хвалить злодея, даже если он на самом деле хороший и добрый.

Самое интересное – в книге обычно не упоминается, даже парой фраз, как империя, собственно, стала империей. Молчаливо предполагается, что она, как и остальные государства, как, в принципе, и все местные жители, возникла из ниоткуда в момент начала произведения в том виде, в котором существует.

Хотя, нет. Тут я несправедлив. Иногда все ж таки рассказывается о том, как империя стала империей. Чаще всего есть два пути.

Либо в уже имеющемся сильном и могучем государстве происходит переворот и некто подлый объявляет себя императором. Так обычно создаются Темные империи, «Звездные войны» – живой пример.

Либо же процесс становления империи выглядит так «Собрал король Ахтыж Первый войска, завоевал соседей и объявил себя императором». Вот так, просто. Взял и завоевал. Не напрягаясь. Махнула фея‑крестная волшебной палочкой – и встали сильные, обученные воины, вооруженные по последнему слову маготехники… Ну, короче, сказки все читали, что я буду рассказывать.

Подводя итог краткому рассмотрению имперской темы можно сказать следующее: империя в фэнтези – нечто крайне сильное и могучее, пик могущества, силы и влияния, предел, который может достигнуть любое государство, получившее эту силу и мощь неким неназываемым или крайне простым способом.

Вспоминая то, что мы начали с утверждения «государства – как люди», можно сделать окончательный вывод.

Империя в фэнтези – Мэри‑Сью среди государств.

Никто из пишущих об империи не задумывается над довольно простой вещью: то, что привлекает авторов в империи, все эти раззолоченные мундиры, растленные сановники, роскошные пиры, утонченный разврат, тонкие интриги… Все это – признаки ЗАКАТА. Старости, если речь идет о человеке.

Остается только один вопрос.

Где?

Где те титаны, стальные люди, которые железом и кровью построили государство, правитель которого с полным правом звал себя императором? Где они?

Где отважные солдаты, расширявшие свою страну за горизонт, которых ни один варвар не назвал бы «изнеженными слабаками»? Где они?

Где битвы за право стать империей, где отчаянные схватки рыцарей плаща и кинжала, где тонкие умы, великие ученые и гениальные поэты, вносящие свой вклад в дело построения великого государства?

Где все это?!

Я не хочу закат! Я хочу рассвет!

Мне неинтересно читать о Наполеоне на Святой Елене, о распутстве Екатерины Второй в последние годы жизни, о боевом генерале в маразме, о проржавевшем железном канцлере.

Дайте мне рассвет! Дайте мне молодость империи!

И вот тут я задумался…

А что мне мешает самому написать такую книгу?

Нет, правда?

Написать книгу о становлении империи самому, чтобы уве боллы не кричали мне «Сам попробуй, потом критикуй!». Хотя… Крикуны всегда найдут повод, чтобы предаться своему любимому занятию. Зачем, вы думаете, они требуют предъявления книги, которую нужно написать прежде, чем начать критиковать? Да только для того, чтобы тут же раскритиковать ее самому, благополучно забыв о собственных заявлениях. Здесь, мол, у тебя неправильно описаны эполеты старшего помощника младшего мичмана средних броненосцев, у тебя они золотые, а должны быть серебряными. Зачем читать книгу, в которой допущен такой грубейший ляп? И волки у вас слишком быстрые (вариант: слишком медленные), и зомби какие‑то неестественные, на самом деле они совсем другие, и вампиры неправильные, они должны быть красивыми и гламурными, а у вас они кровь пьют и тухлятиной пахнут…

В общем, при желании, раскритиковать можно все.

Но, господа критики, давайте вспомним о том, что вселенная бесконечна (а метавселенная – еще более бесконечна), а, значит, где‑нибудь, в каком‑нибудь уголке отдаленной вселенной вполне может происходить то, что написано в любой книге. В том числе и в моей.

Давайте посмотрим.

Итак, было это в далекой‑далекой вселенной…

* * *

Вот она, посмотрите. Видите? Как не видите? Ах, да, мы ведь находимся за пределами этой вселенной и смотрим не в ту сторону. Поворот… Красиво, правда? С такого расстояния все вселенные похожи на туманный шарик прозрачного света. И наша и вот эта. Но давайте же приблизимся и найдем тот мир, в котором происходят события нашей книги.

Так, так, так… Не то, не то, не то… Галактика, похожая на кривую свастику – совсем не то… А, вот она. Наша галактика. Что значит «непохожа»? На ту, где мы живем, разумеется, непохожа. Так это и не она. Эта та галактика, в которой живут герои нашей истории. Вон тот, лихо закрученный влево рукав, вон‑вон‑вон, видите, тускло мерцает маленькая желтая звездочка, вокруг которой в бесконечном вальсе вращаются планеты. Одна, две… Четыре. Как вы думаете, какая из них нам нужна? Правильно, не вон тот раскаленный солнцем желтый шарик, не тот тусклый серебристый, и не тот тусклый серебристый шарик номер два. Нам нужна вторая планета. Вон та, голубенькая, вокруг которой как раз вращается одинокий спутник‑луна. Давайте же… Пардон, а это что такое пролетает? Ах да… Кхм… Начнем еще раз. Нам нужна вторая планета, вон та, голубая, вокруг которой вращаются два спутника‑луны: большая и маленькая, с первого взгляда, зар‑раза, незаметная.

Итак, планета. Голубое поле океанов, две белые полярные шапки, зеленые пятна больших, небольших и совсем крохотных островов. Хм. Как‑то негде империи разгуляться… Может, с другой стороны? Посмотрим… О, точно!

Огромный материк, разделенный примерно так на четыре части: южная от северной отделяется длинным морским заливом и не менее длинным морем, восточная от западной – цепью гор, протянувшейся от южной оконечности континента до его заметенных снегом северных островов.

Место действия мы нашли. А где же наши герои? Посмотрим, посмотрим…

…Заснеженный лес. Еле слышный скрип: по припорошенному насту идет на лыжах охотник. Весь в мехах, за спиной – лук и колчан со стрелами, у ног крутится небольшая собачка‑пушистый комок. Нет, это не он.

…Рассветное солнце красит в нежно‑розовый цвет снежные шапки на крышах деревенских домов. Крестьянин вышел на крыльцо… Нет, точно не он.

…Старик‑рыбак тянет сеть, посматривая на чернеющий край неба…

…Офицер целится из ружья в тигра, подкрадывающегося к привязанному козленку…

…Чернокожий воин с копьем и кинжалом в руках бесшумно крадется по ночным джунглям…

…Волна выбрасывает на берег матроса. Он кашляет, выплевывая воду…

…Девушка, стуча каблуками по булыжнику, бежит по узкому темному переулку…

…Молодой дворянин со шпагой на бедре тоскливо смотрит в окно…

О! Вот он! Вот – наш герой! Он молод, горяч и целеустремлен, он, благословленный стариком‑отцом, едет в столицу, чтобы попасть на службу к королю, он едет, полный мечтаний, надежд и планов, он едет…

На поезде?!

Да нет, какой поезд… Ну какой может быть поезд? В карете он едет, в карете, большой почтовой карете, которая покачивается на поворотах. Колеса стучат по рельсам, раздается паровозный гудок…

Черт, он и вправду едет на поезде!

А где магия?

Так‑так‑так… Знаете, а магии в этом мире нет. Совсем.

Здесь земля содрогается от тяжелой поступи Прогресса, закованного в сталь и дышащего паром машин, поля перекрещены сетью железных дорог, а воздух – паутиной телеграфных проводов, по морям и рекам плавают, шлепая плицами медлительные пароходы, а города затянуты плотной пеленой смога от дымящих фабричных труб.

Мир не магии, но пара и стали.

Пойдемте‑ка лучше поищем другой… Или нет?

А, в принципе, зачем нам магия? Разве без нее люди станут хуже? Воины без файерболов и магических мечей будут трусливо бежать с поля боя? Врачи без заклинаний исцеления опустят руки и перестанут лечит? Крестьяне не станут обрабатывать бесплодную землю, потому что без магии друидов не смогут собирать с нее урожаи?

Да вроде бы нет.

Тогда чего мы ждем? Давайте начнем историю!

* * *

По заснеженной равнине сквозь ночную темноту ползет, стуча колесами, гусеница поезда. Смотрит вперед огненный глаз прожектора, мотается на ветру серебристый хвост дыма из трубы, бегут по откосам прямоугольники света, падающего из окон вагонов.

В одном из окон вагона второго класса виден черный силуэт. В купе, на диване, обтянутом плотной блестящей тканью темно‑желтого цвета, сидит, облокотившись на раздвижной столик сидит молодой человек в черном – и если присмотреться, скажем так, недорогом – костюме. Ясные серые глаза, короткая щетка светлых волос, пальцы нервно барабанят по столешнице.

Восемнадцатилетний дворянин Карл айн Тотенбург едет в Бранд, столицу небольшого королевства Шнееланд.

История начинается…

Глава 1

Часть первая

Бывает так, что на тебя ополчится само мироздание. Не потому, что ты виновен или плох, и не потому, что ненавидят лично тебя. Просто мир устроен так, что тебе не жить, как ты того хочешь. Это плохо, страшно, несправедливо, но это не повод не жить вообще

Первый маршал Талига Рокэ Алва

Бранд Белоземельский поезд 12 число месяца Рыцаря 1855 года

Снег…

– Холера!

Карл айн Тотенбург в раздражении пристукнул кулаком по столику. На дворе ночь, но ему совершенно не спалось.

Дело даже не в том, что он едет в вагоне по железной дороге: несмотря на то, что это первое такое путешествие в жизни Карла, за ту неделю, что цепочка поезда тянулась через Белые земли, останавливаясь у каждого столба, как какой‑нибудь пожилой пес, можно было привыкнуть. Привыкнуть и к непрестанному покачиванию пола и к неумолчному стуку колес – они же круглые, как они стучат? – и к мягкому, но непривычному раздвижному дивану, и к постоянно заглядывающим в вагонную комнатку – купе, да – служащим пограничных канцелярий.

За время путешествия, от южного побережья, где родился и вырос Карл, до севера Белых земель, к Шнееланду, поезд пересек двенадцать границ. И это несмотря на то, что служащие Объединенной железнодорожной компании старались проложить путь так, чтобы границ на пути строящейся дороги было как можно меньше. Такие уж они, Белые земли…

На обширной территории от Зеленого моря до Янтарного, прижатые к Чернолесским горам, раскинулись они, Белые земли, по площади превышающие и Лесс и Ренч, не говоря уж о Брумосе. Будь они единым государство, Белые земли по праву вошли бы четвертыми в большую тройку империй. Да. Будь они едиными…

На этой территории находились четыре королевства, пять великих герцогств и семь обычных, три епископства и два вольных города, девять графств, пять баронств и два рыцарства. Тридцать семь государств, говорящих на одном языке, но наотрез отказывающихся объединиться, даже если размер этого государства не позволял как следует пострелять из пистолета – пуля вечно залетала на территорию соседа.

Скрипнули тормоза, вагон качнулся, поезд остановился. Карл отодвинул темно‑красные бархатные шторки, силясь рассмотреть что‑нибудь сквозь стекло и пелену снега. Нет, всего лишь станция небольшого городка. Он рассмотрел неширокий перрон, освещенный призрачно‑голубым мерцающим светом фонарей, покатую крышу здания вокзала и залепленную снегом так, что прочитать можно было только часть названия города «…бург». Мимо окна носильщик протащил тележку, оставляя колею в свежевыпавшем снегу.

Карл вздохнул и откинулся на спинку дивана. Можно, конечно, спросить у служащего вагона, когда они прибудут в Бранд, но он уже спрашивал. Три раза. В Бранд они прибудут в семь часов утра.

Юноша прижался лицом к стеклу, в надежде рассмотреть часы, которые должны были быть на любом вокзале. Часы были, но фонарь над ними не горел и рассмотреть стрелки было невозможно.

Хорошо иметь собственные карманные часы, к примеру, от Шарпа или хотя бы лесских мастеров, кои, по слухам, клепают эти часы разве что не в деревенских кузницах… Хорошо, но, к сожалению, денег у Карла хватило только на дешевый костюм, билет на поезд и пропитание по дороге. Сейчас в кармане юноши звенело пятнадцать серебряных талеров и горсть медных монет девяти разных государств, которая наверняка привела бы в восторг какого‑нибудь нумизмата. К сожалению большей суммы младший сын своего отца не накопил.

Карл вздохнул и опустил голову на руки. Отец…

Да, вот она причина тоски. Не долгая дорога, не отдаленность от дома, не будущая служба. Отец.

В душе юноши мешались любовь к отцу и жгучий стыд за него. Отец всегда был несколько эксцентричен, и остепеняться, несмотря на то, что ему уже почти сорок, не собирался. Дуэли, в которых старый Иоганн айн Тотенбург неизменно выходил победителем, интрижки с молоденькими девицами – а иногда даже замужними женщинами – азартные игры, из‑за которых в прошлом году приходилось закладывать замок… Ладно бы все это, дворянской чести урона бы не было, но то, что отец выкинул в этот раз!

Карл заскрипел зубами и стиснул рукоять шпаги, полученной в подарок от отца на шестнадцатилетие. Если кто‑нибудь узнает… Говорят, что дуэли в Бранде запрещены, а то и вовсе не в моде, но других способов защитить свою честь и честь беспутного отца юноша не знал. Придется драться… или стреляться… Лучше бы никто не узнал. Одно дело: дуэль, когда тебя оскорбили и совсем другое – когда тебя оскорбили ПРАВДОЙ.

«Отец, – мысленно произнес Карл, – я всегда любил тебя. После смерти матери ты стал для нас троих обеими родителями сразу. Видит Бог, я бы никогда не сбежал из Тотенбурга, если бы ты вел себя как подобает дворянину. Прости меня за это своевольство. Я обещаю тебе, – юноша поднял глаза к потолку, усеянному медными шляпками гвоздей – перед Богом клянусь, что не опорочу нашу фамилию на службе у короля Шнееланда».

Черная Сотня создана королем Леопольдом, значит тот, кто служит в ней – служит у короля. А служба у короля – это всегда королевская служба…

Карл сам не заметил, как закрыл глаза. Во внутреннем кармане сюртука, прижатая к краю столика грудью спящего юноши, зашуршала бумага. В конверте плотной желтой бумаги лежало письмо.

На листе с водяными знаками королевской фамилии тянулись строчки «…рассмотрев ваше письмо… удовлетворить вашу просьбу о зачислении в штат офицеров Черной Сотни короля Леопольда Седьмого…».

Снег…

«Меланхолия» – подумал молодой человек, лежавший в изящном кожаном кресле купе первого класса. Он задумчиво крутил в руках бокал, наполненный темно‑красной жидкостью.

«Меланхолия. Отличное название для вина, – юноша вытянул руку и посмотрел на свет настенной газовой лампы сквозь бокал, – Насыщенный темно‑рубиновый цвет с легкой зеленью, пряный аромат с ноткой лесных ягод и еле заметной – виноградных стеблей и еловой смолы. Закрываешь глаза – сразу представляешь поросшие темными пиками елей горы родного графства. Солнце уже садится, верхушки деревьев светятся изумрудами, пахнет росой, чувствуется нежный аромат земляники и…»

Юноша вздохнул, поставил бокал на стол, поднялся и прошагал в ванную. Повернул фигурный кран, вода лениво зазвенела о блестящую латунную раковину. Он плеснул пригоршню холодной воды в лицо и посмотрел в зеркало.

Послушное стекло отразило чистое бледное лицо восемнадцатилетнего юноши, обрамленное длинными прядями черных волос, свисавших промокшими сосульками. Светло‑карие глаза можно было бы назвать красивыми, если бы они не были такими красными от лопнувших сосудов и распухших век.

Все, чего хотел юноша – спать.

Бешеная скачка на хрипящих конях вымотала бы кого угодно, даже не будь она ночной. Ночью скакать опасно: любая рытвина, любой сук, упавший во время последней грозы – и конь сломает ногу, а всаднику очень повезет, если он отделается только ушибами и царапинами. Опасно. Но выбирал не он.

– Ваш бифштекс готов, господин, – Якоб, старый слуга, деликатно постучался в дверь.

– Да, я уже выхожу.

Бифштекс был великолепен, как и всегда. Его любимая прожарка. С кровью.

Юноша отрезал аккуратный кусочек серебряным ножом. Мельхиором или же простым железом пусть пользуются те, кто не может себе это позволить: купцы, нищие рыцари из обветшалых замков, слуги, рабочие, крестьяне. Потомки древних аристократических родов должны окружать себя вещами соответственно статусу. Должны.

Юноша покрутил в руках вилку. Серебряная, вместо герба – клеймо фабриканта, который ее изготовил. Конечно, золото лучше, гораздо лучше… Но оно, к сожалению, позволено только королям. Да, королям… Либо независимым владетелям.

«Коим я никаким образом не являюсь…»

– Якоб, напомни, как меня зовут? – улыбка скользнула по губам юноши.

– Оливер айн Вимпер, господин, – поклонился старик.

«Хорошая фамилия. Подходящая. Хорошо хоть имя прежнее, иначе сколько пришлось бы изображать задумчивого и рассеянного… мм… скажем поэта. Стихи, которые я писал в юности, были совсем неплохи…».

– Спасибо, Якоб. Можешь идти.

Роликовая дверь с шорохом закрылась за вышедшим слугой. Оливер продолжал свой или очень‑очень поздний ужин или очень‑очень ранний завтрак. Названия для трапезы, проводимой в час ночи, кажется, так и не придумали.

Бифштекс бесшумно исчезал, разрезаемый на куски, рядом с фарфоровым блюдом колыхалась в такт стуку вагонных колес рубиновая жидкость в бокале. Под тонкой стеклянной ножкой лежал конверт, плотной желтой бумаги. Внутри находилось письмо.

«…рассмотрев письмо… удовлетворить просьбу о зачислении… Черной Сотни…».

Снег…

Флегматичный юноша сидел на деревянной лавке в вагоне третьего класса. Любой, кто дал бы себе труд задуматься над этим, с легкостью определил бы, что юноша – из небогатых горожан. Сын купца средней руки, приказчик, слуга в особняке… Для рабочего он слишком хорошо одет – черный сюртук, пусть и не из самой дорогой ткани, но хорошо сшит, брюки, вместо привычных рабочим штанов, аккуратно вычищенные ботинки. Будь же он дворянином, пусть даже самым захудалым – никогда бы не сел в вагон третьего класса.

В вагоне было шумно: пассажиры не стеснялись громко переговариваться друг с другом и даже кричать приятелю, которого толпа оттеснила к противоположной стене «Хэй, Вилли, а помнишь тот вечер, когда ты налился пивом в кабаке у старого Зеппа?». Рабочие, горожане, их жены и дети, служанки и кухарки, обеспеченные крестьяне – ибо богатые крестьяне встречаются только в сказках – моряки и солдаты. Простые люди, не отягощенные условностями и воспитанием. В одном углу убервальдские шахтеры пустили по кругу «монашку» – толстую бутыль темно‑зеленого стекла с дрянным вином. В другом два старика‑солдата, возвращавшиеся после многолетней службы в родные края, громко вспоминали битвы, в которых они вместе участвовали. В третьем – два горожанина спорили о том, кто на самом деле правит Шнееландом и под чью дудку пляшет король Леопольд. Первый ставил на кардинала Траума, второй – на канцлера Айзеншона. Каждый из спорщиков был готов схватить второго за грудки, чтобы отстоять точку зрения на предмет, никаким образом их не касавшийся. Вокруг продолжала кипеть вагонная жизнь.

Женщина кормила округлой белой грудью отчаянно чмокающего ребенка, замотанного в одеяло, пожилой мужчина набивал узловатым пальцем глиняную трубку, которую тут же и прикурил от газового светильника, болтали без умолку две тетушки‑соседки, запел заунывную песню без слов вдрызг пьяный мужик, кто‑то решил подкрепиться и достал судок с тушеной капустой – запах поплыл по вагону…

Юноша пошевелился, невольно потеснив заснувшего было соседа‑крестьянина – широкие плечи имеют свои неудобства – и полез в свою дорожную сумку. Капуста напомнила, что он давно уже не ел – а в вагон‑ресторан пассажиров третьего класса не пускали – и он решил подкрепиться. Отломил кусок от копченой колбасы, так отчаянно пахнувшей чесноком, что драккенские вампиры – существуй они в реальности – умирали бы взводами от одного только запаха, полез за хлебом…

– Вилли, приятель, что ты мучаешься? Возьми!

Вилли поднял взгляд и увидел протягиваемый нож.

Нож.

Потертая и засаленная деревянная рукоять…

Железный клинок, потемневший от пролитой и не вытертой крови…

Сверкающая полоска острейшего лезвия… Сразу видно, что достаточно легко прикосновения и то, что ты хочешь разрезать разойдется пополам… Такой нож легко войдет в мягкое трепещущееся тело… Обнаженное бьющееся тело… Женский крик… Крик… Крик… Кровь…

Юноша вздрогнул, секундное видение исчезло.

– Спасибо, мастер Теодор, – спокойно поблагодарил он и принялся отрезать хлеб от ковриги, купленной еще в соседнем государстве. Нож был тупой.

Парень выпрямился и принялся жевать колбасу с хлебом, с завистью присматриваясь к мелькавшей в руках шахтеров бутылке. Он не отказался бы смочить горло, тем более, что пить хотелось ужасно.

Горло пересохло.

Глубоко под подкладкой сюртука лежали две бумаги, для надежности заколотые булавкой. Паспорт королевства Орстон, согласно которому парня звали Вильгельм Питерсон, был он сыном уважаемого булочника Вольфганга Питерсона, от роду ему было восемнадцать лет, и ехал он повидать родную тетку. Все, кроме возраста – неправда.

Рядом с паспортом лежал конверт, плотной желтой бумаги.

«…рассмотрев письмо… зачислении… Черной Сотни…»

Снег…

«Sanguis est bene… мм… sanguis est bene quando… мм… краска… краска… a pingere…»

Поезд медленно втягивался в город, а человек, прижавшийся к крыше почтового вагона, вспоминал изречения на эстском языке, медленно покрываясь коркой снега. Мысль вылезти из отсека на крышу уже не казалась идеальной, несмотря на то, что здесь охрана его никогда не заметит. О, а вот и удобный случай!

Крестьянин, привезший в Бранд воз сена, хмуро провожал взглядом проползавшие мимо вагоны. Телега стояла рядом с рельсами и стенки вагонов иногда задевали торчащие особенно далеко стебли. Он поежился, закутываясь в войлочную куртку, достал из‑за пазухи плоскую кожаную флягу и сделал солидный глоток. В воздухе запахло дешевым деревенским шнапсом.

«Машины… – недовольно подумал он, – Везде одни машины… По дорогам ездят они, по улицам – они, по рекам плывут они, по морям – они… Заполонили все. Разве что по небу еще не летают…»

Тут крестьянин вспомнил рассказ своего шурина, который клялся, что сам лично разговаривал с человеком, который бывал в Брумосе и видел там машины, которые прямо на самом деле летают по небу. Только крыльями не машут…

«Если так, то честную лошадку скоро можно будет увидеть только в зверинце. Говорят, уже машины вместо рабочих работают… Как бы вместо крестьян землю пахать не стали…»

Он усмехнулся последней шутке и опять потянулся к фляге. Мимо ползли последние вагоны, с узкими зарешеченными окошками под самой крышей.

Сильный толчок качнул телегу и шнапс выплеснулся на грудь.

– Кто там шуткует? – обернулся недовольный мужик.

Из‑за телеги вывернулся худенький остроносый парнишка со свертком на плече.

– Спасиба, браток, – широко улыбнулся он и скрылся в щели переулка прежде, чем крестьянин дотянулся до кнута.

В ночной темноте следить за спрыгнувшим с поезда юношей было некому, поэтому никто и не удивлялся тому, что парень проделал после того, как сбежал от крестьянина с так удачно стоящей телегой.

Он быстрым, как будто танцующим шагом прошел по переулку, обернулся и свернул в темный даже для ночного времени закуток. Фонарей в этом переулке не было отродясь, не то, что новомодных газовых, но даже старых добрых масляных, поэтому что там делал парень – осталось неизвестным.

Да и был ли парень‑то? Никаких парней из переулка не появлялось. Спустя короткое время оттуда вышел молодой монашек в длинной черной рясе, с которой мимолетным движением руки были смахнуты несколько приставших сухих травинок. На голове у монашка лихо сидел меховой берет, который на первый взгляд был беличьим. И на второй, и на третьим тоже, но на самом деле белки в родословной этого головного убора отсутствовали. Сзади из‑под берета свисал хвост светлых волос того самого золотистого оттенка, который встречается только в сказках у всяких там Златовласок и которого будут безуспешно пытаться добиться девушки тех времен, когда блондинки войдут в моду. А спереди из‑под берета весело смотрели на мир ярко‑изумрудные глаза, такие яркие, что даже зрачок казался зеленоватого оттенка.

Пальцы юноши независимо от воли хозяина поглаживали висевшую на поясе медную кружку для пожертвований. Кружка была закрыта крышкой и опечатана, но внутри отвинчивающегося дна лежал сложенный пополам конверт, плотной желтой бумаги.

«…рассмотрев… Черной Сотни…»

Снег прекратил идти и теперь лежал повсюду белым покрывалом. В большей части города его быстро истоптали ноги прохожих и лошадей, перемешали колеса телег, карет и повозок, смели метлы, соскребли лопаты. Улицы вновь приобрели свой обычный мрачно‑темный вид. Но возле королевского дворца снег никто не тронул, и он продолжал спокойно искриться под лучами газового пламени окружавших дворец фонарей.

Королевский дворец, особенно если это достаточно старый королевский дворец, всегда пронизан тайными ходами как сыр – порами. Никто уже не помнит, что если повернуть вон ту декоративную завитушку в виде мрачного дельфина, одновременно прижимая ногой третью слева пластину в полу – то в стене откроется проход, с помощью которого можно попасть прямиком в одну из спален, чем часто пользовались ухажеры принцессы Августы в те времена, когда она еще была юной, неутомимой в страсти девушкой, а не выжившей из ума девяностолетней старухой, которую возят в кресле на колесиках вокруг загородного королевского дома, когда позволяет погода. Но сами проходы, потайные комнаты и секретные хранилища никуда не исчезают.

Возле окна одной из таких тайных комнат – хрустально‑чистого снаружи и пыльного внутри – стояли и смотрели на снег два человека.

Люди, которые по ночам смотрят на снег, редко бывают обычными. Эти двое были ОЧЕНЬ необычными.

Имя первого было известно всем, даже далеко за пределами Шнееланда. Но никто, даже достаточно близкие люди, не знал, что именно это человек управляет королевством.

Имя второго не было известно никому, но о нем слышали все. Начальник тайной полиции короля, настолько тайной, что у нее не было даже названия. Никто не знал, кем является та смутная тень, которая стоит за ордами шпионов, наводнивших королевство и встречавшихся чуть ли не по сотне на каждую милю.

У окна стояли Известный Неизвестный и Неизвестный Известный.

– О чем ты думаешь? – тихо спросил Неизвестный.

Известный помолчал.

– Ты знаешь, как называется человек, точно знающий дату своей смерти? – наконец спросил он.

– Ясновидящий?

– Приговоренный к казни, – не принял шутку Известный, – Теперь я понимаю, что чувствуют эти люди.

– Нас никто не приговаривал. Мы всегда можем сбежать, набив карманы золотом из казны.

– Приговорили не нас, приговорили нашу страну. А ее в карман не положишь.

Ладонь Известного хлопнула по бумагам, лежавшим на подоконнике. Поднялась пыль.

– Брумос, Лесс и Ренч… Им надоело делить колонии. Они решили поделить Белые земли. Два года. Ровно два года понадобится им для того, чтобы окончательно обо всем договориться и собрать войска. Ровно через два года наша страна станет колонией.

От мертвого голоса Известного по спине Неизвестного пробежал холодок.

– Мы можем сопротивляться.

– Можем.

– Мы можем собрать армию.

– Можем.

– Мы можем многое. Но все это не имеет смысла. Войны мы не перенесем. И выиграть ее мы не сможем.

Неизвестный промолчал. Человек на его должности как никто другой должен знать состояние дел в стране. Армия Шнееланда не справилась бы даже с одной из Великих стран, не говоря уж о коалиции троих.

– Сдаваться? – тихо спросил он.

Известный молчал. Он смотрел в окно.

– Видишь? – указал он на ослепительную белизну.

– Снег, – произнес очевидное Неизвестный.

– Что он тебе напоминает?

– Он напоминает мне снег.

Известный улыбался, как человек, который во время пожара увидел табличку с надписью «Пожарный кран».

– Видишь? – он снова указал в окно.

– Снег.

– Нет‑нет. Вон там.

Неизвестный присмотрелся:

– Там нет ничего, кроме снега. Хотя…

По снегу перемещалась легкая тень. Светлая еле заметная.

Неизвестный улыбнулся. По белому снегу, сливаясь с ним, вышагивал белый кот. Пушистый и наверняка жутко недовольный тем, что его шубка намокает и сваливается.

– Ты когда‑нибудь был на Стеклянных островах? – размеренно заговорил Известный, как будто общаясь с самим собой, – Что я говорю, разумеется не был… Там живут белые медведи, огромные твари, раза в два больше наших бурых лесных Михелей. Белые медведи, самые страшные хищники на свете. И вот что забавно: их тоже не видно на снегу. Они так охотятся на тюленей: медведь ложится в снег у полыньи и ждет, пока глупый тюлень высунет нос. Тюлень выглядывает, не видит медведя и вылезает на лед. Тут‑то медведь его и ловит…

– Очень интересный экскурс в естествознание. И какое отношение к Шнееланду имеют медведи? Хоть белые, хоть розовые?

Известный присел на заскрипевший подоконник:

– Человек, который смотрит на снег, не видит того, кто находится на снегу, если это – такого же белого цвета. Белое на белом становится невидимым. И неизвестно, КТО там – белый кот или белый медведь.

– И?

– Представь человека, который пошел ловить кота, а наткнулся на медведя.

Неизвестный подумал. Секунду, а то и две.

– Ты хочешь за два года вырастить из шнееландского кота медведя, причем так, чтобы этого никто не заметил?

– Мы все носим маски…

Оба собеседника на мгновенье замолчали, одновременно улыбнувшись только им двоим понятной шутке.

– Теперь мы наденем маску на целую страну.

Глава 2

Бранд Столичный вокзал. Улица Новой Голубятни 13 число месяца Рыцаря 1855 года

…Вверх… Сквозь петлю вправо… Сквозь петлю наверх влево… Вокруг слева направо… В петлю… Направо… Вокруг слева направо… Сквозь петлю сзади… В ушко… затянуть и расправить.

Оливер айн Вимпер – назовем же его так, как он хочет называться – расправил уголки воротничка и взглянул в зеркало. Белый шелковый галстук был повязан идеально. Надо признать, модный в этом году узел «фоксхаунд» вызывал некоторые затруднения. Хотя, и это тоже придется признать, меньшие, чем «драккенский узел»… Юноша улыбнулся и застегнул пуговицы жилета.

– Ваш сюртук, господин, – услужливый Якоб протянул одежду хозяину.

Надев следом за сюртуком пальто с широким меховым воротником в столичном стиле, Оливер натянул тонкие черные перчатки, надел цилиндр, взял трость, черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы старика. Щелкнула крышка часов, дорогих, отменного брумосского качества, не какие‑то там лесские кузницы.

Как говорили «Брумос – если вам нужно качество, Ренч – если вы гонитесь за красотой и Лесс – если хотите купить задешево».

– Семь часов с четвертью. Якоб, ты уже заказал мне карету?

– Господин, я осмелился заказать паровой самоход.

Оливер молча повернулся к старому слуге. Приподнял бровь.

– Наемные кучера, господин, – спокойно пояснил свой выбор Якоб, – болтливы, пьющи и вечно нуждаются в деньгах. Любой, кто заплатит талер, сможет узнать, куда они отвезли молодого господина. Механики же самоходов – серьезные люди, в деньгах не нуждающиеся. К тому же кареты останавливаются у входа, и любой может увидеть вас, для самоходов же построен особый ангар, куда можно пройти…

– Спасибо, Якоб, я понял.

Не то, чтобы Оливер, или его слуга на самом деле подозревали, что кто‑то будет следить за ними. Но привычки, привычки никуда не денешь. В графстве Драккен неосторожные и невнимательные к мелочам жили очень недолго.

Оливер подхватил небольшой чемоданчик. Брумос, разумеется: дорогая кожа, отполированные заклепки, надежные стальные замки.

– Господин, возможно…

Голос слуги дрожал. Чуть‑чуть. Еле заметно.

– Нет, Якоб, ты же знаешь. Дальше я один.

– Хорошо, господин. Самоход номер три.

Оливер прикоснулся к полям цилиндра, открыл вагонную дверь и вышел на малолюдный перрон.

– Храни вас Королева, господин, – прошептал Якоб.

Морщинистые пальцы старого слуги, помнящего младенцем еще отца молодого господина, сжимали амулет. Крепко, до боли.

Полицейских Бранда называют «валунами». Невысокий, коренастый, серая форма, круглая серая же каска, полированные стальные пуговицы мундира… Как есть валун. А еще брандских полицейских также было трудно сдвинуть с места.

– Ты хочешь сказать, что я не могу выйти в город со шпагой??!

Карл айн Тотенбург был вне себя. Мало того, что в вагонах второго класса ехало неожиданно много народа и когда они все вышли на перрон и двинулись к вокзалу, непривычный к такому людскому скоплению юноша чуть было не растерялся. Одинокий, посреди безликой массы, сжатой между двумя каменными заборами, отделявшими зону второго класса от первого и третьего… Он постоянно спотыкался, уворачивался от мужчин, женщин, чемоданов, сумок, мешков, тележек, собак… На собаке Карл задержался, ибо такой любопытной породы еще не встречал и тут же натыкаться начали на него. Окончательно взбеленило его слово «деревенщина», брошенное вполголоса кем‑то достаточно осторожным, чтобы произнести оскорбление тихо и достаточно внимательным, чтобы увидеть шпагу.

Наконец Карл добрался до здания вокзала, нырнул под навес, проскочил здание насквозь. Он непременно прогулялся бы по зданию, разглядывая мраморные полы, лепнину на стенах и роспись потолков – на потолке мчались в неизвестность сквозь тьму, туман и пыль паровозы всех мастей – заглянул бы в маленькие окошечки, к которым стояли хвосты очередей… Но сейчас юноша был слишком разъярен и мечтал только об одном: поскорее покинуть эту обитель прогресса и выйти в город. И тут этот полицейский!

В графстве Айнштайн, откуда прибыл Карл, полицейских не водилось отроду, да и в столице Шнееланда они появились года два назад. Поэтому для юноши было в диковинку зрелище одетого в серое человека с деревянной дубинкой на боку. Особенно когда сие диво загородило ему дорогу.

– Прошу прощения, господин, но в Бранде не дозволяется открытое ношение оружия.

В первый момент Карл даже не понял, что ему сказали. Оружие? Какое оружие?

– Ваша шпага, господин, – полицейский смотрел как будто сквозь юноши.

Вот тут Карл и вспыхнул:

– Впервые слышу, чтобы ДВОРЯНАМ запрещали носить шпагу!

Полицейский вздохнул:

– Пункт сто семьдесят три главы четырнадцать городского устава города Бранд: «Не дозволяется открытое ношение любого оружия, будь то холодное либо огнестрельное, любым лицом независимо от подданства и сословия, за исключением тех случаев, когда таковое ношение обусловлено особенностями службы лица, носящего оружие, либо когда лицо, носящее оружие, получило на то личное королевское дозволение…»

Фраза прозвучала как давным‑давно затверженная наизусть. Неудивительно: Карл был далеко не первым дворянчиком из захудалого баронства или герцогства, который кроме шпаги и гонора за душой не имел ничего. Полицейский Генрих Клаб повидал таких горячих юнцов прибывших в столицу с таким видом, как будто они получили приглашение от короля. Он с трудом сдержал зевок.

– Ты хочешь сказать, что в этом городишке запрещено носить оружие?!!

– Нет, господин… – Генрих с удовольствием сказал бы «Прекрати орать, щенок!», но руководство приказало быть вежливым. Забери чума этот вокзал, лучше уж патрулировать рабочие кварталы, чем улыбаться каждому дворянчику…

– …не запрещено, а «не дозволяется».

Забери чума заодно и того крючкотвора, который написал этот пункт. Если «запрещено» – значит, хватать, тащить и не пускать. А если «не дозволяется»? Что делать? Может, пальцем погрозить? Тем более, что суд всегда на стороне дворянства. Ну или того, кто больше платит. Что в таком случае делать бедному – в буквальном смысле слова – полицейскому, к тому же не обремененном гербом?

Только быть вежливым.

– Подпункт два пункта сто семьдесят три главы четырнадцать городского устава города Бранд гласит, что ношение шпаги в столице стоит пять серебряных талеров.

Вообще‑то подпункт два звучал несколько иначе: тот, кто будет пойман носящим оружие, будет оштрафован на пять талеров. Но смысл‑то один и тот же.

Карл, уже набравший воздуха для очередной гневной речи, медленно выдохнул. Если он продолжит спор, то будет выглядеть так, как будто у него просто нет таких денег. Лишних денег у него действительно нет, но Карл ни за что на свете в этом бы не признался.

Они с полицейским стояли у выхода с вокзала, из которого выливался поток приезжающих и растекался по мощеной булыжником площади. К черепичным навесам, поддерживаемых каменными столбами, подъезжали и отъезжали кареты и повозки.

– Кто подписал этот ваш устав? – вздернул подбородок Карл.

– Его величество король Вольфганг Третий, отец нашего благословенного короля Леопольда Седьмого.

– Что ж ты молчал, болван?! Сказал бы сразу, что это – приказ короля.

Юноша снял с пояса шпагу, выдернул из дорожной сумки плащ и мгновенно привычным движением увязал оружие в длинный сверток. Низко опущенное лицо покраснело.

Дворяне, конечно, ДОЛЖНЫ исполнять приказы короля, но на самом деле считают, что приказы короля – да и любые приказы кого бы то ни было – это так, благие пожелания, которым можно следовать, если у тебя благодушное настроение.

Карл просто пытался сохранить лицо, при этом осознавая, что полицейский все прекрасно понимает.

Он выпрямился и, гордо выпрямив спину, зашагал к навесам.

Вот на каменном столбе укреплена жестяная табличка «Все, кто желает добраться до улиц… – дальше шел длинный список, среди которых встречались даже такие своеобразные названия, как улица Могильная и улица Королевского Волка – могут воспользоваться омнибусом номер шесть».

Взгляд Карла пробежал по списку и остановился на строчке «Улица Новой Голубятни».

Место, где располагалась штаб‑квартира Черной Сотни.

«Омнибус номер шесть…».

Юноша вздохнул и потер ладонями замерзающие уши. Зима в Шнееланде гораздо холоднее айнштайнской.

Стоявшие шевельнулись, за спиной Карла запыхтело. Он обернулся. Ух ты.

По улице мимо стоявших на платформе людей катил паровой самоход: то же паровоз, только ездит не по рельсам, а по обычным дорогам и улицам.

Большие колеса с потемневшими латунными спицами катились по мостовой, тусклый глаз погасшего прожектора, длинный черный цилиндр котла, прямоугольное лобовое стекло, залепленное снегом, за которым стоял, дергая рычаги управления, механик в черной форменной фуражке. Мимо Карла, близко, рукой подать, проползла под гулкое чуханье паровой машины, узкая застекленная дверца отсека управления. Казалось, протяни руку и можно дотронуться до изогнутой металлической ручки, но дверь уже скрылась за ближайшим столбом, поползли квадратные окошки пассажирского салона, закрытые изнутри темно‑синими шторками.

Паровик прополз и на любопытных опустилось облако едкого черного дыма из высокой трубы. Карл закашлялся, но продолжал с интересом смотреть вслед машине. На крыше, за низкими перильцами багажного отдела, лежал одинокий чемодан.

Юноша не обращал внимания на стоявшего чуть в отдалении одинокого парня, по виду – горожанина, которого обрабатывал шустрый фаран.

Как известно, нет плохих народов, есть плохие люди. У преступников нет национальности, и ни один человек не может быть признан преступником только потому, что он относится к национальности, традиционно представляемой преступной.

Это – строгое правило.

Но, как и из любого правила, из него есть исключение.

Это исключение – фараны.

Говорят, что там, где поселились эти черноволосые загорелые люди, с глазами как чернослив, спастись от воровства будет невозможно. Но это неправда. Фараны не воры. Их честнейшие глаза и ослепительно‑белозубая улыбка с легкостью это доказывает. Так улыбаться могут только те, кто живет плутовством и обманом.

Фараны не воры. Они мошенники.

И один из них сейчас хотел продать что‑нибудь Вильгельму.

– Вот посмотри, какие замечательные украшения. Серебро, лучшие камни Черных гор. Сами черногорские гномы не сделали бы украшения лучше, даже существуй они на самом деле.

На лотке, который молодой фаран разложил возле купеческого сына, блестели и переливались радужным разноцветьем колечки, перстеньки, серьги, браслеты, кулоны. Голубые камни, синие, красные, зеленые всех оттенков от травяного до темно‑изумрудного.

– Благодарю, – спокойно произнес Вильгельм, когда фаран замолчал на мгновенье, – но ваше предложение меня не интересует.

Нужно быть сумасшедшим, чтобы купить что‑то у фарана. Нет, их девиз «Каждый покупатель получает то, за что заплатил». Вот только, что он получит именно то, что ХОТЕЛ, фараны не обещают.

Черноглазые брюнеты известны всему миру, как самые большие специалисты по подделкам. Кажется, нет ни одного предмета, который они не смогли бы подделать. Фальшивые монеты, фальшивые золотые слитки, поддельные карты сокровищ, мед, в котором от настоящего только цвет и запах, кофе, сделанное из смеси шелухи и дорожной пыли… Что уж тут говорить о «самых настоящих» камушках, которые если и видели Черные горы, то исключительно проездом.

– Да вы только посмотрите, – фаран схватил Вильгельма за руку, – какая красота, какой цвет, какой блеск. Вот эти голубые, вот посмотрите, посмотрите, – он замахал перед лицом Вильгельма сережками, – прозрачные как горная роса, а цвет, посмотрите, посмотрите – как будто они только что вынырнули из ручья, сбегающего по склону. Или вот этот кулон, посмотрите, посмотрите. Да это же настоящие гранаты! Алые, как губы девственницы, ваша невеста будет в восторге!

– Благодарю, – Вильгельм продолжал смотреть куда‑то вдаль, сквозь все серьги и кольца, – но ваше предложение меня не интересует.

Можно, конечно, заинтересоваться: кто же покупает у фаранов их поделки, если точно известно, что они – мошенники? Все дело в искренней вере.

Люди, которые искренне верят в то, что они самые умные и могут купить талер за два гроша, были, есть и будут всегда.

Фаран помолчал, разглядывая спокойное лицо Вильгельма.

– А еще, – затараторил он с теми же интонациями, – я могу предложить вам самый настоящий кирпичный джем, аллигаторов бутерброд и молоко куропаток.

Голова парня медленно повернулась, взгляд светло‑голубых глаз, такой непробиваемо спокойный, что фаран даже занервничал, остановился на лице уличного торговца:

– Кирпичный джем? – невозмутимо переспросил Вильгельм.

– Простите, мне показалось, что вы меня не слушаете…

Голова вернулась в прежнее положение, взгляд опять устремился в известную только Вильгельму даль.

– Благодарю, – произнес он, – но ваше предложение меня не интересует.

Фаран мысленно сплюнул, продолжая широко улыбаться. Ты не сможешь продать стекляшки за камушки никому, если твое лицо будет хмурым, как у дневной совы.

«Нет, с этим парнем каши не сваришь…».

Парень‑некашевар наклонился, подхватил свою сумку и двинулся к краю платформы. Под стук копыт шестерки лошадей к ожидающим подъезжал омнибус.

Вильгельм посторонился, пропуская внутрь какого‑то шустрого молодого дворянчика, и вошел внутрь, доставая припасенную заранее монету для сборщика оплаты за проезд.

В окошко, отделявшее пассажира паровика от механика, постучали снаружи. Оливер айн Вимпер раздвинул занавески и отодвинул стеклянную пластину.

– Прошу прощения, господин, – в окошке показалась кожаная фуражка механика, с начищенной серебряной бляхой, – но дальше не проехать – затор. Сломалась ось у фуры и вся улица засыпана кусками угля. Подождем, пока расчистят?

– Улица Новой Голубятни далеко?

– Не сказал бы, господин. Фактически, она прямо за углом. Вам ведь в штаб‑картиру Черной сотни?

– Угадал.

– До нее пара десятков шагов.

Оливер поднялся и накинул на плечи пальто:

– Пожалуй, я пройдусь.

Он надел цилиндр, вышел наружу. Да, затор был на самом деле серьезным: на боку лежала огромная деревянная телега, из которой высыпался уголь, большой черной кучей перегородивший улицу. Возможно, небольшая повозка и смогла бы протиснуться, но не неуклюжий паровик. Кучер с отрешенным лицом сидел на колесе и курил.

Механик спрыгнул с лестницы, укрепленной на задней стенке паровика, и подал Оливеру его чемодан.

– Благодарю, – в черную кожаную перчатку механика перекочевала монета, блеснувшая на мгновенье золотом, – Напомните мне, как я выглядел?

Механик поклонился:

– Пожилой мужчина с незапоминающейся внешностью, на вид – крупный землевладелец. В пути не разговаривал, вышел возле Собора.

– Еще раз благодарю, – Оливер зашагал по улице мимо угольной фуры. Один из пары впряженных в упавшую телегу коней – здоровенных гнедых тяжеловесов Браунгафской породы – махнул хвостом, на мостовую зашлепали конские яблоки, курящиеся паром на морозе.

По улице Новой Голубятни, вдоль идущего по левую руку высокого каменного забора, окружавшего бывший женский монастырь сестер‑магдаленок, а ныне занятого Черной Сотней, шагал высокий – еще более высокий из‑за цилиндра на голове – юноша, с небольшим чемоданом в одной руке и черной тростью – в другой. До кованых железных ворот, у которых отирался молоденький монашек с кружкой для пожертвований, оставалось совсем недалеко.

Черная Сотня…

Общеизвестно, что в армию можно попасть двумя путями: либо попасть в рекруты либо попасться на глаза вербовщикам. Теоретически, существовала еще возможность стать добровольцем, но на практике доброволец среди солдат встречался реже чем черный бриллиант. У тех же солдат.

Король Леопольд – а, вернее, стоявший за его спиной кардинал Траум, старый черный лис – нашел третий путь пополнения своей армии. Указом короля три года назад была создана Черная Сотня, армейское подразделение, куда набирали смертников. Смертников, в буквальном смысле этого слова: треть из солдат состояла из приговоренных к смертной казни. Оставшиеся две трети дополняли воры, убийцы, разбойники и грабители, вытащенные с каторги. Всем им, в случае добросовестной службы, было обещано помилование, тем же из преступников, кто запишется в Черную Сотню добровольно, обещали простить все преступления, совершенные до этого и не отдавать суду в случае, если некий купец опознает в солдате того самого мерзавца, который пару лет назад ограбил его на лесной дороге.

Если быть совсем уж честным, то в плане укрывательства преступников Черная Сотня немногим отличалась от обычной армии: точно также никто не отдал бы хорошего солдата примерять пеньковый шарф только потому, что кому‑то там чего‑то показалось, точно также солдата записывали под тем именем, которое ему взбрело в голову назвать, разве что в обычной армии это было неписаным законом, а в черной Сотне стало писаным уставом.

В чем был смысл создания Черной Сотни, никто не мог точно сказать, возможно, в короле Леопольде Седьмом взыграла кровь его двоюродного дедушки, тоже Леопольда, только Шестого, правившего Шнееландом сто лет назад. Тот тоже любил всякие новшества и внедрял их в жизнь тех, кто не мог увернуться, пока дело не закончилось тем, что король собрал своих министров и сказал, что, по его глубокому убеждению, для процветания страны необходимо замостить поверхность Янтарного моря. Полностью. И начал требовать исполнения своей воли. Пару месяцев королю говорили о том, что все идет по плану, показывали чертежи и картинки будущего мощеного моря, рассказывали о ходе мощения… Потом ему захотелось лично посмотреть, как исполняется его приказ. Все напряглись, но короля удачно хватил удар. По слухам, в музее до сих пор можно увидеть, чем именно был нанесен удар.

Так или иначе, но Черная Сотня была создана и, что особенно хорошо для понимающих людей, правило о присвоении нового имени действовало и на офицеров тоже.

Омнибус остановился.

– Мы остановились на улице короля Адольфа. Рядом с нами – улицы королевы Бригиты, герцога Каверлендского, Мясников и Новой Голубятни. Те, кому нужно, могут выйти.

Карл айн Тотенбург подскочил на сиденье и начал протискиваться к лестнице, чтобы спуститься с верхнего этажа омнибуса. Окна, как и в любом помещении, где находятся много людей, отделенных от морозного воздуха тонким слоем стекла, были покрыты узорами, красивыми, но совершенно не позволявшими увидеть столицу королевства.

«Ничего, – думал юноша, спускаясь по узкой винтовой лестнице, – я еще увижу столицу. Я увижу множество столиц».

В этот момент его мысли, как это иногда случается с молодыми людьми, перескочили на воспоминание о том как он, узнав о существовании в омнибусах второго этажа, удивился тому, что в омнибус пускают и женщин. Ведь если женщина начнет подниматься на второй этаж по этой крутой лестнице, то мужчина идущий следом может поднять голову и заглянуть… и увидеть… Впрочем, такая мысль, очевидно, приходила в голову не ему одному, поэтому проблема была разрешена просто: женщин на второй этаж не пускали.

Оказавшись на улице, Карл потянулся, и размахивая дорожной сумкой с надежно прикрепленным свертком со шпагой, двинулся вперед. Потом остановился, уточнил у прохожего подмастерья, где находится улица Новой Голубятни, и подкорректировал путь следования.

Улочка была небольшой: слева нависали дома из темно‑бурого кирпича, с узкими окнами в белых рамах и острыми черепичными крышами, справа тянулся высоченный каменный забор, посреди которого находились запертые ворота. У ворот стоял молодой монашек в потертом беличьем берете и широкоплечий паренек в купеческой одежде, который как раз опускал монету в кружку для пожертвований.

– Да благословит тебя бог, добрый человек, sancta simplicissimus, – добавил монах что‑то на своем церковном языке и повернулся к Карлу, – Пожертвуйте, добрый человек, – монах тряхнул зазвеневшей кружкой, – пожертвуйте на постройку колокольни в Шильдбурге.

Название показалось знакомым. Карл полез за пазуху, чтобы достать кошелек.

Отец всегда говорил: «Запомни, сынок, если у тебя вдруг оказалась пара лишних монет и поблизости случился какой‑нибудь монах – не пожалей, закинь ему монетки. Никто не знает, что нас ждет на том свете, вдруг да на эти деньги потом можно будет прикупить пару ведер воды, или подкупить того черта, что будет мешать котел, чтобы не слишком усердствовал».

Монах улыбался, звеня кружкой.

– А что, старую колокольню уже снесли? – раздался любопытствующий голос за спиной.

Карл обернулся. К ним, то есть к Карлу, монаху и купчику, подходил высокий молодой аристократ, из той породы, которую Карл терпеть не мог. Удивительно еще, что он сам несет свой чемодан, обычно за такими сынками сзади волочется толпа слуг, от подносильщика чемоданов до вытирателя носа.

– Ну, ту самую, треугольную? – и голос и выражение лица аристократа были спокойными, но улыбка, казалось, витала в воздухе.

Треугольная колокольня? Каким дураком надо быть, чтобы строить тре…? И тут Карл вспомнил, каким.

Тем дураком, который живет в Шильбурге. Городе, который существует исключительно в анекдотах о глупости его жителей. Тех самых, которые тащили осла на крышу дома, потому что на ней выросла трава. Тех самых, которые сделали самую длинную колбасу на свете, но не смогли ее сварить, потому что она не влезала в горшок, а сложить ее они не догадались. Тех самых, которые собирались кучу земли из ямы сложить в другую яму, которую нужно было выкопать в два раза больше, чтобы в нее влезла и земля из первой ямы и земля из второй.

Он только что чуть не пожертвовал деньги на постройку колокольни в городе дураков.

От немедленной смерти жулика‑монаха спасли две вещи: то, что Карл денег все‑таки не пожертвовал и то, что их пожертвовал купец, оказавшийся самым большим дураком. Впрочем, судя по лицу купца, до которого начало доходить, от побоев монаха теперь спасет только чудо. Или ангел с белыми крыльями, спустившийся с небес.

Монах медленно отступал, пока не прижался спиной к стене.

– А я думал, – не очень‑то виноватым голосом произнес он, – что на севере эти истории не слышали.

– А я с юга, – спокойно произнес Вильгельм, неторопливо подходя ближе.

У него был трудный день, тяжелая неделя, отвратительный месяц и ужасный год. В таком состоянии нет ничего лучше, чем набить физиономию кому‑нибудь, заслуживающему это.

Дворянчик, с которым они ехали в одном омнибусе – только он сверху, а Вильгельм снизу – поставил на землю свой чемодан и натянул получше перчатки, видимо, собираясь присоединиться. Только холеный хлыщ в цилиндре наблюдал за происходящим с легкой незаметной улыбкой.

– Перестать.

Голос был спокойным, но Вильгельм тут же остановился. Приказ, отданный спокойным голосом гораздо весомее, чем громко выкрикнутый. Дворянчик отстранил Вильгельма и шагнул к монаху.

– Перестать.

Теперь проняло даже задиру в широкополой шляпе. Все четверо юношей повернулись к воротам. В открытой калитке стояли два офицера. Черные шинели, черные сапоги, высокие черные кепи. Судя по цвету – из Черной Сотни.

– Если у вас нет письма… – начал один из «черных» офицеров.

– У меня! – неожиданно выкрикнул монашек, – У меня есть письмо!

Он проскочил мимо опешивших Вильгельма и дворянчика и быстро отвинтил дно у кружки. Протянул измятый конверт офицеру и присел, собирая с мостовой рассыпавшиеся монеты.

Офицер спокойно раскрыл конверт, достал лист бумаги. Прочитал.

– Проходи, – кивнул он на калитку и повернулся к оставшейся тройке, – Тех, у кого нет письма, в штаб‑квартиру не пропустят.

– Эй, эй, постойте, – чуть не подпрыгнул дворянчик, – У меня тоже есть письмо!

– И у меня, – добавил Вильгельм.

Хорошая компания подбирается для службы. Мошенник‑монах, сопляк‑дворянин и он, купеческий сын…

Аристократ поправил цилиндр:

– У меня тоже есть письмо.

В помещении было жарко. Карл, не долго думая, скинул тяжелую шерстяную куртку, уселся в кресло, низкое и мягкое, белого цвета и принялся распаковывать шпагу. Какие бы тут правила в Бранде ни будь – к своему будущему командиру он войдет при оружии.

Аристократ прошагал туда‑сюда – когда он снял свой плащ, Карл не уследил – задумчиво постучал кончиком трости по креслу, но садиться не стал.

Монах забился в противоположный от Карла угол и попытался притвориться незаметным, что, в черной одежде на фоне светло‑зеленых стенных панелей было непросто. Парень в купеческой одежде подошел к нему и молча протянул ладонь. Опасность получить по лицу резко увеличивает сообразительность: монашек опять развинтил свою жульническую кружку и высыпал монеты в протянутую руку. Купчик подбросил их на ладони и спокойно вернул часть обратно. После чего уселся в стоящее рядом кресло и, такое чувство, уснул с открытыми глазами, настолько безмятежным было его лицо.

Карл прислонил шпагу к низкому столику, который стоял рядом с его креслом и взял газету, которая на столике лежала.

«Ротеворт». Не слышал… Что удивительно: сегодняшняя. Он посмотрел на первую полосу.

Да уж… Тот, кто эту газету печатал, серьезными, солидными новостями не увлекался. Он придумывал заголовки, которые легче будут кричать мальчишкам‑газетчикам.

«Новое убийство, совершенное Душителем».

«Мясник из Нибельвассер еще не пойман».

«Знаменитый сыщик раскрыл очередное преступление».

«Международные новости: в столице Лесса ограблен еще один банк».

– Вы позволите?

Карл подпрыгнул: перед ним стоял, протягивая руку к газете черномундирный офицер. Первоначально Карлу показалось, что из украшений на мундире только серебряные погоны, а вышивка, которой обычно покрывают грудь мундира, отсутствует. Но присмотревшись, он понял, вышивка есть. Просто он тоже черная.

– Наш командир привык читать газеты за кофе, – сообщил офицер, – За еще горячим кофе.

Карл покраснел, попытался вскочить, еще глубже увяз в мягкой ловушке кресла. Шпага упала, прогрохотав по ребрам отопительной батареи. Юноша стал уже даже не красным, а бурым, замахал руками, пытаясь встать…

– Спасибо, – офицер ловко выхватил из его рук газету.

– Когда наш командир примет нас? – поинтересовался аристократ. В отличие от пошедшего пятнами Карла и раскрасневшегося от жары купца он был бледен той бледностью, которая бывает у людей, редко бывающих на солнце.

– Как только выпьет кофе, – офицер шагнул к дверям.

– Скажите, – отлип от стены монашек, – а какой он у вас человек? Ну, чтобы знать, к чему готовиться?

Офицер взглянул на монаха, – перевел взгляд на аристократа, на купчика, на Карла.

– Наш командир, – заявил он, – настоящая душа Черной Сотни. Поверьте мне, юноши, вы будете гордиться тем, что служили под началом этого человека. Сотня – это он, а он – это Сотня.

В голосе офицера звучало искреннее уважение и гордость за своего командира. И где‑то глубоко‑глубоко пряталась улыбка.

– Он что, – ляпнул монах, – черный?

Офицер промолчал, его спина, которая была видна Карлу, никаких чувств не выражала. Так и не сказав ни слова, он вошел в дверь, за которой скрывался кабинет командира Черной Сотни.

Монах охнул: купчик, все с тем же невозмутимым лицом, ударил его в бок. Аристократ прошагал помещение по диагонали, от одного пустого кресла к другому, наконец выбрал и, поддернув штанины, опустился в то, что стояло напротив Карла. Побарабанил пальцами по столику.

Все молчали.

Карл, наконец, выбрался из объятий кресла и поднял шпагу с пола. Прицепил ее к поясу.

– Командир примет вас.

Дверь открылась настолько бесшумно, что все вздрогнули. Кроме аристократа. И купца. И монаха.

Карл стиснул рукоять шпаги и шагнул вперед.

В кабинет к командиру он вошел последним. Первые три, не считая офицера, почему‑то остановились сразу на входе.

– Холера, – произнес монах.

Да что там такое?

Карл привстал на цыпочки и глянул поверх голов.

Широкое окно, почти во всю стену. Перед ним – стол, дубовый, темный, почти черный, обтянутый черным сукном. На столе – бумаги россыпью и блестящий бронзовый чернильный набор в виде рыцарского замка. За столом – человек.

Черный мундир. Черные волосы. Черные глаза.

Черная кожа.

Командир Черной Сотни – черный.

Глава 3

Бранд Королевский вокзал. Улица Новой Голубятни 13 число месяца Рыцаря 1855 года

В самое секретное, самое тайное место, где собираются исключительно самые доверенные и самые высокопоставленные люди для обсуждения своих планов, которые возможно повлияют на судьбы всей планеты, всегда имеет доступ человек, который находится внизу социальной лестницы. Человек, который не является ни доверенным ни высокопоставленным, он никогда не бывает дворянином, чаще всего даже образованием не обременен, и, тем не менее, он может входит туда, куда закрыт доступ иным герцогам и министрам. Кто это?

Уборщик.

Вы же не думаете, что вершители судеб планеты сами вытирают пыль и убирают разлитый кофе?

Такой человек присутствовал и на заседании шнееландского Тайного Совета. Не уборщик, правда, и даже дворянин, но, тем не менее, человек, которому по статусу гораздо ниже всех присутствующих. Он скромно сидит в углу, за столиком, на котором лежат бумаги и остро отточенные карандаши.

Курт айн Бремен.

Писарь.

Кто‑то может сказать «Пфе, простой писарь!». И ошибется. Не простой. А Писарь Тайного Совета Короля Леопольда Седьмого! Что дает ему право свысока посматривать на разных‑прочих камергеров и иногда намекать на высшие тайны, к которым он причастен. Также Курт айн Бремен, как и многие люди, причастные к государственным секретам лишь самым краешком, относится к королю и другим членам совета с этаким глубинным – и никогда непоказываемым – чувством легкого покровительства. Ведь он может с легкостью понять, кто стоит за выдвинутым вопросом, куда приведет вот этот указ и что нужно сделать, чтобы разрешить проблему.

Вот и сейчас…

Король Леопольд выглядел орлом: широкий разворот плеч, гордый подбородок, орлиный взгляд, россыпь орденов на могучей груди… Художник, который написал ту картину на самом деле был гением: изобразить истинного властителя из… хм, из того, что правило страной последние десять лет. А еще говорили, что честь и совесть маэстро Бальтазаро Фернандо не позволяет ему писать на заказ, он рисует душу. Видимо, деньги успешно заменили художнику и честь и совесть.

Настоящий король, сидевший в огромном кресле под собственным портретом, орлом не выглядел. Тому, кто общается с королем каждый день, тому, кто, образно говоря, видит его в халате и с чашкой кофе – «кстати, неплохой образ, нужно запомнить» – сразу становилось видно, что ширина королевского торса вызвана не могучей силой, а не менее могучей страстью к кухне. Круглое рыхлое лицо напоминало блин, посреди которого воткнули картошку носа, а обтягивающий телеса короля розовый мундир придавал его величеству удивительное сходство с отъевшимся к зиме боровом. Созвездие орденов на самом деле имеет место быть, но впечатляет оно только тех, кто не знаком с обычаем Белых земель под названием «братское награждение». Проще говоря, король при восшествии на престол получает по высшему ордену от каждого государства, поддерживающего такой обычай. Так и закачались на могучей королевской груди три десятка орденов. При том, что его величество в войнах не участвовал ни разу, да и страну покидал только в юности…

Курт встряхнул головой и обратился в слух. Его величество заканчивал свою речь.

– …вторгшись на нашу землю, Союз трех империй намеревается свергнуть законных властителей – в том числе меня – и обратить наши земли в подобие Трансморании.

Говорил король медленно и до чешущихся зубов монотонно. Как человек, который не умеет читать длинные речи. Или как человек, повторяющий заученные слова, кем‑то для него подготовленные.

– Наши подданные, защищать которых мы клялись перед богом, – продолжал король, – станут для войск империй дикарями, изгнать которых с земли – необходимо, а убить – не преступление.

«Ох, ваше величество, – подумал Курт, быстро покрывая бумажный лист скорописью собственного изобретения – передергиваете вы, как карточный шулер. Где это видано, чтобы захватчики относились к простым людям, как к каким‑то дикарям? Самое страшное, что нам грозит в случае начала войны: вы, ваше величество, лишитесь короны. А простые крестьяне и горожане будут продолжать тачать сапоги – или точить? – продавать сосиски, пахать землю, и смены власти даже и не заметят…»

Острый грифель карандаша записал последние слова короля и остановился.

– Что скажете, господа? – обвел король собравшихся несколько беспомощным взглядом.

– Воевать, – лениво ответил Первый маршал. Пожалуй, единственный человек, который раздражал Курта буквально всем. Своей гривой золотистых волос, так отличающихся от редеющей шевелюры писаря, зелеными кошачьими глазами, при виде которых томно вздыхали девушки от служанки до фрейлины, тем, что человек, еле достигший тридцати и безвылазно сидевший в своем поместье в Черных горах стал Первым маршалом, даже тем, что он был левшой. Но больше всего Первый маршал раздражал Курта – и всех мужчин, имевших несчастье быть отцами, мужьями, братьями – своей чрезмерной любвеобильностью.

Три человека сражались за звание величайшего любовника, образно выражаясь, конечно, ибо к тому моменту, как застрелили на дуэли Бернардо Морано, Карл Гарлоу еще только присматривался к своей юной кузине, а к тому моменту, как сам Гарлоу был отравлен неизвестным, Диего Альмаро еще даже не родился. Сражение шло в умах поклонников – и поклонниц – этих трех любовников, но, происходи оно на самом деле и в настоящее время, Первый Маршал, Рихард айн Штурмберг по праву принял бы участие четвертым претендентом. В его присутствии любая женщина от тринадцати лет до ста тринадцати начинала испытывать ощущение того, что на ней слишком много одежды. Флюиды маршала просто обволакивали и лишали несчастную жертву способности сопротивляться.

Курт опустил взгляд. Он вспомнил передаваемые тихим шепотом рассказы о том, что любвеобильности у Первого Маршала столько, что иногда ему не хватает женщин… А также возникающие иногда мысли о том, КАКИМ образом айн Штурмберг стал Первым Маршалом… Говорили же, что иногда он с королем запирается на пару часов в некой секретной комнатке, откуда они выходят усталые, но довольные… Боже, какая мерзость.

– Мы не можем воевать, – быстро ответил канцлер Айзеншен. Еще бы он ответил не быстро: наверняка именно он подготовил для короля речь о гнусных захватчиках. Всем известно, что говорит король, но слова он произносит канцлерские.

Канцлер нравился Курту гораздо больше, чем король и уж тем более – чем Первый Маршал. Уже в возрасте, но в волосах и в окладистой бороде нити седины еще еле заметны, кряжистый торс, тут, в отличие от короля, сразу видна сила и мощь и нет этой неприятно‑липкой смазливости Первого маршала. Канцлер Айзеншен больше походил на короля, чем сам король. Фактически, именно он управлял государством. За исключением тех случаев, когда в короле просыпался двоюродный дедушка…

– Мы не можем воевать, – повторил канцлер.

– Позвольте мне судить, что может наша армия и чего не может, – улыбнулся маршал.

– Сколько человек мы можем собрать?

– Тридцать тысяч, – маршал все улыбался, как кот, играющий с мышью.

– А сколько сможет собрать объединенное войско Трех империй?

– Шестьсот тысяч.

– Вам не кажется, что ни один полководец не сможет выиграть войну с двадцатикратным перевесом в пользу противника?

– Сможет, если он – гений.

– Гений – да. Вопрос только в том, есть ли у нас такой гений?

Канцлер и маршал несколько секунд смотрели друг на друга через стол. Маршал, в ослепительно‑белом мундире и канцлер, в гораздо более скромном темно‑синем. Наглая молодость и мудрая старость.

– Как мне кажется, – продолжил канцлер, – среди наших военачальников отсутствуют подобные… гении, – последнее слово прозвучало, как оскорбление.

Маршал откинулся на спинку кресла:

– Возможно, – спокойно кивнул он, – но, если вы не обратили внимания, его величество упомянул о том, что завоевывать собираются не только нас.

– Объединение? – прищурился канцлер, на лету схвативший мысль маршала, как коршун мышь.

– Совершенно верно.

– И какова же будет армия, если объединить все Белые земли?

– Триста тысяч.

Два оппонента перебрасывались фразами через стол, как будто играли в мяч. Король только успевал ворочать головой туда‑сюда, как филин.

– В два раза меньше. К тому же вы посчитали Грюнвальд, который никогда не станет нашим союзником…

Южное королевство Грюнвальд, раскинувшееся вдоль берега Зеленого моря, испокон веков считало, что именно оно достойно стать тем камушком, вокруг которого вырастет жемчужина объединенных Белых земель. Об Объединении грезили уже давно…

– …и молчаливо предположили, что с вашим предложением согласятся все остальные страны, которые, хочу вам напомнить, уже тысячу лет не могут договориться даже о размере гроша.

Единая страна… Страна, в которой не нужно платить пограничную пошлину семь раз за восемь миль, огромная, сильная и могучая страна… Которую до сих пор не удавалось создать никому.

Против Объединения были даже не только правители стран, все эти короли, герцоги и епископы, против объединения были многие жители, дворяне, горожане, даже крестьяне. Для обычного человека его родина, это не та огромная страна, которую он может увидеть только на карте. Родина для него – это дом, в котором он живет, улица, по которой он ходит, речка, в которой купаются его дети, и все это не станет больше, если увеличится страна.

– Весь этот сброд, – продолжал канцлер, – можно объединить только железом и сталью, уж никак не просьбами и увещеваниями. А у нас армия из тридцати тысяч.

Кто‑то тихо кашлянул.

– Разрешите мне вставить пару слов, – произнес тихий голос.

По правую руку от короля, сразу за первым маршалом и министром земель сидел человек, которого Курт, признаться по чести, опасался. И не он один.

Мэр Бранда.

Непонятно чем, но Ханс айн Грайфогель вызывал некоторую оторопь даже у человека, с ним совершенно незнакомого. Худощавый, коротко, против дворянских правил, стриженый, с аккуратной бородкой, всегда в черной одежде, имевшей такой вид, как будто он постоянно весь в пыли, мэр столицы был человеком, к которому прислушивались все. Не в последнюю очередь потому, что говорил всегда негромко. Это первое, на что обращали внимание при встрече с ним. А вторым были его глаза: холодные, спокойные, они казались двумя серыми камушками, по ошибке вставленные в глазницы.

– Вы забыли, господа, – продолжил мэр, – в какое время мы живем. Наша страна существовала сотни лет, не меняясь. Нам стало казаться, что это хорошо, что не нужно менять то, что и так работает…

Голос шелестел, казалось, помещение наполняли сотни высохших листьев.

– Мы не менялись, но изменился мир вокруг нас. Мир уже не тот, что прежде, даже не тот, что был каких‑то несколько десятков лет назад. Паровые машины работают на заводах, заменяя десятки рабочих, паровые машины везут грузы, заменяя десятки лошадей, паровые машины плывут по рекам и морям…

В это был весь айн Грайфогель. Казалось бы, невелика должность: мэр, пусть даже столицы, но маленькие государства неизбежно живут вокруг столицы, она является центром всего: и финансов и культуры и науки. И промышленности. Первые заводы новой формации, с паровыми машинами, купленными в Брумосе, возникли именно в столице, в городе, поводья которого крепко держал в узких руках Ханс айн Грайфогель. Вся промышленность, вся наука столицы, а значит и всей страны контролировалась им.

Ханс айн Грайфогель не любил перемен, но всегда был к ним готов.

– Одна паровая машина заменяет целую толпу. Не пора ли выпустить ее на поле боя?

Все помолчали минуту, осмысляя услышанное. Маршал медленно заулыбался.

– Но постойте, – заговорил наконец кардинал Траум, – ведь ни в одной другой стране ничего подобного нет?

– Нет, – спокойно кивнул мэр, – Но нельзя победить, пользуясь только тем, что есть у противника. Если на тебя идут с кулаками – бери дубинку. Если с дубинкой – выхватывай шпагу. Если против тебя шпага – доставай пистолет.

Кардинал пощипал узкую седую бородку, посмотрел направо, на мрачного канцлера, налево, на казначея.

– А если против тебя пистолет? – наконец спросил он.

– Пушка! – рассмеялся Первый Маршал, – Против пушки ничто не устоит!

– Но, – мягко заметил кардинал, – пушки будут и у наших противников. Что вы противопоставите им?

– Не знаю, – мэр был по прежнему спокоен, – Но у нас еще есть время подумать.

– А деньги? – подскочил казначей, – Где деньги?

– Да! – неожиданно ожил король, – Где деньги? Где деньги из нашей казны, я вас спрашиваю, айн Лаутер?

Его величество нахмурил брови, но толстякам сложно выглядеть грозными.

Казначей подпрыгнул в кресле, как мячик:

– Ваше величество, казна наполнена почти на треть. Но ведь еще только середина года, налоги не собирались, да и много трат было в последнее время…

Король замолчал, видимо вспомнил все свои прожекты, которыми он увлекался. Тут и Черная Сотня и королевский завод в Оберланде и колония в Трансморании и многое, многое другое. А денег не приносит ни один!

– Итак, – он внезапно решил завершить заседания совета, – Ваше мнение по поводу планов Трех Империй? Маршал!

– Война, – айн Штурмберг не улыбался.

– Канцлер!

Айн Айзеншен пожевал губами.

– Я не могу согласиться на войну, – наконец сказал он, – но и отдавать землю захватчику не готов тем более. Как прикажет ваше величество.

– Министр земель?

Высокий как палка Карл айн Шеленберг наклонил головой:

– Любой приказ его величества будет исполнен в точности.

– Кардинал?

– Я бы советовал его величеству не горячится. Возможно, некоторые территориальные уступки…

– Мэр?

– Мы примем бой.

– Казначей?

– Денег на войну у нас нет, – проворчал тот.

– К сожалению, – тряхнул золотистым хвостом волос маршал, – наш враг не станет ждать, пока мы их накопим.

– Денег нет.

– Итак, – король встал, – решено…

Курт дописал «…казначеем было указано на некоторую недостаточность денежных средств в государственной казне». Провел длинную черту и написал «Решение».

Дверь в помещение Совета распахнулась так, как будто ее пнули изо всех сил.

– Леопольд, ты все просиживаешь штаны? Выходи!

Сидевшие за столом дружно вздохнули. В кабинет вошел ужас дворца и всего города, заноза в заднице, гвоздь в сапоге, яма на дороге…

Королевский шут.

Нет, наверное все‑таки его величество пошел в двоюродного дедушку. Шуты были популярны в Дикие века, вошли в моду в начале прошлого века, но кто, кто из цивилизованных правителей заведет себе шута в наше просвещенное время?!

Ник Фасбиндер. Неизвестно, где король подобрал этого человека, был ли он дворянином или простолюдином, каково его настоящее имя. Невзрачность своего лица Фасбиндер с успехом возмещал кричащей одеждой. Сейчас он был одет в цыплячье‑желтый костюм, с красным галстуком. На голове красовался изумрудно‑зеленый цилиндр.

– Лео! – не обращая внимание ни на что, шут прошел к королю и хлопнул того по плечу, – Пока ты сидишь здесь, на кухне стынет окорок с зеленью! Кстати, я нашел рецепт запеченной в сахаре дичины. Знаешь, что они туда кладут? Утку!

– Утку? – король почесал голову, – Господа, наше собрание закончено, мы с Ником немедленно отправляемся пробовать окорок. Кто с нами?

Желающих не нашлось и король, вместе со своим шутом, удалились.

Да, если король Леопольд Седьмой что‑то и любил, так это изобретать новые блюда. Готовка была его страстью, его, как говорят брумосцы, хобби. Ну и естественно, последующее употребление приготовленного. Если ЭТО, конечно, можно было съесть. Утка в сахаре… Бррр!

Оставшийся в одиночестве Курт айн Бремен посмотрел на исписанный лист бумаги, на котором было записано «Решение».

Что решили‑то?!

Глава 4

Бранд Улица Новой Голубятни 13 число месяца Рыцаря 1855 года

Командир Черной Сотни был шварцем.

Шварцы, чернокожие жители джунглей Трансморании, были дикарями. По слухам – и людоедами. К их образу больше подходили набедренные повязки, чем мундиры, ожерелья из клыков – больше чем орден святого Франциска и копье с каменным наконечником – больше, чем пистолет.

Нет, в Брумосе шварцев было довольно‑таки много, и вероятность встретить одного из них – гораздо больше, чем в Шнееланде, но там они были в основном слугами, либо прикрепленными работниками на заводах, фабриках и фермах. Карл айн Тотенбург не слышал ни разу, чтобы брумосские шварцы становились военными. Тем более – офицерами.

Шварц – офицер. Командир Черной Сотни.

Это было… Неожиданно.

Черные прямые волосы командира были стянуты в хвост на затылке, узкий прямой нос чуть нависал над тонкими сжатыми губами, а кожа…

Кожа приморских шварцев походила по цвету на шоколад. Или на пиво. То есть имела различные оттенки коричневого, и «черной» называлась скорее в сравнении со светлой кожей северян: брумосцев, ренчийцев, белоземельцев…

Кожа командира была черна как уголь лучшего сорта «вайс», названного по горе, где его добывали.

Карл вздрогнул: чернокожий командир резко встал, на плечах блеснули узкие серебряные погоны с тремя звездочками.

– Меня зовут, – заговорил командир, – Симон. Я – старший сотник Черной Сотни.

– А есть еще и младшие сотники? – влез лжемонах, раньше, чем кто‑либо еще успел сформулировать вопрос.

– Есть. Есть еще и средние. В Черной Сотне один старший сотник, четыре средних и сорок пять младших.

«По одному офицеру на два солдата» – быстро подсчитал Карл. Странное, очень странное подразделение.

– А… – попытался что‑то еще спросить монах.

– Твое право на вопрос ты истратил, – отрезал Симон. Его взгляд полоснул остальную троицу. Те промолчали.

– Как вам известно, – сотник вышел из‑за стола и заходил туда‑сюда вдоль огромного окна, – в Черную Сотню набирают тех людей, кто хотел бы забыть о своем прошлом. Приходя к нам, они лишаются всего. Имени. Фамилии. Родных. Друзей. Семьи. Прошлого…

Карл заметил, что сбоку к столу сотника приделана кобура, из которого торчала изогнутая рукоять какого‑то пистолета. Похоже, служба здесь будет не такой уж и простой…

– Придя к нам, – продолжал сотник, – эти люди получают новые имена. И новую жизнь. Черная сотня становится для них всем. Сотня – их фамилия. Сотня – их семья. Сотня – их родные. Сотня – их друзья. Сотня – их будущее. Все это…

Сотник Симон остановился и посмотрел на четверых юношей, стоявших перед ним.

– Все это касается и офицеров. Готовы ли вы расстаться со всем, что было вашей жизнью?

Карл почувствовал, что его щеки загорелись. Аристократ выпрямил спину еще ровнее, хотя, казалось бы, куда еще. С лица «монаха» наконец‑то пропала улыбочка. Только купчик стоял спокойно, глядя куда‑то вдаль сквозь окно.

– Не слышу ответов.

– Да, – сказал Карл, который не хотел, чтобы узнали, кем стал его отец.

– Да, – ответил Оливер, который не хотел, чтобы узнали, кем был его отец.

– Да, – сказал Вильгельм, который не хотел, чтобы узнали, кем стал он сам.

– Да, – сказал лжемонах, который не хотел, чтобы узнали, кем он родился.

Симон улыбнулся, блеснули белые зубы:

– Добро пожаловать в Сотню. Добро пожаловать в семью.

Он развернулся и зашагал опять. Оливер айн Вимпер проследил за ним глазами.

Сотник невысок, впрочем, по сравнению с достаточно длинным Оливером. На руках… впрочем, нет, это не перчатки, это кожа. Тонкие пальцы, толстые, тренированные запястья – хороший фехтовальщик. И…

На боковине стола – кобура с пистолетом. Изогнутая рукоять характерна для многозарядных капсюльных пистолетов брумосской фирмы «Лам», но клеймо, выжженное на рукояти незнакомо. Сотник – хороший стрелок…

– Вы все, – говорил Симон, не прекращая своей ходьбы, – будущие младшие сотники. Сегодня вы поступите на обучение в школу Сотни, получите необходимые документы и пособие… Небольшое. После обучения вы пройдете экзамен и станете младшими сотниками…

Точные, плавные движения… Широкие плечи, крепкие мускулы… Сотник – хороший боец и опасные противник.

Тем временем сотник остановился. На фоне окна он казался не человеком, а черной тенью, этакой жутковатой прорехой в ткани мироздания.

– Запомните сразу и навсегда одну вещь: для офицеров Черной Сотни нет ничего превыше приказа командира. Если вам прикажут убить – вы убьете. Если прикажут умереть – умрете.

Дворянчик заерзал, видимо, собираясь что‑то уточнить или возразить, но Оливер не дал ему:

– Господин старший сотник, – обратился он, – я не истратил своего права на один вопрос. Разрешите?

– Да.

– Кто командует Сотней?

Симон шагнул вперед и посмотрел на Оливера:

– Сотней командую я, – тихо сказал он, – Но ты ведь не это хотел узнать, не так ли?

– Совершенно верно, господин старший сотник. Я хотел узнать: а кто же командует вами?

Симон помолчал. Потом неожиданно улыбнулся:

– Мною командует его величество Леопольд Седьмой. Большего вам знать не положено. Пока не положено. Да?

Он резко шагнул в сторону, к разрывавшемуся от желания задать вопрос дворянчику.

– Господин э… старший сотник, а если приказ окажется несовместим с дворянской честью?

Оливер на секунду прикрыл глаза. Вот болван…

– В Сотне нет дворян. Есть только офицеры Черной Сотни. Без фамилий, без прошлого, без дворянского гонора. В Сотне все равны.

– А…

– Ответ получен.

Симон подошел к монаху, взглянул тому в глаза:

– Зеленые? – спросил он непонятно.

– Я думал, – снова заулыбался мошенник, – вы оцените хорошую шутку…

– Я оценил. Не забывайте, что хотя прошлого вы лишены, но я знаю о вас все.

Улыбка монаха не пропала, но поблекла:

– Шутка и вполовину не так смешна, – пробормотал он, – если ее смысл понятен еще кому‑то кроме тебя.

– А у тебя? – сотник подошел к купчику, – есть вопросы?

Тот спокойно взглянул на чернокожего офицера в черном мундире. Так спокойно, как будто ежедневно встречался с чем‑то похожим.

– Есть. Имена нам оставят?

Сотник шагнул назад и взглянул на всех четверых:

– Нет.

Вот так новость. Купеческий сын, которого по документам звали Вильгельм – и которому очень не понравилось заявление командира о том, что он знает о них ВСЕ – не стал задавать логичного вопроса «И как же нас теперь зовут?». Во‑первых, и коню понятно, что вопрос здесь разрешают задать только один. Во‑вторых, зачем спрашивать, если все и так объяснят?

– Вы получите новые имена. Имена, которые выберу вам я. Карл, записывай.

Дворянский сынок со шпагой вздрогнул – Карл? – но сотник обращался к неприметно сидевшему за конторкой в углу офицеру. Одна звездочка на погоне – младший сотник.

Имена, произносимые негромким голосом шварца, звучали в наступившей тишине, как удары молота.

– Вольф, – дворянчик открыл рот.

– Ксавье, – аристократ поднял бровь.

– Йохан, – ничуть не хуже Вильгельма.

– Цайт, – монах улыбнулся, как будто услышал отменную шутку.

Наступила тишина, нарушаемая только быстрым скрипом пера.

– Именно так, – заговорил сотник наконец, – вас отныне будут звать. Именно так вы должны представляться. И запомните: у вас нет фамилий. Черная Сотня – ваша фамилия.

Сотник сел за стол:

– Можете идти. Все остальные вопросы – к Карлу.

Он взял в руки лист бумаги. Прием в Сотню был окончен.

– Все вопросы, – резко взмахнул рукой Карл, как только они вышли, и дверь в кабинет сотника закрылась, – только по очереди.

– Нам дадут мундиры? – влез шустрый монах.

– Форму – сразу. Звания и погоны – только по окончании обучения.

– Сколько длится обучение?

– От трех месяцев до полугода. Зависит от вас.

– Что нужно будет делать на экзамене?

– Зависит от вас.

– Правда ли, что в Бранде нельзя носит шпагу?

– Правда.

– Где мы будем жить?

– В школе.

– Где находится школа?

Карл заулыбался.

– Улица Серых Крыс, здание бывшей тюрьмы?! Они что, издеваются?!

Карл, а, вернее, отныне и надолго – Вольф, был вне себя.

Они, все четверо, стояли на крыльце штаб‑квартиры Черной Сотни и рассматривали свои новые бумаги. Свидетельства о зачислении в школу Черной Сотни, с новыми именами.

– Что будем делать сейчас? – монах Цайт, который бесил Карла‑Вольфа одной своей улыбочкой и неуемной жизнерадостностью, обратился сразу ко всем.

– Предлагаю… – аристократ Ксавье снял с головы цилиндр, – …пойти… – щелчок и цилиндр сложился в лепешку, – …в школу.

А, ну да, это новомодный складной цилиндр‑шапокляк, с пружиной внутри. В 1853 году изобретен одним ренчийцем.

Ксавье убрал цилиндр в чемодан и достал оттуда другой, точно такой же складной – хлопок и новый цилиндр развернулся – но более скромный.

– Можно, конечно и в школу, – нет, этот Цайт дождется хорошего пинка, – но, раз уж мы теперь, в некотором роде, семья, почему бы не отметить это дело за кружкой пива? Я слышал, столичный «брандиш» очень хорош.

Пиво. Кто останется равнодушным к этому золотому напитку? И пусть чопорные брумосцы или надменные ренчийцы называют его грубым напитком простолюдинов, но в Белых Землях знали, что пиво по своему благородству, тонкости вкуса и многочисленности сортов не уступит ни винам Ренча, ни виски Брумоса.

Темный, бархатный дункель…

Легкий освежающий лагер…

Пахнуший легким дымком раухбир…

Крепкий бокбир…

Ледяной и ядреный айсбир…

Варящийся только ранней весной в месяце Мастера майстербир…

И, как вершина искусства пивоварения – брандиш.

Золото освежающего вкуса под снежной шапкой пены. Кто откажется от такого?

– Я не буду, – отрезал Вольф, – Мне отец заповедал: не курить то, что не пахнет табаком, не пить то, что пенится и не есть мясо, если не знаешь, какие звуки оно издавало при жизни.

– Вы, простите… – возможно, Цайт искренне пытался подружиться, но выглядело это все равно издевкой. Или так казалось Вольфу?

– Ты, – спокойно поправил непробиваемый Йохан, – Карл сказал, что в Сотне все обращаются друг к другу на «ты».

Вольф представил, как ему будет тыкать солдат, бывший каторжник и убийца, и еле‑еле сдержался.

– Откуда ты будешь, Вольф?

Вольф заскрипел зубами, но еще держался:

– Из Айнштайна.

– С юга? Тогда твой отец прав: у вас там, на вкус, что пиво, что моча…

Все!

Прижавшийся к двери Цайт сглотнул и покосился на шпагу, кончик которой царапал его горло.

Лихо. Оливер‑Ксавье не ожидал такого от внешне недотепистого Вольфа. Только что он стоял в полуобороте к Цайту, шпага висела на бедре и вот уже бывший монах чуть не приколот к двери, как огромная бабочка из коллекции безумного натуралиста. Даже он, Ксавье, при всем своем опыте, не успел вмешаться.

Оливер загнал обратно наполовину извлеченный из ножен‑трости клинок шпаги. Вольф бросил мгновенный взгляд на резкий звук и медленно опустил свое оружие.

– Не зли меня. Убью.

Цайт поднял ладони:

– Да ладно. Если хочешь, могу признать ваше пиво лучшим севернее южного полюса…

– Цайт, молчи.

– Молчу. Я все понял, ты пиво не пьешь. Ксавье?

– Я не пью, – резко ответил аристократ Ксавье, – пива. И вина не пью. И шнапса. И ничего крепче воды. И я разозлюсь не меньше Вольфа, если услышу вопрос «почему».

В глазах Цайта ярко горел именно этот вопрос, но он промолчал.

Йохан поочередно посмотрел на своих будущих товарищей. М‑да. Вольф смотрит на всех, как тот самый волк, оказавшийся среди собак, Ксавье тоже как натянутая струна, от казалось бы безобидного вопроса, а Цайт прижался к двери, как загнанный зверь, того и гляди вцепится в горло…

– Цайт, – вдруг спросил Вольф, – ты вообще монах или нет? В рясе, а ведешь себя как…

– Я, – напряженным голосом произнес «монах» – Цайт. И моего прошлого больше нет.

Он оглядел себя и хихикнул:

– Cuculus non facit monacum, – произнес он, – что в переводе с эстского означает «Монах – он и голышом монах, а рясу и купить можно».

Шутка была немудрящая, но все рассмеялись. Напряжение спало.

– Ребята, – Цайт положительно не мог оставаться спокойным, – предлагаю все‑таки пойти в пивную. Не знаю, как вы, я а ничего не ел со вчерашнего вечера…

Живот Вольфа громко заурчал.

– …не пива выпьем, так хоть посидим вместе. Ксавье выпьет своей воды, Вольф – шнапса, или что там завещал ему покойный отец…

– Почему покойный? Он еще жив.

– …и по крайней мере поедим. Кто знает поблизости что‑нибудь? Я в столице Шнееланда никогда не был.

– Я тоже, – ответил Вольф.

– Я был, – задумчиво сказал Ксавье, – но не в этой части.

Ох уж эти дворяне…

– Пивная «Танненбаумбир». За углом.

Все повернулись к молчавшему до этой минуты Йохану.

– Ты бывал в столице? – прыткий Цайт, конечно.

– Нет.

– Откуда…

– Глаза имею. Пока ехал в обнимусе… омнибусе – увидел. Вывеска с названием и бронзовая пивная кружка. На кружке – медвежья голова, герб города. Значит, пивная имеет право варить «брандищ». Я бы попробовал.

Все посмотрели на Йохана с уважением. Особенно Вольф, который ехал с ним в одном омнибусе, но, похоже, всю дорогу считал ворон.

– Пойдем? – посмотрел на своих будущих товарищей Цайт.

– Пойдем, – выразил общее мнение Ксавье.

– Тушеная капуста и жареные колбаски, – потер ладони Цайт, – Ждите, детки мои, я иду к вам!

Юноши спустились с крыльца, прошли ворота и вышли на улицу Новой Голубятни. Впереди всех зашагал Йохан, позади – Цайт, который вертел головой, рассматривая все, что его интересовало. То есть попросту все.

Вольф и Ксавье шли рядом.

– Вольф.

– Что?

– Как тебе наш командир?

– Симон? Судя по всему – командир он толковый. Шварцы, они, говорят, чем чернее, тем отчаяннее в бою. Погибнуть со славой под его началом – не самая плохая смерть.

– Ну да… – судя по голосу, Ксавье не ставил своей целью славную гибель, – Чернокожий, да еще в черном мундире.

– Было бы хуже, – хмыкнул Вольф, – если бы он был в белом.

Четверка будущих сотников завернула за угол и зашагала к пивной.

В фольклоре Белых Земель Смерть выглядела как мужчина с лицом, которое никто никогда не мог запомнить, и именно в белой одежде. Так как Смерть забирает и королей, а, значит, никак не может быть выглядеть как простолюдин, в девятнадцатом веке его изображали, как аристократа в белом костюме и белом цилиндре, с пустым, гладким лицом, без глаз, носа, рта. В руках он держал трость с полированным стальным крюком вместо рукояти.

Как ни странно, но человек, почти в точности соответствовавший этому описанию – за исключением, понятно, лица – тринадцатого числа месяца Рыцаря въехал в почтовой карете в город Бранд. Человек был одет в белый костюм, имел на голове белый цилиндр, а в руках – трость. Правда, вместо крюка набалдашником служил небольшой стальной шарик, отполированный до зеркального блеска.

В карете человек ехал один, не считая кучера.

– Приехали, господин, – открыл тот двери кареты.

Нога господина опустилась на мостовую. Явление ослепительно‑белого пальто из темноты кареты было таким неожиданным, что кучер даже чуть прищурился.

– Экий вы яркий, господин. Кем же таким будете?

Господин в белом улыбнулся из‑под полей цилиндра.

– Я, мой друг, дирижер.

«Понятно, – подумал кучер, – дери, значит, жер. Это же этот… ну как его… ну все знают…»

– А что же вы дирижируете, господин? – спросил кучер, поклонившись, и принимая монету.

– Музыку, мой друг, музыку, – пассажир взмахнул тростью, блеснул на солнце стальной шарик, – Скоро в этом городе будет звучать замечательная музыка.

«Ишь ты, музыку…» – кучер посмотрел в спину удалявшегося господина в белом.

Странно, но лицо пассажира кучер совершенно не запомнил.

Можно было бы сказать, что все герои нашей истории уже собрались в столице, но нет. Вечером того же дня к речной пристани столицы подошел, шлепая плицами по воде пароходик «Принц Иоганн». С его палуб на пристань сходили пассажиры, и одним из них стал доктор биологии Виктор Рамм.

Высокий мужчина, с круглой как бильярдный шар и лысой как бильярдный шар, головой, покрытой высоким цилиндром, одетый в черное, доктор прошел пристань и остановился. Вставил в глаз монокль:

– Что скажешь, Адольф?

Слуга, тащивший чемоданы, опустил их на доски и выпрямился. Насколько может выпрямиться невысокий, но чудовищно широкоплечий мужчина. Он снял кепку – костром вспыхнули огненно‑рыжие волосы – и прищурил и без того маленькие глазки.

– Это большой город, господин.

Доктор обвел взглядом Бранд – вернее, крыши складов, которые находились возле вокзала:

– Большой, – согласился он, – неужели мы не сможем найти здесь двух сбежавших покойников? Один из них точно здесь, а где один, там и второй.

Глава 5

Бранд Королевский дворец. Улица Серых Крыс 20 число месяца Рыцаря 1855 года

– С ума сойти! – Вольф ворвался в комнату и с размаха запустил книгой «История Заргаада» в стену над кроватью.

Комната? Ха! Камера!

Все ученики Крысиной школы – как называли ее те, кто начал учиться здесь до них – размешались в бывших камерах бывшей тюрьмы. Четыре койки, четыре табурета, стол. Ладно хоть туалет представлен не дыркой в полу, а вполне даже современным унитазом, стоявшим за кирпичной перегородкой, отгораживающей угол за дверью. Двери тоже сохранились тюремные: толстые, обитые железом, с глазком из толстого зеленоватого стекла, через который можно смотреть внутрь. Внутрь, не наружу: снаружи глазки закрывались круглой железной задвижкой, так что всегда оставались слепыми. Никогда не знаешь, наблюдают за тобой или нет.

На ночь двери в комнаты учеников закрывались снаружи смотрителями.

– Чего ругаешься? – лениво поднял голову Ксавье.

Йохан по своему обыкновению не отреагировал на шум, продолжая листать свою книгу, а Цайта и вовсе не было в комнате: этот блондинчик вечно пропадал в учебных комнатах. Мало ему того, что их с утра и до обеда пичкают этой белибердой!

– Преподаватель сказал мне прочитать и пересказать ему историю Заргаада!

– И что в этом такого страшного? – недоуменно поднял бровь Ксавье.

– Да я даже не знаю, где этот чумной Заргаад находится!

– Уже нигде. Королевство Заргаад существовало около двух веков примерно с пятого по седьмой, на том месте, где сейчас находятся земли Джафа. В Инспектании.

Вольф сел на кровать, доски под тонким матрасом еле слышно скрипнули:

– И зачем? – жалобно спросил юноша, – Зачем мне знать его историю?

Он взял книгу и раскрыл ее на первой странице. «История Заргаада полна тайн и неясностей. Мы можем только догадываться, кто правил этим королевством в течение всей его истории. И было ли оно вообще королевством…»

Книга перелетела через комнату и упала на кровать Цайта.

Как все просто казалось неделю назад. Их, всех четверых, приняли в ученики школы Черной сотни, каковой успех они не замедлили отметить в пивной «Танненбаумбир». Там на самом деле подавали «брандиш», великолепное пиво, которым соблазнился даже Вольф, несмотря на заветы любимого отца. Только Ксавье продолжал держать свой непонятный пост. Пиво было настолько волшебным, что даже подавалось не в обычных кружках, а небольших глиняных стаканах. А для сугубых гурманов, желавших не столько напиться, сколько ощутить вкус пенного напитка – в совсем маленьких стаканчиках, из которых даже шнапс пить несерьезно.

Впрочем, напиваться юноши не стали, выпили ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы стать если не друзьями, то хорошими знакомыми, а не просто случайным образом объединенными вместе людей, закусили ароматными вареными панцерфишами, утолили голод тушеной картошкой…

По дороге к улице Серых Крыс они успели даже немного поговорить. Немного, потому что очень сложно разговаривать людям, которые не хотят упоминать о своем прошлом. Вольф, к примеру, так и не смог понять, кем были его сотоварищи до того, как влиться в безликие и безымянные ряды черносотенцев.

Ксавье выглядел как типичный сынок богатого аристократа, изнеженный, капризный и избалованный. Вот только скорость, с которой он выхватил шпагу из своей трости с секретом – да и сама трость – говорила, что первое впечатление – ошибочно. Ксавье походил на тех людей, кто точно знает, что делать по обе стороны от клинка. Кстати, он пообещал, что покажет Вольфу магазин, где можно купить такую же трость.

Кажущийся сонным и медлительным Йохан все замечал и очень быстро соображал, когда это было нужно. Вот только решения, иногда даже в самом простом, принимать не любил, оставляя это на волю своих новых приятелей.

Цайт и вовсе был сплошной загадкой. Не монах, не дворянин, не горожанин… Его манеры не говорили Вольфу ничего. Он казался игристой смесью обаятельного мошенника, циркового шута и рыночного карманника.

Первым впечатлением о школе было… Ошеломление. Высокий, в два, а то и в три человеческих роста, с острыми, чуть заржавевшими шипами поверху, забор, толстая, обитая сталью, с торчащими шипами, дверь, пустой, вымощенный двор, на который смотрели маленькие зарешеченные окошки тюрьмы.

Тюрьма. Школа даже не пыталась казаться чем‑то иным. Тюрьма.

– Никогда не думал, – прошептал Цайт, – что приду в тюрьму по собственной воле…

Внутри оказалось все то же самое, что и снаружи. Узкие коридоры с высокими сводчатыми потолками. Им подошли бы коптящие факелы, но вместо них мерцали тусклые огоньки газовых светильников, чей мертвенный свет пугал еще больше. Ряды железных дверей с номерами, из‑за которых не было слышно ни звука.

Тут за одной из дверей, мимо которых вел их молчаливый сопровождающий в черной форме Сотни без погон, раздался громкий хлопок и снизу из‑под двери пополз дым.

Дверь распахнулась, наружу спиной вперед выскочил человек, который моментально испортил все гнетущее впечатление о школе. Невысокий, субтильный, в такой же черной форме, распахнутой на груди – белая когда‑то рубашка выглядела серой и была покрыта разноцветными пятнами – с торчащими во все стороны седыми волосами. Человек удивительно походил на еле затухшую головешку, тем более что после раскрытия двери в коридор вывалили клубы остро пахнущего дыма.

– Прошу прощения, – человек наткнулся спиной на Йохана и повернулся. Половину лица скрывали огромная кожаная маска, со стеклами окуляров, выступавшими вперед как глаза жабы, – Кажется, мазь от простуды из этого не получится…

Провожатый неожиданно хрюкнул. Попытался сохранить серьезность и затрясся, как в конвульсиях. Из дверей коридора выглядывали лица, впрочем, не слишком удивленные, видимо, мазь от простуды не получалась уже давно.

– Это средство, – задумчиво посмотрел в глубь дымящегося кабинета человек в «жабьих глазах», – скорее уничтожит больного, чем болезнь. Возможно, стоило добавить чуть меньше нитрокислоты… Или заменить пайяит на шеелит…

– Не стоит! – гаркнул кто‑то.

По коридору пронесся треск закрывающихся дверей. Провожатый подавился смешком и вытянулся в струнку, химик снял очки и потер красные глаза.

Заложив руки за спину, в коридоре стоял высокий человек с квадратной челюстью штайрхунда и стеклянным взглядом акулы.

– Пополнение, – без выражения произнес он.

Это был глава школы. Сержант Зепп. Его боялись все.

Через день его начали бояться и четверо приятелей.

Если бы не стиль управления школой сержанта Зеппа, объединявшего в себе черты капитана пиратов, командира наемников и надсмотрщика, ученики бы бунтовали через каждые два дня.

Программа обучения – по крайней мере, первый месяц точно – выглядела так. Из тюрь… простите, из школы выходить нельзя. Никуда. Ни под каким предлогом. Первая половина дня – занятия. Изучение истории всех стран от сотворения мира до наших дней, изучение животных мира от вполне обычных зайцев до непонятных харз, оказавшихся, впрочем, похожими на крупных куниц, изучение растений от ряски, до гигантских баобабов (неужели такие деревья и вправду растут где‑то в Трансморании?), изучение механики, оптики, химии…

Все это давалось вперемешку, очень плотно, с небольшими перерывами между занятиями, но только до обеда. После обеда – свободное время. Но в город – нельзя. Развлечений в школе – никаких. Карты, кости, ганс – под запретом. От скуки ученики начали бы драться между собой – нельзя. В любой момент в любом месте мог оказаться смотритель и провинившийся попадал в карцер или под дубинки смотрителей. Агрессия не приветствовалась. Впрочем, к услугам тех, кто лез на стену от скуки, была обширная библиотека, преподаватели, всегда готовые ответить на любой вопрос и тренировочный зал. Наверное, предполагалось, что ученики от безысходности начнут все‑таки читать книги или получать знания иным способом. С Йоханом это сработало, но другие предпочитали вывернуться наизнанку, но выбраться за пределы тюремной стены. Цайт, так уже со второго дня начал обследовать все углы и закоулки школы‑тюрьмы, чтобы разведать путь наружу. С одной стороны, наверняка ученики, попавшие в школу раньше, нашли такие лазейки, ибо нет ничего более настойчивого и упорного, чем школяр, нарушающий запреты. С другой стороны, это все же была тюрьма…

Ксавье потянулся и щелкнул крышкой карманных часов. Три часа пополудни. От лежания на кровати уже болят бока. Сходить, что ли, в тренировочный зал? В оружейной для учеников он видел очень интересный клинок…

Дверь в комнату распахнулась, Цайт резко запрыгнул внутрь и быстро закрыл ее. Йохан, уже несколько часов методично изучавший книгу, посмотрел на суматошного товарища и продолжил чтение. А вот Вольф уронил учебник, который вполголоса обзывал, «чумным», «холерным» и «гниющим» и вскочил на ноги.

– Что случилось? – резко спросил он – Напали? Кто?

Ксавье мысленно отметил, что Вольф прожил свою жизнь вовсе не в монастыре и не у мамы под юбкой.

Цайт недоуменно взглянул на напряженного товарища, готового бежать и бросаться в драку и заулыбался:

– Никто не напал. Я узнал кое‑что.

Вольф сплюнул в сердцах, пробормотав «холера»:

– Где ты пропадал?

– В лаборатории доктора Лепса.

– Того, что постоянно изобретает мазь от насморка?

Хобби преподавателя химии было известно всем и каждому. Не каждый его опыт заканчивался взрывами, но результаты были всегда непредсказуемы. Вернее, одно можно было предсказать практически со стопроцентной вероятностью: средство, избавляющее человечество от сопливых носов, опять не будет создано.

– Дураки! – Цайт сел на стол и заболтал ногами, – у него столько всего интересного. Вы слышали про гремучую ртуть?

– Слышали, – не отрываясь от книги сказал Йохан.

– А про гремучее масло?

Йохан промолчал, а Ксавье не выдержал:

– То, на котором жарят гремучие котлеты?

– Дураки, – на Цайта приятели уже перестали обижаться, – Это замечательная штука: одна капля – и взрыв, как от бочки с порохом!

– Так уж и от бочки?

– Ну, может не от бочки, но от гранаты – точно. Только в гранаты его наливать нельзя – чуть тряхнешь посильнее и гремучие котлеты можно будет делать из тебя… Да я вообще не об этом! Что вы мне голову морочите своим маслом!

Цайт заговорщицки обвел своих приятелей взглядом и поманил пальцем к себе. Даже Йохан поднялся от книги и наклонился ближе.

– Я узнал, – зашептал Цайт, – как выбраться в город. Пойдем?

Серый, слегка замызганный голубь присел на протянувшуюся вдоль карниза кирпичного здания медную трубу, потемневшую и покрытую зелеными пятнами окиси и белыми пятнами, оставшимися после других голубей. Однако отдохнуть птица не успела: труба задрожала, затряслась, стряхивая снег и всяких там птиц, спутавших трубу пневмопочты с насестом. Голубь упал вниз пернатым комком, расправил крылья и полетел дальше, к своей цели.

Капсула пневмопочты пронеслась по городу внутри трубы, взлетая под крыши и ныряя в темноту подвалов, рухнула отвесно вниз и с тихим выдохом скользнула по плавному изгибу в приемник.

Тихо‑тихо звякнул крошечный колокольчик. Старик, сидевший за полукруглым столом к которому сходились десятки почтовых труб, как паук в центре огромной паутины, протянул руку и вынул капсулу. Отвинтил крышку и вынул скрученное письмо. Тщательно разровнял лист бумаги, чувствительные пальцы пробежали по сургучной печати, по небольшим вытисненным буквам. Письмо легло в лоток входящей документации. Старик продолжил прерванное занятие: гравировку медной пластины. Работа еще не закончена, но уже можно было рассмотреть лицо молодого офицера. Можно было БЫ рассмотреть: в комнате царила полнейшая темнота. Впрочем, слепому было все равно.

А голубь продолжал лететь. На его лапке поблескивал маленький цилиндр послания.

Уставшая птица нашла нужный ей дом и опустилась на привычный насест у окна. Насест качнулся, внутри дома зазвенели колокольчики.

– Принц, – окно раскрылось, выпуская клубы спертого воздуха, – опять тебя гоняют. Ну входи, входи…

Полная женщина в одежде горожанки – длинные темные юбки, рубашка с широкими рукавами, корсаж – осторожно взяла голубя и перенесла в клетку, где уже ворковали несколько его товарищей. Сняла письмо и, тяжело вздохнув, присела за стол.

Женщина развернула рулончик тонкой полупрозрачной бумаги, прижала его с одного края бронзовой статуэткой, с другой – бронзовой же чернильницей. Взяла большую лупу, обмакнула перо в чернильницу и начала переносить микроскопические буквы на расчерченный в аккуратную квадратную решетку лист бумаги.

После окончания работы письмо было свернуто в рулон, запечатано и вложено в капсулу пневмопочты. Глухой звук и письмо отправилось в путешествие по трубам, чтобы в конечном итоге упасть в приемник темной комнаты.

Старик отложил инструменты, пробежал пальцами по печати и дернул шнур звонка.

Это письмо было срочным.

– Господин министр, бумаги из Темной комнаты.

Министр земель Карл айн Шеленберг принял от курьера плоский кожаный футляр, закрытый на замок. Подождал, пока закроется дверь в кабинет, и открыл футляр маленьким ключиком. Замок служил не столько на случай похищения бумаг – его было легко сломать – сколько для того, чтобы курьеры не совали нос в то, что предназначалось не для них.

Что тут у нас? Письмо из Озерного замка, отчет из колонии, справка о настроениях в столице… Срочное письмо из Штальштадта.

Министр положил лист письма на серое сукно стола. Бесшумно раскрылась дверца сейфа, из которого была извлечена папка. Айн Шеленберг перебрал несколько листов плотного картона с хаотичным на первый взгляд расположением круглых отверстий, достал один из них и аккуратно поместил на письмо. Бессмысленный набор букв превратился в послание. Министр прочитал то, что открыли ему отверстия шифрорешетки, повернул ее на четверть оборота, прочитал продолжение, повернул еще раз, еще… Убрал решетку в папку, папку – в сейф и задумался.

Штальштадт был корзиной, в которой лежали целых три золотых яйца. И сейчас эта корзина опасно накренилась.

Придется ехать и решать все самолично.

Айн Шеленберг привычно проклял тот день, когда согласился стать министром земель и придвинул к себе поднос с обедом. Любые проблемы могут подождать пять минут, пока министр доедает свою капусту с колбасками.

– Ты придумал, как выбраться из школы? – скептически спросил Ксавье.

– Да! – Цайт был счастлив.

– А тебе не кажется, что из тюрьмы выбраться обычно несколько сложновато? Или ты за неделю прокопал подземный ход ложкой для салатов?

– В этом‑то и есть ошибка, – Цайт глубокомысленно поднял палец, – Мы не в тюрьме, мы – в школе.

– Да ну? Мы говорим про одну и ту же школу? В которой комнаты запираются снаружи на ночь, на окнах – решетки, а вокруг – забор с шипами?

– Не был ты, Ксавье, в настоящей тюрьме… Поверь, я все рассчитал, отсюда можно выбраться и, самое главное, вернуться утром.

– Ладно, не томи. Как?

– Смотрите, – Цайт просто наслаждался всеобщим вниманием, – вечером смотрители запирают камеры, правильно. Но! Они не проверяют, находятся ли ученики внутри на самом деле. Заглядывают и закрывают. Если мы сделаем чучела из одежды и положим под одеяла, якобы спим…

– Поймут.

– Поверь, я такие чучела сделаю, они только что храпеть, как Йохан, не будут.

– Я не храплю.

– Это ты так думаешь. Так вот, за час до закрытия комнат мы идем в библиотеку…

– Зачем?

– Вольф, какой ты нетерпеливый. Мы идем в библиотеку, потому что рядом с ней находится кладовая. В ней лежат старые тряпки, сломанные столы, всякий хлам, но, самое главное – она никогда не запирается. Прячемся в ней…

– А потом?

– Вольф! – рявкнули сразу трое.

– Молчу, давай дальше.

– Дальше. Библиотека, вообще учебное крыло, пристроены к тюрьме позднее, я узнавал, поэтому в библиотеке на окнах нет решеток.

– И куда эти окна выходят?

– Во двор.

– Спасибо тебе, добрый Цайт. Ты приглашает нас ночью погулять во дворе школы? А ходить кругами, заложив руки за спину, обязательно?

– Ксавье, дослушаешь ты или нет? Вообще, вы будете слушать до конца или я уйду один?

– Слушаем, слушаем. Вещай.

– Окна библиотеки выходят во двор школы, но под окном проходит карниз. Широкий, удобный. По нему можно пройти и завернуть за угол, а там уже улица…

– А карниз – на высоте второго этажа. Спрыгнуть еще можно, если повезет, даже ноги не переломаешь, а вот как мы утром будем обратно запрыгивать?

– Спрыгивать мы не будем. Проходим по карнизу до следующего угла, а там стоит дом и с карниза можно сойти на крышу. В крыше – чердачные окна и можно влезть на чердак. С чердака – спуститься по лестнице и выйти на улицу. Точно также вернуться утром обратно. Ну что?

Юноши посмотрели друг на друга. Прогулка – вещь заманчивая…

– А если поймают?

– А если НЕ поймают?

Цайт положил руку на стол:

– Кто за?

Сверху опустилась ладонь Вольфа:

– Я – за. Мы не соглашались на тюремное заключение.

– За, – положил свою руку Ксавье.

Йохан промолчал, но его рука присоединилась к друзьям.

– Отлично, ребята, я рад, что познакомился с вами.

Черные глаза Цайта блеснули в полумраке и Вольф на секунду задумался. Ему почему‑то казалось, что в первый день знакомства глаза Цайта были зелеными.

Каждый предмет одежды кардинала символизирует добродетель, которой его высокопреосвященство обладает. Или должен обладать.

Плоская черная шапочка с вышитыми тонкой золотой нитью семью Поучениями символизирует мудрость ее носителя. Темно‑малиновая ряса, запахнутая и подпоясанная, означает, что ее носитель всегда готов поделиться одеждой с каждым нуждающимся, если конечно отменят закон о наказании за ношение несоответствующей сану одежде. Черный вязаный жилет с высоким воротом – символ бедности, или, по крайней мере, он был таким во времена первосвященников. Сейчас шерсть научились делать такой мягкой… На шее кардинала висит тяжелая цепь, символ смирения, который был бы более символичным, если бы цепь была не золотой, а хотя бы серебряной. На левой руке висят четки из ароматного красного дерева, означающие пост и молитву, на пальце правой руки надет стальной перстень, позволяющий исполнять древнюю клятву о том, что священники не будут выпускать из рук железное орудие. Подразумевались, конечно, инструменты и орудия труда, вроде мотыг и топоров, но эти древние поучения, они позволяют такие широкие толкования… Пояс, скрученный из белых шелковых нитей, означал чистоту помыслов и смирение похотливых желаний.

За кисточку именно этого пояса сейчас держалась стоявшая на коленях перед кардиналом молодая девушка. Золотистые непокрытые волосы рассыпались по плечам, светлые прозрачные глаза наполнены слезами.

– Ваше высокопреосвященство, я все сделала, что вы просили… Вы обещали… Вы обещали… Один только раз… Разрешите… Один только раз…

Кардинал вздохнул и погладил девушку по ангельски прекрасным волосам. Еще один грех на душу…

– Хорошо. Разрешаю. Но только один раз.

Слезы высохли, улыбка осветила юное лицо:

– Спасибо, спасибо!

Тонкие девичьи пальчики потянули за пояс…

Ох, кардинал, кардинал…

Вечером королевский дворец продолжает жить своей жизнью. Слишком много народа в нем живет, чтобы он затих с наступлением темноты. Но есть закоулки, в который даже днем стоит вечный полумрак, еле разгоняемый редкими газовыми лампами, там очень редко ходят люди, за исключением тех, кто хочет спрятаться от людских глаз.

В одном из таких темных коридоров есть дверь. Дверь эта всегда закрыта на ключ, и даже уборщики не могут туда попасть и не знают, что там за ней находится. Дверь эта очень толстая и почти не пропускает звуков, но если сейчас приложить к ней ухо – чего никто никогда не делает – то можно расслышать некие неразборчивые звуки, изредка прерываемые глухими вскриками.

Его величество король Леопольд Седьмой изволит развлекаться со своим Первым маршалом.

Глава 6

Бранд Улица Серых Крыс. Королевский дворец. Пивная «Танненбаумбир» 20 число месяца Рыцаря 1855 года

Есть мнение, что детство заканчивается по достижению определенного возраста. Это мнение прямолинейно и логично и, как каждое прямолинейное и логичное мнение, оно ошибочно. Вообще, мнений о времени окончания детства существует разве что чуть менее чем вообще людей на свете. Кто‑то полагает, что детство заканчивается после первой ночи любви, кто‑то – после рождения собственного ребенка, есть кровожадные господа, полагающие, что детство заканчивается с первой смертью и особо кровожадные, считающие, что для перехода в ранг взрослого непременно нужно кого‑то убить самому… И всегда найдутся те, кто оспорит любой из этих пунктов примером из жизни.

Скорее всего, человек становится взрослым в тот момент, когда перестает нарушать запреты. Вернее, нарушать их можно, а иногда даже и нужно. Но делать что‑то только потому, что тебе это запретили, позволительно только ребенку. Ну, разве что еще Снусмумрику.

Четыре живых доказательства этого тезиса в настоящий момент стояли на высоте второго этажа, на карнизе, который в темноте, на холодном колючем ветру, бросающемся снежинками, уже не кажется таким широким.

«Когда они уже пройдут мимо, холера?» – мысленно ругался распластавшийся по стене Вольф. Перед ним что‑то бормотал под нос Цайт, позади молчали Ксавье и Йохан.

Внизу по улице шла развеселая компания, не нашедшая лучшего времени для возвращения с какого‑то праздника, как глубокая ночь. Шла медленно, потому что то один то другой останавливался, чтобы приложиться к бутылке, громко захихикать или шикнуть на всех остальных, призывая соблюдать тишину. То ли большая семья, с отцом, сыновьями, дочерьми, женами и мужьями, то ли несколько семей. Впереди скакали две маленькие девочки, не смущаясь ни темноты, ни тишины, звонко распевавших детскую песенку.

– Четыре, четыре, четыре поросенка,

Четыре, четыре, четыре поросенка,

Первый поросенок ругался и кричал

А второй смеялся и весело визжал

Третий поросенок плакал и рыдал

А четвертый тихо и мирно спал!

Четыре, четыре, четыре поросенка,

Четыре, четыре, четыре поросенка…

Компания гуляк скрылась за углом. Можно было продолжать двигаться к крыше соседнего дома. Но Цайт почему‑то не трогался с места. Больше того: его начало нешуточно трясти.

– Цайт, – шепнул Вольф, – что с тобой?

– Что случилось? – тихо спросил Ксавье.

– Не знаю. Что‑то с Цайтом… Холера чумная!

Оказывается, их «проводник» трясся от сдерживаемого смеха:

– Я… я тут… подумал… если четыре поросенка – это мы, то кто из нас плачущий?

– Ты будешь, – Вольф еле сдержался от того, чтобы не огреть не к месту смешливого товарища, – если немедленно не двинешься вперед. Мы тут окоченели, а он хохочет. Двигай давай!

Чердачное окно оказалось открытым, люк с чердака на лестницу – тоже. Дверь на улицу открылась бесшумно – Цайт полил засов запасенным растительным маслом – и четверка искателей приключений благополучна вышла на заснеженную улицу, освещаемую редкими пятнами света от газовых фонарей и тусклым лунным светом. Неудача постигла их в самом конце пути.

Пивная «Гольденшмидтбир» оказалась закрыта. Вольф уже собрался было постучать в дверь чем придется – сапогами, например – но его отговорили. Самовольная отлучка – не то время, чтобы шуметь.

– Я вспомнил, – вдруг сказал Ксавье, когда они все вчетвером задумались над тем, что делать дальше – Распоряжением мэра столицы пивные, которые хотят работать всю ночь, должны платить налог в казну.

Вольф со злостью пнул имевший несчастье оказаться поблизости фонарный столб, ушиб ногу, пнул столб второй ногой и окончательно рассвирипел.

– Нет, – зашипел он, – я сегодня выпью пива. Я что, зря торчал на этом чумном карнизе?!

Он двинулся к запертой двери с твердым намереньем ее выломать. Ну или по крайней мере, сорвать злость.

– Танненбаумбир, – вдруг произнес Йохан.

Все повернулись к нему:

– И?

– Она работает ночью.

– Откуда ты знаешь? – начал успокаиваться Вольф.

– Когда мы там были, я слышал, как хозяин жаловался на то, что трудно найти подавальщиц на ночное время.

Цайт потер ладони – тонкие кожаные перчатки от холода не очень помогали – и развернулся в сторону «Танненбаумбира» как стрелка компаса – в сторону магнита.

– Чего мы ждем?

Облака наконец рассеялись, Старшая луна освещала целеустремленную четверку, идущую по улице. Черные мундиры, черные плащи с алой подкладкой, черные кепи офицеров… Сосредоточенные лица, случайный прохожий, взглянув на них, мог бы подумать, что молодые офицеры отправились на чрезвычайно важное и ответственное задание. А вовсе не сбежали по‑мальчишески из школы, чтобы выпить пива.

«Четыре, четыре, четыре поросенка…»

Канцлер Айзеншен тоже не спал. Он сидел в Шахматной комнате дворца, хотя играть в шахматы не любил. Просто именно здесь, за шахматным столиком «Нахрихтендист», ему почему‑то думалось особенно легко.

«Шахматы… – думал канцлер, поглаживая бородку – Все просто: здесь твои фигуры, из белого мрамора, там – вражеские, красного гранита. Все просто и понятно, каждый знает свою роль и свои возможности… К сожалению, жизнь – не шахматы».

В жизни тот, кто стоит рядом с тобой в едином строю – не всегда друг.

«Вот солдаты, – кардинал провел пальцем по круглым каскам фигурок и по одной двинул их вперед. В игре они послушны и отважны до геройства, если тебе необходимо пожертвовать одной или двумя – солдат всегда отдаст свою жизнь. В жизни этих мерзавцев нужно кормить, им нужно платить и далеко не истина, что количество солдат у тебя и у противника совпадет… Общее только одно: от солдат ничего не зависит».

Канцлер думал о грядущей войне. Постоянно. Не мог не думать.

«Ради чего ведутся войны? Ради мира? Ради счастья? Ради свободы? Чушь. Войны всегда ведутся только из‑за одного. Из‑за денег. Даже не из‑за земель, как думают глупцы. Сама по себе территория ничего не дает, ценна она только одним: возможностью получения прибыли. Если бы были нужны, вон, Стеклянные острова на севере, забирай, не хочу. Ан почему‑то никто не хочет. Не видит никто прибыли во владении промерзшими, обледеневшими скалами.

Война – всего лишь бизнес.

Какой отсюда следует вывод? Очень простой. Никто не начинает бизнес, если с самого начала видно, что он будет убыточным. Никто не начнет войну, если в результате ее получит меньше, чем затратит.

Нужно собрать такую армию, чтобы любой взглянувший на нее, сразу же понял: ЗДЕСЬ ты прибыли не получишь. Ты можешь победить, но за победу заплатишь слишком дорого.

Идеи насчет объединения земель и тем более насчет боевых паровых машин – это красиво, но испокон веков сила армии зависела исключительно от количества солдат, от того, у кого первого кончатся солдаты. Людей в Шнееланде не хватит, даже если сгрести всех мальчишек, стариков и калек, значит, людей, любых, в армию нужно будет покупать у соседей, пусть противник, если он посмеет напасть, увязнет в каше бывших крестьян, одетых в отрепья и вооруженных дедовскими фузеями. Вот только нужно решить две трудности.

Легкая: где взять деньги?

И тяжелая: как убедить короля?

Насколько было бы легче, сиди на троне его старший брат…»

Канцлер вздохнул. Принц Никлас тоже не блистал особым умом, его хватало разве что на балы, охоту и юбки фрейлин, но, по крайней мере, он был послушным. Сиди на троне он – и никакие кардиналы, маршалы и мэры не смогли бы оспорить решения его, канцлера Айзеншена. Принц Никлас с детства жил во дворце и ежедневно общался с канцлером, тогда еще министром двора. Он с детства привык к мысли, что дядюшка Генрих всегда прав. Это Леопольд в юности отправился странствовать по заграничью, не вылезая из ресторанов и кухонь, поэтому не привык к послушанию. Ему бы быть поваром, а не королем. Ах, если бы не тот глупый несчастный случай на охоте…

Канцлер опять взглянул на доску.

«Король. Самая важная фигура. И самая слабая. Сам по себе он ничего не значит. Короля играет окружение».

В центр доски встала фигурка короля. Рядом поместилась вторая.

«Канцлер. Самая сильная фигура. Единственная, в которой я уверен. Тот, кто на самом деле управляет этой страной. Может делать все, что хочет, но сильно зависит от короля».

Пальцы передвигали фигурки по доске.

«Епископ и офицер. Ловкие и пронырливые. Один всегда ходит по черным полям, другой – по белым. Внешне они союзники, но на самом деле… На самом деле… Один, – офицер скользнул вперед и оказался рядом с линией темных солдат, – вовсе не союзник, второй же – фигура, чей цвет неясен, то ли друг, то ли не друг…»

Епископ встал рядом с канцлером, но в некотором отдалении.

«Рыцари. Их два. Непредсказуемые, никогда не знаешь, где окажутся и что сделают. Мэр и казначей. Первый – неизвестно с кем, но точно не на стороне канцлера. Зато второй – союзник, пусть и вынужденный…»

Рыцарь‑мэр присоединился к офицеру в стане врагов, рыцарь‑казначей – к канцлеру.

«Остаются два латника. Прямолинейные, но мощные. Министр земель, который зависит от канцлера, так как подчиняется ему, а также потому что именно канцлер рекомендовал его королю. И командир Черной сотни, до глупости преданный королю».

Одна фигурка перешла в разряд союзников, вторая – встала рядом с королем.

«Значит, необходимо перетянуть на свою сторону кардинала и убрать маршала со столичным мэром. Только бы удалось убедить короля взять на их места нужных людей. Проклятый Леопольд, чума ему под корону, как же тяжело с тобой. Как я устал от этих интриг… Или…»

Канцлер замер, обдумывая пришедшую в голову мысль. Если вспомнить, как переводится название шахмат с древнеунгарского…

«Танненбаумбир» нисколько не изменился за неделю. Да и в принципе, за последние триста лет он не сильно менялся. Все те же сводчатые потолки из грубого камня, черные, закопченные дымом из трубок тысяч посетителей, все те же огромные столы, из темного вечного дуба, те же огромные пивные кружки в руках шустрых подавальщиц… Даже подавальщицы, казалось, не менялись с течением времени, все такие же шустрые румяные девахи, с крепкими ягодицами и крепкими подзатыльниками для тех, кто хотел убедиться в первом.

Разве что сегодня в пивной чуть тише чем обычно. Не слышны развеселые песни о королях и королевах, не гремят споры о том, кто же на самом деле управляет королевством, а также о том, от кого же королева Амалия родила двух сыновей и дочку. Разве что изредка неожиданно громко провозглашается здравица его величеству Леопольду Седьмому, да живет он сто лет.

В столице Шнееланда все слышали о страшной тайной полиции, которая наводнила страну шпионами и наушниками. Каждый может назвать фамилии людей, пропавших после того, как опрометчиво упомянули о любовниках королевы, или, тем паче, о любовниках короля. Не смолкают разговоры о том, что столица парализована страхом перед ночным стуком в дверь – карой за неосторожные слова. Но, что самое страшное – никто не знает, кто же служит в тайной полиции. Ходили упорные слухи, что на самом деле таинственный Немо, всемогущий глава тайной полиции – это чернокожий старший сотник, жуткий, уже из‑за своей нездешности, рассылающий для ареста неосторожных своих черных офицеров.

Таких, как те, что сидели за одним из столов.

Ребята не обращали внимания на атмосферу напряженности и неловкости в пивной. Особенно после третьей кружки. Рассказывал анекдоты и пытался ущипнуть увертливых подавальщиц Цайт, вспыхивал и тут же успокаивался Вольф, которому казалось, что смеются над ним, вставлял пару слов Ксавье, молча хрустел претцелями Йохан. Острой приправой, придающей особый вкус пиву, было ощущение того, что они нарушают запрет.

Цайт резко повернулся, собираясь ухватить за попку проходившую мимо девушку. В этот раз получилось бы, если б его руку не перехватил Ксавье.

– Ты чего?

– Цайт, это не подавальщица.

Девушка действительно не походила на девах: тихая, скромно опустившая глаза, в серой накидке. Она молча прошла к стойке.

– Ух ты… – проводил девушку взглядом Цайт, – Что если это – дворянка, скрывающаяся от строгих родителей? Или сбежавшая от постылого мужа принцесса?

– Или дочка хозяина, – скептически заметил Ксавье.

– Это еще почему? – вспыхнул Вольф, который, видимо, тоже успел предположить нечто подобное, только не озвучил свои мысли.

– Ну, например, потому, что она зовет его папой, а также целует в щеку, – хмыкнул Ксавье, откидывая прядь черных волос со лба. Кто вообще придумал эту дворянскую моду с длинными волосами? Вон Вольф носит короткую стрижку и не мучается…

Девушка в самом деле чмокнула старика‑хозяина, помахала рукой громиле, который лениво дремал на стуле, присматривая за порядком и скрылась в двери, которая вела во внутренние помещения. Да, на самом деле дочка…

– Может, это молодая жена, – не унимался Цайт, – которой скучно в холодной постели с холодным мужем… Йохан, ты куда?

– Я вдруг вспомнил об одном деле, – Йохан целеустремленно выбирался из‑за стола, – Мне срочно нужно… попасть… в одно место.

– Это туда, – Цайт указал в сторону низкой неприметной двери.

– Мне не это нужно, – обычно флегматичный Йохан почему‑то торопился, – Я потом расскажу. Встретимся утром. Я сам приду, меня не ждите…

Он схватил кепи со стола, сдернул плащ с вешалки и выскочил из пивной на улицу.

– Куда это он? – посмотрели друг на друга Вольф и Цайт. Потом перевели взгляд на Ксавье.

– А я что, – развел руками тот – гадалка? Утром придет – расскажет.

– А если не придет?

– Тогда его прибьем сначала мы, потом Зепп, а потом – старший сотник.

Парни дружно вскочили с места.

– Эй, эй, а деньги? – бросился к ним хозяин.

Пока они расплачивались, пока выбежали на улицу…

Йохан исчез.

– Может, вон в том переулке?

Переулок, не переулок – узкая щель между домами. Ксавье стиснул рукоять трости, с которой не расставался никогда.

– Идем, посмотрим.

Они втроем шагнули в темноту.

– Ищете кого, ребя?

Прислонившись плечами к стене, в переулке стоял человек. Высокий, широкоплечий, лица в темноте не видно.

– Может и ищем.

– Уж не меня ли, невзначай? – блеснула улыбка.

– Мы ищем своего товарища, – Ксавье прижал попытавшегося вырваться вперед Вольфа, – Невысокий, крепкий, светлые волосы, в форме Черной сотни. Видел такого?

– Как не видать, видал. Ваши товарищи частенько по городу бродят, видал я и такого…

– Сейчас ты такого человека видел?

– Неа, сейчас не видал. Видать, куда‑то еще ваш приятель укатился.

– А ты не врешь? – вылез‑таки Вольф.

– А чего мне врать?

Незнакомец шагнул вперед, не переставая улыбаться. Светлые взъерошенные волосы, чуть припорошенные снегом, лохматые бакенбарды, круглое плоское лицо, перечеркнутое черной повязкой, единственный глаз горит яростной желтизной.

– Запомните, ребя, – прошипел он, – Северин Пильц никогда не врет. Коли сказал, что не видал, значитца – не видал. Ищите своего дружка где‑то еще, а меня не колыхайте.

В пальцах незнакомца блеснул нож.

Ксавье выхватил шпагу.

– Ах, боюсь, – одноглазый наигранно прижал руки в груди, отступил назад в темноту и как будто растворился в ней.

Ребята бросились вперед, с одной шпагой на троих, но переулок, заканчивающийся высокой глухой стеной, был пуст, как барабан.

– Какая интересная комбинация.

Канцлер вздрогнул. Задумавшись, он не заметил появления в Шахматной комнате еще одного человека. Хотя королевского шута обычно замечали сразу.

Сегодня Ник Фасбиндер был одет в простойный черный костюм, с черным цилиндром. Вот только размеры цилиндра позволяли предположить, что шут снял его с какого‑то великана‑щеголя. Создавалось впечатление, что на голове Ника – огромное черное ведро.

– Я смотрю, – указал он на лежавшую на боку фигурку короля, – черные выиграли.

– Да нет, – канцлер сгреб фигурки с доски, – это я размышлял. О разном.

– Ах это вы размышляли… А я как раз было начал прикидывать, как можно выиграть при таком построении фигур.

Несмотря на вечное паясничанье и кривляние, шут отлично играл в шахматы, на почве чего сдружился с кардиналом.

«Да, вот этой фигуры в моем раскладе нет…».

В одном канцлер был на сто процентов прав: жизнь – не шахматы.

Мэр Бранда Ханс айн Грайфогель тоже не спал. Он вообще спал мало, не считая необходимым тратить драгоценное время на то, чтобы лежать без движения с закрытыми глазами, ни о чем не думая. Мэр столицы думал постоянно. Сейчас – о грядущей войне.

Лучшая война, по мнению айн Грайфогеля – та, которая не начиналась. По глубокому убеждению мэра, в любой войне один из участников – всегда дурак. Либо тот, кто напал, либо тот, кто позволил на себя напасть.

Сейчас мэр – хотя он был всего лишь мэром столицы – думал за всю страну. Ибо проигрыш в войне начинается тогда, когда люди начинают делить свои обязанности на «отсюда» и «досюда».

Айн Грайфогель побарабанил кончиками пальцев сложенных перед лицом рук. Три империи он видел в виде трех собак, собирающихся наброситься на беззащитный – будем честными – Шнееланд. Пусть есть два года, за которые можно подготовиться, но не нужно полагать противника идиотом. Начнешь подготавливаться ты – начнет подготавливаться и он.

Нужно или хранить свою подготовку в глубокой тайне или отвлечь врага на что‑то другое. Что‑то более заманчивое…

Нужно бросить трем псам большой кусок мяса.

Мэр не улыбнулся – он делал это только в случае необходимости – но движение нервных импульсов его лицевых мышц можно было бы признать за улыбку.

Гольденберг.

Да, пожалуй, сработает.

Голубые глаза Катрин, дочки хозяина «Танненбаумбира» были широко распахнуты и наполнены слезами. Ротик жадно раскрывался, грудь судорожно вздымалась, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха.

Бесполезно.

Горло девушки перехватывал черный шнурок, сплетенный из кожи. Сильные руки затягивали его все туже и туже. Еще несколько рывков обреченного тела – и мертвая девушка опустилась на затоптанный снег, возле задней двери пивной.

Убийца смотал шнурок отработанным движением и, не оглядываясь, зашагал прочь. От него падала двойная тень: Младшая луна уже взошла.

Душитель прибыл в столицу.

Глава 7

Бранд Королевский дворец. Пивная «Танненбаумбир». Улица королевы Бригиты 21 число месяца Рыцаря 1855 года

Искусство отравления известно давно. Со времен Диких веков оно достигло небывалых высот тончайшего мастерства. Существовали умельцы – и некоторое из них были известны канцлеру – которые одним пузырьком бесцветной жидкости могли отравить целый город. Существовали мастера, которые могли сделать яд, действующий только на рыжих или только на мужчин. Самые же искусные считали, что убивать человека для достижения своих целей – слишком грубо. Вот отравить стыдливость и сделать из застенчивой девушки разнузданную шлюху, отравить страх и сделать воина из труса…

Отравление было искусством, а искусство канцлер не любил.

Секреты ядов, бережно хранимые и преумножаемые, были хорошо известны, к примеру, кардиналу Трауму, с которым канцлер поостерегся бы не только обедать, но даже стоять рядом. И что? Как минимум один случай, когда яды кардинала не сработали, был канцлеру совершенно точно известен.

Канцлер Айзеншен всегда считал, что лучший яд – это тот, что носят на поясе, а противоядия от пары футов стали в животе еще не придумали. Поэтому в своих мыслях о, скажем так, смене короля, он рассчитывал на надежных людей, а не на ненадежные капли и порошки.

Впрочем, надежные люди – понятие расплывчатое. Никакая личная преданность – и уж тем более услужливость – не заменит профессионализма. Возьмем, к примеру, ресских брави…

История ресских наемных убийц до Диких веков не дотягивала, но вплотную к ним примыкала. Люди, которые могли убить того, кто мешает тебе жить и наслаждаться каждым прожитым днем, появились тогда, когда личное прекращение чужой жизни стало считаться дурным тоном. Первоначально брави были шайками бывших солдат‑наемников, в начале одиннадцатого века, в краткий промежуток без войн, получивший название Тихой дюжины, бродивших по городу и задиравших всех тех, кто казался им недостаточно мужественным и достаточно слабым. Бесконечными драками с горожанами, городской стражей, небогатыми дворянами, опять городской стражей, солдаты пытались восполнить то ощущение кипящей крови, которого так не хватало им после окончания войны. Кем был тот, кто заплатил одной из шаек за то, чтобы следующим убитым оказался нужный – а вернее, совершенно ему не нужный – человек, так и осталось неизвестным. Нанимающие убийц крайне редко заботятся о том, чтобы их имена остались в анналах истории.

Когда Тихая дюжина закончилась большая часть брави вернулась к битвам и сражениям, а меньшая… А меньшая решила, что убивать и воевать – разные вещи. Убивать проще. И безопаснее.

В настоящее время брави уже не были теми отчаянными задирами. Различные команды – хотя они предпочитали, чтобы их называли «школами» – специализировались на различных способах «приобщения к большинству». «Капуччи бьянко» предпочитали дистанционный способ: луки, стрелы, арбалеты… Огнестрельное оружие они считали слишком громким и потому почти не пользовались им, хотя, говорят, они заплатят огромные деньги тому, кто создаст бесшумное ружье. «Квартеросетте» были мастерами несчастных случаев: падение с лошади с переломом шеи, утопление во время катания на лодке… «Гли оччи верде» сменили шпагу и звон клинков на острый стилет и тишину скрытного проникновения, из‑за чего всегда ссорились с по большей части состоящими из фаранов членами «Лионе неро», которые обожали взрывы и пожары. Фараны в Рессе были вне закона, поэтому заниматься своим обычным ремеслом – подделкой и мошенничеством – им было крайне трудно.

Пока канцлер не выбрал, от какой именно хвори умрет король, но точно знал, что жить его величеству осталось недолго. Канцлер желал своему государству исключительно блага, король, возможно – тоже, но их мнение о благе несколько расходились.

Узкий пустой переулок. Несколько снежинок плавно слетает вниз на припорошенную землю. Три курсанта школы черносотнецев. И никого больше. Особенно одноглазого, которому некуда было деться и который просто исчез.

Цайт посмотрел вверх, хотя шансов на то, что незнакомец улетел, было мало. Птицы таких размеров обычно не летают. Страусы там, дрофы…

Вольф тоже посмотрел наверх. Оттуда на них глядела Младшая луна, как бы говоря…

– Мы идиоты.

Ксавье, в отличие от своих товарищей, не выпил ни капли, соблюдая свое воздержание, поэтому он взгляд опустил. На земле переулка лежал тонкий слой свежевыпавшего снега. На котором четко чернели отпечатки сапог одноглазого. Они шли по переулку, доходили до стены и… И все.

– По стене поднялся? – Цайт недоверчиво прищурился. В возможность обычного человека в несколько секунд вскарабкаться по стене, самое низкое окно которой – на уровне второго этажа – верилось слабо. Но в призраков проходящих сквозь стены Цайт не верил совсем.

– Идиоты мы не поэтому. Почему мы сразу же не посмотрели на следы Йохана? – Ксавье со щелчком вогнал шпагу обратно в трость.

Вольф бросился обратно, к выходу из пивной, первым.

Снег у крыльца уже был основательно истоптан, с десяток черных цепочек следов тянулись вдоль по улице.

– Это не то, – Ксавье, низко склонившись, рассматривал следы, – эти идут в пивную. И эти… И эти… А эти из пивной, но это не след Йохана… И этот… А это опять в пивную… Вот! Вот его след!

Кончик трости указал на следы, пересекавшие улицу наискосок.

– Откуда ты знаешь? – скептически спросил Цайт. Вольф, уже рванувшийся было по следу, приостановился.

– Это сапог Черной сотни, по рисунку подошву видно, и размер ноги Йохана. Разве что где‑то здесь еще есть курсанты.

Троица отправилась по следу пропавшего товарища. След шел прямо, как будто человек точно знал, куда направляется. Или как будто ему было все равно куда идти.

– Не ожидал такого мастерства следопыта от аристократа, – Цайт поравнялся с Ксавье.

– С чего ты взял, что я – из аристократов?

– Ты бы видел себя в первый день. Выражение лица человека, который привык, чтобы ему и чай подавали не меньше трех слуг и в туалет он ходит исключительно в сопровождение фанфар…

– У нас был такой большой замок, что пока найдешь герольда – до туалета добежать уже не успеваешь. Вот и пришлось учиться искать слуг по следу…

– А ты откуда?

Ксавье быстро глянул на Цайта: не мог тот забыть о том, что их прошлого больше не существует.

– Из Драккена, – коротко ответил он.

– Ух ты. А у вас там правда живут вампиры?

– Нет.

Ходили слухи, что герцоги Драккен – вампиры все, поголовно.

– А…

– Нет.

– Что «нет»?

– Все слухи о драккенцах – нет. Неправда.

След пересек широкую улицу, освещенную газовыми фонарями. Здесь его затоптали с десяток ног, но он шел прямо и продолжился на примыкавшей улице особняков. Здесь фонарей было меньше, но рассмотреть происходящее они позволяли, да и свет двух лун делал возможным рассмотреть детали. Например, сейчас на улице не происходило абсолютно ничего.

– Все‑все? – не отставал от Ксавье досужий Цайт.

– Все‑все.

– И…

– Этот тоже.

– А…

– И этот тоже.

– Ксавье, ты шутишь?

– Тихо! – шикнул резко остановившийся Вольф.

Сейчас он и впрямь напоминал почуявшего добычу волка: напряженный, устремившийся вперед, в сторону узкого прохода между двумя особняками. След Йохана, внезапно закружившийся по улице, сворачивал именно туда. И именно оттуда два человека вытаскивали безжизненное тело в черной одежде. Носки сапог тела волочились по земле, чертя две полосы поперек цепочки следов, в светлых волосах белел снег…

Йохан!

– Прошу прощения, господа… – трое курсантов подошли к двум «грузчикам». Шпаг не было ни у кого, кроме Ксавье, поэтому перевес был на стороне Черной сотни.

«Грузчики» опустили тело на землю и выпрямились.

– Сегодня прекрасная двулунная ночь, юноши. Почему бы вам не насладиться ею в другом месте? – произнес один из них.

– Мы бы с удовольствием, – вышел чуть вперед Ксавье, – но, к сожалению, нам нужен наш товарищ, которого вы так неаккуратно транспортируете…

Незнакомцы не стали спорить или доказывать, что парни обознались. Они просто мгновенно поменяли расклад сил.

Правый выхватил нож, в руке левого появился пистолет.

Капсюльный пистолет «Лам». Шесть зарядов. Ровно в два раза больше, чем нужно.

На мгновенье ситуация замерла. А потом взорвалась.

Пистолет не предназначен для того, чтобы им пугать. Если человек не испугался подойти ночью на улице к незнакомому человеку, то и пистолета он, скорее всего, не испугается.

Пистолет должен стрелять. Или лежать в шкафу.

Незнакомец об этом прекрасно знал, поэтому стрелять начал почти тут же. А вот сноровки в обращении с этим оружием у него явно не было. Потому что первым же выстрелом он промахнулся.

Ксавье, в которого, собственно, и промахнулись, бросил свою трость Вольфу и прыгнул сквозь облако порохового дыма на стрелявшего и выхватил у того пистолет. Попытался выхватить. Получил удар под ребра, и вдвоем со стрелявшим покатился по земле. Пистолет отлетел далеко в сторону.

Вольф выхватил шпагу и человек с ножом лишился последнего шанса. Два быстрых выпада – и он мешком опустился на землю, роняя нож и кашляя кровью.

На родине Вольфа, в Айнштайне, полицейских не было, каждый при встрече с грабителем выкручивался, как мог. Грабителей, кстати, тоже почти не было. Разве что разбойничьи шайки.

Противник Ксавье попытался что‑то крикнуть, но тут же захрипел, схватившись за разбитое ударом горло.

Все произошло за какой‑то десяток секунд.

Цайт наклонился и поднял нож:

– А мне никого не досталось, – без особого сожаления отметил он.

Он подошел к лежащему телу Йохана и перевернул его.

Это был не Йохан.

Парни столпились над телом. Нет, некоторое сходство – которое их и обмануло – было. Тоже высокий, широкоплечий, светловолосый. Но не в форме сотника, а в обычной гражданской одежде, разве что тоже черной, да и возраст убитого приближался к сорока.

Да, убитого. Рубашка под расстегнутым сюртуком была даже не красной: черной от запекшейся крови. Судя по всему, человека зарезали тем самым ножом, который держал в руках Цайт.

– Кто это? И где Йохан?

– Они приняли нас за товарищей убитого, – проговорил Ксавье, – Поэтому и напали.

– Это не отвечает на мои вопросы, – буркнул Вольф.

Ксавье опустился на колено и сноровисто обыскал зарезанного:

– Ничего, – выпрямился он, – совершенно пусто.

– Кто ходит без вещей? – Цайта начинало потихоньку трясти, в отличие от двух товарищей, ему не удалось выплеснуть напряжение в схватке и теперь оно медленно перегорало в страх.

– Тот, – Ксавье перешел к телам двух нападавших, – кому недавно вывернули карманы.

После обыска этих двоих улов оказался богаче. На пальто, снятом с заколотого Вольфом, легли несколько кошельков, двое часов, складной нож, моток черной веревки, трубка и кисет, коробок спичек, черная шелковая маска, полностью скрывавшая лицо, а сейчас скомканная и лежащая в кармане.

– А это что такое? – Ксавье повертел в руках странный предмет.

Плоская серебряная пластинка в виде геральдического щита. С одной стороны – ряд выгравированных цифр, с другой – окруженной серебряной рамкой черное эмалевое поле.

Цайт внезапно начал бледнеть. Обычно загорелый, он побелел так, что чуть не начал светиться в свете двух лун.

– Я знаю, что это такое, – прошептал он, – Это знак тайной полиции Шнееланда. И маска тоже их. Тайная полиция никогда не появляется перед людьми без маски.

Освещенная лунами улица, три мертвеца, один из которых – член тайной полиции, которая тебя под землей найдет и даже не станет утруждаться выкапыванием… И три курсанта, которые хотели всего лишь выпить пива.

Вольф уже начал подумывать о том, чтобы сбежать из города. Из‑под земли – пустяк, ты из отцовского замка попробуй достань…

– Ерунда, – сказал Ксавье, – это не полицейские.

– Ты уверен? – мгновенно успокоился Цайт, – Думаешь, подделка?

– Может и настоящий, – Ксавье подкинул значок на ладони, – да вот только он один на двоих. Я так полагаю, из тайной полиции – тот, которого мы приняли за Йохана.

Все трое посмотрели на покойника.

– Зачем они его убили? – поинтересовался не в меру любопытный Цайт.

– Возьми да спроси. Ксавье, что теперь с трупами делать будем?

Вопрос. Дома Ксавье и не задумался бы: закопали где‑нибудь в горах или… Или, если бы мертвецы оказались незнакомыми, оттащили бы отцу, чтобы вместе понять, кто это такие, откуда взялись и что теперь делать.

Дома жизнь была опасной. Да и здесь, как оказалось, неспокойной…

Скрип шагов по снегу. Ксавье поднял руку вверх:

– Тихо. Сюда идут.

Из того самого узкого переулочка, откуда тащили убитого полицейского, слышались шаги, неуверенные, как будто шагавший был серьезно ранен.

Или смертельно пьян.

– Четыре, четыре, четыре поросенка… – затянул хриплую песню качающийся от стены к стене человек.

Голос был знакомый. Очень знакомый.

– Йохан? – первым сообразил Цайт.

Человек тут же сбросил притворное опьянение и поднял голову:

– Ребята? Что вы тут делаете? И зачем вы убили этих троих?

– Тебе бы в полиции служить. Прямо как на допросе… – начал было Цайт, но договорить ему не дали.

– Йохан! Медведь ты дикий! Куда ты пропал?! Что за холера?! – наперебой завопили Вольф и обычно спокойный Ксавье, обнимая приятеля.

Йохан отстранился, опустил голову, набычась, как будто собрался бодать товарищей:

– Мне было нужно выйти. Я захотел выйти. Мне просто понадобилось выйти, – бубнил он монотонно.

Ксавье и Вольф замолчали.

– Йохан, ты в порядке?

– Мне просто надо было выйти…

– Йохан?

– Я просто захотел выйти…

– Йохан!

Бормотание прекратилось. Йохан поднял голову, взгляд его прояснился:

– Ребята, – в голосе прозвучали умоляющие нотки, – Не спрашивайте меня. Просто не спрашивайте. Я вышел, немного прогулялся, потом… – он запнулся, – потом… Потом просто сидел и смотрел на реку.

– А сюда ты зачем пришел?

– Стреляли.

– Холера, а пьяным‑то зачем притворился?

Йохан пожал плечами:

– Стреляли.

Вольф огляделся. Дома смотрели на них черными окнами, нигде не мелькал огонек свечи, нигде не горел свет. Но кто знает, сколько человек сейчас смотрят на них из‑за штор.

– Нужно уходить, – высказал общее мнение Ксавье.

– А с трупами что делать? Бросать просто так – неправильно. Не по‑человечески это.

– Вольф, мы даже вчетвером не стащим их.

– А на карете? – вдруг спросил Цайт, все это время стоявший поодаль и озиравшийся, как волк.

– На ка… – Ксавье замолчал и быстро огляделся.

В самом деле, по улице в их сторону медленно катилась карета. Четверка черных лошадей, на облучке – кучер.

– Герба нет, – чуть прищурился Вольф, когда карета проехала мимо одного из фонарных столбов, – Остановить. Погрузить. Отвезти.

– Отвезти куда? – Цайт опять начал бледнеть.

– Ну… А кто‑нибудь знает, где штаб‑квартира тайной полиции?

– Конечно, знает, – не выдержал Цайт, – Это же тайная полиция! Любой мальчишка на улицах покажет, где их тайная штаб‑квартира! И маски они носят совсем не для того, чтобы никто не видел их лица, а просто так, мода сейчас такая… Вольф, никто даже не знает, кто ее глава! Говорят, даже король этого не знает.

– Захотят ли они, – Йохан смотрел на приближающуюся карету, – возить неизвестно куда три трупа?

Ксавье нагнулся и поднял лежавший на земле пистолет:

– Захотят.

Карета подъехала. Вольф шагнул было к ней, чтобы подхватить лошадей под уздцы, но тут кучер дернул поводья.

Из тут же распахнувшейся двери выскочил мужчина в черном пальто, с цилиндром на голове. Лет сорока, или чуть старше, грубое загорелое лицо, черные волосы, по‑дворянски стянутые в хвост на затылке.

– Тайная полиция! – рявкнул он, взмахнув значком, – Что здесь происходит?!

Никто не успел ничего сказать, даже подумать ничего не успел. Грохнул выстрел и человек, роняя пистолет, осел на истоптанный снег с дырой во лбу.

Бах‑Бах‑Бах‑Бах! Ксавье разрядил пистолет в карету, молниеносно подскочив к ней и распахнув дверцу. Мгновение ничего не происходило, потом наружу выпало человеческое тело, цилиндр прокатился полукругом.

– Нам конец… – хватаясь за голову, сел на снег Цайт.

– Во‑первых, – Ксавье вместе с подскочившим Вольфом перевернули тела и обыскали их, – записная книжка, – он поднял вверх упомянутый предмет, с черной кожаной обложкой, с серебряной окантовкой, – не является значком тайной полиции. Значит, сей мертвый господин нам соврал. Во‑вторых, тайная полиция всегда ходит в масках. В‑третьих, тайные полицейские с фюнмаркским акцентом в Шнееланде не могут существовать. И в‑четвертых, раз уж он ехал именно сюда, значит, скорее всего, он один из сообщников первых двух…

– Зачем ты начал стрелять? – Цайт держался за голову, раскачиваясь из стороны в сторону, – Зачем? Зачем?

Спокойный как валун Йохан подошел к нервно переступающим лошадям и погладил их морды.

– На моей родине тот, кто задумывается над вопросом, стрелять или нет, долго не живет.

– Но здесь, чума тебе на голову, не твоя родина! Здесь тот, кто стреляет не задумываясь, оказывается на виселице!

– Дворян, – Вольф не обернулся, рассматривая шпагу убитого в карете, – не вешают.

– А меня – повесят!

– Может, – Йохан продолжал успокаивать лошадей, – узнаем, зачем они сюда ехали?

– У кого?! Этот мастер пистолетной стрельбы убил всех!

– Не всех.

Взгляды четверых обратились на сжавшегося в комочек кучера.

– Я не знаю! – вопил прижатый к земле кучер, – Я ничего не знаю!

На улице, где несколько минут назад застрелили несколько человек, было тихо и пустынно. Ни людей, ни карет, ни мертвых тел.

Тела были погружены в карету, которую Йохан завел в переулок неподалеку. Не ближайший, туда карета не влезала.

Тот факт, что полицейские предпочли охранять здание Брандской оперы или Мост четырех королей, не означал, что на выстрелы не появится еще кто‑нибудь.

Ксавье взял в руки нож и наклонился над распростертым человеком.

– А знаешь ли ты, любезный, – вежливо поинтересовался он, – что такое «драккенский галстук»?

– Нет, – насторожился кучер.

– А я тебе расскажу. Чтобы надеть на человека драккенский галстук, – Ксавье аккуратно развязал клетчатый засаленный шарф на шее кучера, – ему разрезают горло и в получившееся отверстие вытаскивают язык, который аккуратно укладывают на рубашку.

Несколько секунд понадобилось кучеру, чтобы осознать то, что ему рассказали светским тоном, потом прибавить к рассказу нож в руках Ксавье и получить очень неприятный ответ.

– А знаешь ли ты, любезный друг, – обратился драккенский аристократ к бьющемуся в истерике кучеру, которого держали вместе уже Цайт и Вольф, – кто в Драккене носит такие галстуки?

– Ммм!!! – выпученные глаза, горевшие над зажавшей рот перчаткой Вольфа, говорили о том, что он таких подробностей драккенской моды не знает, знать не хочет, и очень боится, что его желание в расчет не примут.

– Их носят те, кто молчит, когда их спрашивают уважаемые люди. Поэтому даю тебе последний шанс рассказать все.

По знаку Ксавье Вольф отпустил рот кучера.

– Я ничего не знаю, – прохныкал тот.

– Не знаешь, так не знаешь, – дернул плечом Ксавье, – Слева направо или справа налево?

– Меня наняли! – возопил кучер, зажмурив глаза, – Наняли! Они сказали, что я должен буду забрать двух человек и одно тело, и отвезти куда скажут!

– Отлично. Молодец. А куда именно, они сказали?

Взгляд кучера не отрывался от нависшего над ним кончика ножа:

– Сказали. Улица Горлицы, особняк посольства Фюнмарк.

Связанного кучера закинули в карету, в компанию пяти мертвецов.

– У меня есть новость, – сказал Ксавье, – Две новости.

– Хорошую, – затребовал Цайт.

– Что «хорошую»?

– Давай сначала хорошую новость.

– А хороших среди них нет.

– О.

– Если верить бумагам мертвеца, то он служил именно в посольстве Фюнмарка.

Наступило молчание. Убийство посольского – практически повод для объявления войны. Не каждый человек может похвастаться тем, что именно из‑за него началась война.

– И вторая, – вбил последний гвоздь в крышку гроба на четверых Ксавье, – Нам осталось всего два часа на то, чтобы решить, собираемся ли мы возвращаться в школу сотни.

Два часа. Слишком малый срок для того, чтобы осознать, что ты превратился в преступника и изгоя.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге