Белла чао (1943)

Глава 1 - Тифозный барак

Аннотация: Внук черногорца, русский кадет и югославский партизан Влад Мараш-Сабуров — личный враг фюрера. Вокруг война всех против всех, английское золото, битвы на Неретве и Сутьеске, дерзкие диверсии, раны, гибель друзей и год коренного перелома. А еще тиф, немцы, оппозиция маршалу Тито — и неясно, что угробит Влада раньше.

Доносившиеся из-за двери характерные интонации за последнюю неделю мы выучили наизусть: доктор Исидор Папо недоволен вторжением в его зону ответственности и не желает пускать посетителя к выздоравливающим после тифа.

Население палаты состояло из пяти партизан в командирских и комиссарских чинах ротного и взводного уровня, меня и нашего старейшины как по возрасту (тридцать шесть лет), так и по званию — команданта батальона Симо Шолая.

Сюда, в центральную партизанскую больницу в Босански-Петроваце, английские поставки медикаментов и оборудования шли в первую очередь, да и с кроватями, бельем, посудой тут очень неплохо. В коридорах витала непременная для приличного медучреждения смесь запахов карболки, хлорки и лекарств — совсем как в лазарете 1-го Русского кадетского корпуса, с которого я начал свою здешнюю эпопею. Койки железные, пружинные, стены крашенные, полы деревянные, отмытые. Даже простыни чистые, сказка, а не жизнь.

Только голодно, холодно и четыре раза в день колют подкожно гепарин, отчего все пузо покрыто кровоподтеками, будто в гестапо били. Но — таковы ныне методы, а применяли их сурово и неотступно. А еще надзиравший за лечением и посещавший ежедневно доктор Папо выговаривал нам за то, что нахватали вшей и не следили за чистотой. Особенно Исидор пенял Шолае, человеку исключительной личной храбрости и фантастического пренебрежения собственным здоровьем.

И без того узколицый, да еще исхудавший Симо годился на фотографию в любую статью о последствиях тифа. Он ухитрился подцепить его после успешного штурма Купреса, когда разбирался с завшивленными пленными, до того просидевшими в осаде три недели. Остальные тоже не на курортах прохлаждались, я... со мной и так все ясно — заразился в четницкой тюрьме, откуда успел вовремя сдернуть и добраться до наших прежде, чем меня накрыла болезнь, хотя уже мало что соображал.

Лука тогда довез меня до госпиталя, сдал Папо и сообщил Альбине с Живкой. Девойки явились к Исидору и потребовали, чтобы их приставили ко мне больничарками. Неделю или две сознание возвращалось урывками — то тихонько плачущая надо мной медсестра с неразличимым во тьме лицом, то страшно довольный Лука, то добравшиеся до освобожденной территории ребята. Глиша вообще молодец, успел с Милицей доехать из Будапешта до Грачаца, где их нагнали новости о прорыве наших под Сараево. Так он вычислил, куда идут пролетарские бригады, привез Милу в Петровац и спокойно дождался прихода партизан.

Потом, когда я малость в себя пришел, Папо разрешил читать газеты и слушать радио — уж не знаю, кто нам в палату приемник поставил, но без Иво и Леки, моих доброхотов-начальников, тут не обошлось. Сима и товарищи командиры все больше «Борбу» читали да «Вестник Верховного штаба», а я слушал разные станции — Москву, Берлин, Лондон, Белград и переводил новости обитателям палаты. Не для того, чтобы пропагандистские статьи опровергать, а чтобы видели ситуацию с разных точек зрения.

Вещали каждый о своем — немцы упивались успехами на востоке, где сумели взять Ростов и выйти к Волге северней Сталинграда, но помалкивали об отступлении в Северной Африке. Англичане, наоборот, восхваляли Монтгомери, сумевшего загнуть салазки Роммелю и взять множество итальянских пленных. И в свою очередь почти ничего не говорили о рейде на Дьепп или потерях атлантических конвоев.

Рейх аннексировал Люксембург, где немедленно началась всеобщая забастовка, подавленная после арестов нескольких тысяч и расстрелов двух десятков человек, американцы дрались на Гуадалканале и высадились в Марокко и Алжире.

— А чем это нам поможет? — скептически спросил Симо как только я закончил пересказ.

— Немцы в Африке попали между двух огней, скоро их оттуда выпнут.

— Нам-то с этого что? — поддержал Шолаю полупрозрачный от болезни комиссар.

— Из Африки на Сицилию, с Сицилии в Калабрию и дальше. Ставлю свои ботинки против патрона, что года не пройдет, как сюда будут летать самолеты союзников из Италии.

— Было бы неплохо, — согласился Симо. — Но если русские не выстоят...

— Выстоят. И не просто выстоят, но и вздуют немцев по первое число, — уж что-что, но общую канву и примерные даты Сталинградской битвы я знал.

Хотя не без моих трудов эти даты несколько сдвинулись — в Югославии ошивались три дополнительных немецких дивизии. Сняли их, как ни упиралось Oberkommando der Wehrmacht, с восточного фронта. Личный приказ фюрера, ничего не попишешь, месть за Гиммлера, убитого в Чачаке снайперским выстрелом Небоша.

А еще на моем счету диверсии в Белграде и Гойло, сильно подпортившие логистику танковой армии «Африка», а еще раньше взятие Плевли. Вернее, не само взятие, а некоторые методики, принятые на вооружение партизанами. Симо штурмовал Купрес по моим заветам — созданная им усиленная рота пробила цепь усташских бункеров и обрушила оборону города. И в Ливно, и здесь, и в Дони-Вакуфе тоже действовали штурмовые роты.

Вскоре после газет и радио Папо разрешил визиты. Ко мне тут же тоненьким ручейком потянулись ребята — во-первых, злой доктор Ойподох в лице Исидора не допускал более одного человека в сутки, а во-вторых, наши сами заняты так, что не вздохнуть.

Лука натащил кучу книжек с картинками, ее немедленно расхватали соседи — от идеологически выдержанного «Катехизиса коммуниста», сплошь в серпах-молотах и со схемами классового деления и происхождения прибавочной стоимости, до откровенно хулиганского наставления по борьбе с танками. Танки там были представлены в виде женщин, а всякого рода гранаты и противотанковые ружья — в виде мужских половых органов. Я Луку спрашивал, кто до такого додумался, он только краснел, но брошюрка расходилась среди бойцов на ура. Вот он и занимался изданием все возрастающего числа книжиц.

Новые бригады создавали чуть ли не ежедневно и Бранко с Глишей метались между ними, налаживая военное обучение и внедряя для этого написанное с подачи Арсо Йовановича «Упутство за основну войну обуку». Сам Арсо, помимо обязанностей начальника штаба НОАЮ, волок громадный воз создания офицерской школы. НОАЮ — просто более привычное и удобное мне название, официально все носило громоздкое наименование «Народноослободилачка партизанска и добровольачка војска Југославије».

Небош с Марко готовили снайперов и замутили очень важное дело, которое у меня, бывшего функционера Федерации практической стрельбы, начисто вылетело из головы — приведение винтовок к нормальному бою. У наших-то спортсменов с оружием все по определению тип-топ было, вот и не вспомнил. А тут тысячи винтовок самого разноообразного генезиса, анамнеза и эпикриза. То есть, кто-то где-то когда-то от случая к случаю этим занимался, но бессистемно, а эти двое запустили целую программу, причем приказом Верховного штаба. У некоторых бойцов после пристрелки меткость возрастала вдвое, но если в среднем поднимется хотя бы на пять процентов — это просто великолепно.

Помогали им в этом бывшие советские военнопленные, освобожденные из хорватских лагерей во время похода партизанских бригад. Или бежавшие и пробившиеся сюда, в Босанску Краину. Пока их немного, но есть и офицеры, и ценные специалисты и всех их гребет Арсо и приставляет к делу, учить.

Бухтение в коридоре закончилось, Папо чуть приоткрыл дверь:

— После осмотра!

Доктор оставил визитера дожидаться в коридоре и вошел в палату. Он стремительно перемещался между кроватями, останавливаясь у каждой, выдергивая медкарты из висевших на спинках коек планшетов, просматривая записи и успевая задать вопросы пациентам. А вот Симо он устроил настоящий втык, обнаружив на тумбочке выданные утром и до сих пор не съеденные командантом витамины.

— Это безобразие! — кипятился похожий на молодого Эркюля Пуаро доктор. — Это дефицитные английские медикаменты, мы можем их применять только с разрешения Верховного штаба! А вы! А вы безответственно относитесь к собственному здоровью!

Шолая лежал, вытянувшись по стойке смирно.

— На вас тратят инсулиновые иглы! Кислородные подушки! Гепарин! Предупреждаю, что если вы и впредь будете пропускать прием лекарств, я, как начальник санитета армии, буду жаловаться на ваше поведение самому Верховному команданту! Немедленно примите витамины!

Красный, как обложка «Краткого курса», Шолая сгреб несколько драже и запихнул их в рот одним махом, лишь бы товарищу Тито не доложили о его неподобающем поведении.

— Вот так лучше, — сурово резюмировал Папо. — И не думайте, что если у меня на руках Съезд партизанских врачей, я не проверю, как вы все выполняете предписания!

Он вышел и бросил человеку в коридоре:

— Не более получаса!

Зная его хозяйственную натуру, могу прозакладывать голову, что за согласие допустить к нам неурочного посетителя, он выбил нечто полезное для больницы. Тем более из такого — товарища Иво Лолу Рибара, члена Верховного штаба и главного комсомольца Югославии.

При виде Рибара Симо разом, чуть не подавившись, проглотил все, что он держал во рту и откинулся на подушки.

— Привет, я тут вам яблок и персиков принес, — Иво выложил на тумбочку кулек.

А я чуть не заржал, вспомнив обязательные сеточки с апельсинами «от месткома, от парткома и от себя лично», которые принято таскать в больницы заболевшим сотрудникам.

— Привет-привет, — я пожал протянутую руку. — Зачем вдруг я понадобился?

— Ну почему сразу «понадобился»? Просто зашел навестить больного соратника.

Тут уж засмеялись все в палате.

— Ага, так просто, что полчаса с этим мародером договаривался. Кстати, что он с тебя за разрешение содрал?

Иво сделал вид, что не расслышал, посерьезнел, оглядел палату и тихим голосом спросил:

— Ходить можешь?

— Да уж несколько дней как.

— Тогда пошли.

В коридоре, где у окна Иво оставил исписанные в ожидании отмашки от Папо листочки, на мою голову вывалили идею очередного супер-форума. Так-то Верховный штаб и оба ЦК, партийный и комсомольский, дорвавшись до контроля над обширной и компактной свободной территорией, в том числе над несколькими крупными по местным меркам городами, гнали съезды один за другим. Молодежный, женский, упомянутый врачебный, офицерский, по обмену опытом и так далее. И вот, пользуясь оперативным затишьем, решились на самый главный — учредительное собрание нового верховного органа власти, Антифашистского вече народного освобождения. В принципе, пока вполне хватало возможностей Верховного штаба и ЦК КПЮ, но это структуры военные и узкопартийные, а движению требовалось продемонстрировать, что оно представляет широкие массы, а не только коммунистов.

— Мы приглашаем все, кто с нами сотрудничает, — рассказывал Иво, сидя на подоконнике. — Священников, профессуру, мусульман и так далее.

— А я-то каким боком?

— Понимаешь, Владо, — Иво несколько замялся, — ты Сабуров.

— А ты Рыбар, и что? — не понял, они что, по алфавиту собрались делегатов назначать?

— Ты не коммунист и не югослав, ты русский, да еще из кадетов.

— А-а-а, подхожу по анкетным данным, — до меня, наконец, дошло. — Только я не политик, я боевик.

— Папо говорит, что тебе еще месяц надо лечиться, никаких боев. А на заседания он тебя отпустит.

— Слушай, но вы же создаете народно-освободительные комитеты, не логичнее провести их съезд?

Иво поморщился:

— Почти невозможно собрать.

Я поскреб недавно обритую наголо и еще не обросшую голову — это получается, что комми соберут всякой твари по паре и объявят это народным представительством? И чуть не фыркнул прямо в лицо Иво, но вовремя заткнулся — сам-то ничуть не лучше! Мы же федерацию создавали точно таким же методом! Была инициативная группа, были энтузиасты на местах, причем в очень разных формах — где клубы, где тиры, где вообще интернет-тусовки и ты ды. И вот они проводили «заседания» и объявляли себя «региональными отделениями федерации», а мы с пачкой протоколов этих заседаний пошли в Минюст регистрировать «общероссийскую физкультурно-спортивную общественную организацию». А уж потом на этот каркас наросли и нормальные отделения, и тренерский совет, и дисциплинарная комиссия и вообще все, что положено иметь приличной федерации.

— Ладно, изображу вам русского беспартийного.

— И еще молодежный съезд.

Вот так всегда с товарищами начальниками, дашь палец — норовят всю руку отхватить. Но Иво ковал железо, не отходя от кассы и я стал делегатом первого съезда Объединенного союза антифашистской молодежи. Вот уж куда кадет Сабуров подходил идеально — восемнадцать лет и такой антифашист, что немцам второй год тошно.

— Ты хочешь слишком много и сразу, раскажи-ка, что по нашему разговору про итальянцев?

Перед самой отправкой в Белград я капнул на мозги Иво, что нас ожидает высадка союзников в Италии, переворот в Риме и подписание перемирия. И на некоторое время три итальянские армии в Югославии, Албании и Греции утратят понимание происходящего и связь с высшим командованием. В реале балканские партизаны успели разоружить парочку дивизий, но здесь есть шанс подготовиться заранее и выжать из ситуации побольше.

— Не имею права рассказывать, — замкнулся Иво. — Хочешь, иди к Тито, он как раз вчера в Петровац приехал, спроси у него.

— Не надо подробностей, просто скажи, работа ведется? Коминтерновские связи подняты? Я очень не хочу, чтобы несколько десятков тысяч винтовок, автоматов и пулеметов прошли мимо наших рук.

— Да ведется, ведется, не волнуйся.

— Ну и славно, тогда насчет съездов договорились, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Иво вернулся к своим многочисленным делам, а я, морщась от боли и потирая исколотое пузо — в палату, где меня встретили уважительные взгляды соседей. Не каждого пациента приходит навестить член Верховного штаба!

Но настоящий фурор случился вечером, после скудного ужина.

Доктор Папо за дверью разговаривал с женщиной и его интонации совсем не походили на привычные. Скорее, он мягко уговаривал, будучи не в силах решительно отказать и вся палата с интересом прислушивалась — кого же это к нам принесло? А потом доктор лично и с поклоном распахнул дверь и пропустил к нам Милицу.

Сказать, что все ахнули — ничего не сказать, все выпучили глаза и задержали дыхание, пока она, покачивая бедрами, плыла к моей койке, гордо подняв подбородок.

— Здравствуйте!

Я глупо улыбался, а остальные пытались произнести приветствие, но вместо «Добро вече!» получались у них ухающие и ахающие звуки. Да и то — будь я проклят, даже не с подведенными глазами и губами, зато в новенькой английской форме с перетянутой талией, она смотрелась сногсшибательно. Особенно вызывающе топорщились два передних кармана на короткой курточке и задняя часть саржевых брюк. Понятное дело, что Папо не смог отказать — поди, откажи такой!

Она села бочком на кровать и положила руку мне на грудь:

— Как ты себя чувствуешь, Владо?

— Спасибо, Мила, — сподобился выговорить я и обратился к соседям. — Другови, это мой боевой товарищ Мила.

В ходе представления каждый получил благосклонный кивок и только Симо удостоился прямого обращения:

— Я слышала о вас, командант Шолая, это же вы брали Купрес?

Симела кивнул, еще раз покраснел как «Краткий курс» и растекся медузой. Остальные тоже засмущались и немедленно занялись срочными делами, чтобы не смущать уже нас. А я порадовался, что пока еще больной, а то моя радость от встречи слишком бы походила на пистолет под одеялом.

— Господи, — прохладная ладонь прошлась по моей щеке, — что они с тобой сделали...

— С бульончика не зажируешь, — я положил свою руку поверх.

— Я принесу вам еды! — встрепенулась Мила.

— Спасибо, но нам больше ничего нельзя, диета такая.

Она неуверенно улыбнулась и мне показалось, что в уголках глаз блеснули слезинки.

— Противный мальчишка, не даешь о себе позаботится.

— Так, больные, вечерние уколы! — раздался от двери звонкий голос Альбины.

Не скажу, что молния, но разряд между ней и Милой проскочил, в воздухе отчетливо запахло озоном.

— Посетителей просьба покинуть госпиталь, сейчас время процедур! — насупилась Аля.

Мила слегка обнажила зубки (улыбаться — это ведь всегда немного показывать клыки) и, бьюсь об заклад, приготовилась сожрать Алю с потрохами, но тут, позвякивая в эмалированой кастрюльке свежесваренными шприцами, возникла Живка и битва не состоялась.

Величественно и с достоинством Милица попрощалась:

— До свидания, мальчики!

И прошествовала к выходу, откуда, предварительно убедившись, что Альбина не сводит с нее глаз, послала мне воздушный поцелуй. Наверное, поэтому очередные уколы оказались весьма болезненными, и удалилась Аля без обычного разговора со мной. Вот так, испокон веку за дамские ссоры отдувались мужчины.

Что не отменило несколько восторженного состояния в палате после ухода больничарок — похоже, сегодня мои акции взлетели на небывалую высоту. Нет, к Альбине и Живке соседи привыкли, но вот Мила... Товарищи командиры бросали на меня взгляды искоса, и только Симо, подтянувшись к спинке кровати, спросил сквозь прутья:

— Это кто приходил?

— Знакомая по Белграду.

Симо не удовлетворился такой краткой характеристикой, подвинулся ближе и шепнул:

— У тебя с ней было?

— С чего ты взял? — не знаю, насколько убедительно вышло изобразить удивление, но я старался.

— Да ладно, — отмахнулся Симо, — видно же.

— Что видно? — я невольно проверил под одеялом.

— Как она на тебя смотрит, как ты на нее.

Оставалось только пожать плечами. Спас меня комиссар госпиталя с вечерним обходом — политическая работа не замирала ни на минуту.

Впрочем, в нашей палате и так два комиссара и потому лозунговая часть с призывами умереть за свободу была свернута в пользу более информативной. Нам старательно перечислили все двадцать с лишним бригад, сформированных за последние недели. Ну как бригад, еле-еле полков — обычно в такой было от восьмисот до полутора тысяч человек, а в батальонах от силы триста.

И тут Верховный штаб принял решение формировать дивизии. Не, ну а чо — четников сильно меньше, но у них вообще корпуса! На мой взгляд, командование бежало впереди паровоза — дивизиям положена и артиллерия, и танки, и саперы, и хрен знает что еще, а у партизан с этим негусто. Всей брони — «тенковска чета Врховног штаба» в составе полудесятка танкеток и легких танков. Артиллерии — от силы полсотни стволов, хотя в последнее время отщипнули еще малость у итальянцев. Саперы — Владо Рус и его команда, тоже при Верховном штабе.

И куда тут дивизии создавать? Не вышло бы как с авиацией, теми двумя самолетами, которыми мне хвастались перед акцией в Гойло. Слетали раза три за полтора месяца, потом сгорели, из двух пилотов один погиб. Всей инфраструктуры — одна взлетная полоса, так что результат неудивительный.

В этих мыслях я чуть не пропустил финальный призыв положить жизни на алтарь, от которого комиссар госпиталя не удержался. А я не удержался и скривил рожу.

— Что вам не нравится, друже Владо? — строго спросил наш пропагандист.

— Да не надо за свободу умирать! — малость переиначил я генерала Паттона. — Надо сделать так, чтобы умирали фашисты! А самим остаться в живых!

Комиссара малость заклинило и он удалился, пытаясь понять, относится мое высказывание к ревизионизму или к оппортунизму. А у нас разгорелся спор, нужны ли жертвы. Я втолковывал соседям:

— Жертвы неизбежны. Только партизаны побеждают тем, что выживают. Нас зажали в Ужице — мы ушли в Восточную Боснию. Нас зажали в Фоче — мы ушли в Краину. Нас зажмут в Петроваце — мы уйдем в Далмацию и так далее. Поймите, потеря каждого опытного и обученного бойца это не просто потеря одного человека. Это несколько выживших фашистов, их придется добивать неопытным и необученным!

Не знаю, сумел ли я поколебать этот неприятный и довольно частый у коммунистов мотив «и как один умрем», настало время отбоя и пациенты госпиталя, не без воздействия персонала, прекратили дозволенные речи.

Утром мое реноме среди выздоравливающих поднялось еще выше, когда погулять в садик при больнице меня вызвал сам Ранкович. Ну в самом деле, что это за партизан такой, к которому члены Верховного штаба чуть не в очередь стоят и за которого две умопомрачительные женщины готовы поцапаться, как кошки?

Накинул шинельку, вышел. Лека с ходу загрузил меня операцией «Альфа» — партизанская разведка вскрыла намерения итальянцев восстановить контроль над Прозором. Тамошний воевода равногорцев, несколько раз получив по сусалам от партизан и видя свое разбегающееся воинство, кинулся за помощью к макаронникам и те подписались снабжать четников, лишь бы дрались с коммунистами. Вот Ранкович и задумал ликвидировать воеводу, но обломался от одного только вида потенциального командира группы. Ага, мне сейчас самое то по горам мотаться, один только плюс что транспорт не нужен — я очень легкий, могу передвигаться с попутным ветром.

Лека повздыхал и свернул к пустым вопросам о состоянии, разговорам о погоде и прочим банальностями, но у меня был другой интерес:

— Скажи мне, Милица Проданович что тут делает?

— Кто?

Вот не знай я его, может и поверил бы, что он слышит имя в первый раз.

— Глиша ее привез, мой контакт в Белграде.

— А! — делано обрадовался Ранкович. — Служит секретарем Верховного штаба.

У меня даром что глаза из орбит не вылезли — вы там что, совсем с глузду съехали? Вот так вот просто, появляется любовница Ачимовича, пусть бывшая, и ее сразу допускают к работе с документами высшего уровня секретности?

Леке не составило труда прочитать мою реакцию и он развел руками:

— Ну, я сам понимаю, не очень правильно.

— Но тогда почему???

— Был приказ, — он показал глазами куда-то вверх.

Ах вот оно что... Ну да, тогда все складывается — и должность, и новенькая английская форма, которая у нас в большом дефиците, и реакция Папо, и то, что Мила появилась только после приезда Тито.

Глава 2 - Флибустьеры и авантюристы

Ледяной ветер катил валы свинцового Адриатического моря на мрачный берег Дубровникской ривьеры. Моросил пронизывающий дождь.

Такой парадоксальный пейзаж объяснялся просто — зима, и мы вот уже третий день торчали на этих скалистых берегах. Хуже нет ждать да догонять, тем более в такую скверную погоду — вот чего им приспичило засылать людей зимой, а не летом? Зачем мы мокнем и мерзнем, вместо того, чтобы греться и купаться?

— Полковник, а что если они не появятся?

— Появятся, — Билл Хадсон, успевший отпустить небольшую бородку, демонстрировал уверенность.

Что ж, нам оставалось только держать фасон. Еще не хватало партизанам уступить английскому разведчику! Тем более, что контрольный срок истекает всего через сутки и если мы никого не встретим, то можем с чистой совестью сворачиваться, валить обратно и докладывать Верховному штабу о провале миссии.

Я еще раз оглядел пустое море в бинокль и уткнулся носом в рюкзак, вспоминая события недельной давности.

Почтенный высокий дед, лет семидесяти, с окладистой бородой, более присущей четнику, чем партизану, неторопливо поднялся на застеленную ярким ковром трибуну.

Боснийские ковры украшали и лесенку на сцену, и саму сцену, не было их только на столе президиума, который, вопреки моим ожиданиям, не накрыли даже сукном. Зато на заднике висел здоровенный сине-бело-красный партизанский флаг со звездой, а по бокам от него — флаги союзников, и все это венчал лозунг «Смрт фашизму — слобода народу!»

— Как старейший делегат Веча, объявляю заседание открытым! — неожиданно сильным и звучным голосом провозгласил дед.

— Наш, черногорский, — довольно пнул меня в бок Джилас. — Джоко Павелич, еще в Первую Мировую воевал, королевский офицер. Сыновья коммунисты, сам в прошлом году к нам пришел, отряды создав...

Милован аккуратно закрыл рот на полуслове, напоровшись на тяжелый взгляд из президиума — товарищ Тито пресек разговоры в зале одним нахмуренным видом. И то дело, зал в Петроваце совсем невелик, да и народу собралось не так, чтобы много, каждый шепоток слышен. Избрано около девяноста делегатов, добрались далеко не все — человек шестьдесят, из отсутствующих некоторые успели сложить головы в боях.

Еще в зале секретариат, чьи столы поставили прямо под сценой, и некоторое количество заинтересованных лиц «на галерке». Меня из делегатов вычеркнули и я, кажется, догадываюсь, чья рука. Формально все верно — Влад Сабуров не гражданин Югославии, и дело вовсе не в том, что не коммунист. Вон, поп Зечевич вполне делегат, хотя ходит с крестом на шубаре, как четники. Поручник Дериконя тоже внезапно делегат — после нашего разговора под Сараево он все больше склонялся к партизанам и, наконец, с частью своей бригады перешел в НОАЮ. Ну и еще таких несколько, вроде мусульманского лидера и бывшего сенатора Королевства Югославия Нурии Поздераца, или доктора права Ивана Рибара (ага, отца Иво), в прошлом председателя югославского Учредительного собрания, но большинство за коммунистами.

Так что меня допустили в странном качестве «наблюдателя», среди которых и Милован, и Лека, а вот Иво полноценный делегат. Ну я и пользовался тем, что голосовать не обязан — давил массу, тем более, что все еще считался пациентом, к тому же организм дополнительный сон только приветствовал. А уж как тянет задремать под монотонное журчание речей, знает каждый, кому довелось торчать на заседаниях. Я-то еще со времен работы в федерации наловчился: локти на стол, пальцы сцепить, на них голову. Получается эдакий устойчивый треножник, в основание кладешь листы с записями и ручку. А сторонний наблюдатель видит человека, сосредоточенно читающего документы. Главное, слишком глубоко не расслабиться и слюни не пустить. Ну и сквозь сон бдеть вполуха, но на Антифашистском вече народного освобождения этого и не нужно, аплодисментами разбудят.

На перекур все вывалили на улицу продышаться и разбились на кучки по интересам. Вон Коча с командантом Главного штаба Черногории Милутиновичем, судя по загребающим жестам рук, планируют обходы и охваты. Вон учитель Церович спорит с редактором Бакаричем. Вон Влада Зечевич, неуловимо похожий в этот момент на Охлобыстина, оживленно беседует со смеющимся Тито...

Вот сразу видно, есть у мужчины за спиной женщина или нет — холостяки, как бы не старались, не выглядят настолько ухоженными. Конечно, есть исключения, но в среднем именно так. А в секретариате Верховного штаба (то есть у Тито) сплошь женщины — Олга Хумо, Зденка Паунович, Бранка Савич и вот теперь господжица Проданович.

Милица, значит. Ну и хорошо, ну и ладно, так даже лучше, иначе я бы не утерпел и полез в очередное окно, и это рано или поздно стало бы известно. И все, конец надеждам на отношения с Альбиной.

Съезд закончился выборами Исполнительного комитета и объявлением приказа о присвоении званий Народного героя. Меня, слава богу, в списке не оказалось — все награждения посмертные.

Зато я выхватил совсем неожиданную награду, когда буквально на следующий день в Петроваце объявился полковник Билл Хадсон, глава британской военной миссии, что стало большим сюрпризом для многих в Верховном штабе. Так-то драгоценные союзнички предпочитали сидеть у Дражи и делать вид, что партизаны «фу-фу-фу», даже Теренс Аттертон смылся из Фочи в сторону Михайловича, и вдруг такое здрасьте.

Ну Лека меня и дернул, поприсутствовать в качестве переводчика. Сам Хадсон сербским владел отлично, но с ним пришли также радист и канадский капитан, и потому Лека разумно полагал, что невредно иметь на встрече человека, понимающего английский. Я пытался донести, что у меня сейчас уровень вряд ли лучше, чем «лет ми спик фром май харт», но безуспешно.

Канадец оказался ребенком эмигрантов из Боснии и потому с ним никакого перевода тоже не потребовалось. А радист только улыбался — технический специалист, его дело на ключе работать, а не разговоры разговаривать. Сам же Хадсон легко мог бы заменить Шона Коннери в любом фильме об агенте 007 — высокий, хорошо сложенный, с правильным лицом. И запросто может оказаться, что он знаком с другим английским разведчиком, автором того самого Бонда.

Хадсон начал с того, что поведал причины своего перехода в Петровац — печальную судьбу капитана Атертона. Тито считал Теренса шпионом четников, что неудивительно — капитан догадался притащить с собой в Фочу не только блудного генерала Новаковича, но и двух бывших лейтенантов ВВС Королевства Югославия в качестве сотрудников миссии. Теренс, в свою очередь, побаивался коммунистов. Вот это взаимное недоверие и привело к тому, что Атертон решил удрать.

А тут его начальник сам пришел в лапы партизанам.

— Теренс добрался через Санджак до Черногории, — спокойно рассказывал Хадсон, — где его встретили четники Спасое Дакича, и после этого довольно скоро помер.

— Простите? — Милован и Лека не ожидали такого поворота.

— Никаких известий от него больше не поступало. Генерал Михайлович сразу же объявил, что Атертона убили партизаны.

Милован и Лека растерянно переглянулись.

— А что этот, как его, Дакич?

— А Дакич через некоторое время явился в штаб Михайловича в ботинках Атертона и с его биноклем.

Двое членов Верховного штаба выдохнули.

— Я принял решение переместить миссию к вам.

— А как на это посмотрят ваши начальники в Лондоне и Каире?

Хадсон поправил пояс, покопался в кармане своих сербских шаровар, вытащил сигареты и зажигалку, предложил присутствующим и закурил сам.

— У меня сложилось впечатление, что генерал Михайлович недоговаривает и что он в курсе произошедшего с Теренсом. Я сообщил о своих подозрениях по команде, получил указание действовать по обстановке, и вот я здесь.

Вот этот самый Билл Хадсон и выкатил мне нежданную награду. Попросил всех встать и задвинул:

— Указом Его Величества Георга VI, за храбрость на поле боя Влад Мараш награждается Военной медалью.

Я ожидал, что за Белград и Гойло ко мне приколют висюльку с профилем означенного Георга, но нет, ее доставят при случае.

— Награжденные Военной медалью, — более пафосно, чем нужно, сообщил Хадсон, — имеют право добавлять после имени «ММ».

Вот счастье-то, нет бы деньгами.

Но с деньгами дело пришлось иметь позже.

А пока мы условно обмыли условную награду — даже в стакан положить нечего. Британцы, которых поселили у нас под боком, тоже поучаствовали, подивились странному обычаю, но ракию внутрь принимали без отвращения.

— Слушай, — пнул я Леку после всех этих хлопот, — а нахрен вы англичан к нам подсунули?

— Для пригляду, ты ведь язык знаешь.

— Так я же в больнице кантуюсь, а ребята, боюсь, в английском ни бум-бум.

— Ну выйдешь же.

— А если Тито и Хадсона заподозрит, как Аттертона? Кому потом отдуваться, мне?

— Понимаешь, Атертон нам как снег на голову свалился...

— Ага, здрасьте, я Саша с Уралмаша... Не-не, присказка русская, продолжай.

— А с Хадсоном Тито уже общался, и не раз, еще в Ужице. И Милован, кстати, тоже, он его прямо в Черногории после высадки встретил.

— Ну хоть так.

— Ты, кстати, готовься, — напряг меня Лека, — тебе с Хадсоном предстоит маршрут к Херцег-Нови. Он лично просил Тито выделить тебя в сопровождение.

Нет, не потому, что мои ребята и я сам круты, как хотелось бы думать. По ходу дела выяснилось, что английская миссия ждет пополнения и важный груз, который после событий с Аттертоном не желают доверять действующим в тамошних краях четникам.

— Ну сбросили бы сюда, на парашютах, территория позволяет, — удивился я такому подходу.

— Англичане утверждают, что в грузе хрупкие радиодетали, и сбрасывать их нельзя.

— Рассовать по карманам парашютистам?

— Верно мыслишь, — скептически улыбнулся Лека. — Я вот тоже считаю, что темнят. Скорее всего, там должны доставить золото или что-нибудь в этом же духе. Аттертон расплачивался со своими людьми соверенами, это мы знаем точно. И вряд ли Дакич покусился на ботинки и бинокль, а вот на золото запросто.

— Тем более, если его много.

— Тем более, — согласился Ранкович. — Иначе Хадсон бы не пошел сам, а послал только канадца.

И тогда все сразу стало на место — и что Аттертон постоянно поправлял пояс, куда наверняка зашил монеты, и что то же самое делает Хадсон, и что груз, который мы должны встретить, можно передать только из рук в руки.

Вот мы и торчали всей группой в пятнадцать человек плюс два союзника на неприветливом берегу — но здесь, между Дубровником и Херцег-Нови, суша уходит в море почти отвесно, большие глубины начинаются сразу за урезом воды и подводная лодка может всплывать практически вплотную.

— Чай или кофе, полковник?

— Я бы предпочел грог, — хмыкнул Хадсон, глянув на свои понтовые часы со светящимися стрелками.

Ну что же, безалкогольный файф-о-клок меня тоже не прельщал и, уступив Марко место наблюдателя, я занялся горелкой.

Еще когда я валялся в больничке, мне на глаза попался уротропин и память услужливо подкинула состав крайне полезного в смысле скрытности сухого спирта — этот самый уротропин и парафин. Попытку стырить лекарство доктор Папо пресек со всей жестокостью, но узнав, для чего оно мне потребовалось, сжалился и направил к своему коллеге по Верховному штабу.

Я еще подивился, что за уротропином посылают к начальнику отдела шифрования, но доктор Павле Савич в прошлом трудился не где-нибудь, а в самом Институте радия у самой Ирен Жолио-Кюри и вообще-то был не математиком, как положено шифровальщику, а физиком и химиком.

С мыслями о том, какие интересные люди приходят в партизанское движение, я разглядывал щуплого, даже мельче, чем Коча Попович, лобастого человека. В глаза в первую очередь бросался крупный, широкий, доминирующий на лице нос, и только потом — внимательный испытующий взгляд ученого.

Взгляд это, едва Савич услышал задачу, затуманился, а сам он отвлеченно забормотал почти про себя:

— Аммиак и формальдегид, аммиак и формальдегид... исходные вещества в наличии, аптечная лаборатория есть... не вижу проблемы.

Занял провизорскую, загнал туда двух бывших студентов университета и они наделали нам приличный запас. С которым немедленно всплыл другой головняк: прослышав про такую крутую штуку, к нам потянулись наши старые сослуживцы из батальона охраны Верховного штаба, всем срочно и позарез потребовался сухой спирт.

Волевым решением я скрыл от общественности основной объем, а остатки разрешил пустить на обмен — в конце концов, чем лучше у нас снаряжение, тем легче выполнять задачи.

Раскладную горелочку по моим невнятным наброскам нам склепали из тонкой жести и сейчас на нее встал котелок, под которым весело заплясали язычки пламени. От ветра нас закрывали серые плащ-палатки, отгородившие нишу под каменным карнизом. Тут и пещеры приличные есть, мы бы вполне поместились, только про них давным-давно знают все местные жители, включая детей. И ладно бы только местные, итальянцы тоже знают — вечером мимо прошлепал патрульный катер с прожектором, так они светили и вглядывались прямо в известные пещеры, а по нам только мазнули краем.

Ветер усиливался, хлопнул край полога и Хадсон прижал его камнем:

— Только бы шторм не натянуло.

Вода в котелке пошла пузырьками, мы раскидали заварку и сахар по кружкам, плеснули кипятку и долили грушевой ракии. Не ром, но в качестве компонента «шумадийского чая» или «грога по-балкански» вполне сойдет, особенно с учетом еще одной холодной ночи.

Едва мы отхлебнули первый глоток, как Марко негромко доложил:

— Перископ.

Как уж он его разглядел среди волн и в наступающих сумерках, бог весть, я ни черта не видел до того момента, как вода забурлила, а из нее медленно поднялась рубка. С нее мигнул ратьер — раз, другой, третий, перерыв, потом снова раз-два-три. Хадсон сунул недопитый грог своему напарнику-канадцу, схватился за фонарь и просигналил ответ.

Даже в сотне метров всплывающая подлодка выглядела внушительно — следом за рубкой высунулась и раздвинула танцующую пену носовая надстройка, затем вся блестящая длинная туша, с которой беспокойным потоком потоком стекала вода. Почти одновременно распахнулись люки, к орудию и пулеметам встали расчеты, на палубу вытащили несколько мешков, подключили баллоны и через минуту-другую на воде качались надувные лодки.

Вскоре они ткнулись в берег и выскочивший первым молодой парень вопросительно оглядел нас, не убирая палец со спуска «стена» на ремне.

— Я полковник Билл Хадсон, — шагнул ему навстречу глава миссии.

После обмена уже словесным паролем матросы, а может и коммандос, в темпе вальса выкинули на берег ящики, парень забрал у Хадсона пачку писем и так же стремительно прыгнул в лодку. Еще пять минут — стальная рыба мигнула прощальным сигналом и медленно пошла вниз, последний моряк махнул нам рукой и лязгнул люком.

Там, где только что была лодка, забурлила воронка и показалось, что до нас долетело недовольное шипение воды. Шустрые ребята, опытные, явно не в первый раз такое проделывали.

— Грузим и уходим, — распорядился Хадсон.

— Ночь наступает, — попробовал возразить Бранко.

— Нужно срочно покинуть место высадки, — надавил англичанин. — Если лодку заметили, через полчаса здесь появятся итальянцы.

Деревянные ящики раскурочили, вынули запаянные жестянки и разложили по рюкзакам.

— Что ж такие тяжелые, — слегка присел Бранко, закинув свою долю на плечи.

— Радиодетали, — отрезал Хадсон.

Полковник явно не хотел говорить правду, но пусть будут радиодетали. Мы ведь тоже не все наши тузы в рукаве показывали.

Хадсон уверенно ориентировался по звездам и компасу, находи одному ему ведомые ориентиры и вел нас в направлении села Дунаве где, по его словам, нас дожидался связной британской разведки.

И мне это сильно не понравилось — зачем тащиться на встречу к связному, имея при себе ценный груз? Почему нельзя было встретиться с ним раньше? Что изменилось бы за те три дня, что мы ждали лодку?

Такие мысли приходили не мне одному. Глиша, дождавшись, когда я подойду проверить, как он с Бранко в аръергарде, придержал меня за рукав и шепнул:

— Не нравится мне это.

— Мне тоже, но что именно?

— Мы с Небошем считаем, что там, — он потыкал пальцем в жестянку, выпиравшую через ткань рюкзака, — золото.

— Возможно.

— Что если нас ведут в засаду? Всех перебьют, золото прикопают или заберут себе, а свалят на нас?

Хотел было возразить, что это пустые страхи, что над Глишей и Небошем довлеет их криминальное прошлое, а потом подумал — а почему бы и нет? Завести в засаду, дать сторонам поубивать друг друга, добить выживших... Сколько там золота? Судя по весу, немало. И можно даже не рисковать жизнью — зарыть в укромном месте, а потом тупо сдаться итальянцам и досидеть до конца войны в офицерском лагере. Вполне во флибустьерском духе, только мне совсем не улыбается закончить жизнь скелетом-указателем на сокровища Флинта.

Втроем мы прикинули возможный план противодействия, я сменил Глишу и он, двигаясь вдоль колонны, донес его до всех наших.

Ночной марш даже не в очень крутых горах дело малоприятное, света от четвертушки Луны почти не было, но до рассвета мы сумели выбраться на прибрежное плато, пересечь дорогу на Дубровник и даже добраться до подошвы Сниежницы, самого южного хребта Динарских гор.

Справа, на фоне темно-серого неба, вставали темно-серые зубцы средневекового замка Сокол, почти неотличимого от темно-серых камней гор. Но с каждой минутой небо все светлело и когда над гребнем Орьена показался краешек солнца, грохнули первые выстрелы.

Не будь мы готовы — там бы и полегли, противник выбрал идеальный момент и лучи били нам в глаза, не давая нормально прицелиться.

Ребята, не дожидаясь команды, метнулись к ближайшим укрытиям, головная и хвостовая группы выдвинулись в сторону невидимых стрелков, охватывая их полукругом. Небош и Марко ползком перебрались назад, за камнем вне видимости англичан распотрошили мешки и набросили мохнатые накидки.

Собственно, первый залп прошел впустую — у нас ранило только канадца, отчего он ругательски ругался на английском и сербском, а полковник поддерживал его исключительно на языке Диккенса.

По частоте вспышек я примерно прикинул — человек двадцать-двадцать пять, не больше. Не будь у нас сомнительных союзников в виде англичан, мы бы вполне управились, но пришлось выделить пару бойцов вроде как на помощь раненому, а на деле присмотреть за ними, не дай бог начнут стрелять в спину.

И вообще сейчас вся надежда на Небоша с Марко и на Бранко с авангардом, если они займут позиции, то нападавшим хана, разве что в Дунаве есть хоть какой гарнизончик и он бросится на звуки выстрелов. Но там, скорее всего, человек пять жандармов и они наверняка предпочтут пересидеть, а не геройствовать. Но человека следить за тылами я все равно выделил. Итого нас осталось десять против двадцати.

Вернее, против двадцати с пулеметом — оттуда неторопливо застрекотала «бреда». Я оглянулся посмотреть, как там наши снайперы и никого не увидел. Провел взглядом в направлении, куда они должны смещаться — никого. В другом — тоже.

Я чуть не запаниковал, но тут «бреда» достреляла свой магазин, в этой паузе серый, покрытый снегом и поросший мхом камень шевельнулся и перекатился вниз по склону. Хорошая штука «гилли», не знал бы, не поверил бы глазам. Еще минута — и Марко просигналил снизу, что они на позиции. Сверху то же самое сделал Бранко.

— А, сволочь, он подстрели меня! Подстрелил! Янко, спаси, умираю! — заголосил я что было силы.

Над грядой камней, подсвеченные встающим солнцем, высунулись три головы и одна из них тут же клюнула носом, а ниже по склону, где должен быть Небош, вспухло небольшое облачко пыли. Я представил, как он себя костерит за такую оплошность и улыбнулся — но все равно, через два-три выстрела надо менять позицию.

Судя по крикам и стонам со стороны противника, Небош времени даром не терял, а когда Бранко забрался выше засады и причесал ее вдоль цепи из своей «зброевки», расклад резко поменялся в нашу пользу.

Еще одна очередь, еще пара выстрелов «манлихера» — и противник попытался выйти из боя и оторваться, но сумел это сделать только ценой гибели еще двух или трех человек.

— Пожалуй, встречу со связным стоит отменить, — спокойно проговорил Хадсон, закончив перевязывать канадца.

Вот в чем, а в хладнокровии ему не откажешь, впрочем, других на такую работу и не берут. Ладно, надо заканчивать дело:

— Глиша, остаешься за старшего.

— Но...

— Твое дело — довести англичан и сдать Верховному штабу в целости и сохранности.

— Понял.

— Небош, Марко, Бранко — за мной!

Мы быстро добежали до того места, где была засада, прошлись вдоль и Бранко сосчитал трупы:

— Двенадцать убитых.

— И четыре кровавых следа на отходе, — добавил Марко. — Или даже пять.

— Эй, тут еще один, — из-за валуна высунулся Небош, — живой.

Мужик в шубаре, бороде и с патронташами крест-накрест, смотрел на нас с ужасом. Я присел рядом, опираясь на винтовку:

— Ты кто, дядя? Молчишь? Давай так: ты отвечаешь на вопросы и я тебя перевяжу. Или не отвечаешь и я прострелю тебе колени и брошу тут. Договорились?

— Ы-ы-а... — прохрипел четник.

— Будем считать, что ты согласился. Марко, перевяжи его. Бранко, дай ему фляжку.

Дождавшись, когда раненый хлебнет ракии, я спросил:

— Вы кто?

— Четники...

— Это я уже догадался. Командир кто?

— Спасо Дакич...

Интересно девки пляшут...

— Куда побежали?

— На Варино Брдо...

— Далеко?

— Нет, шагом четверть часа...

— Сколько вас было?

— Двадцать...

Так, тринадцать здесь, осталось семь, четверо ранены...

— Марко, оставь ему бинт. Бегом, ребята, имеем шанс взять их за вымя.

И мы их взяли — просто потому, что четники не ожидали такой наглости, что мы вчетвером кинемся в погоню. Прежде чем они догадались попадать за укрытия, которыми им послужили древние могильные плиты, Небош свалил двоих, а Марко одного. Ну и мы с Бранко добавили.

Один из убитых, помимо патронташей, автомата и понтового снаряжения, имел бинокль. Я тут же посмотрел его ботинки — английские, и словно дернуло меня что-то, ощупал пояс.

Есть!

Глава 3 - Золото манит нас

Холодно. Зима. Но холодно не так, как в прошлом году, нет морозов, да и подготовился Юрген основательно — по его приказу тщательно заклеили окна, заделали все щели, а еще он заказал и получил отличное шерстяное белье и теперь мог спокойно стоять у окна. И рассматривать из-за полуприкрытой занавески улицу, перекатывая мысли.

Спешили и подскальзывались дамы в шубках и зимних пальто, иногда останавливаясь, чтобы сбить снег с ботиночек, на что с вожделением пялились болваны, сторожившие вход в здание. Надо сделать им внушение — проворонят гранату, которую любой мальчишка может закинуть в сложенное из мешков с песком пулеметное гнездо. Тойфель, обычно хватало будки с караульными, но проклятые фанатики наглеют с каждым днем!

Да и как им не наглеть, если в РСХА дважды за несколько месяцев сменилось начальство! Слава богу, Папаша Мюллер, как и его заместитель Кирхбаум, прямой начальник Клопфа, не слетели! Но реорганизаций, перестановок и прочих аппаратных игр, страшно тормозивших работу, это не отменяло.

Одно счастье — после докладной Юргена о розыске английского диверсанта Сабурова на личном деле фельдполицайкомиссара появилась отметка «не подлежит переводу, до особого распоряжения». Узнав об этом от старого товарища в Берлине, Клопф предпочел весь период реформ просидеть тихо, как мышь под веником. И выработал рецепт надежной карьеры: заниматься рутиной, вести кучу дел, но ни в коем случае не высовываться, укрепляя мнение о себе, как о надежной рабочей лошадке. И расстреливать, побольше расстреливать! В конце концов неважно, насколько они виновны — они все потенциальные бандиты, а начальство видит рвение. Тут не столь важны тонкие игры с агентурой, как грубая сила, подавление даже мысли о возможности сопротивляться Рейху.

Ну и в запасе иметь громкое дело, на случай непредвиденных осложнений, чтобы увести в сторону направленное на сотрудника внимание начальства. А там либо волна сойдет на нет, либо у начальства появятся новые проблемы где-нибудь в другом месте.

Например, срочное латание дыр на восточном фронте, где чертовы русские умудрились окружить целую армию в Сталинграде! И якобы отвлекающим ударом взять город с непроизносимым названием Рчев! А еще Африка, где Роммель опять покатился назад! И чертовы американцы, влезшие в Алжир!

Понятно, что в первую очередь виноваты итальянцы — на востоке в компании с румынами, в Африке сами по себе. Но большие начальники вполне могут предъявить и тем, кто сидит в Сербии — слишком много сил приходится держать здесь, слишком нужны дивизии в других местах, даже если это дивизии третьей волны.

И ведь стоило создать полноценную «Принц Ойген», как вылез проклятый Сабуров!

Клопф пристукнул по раме кулаком. Такое впечатление, что Сабуров реализует его кошмары: стоило подумать про возможность его появления в Карабурме — все подтвердилось, стоило представить его английским диверсантом — тут же пришли донесения о его контактах с Хадсоном и этим, вторым, как его, убитым четниками...

Может, он читает мысли?

Клопф поежился — нет, это мистика, ложный путь, об этом, как и о ночных кошмарах, даже думать нельзя! Надо заниматься делами. Да, нудной рутиной с допросами, обысками, навербованными в агентуру дураками и подонками, которых легче держать на коротком поводке. И побольше арестов и расстрелов!

Юрген злорадно усмехнулся — если еще и правильно выбирать «подпольщиков», можно не только быть на хорошем счету, но и себя не забывать. Три последних «явки» он накрыл в ювелирных магазинах и в конторе менялы. Арестованные все отрицали — они, дескать, обычные коммерсанты и ни сном, ни духом не знают о бандитах! Но Вальтер отлично умеет развязывать языки, особенно, если ему намекнуть, какие показания необходимы. А потом ускоренное судопроизводство, расстрел и концы в воду.

Жаль, что большую часть конфискованного приходится сдавать, а из оставшегося выделять долю и Вальтеру, и подарки начальникам. Но ничего, есть на примете еще несколько «конспираторов».

А пока — документы, бумажная пыль, остатки четницкого подполья... После вылета Ачимовича из министерского кресла, четники лишились главного симпатизанта в Белграде, а после чистки в Центральной Сербии — большинства своих сил. Да еще эта свара среди руководства, между Михайловичем, Васичем и Кесеровичем, в огонь которой Клопф с удовольствием подбрасывал дровишек.

Как и в камин, лишнее полешко не помешает. Вернувшись к столу, Юрген брезгливо поморщился, когда ему в руки попал заляпанный бурыми пятнами лист — Вальтер тогда переусердствовал и кровь допрашиваемого испортила протокол. И не хочется, а нужно ковыряться в бумагах... Вот бы бандиты, как и агенты, присылали фельдкомиссару отчеты! Что сделали, что собираются сделать...

Мечты прервал стук в дверь кабинета, Клопф открыл зажмуренные глаза:

— Войдите.

— Вам письмо, — протянул конверт референт.

— От кого?

Но референт только вытянулся в струнку. Юрген мазнул взглядом по конверту и почувствовал, как у него дыбом встают волосы: отправителем значился Сабуров. Сглотнул, через силу выговорил:

— И-идите.

Дождавшись, когда дверь закроется, дрожащими руками разорвал бумагу... Хотелось бы думать, что они дрожат от холода, но нет, надо быть честным с собой — от страха.

«Начинайте нервничать. Подробности при встрече»

Клопф рванул узел форменного галстука и отшвырнул письмо, словно это была змея.

Скотина!!!

Мерзавец!!!

Он издевается!!!

Он всюду! Он читает мысли! Нет, не может быть!

Гестаповец забегал по кабинету, снова подскочил к окну, приложился к нему пылающим лбом и скрежетнул когтями по стеклу. Ненавидимый с детства звук помог подавить приступ паники, Юрген одернул мундир, посмотрел в волевые глаза висевшего на стене портрета фюрера, вытер лоб и понемногу успокоился. Так ведь и в безумие недолго соскользнуть. Надо думать, думать, как поймать Сабурова.

Вот если бы знать, что он будет в Белграде или Гойло...

А это идея — надо устроить так, чтобы знать, где он окажется! Он специалист по крупным акциям? Значит, надо дать ему большую цель и расставить ловушку.

«А если он действительно читает мысли?» — пробежала трусливая мыслишка, но Клопф ее отбросил, смял и растоптал, чтобы снова не провалиться в позорный ужас. Даже если в ловушку попадется не Сабуров — это уже успех, и никто не мешает выставить другую ловушку, а если не сработает — то третью, четвертую, пятую... Рано или поздно могучая махина Гестапо раздавит этого мелкого негодяя.

Клопф вызвал машину, пора ехать в Баницу, последний раз проверить партию приговоренных к расстрелу. Возможно, придется ехать и на расстрел, а что лучше укрепит нервы и уверенность в неизбежной победе Рейха, чем вид мертвых бандитов?

***

Вот как он в этом умудрялся ходить? Натуральный бронежилет, ламеллярный доспех! Разве что чешуйки не налезают друг на друга, а каждая в отдельном кармашке. И не стальные, а золотые — соверены, килограмма два, а то и три. А ведь Дакич еще и кучу всякого снаряжения на себе таскал: автомат, магазины, подсумки, гранаты, пистолет, нож, бинокль и еще ранец, набитый барахлом!

Здоров был дядя, хоть и размеру не великанского.

Распорол несколько кармашков, проверил — небольшие монетки, вроде российских десятирублевых, только потяжелее. В точности как те, что я в германском посольстве надыбал полтора года назад — всадник, дракон, королевский профиль. В основном Георг, неотличимый от своего двоюродный братца Николая, но попалась и с Эдуардом.

И отдельно камушки, которые одни всего остального стоят, я как их нащупал, так сразу подальше заныкал, чтоб даже разговоров лишних об этом не было.

Разложили жилет, прикинули — это мы удачно зашли, сотни три соверенов, может, чуть больше. Надевать на себя не рискнул, тряпка пропотела и провоняла, да и тиф я уже один раз поймал, хватит. Разодрал на четыре части, раздал ребятам в рюкзаки запихать, пересчитал трофеи — в основном патроны, оружие у нас свое, кое-что из снаряги...

Раненый четник, почуяв, что мы сваливаем, тут же заканючил — не убивайте, я вам еще пригожусь и все такое.

— Ну и чем ты нам пригодишься, дядя?

— Знаю, где Спасо зарыл остальное...

— Ага, туда дорога десять верст и все лесом.

— Там золото, много!

Вот не верю, что такой предусмотрительный сукин сын, как покойный Дакич, оставил все на месте, про которое знает каждый из его четников. Да и бежать за золотом никакого смысла нет, вчетвером не пробьемся, как бы жаба не душила. Надо основную группу догонять, за Хадсоном присмотреть, а то, неровен час, он какой-нибудь фортель выкинет. Золото оно многим глаза застило, тем более в таком количестве.

Четник все зыркал на нас, ожидая момента, когда его начнут убивать, но мы обоих раненых перевязали, собрали оружие и трофеи и собрались уходить. Едва уверившись, что его оставляют в живых, он тут же заныл, чтобы ему оставили винтовку — якобы безоружному не выжить. Интересно, а как население справляется? Не у всех ведь есть грядка, которую надо поливать маслом.

— Ладно, оставлю тебе ствол. Замок видишь? — я махнул рукой в сторону развалин Сокола. — Вот там и оставлю. С патронами. Тока не вздумай сразу туда идти, посиди часок, а мы издаля посмотрим, как ты ждать умеешь.

— Так я не дойду, ранен же!

Вот же кисляй!

— Ничего, доберешься, тут недалеко.

Да и рана у него не особо страшная, плечо прострелено, больше нытья, чем опасности.

Пока топали обратно, прикинули — часть золота отдадим штабу, часть оставим себе на обзаведение. Мало ли что нам потребуется срочного, а умельцев вроде Франьо мы сыщем.

Шли вдоль первого гребня, справа Ильин врх с часовней на макушке, слева море, впереди наши, позади враги. Все просто, все понятно и даже долина не заросла лесом хаотично, а расчерчена аккуратно на полосочки наделов, отгороженных друг от друга каменными стенками. И все черно-бело-серое — камни, снег, вода. Так что мы, пока была возможность, особо вверх не забирались, чтобы не оставлять следы на снегу.

Но все когда-нибудь кончается и Марко, оглядев пространство перед нами в бинокль, уверенно махнул рукой вправо.

— Полезли, а то прямо в Дубровник влетим.

Да, не судьба мне в легендарном городе побывать, на Королевскую гавань посмотреть. До армии не выбрался, а после первой Боснии мне дорогу что в нее, что в Хорватию и прочую Герцеговину закрыли навсегда. И сейчас вот мимо, а так бы одним глазком глянул. Но боюсь, что итальянцы нашего появления не оценят.

Как мы ни спешили, в первый день группу не догнали, хотя двигались прямо по ее следам — условные знаки с отметками времени Глиша оставлял исправно. Не догнали и во второй, но отставание сократили всего на три часа.

— Ничего, — утешал нас Бранко, — за Неретвой уже наши, там легче будет.

«Наши» в том смысле, что итальянцы туда не суются — стремно да и незачем, им вполне хватает контроля над долинами вокруг Дубровника, там и посевы, и скот. И партизанам тоже не сдалось держать тут бригады и батальоны. Так, пройдет отрядик вроде нашего время от времени и все. Серая зона.

— С ребятами соединимся, на дневку встанем, отдохнем, — подбадривал Бранко.

Отдохнуть было бы очень неплохо, три дня ускоренного марша по горам кого хочешь вымотают, несмотря на подготовку, а тем более меня, еще месяц назад валявшегося в госпитале. Но впереди нас ждало главное, тройное препятствие — дорога на Мостар, Неретва и железка. Форсировать стометровую реку даже летом не подарок, а уж зимой, тем более, что к ней практически вплотную идут обе дороги... По шоссе постоянно мотаются конвои, стерегут тут совсем по-взрослому, с броневиками, блок-постами и периодическими рейдами по ближней окрестности. Так что днем без шансов, только ночью.

Мои прикидки оборвал одиночный выстрел в долине, а следом, почти сразу же, второй, со склона горы. И — тишина.

— Итальянцы, засада, — определил Бранко. — Альпини так делают.

— Далеко...

— Точно говорю, выход из долины заткнули, на склонах скрытые позиции.

— А что же стрельбы не слышно?

— Ждут, пугнули, — Небош аккуратно снял чехол с винтовки. — Кто не знает, сразу пытается вырваться и налетает на засаду.

— Тогда в обход, — поглядел я на гребень справа.

— Как бы не наших прижали, мы по всем расчетам их догнать должны.

— Точно, — подтвердил Бранко. — Глиша эту уловку знает и сейчас должен затаится. А дальше кто кого пересидит. Порой до ночи нервы мотают и расходятся впустую.

Но от места предполагаемой засады застучал автомат.

— Похоже, кто-то не выдержал.

Сдается мне, что Хадсон — у него как раз автомат и вряд ли он знал про такую ловушку.

— Тогда тем более в обход, выйдем выше засады, ударим сбоку.

Небош пожал плечами, посмотрел вокруг и вытащил белую накидку, за ним и все мы обрядились в привидений.

Ниже изредка постреливали, солнце склонялось и опять, как и в стычке с четниками, светило нам в глаза, только на этот раз с запада, но мы упрямо забирались вверх, пока за невысокой грядой не открылся вид на котловину. Ниже метрах в двухстах, за выступами скал, спинами к нам торчали десятка два альпини в шапках из белой овчины и светлых куртках. Даже ремни и подсумки у них выбелены, но при этом штаны суконные, темные.

Чуть-чуть высунул голову сбоку от крупного камня:

— Небош и Марко левее, присмотрите две-три позиции, как будете готовы, начинайте отстреливать.

— Мне куда? — Бранко перехватил пулемет на руку.

— Чуть правее, чтобы вон ту ложбинку перекрыть. Они как просекут, откуда их гасят, развернутся и попадут тебе прямо под прицел.

— А ты?

— А я здесь, середину страхую.

— Сомнут...

— Если там внизу наши, то они прочухают и поддержат.

— А если нет?

— Отойдем.

Небош старался бахнуть в унисон с выстрелом снизу, да еще делал это с глушаком, и загасил пятерых, прежде чем итальянцы сообразили, что дело нечисто. Внизу заорали, засуетились, от цепи отделилось шестеро с автоматами и полезли в нашу сторону...

Небош как раз успел сменить позицию, а Бранко одной очередью смел троих. Ну и я приложился — вроде попал. Лишившись половины состава и без того не рвавшиеся в прямой бой итальянцы задергались и попытались отползти под прикрытием огня своей второй группы. Но Небош, наплевав на скрытность, снял глушитель и просто перещелкал еще несколько человек — на такой дистанции у альпини против него не было шансов, разве что зацепить случайной пулей.

Трофеи мы собирали уже после захода солнца и воссоединения с нашими — Глиша, как и предполагалось, нас поддержал. Итальянцы отступили, унося раненых и убитых, но не всех, ближе к нашей позиции, куда они не рискнули сунутся, остались лежать несколько тел. Два автомата, два «каркано», гранаты, пистолет «беретта» — отличный подарок кому из наших штабных, патроны...

— Во! Давно хотел! — Небош вытащил из кармана убитого черные очки-консервы на резинке. — А то замучился против солнца стрелять!

Убитый, как ни странно, при этом пошевелился и застонал. Я зло сплюнул — опять возись, перевязывай.

— Может, дострелить? — снизу подошел Хадсон, закидывая автомат за спину.

Вот теперь точно придется перевязывать и тащить вниз.

Пока ребята проверяли остальные тела, мы с Глишей занялись живым итальянцем.

— У нас трое убитых, двое наших и этот, канадец раненый, — доложил Глиша, разрывая пакет с бинтом. — Вот не начни англичанин стрелять, просидели бы до вечера и все.

— Как сказать, тут дорога рядом, нанесло бы патруль или конвой, выстрелы слышны... Ладно, иди за Хадсоном присматривай, чтобы он чего не выкинул, а я пока тут закончу.

Что-то слишком часто я перевязываю умирающих. Поневоле пожалеешь, что больничарки остались в Петроваце — доктор Папо, заполучив двух квалифицированных сотрудниц, наотрез отказался их отпускать с нами. Хотя куда девчонкам такие приключения, пусть лучше в тепле работают.

Потери наши убитыми не ограничились — Бранко стонал над вдрызг испорченным пулеметом, в который угодила та самая случайная пуля.

— Слушай, сам жив остался, а пулемет мы тебе новый добудем!

— Итальянцы даже «бреду» свою сраную утащили, где тут нормальную «зброевку» найдешь?

— Ну, бери ее с собой, Франьо исправит.

При имени мастера итальянец открыл глаза, посмотрел вслед уходящему пулеметчику и вдруг сказал:

— Эй, момче... хвала вам...

Я слегка опешил, но сообразил вынуть у солдата из кармана его удостоверение — Луиджи Рокавини, рядовой, стрелок, двадцать пять лет. Никаких пометок о более высоком звании или специальности «переводчик».

— Ты кто? Откуда язык знаешь?

— Я не Луиджи...

Ага, я Себастьян Перейра.

— Люде зовут, Рукавина. Мы хорваты, семья в Италию после той... — он застонал, когда я не слишком ловко обработал рану.

— Извини.

— Ничего... семья в Италию уехала. И как проклял кто... мать давно умерла, отец пять лет как... сестра год назад... брат с племянником погибли... я последний остался, тоже помру...

— Э, ты давай не расклеивайся, сейчас перевяжем, донесем вниз, свои тебя подберут... — попытался я утешить парня. — А чего ты вдруг последний, чего не женился?

— Никто не хотел... семья бедная, да еще из Хорватии...

— Ну, ничего, оклемаешься, найдешь невесту...

— Нет...ты запомни, городок Бинетто... это рядом с Бари... мы на окраине жили...виа Фаваро... там все знают... в сарае, под стрехой... у заднего стропила... тайник... закажи службы в церкви...

— Брось, дотащим до дороги, тебя найдут, вылечат, сам заберешь.

— Тогда завтра... утром... пойдут три машины... в Мостар... там деньги... жалованье...

Тут же проснулась жаба — нет, не себе, мне эти лиры нафиг не нужны. А вот сдать кучу бабла в штаб совсем неплохо — для расчетов с вороватыми прапорщиками, они в любой армии есть, итальянская не исключение. Но откуда знать, может, Луиджи-Людевит врет? Ладно, нафиг, у нас и так рюкзаки золотом английским набиты, а как известно, фраера именно жадность и сгубила.

— Хорошо-хорошо, молчи лучше.

Я закончил перевязывать солдата, ребята тем временем закопали убитых, включая канадца, на которым Хадсон прочитал некую молитву, и собрались вокруг меня.

— Сейчас темно, — начал Глиша, — дорогу легко перескочим.

— Если там секретов не выставлено, — буркнул Небош.

— По одному, перекатом, другого пути нет, — почесал над бровями Бранко. — а вот как Неретву...

— Там мельницы плавучие должны быть, а при них лодки, — предложил вариант Марко.

Небош скривл рот:

— А если нет?

— Будем искать, — решил я. — Встали, попрыгали, пошли.

Дорогу мы пересекли и даже вполне тихо, несмотря на то, что тащили Луиджи. Разве что вдалеке на повороте мелькнули придавленные светомаскировкой фары бронемашины, но все обошлось — скорее всего нас не заметили. Или посчитали, что из-за одного пешехода (перебегали по одному, последним Глиша) нет смысла поднимать тревогу.

Первый дом на берегу мы аккуратно оцепили и Марко тихонько постучал в окно. Перепуганная хозяйка божилась, что итальянцы утопили все лодки и паромы, чтобы народ только по мостам ходил, через посты.

— Что, бона, ничего не осталось?

— Говорят, в городах, для себя держат.

Вот только в города нам и не хватало. Оставили Луиджи на попечение селян, стукнулись во второй дом, где историю с лодками подтвердил пожилой бошняк, в третий от греха решили не соваться — чем больше мы себя показываем, тем больше шансов, что настучат оккупантам.

— Смотри, — Марко приложил руку ко лбу и вглядывался в Неретву, — вон мельницы. Там наверняка ночует если не мельник, то сторож.

— Верно, — поддержал Бранко. — И у них наверняка есть лодки

— Что-то не похоже.

— Так что они, дураки, на виду их держать? Отберут ведь.

Мельница, притянутая к берегу стальными тросами, поскрипывала на речной волне и встретила нас навесным замком. Глиша аккуратно вскрыл его — пусто, ни человека, ни лодчонки. Так и двигались вдоль берега, залегая в кустах при малейшей опасности и проверили еще три мельницы, но ни в них, ни в заводях, ни в кустах, ни под настилами мостков, нигде, совсем нигде не было ни единой лодки.

— А если отвязать мельницу? — вдруг спросил Хадсон.

На него посмотрели как на идиота, а потом переглянулись — а почему бы и нет? Лишь бы в город не занесло.

— А грести чем? — вел партию скептика Небош.

— Оторвать доски, нас четырнадцать человек, должны вывезти.

Мы безуспешно обшарили еще сотню метров берега и вернулись к той мельнице, что поменьше. Пока Глиша снимал замки с тросов, мы ножами, штыками и лопатками отковыряли десяток досок от стен и отпихнулись ими от берега.

Я сидел на носу, осматривая в бинокль противоположный берег и слушая, как темно-зеленая вода плещет в борт нашего ковчега. Река в этом году не замерзала, не было даже наледей у берега и мне на память пришло определение, что если вода жидкая, то она теплая, а если твердая, то холодная. В самом деле, сонное журчание и туман создавали иллюзию тепла, так и хотелось окунуться. Я опустил руку в воду и сразу же взбодрился — да ну нафиг!

Ребята дружно налегали на импровизированные весла, даже Хадсон решил согреться, только мы четверо таращились в ночь, пытаясь разглядеть возможную опасность. Направлять не приспособленную для роли парома мельницу оказалось весьма нелегким делом, но мы справились, тем более река делала изгиб и ребята удачно им воспользовались — разогнались на течении, а дальше просто удерживали тяжеленную конструкцию на курсе.

Ночью же, задолго до рассвета, броском пересекли линию железной дороги и шли, пока хватало сил, стараясь как можно дальше оторваться от опасной зоны.

На дневку встали уже после полудня, когда вперлись в большой, но заброшенный катун — четыре загона, три хижины, следы от двух шалашей, даже колодец. Гарнизонов вокруг нет, но нет и гарантии, что какая-нибудь сволочь не шляется по горам, поэтому устраивались по-взрослому, с часовыми и наблюдателями.

В хижине углубили очаг, чтобы огонь не светил в окошки и щели, натаскали дровишек и поставили вариться походный кулеш. Хадсон при свете фонарика черкнул несколько строк в блокноте и обратился ко мне на английском:

— Как прошел контакт с Дакичем?

— Всех перебили, оставили двух раненых. Один все думал, что мы его прикончим и обещал рассказать, где спрятано золото.

— И вы не пошли?

— Вчетвером? Я не настолько жадный. Да и бог весть, сколько там золота. У Дакича нашли всего три соверена, вот, держите.

У него дрогнули пальцы, но полковник тут же взял себя в руки:

— Нет-нет, это ваш трофей.

— Ну, как скажете, сдам в штаб.

— На вас удивительным образом действует общение с коммунистами.

— В смысле???

— В целом, они гораздо честнее четников, особенно в финансовых вопросах. Я бы, например, не рискнул идти на встречу с подводной лодкой в компании пятнадцати четников, памятуя о судьбе бедняги Аттертона. А вот с вами — вполне.

— Ладно, оставим. Давайте-ка спать, завтра опять в дорогу.

— Хорошо, но вот, возьмите в качестве благодарности, — Хадсон снял часы и подал мне.

— Спасибо, давно такие хотел.

Залег в угол, куда от очага доходил волны тепла, завернулся во все свои шмотки-накидки и прикрыл глаза.

Интересное дело, от четницких сокровищ отказался, на итальянского кассира не пошел, а взамен получил только гипотетический тайник в Бари. Смешно, ей-богу — где я, и где Бари. Зато жилетик Дакича прибрал.

Глава 4 - Дары волхвов

Новый оратор зашел на трибуну под веселое оживление — с первых рядов видели только его стриженую макушку. Из середины зала дополнительно могли полюбоваться на большие уши лопухами, и только сидевшим у задней стенки рядом со мной, открывалась вся голова. Низенький, от силы полтора метра ростом, круглолицый колобок начал просто и буднично:

— Я расскажу вам, другови, как мы штурмуем бункера.

И его уверенный тон погасил все смешки. Мальчик, которому самое место в школе, командир взвода таких же малолеток, гранатометчиков-смертников, излагал молодежному съезду свою тактику. Его слушали затаив дыхание — все, и приехавшая с ним на съезд делегация 2-й пролетарской бригады, и Рибар, и сам Тито, сидевший в первом ряду.

И я тоже — Бошко Буха в свои шестнадцать лет успел стать настоящей легендой среди партизан. Он дрался с немцами и усташами в Яйце, брал Купрес, штурмовал Ливно, отступал с Козары и везде врагам не было спасения от гранат его взвода.

На съезд этот, как и обещал Иво, меня направили сразу же после возвращения с английским золотом. После перехода Неретвы и первой же относительно спокойной ночевки мы почти сразу вышли к партизанским пикетам и меня понесла круговерть: доставить Хадсона, написать отчет, сдать золото, готовиться к съезду.

Только на первом заседании, после того, как перезнакомился с половиной делегатов, получилось перебрать и обдумать прошедшие события. Во-первых, высшие силы (или кто там) не зачли мне спасение Людо-Луиджи, никакого сна не приснилось. Наверное, я его перевязал плохо и парень попросту не выжил. Или те самые силы от меня, наконец, отвернулись. А может, у меня в голове все встало на свои места и подсознание прекратило свои шуточки. Ладно, поживем — увидим, может еще кого спасу, тогда и проверим, навсегда это или случайный сбой. Мне ведь эти сны как отдушина от всей кровищи и грязи вокруг, мечта о светлом будущем, жаль, если окошко закрылось.

Во-вторых, что-то сильно нас трепали иследники Леко, натуральная кровавая гебня растет. И сколько ящиков с подлодки сгрузили, и сколько в рюкзаки закидали, и сколько принесли, и сколько у Дакича забрали, но тут-то ладно — вопрос серьезный. А вот на Бранко насели за все сразу: ты куда два пулемета дел? Один сломал, другой потерял? Врешь небось! За первый пулемет я сразу вписался и долго рисовал, где, как и когда его спрятал, в каких обстоятельствах, как найти и все такое. За второй мы отчитались попроще — Франьо подтвердил, что попала пуля, и что отремонтировать можно. Но на этом мучения Бранко не кончились: а как ты, сукин сын, после того, как на базаре повинтили, выбраться сумел, ась? И с таким нехорошим подтекстом — а не завербовали тебя часом? Бранко отбивался, как мог — он тогда прикинулся беженцем, тем более, это не особо сложно и его загребли в рабочий батальон, восстанавливать порушенную партизанами станцию в Конице.

А там уж проще, опыт работы на железке имелся, почти сразу в десятники поставили, вот он и дал деру, когда за материалами отправили. Но иследников это только распалило: а чего это вдруг тебя в десятники? За какие заслуги? И сам ли ты бежал, или тебе побег подстроили? Под конец пригрозили с Бранко глаз не спускать и с подпольем в Конице связаться за подтверждением, да сличить показания. Хорошо хоть не арестовали.

Без контрразведки нам смерть, но Бранко ходил, как в воду опущенный — как же, товарищи по партии не доверяют! Выслушал его, перехватил при случае Леку и буквально к стене припер:

— Добром прошу, не дергайте моих бойцов!

— Проверки необходимы, — насупился Ранкович.

— Это понятно, но не так же топорно, рамки видеть надо! Вон, посмотри на Бранко — он коммунист с незапамятных времен, а после твоих ухарей от собственной тени вздрагивает! Зачем мне бойцы, у которых нервы в тряпки порваны? С кем я буду задания выполнять?

— Не кипятись, опыта у нас еще маловато, — дал заднюю Лека.

— А нельзя этот опыт на ком-нибудь другом нарабатывать? Или, по крайней мере, проверять без наездов?

Вот я и крутил и так, и эдак, это действительно неумение или под нас копают? Но никак не мог придумать, зачем — ну спецгруппа, ну при Верховном штабе, и что? Политикой мы не занимаемся, в кадровые вопросы не лезем, воюем лучше многих...

В-третьих, были мысли и более приятного свойства — на что потратить заныканное золото. Стратегически понятно, на вооружение и оснащение нашей группы, добиться однородности и взаимозаменяемости. По крайней мере, чтобы все оружие под один патрон, ну в крайнем случае под два, а то глянешь на партизан — целая выставка достижений европейского военпрома. У нас и в первую Боснию, в девяностых, такая же петрушка была. Казалось бы — в Югославии собственное производство семейства АК, бери да пользуйся. Нет, больше всего котировались ГДР-овские, а «заставы» на втором месте. А еще непонятно откуда взялась куча китайских поделок, с ними вообще беда, особенно если заряжать египетскими или сирийскими патронами — неубиваемые безотаказные «калаши» капризничали! Потому очень ценились советские или югославские боеприпасы с хранения, они, по крайней мере, имели однородные характеристики. И мы все время старались, чтобы патроны во взводе были из одной партии, иначе стрельба кто в лес, кто по дрова. Потом, в Федерации, мне много интересного рассказали о сортировке и отборе патронов, знать бы это в девяностых...

Кстати, здешняя любовь к тромблонам дожила и до конца ХХ века, только ставили их на карабины СКС, а то автоматы от такой пальбы быстро умирали. Водились у нас и ПКМ-ы заставские, и даже МГ-42, произведенные в Крагуеваце под названием М-53. И такая экзотика, как карабин М1 — ну, пока патроны к нему не кончились. Даже у торговцев, что вились вокруг всех воюющих, не нашлось, хотя снарягу любую могли достать — хоть самошив, хоть Китай, хоть с натовских складов. Но маскнакидки мы сами мастерили, по месту.

А здесь маркитантов нету, Китая нету, вместо НАТО Третий Рейх, и вся надежда только на собственные силы. Ведь смогли мы перед Игманом запастись и балаклавами, и варежками, и прочим полезным барахлом? Вон, бывшие наши, кто ныне в батальоне охраны Верховного штаба, до сих пор в тех вещах щеголяют. А тетенек со швейными машинками и бабушек со спицами золото мотивирует очень даже хорошо, проверено. И вообще, что я за атаман, если у меня золотого запасу нема?

Из мечтаний меня выдернул объявленный перерыв, но вместо посидеть в тишине веселый поток почти в четыре сотни делегатов увлек с собой на холодную улицу. Хохотали, радовались, подначивали друг друга, молодость била через край, не нужно было идти в бой или пробираться через неприветливые горы, но самое главное, съезду только что зачитали сообщение Совинформбюро — в Сталинграде окружили армию Паулюса! Попутно стало ясно, отчего в последнее время притихли итальянцы — их экспедиционному корпусу на Дону ввалили по первое число!

Иво так и вышел со сводкой, там еще было про взятие Ржева, но вот убей, не помню, раньше это произошло, чем в моей истории или нет... Да и что такого в этом городе? Не удержался, спросил Иво, он наморщил лоб и выдал, что ему штабные говорили — крупный железнодорожный узел. То есть теперь у наших логистика будет чуточку получше, а у немцев чуточку похуже. Ну, такое. На фоне Сталинграда почти не смотрится, отвлекающая операция. Но не зря же наши в немецкую оборону там столько долбились?

— Помнишь, ты говорил, что немцам осенью или в начале зимы вломят?

— Говорил.

— Это оно?

— Если ты про Сталинград, то да.

— А Ржев, Великие Луки?

— Все важно, но главные дела на юге, — я припомнил карту, — если удастся быстро выйти к Азовскому морю, мешок на Кавказе может оказаться крупнее Сталинградского.

— Советские смогут, непременно смогут! — радостно воскликнул Рибар. — И в Африке, как ты говорил, немцев тоже погнали!

— Так что там насчет Италии? — вернул я Иво из эйфории.

— Работаем. И ты готовься, будет тебе дело.

— Подробности?

Договорить нам не дали — галдящая орава мальчишек и девчонок налетела и уволокла секретаря ЦК югославского комсомола фотографироваться.

В сторонке, свысока посматривал на забаву шегольски перетянутый ремнями паренек лет пятнадцати и покуривал сигарету, эдак напоказ — глядите, я совсем взрослый! Зря, конечно, он дымит, но таких тут ой как много.

Из дверей здания вышел Тито, обнимавший за плечи сиявшего Буху — гранатометчик удостоился личной похвалы Верховного команданта, который даже предложил ему папиросу:

— Спасибо, я не курю, но можно я возьму одну для комиссара?

— Бери, — расщедрился Тито на всю пачку, — и комиссару, и командиру.

Некоторые смотрели снисходительно, большинство же с восторгом. Табак на войне дело нужное, но пора, наверное, намекнуть начальникам, что самое время вводить медали, а то звание Народного героя это здорово, но уж больно посмертно.

Следом за Иво в ловушку фотографирования попал и Тито, из которой выбрался вместе с другими членами штаба, а Бошко, деловито заталкивая пачку поглубже за пазуху, подошел ко мне, знакомиться. До конца перерыва мы делились опытом, а он все поглядывал на мой Брейтлинг-Хрономат, полученный от Хадсона.

— Стрелки светятся? — мальчишеское любопытство все-таки прорвалось сквозь серьезность командира взвода.

— Светятся, хочешь посмотреть?

— Ага, — обрадовался Бошко.

Он взял часы за ремешок, приставил к циферблату сложенную трубочкой правую ладонь и прильнул к ней глазом.

— Здорово, — со вздохом вернул он часы.

— Забирай, подарок.

— Не, а как же ты? — искренне удивился Буха.

— Не бойся, трофеев еще много будет, найду другие.

Пока шли в зал, я успел показать, как работает таймер на сорок пять минут и вкратце рассказать про встроенную круговую логарифмическую линейку. Бошко то и дело вытягивал вперед левое запястье и любовался часами — похоже, у него самый счастливый день в жизни.

В зале на нас опять обрушились доклады с трибуны и уже на первом, «Молодежь в борьбе с фашистскими убийцами народов», я задремал. В сознание возвращался только при аплодисментах, так что получасовая речь «Единство молодежи всех южнославянских народов и боевое братство с молодежью Советского Союза — залог победы» прошла мимо меня. Несколько менее идеологизированным и потому более интересным оказался спич, озаглавленный «Молодежь и будущее нашей Родины», но я все равно слушал краем уха, на фоне, и чуть было не проворонил, когда Иво из президиума вызвал на трибуну меня.

Блин, мы так не договаривались! Пока я шел из задних рядов к сцене, к устланным боснийскими коврами трибуне и столу президиума, за которым на заднике взирал в зал огромный портрет Сталина, я судорожно пытался сообразить, о чем говорить. Что такого важного я могу сказать собравшимся? И уже на последних шагах, когда поставил ногу на лесенку, ведущую к сцене, понял.

Оратор из меня как из зайца машинист, но куда деваться, тем более когда на мне сошлись глаза сидящих в зале — нет, не начальства на первом ряду, а молодежи на задних.

— Другови, я скажу просто. Фашизм это смерть. И чем больше нас умирает, тем сильнее фашизм. Поэтому наше дело обернуть эту смерть на них, а не умирать самим.

В зале заволновались.

— Умереть дело нехитрое. Вы все храбрые ребята, и я знаю, что если придется, отдадите свои жизни, прямо как поется в нашей песне «Умријети за слободу може само див-јунак!». Но куда сложнее выжить и победить, а для этого нужен ум и опыт, нужно учиться. Владимир Ленин на съезде комсомола так и ставил задачу «Учиться, учиться и еще раз учиться!»

Глаза Иосипа Францевича раскрылись от удивления, он никак не ожидал такого от «кадета Сабурова», а я поймал кураж и не удержался, что называется «из хулиганских побуждений»:

— Друже Тито, я верно цитирую?

— Да, — кивнул оторопевший Верховный.

— Тогда продолжу. Мы должны учиться военному делу настоящим образом! Мы должны создавать группы по взаимному обучению, искать инструкторов и наставников, чтобы наше умение бить фашистов росло с каждым днем! Каждый час, потраченный на освоение оружия, тактики или приемов связи это сбереженные в бою жизни, это смерть врагов!

Ф-фух, судя по овации, пару слов связать мне удалось. Но чего это стоило — уже спустившись в зал, я понял, что взмок, это вам не шуточки шутить перед ротой своих в доску парней.

В догонку, чтоб жизнь совсем медом не казалась, избрали меня в Национальный комитет Союза антифашистской молодежи и, что хуже всего, в Секретариат. Комитет еще ладно, там просто щеки надувать надо и время от времени голосовать, а вот Секретариат тянет всю исполнительную и организационную работу. Карма, не иначе — всю жизнь бегал от любых общественно-политических нагрузок, что в школе, что в армии, что потом. Придется вспоминать, как велась работа в федерации — бюрократические приемы они ведь только внешне отличаются, а внутри все одинаково. Постановка задачи, обеспечение ресурсами, контроль исполнения...

Пока я там заседал и речи толкал, наши времени не теряли, успели в пару рейдов сходить под командой Бранко, натащили трофеев. Оглядел я кучу добра — а у нас полноценный Новый год получается! Ну, кое-что в обмен пустил, кое-что оплатил, чтобы всем подарочки достались.

Отмечали в относительно тесном кругу — Иво, Секретариат и мои орлы, всего человек двадцать. Девчонки расстарались, из небольшого набора продуктов создали всякого-разного — и затрапезную тюрю-попару из черствого хлеба, горячего молока, брынзы и масла, и обычный пребранац из фасоли, и более праздничные голубцы-сарму в капустных листьях. В качестве центрального блюда приготовили котел лонаца, а мне нажарили картошки, уж больно я по ней соскучился.

Бранко приволок сливовицу — выменял на итальянскую форму, Глиша — большой кувшин красного вина, тоже махнул у бошняков. Ну грех же глинтвейн не сделать, полез на кухню к Живке, Але и еще одной барышне из Секретариата выцыганить специй — так меня оттуда полотенцами выгнали. Пришлось бегом-бегом искать в городе бакалейную лавку и тратить незаконно нажитое на кардамон, гвоздику и корицу с анисом. Апельсинов сейчас не найти, зато есть яблоки и вишневое варенье. Покрутил, повертел — очень недурно будет. Ну, знатоки носы сморщат, но нам и так хорошо.

Накрыли стол, сели, Глиша оглядел все наше богатство, хлопнул в ладоши и потер их:

— Почти как дома, только поросенка не хватает!

— Ничего, — рассадил я ребят по лавкам, — обещаю, что следующий новый год встретим как положено, с поросенком! А пока так.

Пока так, простенько — на елке праздничный наряд из пулеметных лент. И гранаты в качестве шаров. Да и елка условная — вбитые в стену гвозди, на которых висело наше снаряжение. Зато уютно трещали поленья в очаге и освещала центр стола керосиновая лампа.

Иво, как самый занятой, опоздал, за что его под общий хохот чуть было не поставили на табуретку, читать стишок, но он отбоярился принесенными батареями и радиоприемником. Творение неизвестного мне итальянского гения с надписью Societa Allocchio Bacchini хрипело, шумело, но все-таки ловило самые мощные станции, включая Белград с его неизбежной «Лили Марлен».

Вена, Будапешт, Рим и Неаполь передавали все больше музыку, а вот с настройкой на Каир, откуда вещали англичане, и на Москву пришлось повозиться. Но ведь главное это не скрип в эфире, главное, чтобы в новый год тебя окружали хорошие люди и этот принцип мог с чистой совестью подтвердить пока еще генерал-оберст Паулюс. А если союзники в Африке не снизят темпы, то шансы подтвердить появятся и у генерал-фельдмаршала Роммеля.

— Русские наступают! Двести километров! — неслось над столом. — Бьют немцев! Итальянцы бегут! Разгром!

— Это еще не разгром, другови, — пришлось немного охладить пыл, — у нас впереди еще много боев. Но я знаю точно, что наступающий год принесет нам настоящий перелом.

— И в чем, по твоему, он выразится? — хитро усмехнулся Иво.

— Немцы всегда побеждали летом, а Советский Союз пока что бил немцев только зимой. Я уверен, что в новом году Красная Армия начнет бить немцев в любое время года! И союзники высадятся в Италии.

Иво встал, держа кружку с ракией:

— За нашу победу! За друже Сталина! За друже Тита!

Чуть не поперхнулся — ну никак себе не представлял, что буду пить за здоровье двух Иосифов, Виссарионовича и Францевича. Но раз назвался груздем — полезай в кузов.

После первого тоста дело пошло веселей, народ загомонил, зазвенел ножами и ложками, потянулся к за едой. Жахнули еще за непобедимую Красную Армию, которая мчится и скачет на помощь, потом за девушек, потом за тех, кого с нами нет, а потом я тихонечко выскользнул из комнаты.

Кожаные опанаки, красные вязаные носки, мохнатую шубару и жилет из овчины я заготовил заранее, а зеленые штаны и так на мне — чем не Божич-Бата, главный герой сербского Нового года, местный раздаватель подарков? Тем более, что мешок я тоже заготовил заранее.

— Здравствуйте, детишки, угадайте, кто я? — борода из мочалы не сильно изменила внешность, но говорить мешала.

— Четник! — заржал Глиша.

— А кто будет ругаться, подарочков не получит!

— Божич! Божич-Бата! — заголосили ребята. — Ура! Подарки!

— Мальчик Марко, — отыгрывал я роль доброго дедушки, — хорошо ли ты себя вел в этом году?

— Да, — вскочил братец, — я убил сотню врагов!

Э-хе-хе, что ж ты все о смерти... Достал из мешка цейсовский бинокль и протянул завопившему от радости младшему. Глише достались итальянские горные ботинки взамен сильно поношенных старых, Луке — набор художника из альбомов, карандашей и прочего полезного.

Когда Иво получал роскошную полевую сумку, неожиданно влез с комментарием Небош:

— Только в бою не носи ее.

— Почему? — в голос удивились Иво, Лука и еще один политработник из Секретариата.

— Как снайпер скажу, комиссара всегда по сумке видно, будь я четником или немцем, первым бы выцеливал.

Лука хмыкнул и почесал затылок:

— А как же тогда литературу носить?

— Да хоть в рюкзаке.

А ведь прав Небош, ой как прав — нельзя выделяться, хорошо еще, что у партизан офицерских фуражек нету, все в пилотках.

С подарками девчонкам мы ломали голову дольше всего, но пронырливый Марко сумел разжиться коробкой с дюжиной флаконов одеколона. Уж не знаю, что он отдал за нее, но вещь исключительно ценная — с гигиеной в полевых условиях все непросто, а у женщин в особенности. Ну и одеколон это же почти духи, правда? Так что мы вполне угадали и неподдельное счастье Альбины, Живки и Грозданы стало нам наградой.

За остальными подарками пришлось выходить из комнаты еще раз: не влезали в мешок. Чешский пулемет Бранко обнял, как родного ребенка, а магазины к нему сгреб в кучу и прижал к груди левой рукой.

Но самый центровой подарок мы сделали Небошу — ружьишко валялось без дела в трофейном обозе и мы выдурили его практически бесплатно, всего лишь за пистолетик-беретту. Хорошее такое ружьишко, бронебойное, с совершенно футуристической для этих времен компоновкой булл-пап — Panzerbuchse MSS-41, и с полным цинком толстеньких патронов.

— Ну и к чему такое? — покрутил странноватую стрелядлу Небош.

— Оптический прицел прикрутить, цены не будет.

— Это же против танков, а где я вам танки возьму?

— Не только, еще пулеметы, доты и всякое такое.

— Да? — повеселел Небош. — А прицел где взять?

— Вот тут извини, недоработочка, позже добудем.

Праздник удался — пели песни, пили сливовицу и глинтвейн, за который я сорвал овацию похлеще, чем на съезде. Даже танцы устроили под сипение приемника — всех трех девушек приглашали наперебой и мне пришлось долго дожидаться момента, пока сядут батареи и я смогу хоть на секунду уединиться с Альбиной, чтобы вручить отдельный подарок.

Чего мне стоило найти «швейцарский армейский нож» — отдельная песня. Они вполне существовали не только в армейском варианте, но и для гражданского рынка. Например, швейцарцы относили к гражданским модель со штопором — он, дескать, не считается «необходимым для выживания». Ну что тут скажешь? Дикие люди, дети гор.

Ножики часто встречались у итальянских и немецких офицеров, но на такой трофей всегда находилось много желающих, уж больно удобная вещь. Кому рассказать, что я за перочинный ножик отдал «вальтер» — засмеют, но вот чего у нас навалом, так это оружия. Но ничего, еще будем женщинам дарить и цветы, и украшения, и туфли со шляпками.

Мы вышли во двор, в зыбком свете звезд одновременно вытащили из карманов зажатые в кулак сюрпризы и одновременно протянули вперед раскрытые ладони:

— У меня для тебя подарок!

И замерли: у меня в руке лежал «викторинокс» с перламутровыми накладками и ножничками, а у Альбины — тот самый со штопором, только с накладками из дерева.

О’Генри, издание балканское, исправленное.

Я среагировал быстрее, притянул ее за талию свободной рукой, шепнул «Спасибо!» и прижался губами к губам.

Поцелуй вышел на удивление, как чай — крепкий, сладкий и горячий. Но и только, всучив мой подарок и выхватив свой, Аля со смешком ретировалась и похоронила надежды на интересное продолжение праздника. Ну как так, ведь она нашла мне ножик, а я знаю, насколько это непросто, значит, не равнодушна ко мне... Но стоит зайти чуть дальше поцелуя — фьюить и нету!

Повыл немножко на Луну — за что мне такое счастье, зачем я к Альбине так прикипел? Кругом же полно девиц, на съезде почти сотня была, некоторые очень ничего даже по меркам XXI века, а вот вынь да положь Альбину. Да, именно положь. И желательно без одежды.

Люблю я ее, что ли?

Но снова стукнула дверь и рассуждения о смысле и цели жизни прервал Иво, вышедший покурить.

— Что это Альбина так быстро?

— Побежала подарком хвастаться.

— Что подарил? — щелкнул зажигалкой Иво.

— Сам спроси, захочет — покажет.

Рибар затянулся и выпустил в небо густую струю табачного дыма.

— Тебе новое дело, Владо. Готовься к большому переходу.

— Подробности давай, мне надо знать, насколько большой, куда, сколько людей брать, какое снаряжение...

— Подробностей пока мало, — Иво присел на перила трема, — скорее всего, в Черногорию, на границу с Албанией. Или в Косово.

— Ого, туда всего-то километров пятьсот! Легкая прогулка!

— Ты не ерничай, ты слушай, дело серьезное. Мы договорились, будет встреча с делегациями компартии Албании и греческой ЭЛАС.

— Итальянцы? — задохнулся я от догадки.

— Координация, — умерил мои восторги Иво.

— Дело нужное, — погрустнел я. — Только нафига нашу группу туда тащить? Местные товарищи не справятся?

— Итальянцы, — заговорщицки шепнул Рибар. — Расскажешь свои прогнозы, особенно по перспективам в Греции.

— Кто от нас будет?

— Милован. Но учти, место еще не согласовано, может оказаться и Албания, и Македония и даже Эпир.

— Так это нам недели две минимум пылить, а то и месяц! И обратно! Слушай, а на парашюте никак нельзя сбросить?

Историческая справка №1

После перехода пролетарских бригад и Верховного штаба в Босанскую Краину под контролем партизан оказалась примерно треть «Независимого государства Хорватия». Компактный и связный район с выходом к Адриатике позволял не только вести боевые действия, но также заняться производством и устройством относительно мирной жизни.

Так, в Бихаче, самом крупном городе освобожденной территории, прошли съезды врачей, женщин, молодежи и т.д. В том числе и первое, учредительное заседание Антифашистского веча народного освобождения Югославии, ставшего прообразом будущей Союзной Скупщины и серьезной заявкой партизан на представительство всего народа.

Вече приняло решение о сохранении частной собственности и проведения по окончании войны всеобщих свободных выборов, что сильно расширило базу движения и сняло некоторые острые моменты в отношениях с западными союзниками.

В «Бихачской республике» создавались органы местного управления, партизаны организовали сбор урожая и производство необходимых для отрядов припасов. Одновременно шло активное переформирование сил НОАЮ в бригады, а затем и в дивизии.

Территория была повторно оккупирована зимой 1942-43 силами Оси в результате нескольких крупных операций т.н. «четвертого вражеского наступления».

Первую миссию британское Управление специальных операций направило в Югославию осенью 1941 года. Во главе ее встал сотрудник УСО с 1939 года капитан Билл Хадсон, горный инженер, несколько лет работавший в Сербии, владевший языком и знавший особенности страны.

Миссия высадилась в Черногории и первыми ее контактами стали Милован Джилас и Арсо Йованович. Затем Хадсон перебрался в освобожденный Ужице, где встречался с Тито, а оттуда — на Равну Гору в штаб Михайловича, при котором оставался до декабря 1942. Именно Хадсон патронировал переговоры Тито с Михайловичем в октябре-ноябре 1941, в частности, по его требованию английская помощь четникам была приостановлена до замирения с партизанами. Отступал из Ужице вместе с Тито, затем несколько месяцев скрывался в Южной Сербии.

На его поиски была направлена миссия «Гидра» во главе с капитаном УСО Теренсом Атертоном, белградским журналистом, женатом на девушке из Сараево. Миссия также первоначально вступила в контакт с партизанами. Некоторое время Атертон провел в Фочанской республике, но ввиду взаимного недоверия с Тито (в том числе из-за участия в миссии офицеров Югославской королевской армии), принял решение самостоятельно пробиваться к Михайловичу и пропал без вести.

Михайлович немедленно обвинил в этом коммунистов, но Билл Хадсон провел собственное расследование и выяснил, что о гибели Атертона известил сопровождавший его командир четников Дакич, носивший при появлении в штабе Дражи элементы обмундирования и снаряжения пропавшего англичанина. Поскольку в распоряжении Хадсона была собственная радиостанция, он имел возможность информировать Лондон независимо от Михайловича. Среди прочего Хадсон сообщал об уклонении четников от диверсий, об их сотрудничестве с итальянцами, о том, что в Лондон от Дражи идет заведомо неверная информация о партизанах.

Также, Хадсон имел в распоряжении около 80000 фунтов стерлингов золотом и бриллиантами (примерно два миллиона в современных ценах) для финансирования югославского Сопротивления. Частично они были спрятаны по тайникам в сельской местности, причем после войны Хадсон признавался, что имел планы выкопать ценности и завладеть ими. Один из его румынских агентов после войны сумел найти три тайника, переправить их содержимое Хадсону дипломатической почтой, но был арестован югославскими властями.

Бошко Буха — боец-гранатометчик 2-й Пролетарской бригады. Летом 1941 года, в возрасте пятнадцати лет бежал из Боснии от усташского террора и вступил в Мачванский партизанский отряд. Несмотря на возраст и маленький рост, Бошко отличался необычайным мужеством и хладнокровием. Командовал взводом гранатометчиков, собранным из ровесников. Ввиду отсутствия у партизан артиллерии «бомбаши» выполняли роль тяжелого оружия, подкрадывались к бункерам и укрепленным пунктам и забрасывали их гранатами, расчищая путь атакующим партизанам. Участвовал в переходе в Босанскую Краину, в штурме Купреса, взятии Яйце, сражался на Неретве и Сутьеске. Был делегатом первого съезда Союза антифашистской молодежи Югославии, дважды получал благодарности Верховного команданта Тито.

Погиб в сентябре 1943 года, когда машина с медикаментами, которую он сопровождал, попала в засаду четников. В 1952 году посмертно удостоен звания Народного героя. О нем снят художественный фильм, именем Бошко названы несколько школ.

Основные отличия в мире «Юнака» к началу 1943 года:

— в результате массированного наступления немцев (в качестве мести после ликвидации Гиммлера) зачищена от партизан и четников большая часть Сербии;

— отряды четников частично уничтожены, частично отступили в Черногорию и Боснию, частично перешли к партизанам;

— итальянские оккупационные власти легализуют четников как «Добровольческую антикоммунистическую милицию»;

— поражение вызвало кризис в руководстве Равногорского движения, позиции Михайловича сильно поколеблены, претензии на власть предъявляют как члены его штаба, так и крупные «полевые командиры» четников;

— НОАЮ успешно структурируется, вводятся программы обучения, юстировки оружия и другие мероприятия, повышающие боеспособность, боеготовность и эффективность партизан;

— английская миссия перенесена от четников к партизанам, нарастает поток помощи;

— в Северной Африке Роммеля загоняют в Тунис на пару месяцев раньше;

— взяты Ржев и Великие Луки;

— операция «Кольцо» под Сталинградом начата раньше и проходит успешнее.

Глава 5 - Стратегическое отступление

Нет, не нашли нам ни самолета, ни даже завалященького парашюта. Как говорится, легенда поменялась, вы не миллионер и прожигатель жизни с виллами и яхтами, а нищий бомж, живущий под мостом: прямо в первых числах января немцы с хорватами начали очередную операцию по вытеснению партизан.

Так-то ее ждали, разведка не дремала и отследила сосредоточение и немцев, и хорватов, и даже их переговоры с итальянцами сперва в Риеке, а потом и в Загребе, но вот дату начала операции так и не вычислила. А немцы начали, не дожидаясь, когда там прибудут целиком 714-я и 717-я дивизии и когда подтянут штаны итальянцы.

Не дали нам вздохнуть. Хотя чего от них еще ждать? Любое внятное военное командование стремится любую постороннюю вооруженную силу либо взять под контроль, либо уничтожить, либо на крайний случай разоружить. А в идеале — стравить такие силы между собой, а потом добить выживших. И неважно, чье это командование и что за сила: немцы и мы, британцы и ЭЛАС, РККА и Армия Крайова, принцип тот же самый, «чужие тут не ходят».

Только немцы этот принцип понимали слишком широко, а шакалящие вслед за ними усташи — еще шире. Давили со стороны Хорватии, в надежде уничтожить и зачистить Бихачскую республику, как раньше Козару. То есть не просто окружить и уничтожить партизан, а еще и местное население в лучшем случае депортировать. О в худшем даже говорить не хочется, о том, что могут вытворить усташи с бежавшими от них сербами в Боснии не знали только слепоглухонемые.

Летом на Козаре против четырех-пяти тысяч партизан бросили до тридцати тысяч войск. И это не самое страшное, партизаны ведь как вода, раз и ушли сквозь пальцы, но вокруг Грмеч-горы пряталось полста тысяч беженцев. Почти все они, кроме тех, кто после артобстрелов и бомбардировок пошел на прорыв вместе с отрядами, попали в лапы немцам и хорватам.

Тысяч пятнадцать убили на месте, часть угнали на работы в Рейх, часть в концлагеря на Уне. И тысяч пятнадцать детей оторвали от родителей и бросили в специальные детские «приюты».

Марко при рассказах о Козаре просто вставал и уходил, не мог слушать. А я чем дальше, тем больше приходил к мысли устроить усташам адресный террор. Только вот пока надо выйти из-под удара и, что важнее, вывести мирняк и госпиталя.

— Какой приказ зачитали перед началом наступления? — Лека навис над некрупным немцем с погонами рядового, от которого остро разило страхом.

Его и еще троих солдат приволокли из поиска разведчики банийской бригады, ловко выцепив отставший от колонны грузовик. Как и многие в «семисотых» дивизиях, немец попался заметно старше среднего возраста и как-то не очень горел желанием положить жизнь за фюрера и фатерлянд, а все больше упирал на немощных родителей, больную жену и несовершеннолетних детей.

— Вне закона любой, кто окажет сопротивление или у кого найдут оружие. Господин офицер, я простой водитель...

Или повар. Или сапожник. Или труженик банно-прачечного цеха. Ну ладно конкретно этот, у него в зольдбухе соответствующая запись имеется. А вот на что рассчитывали остальные, рассказывая подобные байки? Действовали все эти жалостливые подробности, скорее, в обратную сторону — у всех, поголовно у всех пленных, по их словам, имелась куча несчастных немощных иждивенцев, которые не переживут гибель отца семейства. А еще половина пленных изо всех сил помогала коммунистам, но так, что этого никто не заметил. И все, как один, занимали исключительно небоевые должности. Ну и большинство представлялось членами тайного ордена антифашистов и клуба ненавистников Гитлера, которому капут. Непонятно, кто при таких раскладах у немцев вообще воюет?

— Что приказано делать с пленными? — напирал Лека.

— Господин офицер...

— Отвечай!

— При сопротивлении расстрел на месте, остальных в заложники или в концлагерь. Но это СС или усташи, мы Вермахт...

Тоже популярная мелодия — знать не знаю, ведать не ведаю, это все злые люди, а у меня семеро по лавкам.

— Как будет организована депортация? Ну?

— Конвоировать в Приедор.

Вот та ситуация, когда прямо выть хочется — перебить охрану и освободить людей совсем не сложно, батальона хватит. А вот дальше что? Куда их деть, чем кормить, где прятать?

— Эй, ты меня слышишь? — Ранковичу пришлось пнуть меня в плечо.

— А? — вынырнул я из поисков этически верного решения.

— Все подтверждается, эсэсовцы наступают на Бихач.

— План прежний?

Предварительная директива Верховного штаба требовала гибкой обороны: никаких фронтальных столкновений, как год с небольшим назад, а полноценная партизанская тактика — засады, удары в тыл, фланги, по коммуникациям и штабам, если такая возможность появится, подрыв мостов.

— Да. Твое направление Карловац-Слунь-Бихач, конвои снабжения. Ну, и вдруг сможете еще кого подстрелить...

Да что мы, фокусники, что ли? Вот так возьмем и достанем из шляпы очередного рейхсфюрера?

— Ладно, карту давай, посмотрю хоть что там.

Местность, прямо скажем, для нас неудобная — горы некрутые, леса негустые, реки неширокие, мест для приличной засады, да еще малой группой, почти нет. Поерзал я по карте, поерзал, присмотрел пару мест:

— Вот здесь и здесь дорога вплотную к берегу?

— Вроде так.

— Наши там есть?

— Кордунские бригады.

— Можешь им передать приказ, чтобы они при отступлении дорогу деревьями заваливали, но рубили только те, что со стороны реки?

— Могу, но зачем?

— Дорога идет по низкому берегу, если на нем срубить деревья, она будет видна с высокого, а там всего-то метров триста-четыреста.

— Снайперы? — догадался Лека.

— Ага, очень ружьишко противотанковое хочется опробовать.

— А пробьет?

— Танки вряд ли, а вот бензовозы...

Кордунцы деревья проредили так себе, уж не знаю почему — то ли им из секретности не всю задачу объяснили, то ли не смогли, но вот что они сделали правильно, так это попортили дорожное полотно. Не сильно, но так, чтобы машины на этом участке притормаживали. Да еще сами немцы добавили, когда растаскивали завалы танками и получился у нас небольшой естественный тир — обрывистый известняковый берег, густо заросший кустами и деревьями, под ним речка Корана, за ней узенькая пойма и чуть выше дорога. Прямо в нашем секторе обстрела между деревьями просвет метров в сто, весь в рытвинах, на нем машины сбрасывают скорость километров до десяти-пятнадцати. А это как минимум двадцать секунд в зоне поражения — Небош пять раз прицелится успеет.

Кордунская бригада после боев отошла к Слуню, а мы остались ждать. Боевые колонны пропустили, не по зубам они, а нужная приехала только наутро, когда мы уже задубели и я погнал всех, кроме наблюдателей, на полянку, разгонять кровь. Тут Марко и свистнул — на дороге пыхтел и старательно выполнял функции головного охранения бронированный тяни-толкай ADGZ, чудесатое австрийское поделие с двумя местами для водителя, спереди и сзади.

Успевший добежать до позиции Небош усиленно растирал руки и проверить бронебойность не рискнул, предпочитая разогреться и стрелять наверняка. Пока он там дергался и укладывался, прошли четыре или пять грузовиков и я уже забеспокоился — неужели бензин таскают по другой дороге?

Нет, по этой — первого бензовоза Небош убил практически навскидку, едва тот высунулся из-за деревьев. Жахнуло и загорелось так, что живо напомнило Гойло — бензинчиком (или что там у них?) плеснуло и на соседние машины в колонне, и на легковушку, именно в этот момент обгонявшую цистерну. Горело и пыхало, несло паленой резиной, потом, когда уж и не ждали, взорвалось...

Часа два мы любовались, как расчищают дорогу, скидывают четыре обугленные машины в кюветы и высылают партии на прочесывание другого берега — видимо, никто даже и не подумал, что можно было достать цистерну откуда-нибудь еще.

Второй конвой мы пропустили, да и автоцистерна в ней была совсем неубедительная, ей бы квасной бочкой работать, а не горнопехотную дивизию снабжать. А третий шел пустым, обратно, зато топливозаправщик в ней был даже больше, чем два первых.

Небош спокойно наблюдал, как колонна пробирается мимо нас, но даже не прицеливался.

— Стреляй, чего ты ждешь! — зашипел я на него.

— Так она же пустая, — потер замерзший носяру Небош.

— Стреляй!!!

Он пожал плечами, приложился к резиновому плечевому упору и бахнул.

Рвануло ни разу не слабее, чем в первый раз и ребята аж отвесили челюсти — как так?

— Не пустая она, — опустил я бинокль, — иллюзия это.

— Что, с бензином? — удивился Глиша.

— Не, не может быть, рессоры не просели, на ухабах легко скакала... — отмел этот вариант Марко.

— Полная. Полнехонькая. Набитая под завязку, — растягивал я удовольствие.

— Да чем, черт побери? — прямо зарычал Небош.

— Парами бензина. Вот они и рванули. Ладно, отходим.

— Хорошая же позиция...

— Один топливник — случайность, два — тенденция, третий уже система. У них не дураки в командирах, сообразят.

Через сутки мы дошли до аналогичной позицией под только что сданным Слунем и всю дорогу я поминал добрым словом того умного человека, который велел на порожних цистернах писать не «пустая», а «наполнена парами бензина». Говорят, после этого число происшествий с бабахами резко сократилось. И соображал — ведь пары дают тот самый «объемный взрыв», осталось придумать, как это использовать. Ладно, вернемся — пойду с Владо Русом советоваться.

Как и предполагалось, немцы не дураки — стоило Небошу дуплетом завалить еще две цистерны, как прочесывать бросились в обе стороны. Хорошо хоть Банат регион равнинный, набранные там швабы по горам бегать непривычные, в отличие от нас. Вот и пошли у нас кошки-мышки — выскочим к дороге, Небош разок-другой пальнет, и бежать, пока на горячем не взяли. Хотя брать нас замучаться можно: два пулемета, две снайперки, четыре автомата, не считая винтовок и тромблонов.

— Ну и как тебе стрелядла? — глянул я на Небоша, чистившего ПТР после дневных приключений.

— Хорошая, — ласково протер он ружье тряпочкой, — я как патрон увидел, думал, мне плечо оторвет, а отдачи-то почти нет. Приклад мягкий, гасит, и пружина внутри.

А еще дульный тормоз. Только тяжелая штука, мы Небоша разгружали, чтобы он не выдохся, и на переходах тащили эту дуру по очереди.

Но Бихач, как мы ни старались, немцы все равно взяли. Да и как не взять, когда они воюют четко по стратегии — четверо на одного. Но крови мы им попили изрядно, тормозили, как могли, давая время бригадам выйти из-под удара и, главное, эвакуировать госпиталя. Мысли о том, как там Альбина, я старательно глушил, чтобы не раскисать.

Под конец, когда за нами погналась целая рота, мы прикинули — надо уходить, эсэсманы уже сообразили, откуда ветер дует и будут настороже. Да и отдохнуть не мешало бы — вон, рожи у всех почерневшие, обветренные, не дай бог, простынет кто, у группы с больным возможности резко снизятся.

Разделились, разбежались в три разные стороны, потом сошлись, запутали следы — оторвались. Ну как «оторвались» — свалили южнее, в итальянскую зону. Прынцы-Ойгены за нами гнались-гнались, да и плюнули. А мы перли, сколько было сил, и едва не влетели в итальянскую колонну.

Так-то мы собирались аккуратненько войти в село и разжиться горячим, тем более тут полным-полно мусульман, да и в целом народ к партизанам то ли изначально лучше относился, то ли со временем стал на нашу сторону.

Только хрен. Даже толком не спустившись в долину, почуяли неладное — уж слишком большая движуха в деревне, Марко даже без бинокля определил:

— Итальянцы. Не меньше батальона, а то и полк.

Пришлось сидеть за камнями и проклинать макаронников, лишивших нас теплого ночлега и ждать ночи — пересекать долину при свете дня, да еще на виду противника дураков нет.

Холодно, снега полно, хорошо хоть темнеет рано и часа через три мы двинулись дальше.Уже на подъеме с другой стороны Бранко обернулся:

— Ходят...

И точно — внизу то и дело мелькали пятна света из открывшихся дверей и, кажется, даже долетала песня.

— Может, попробуем крайние посты снять? — предложил Глиша. — там по четыре-пять человек, подползем тихо, Небош успеет парочку завалить, остальных в ножи?

— Смысла нет, — свел свои бровищи Бранко. — ну возьмем языка, что он нам расскажет, чего мы не знаем?

— Оружие, — упорствовал Глиша.

— Ну пару винтовок. Даже если пулемет — куда нам его? И говно эта «бреда», не стоит риска.

— Шухер наведем, — вспомнил я про «сами себя оргпериодами замучают» и решил проверить, насколько это интернационально.

— Чего???

— Панику и суматоху. Так, ты с пулеметом во-он за ту скалу, Бранко метров на сто правее, остальные топчут им дорожки для отхода, чтоб в снегу не взянуть. Как свистну, даете очередь патронов на двадцать-тридцать над крышами, ты слева, а ты справа, после чего бегом рвем отсюда.

— Как скажешь.

Пулеметы взревели, прогрохотали и заткнулись почти одновременно и в наступившей тишине несколько мгновений я слышал только топот ботинок, скрип снега и сопение соратников.

— Быстрее, быстрее, сейчас он очухаются!

Бахнул первый выстрел с околицы, за ним второй, потом сразу два и, наконец, ночь взорвалась — снизу палили во все стороны. Тушите свет, пора кидать гранаты — в трескотню винтовок и автоматов влился свист мин и там, откуда мы пришли, вспыхнули и погасли разрывы.

Мы перескочили первый гребень, малость прикрывший нас от долины и дальше пошли спокойнее.

— Хорошо воюют, — улыбнулся Бранко и словно в подтверждение внизу выстрелила пушка.

— Как и предполагалось, они отбивают внезапное ночное нападение.

Какофония первых, беспорядочных выстрелов уверенно сменялась симфонией управляемого боя. Взлетели осветительные ракеты, вместо заполошных рваных очередей зазвучали размеренные, уставные. Трассеры, словно дирижерская палочка, указывали цель и туда обрушивалсь вся мощь сводного оркестра. Долбили пулеметы, работали полная минометная батарея и несколько орудий.

— Вот же дятлы, — пожалел Небош, — столько патронов зря сожгут...

— Нет бы нам отдать, — хохотнул Глиша.

— А представьте, какой рапорт они завтра напишут!

И ребята наперебой принялись сочинять отчет неведомого итальянского командира, перебивая и поправляя друг друга:

— В генеральный фашистский штаб, — начал Глиша.

— Лично в руки Муссолини, — выпучил глаза и выдвинул вперед челюсть Бранко.

— Дуче! Мы дрались как львы! — пробасил Небош.

— Пули свистели у нас над головой! — завопил Марко.

— Полк «Сассари» отразил нападение четырех партизанских дивизий...

— ... на Врхну Вукоебину!

— Бу-га-га-га-га! — ребята ржали во все горло.

— ... противник обращен в бегство!

— Невозможность преследования ночью не дала возможности взять пленных!

— Бандиты бежали, унося убитых и раненых. Наши потери: два убитых и шестеро оглушенных!

— И сгоревший мотоцикл, — добавил я сквозь слезы.

— Какой мотоцикл?

Пришлось рассказать древнюю армейскую байку про акт о списании сгоревшего мотоцикла, куда начальники добавляли и добавляли утраченное или растраченное имущество и в итоге свалили на несчастную двухколесную таратайку все недостачи за два года.

Мы успели перевалить за основной гребень, а внизу все еще гремел огнестрельный концерт, озаряя ночное небо вспышками выстрелов и разрывов, и его фортиссимо заглушало раскаты нашего хохота.

На заряде от этого веселья мы отмахали чуть ли не половину Динарских гор. Несмотря на всю мягкость адриатического климата, они навевали разные дурацкие мысли — вот чего меня забросило именно в Югославию? Нет бы в Южную Африку, назвался бы Жаном Грандье и вперед, бить англичан. Или в Родезию какую, в скауты. В Аргентину тоже неплохо, только не в южную, а поближе к Бразилии. В конце концов, есть ведь и Вьетнам, и всякая Индия и прочие Филиппины!

Там тепло, там яблоки. А здесь снег и камни, камни и снег. Не люблю воевать зимой. Одна радость, что на этот раз я, судьбу проклиная, тащился не один, а с хорошей компанией при двух пулеметах.

Не знаю уж на сколько именно мы тормознули наступление, но Ливно противник взял где-то на неделю позже ожидаемого Верховным штабом срока. И к своим мы вышли когда партизаны уже начали штурм Прозора, а пока докладывали о результатах, 3-я ударная дивизия Перо Четковича город и взяла, несмотря на солидный гарнизон — два итальянских батальона и сбродную команду усташей и домобранов

Оперативный штаб занял пропахшую пороховым дымом двухэтажную школу в тени невысокой католической колокольни. Арсо с помощниками разбирал рапорта о взятых трофеях: пушки, пулеметы, безумное количество патронов, несколько складов с продовольствием и медикаментами и даже два бронемопеда, танкетки Carro veloce, которые сами итальянцы именовали «консервными банками»

— Сожалею, что не был при сей баталии хотя бы капларом! — оценил я толщину отчетов.

— Ничего, сейчас Перо увел дивизию на Ябланицу и Кониц, еще успеешь, — утешил меня Арсо.

— Он что, будет подряд три города штурмовать? Седалища не хватит.

Арсо замер, прищурил глаз и протянул руку в сторону своего помощника:

— Карту.

С шорохом развернулись склеенные листы, испещренные пометками движения бригад и дивизий, опорных пунктов, вражеских сил. Арсо оперся обеими руками на стол, навис над Центральной Боснией и на некоторое время выпал из реальности, не дав мне спросить про Альбину.

— Тихо, тихо, — потянул меня из комнаты помощник, — потом.

Понятное дело, Чапай думать будет, но интересно, почему его зацепило после моей шутки? Ладно бы еще хохма хорошая была, но ведь так себе, к тому же местным отсылка к фильму непонятна...

В коридоре, едва помощник прикрыл дверь и встал у нее беречь думы шефа, мы оба подпрыгнули от близкой пальбы — не прямо под окнами, но не дальше края города уж точно.

— Последних добивают, — объяснил помощник, — но еще много вырвались, почти батальон, в беспорядке отходят на Кучани.

— Так надо догонять! — схватился я за автомат.

— Там засада, далеко не уйдут. Туда Милован собирался, можешь с ним поехать, если не терпится.

— Спасибо, поеду. Скажи только, что с госпиталем?

— Все в порядке, догоняет нас, завтра тут будет.

— А персонал... все целы?

— Не волнуйся, все. И доктор Папо, и больничарки, и сестра Арсо тоже, — понимающе улыбнулся штабной.

На выходе меня ждали ребята и невесть откуда взявшийся Лука:

— Мы грузовик отжали, куда поедем?

— На Кучани, Джиласа догонять, там итальянцев засада ждет.

Но мы опять опоздали, засада справилась и без нас. Дымились сожженные машины, над воронками поднимался едкий тротиловый дымок, в горах еще постреливали, но оттуда уже гнали десятками грязных и понурых пленных, выстраивая их вдоль дороги. Трофейные команды стаскивали в кучи оружие и потрошили оставшиеся целыми грузовики.

От самой головы разгромленной колонны донесся знакомый голос — орал Милован. На эти крики мы и нацелились и вскоре наблюдали, как встрепанный Джилас, с кудрей которого даром что не срывались искры, орал на придавленных таким акустическим ударом итальянских офицеров.

— Расстрелять! Всех расстрелять! Поголовно!

Причем криками дело не ограничилось — он выхватил пистолет и я едва успел перехватить его руку. Рассвирепевший Мило рывком обернулся и я увидел его бешеные глаза, перекошенный рот и взмокший лоб.

Кажется, это называется аффект и сейчас кое-кто наломает дров. Мелькнул перед глазами вечно спокойный, как удав Казимирас Гедиминович Урбонас, мой армейский старшина — однажды он загасил похожую истерику даже не изменившись в лице.

— Приказ Тито! — рявкнул я прямо в ухо и потащил отропевшего на секунду Джиласа за ближайший грузовик.

А там шваркнул его спиной об борт, да так, что голова мотнулась и крепко треснулась затылком. Милован зашипел, попытался рукой с пистолетом погладить макушку, долбанул себя оружейной сталью и зашипел еще громче.

— Так, дай сюда, — я отобрал у него «люгер», — а то еще убьешься насмерть. Ты чего орешь?

— Они убили парламентера!

— Ты член Верховного штаба! Ты не имеешь права терять лицо даже в такой ситуации!

— Они нарушили условия сдачи! Бойцы требуют расстрела!

Гуманизм на Балканах? Нет, не слышали.

— Что, все поголовно нарушили?

Джилас злобно раздул ноздри:

— Ты мне софистикой не занимайся!

— Да какая, к хренам, софистика! — сгреб я его ворот и слегка придавил к кузову. — Чистая практика, пленных расстреливать нельзя!

Свободной рукой запихал ему пистолет в кобуру и застегнул ее.

— Это фашисты!!! Сволочи!!!

— Правильно. А ты коммунист. Но если будешь поступать как они, парламентеров убивать или пленных расстреливать, то сам станешь таким же.

Милован вырвал у меня ворот и одернул куртку:

— Это враг! Его надо уничтожать!

Очень хотелось спросить «Ты дебил?», но я задал другой вопрос:

— Сколько пленных взяли русские в Сталинграде?

— Тысяч сто, — буркнул Джилас, продолжая приводить одежду в порядок.

— И почему они, имея в десять раз больше прав, никого не перебили?

Из-за кабины высунулся Бранко и дернул подбородком — все в порядке? Я махнул рукой и повернулся обратно к малость успокоившемуся начальнику.

— И потом, ну, предположим, ты их перебьешь, — продолжал я давить на рассудок, — куда трупы девать?

— В Раму сбросить, — огрызнулся Милован.

— То есть поступить, как усташи. Молодец, сам придумал или подсказал кто?

— Да пошел ты! — Джилас попытался уйти, но я опять приложил его к борту.

— Эй, что там происходит? — отреагировал на стук незнакомый голос с той стороны.

— Все в порядке, — прогудел там же Бранко, — марксистскую теорию толкуют.

Но после сталинградского аргумента друже член ЦК малость пришел в разум и отбивался уже более рациональными аргументами.

— А куда их деть? Конвоировать, кормить?

— Да отпустить и все.

— Они в Кониц уйдут, гарнизон усилят!

— Ну так и хорошо, — обнял я его за плечи, — представляешь, какую панику там наведут? А перебьешь их, гарнизон узнает и встанет насмерть, не вышибить.

Страсти после недавнего боя немного улеглись и всего через час командиры и команданты согласились, что убивать пленных не стоит и что выгоднее будет их отпустить, а я сорвал голос и под конец только сипел.

После Прозора и Ябланицы партизанские дивизии охватили Кониц: 1-я закапывалась на перевале Иван-Седло, через который шла дорога из Сараево, 2-я по каньону Дрежницы вышла к Неретве и заблокировала помощь из Мостара, а к самому городу подходила 3-я. Арсо перенес свой командный пункт в Донье Село, без малого на окраину Коница.

— Все-таки третья, без отдыха?

— Таков приказ Верховного штаба.

Ну да, а то я не знаю, кто составляет такие документы и кто их подписывает. Верховный командант не любит, когда его приказы не выполняют или меняют по своему усмотрению, но почему-то лично штурмом города не руководит.

Одно счастье, что Арсо не дурак, тем более что он-то и писал этот приказ, но тогда не было полной ясности. И не меняя общей диспозиции, он немного перенацелил бригады, усилив главное направление почти вдвое.

Обсуждение последних деталей перед штурмом меня почти не касалось, тем более Арсо передал мне записку от Альбины и я предавался радужным мечтам, которые самым грубым образом нарушил Милован:

— А парламентером я предлагаю послать Влада Мараша. Тем более у него есть опыт Плевли и он уверен, что парламентеров не убивают.