Белая нить

Часть 1. Пролог

Издали Морионовые скалы походили на распахнутые крылья. Чёрные, дымящиеся испарениями горячих подземных источников, они почти отвесно обрывались перед лесом Барклей и обозначали границу. Деревья теснились у подножия, а самые смелые вскарабкались на каменные уступы и пустили там корни.

Многие считали эти скалы негостеприимным местом, другие и вовсе называли их проклятыми. Ходили слухи, что в древности здесь жили существа, немногим уступавшие в могуществе богам — Тофосу и Умбре. Жили и исчезли, но обитель осталась. Никто толком не знал, почему так случилось. Однако Морионовые скалы окутывала дурная аура, поэтому мало кто решался ступить на эти чужие, пусть и покинутые территории. Только хины — паразиты — наведывались сюда пару раз в год, точно отдавая дань уважения исчезнувшим Древним.

Здесь всегда было тихо. Скалы стояли тут задолго до того, как в сердце леса появились первые дриады. Они видели их зарождение и наблюдали, как Барклей растёт, крепнет и подбирается ближе.

Вот и сегодня чёрные скалы безмолвно наблюдали за статной дриадой. Её золотые глаза глядели поверх вуали, укрывавшей каштановые локоны и нижнюю часть лица. Её уши, как и у всякой дриады, напоминали вытянутые треугольники с длинными витыми кончиками. Лиственные рукава скрывали предплечья — листья росли прямо из кожи.

Дриада стояла на лужайке, взирала на лес и будто не замечала, как ночную тишину рушат щелчки грозовых разрядов. Они сверкали в пещере у подножия скал, откуда тянуло кровью и горелой плотью.

Там свершалась месть. Там подопечные дриады казнили девчонку, из чьей глотки уже не вырывалось ни звука.

Спирея — так звали первую жертву, дочь Хатиора.

— Гера! — Зов дриады упорхнул во тьму пещеры. — Вы решили позабавиться?

— Да ладно тебе, — прозвучал шипящий голос. — Всё равно ждёшь. Никто ещё не пришёл.

— Не заигрывайтесь! — Дриада ждала, постукивая каблуком сапога по земле.

Когда-то она жила в Барклей вместе с собратьями. Теперь лишь немногие знали, что она жива, и в лесу её больше не ждали. Никто не отвесил бы ей поклона, не проводил бы взглядом, полным благоговения. Столкнись она сейчас с соплеменниками, молодые просто не узнали бы её, а старшие поспешили бы скрыться, в ужасе шепча, что в лесу завелось привидение.

Ночью к чёрным скалам приближались либо одурманенные, либо заплутавшие, и шанс встречи с кем-то стремился к нулю. Именно здесь дриада, поддавшись рискованному порыву, решила собрать сторонников.

Они бесшумно выскользнули из-за деревьев. Это были мужчины в зелёных накидках с глубокими капюшонами, прятавшими лица. Плащ первого раздулся, когда он ступил на лужайку. Мужчина стремительно подошёл к дриаде и поцеловал её в смуглую щёку, приподняв вуаль. Дриада не воспротивилась ласке — напротив, будто ждала её. Улыбнулась и сунула руку в карман шаровар.

— Цветёшь и пахнешь, дорогая, — промурлыкал он и уселся на замшелый валун.

— Льстишь и не стыдишься. — Она выудила на свет несколько алых, казалось, пропитанных кровью листов. И громче добавила: — Хватит, Гера!

— Да-да, отдаю, — донеслось из пещеры шипение.

— Правитель Антуриум ускакал, — произнёс один из молчавших до сих пор мужчин.

— Когда? — Вопрос дриады прозвучал чётко, но по лицу пробежала тень тревоги.

— Поутру.

— Куда?

— Никто не ведает, — вступил в разговор тот, кто наградил дриаду поцелуем. — Он тихо упорхнул.

— Кому доверил правление? — поинтересовалась она. — Сыну?

— Архихранителю, — хором ответили мужчины.

— Аспарагусу?! Значит, они и правда близки. Как всё изменилось…

Дриада улыбнулась с неожиданной грустью. Обожатель не сводил с неё глаз, будто силился заглянуть в душу и прочитать мысли. Пальцы его левой ладони сжались в кулак.

Во мраке пещеры вновь сверкнул грозовой разряд. Запах жжёного мяса обострился. В то же мгновение из-под каменных сводов вылетело и упало ничком девичье тело — обгоревшее, почти чёрное. К окровавленному лицу и шее липли волосы. Дриада окинула труп равнодушным взглядом, словно рядом лежало сухое бревно. Подошла ближе. Опустилась на колени. Двумя пальцами отогнула край обгоревшего кармана и спрятала в него один из алых листов.

— Всё, забирайте!

Дриада передала сторонникам оставшиеся листы. Пока те прятали их в складках накидок, она поглядела во тьму пещеры:

— Будь осторожна, Гера! Вия, Нэрита, Содэ, вас это тоже касается! Приглядывайте друг за другом. Прощаемся.

— До встречи! — долетел до слуха хор перекликающихся возгласов. — Скоро увидимся! Угу!

— Гм-м… — Дриада заколебалась.

Сомнения вдруг пустили корни и окрепли. Предчувствие неминуемых потерь сдавило сердце,хотя казалось, от него ничего не осталось — нечему биться в тревогах, всё давно омертвело.

— Привязалась? — спросил её обожатель и щелчком смахнул с плеча соринку. — Жалость пробудилась? Не этого ли ты жаждала? Не для того ли растила и воспитывала их? Ради тебя они сравняют горы с землей. Одна приговорённая уже пала. Других они тоже прикончат. Я помогу, не беспокойся.

— Знаю, — отозвалась дриада и покинула лужайку, невзирая на тяжесть в груди и ногах.

Пригнулась, нырнула под переплетение ветвей и зашагала вдоль скальной стены в сгущающуюся ночь.

Девушки в пещере притихли.

Двое мужчин принялись оттаскивать труп в лес. Третий — тот, что целовал дриаду — взмахнул плащом и побрёл за ней следом.

Дорога вела через перелески и лужайки к широкой щели в скальной стене — коридору, где дриада привязала вихреца[1]. Под сапогами пружинил мох и скрипела трава. Из расщелин струился удушливый пар, подгонявший не хуже хлыста. Дриада не оборачивалась, чтобы не видеть воспитанниц. Боялась передумать и ускоряла шаг, едва ли не бежала, обрывая невидимые нити, тянувшие назад.

Это другие считали её девочек чудовищами — вырожденками, теряющими рассудок в мгновение ока. Но для неё они — единственная семья. Иной нет. Иную отняли.

Не смей рыдать, — внушала себе дриада, пока на глазах вспухала солёная морось, а пальцы сминали тревогу в кулаках.

Хлёсткая ветвь царапнула плечо, и боль немного отрезвила. Дриада оцепенела. Возвела глаза к небосводу, упиваясь ветром на распалённой коже. Слева дымящейся стеной громоздились всё те же Морионовые скалы. Справа темнели густые деревья, плотно опутанные лозами.

Дриада ощутила на затылке жар чужого дыхания. Спутник догнал её.

— Меня кто-нибудь слышит?! — раздался внезапный возглас.

И дриада устремила взгляд к нагромождению валунов, прикипевших к подножию скал. В полумраке и дыму камни было трудно разглядеть. Они словно подернулись тёмно-серой трепещущей взвесью.

— Ты слышал? — Дриада посмотрела на спутника. — Кажется, кто-то кричал.

Мужчина кивнул.

Из-за камней вновь донеслось:

— Эй, вы тут?

Крик раздавался из глубин пещеры, вход в которую был наглухо завален огромными валунами.

— Судя по голосу, девица, — заключил спутник дриады тоном праздного господина, сетующего на ранее пробуждение. — Навряд ли из наших. В Барклей мало дурных гулять по ночам у скал. Но любопытно иное. Хм-м… Её хотели убить? Ежели она заточена, кто её заточил? На кой?

Резонные вопросы. Немногим известно, что в Морионовых скалах не бывает случайных обвалов и осыпей.

Дриада набрала в лёгкие воздуха и крикнула:

— Вас завалило? Слышите меня?

— О-о-окх-кх… — поперхнулась пленница, но довольно быстро обрела дар речи: — Я… Нет… Не завалило, но тут много камней. Могло завалить. Думаю, мне повезло.

— Кто вы? — спросила дриада.

— Эсфирь.

— Это ваше имя. А сущность?

— Что такое сущность?

Двое переглянулись. Дриада приподняла бровь. Может, Эсфирь ударилась головой?

— Не ложь, не блажь, — бросил спутник. — Выражается бездумно, выдает первое, что зародилось на уме.

— Так мы с ней не поговорим, — рассудила дриада. — Я едва её слышу. Эсфирь — в переводе с древнего…

— Звезда.

— Может быть, она плеяда?

— Плеяда здесь, у границ Барклей? — Спутник дриады переломил палочку, которой до сих пор поигрывал. — Сомнительно.

— Вырожденка? Тогда понятно, почему её хотели убить.

— Желаешь вызволить? Вызволяй, беседуй. Ежели что, я её прикончу. Только не томи, порезвее, молю! Мне опасно надолго отлучаться. Мне ведь ещё девчонок нужно сопроводить в лес.

— Отойдите к дальней стене, Эсфирь! — Восклик дриады прозвенел и растаял в ночи.

Она попятилась, отступая туда, где луна посеребрила траву бледным светом. Застыла. Обернулась и впилась взглядом в опутанные лозами деревья, высившиеся за спиной полукольцом. Дриада выстрелила чарами в лозы. Те ожили и зашевелились, крепко обвили стволы, а свободные концы протянули к скале и окрутили валуны — к счастью, в завалах хватало прорех.

— За дело! — Голос дриады огрубел.

Подчиняясь её воле, лозы натянулись и задрожали от напряжения. Рывок первый, второй, третий — и валуны один за другим выскочили из завала и с грохотом впечатались в траву. Земля загудела и заходила ходуном под их тяжестью. Лозы отодвинули ещё один валун. Ещё один. И ещё…

Брешь в скале разрасталась: ещё чуть-чуть, и Эсфирь сумеет выйти.

Но прежде чем пленница показалась из пещеры, спутник схватил дриаду за запястье и утянул в заросли.

— Плюнь на неё! — прошипел он. — Сюда идут!

[1] Вихрец — ящероподобный зверь, выдыхающий ледяные ветра и морозную пыль.

Глава 1. Белая нить

За мгновение до…

Над землёй раскинулась ночь, и лес погрузился в тёплый сумрак. Месяц вышел на прогулку в окружении звезд, озаряя внимание небесные просторы, но о тех, кто остался внизу, он совсем запамятовал.

Ещё бы! Сдались ему лесные жители, когда рядом мерцает столько красавиц! Проживут и без света! Да и на кой дриадам колобродить в ночи? Их время иное — покуда властвует солнце. У него-то света с избытком, раздарит всем. А ночь для дриад — скверная соратница.

Что за дрянные думы? — Олеандр перескочил на очередной сук и тряхнул головой, прогоняя дурные мысли.

С ним такое бывало: он часто размышлял о глупостях, когда положение не потворствовало размышлениям. Он и в целом часто размышлял. Но ныне, теряясь в раздумьях, рисковал головой — Олеандр толком не видел ветвей под ногами и полагался лишь на чутьё. В ночи зрение подводило, а он гнался за хином, чтобы убедиться: паразит отбежит к Морионовым скалам и никому не навредит.

Но зверь, как назло, кружил и шнырял по кустам.

Хин двигался с удивительной прытью для столь неповоротливого существа — громадной чёрной туши, превосходившей Олеандра на голову, а то и две. От зверя исходил чад, а в глубоких провалах его рогатого костяного черепа, сковывавшего голову, сверкали красные глаза-бусины. Задние лапы хина оканчивались копытами. Передние же напоминали мощные руки с крючковатыми когтями.

Обычно эти звери передвигались на задних лапах, но порой бегали и на четвереньках.

В один миг хин шмыгнул в колючки, в другой — Олеандр приземлился на сук. Хруст возвестил о скором падении. К счастью, Олеандр успел ухватиться за лиану прежде, чем ветвь обломилась.

Зелен лист, он потерял хина. Зато не рухнул и уберёг от сотрясения мозг — самое ценное, чем одарила его природа.

— Так вы не ушли! — прозвенел в тишине голос, и Олеандр едва не сорвался с лианы.

Твою ж!.. Болтаясь в воздухе, он поёжился и оглянулся на крик. Потрясение схлынуло столь же быстро, сколь и пробудилось, словно кто-то макнул Олеандра в ледяную воду. Крикунья мелькала за деревьями на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Ходила туда-сюда, меряла шагами лужок у Морионовых скал. И белизна её кожи отчетливо выделялась среди сгустившихся вокруг дыма и тьмы.

Что за девчонка? Олеандр не встречал таких ни наяву, ни в книгах. Белые, покрытые перьями, крылья и плавно изогнутые рога в смоляной шевелюре из вздыбленных кудряшек.

Девушка будто вылезла из погреба, где её поколачивали, морили голодом и недосыпом. Её кофтенка, оголявшая живот, держалась больше на честном слове, нежели на зашейных подвязках. Левая штанина была оторвана до колена. Пояс разболтался, позволив штанам сползти ниже положенного.

— Эй! — прокричала девица. — Где вы?

Где треклятый хин? — Олеандр перебросил ноги через обломок ветви и соскользнул по лиане. Спрыгнул на траву, прошёл к лужайке и вынырнул из-за деревьев.

Крикунья вздрогнула и обернулась. Олеандр поймал её настороженный взгляд. В голове поселился странный вопрос: «Не встречались ли они прежде?»

Нет. Не-е-ет. Олеандр не знал эту девушку. Но от неё веяло знакомым, почти родным теплом. Он будто оглядывал давнюю подругу, с которой они побывали во всех мыслимых и немыслимых передрягах. Оглядывал, и на уме вертелись дурацкие мысли о переселении душ, о госпоже Судьбе, решившей свести в новой жизни двух потерявших друг друга соратников.

В один миг показалось, что Олеандр увидел белую нить, протянувшуюся к нему от крикуньи.

Что за ерунда? Он встряхнулся, прогоняя наваждение. Помогло. Нить исчезла.

— Кто ты? — Он поглядел на девицу.

— Я Эсфирь. — Скальное эхо повторило её ответ. — Вы уже спрашивали.

Спрашивал?.. — Олеандр изогнул бровь. Похоже, девчонка с кем-то его спутала. Хотя он слабо представлял, где она ухитрилась встретить другого такого полудурка, надумавшего прогуляться ночью у Морионовых скал.

— Ничего я у тебя не спрашивал, — пробурчал Олеандр. — Я вижу тебя впервые.

В глазах Эсфирь — чёрных и огромных — промелькнула тень недоумения. Олеандр хотел спросить, что её изумило, но отвлёкся, заинтересовавшись беспорядком. Прокрутился вокруг себя, осматривая лужайку.

Деревья обступали её полукругом и примыкали к чёрным скалам. У подножия скал темнел проход в пещеру, возле и внутри которой громоздились расколотые и целые валуны. Некоторые были выше и в разы толще Олеандра. На земле валялись потрёпанные лозы. Ими же была опутана часть каменных осколков.

Так вот что за грохот недавно донёсся! Кто-то, похоже, двигал валуны. Ночью. У Морионовых скал.

Бессмыслица!

— Что здесь произошло? — спросил Олеандр.

— Это ваш друг?

Затылок обдало могильным холодом. Олеандр глянул через плечо — хин медленно подкрадывался сзади.

Позорище! Как можно его не заметить?!

— Кажется, ваш друг хочет нам что-то сказать, — проговорила Эсфирь.

— Да не друг он мне!

Хин не спешил нападать.

Олеандр попытался выхватить из кармана семена дурмана, но не успел. Шар чернильной мглы сорвался с когтя зверя, ударил в предплечье и впитался в кожу. Чары начали утекать из тела. Дыхание перехватило, а каждое движение теперь превратилось в пытку — словно кости вмиг окаменели.

— Ой! — пискнула Эсфирь.

Превозмогая слабость, Олеандр всё же выудил семена и швырнул их в хина. Они лопнули, рассеивая облака розоватой пыльцы. Зверь отскочил, но поздно — пыльца окружила его и просочилась в разрезы костяного черепа. Хин шагнул к Эсфирь, но ветра одурения качнули его в сторонку и уронили на останки валуна.

Чары больше не утекали из тела. Олеандр рванул к Эсфирь, схватил её за плечо и потащил в лес, но она тут же вырвалась.

— Вы что натворили?! — крикнула она, стоило хину осесть наземь.

И метнулась к зверю.

Вот дурёха! Олеандр кинулся Эсфирь наперерез. Голова дико кружилась. И всё же он ухитрился обогнать девушку и встал перед упавшим хином неподвижно, словно вырезанный из дерева.

— Совсем дурная? — слетело с языка первое, что пришло на ум. — Ты на кой лезешь к нему в пасть?

Эсфирь даже не взглянула на Олеандра. В её глазах читалась тревога за хина. Немыслимо!

Олеандр оглянулся, и кровь зашумела в ушах. Зверь непозволительно быстро пришёл в себя. Постукивая копытом о копыто, он вонзил когти в землю и разогнул спину. Встал и воззрился на Олеандра сверху вниз, выдохнув дымное облако.

— Улетай! — Олеандр пятился, отталкивая Эсфирь.

— Но… — заикнулась она.

— Без «но»!

Хин клацнул челюстями, выдувая смог. На его когтях затанцевали чёрные витки колдовства.

— Сюда! — Олеандр утянул Эсфирь за огромный валун, и в тот же миг над их головами просвистел сгусток тьмы.

Олеандр воззвал к чарам, и тепло потекло по жилам, листва на предплечьях ощерилась. Он выскочил навстречу зверю, ускользнул от очередного сгустка мрака, летевшего в лоб, и напружинился, готовый обороняться. Хин понёсся на него, дымясь, как выпавшая из костра головешка.

Завитки чар стекли с пальцев Олеандра, впитались в траву и оживили сорняки. Он хотел опутать копыта зверя, но в решающий миг Эсфирь выпрыгнула из-за валуна. Олеандр растерялся, не ведая, защищать ли девчонку или бодаться с хином. Когтистая лапа мелькнула перед взором и полоснула по шее. Боль прошила тело. Кровь хлынула за шиворот и алыми пятнами вспухла на вороте туники.

— Прекращай! — прозвенел девичий голос в мире, расплывшемся кляксами. — Хватит драться!

Зверь отчего-то присмирел и отступил на пару шагов.

Сейчас! — Олеандр воззвал к сорнякам. Они вняли немому приказу, удлинились и опутали копыта зверя. Хин глухо зарычал. Дернулся вперёд, но путы держали крепко. И он рухнул мордой на траву и потерял возможность шевелиться, повязанный от рогов до копыт молниеносно выросшими растениями.

Ныне он напоминал сплетённый из стеблей и листьев холмик, сквозь узкие просветы из которого сочился дым.

— Всё, — Олеандр выпустил воздух из лёгких и посмотрел на Эсфирь. — Ты жива там?

— Вы… вы… — Неуместная бравада, похоже, аукнулась ей одеревенением. — Вы что наделали?!

— Совсем ополоумела?! — рявкнул Олеандр в угоду гневу. — Он мог тебя убить!

Крылатое Недоразумение — иначе и не скажешь — с тоской поглядело на зверя:

— Он плохой?

— Мир не делится на плохих и хороших. — Олеандр тронул порезы на шее. На ладони отпечатались кровавые пятна. — Хины — паразиты. Они травят и поглощают чужое колдовство.

Эсфирь не нашлась с ответом. Её глаза сновали туда-сюда, точно стремясь обогнать мысли.

— Я запуталась! — Она запустила пальцы в кудри. — Не вы меня спасли! Вы юноша. А меня спас не юноша. Цвет глаз у вас с ней тоже разнится.

— С кем с ней?

— С женщиной. У неё золотые глаза, а у вас зелёные. Но… Кажется, с ней был кто-то ещё… Мужчина. Не вы ведь?

— Не я, — Олеандр понятия не имел, о чём Эсфирь толкует, но никаких женщин он никуда не сопровождал. — В самом деле! Ты что, не помнишь, с кем встречалась? Ты с головой вообще дружишь?

— Так я её потеряла!

— Голову? Заметно.

— Женщину!

Беседа заходила в тупик. Да и вряд ли получила бы развитие, ведь куда сильнее Олеандра занимала жгучая боль в шее. И от скал веяло жаром. Их дымные испарения вытравливали жизнь.

— Так, — выдавил Олеандр, угрюмо глядя на Эсфирь. — Сущность мне назови. Откуда ты прилетела?

— Я…

Она открыла рот и закрыла. Поёжилась и растерла предплечья, о чем-то крепко задумавшись.

— Кто ты? — Олеандр зашагал к ней, и она попятилась, отходя к деревьям.

— Я…

— Ты кочевница?

— Не знаю. Не помню…

— Как можно не помнить, кто ты такая? — Кровь закипела в жилах, Олеандр дёрнул щекой.

— Я правда не помню, — Эсфирь поскользнулась на траве, но не упала. — Честно-честно!

— За дурака меня держишь?!

Чем больше вопросов он задавал, тем пуще она мрачнела. Он наступал, она отступала. Её взгляд метался. Колени дрожали и подгибались. Она всё чаще спотыкалась о свои же крылья.

Эсфирь наткнулась на препятствие. Ударилась спиной о дерево и вжала голову в плечи.

— Ты точно издеваешься! — Крик Олеандра отскочил от скал и разбился на отголоски.

— Я просто не знаю, что ответить! — как на духу выпалила Эсфирь.

Белёсые искры запрыгали по её телу. Они сплетались в движущиеся петли и сливались, заключая девушку в непроглядный кокон. Олеандр насторожился и отпрыгнул. Но тревоги сразу же улетучились. Чары девчонки ни во что не воплощались, не ранили. Чудилось, она высвободила их от испуга, без мысленной подпитки и приказов.

Высвободила — и сползла на землю. К счастью, Олеандр успел подхватить Эсфирь прежде, чем её рога стукнулись о валун.

Ну что за напасть? Проследил, называется, за хином!

Глава 2. Чужой среди своих

Дриады ладили с лесной живностью. Звери часто откликались на их зов и спешили на выручку. Олеандр мог бы позвать многих, но ныне его интересовали бродячие скакуны. Он не хотел тащить на горбу потерявшую сознание девчонку. Поэтому трижды свистнул в надежде, что призыв достигнет цели.

Повезло. Вольный элафия прогуливался неподалёку. Вскоре он подобрался к лужайке. Сперва из-за деревьев показались рога, похожие на лиственные ветви, затем на хлипкий свет вынырнул их хозяин, величественный, с кучерявой шерстью. Олеандр взвалил Эсфирь ему на спину, устроился позади неё, и они углубились в чащу.

Страшась пересудов, Олеандр не рискнул скакать в поселение напрямик. Чтобы схорониться от вопросов, решил удлинить путь и проскакать по слепым пятнам — обогнуть участки, охраняемые собратьями.

Кто-то однажды сказал, что обратная дорога всегда короче. Вздор! Зелен лист, тот умник никогда не мчался через ночной лес — истощенный, раненый, с беспамятной девицей под боком.

Солнце ещё не висело в рассветном небе. Лучи не золотили кроны и не рассыпались бликами по листве. Олеандр считал ускользавшие за спину стволы. Большая часть пути осталась позади. То тут, то там на стволах встречались нарисованные белой краской трилистники — знаки, предупреждающие чужаков, что территория дриад совсем близко.

Впереди показалась сплетённая из ветвей ограда. Она окольцовывала поселение, взмывая к верхушкам деревьев. Кое-где ветра и ливни погнули ограду, но подпорки-брёвна надёжно уберегали её от обрушения.

Олеандр чудом избежал любопытных глаз и спешился у неприметной калитки. Осторожно снял Эсфирь со спины элафии. Девушка обмякла в его руках, и Олеандр чуть не взвыл: раны на шее словно посыпали солью.

— Господин! — прозвучало сверху, и он сжался, будто вор, пойманный за руку.

Из большого гнезда на дереве высунулось заспанное лицо. Растрепанные волосы выглядывали из-под лиственного венка.

— Ш-ш-ш, — Олеандр приложил палец к губам, признав в мальчонке Юкку, одного из юных воинов — хранителей леса.

— Что случилось? — Пыхтя, Юкка выполз из гнезда и оторопело уставился на Эсфирь. — О!.. Ого! Кто это? Гарпия?

— Никому о ней не говори! — прошипел Олеандр.

— Л-ладно, — Юкка перевёл на него взгляд. — А вы… Вы ранены?

— Пара царапин. Не страшно.

— Архихранитель как чувствовал, что с вами приключилось дурное. Ушли вечером и будто провалились в пропасть. Он стражей за вами отправил и сам поскакал на поиски.

— Аспарагус. — Имя ненавистного гада ядом осело на языке Олеандра. — Не рановато ли он запаниковал? Когда это его заботила моя шкурка? Зеф постарался?

— С ним я не беседовал, — Юкка пожал плечами. — Я получил приказ от господина Аспарагуса. А как вы?.. Где так поранились? Благо добрели до поселения. Ой! Надо бы знак подать! Вы ведь вернулись!

Он вскинул руку. Вспышка зеленого света сорвалась с пальца и, прошуршав в кронах, озарила небо.

Хранители леса часто так переговаривались. Призывали на подмогу, например.

— К Морионовым скалам, похоже, подступают хины. — Олеандр крутил Эсфирь то так, то эдак, думая, как бы её поднять и не помять крылья. — Я одного встретил. Оповести Аспарагуса и поселенцев, хорошо?

— Конечно. Так это хин вас подрал?

— Юкка!..

— Молчу-молчу. — Юкка всё еще таращился на Эсфирь с немым любопытством. — Всё передам. И, клянусь честью, от меня о девушке никто не узнает. А вы… Может, навестите лекаря?

— Обойдусь.

Олеандр мог бы похвастаться познаниями во врачевании. Да что там! Он накладывал швы с закрытыми глазами. В пять лет, услыхав вопрос «Что таится у существ на сердцах?» пустился в рассуждения о вскрытиях.

Ежели Тофос и предрасполагал существ к какому-либо ремеслу, Олеандра он явно предрасположил к целительству. Отец даже предлагал ему трудиться на благо клана. Но нет. Помочь в беде? Милости просим. Изо дня в день подтирать сопливые носы? Увольте.

Олеандр перехватил Эсфирь покрепче и миновал калитку. Поплелся вдоль ограды, прячась за занавесом из лиан. На душе стало легче: Олеандр вернулся до того, как поселение ожило и взорвалось разговорами.

Кто сюда наведывался, часто шутил, что нужно благодарить дриад — они расталкивают солнце ото сна. А у того и выбора нет — поди понежься в объятиях покоя, когда лесные дети уже вовсю гремят и суетятся.

Хижины жались друг к другу и боками, и крышами, и полами — тесно-тесно, даже неприлично. На улочках и перекрёстках, у лестничных уступов ютились по десять, а то и по двадцать обителей. Одни цеплялись за стволы — располагались друг над другом, возвышаясь до крон. Другие восседали на ветвях под навесами листвы и гроздьями плодов. Третьи парились на свету на земле, и овивавшие их лозы первыми приветствовали солнце, шевеля бахромой.

Дриады отвели для жизни три яруса. Спускались и поднимались по лианам и лестницам. Вечно захламленные и заставленные бочками мосты тянулись от дома к дому, от ветви к ветви. Пахло пряно-сладкими благовониями. Облака пыльцы кружили в нашептанных ветрами танцах.

Тут Олеандр родился. Пустил корни и расцвел, как выразились бы дриады. И отсюда, не уродись он сыном Антуриума, владыки клана, он с радостью сбежал бы. Неважно куда, лишь бы там густела непробиваемая тишина.

Иногда Олеандру казалось, что природа что-то напутала и породила его в Барклей по ошибке. Он не терпел шумихи. Ненавидел пустословие и сплетни, которые множились здесь резвее, чем пыль. Чем старше он становился, тем пуще отстранялся от дриад. Рос очень одиноким.

И хорошо, что рос в период правления отца, а не деда — Эониума, которого чаще нарекали Стальным Шипом.

Дриады до сих пор с содроганием поминали Эониума. Он вошёл в историю клана, залитый кровью и окруженный головами казнённых. Ярый блюститель строжайших порядков и устоев. Жестокий, но честный перед собой и преданный клану. Он намертво впечатался в память своих подданных. Прозвище как нельзя лучше отражало его сущность. Хранителей леса — воинов, служивших Эониуму верой и правдой, — называли либо просто Стальными, либо Стальными Шипами, а период его затяжной тирании назвали Эпохой Стальных Шипов.

Тогда царило страшное время, суровое и беспощадное. Оденешься слишком открыто — изобьют на глазах у собратьев. Прикоснешься ненароком к чужой супруге — отрубят руку или что пониже. Проявишь своеволие или выскажешь мнение без спроса — лишишься языка.

Дриады боялись лишний раз моргнуть, ведь кара за проступок нередко означала гибель. Провинившиеся молились об одном — чтобы посыльный не вручил им алый, словно пропитанный кровью, лист аурелиуса. Такие послания называли судными листами или приглашениями на казнь.

Нетрудно догадаться, какая участь ожидала дриад, получивших аурелиус.

К счастью, властвование Стального Шипа кануло в небытие. Перехватив бразды правления, отец Олеандра принялся выкорчевывать нелепые законы. И он был прав. Им самое место на свалке!

Олеандр до того глубоко увяз в размышлениях, что не сразу понял, как уткнулся носом в дверь. Хин вытряс из него только силы и чуток чар. Ключ по-прежнему лежал в кармане. Олеандр провернул его в замке.

Хижина встретила тишью и застоявшимся теплом. В своё время Олеандр притащил сюда добротное ложе с периной, которая обволакивала и обтекала спящего. Пылинки взвились и затанцевали в воздухе, когда Олеандр повалил Эсфирь на постель, а сам забрался в кресло напротив.

Теперь время не подгоняло. Теперь он оглядывал заострённые коготки девушки и плетёные из серебряных нитей браслеты, украшенные белым пером и лоскутом кожи. Оглядывал — и разум снова наводняли вопросы.

Что за девчонка? Настоящая мастерица нести околесицу!

Эсфирь дышала ровно. Серьёзные увечья не оскверняли её тело. Но сколько бы Олеандр ни тряс её, сколько бы ни подносил к лицу тряпицы, смоченные едко пахнущими травами, она и пером не вела.

Возможно, Олеандр где-то недоглядел? Возможно, хин задел Эсфирь и выхлебал её чары? Не все. Остаток она растратила на вспышку, ту самую, после которой потеряла сознание.

В таком случае обморок — закономерный исход.

Известная истина: существа, лишённые колдовских сил, впадают в беспамятство, пока их запас не восполнится.

Наверняка так оно и есть, — решил Олеандр. И едва уселся поудобнее, как провалился в сон.

***

Проснулся с острым желанием умереть. Сон в позе зародыша не пошёл на пользу. Спину ломило, а вдобавок скрючило — казалось, Олеандру теперь всю жизнь придётся ходить склонённым к земле. В восемнадцать-то лет от роду. Прелестно! Пора мастерить посох?

Как назло, под рукой не очутилось даже кувшина с водой. Хотя ничего такого здесь и не могло быть, потому что Олеандр притащил Эсфирь в необжитую хижину, куда ему только предстояло переселиться.

Согласно традиции клана, каждый двадцатилетний дриад покидал отчий дом.

К заветному дню он должен был построить и обустроить собственное жилище — символ расцвета и вступления во взрослую жизнь. Место, где он станет хозяином и куда однажды приведёт супругу.

Олеандр взялся за строительство раньше сверстников, еще будучи подростком. Они зазря трепали языками, в то время как он усердно трудился. С тех пор утекло много воды. Тогда он стирал руки в кровь, потел от рассвета до заката, делал что угодно — лишь бы не вспоминать о смерти матери. Олеандру и тринадцати не стукнуло, когда она свела счёты с жизнью.

Тогда он потерял разом двоих: мать и названного брата-океанида, покинувшего Барклей.

Глендауэр — так звали брата — очутился в семье Олеандра по настоянию своего деда, былого владыки Танглей[1]. Сказать, что Олеандр нашёл в лице Глена опору и понимание, — значит не сказать ничего. Их мысли, как сказали бы танглеевцы, качались на одной волне.

Тогда все было по-другому. А ныне…

Ныне одно упоминание имени брата заставляло горло сжиматься. Из того притворства, по дурости спутанного с родством душ, Олеандр вынес одно: дружба — не клятва на века. С ней никогда не знаешь, что разольётся по телу в следующий миг: тепло от подбадривающего похлопывания или кровь от кинжала, всаженного между лопаток.

Пути Судьбы неисповедимы, — голос брата отразился в сознании пугающе отчетливо.

— Боги… — Олеандр зашипел: шею снова обожгло.

Он ведь не промыл раны!

Пусть вода не нашлась, но обнаружились склянки с травяными настоями. Одну Олеандр переставил на подоконник, потеснив пустующие горшки для цветов. Рядом поставил зеркальце на ножках, взял чистые тряпицы и принялся за дело.

Сперва, шипя и морщась, отодрал от двух косых порезов ворот вместе с присохшей кровью. Потом стёр бурые пятна и оценил: нужны ли швы? Следом обильно смочил раны обеззараживающим раствором.

И вот откинул набухшие алым тряпицы за плечо. Начал перематывать шею, глядя на спящую Эсфирь. Её белоснежное крыло, доселе спокойно расстеленное по полу, дрогнуло.

Захотелось обрушить на Эсфирь град вопросов. Скорее всего, она кочевала, а крылатые путешественники в Барклей — редкие гости. За прожитые годы Олеандр встретил лишь пару стемф, которых высвободил из плотоядного бутона, прежде чем тот ими отужинал.

— Ты всё-таки странная, — Олеандр покончил с перевязкой. Нашёл на полу тунику и натянул. — Как можно не помнить свою сущность, ну?! И на кой ты лезла хину в пасть? Не знаю, как принято у вас в клане, но у нас в битвы рвутся хранители! Стража! И то не всегда. Лучше миг побыть трусом, чем навсегда стать мертвецом.

Эсфирь, зелен лист, молчала, продолжая тихо сопеть в подушку.

Колдовское истощение — занятная штука. Как ни шуми, хоть стены рушь над ухом опустошенного, он и бровью не поведёт.

Недаром толкуют, что потеря чар на поле брани равносильна смерти.

Олеандр отыскал сапоги и обулся. Ему полегчало. Странно, учитывая, что с тем же успехом он мог бы выплеснуть раздражение на какой-нибудь кустарник.

Ладно. Нужно подняться на чердак. Глядишь, там найдётся пара-тройка ветхих пледов, чтобы доспать на полу.

Олеандр шагнул к лестнице и замер. В дверь настойчиво постучали.

— Господин! — прикатился в хижину взволнованный голос. — Прошу прощения, но мне нужно с вами поговорить!

— Мне тоже много чего нужно, Драцена, — узнав хранительницу, отозвался Олеандр. — Например, поспать.

— Так раз вы все равно пробудились, — не сдавалась Драцена, — может, ненадолго выйдете?

— Кто-то покалечился? — Олеандр сгибал и разгибал занемевшую спину.

— Не совсем…

— Пожар?

— Нет, там другое…

— Неужели Аспарагус издох?

Навряд ли, конечно, архихранитель их всех ещё похоронит. Но помечтать-то можно?

— Господин Олеандр!

— Потом побеседуем.

— В лесу нашли тело! — выкрикнула Драцена. — Спирея, дочь Хатиора, мертва!

Услышанное отозвалось жжением в груди — будто у ребер проросли, как семена, раскаленные угли. Не слишком хорошо, но Олеандр знал Спирею. Его дед и её отец сложили головы в одной битве.

Олеандр отодвинул задвижку. Толкнул дверь и воззрился на Драцену.

— Что произошло? — Голос звенел тревогами. — Спирея… Как она… Где? Почему?..

— Лучше взгляните сами. — Драцена оправила плащ, скреплённый под горлом брошью-трилистником.

И застыла, когда из недр дома донесся лепет:

— Капстэ ти фотия. — Слова Эсфирь прозвучали мелодично, но почему-то отдавали проклятием.

Наверное, потому, что с древнего языка это переводилось как «Гори огнём» или что-то близкое по смыслу.

Выругавшись, Олеандр отступил от двери. Эсфирь мирно дремала, смешно хлопая губами. Чисто пташка, ожидающая, когда матушка бросит червя.

— Э-э-эм, — Драцена уже стояла рядом и почесывала обритый череп. — Эта девушка…

— Никому о ней не говори! — взмолился Олеандр, вытолкав хранительницу на крыльцо и запирая дверь. — Я встретил её у Морионовых скал. Гнался за хином и… Долго рассказывать! Она, похоже, лишилась чар. Теперь пару-тройку дней проспит.

— Будьте спокойны, не скажу. Но кто она?

— Не знаю.

— Серьезно? — вопросила Драцена. — Ужель и правда не ведаете? Полагала, вы ведаете обо всём на свете!

Лесть это была или нет, а зверь в груди Олеандра благодарно замурлыкал. Хотя вскоре поперхнулся и затих, ведь скрытность обернулась крахом.

— …Идёмте?

— Да.

Драцену отличало одно прекрасное качество — ненавязчивость. Было видно, что интерес в ней бьёт ключом, но быстро угасает под давлением чужой просьбы. Щелкнула серебряная брошь, и Драцена сняла и протянула Олеандру накидку.

— Наденьте. У вас перемотана шея. Да и туника в крови.

Точно! Олеандр мысленно отвесил себе пинка и набросил плащ.

Беглый взгляд на сумеречное небо. Выдох… и Олеандр сбежал за Драценой со ступенек и пересёк круглый дворик. Не сговариваясь, они нырнули под занавес из лиан. Над их макушками сомкнулись своды глухого тоннеля, пошитого из скрученных прутьев и подбитого мхом.

Собратьев не прельщали такие коридоры, сгнившие и неустойчивые. А Олеандр сберегался в их тиши от издёвок Аспарагуса и ревности суженой. От уничижительных пересудов и вопросов «На кой наследник отрастил патлы до лопаток? На кой нацепил пять серёг-колец? Не под стать ведь сыну правителя бряцать побрякушками!» Олеандр не мог похвастаться, что изучил тоннели назубок, но половину поселения он точно обежал бы, скрытый от цепких глаз. Соплеменники иногда и не ведали, что он притаился рядом.

Под сапогами пружинил настил. Завитки ушей то и дело распрямлялись, тронутые свисавшими лозами. Олеандр скрутил волосы в узел и снова уставился Драцене в затылок. Со спины она мало чем отличалась от юноши. Да и спереди тоже — Драцена не славилась пышной грудью. Женщину в ней выдавали кисти рук, изящество запястий, когда она жестикулировала в такт словам.

Скорее уж Олеандр больше походил на девушку. Из-за малого веса и длинных волос его нередко принимали за девицу. Пока он не подавал голос. Шелковый баритон достался ему в наследство от отца.

Разумеется, дриады никогда не спутали бы наследника с девчонкой. Но чужаки, взирая на него, порой замирали в замешательстве.

— Не ведаешь, кто приложил листья к переполоху? — пробубнил Олеандр.

— М-м-м… — Каждый шаг Драцены сопровождался ударом ножен по бедру. — Вы о поисках в лесу?

— Угу.

— Зефирантес.

Ну конечно!

— Вроде бы он вечером искал вас. К ночи обеспокоился и обратился к архихранителю.

Обратился? А то как же! Наверняка вломился в дом Аспарагуса и в красках обрисовал картину гибели наследника. Видит Тофос, Аспарагус столкнулся с проблемой, выраженной вопросом «Как выставить из обители бугая весом с гору?» и пришел к выводу, что проще уступить его мольбам.

Запах гнили усиливался, подогреваемый нараставшими топотом и гомоном. Световые столбы всё чаще прорезали дыры в потолке тоннеля. Впереди разрасталось яркое пятно света.

Чем ближе Олеандр подбирался к выходу, тем сильнее тряслись поджилки. Взирать на мертвое тело Спиреи? Он вовсе этого не желал. Потому и оцепенел, когда мох под ногами сменился протоптанной дорогой.

К краю поселения стянулись толпы. Цепи любопытных, жаждавших узнать о судьбе Спиреи, извивались и тянулись к постройкам-лекарням. Воздух гудел и плавился от летающих шепотков. Кто-то обвинял Спирею в распутстве. Мол, любила она играть с младыми мужами в догонялки, прыгала по ветвям, вот и свернула шею — Тофос наказал. Другие возражали, мол, шея-то у нее цела, просто ума не хватило не шастать по ночам у Морионовых скал.

И сквозь весь этот шум и гам, сцепив зубы и пихаясь локтями, проталкивался Олеандр. Дважды болото ора едва не засосало его. Трижды он наступил кому-то на ноги, но не извинился. Перед кем извиняться-то? Лица дриад размывались, словно облака в предрассветной дымке.

Кто-то толкнул Олеандра и разжёг внутри него искру гнева.

Но!.. Властвующим дриадам не дозволено идти на поводу у злобы. Не дозволено воплощать в жизнь первую же мысль, пришедшую на ум, — так и до бесчинства недалеко.

Отец толковал, что правление — тяжкая ноша. Изо дня в день он выслушивал просьбы и жалобы соплеменников. И далеко не каждый из них заботился об учтивости. Он не раз каялся, что порой ему кажется, будто жизнь упростится, ежели пара-тройка из них лишатся голов. На самом деле — не упростится. Усложнится. Ибо ярость мимолетна, а чужая кровь намертво въестся в руки.

Олеандра отравила мысль: «Может, Стальной Шип был прав, держа дриад в узде?» Но в следующее мгновение толпа выплюнула его к крыльцу лекарни, прямо к двум стражникам.

Лязгнула сталь — мечи преградили путь, скрестившись перед ступенями.

— Это наследник! — прокричала Драцена, и лезвия, вспоров воздух, вернулись в ножны.

— Думайте, кому преграждаете путь, — Олеандр приподнял капюшон и дёрнул щекой.

— Господин Олеандр, — два сухих поклона стали не то извинением, не то приветствием.

— Я подожду вас здесь, — добавила Драцена.

Поскрипывая, дверь лекарни затворялась, пожирая расстелившуюся на ступенях полоску света. Олеандр успел нырнуть внутрь прежде, чем раздался хлопок.

— Аспарагус! Наследник! — крикнули они хором с архихранителем и отскочили друг от друга, словно боясь испачкаться.

Твою ж деревяшку! Олеандр едва не вжался в стену. Почти всех взгляд Аспарагуса будто вбивал в пол, укорачивая рост, а заодно языки.

Тени от златоцветов плясали на лице архихранителя, точнее, на половине лица — вторая хоронилась под древесной маской и укрывала кожу от линии волос до кончика носа. Умиротворенный взгляд Аспарагуса, пальцы, оглаживающие подбородок, толковали скорее о тяге к чаепитию, нежели о желании изучить тело жертвы. Нагрудник из варёной кожи облегал торс. Коричневые волосы были зализаны назад, а на плечах зелёной накидки хищно блестели стальные шипы.

Аспарагус тронул ножны за поясом и оправил плащ. Усмехнулся в густые с рыжиной усы.

— Благого вечера, сын Антуриума, — бархатным тоном молвил он и сверкнул единственно видимым золотым глазом.

— И тебе, — процедил Олеандр. — Чего тут забыл? Соскучился по запаху крови? Нынче-то головы не летят, как во времена Стального Шипа и…

— Довольно! — Аспарагус говорил тихо, но его тон остужал пыл лучше, чем лезвие у глотки.

На долю мгновения Олеандр осекся. Внутренний советчик подсказал, что он перегибает палку.

А отвращение вперемешку со злобой снова потянули за язык:

— Затыкаешь мне рот? Не сочти за дерзость, но кто даровал тебе на это право? Не кажется ли тебе, что ты ненароком запамятовал, с кем ведёшь беседу? Видать, старость уже не за горами, м?

— Уста вашего деда изрекли немало мудрых слов, — с положенной любезностью ответствовал Аспарагус. — Но кое-какие мне запомнились крепче прочих: «Для глупца нет ничего лучше молчания. Но ежели бы глупец знал, что для него лучше, не был бы он глупцом».

— Ах ты!..

— Окажите любезность, не бродите по ночам невесть где!

Слова прозвучали, и Аспарагус стремительно направился к выходу. К счастью, Олеандр успел отскочить. В ином случае архихранитель врезался бы в него и вынес в толпу, а потом дриады вытоптали бы из Олеандра дух. Дверь бахнула. С притолоки посыпалась древесная крошка.

Гад!

Кровь стучала в висках. Олеандр напрасно затеял перепалку. Но — чтоб ему угодить в пасть мантикоре! — Аспарагус бесил его до зубного скрежета.

Да и как ещё Олеандру относиться к гаду, который сперва лобызал подол его деду, а следом пригрелся у листвы отца?

И ладно только это. Так нет! Аспарагус заручился расположением и доверием. В поселении витала насмешка: ежели кому нужно отыскать владыку, ищите Аспарагуса. Где первый ходит, там и второй бродит. Они везде на пару трепали плащи, как смолой приклеенные.

— Лицемер! — Олеандр смежил веки и выдохнул напряжение.

Перевёл взор на койку в углу. Там в тени пучков трав, развешанных под потолком, лежало укрытое тело.

Шаг. Ещё один… Олеандр протянул руку к Спирее. Пальцы уколола шерсть пледа. Он сдёрнул его и опустил на пол.

Дрожь прошила тело. Олеандр зажмурился, втайне надеясь на чудо, но напрасно. Спирея зверски обгорела. Кожу пятнали не просто ожоги, а чернь, кое-где запрятанная под клочки обугленных шаровар и туники. Узоры запекшейся крови испещряли плечи. Вместо глаз зияли провалы.

Такое не спишешь на несчастный случай. От этой картины смердело беспощадным убийством.

Но за какие грехи убили Спирею? Кому подвластно изжечь существо до неузнаваемости? Пожалуй, либо фениксу, либо граяду. Огню и молниям. Оба клана имели дурную славу. Оба отнекивались, что поддерживают кочующих собратьев — изуверов-мародёров.

С натяжкой, с очень большой натяжкой можно было говорить о заказной казни.

И всё же…

— Сомнительно.

Превозмогая дрожь, Олеандр накрыл тело пледом и покинул лекарню.

[1] Танглей — территория водно-ледяного клана на крайнем севере. Клан населяют три близких друг другу народа: океаниды, нереиды, наяды.

Глава 3. Узы по ошибке

Олеандр шёл к отцовской хижине.

Он и сам сомневался в заказном убийстве, но прежде чем удалиться на дежурство, Драцена пошатнула этот вывод ещё сильнее:

— Может, Спирею убил вырожденец?

Может и так…

Над миром когда-то корпели два Творца. Дневной бог Тофос создал, к примеру, дриад и граяд. Ночной бог Умбра породил, к примеру, фениксов и океанидов.

От союза двух разных существ одного бога рождались гибриды — безобидные существа. Но были и другие. Вырожденцы. Дети света и тьмы, рождённые в запретной связи подданых разных богов.

Дриад-океанид — вырожденец. Дриад-граяд — всего лишь гибрид.

Большинство вырожденцев погибали ещё во чреве или едва увидев свет. Те же, кто выживал, обычно принимали смерть от рук тех, кто их породил. Но не всегда — иначе вырожденцев бы не существовало.

Они свободно призывали чары, унаследованные как от отца, так и от матери. Могли смешивать колдовство, сотворяя поистине страшные снаряды. Вырожденцы обладали невероятной мощью, но платили за неё высокую цену.

Чем старше становился вырожденец, тем яростнее внутри него бились две несовместимые сущности. Силы Тофоса и Умбры сталкивались, превращая разум несчастного в руины и подталкивая его к падению на дно безумия. К двадцати, может, к двадцати пяти годам вырожденцы превращались едва ли не в хищников, уже не способных отличить друга от врага. В идеальные орудия убийства, которым, как показал печальный опыт, никто не ровня.

Свихнувшемуся вырожденцу не нужен повод, чтобы отнять жизнь.

А лимнады, соседи дриад, недавно прислали в Барклей письмо и сообщили, что видели неподалёку от леса ламию-граяду.

Граяду!

Перед внутренним оком Олеандра с кристальной ясностью развернулась картина, как Спирея выгибается, пронзённая молниями, как её охватывает пламя, заглушая крики и мольбы.

— Боги! — И он прислонился к дереву, разум отказывался принимать воображенное за правду.

Поход в лекарню вытянул последние силы. Потребовалась вечность, чтобы сдвинуться с места. Но вскоре Олеандр ускорил шаг, раскачивая подвесной мост. К дверям хижины он подошёл уже твёрдо.

Их с отцом обитель занимала два яруса: второй и третий. Она овивала дерево, пронзённая древесным стволом и увенчанная толстым, словно разомлевшим от жары, рыжим бутоном. По утрам тот раскрывался, затмевая ветви и ощериваясь тычинками. В иные вечера Олеандр любовался этим цветком и не раз его отрисовывал, но сейчас лишь бегло оценил.

Невидимые ветра дули в спину, заталкивая в укрытие. Олеандр не вошёл — ввалился в хижину. И упал на рулоны с шелками, сваленные в углу. По телу пробежала череда покалываний. Он был дома, в стенах трапезной, окутанных тишиной.

Как ускакал отец невесть куда, так их обитель и вымерла.

С веранды не тянуло курительными благовониями, не слышались шелест книжных страниц и редкие покашливания. Но хуже всего было то, что бразды правления пали в клешни Аспарагуса.

Листья на предплечьях шевельнулись. Олеандр ощутил чужой взгляд, острый и колючий, изучивший его столь же цепко и пристально, сколь лекарь оглядывает захворавшего неведомым недугом.

— Явился, — растревожил безмолвие до боли знакомый голос. Фрезия? — Могу я спросить, где тебя носило?

Олеандр приподнялся на локтях. Открыл сперва правое веко, потом левое. Слух не подвёл. У самого ствола, устроившись на подушке с золотыми кисточками, восседала суженая.

— Дозволь и мне тогда спросить, — выдавил Олеандр, размышляя, не отдаться ли на растерзание хинам, пока невеста не довела его до греха. — Кто впустил тебя в дом владыки?

— Вы не заперли дверь, — с запинкой отозвалась Фрезия. — И я решила… Я просто хотела…

— Застать меня врасплох, — догадался Олеандр.

Под глазами Фрезии залегла мрачная тень. Как ни странно, они засверкали ярче, будто к ним поднесли горящую ветвь.

У Олеандра вспотели ладони, а губы пересохли. Дурной знак!

— Прошу, больше не заходи без спросу в дом владыки, — выдохнул Олеандр. — Во-первых, это неправильно. Во-вторых, ты можешь попасться стражникам. Оно тебе надо? Доложат твоему отцу, и он тебя… Хорошо, если просто запрет в хижине на месяцок-другой.

— Я не настолько глупа, Олеандр, — Фрез фыркнула. — Я не попадусь.

— Может быть. И тем не менее…

Он поднялся с шелков и подковылял к чану с водицей.

Трапезную окутывал полумрак. Из вороха златоцветов, прилипших к потолку и стволу, тьму разгоняли лишь два. Золотые отблески рассыпались по воде, уползали в её глубины, подсвечивая плавающие розовые лепестки — будто лодки застыли на озерце в полночном свете.

Едва ли Олеандр сумел бы сказать, сколь долго простоял, опираясь на чан и пялясь на своё усталое отражение. Просто в какой-то миг в уши вторгся скрип половиц, голова снова заработала…

— Где ты был? — спросила Фрез.

…И колесики разума завертелись, переваривая слышимое.

— ...И зачем шею перемотал?

Если бы вместо волос у Фрез росли ядовитые змеи, спина Олеандра уже послужила бы им мишенью.

— Не за тем, о чём ты подумала. — Он зачерпнул водицы и умылся.

Холодные струи коснулись лица, смывая остатки оцепенения. Олеандр обернулся и наконец по-настоящему посмотрел на суженую. Она стояла у низкого, оцепленного подушками, столика и глядела тяжело, исподлобья. Её рыжие волосы полыхали в полумраке. Две тугие косы лежали на оголённых плечах. Расширившиеся зрачки почти поглотили сирень глаз, украшавших личико-сердце.

Невольно Олеандр сравнил Фрезию и Эсфирь. Сравнил и чувства, которые вызывали у него две такие разные девушки. Красотой Фрез с лихвой ту, вторую, похожую на воплощение ночного кошмара. Но Фрез не будоражила воображение. Олеандр знал её от и до, мог заканчивать за неё фразы и предсказывать поведение.

Эсфирь же была сплошной загадкой. Окутанная туманом тайны, она будто бросала вызов, требуя, чтобы её разгадали.

— Молчишь? — Щеки Фрез раскраснелись, будто обожжённые морозом. — Ты возвратился под утро, и я…

— …Рассудила, что я с кем-то предавался греху? — докончил Олеандр. — Мне ведь больше нечем заняться.

Мгновение они стояли молча, разделённые пропастью непонимания.

— Не хочешь по-хорошему? — Фрез наморщила нос.

— Я не забавлялся с дриадами!

— Лилия и Сумах тоже вернулись по утро!

— И?..

— …И ежели ты не сознаешься, — выкрикнула Фрезия едко, не слишком заботясь о тяжести брошенных слов, — все узнают, кем была твоя мать! Распутной девкой! Блудницей, которая…

Она перешла черту и коснулась запретного. Олеандр не выдержал — вытолкал Фрез за дверь и задвинул щеколду.

***

Возможно, в мире есть существа, несовместимые от рождения?

Казалось бы, Олеандр и Фрез во многом схожи. Порывистые, но уязвимые. Напористые, но на деле — неуверенные в себе. Казалось бы, они должны были слиться в единое целое.

Но вот беда — они смотрели в разные стороны.

Отец всегда твердил Олеандру, что сходство нравов вторично, сравнивал жизнь и быт с Фрез с ураганом и внушал, что брак с ней — жертва разумом в угоду чувствам.

Но!.. Олеандру тогда и шестнадцати не стукнуло. Правильно говорят: красота женщины — стальной капкан, ступишь в него, и он сомкнётся; издерёшься в кровь, пока высвободишься.

Фрез выросла. Похорошела, распустила лепестки и превратилась в прелестный цветок. Мужчины жаждали обладать ею, женщины — походить на неё. Когда-то её очарование околдовало и Олеандра. И он сам пришёл к Каладиуму, отцу Фрез, с просьбой о скреплении помолвки.

Тогда Олеандр и помыслить страшился, что кто-то опередит его, и желанная дриада окажется в чужом саду.

Почему он не послушал отца? Почему не внял предостережениям? Как теперь находиться рядом с Фрез, ежели Олеандр боится каждого её слова?

В прошлом он доверился ей, поделился болью, рассказал о матери. А недавно она просто взяла и ударила его по больному, использовав старую тайну как оружие против будущего супруга.

Чудилось, Олеандр целую вечность простоял неподвижно.

Потом была пробежка на веранду к многоэтажной полке с бутылками. Потом он заливал в себя крепкий нектар — только бы отвлечься, только бы не думать об ошибке, которую он совершил, скрепив помолвку. Олеандр прозевал миг, когда лоб встретился со столешницей.

Тьма без сновидений поглотила сознание и рассеялась лишь к утру.

Солнечный луч полоснул по лицу и заставил проснуться. Олеандр встряхнулся. Отлип от стола. Пыльца, прокравшаяся сквозь приоткрытые ставни, оседала искрящимися крупинками. Трапезная расплывалась перед глазами мутными пятнами.

Пару раз Олеандр снова проваливался в небытие, едва не увязая в забытьи. Но когда до хижины долетели обрывки беседы за окном, сонливость улетучилась. Завитки ушей развернулись, слух обострился.

— Слушай, малец, — шипел кто-то отдаленно знакомый. Кажется, Рубин? — Отвял бы ты уже, ну! Такой ты напористый, жуть берёт!

— В который раз спрашиваю! — прокричал Юкка. — Кто вы? Вломились в поселение и…

— Стало быть, у вас тут перед всеми распахивают врата? — отозвался все тот же шепелявый голос. — Головой подумай! Хранители меня пропустили. Остальное тебя не касается, усёк?

— Я отвечаю за безопасность!

— Не смеши! Тебе ещё в куличики полагается играть. О клинок, небось, спотыкаешься.

Это точно Рубин!

Дело пахло жареным. Олеандр, спотыкаясь, ринулся к окну и вцепился в подоконник.

— Все в порядке, Юкка! — прокричал он в приоткрытые створки, силясь придать голосу твердость. Вышло паршиво — язык стал неповоротливым, точно кусок коры. — Я впущу его!

— Ой! — пискнул Юкка. — Благого утра, наследник. Раз так… тогда ладно. Прошу прощения.

— Смекнул, наконец? — с издевкой прошипел Рубин. — Он меня впустит, так что исчезни!

— Следи за языком, Рубин! — прорычал Олеандр. — Ты разговариваешь с хранителем леса!

— Открывай, сын Антуриума! — воскликнул Рубин, игнорируя угрозу. — Некрасиво держать старых друзей на пороге!

— Мы с вами еще потолкуем. — Юкка понизил тон, но угроза распознавалась.

— Топай-топай, — Рубин отмахнулся от него, как от назойливого насекомого.

Олеандр отодвинул дверную задвижку, и Рубин плавно скользнул в хижину вместе с облаком пыльцы и порывом ветра. Расстегнул брошь на вороте, и провонявший пылью плащ упал.

Рубин облизнул губы, на миг явив кончик раздвоенного языка. Олеандр поперхнулся зевком.

Они с Рубином не виделись года полтора, а казалось, лет шесть-семь.

Ничего уже не осталось от того нескладного юноши, который вечно горбатился и шаркал. За время кочевания Рубин возмужал, его тело налилось мышцами. Свободные рубахи и шаровары сменились варварским нарядом: безрукавка, перчатки без пальцев и драные на коленках портки, пошитые из лоскутов чёрной кожи.

Не дракайн возвышался над порогом — феникс. Рубину не хватало только алых крыльев.

Крыльев?.. В сознании всплыл образ Эсфирь. Нужно её проведать! Олеандр оставил в памяти пометку и приветственно взмахнул ладонью. Рубин ответил тем же и перевёл взор на стол.

— Чего такой мрачный? Допёк кто?

— Фрезия, — Олеандр взобрался на подоконник, подминая под себя ноги.

— М-м-м, — протянул приятель. — Знаешь, на любой свадьбе есть ребятня, которая сидит в тени и напивается. Чую, на твоей свадьбе одним из таких смельчаков буду я. О!.. Еще отец твой!

— Очень остроумно, — Олеандр прицокнул языком и уставился в окно.

Мир будто в хороводе кружился. Очертания улочек и деревьев дрожали.

— Ку-ку! — Щелчок пальцев вызволил Олеандра из сонной ямы. — Присесть-то позволишь?

— А?.. Да-да, садись.

Рубин, которого дриады чаще называли Змеем, в предвкушении растёр ладони. Сумка соскочила с его руки, он водрузил её на стол и принялся в ней рыться, красуясь рыжиной чешуи на предплечьях.

— Зачем ты вообще на ней женишься? — поинтересовался Рубин. — Не твоё же, ну! Назови хоть одну причину!

— Она не невинна.

— Вы?..

— Да, — Олеандр сглотнул. — Всего разок. Но этого было достаточно, чтобы выжечь на ней клеймо неприкосновенности. Кто, ежели не я? Юноши, воспитанные Стальными стражами, даже не посмотрят в её сторону. Да и прочие тоже! Тут не столько её испорченность погоду сделает, сколько понимание, что от неё отказался наследник клана. Почему? Из-за чего? Что с ней не так? Только представь! У дриад сразу возникнут вопросы. Не говоря уже о том, что я не горю желанием ссориться с Каладиумом.

Хотя в голове вертелось тихое подозрение, что до ссор и разбирательств дело не дойдёт. Вряд ли Каладиум прикончит Олеандра. Но вот изувечит точно — исподтишка, чужими руками.

— Я хотел потолковать с тобой кое о ком. — Рубин увел беседу в спокойное русло и сгладил напряжение. — Но это позже. А ныне…

Он отступил в сторонку и церемониально повёл рукой — таким жестом гостей обычно зазывают в дом.

— Принимай дары! — Рубин осклабился, среди белых зубов сверкнули клыки.

— Какие ещё дары? — Олеандр посмотрел на стол и едва не лишился дара речи.

Пузатые склянки призывно поблескивали, выстроившись в ряд. За прозрачными стенками искрились мутноватые соки — выжимки из итанга, цветов, которые дракайны берегли пуще глаза.

Что одним погибель сулит, то у иных благом слывёт. В мире не существовало растительной отравы, способной убить дриада. Напротив, такие яды отрывали захворавших от коек. Вот самый чудотворный из них — итанга — и очутился в Барклей. И глядя, как у дна сосудов плавают отличительные косточки-звезды, Олеандр не посмел усомниться в подлинности дара.

— Как ты?.. — Он уставился на флакончики. — Откуда? Когда?

— Недавно, — вяло ответил Рубин. — Наведался к дракайнам, чтоб им языками подавиться!

— Ты украл редкий яд?!

— Грубовато. Позаимствовал?

Твою ж!.. Олеандра словно сперва подняли на небеса, а потом с силой швырнули наземь.

— Я не возьму их, — буркнул он, покуда сердце рвалось из груди. — Не хочу потакать воровству.

Рубин смолчал. Только кисло ухмыльнулся. Его не терзало чувство вины. С чего бы? В кои-то веки он извернулся и подгадил соплеменникам по матери.

В жилах Рубина не враждовали чары двух богов. Дорогу жизни перед ним расстелили феникс и дракайна — творения Умбры.

Там вышла дрянная история. Как было наверняка, никто не поведает. Но существа горазды домысливать. Неуёмные языки разнесли слух, что предки Рубина предались греху по глупости и разбежались. Женщина понесла и избавилась от нежеланного дитя. Не прикончила. Подкинула на Ифлога[1], уповая то ли на скорую гибель сына, то ли на совесть его горе-отца.

Рубин родился под счастливой звездой: на него наткнулись ореады. Не кто-то из стражи, а Цитрин и Яшма — владыки горного клана. Они пригрели бедолагу-гибрида под своими крыльями, приняли его в семью и воспитали наравне с кровными детьми — Сапфиром и Чароит.

— О! — Вспомнив друге-ореаде, Олеандр вспомнил и об ином. — Сапфир обещался навестить меня.

— Когда? — Рубин посмурнел, хотя души не чаял в названном брате. — Скоро, стало быть?

— Со дня на день. А что? Боишься встречи? Ты сколько уже кочуешь? Давно заползал на Ааронг[2]?

— Давненько.

Скрещенные за спиной мечи-парники соскользнули с плеч Рубина. Ремни легли в ладони, и он уложил оружие на подушку — бережно, будто подношение богам.

Приятель остался прежним, и всё же что-то в нём изменилось. Нечто неуловимое ускользало, как только Олеандр думал, что подобрался к разгадке.

Рубин явно набрался опыта.

Твёрдость шага. Взгляд, оценивающий и настороженный. Привычка отводить руки к затылку — туда, где обычно торчали рукояти мечей. Всё выдавало в Рубине воина. Казалось, нет таких невзгод, которые вырвут у него из-под ног почву. Он как клинок на наковальне — только крепнет от ударов кузнечного молота. Таких бойцов на поле брани подсекает лишь смерть.

Сухость в горле донимала. Олеандр подошёл к столу. Чтобы унять жажду, пришлось открыть новую бутылку с нектаром и осушить наполовину.

Внезапно дыхание оборвалось. На грудь словно водрузили бочку с камнями. Вздох застрял на полпути к легким.

— Эй, Цветочек! — донёсся голос Рубина из мира, стремительно тонувшего во мраке. — Ты чего? Что с тобой?

— Дышать… не могу, — прохрипел Олеандр.

Иглы боли вонзились в шею, прожигая насквозь. По телу вихрем пронёсся жар.

Чьи-то руки легли на плечи, встряхнули Олеандра, силясь привести в чувство. Да какой там! Пальцы занемели и больше не слушались. Сердце трепыхалось, спотыкаясь о когти смерти.

С запозданием Олеандр понял, что отравлен чем-то мгновенным и беспощадным. Но чем? Возможные ответы ускользали, не успев сложиться. Мысли путались и утекали, уступая место единственному желанию — сделать глоток воздуха.

Силы иссякли. Олеандр упал и обмяк на ковре, погружаясь в бессодержательную темноту.

— Хранители, чтоб вас!.. Аспарагус! — прокричал Рубин.

И Олеандра окончательно засосала вязкая чернота.

[1] Ифлога — территория клана фениксов.

[2] Ааронг — территория клана ореадов.

Глава 4. Приглашения на казнь

Веки не желали размыкаться. Малейшее шевеление заставляло темноту сгущаться, опуская Олеандра на невидимую гладь, уносившую далеко-далеко. Там густело безмолвие. Не звенели над ухом споры, не прилипала к губам тряпица, пропитанная кислой влагой. Там всё было проще. Он не хотел возвращаться, но кто-то упорно дёргал его за незримые нити — расшатывал лодку покоя и утягивал к свету, горевшему всё ярче и ярче, ближе и ближе.

Тело снова и снова качало вниз-вверх. Снова и снова Олеандр ощущал на губах едкую водицу. Не знал, сколько это длилось, но стоило над ухом прошелестеть злополучному: «Наследник, слышите меня?», как свет окончательно обступил и окутал коконом.

— Наследник? — растекся рядом бархатный голос, который Олеандр предпочел бы никогда не слышать.

Олеандр прикусил щёку с внутренней стороны.

В ушах вновь разлился зов архихранителя:

— Сын Антуриума?..

Видимо, изречение «Даже смерть не разлучит» сложили о них с Аспарагусом. Он везде преследовал Олеандра. Достал даже в царстве мёртвых!

— М-м-м…

Время утекало, а Олеандр всё лежал бревном. Не получалось шевельнуть даже пальцем, не говоря уже о руках, которые будто примёрзли к ложу. Взгляд метался от потолка к ряду книжных полок. Сперва нечёткие и дрожащие, корешки фолиантов становились всё яснее по мере того, как по щекам катились слёзы.

Животные яды, — прочитал Олеандр название на одном из них. И разум ожил, настигнутый двумя осознаниями.

— Я не умер, меня отравили, — просипел Олеандр и с трудом повернулся голову. — Твою ж!.. Почему ты? Нет, у меня мало друзей, конечно. Но они ведь есть! Почему я на тебя-то вечно натыкаюсь?

Облокотившись на колени, Аспарагус восседал в кресле у ложа. Черты его лица размывались в полумраке. Лишь бровь и усы выделялись тёмными кустами, будто хищник притаился в засаде.

— Хвала Тофосу, вы живы! — Он протяжно выдохнул.

— Честно? — Олеандр отодрал руку от ложа и стёр с щеки влагу. — Мне казалось, я умер. Глупо, но…

— Вы и умерли, — высказался архихранитель. — К счастью, ненадолго.

Зелёные искры сорвались с его пальцев и впитались в прицепленные к балдахину златоцветы. Растревоженные цветы вспыхнули друг за другом и залили комнату теплым светом.

— Боги… — Олеандр моргнул раз, другой.

Чудилось, рассудок порос коркой, сквозь которую пробивались мысли. Сил хватало лишь на оценку возвращавшейся реальности.

Олеандр никогда не отличался опрятностью: вечно раскидывал принадлежности для рисования, бросал скомканную одежду безобразными кучами. Но ныне покои дышали чистотой. Частый их спутник — запах краски — выветрился. Из-за ширмы у стены выглядывали треноги для рисования. На подоконнике строгим рядом выстроились баночки с кистями.

В углу высился облепленный ракушками шкаф, за его дверцами хранился посох рек и озёр, подаренный дриадам наядами в незапамятные времена. К другому шкафу примыкали полки со множеством квадратных отсеков. В каждом, томясь в пухлых сосудах, хранились целебные настойки и отвары. Олеандр расставлял их впопыхах, не слишком заботясь о какой-либо упорядоченности, но точно знал, где и что стоит.

Тофос наградил его ценным даром — совершенной памятью. Стоило Олеандру захотеть, и он мог навечно запечатлеть любую картину в голове.

— Сколько я… — Слово «спал» не отражало сути пережитого. Олеандр поправился: — Сколько я пробыл в беспамятстве?

— Вы отравились поутру, — по-деловому сухо ответил Аспарагус. — Уже стемнело.

Точно. Свет, заливавший покои, сбивал с толку. За окном висело чёрное небо.

— Так… — Медлительность мыслей раздражала; Олеандр привык соображать быстрее. — Когда…

Руку дёрнуло болью, и он прикусил язык. Зажмурился, терпя ворох покалываний, разбежавшихся по телу.

— Что за напасть?!

— Тени пережитого, — буднично произнес Аспарагус. — Вас подводит разум?

Одному Тофосу известно, каких усилий Олеандру стоило безмолвие. Его так и подмывало швырнуть в дедова приспешника чем-нибудь грузным — цветочным горшком, например.

— Сын Цитрина распознал в бутылке яд ламии, — продолжил архихранитель, видимо, почуяв дыхание смерти. — Вам надлежит поблагодарить его. Выжимка из итанга сослужила вам добрую службу. В противном случае мы бы с вами сейчас не беседовали.

— Ради такого и умереть не жалко, — проворчал Олеандр. — Яд ламии... Как он оказался в бутылке?

— Дело нехитрое. Зелен лист, кто-то подмешал его туда.

— Не беси меня, Аспарагус!

— О чём вы жаждете выведать? — резко спросил тот, поглаживая усы большим пальцем. — Дело нехитрое — истинно. Ваш отец ускакал. Его обитель два дня не видела хозяина. Стража начеку, но… В самом деле, наследник, отраву могли подмешать ещё при розливе.

— Не два дня, — поправил Олеандр, осмысливая услышанное. — День. Одну ночь я провел у себя и…

— Повторюсь, — перебил его Аспарагус, — яд могли подмешать когда угодно. Поди теперь разбери, когда эту бутыль доставили. Недавно? Или она ждала вас на полке, положим, пять рассветов?

Действительно. Да и кто из дриад сознается, что жаждал смерти наследника?

Аспарагус вытащил из-за складок кафтана два темно-алых листа:

— Прошу.

— Аурелиусы! — Сердце забилось у горла. Олеандр, вскинувшись, сел, следя за приглашениями на казнь, которые архихранитель бросил на плед. — Рехнулся? Убери немедленно!

— Один я отыскал в кармане у Спиреи, другой — в бутылке с нектаром.

— Что?!

Потрясение засело в груди жгучим комом. Олеандр глядел на аурелиусы столь пристально, будто они превратились в меч палача, занесённый над его шеей. Судные листы, чудилось, прожигали плед, сочась и переливаясь всеми оттенками алого, как пятна крови на месте злодеяния.

Выходит, гибель Спиреи не была случайностью? Она не просто пала жертвой выродка? Кто-то и правда её заказал? А заодно попытался отравить наследника клана дриад? Серьезно?!

Голова пошла кругом. Дрожащей рукой Олеандр подхватил аурелиусы. Он часто размышлял, каково это — держать их и сознавать, что скоро лепестки жизни опадут. Оказалось, не так страшно, как он воображал. Впрочем, его ведь миновала участь Спиреи. К тому же неизвестный убийца всё извратил: сперва наносил удар, а потом жертва или кто-то иной обнаруживал судные листы.

В Эпоху Стальных Шипов провинившиеся сначала обжигались об аурелиусы, а уж затем лишались голов.

— Пф-ф, — Олеандр собрался с духом и развернул послания.

Хм-м… А у убийцы недурственный почерк — можно равняться. Не столь изящный, сколь у океанидов, но тоже ладный.

Мудрецы толкуют, ежели жить по убеждению «око за око», мир ослепнет. Вздор! По моему разумению, слова эти, воплощаясь, рождают справедливость, которая разливается рекой.

А. — правитель клана дриад.

Вот и всё, что убийца удосужился написать. Чёрные слова отчетливо выделялись на алой бумаге. Правда, на одной они слегка расплылись — купание в бутылке не пошло им на пользу.

Проклятье! Олеандр откинул аурелиусы. Они соскользнули с ложа и упали на ковер.

Око за око… Справедливость… От писем несло местью. Кто-то явно считал, что Олеандр и Спирея за что-то поплатились. Но в чем они провинились? Перед кем? А главное — неужели их настигла кара за похожие деяния?

Неспроста ведь судные листы — близнецы.

— Это намёк на отца? — Взгляд Олеандра то и дело возвращался к треклятым подписям. — На кой это ничтожество подписалось именем владыки? Это ведь кто-то из дриад, верно? Возможно, Стальной. Во-первых — аурелиусы. Во-вторых — он неплохо меня знает, раз выбрал…

— Нектар, — докончил Аспарагус. — Нектар из ягод тиалия. Ваш отец его не пьёт. И всё же я советую вам не торопиться с выводами. Прошу, дозвольте мне выяснить…

— Ну уж нет! — Олеандр в сердцах долбанул кулаком по ложу. — Я из-под земли достану этого гада!

— Вы быстрее себя закопаете, — бросил архихранитель. — Будьте любезны, не вмешивайтесь.

— Не указывай мне!

— Самодовольный юнец! — рявкнул Аспарагус. И вскочил, напоминая змею перед броском даже больше, чем Рубин. — Полагаете, я с вами шутки шучу?! Ваш отец поручил мне заботу о вас, а вы!..

— Ты нашел судный лист у Спиреи? — не остался в долгу Олеандр. — Почему смолчал? Решил скрыть это чёрное дело?

— Боги!

Архихранитель скрылся за древесным стволом, пронзавшим комнату, и вернулся не один. Двухъярусный столик на колесиках, подогнанный резким пинком, прикатился к ложу. На нём красовались жевательные корешки, три вида салатов с маслом и засахаренные ломтики плодов — красивые такие, залитые сиропом и чуть ли не мозаикой выложенные на блюдце.

Олеандр обнял заурчавший живот, силясь подавить постыдные звуки, и с подозрением покосился на еду.

— Не заблуждайтесь на мой счёт, — голос Аспарагуса сквозил холодом. — Ваша смерть меня не обрадует.

Кряхтя, Олеандр спустил ноги с ложа и принялся за трапезу. Пока он набивал рот, взгляд невольно следовал за подолом плаща Аспарагуса, который тянулся по ковру вслед за ступавшим к окну хозяином.

— Не совершайте опрометчивых поступков, — чеканил архихранитель, — носите при себе выжимку из итанга. Не бродите в одиночестве. И еще… Слухи и паника. Нам не следует их плодить. Посему я и скрыл аурелиус, покуда его не отыскали другие.

— М-м-м, — Олеандр смаковал дольку сангрии — ломтик плода таял на языке.

Аспарагус устроился на подоконнике и уложил ступню на колено. Стальные шипы на плечах его накидки бликовали. Мозолистая ладонь оглаживала черенок меча, припрятанного в ножнах за поясом. Хоть сейчас хватай кисть и пиши портрет: одинокий герой взобрался на вершину скалы в ожидании побоища. И плевать, что почти все считают героя воплощением зла. Плевать, что его лицо выглядит безжалостнее, чем у злодея, который вознамерился утопить мир в крови.

— Гм-м, — Олеандр отложил вилку и вздрогнул под прицелом золотого ока. — Ну что?! Я и без тебя понимаю, что нужно прощупывать каждый шаг. И все же… Мне не дохлого жука подсунули в салат! Меня пытались убить! Этот… кем бы он ни был, похоже, раздобыл отраву у выродка. Спирею изожгли. Меня отравили. А лимнады упоминали о ламии-граяде. Яд и молнии! Совпадение?

— Торопитесь с выводами, — отрезал Аспарагус.

— Ты усилил охрану? По Барклей носится убийца-вырожденка, а мы сидим сложа листья!

— Горазды вы возводить напраслины. — Аспарагус отвёл руку от меча. Но чувство, что он вот-вот кого-нибудь разрубит, не улетучилось. — Двукровное отродье ищут, третий день кряду ищут.

— Нектароделов допросили?

— Прошу, дозвольте мне самому оглядеться. Не нагнетайте!

Аспарагус пытается всё замять? В его тоне проскользнуло нечто тёмное, пустившее по позвоночнику мороз. На краю сознания замигал огонёк тревоги, и Олеандр кивнул, решив больше не спорить.

— Благодарю. Отдыхайте.

Архихранитель скупо поклонился и скрылся за стволом дерева. Тишину нарушил скрип лестничных ступеней.

— Хм-м… — Олеандр зажевал губу.

Казалось, пора облегчённо выдохнуть, но нет. Беседа утомила не меньше, чем потуги возвратить телу подвижность.

Складывалось впечатление, что Аспарагус то ли сам причастен к вредительству, то ли кого-то покрывает, то ли подозревает, а посему и взывает к ничегонеделанию, ссылаясь на ненужность шумихи.

С другой стороны, в словах Аспарагуса крылось зерно истины. Откровенные проверки чреваты переполохом. Велик риск, что убийца заляжет на дно и затаится — и тогда его не поймать. Разве что получится схватить и допросить его пособницу-вырожденку. Но и её поимка — задача незаурядная и сопряженная с угрозой. Едва ли она сдастся на милость правосудия, а сражаются вырожденцы за пятерых, а то и за десятерых.

Детворе с малых лет внушают, что бегство при встрече с ними — единственно верное решение.

Ценой схватки с вырожденцем обычно становится жизнь.

Так, может, лучше отозвать хранителей леса? Может, Аспарагус зря обязал их искать вырожденку?

Мысли не давали покоя. Олеандр не понимал, что делать, и в упор не видел связи между собой и Спиреей. Кому она мешала? Он — ладно. Его отец выкорчевывает стальные устои. Если убийца из ярых стальных, тогда понятно, почему он вредит тем, кто зачищает следы павшего Стального Шипа.

Но отец Спиреи служил Стальному Шипу. Девчонка осталась сиротой, вела себя тихо, не лезла в склоки. Звено общности между ней и Олеандром могло бы найтись в поддержке теперешней власти. Смутьян мог отомстить им за пособничество владыке, который свернул с намеченного Эониумом пути.

Да вот беда: Спирея не демонстрировала преданность властвующему правителю. Она и слова «власть»-то, небось, боялась.

В мести Аспарагусу нашлось бы больше смысла.

Кроме того, слова око за око подразумевают равноценный обмен. Ну, или хотя бы приблизительный. Разве нет? Означает ли это, что Олеандр и Спирея повинны в чьих-то… смертях?

Бред!

Олеандр постучал кулаком по виску, выбивая глупые домыслы. На уме вертелось слишком много вопросов, а все догадки утопали в море противоречий.

А ведь клятый убийца ещё и назвал себя правителем. На кой? Самомнения не занимать? Или это шутка? Вряд ли он всерьёз претендует на власть. Вряд ли он настолько невежественен, чтобы не понимать: лесу необходимы дриады, в чьих венах течёт кровь первозданных собратьев.

Сейчас таких цвело лишь двое: Олеандр и его отец.

Прикончив правящих, убийца обречёт Барклей на угасание и лишит его защиты Вечного Древа.

И тут всплывает иной вопрос: кто из дриад настолько безумен, что готов подточить опоры родного дома?

Убийца не страшится, что крыша в итоге обрушится и на него?

Шлепок — будто по полу ударили мокрой тряпкой — прервал раздумья. Олеандр повернул голову на звук. За стволом мелькнула увесистая листок-лапа. В покои наведался Душка, приятель Олеандра. Это был мало-мальски разумный цветок, похожий на алую ягоду-переростка.

Живя на ветвях дерева, Душка нередко спускался, чтобы порисовать или стащить ведро с водой.

Облака рыжеватой пыльцы окружили Душку, когда он прикатился к ложу, подобно снежному кому. Распушил листву и уселся, стукнув угольком по полу.

— Нет, — Олеандр вздохнул. — Сейчас не могу. Завтра порисуем. Я не… Прекращай! Что ты?.. Хм-м…

Левой лапой-листком приятель тряс столик, а правой, с угольком, уже расчерчивал на полу узоры. Чёрные линии неспешно складывались в треугольник, по бокам которого пристроились ещё два поменьше. Так дитя нарисовало бы накидку с шипами.

Душка намалевал плащ Стального хранителя. Ничего страшного.

Но!..

Уголёк снова пополз по полу, ведомый лапой. И скоро неподалёку появился ещё один рисунок.

— Что это? Бут… — Сердце Олеандра ухнулось в пятки. Мнилось, воздух в покоях раскалился и застыл жаркой взвесью. — Бутылка?! Ты кого-то видел? Значит, я прав? Это кто-то из былых воинов Эониума?

Жаль, Душка не мог ответить. Он мало понимал, и чужие речи воспринимал с превеликим трудом.

Глава 5. Сумасшествие заразно

Ночь выдалась трудная.

Четырежды Олеандр просыпался в холодном поту, выбитый в явь блеском занесённого над шеей меча. Пробудившись в пятый раз, он устроился на подоконнике с чашкой травяного отвара и всмотрелся в улочку в тени крон.

Статуя Тофоса, сгорбленного старца в плаще, стояла там и глядела ввысь, вскинув руки к небосводу. Возле неё то и дело замирали дриады. Вот две девушки припали к тропе и ударились лбами о босые ступни Творца, вот дитя упало на колени и прильнуло щекой к подолу его накидки.

В другое утро Олеандр нарёк бы собратьев глупцами. Нужно ли Тофосу, чтобы его древесное воплощение подтачивали головами? Но ныне эта суета успокаивала. Сквозь просветы листвы Олеандр наблюдал за поселенцами — и туман в голове развеивался, сердце замедляло бег.

Отравление. Беседа с Аспарагусом. Аурелиусы. Убийца, братающийся с вырожденцем. Пережитое выжгло в душе дыру, которую Олеандр ничем не мог заполнить. Ответы — вот что могло бы её залатать.

Резкое движение за окном заставило отвлечься. Из-под размашистых ветвей выскочил и пронёсся по мосту молодой элафия с рыжим бутоном на рогах.

— Да постой же ты! — прогорланил бегущий преследователь — дриад с охапкой рыжих кудрей на голове.

— Зеф! — Олеандр сполз с подоконника.

Стащил через голову отцовскую рубаху, в которой тонул — рукава буквально плыли по ветру. Надел тунику, на ходу собрал волосы в узел и поковылял вниз по лестнице.

Спустился и выбежал в трапезную. Успел распахнуть дверь за миг до того, как Зеф снёс бы её вместе с косяком. И тут же угодил в объятия. Рёбра затрещали, скованные огромными ручищами. Рослый и широкоплечий, щеголяющий развитой не по возрасту мускулатурой друг сдавил Олеандра так, что кости захрустели.

— Да жив я! Жив! — Олеандр покосился на выглянувшего из-за веранды скакуна. — Ты зачем напугал элафию?

— Да оседлать его пытаюсь, а он не даётся, — проворчал Зеф. И взвыл, как угодивший в капкан зверь: — У-у-у! Я ж как вырвался, так к тебе сразу помчался. Думал, не свидимся уж. Мастер Аспарагус сказал, очнулся ты, а я на посту! Ты это… Как ты? Нельзя ж лакать, что попало, ну! Нектар этот… Подлый Змей яду подлил!

— Чего? — Олеандр вырвался из хватки.

— Сынок Цитрина, — Зеф отступил на шаг. Солнечные блики прыгали в его кудрях, подсвечивали крупинки пота. — На кой он в Барклей-то приполз? Не кочуется? Решил тебе подгадить?

Ну и чушь! Да кто в здравом уме заподозрил бы Рубина в отравлении?!

— Чепуху мелешь, — проговорил Олеандр. — Я обязан ему жизнью. Где он, кстати?

Зеф крякнул:

— Поди угляди за змеёй. Где-то ползает, детвору пугает.

Что ж, Рубин ожидаемо не растратился на сочувствие. Он вечно кривился, видя чужую слабость, не вёл и речи о поддержке. Но стоило отдать ему должное: он и сам не требовал участия, предпочитая осмысливать пинки судьбы в одиночестве.

— А Фрез? — Олеандр возвратился в дом и посмотрел на склянки с итанга. Они всё ещё стояли на столе. — Ей рассказали о яде?

— Чего не знаю, того не знаю, — донёсся из-за спины густой бас. — Но отцу её вроде сообщили.

— Идём.

— Куды?

— Хочу прогуляться.

Сорвав с крючка накидку, Олеандр перекинул её через плечо. Подхватил сосуд с целебной выжимкой, выскользнул во двор и запер дверь. Покосился на друга и обжёгся о его взгляд. Зеф глядел на него как дитя на сражавшихся на плацу воинов: не то со страхом, не то с восторгом и благоговением.

— В бутылке и правда нашли аурелиус? — шепнул Зеф.

Хотел бы Олеандр, чтобы ему почудилось, но…

— Правда.

***

Взывая к сохранению тайны, Аспарагус укоротил языки всем, кто знал о произошедшем. Хотелось верить — не в прямом смысле. Никаких разговоров об отравлении или судных листах. Поселенцы шептались по углам лишь о смерти Спиреи.

Увы, на долгое затишье рассчитывать не приходилось. Дриад ягодами не корми — дай посплетничать. Стоит одному хранителю хотя бы намекнуть на правду, и по селению разнесутся вести, извращённые до неузнаваемости. У каждого куста Олеандра будут ждать пересуды об аурелиусах и покушении.

Но пока он шёл по тропам, не страшась, что на него налетит толпа жадных до подробностей собратьев. Ступал твёрдо и старался не выдавать упадка сил. Подставлял лицо солнечному свету. Тот оживлял, напитывал кровь теплом и заставлял листву на предплечьях распушиться.

Зеф следовал за Олеандром.

Они миновали заставленную бочками тропу и замерли на перекрёстке. Путь преградил лохматый дриад в потрёпанной рубахе и шароварах.

— Господин, — парнишка поклонился и протянул несколько листков, — прошу, посмотрите. Нужна ваша помощь.

— Почему моя? — Олеандр забрал листы и пробежался глазами по строчкам. — Обязанности правителя исполняет Аспарагус, не запамятовал?

— Так он же Стальной!

И правда. Он Стальной. И оставался бы Стальным. На кой он притёрся к отцу Олеандра, будучи поборником идей Эониума?

Лицемерие, не иначе.

— Так, — Олеандр вернул листы парнишке. — В присланных клинках обнаружили брак. Напишите ореадам, сообщите о проблеме. Скорее всего, владыка Цитрин направит в Барклей посыльного, который привезет новое оружие и заберет порченое. Дальше… Доставка в Вальтос благовоний и шелка. Тут тебе нужно подойти ко мне попозже — я оставил кольцо-печать в доме, не могу подписать разрешение на выезд. А по поводу пострадавшей от грозы рощи, боюсь, тебе всё же придется переговорить с Аспарагусом. Он архихранитель. Ему решать, кого он готов отправить для починки деревьев.

— Благодарю. — Ударив кулаком в грудь, парнишка снова поклонился и скрылся за хижинами.

Олеандр и Зеф спустились на первый ярус по лестнице, приросшей к дереву. Спрыгнули на крышу кладовой и пошли дальше по настилам, заменявшим дорогу.

— Спирею захоронили? — Олеандр перескочил через едва заметный стык между крышами.

— Ага, по-тихому, — пробасил Зеф. — Зря ты мастера Аспарагуса подозреваешь. Ведаю, вы не ладите. Но… на кой ему убивать-то тебя? Вдобавок это ж он Спирею в лесу нашёл. Тебя искать отправились все. И наткнулся архихранитель на тело. Но убийство не там случилось, говорит. Вроде как никаких следов в той чаще нет. Чисто. Так что умертвили Спирею в другом месте и…

Подкинули туда, где она не осталась бы незамеченной, — додумал Олеандр.

— Может, всё-таки Змей? — послышалось из-за плеча.

И Олеандр застонал:

— Прекращай!

— Тогда кто-то наших, — с видом знатока заключил Зеф. — Из Стальных, видать. Судные листы эти…

— Вот это уже ближе к истине, — Олеандр щёлкнул на него пальцами. — Сознаться, сперва я решил, что Спирее просто не повезло наткнуться на выродка.

— Но аурелиусы!..

— Верно, — Олеандр кивнул. — Что это за выродок такой? Откуда ему знать о судных листах? Зачем намекать на расплату и подписываться «правителем»? Вдобавок двукровное отродье не смогло бы пробраться в поселение незамеченным. Думаю, он… или она… причастна к случившемуся. Отрава ламии едва не отняла у меня жизнь, чары граяды умертвили Спирею. Но за спиной выродка точно стоит дриад. Кто-то из былых подпевал Эониума.

— Мрак какой, ну! — Зеф скривился. — Кто ж с выродком рискнет водить дружбу?

— Хороший вопрос, — Олеандр устало потёр лоб. — Но ныне меня занимает иное: я не вижу связи между собой и Спиреей. Судные листы — близнецы. Эти слова в них… Око за око… Смерть за смерть? Но кого я убил? Кого убила Спирея? За что нам мстили?

— А мастер Аспарагус что говорит?

— Ничего путного, — Олеандр отмахнулся. — Просил не сеять панику, хочет сам во всём разобраться.

Солнце слепящим пламенем играло на кронах. Гул голосов заливал уши — хоть затычки втыкай.

Олеандр ухватился за лиану и соскользнул к крыльцу кладовой. Зеф тяжело плюхнулся следом. Они побрели вверх по откосной улочке к площади, тонувшей в полумраке.

Там, затмевая солнце и удлиняя тени, раскинуло грузные ветви Вечное Древо — душа и воплощение леса. Соседние стволы рядом с ним казались крохотными, будто дети, окружившие великого старца. Сотни корней прошивали землю, спутывались и возлежали тяжелыми косами.

В листьях Вечного Древа зародились первозданные дриады: Примулина и Акантостахис, предки Олеандра. Иные лесные дети, узрев свет позже, признали их превосходство и преклонили колени.

Легенды гласили, что Приме и Аканту не было равных. Только они могли воззвать к скрытым силам Древа, и только на их зов откликался подаренный Древом посох. К тому же первозданные обладали куда более могущественной магией.

Первые цветы украсили Древо, когда Прима и Акант полюбили друг друга. Последние же захирели и опали после смерти Камелии, матери Олеандра.

Трудно сказать, правда ли цветение зависело от взаимных чувств дриад из рода первозданных. Но барклеевцы не теряли веры, что совсем скоро Олеандр и Фрезия породнятся, и Древо снова зацветёт.

Вечное Древо хранило много секретов. С его помощью владыка проводил ритуал передачи власти и провозглашал наследника. Или извергал из рода неугодных, как Стальной Шип отсёк старшую дочь Азалию, когда та нарушила запрет и спуталась с океанидом. За это прегрешение она поплатилась правом называться потомком первозданных и лишилась доли своей магии.

Олеандр нырнул под корень, изогнувшийся над землей аркой, обогнул другой, тревожа вспыхнувшие на нём златоцветы, и замер.

Приятель пропал.

— Зефи? — Олеандр огляделся и нашёл друга у кустарника неподалёку.

— Ты ничего не слышал? — Зеф рассеянно перебирал кудри. — Вроде шуршал кто-то.

— В кустах? — Олеандр развернулся на пятке, подступил ближе и навострил уши.

Не сразу, но он различил шорох. Кажется, в листве и правда кто-то притаился.

— Птица, наверное, — предположил Олеандр.

И в тот же миг в глубинах зелени появились глаза. Олеандр отпрянул, угодил каблуком сапога в ямку и едва не шлёпнулся. Зрачки неизвестного расшились. Вместо синевы очей блеснула непроглядная темень — почти что небосвод звездной ночью.

— Кто это? — Одной рукой Зеф придержал ножны, второй потянул за рукоять.

Меч с шелестом покинул ножны. Зеф описал им над головой полукруг и направил остриё на зверя.

По площади прокатилось утробное рычание.

— Убери железку, — бросил Олеандр.

Поздно.

В листве что-то сверкнуло. Клацнуло. Зверь выпрыгнул из куста. Олеандр и Зеф отпрянули в разные стороны. Шерстяная туша пролетела между ними и впилась когтями в корень, фыркнула и обнажила ряд острых зубов.

Кто это? В памяти замелькали страницы перечня живности. Одна, вторая, третья… Всё не то! Олеандр снова глянул на зверя и отметил его короткий синий мех, хвост-метёлку, тупую морду с огромными глазами-блюдцами и изогнутые рожки.

— Силин?! — Олеандр вспомнил книгу, в которой упоминалось древнее зверьё.

Шерстяной комок зашипел. На кончике его хвоста закрутились серебристые нити чар, собираясь в сияющий шар.

— Спрячь клинок, Зеф!

— Зачем?

— Ты пугаешь его!

Меч опустился, вспоров воздух. Слишком резко. Шар колдовства на хвосте силина разросся, кроша искры. Глаза-блюдца неотрывно следили за лезвием.

Тревога кольнула Олеандра. Он дернулся к приятелю, но опоздал. Вспышка ослепила, пронеслась перед глазами, сбивая с шага, и ударила Зефа в грудь. Тот покачнулся и попятился, болтаясь, как пьяница. Меч выпал из ладони и зазвенел, закатившись под корень.

— Треклятый комок шерсти! — Олеандр ухватил Зефа за плащ, не дозволяя рухнуть.

Мало кто сумел бы удержать столь тяжкий груз. Ткань с треском вырвалась из пальцев. Одурело моргая, Зеф плюхнулся наземь. Его взгляд заволокла дымчатая вуаль, повествовавшая об ошеломлении.

Фырчанье силина походило на смех — мерзкий такой, издевательский. Пасть зверя снова растянулась в оскале. Он распушил хвост и пополз по корню, резво перебирая кожистыми лапами. Забрался повыше и сиганул на бочки, стоявшие в ряд.

Одна из них с грохотом повалилась и покатилась на Олеандра. Он перескочил через препятствие и ринулся было вдогонку, но чьи-то пальцы стальным захватом сомкнулись на его запястье.

Зеф притянул Олеандра к себе, заставляя склониться, и возвестил замогильным тоном:

— Если я погибну, найди мне супругу и скажи ей, что я любил её.

Боги милостивые!

— Это ошеломление, — Олеандр оторвал от своей туники пальцы приятеля и метнулся за силином. — Пройдёт!

С грохотом повалились новые бочки. Шлёпнулись на бока цветочные горшки и корзинки, расставленные вдоль склона-улочки. Какой-то дриад выбежал на дорогу и преградил зверю путь. Силин запрыгнул ему на плечо, оттолкнулся, наотмашь хлестанул бедолагу хвостом по лицу и скрылся за его плечом. Дриада окаймило серебристое свечение. Он пошатнулся и рухнул, бестолково вертя головой.

В окнах ближайших хижин зажглись златоцветы. Распахнулись ставни. Захлопали двери. Привлечённые шумом дриады выскакивали во дворы, чтобы понаблюдать за зрелищем.

— Наследник! — ударили по ушам голоса. — Вам нужна помощь?

Юкка уже семенил по подвесному мосту навстречу. Чуть дальше в просветах листвы мелькала лысина Драцены.

— Силин! — громыхнул Олеандр, уходя влево от очередной бочки.

Бочка развалилась, и её содержимое выплеснулось на дорогу. Лужа сиропа, приправленная кореньями и лепестками, мгновенно превратила тропу в каток. Олеандр напрасно понадеялся, что сироп быстро впитается в землю. Нога проскользила. Олеандр врезался в прохожего, который в свой черед толкнул второго прохожего.

Все трое проломили прутья забора и упали в кусты стонущим клубком.

На миг перед глазами сгустилась чернота. Придя в себя, Олеандр обнаружил, что уткнулся носом в чей-то потный затылок. Фу! Спешно извинился, встал и устремился в погоню.

— Ловите силина! — выкрикнул и свернул на узкую тропу, которая утекала к пятачку.

Там поселенцы затеяли танцы. Там среди десятков ног мелькал синий хвост-метёлка.

Великий Тофос, пощади! — Олеандр ворвался в толпу. Резанули по ушам дудки, поддерживаемые звяканьем бубнов и хлопками. Мелодия звенела громом суматошных нот и заводила толпу.

— Наследник! — Кто-то подхватил Олеандра под руки, прокружил его раз, второй, третий.

Смеющиеся лица сменяли друг друга. Раздражало бряцание монет на пышных юбках, бесили шелковые платки, извивавшиеся вокруг яркими волнами. На голову упало покрывало. Олеандр сорвал его и швырнул в музыканта, который подкрадывался к нему со свирелью.

Швырнул — и припал к земле. Прополз на четвереньках между танцорами и увидел, как силин удирает вверх по дороге. Тычок ноги пришёлся в бок. Олеандр стиснул зубы, запирая ругательства.

Одному Тофосу ведомо, каким чудом он вырвался из галдящей толпы. Казалось, он пробыл там не пару мгновений, а пару лет. Его будто пережевали и выплюнули. Но он всё равно ринулся в погоню.

Юкка и Олеандр едва не столкнулись лбами на перекрёстке. Драцена подоспела следом. Шесть вспышек сорвались с их ладоней, озаряя воздух изумрудным светом. Десятки лиан, опутывавших деревья и кусты, ожили и изогнулись хлыстами.

— Вместе! — крикнул Олеандр.

Лианы устремились к зверю, одна за другой свиваясь в кольца. Они скручивались, пытаясь зажать изворотливую тушу, но силин будто всю жизнь только и делал, что уворачивался от удавок. Он кружил и прыгал, в последний миг выскальзывая из петель.

Снова загрохотали бочки. Взметнулись пыль и лепестки.

Олеандр чувствовал, что вот-вот закипит, как котёл над огнём. Листья на предплечьях ощерились, ладони покрылись корой. Олеандр растопырил пальцы, высвобождая чары. Зелёные нити стекли с рук и окольцевали сучья по бокам тропы.

Мысленный приказ — и сучья отогнулись, застыв дрожащими дугами.

— Дурман! — воскликнул Олеандр.

Хранители вняли зову. Горстка семян взлетела над тропой и с негромким хлопком взорвалась, рассеивая розоватую пыльцу. Олеандр снова отдал немой приказ — натянутые сучья рывком распрямились, подняв ветер, погнавший пыльцу к силину. Зверь тряхнул мордой. Чихнул. И всё.

И всё, твою ж деревяшку!

Лапы потащили силина дальше. К лекарне, где ещё недавно лежало тело Спиреи.

— Да что с этим зверьём не так?! — выпалил Олеандр. — Что хин, что силин, боги…

— За ним? — спросил Юкка.

— Обожди, — Драцена коснулась его плеча. — Господин Олеандр, похоже, он несётся в…

— В сторону моей хижины, — докончил за неё Олеандр. — Юкка! Беги за ним, гони его в тоннель. Мы с Драценой пойдём к другому входу и попытаемся его перехватить.

— Понял.

Юкка взмахнул подолом плаща и рванул за силином. Драцена и Олеандр свернули с тропы и затерялись среди деревьев.

Вскоре среди листвы замаячила крыша дома. Отложенная в памяти пометка дала о себе знать. Эсфирь! У Олеандра аж сердце замерло. Он выбежал во двор у дома. Похоже, Крылатое Недоразумение не выходило. До сих пор спит?

Олеандр быстро огляделся. Слева — хижина. Справа за двором — зёв тоннеля.

— Плети сеть, — Олеандр поглядел на подоспевшую Драцену. — Мастерим ловушку.

Лианы, повинуясь чарам, сползли с деревьев и сплелись в простую сеть. Стоило дёрнуть за края, и она сомкнулась бы, как капкан.

Сеть плавно опустилась и укрыла двор.

Завитки ушей раскрутились. Олеандр весь обратился в слух, прячась за стеной тоннеля.

— Внимательно, — бросил он.

Драцена кивнула.

Ветви затрещали совсем близко. И силин выбежал из тоннеля.

— Давай! — выкрикнул Олеандр.

Безмолвный приказ — и сеть лиан оторвалась от почвы, запутывая зверя, точно рыбу в неводе.

— Ну вы и дурни! — прозвучал из темноты тоннеля шипящий голос. — Шерстяную метлу поймать не можете?

Олеандр заглянул в тоннель и отпрянул. Струя отравы вырвалась из мрака и стрелой вонзилась в спину силина.

— Боги! — Драцена охнула, когда зверь пискнул и с глухим шлепком упал.

Сетка оседала, погребая силина под завитками лиан. Над его тушкой вилось облако ядовитого тумана. Кончик хвоста ещё трепыхался. Глаза-блюдца скрылись за веками.

По округе разнёсся истошный женский визг.

Рубин ступил во двор и приложил ладони к ушам, сокрытым под остроконечным капюшоном.

— Как жестоко! — Драцена кинулась к зверю, разгребла лианы и тронула усатую морду. — Жив.

— Жив… — выдохнул Олеандр, внушая себе не идти на поводу у ярости, направить мысли в иное русло.

Не получилось.

— Ты рехнулся? — гаркнул он на Рубина.

Драцена тоже хотела высказаться, но осеклась. По двору снова прокатился надрывный женский вопль.

— Ой, да заткните вы её уже кто-нибудь! — прокричал Рубин.

Только теперь Олеандр осознал, что у крыльца собрался рой собратьев. Один из мужчин прижал сирену к груди. И она уткнулась лицом в его тунику, дрожа и тихонько всхлипывая.

— Тебе бы в хор записаться, милая, — Рубин встряхнулся.

Подплелся к силину пьяным шагом. Пихнул его мыском сапога и поймал неодобрительный взор Драцены.

— Какие мы нежные, — с издевкой проговорил Рубин. Рукава его накидки задрались, обнажая ядовито-рыжую чешую на предплечьях. — Девушка-воин? Серьезно? Какая нелепость!

— Не тебе об этом судить! — Олеандр вытер со лба градом катившийся пот.

Рубин хмыкнул. Присел на корточки и уперся локтем в колено. Осклабился, разевая клыкастую пасть, и с издевательским «чирк» лизнул нос Драцены узким раздвоенным языком.

Вот ведь дурень! Олеандр раздраженно провёл рукой по щеке.

Драцена даже не дрогнула. Стянула с плеч накидку, закутала в неё силина и отошла к крыльцу.

— Куда же ты, дорогая? — загоготал Рубин. — Видишь ли, красота — порок, а я — великий грешник!

— Хорош придуриваться! — В Олеандре снова заклокотала ярость. — Довольно!..

Он так и застыл с открытым ртом. Перед внутренним оком промелькнуло лицо архихранителя. Захотелось немедленно прополоскать горло и выплюнуть прилипшее к языку словечко, которое так любил Аспарагус.

— Наследник! — прозвучал совсем рядом бархатный голос, горьким ядом просачиваясь в душу.

Твою ж!.. Нет, ну как такое возможно?! Стоило помянуть это Стальное отродье в маске, как оно тут же явилось.

— О-о-о… — Рубин разогнул колени и выпрямился.

И правда. Следом за Аспарагусом ступал его былой сослуживец — Каладиум, отец Фрезии. Они поравнялись у двора, переглянулись и вышли к разворошённой сетке рука об руку, меч к мечу.

Жаль, на небе не наблюдалось никаких признаков грома и молнии.

Пока Аспарагус разгонял зевак, Каладиум оглядывал дом с видом того, кто привык взирать на мир исключительно свысока. Его рука упиралась в бедро, чуть приминая золотую ткань плаща. Полоска щетины делила подбородок надвое, а тонкие усики оттеняли капризные, по-детски надутые губы.

— Дивно, дивно… — елейным тоном пропел Стальной Палач, Меч Правосудия, Золотой Кинжал, Потрошитель…

Прозвищам, которыми наградили Каладиума, не было конца.

Если Аспарагус служил Стальному Шипу глазами и ушами, Каладиум — безотказным орудием расправы. При виде первого дриады спешили раскланяться и спрятаться в хижинах, при встрече со вторым — вытягивались по струнке, будто заледеневшие прутья.

Ныне всё пошло схожим путем. С тем лишь отличием, что поселенцы растерялись. Одни поспешили убраться восвояси. Другие застыли, страшась моргнуть. Последних Аспарагусу пришлось выпроваживать со двора чуть ли не силой.

Олеандр не относил себя ни к беглецам, ни к закоченевшим, хотя на вторых походил больше. Под взглядом Каладиума он ощутил себя червяком, по воле злого рока оказавшимся подле когтистых лап грифона. Вот и угораздило же его породниться с Палачом в шкуре тонкокостного мужчины, которому больше подошло бы плясать с мечами, чем отсекать ими головы.

— Мой будущий зять, — Каладиум посмотрел на Олеандра в упор. — Счастлив видеть вас в добром здравии. Хвала Тофосу, беда миновала. Вы живы.

Тонкая рука с окольцованными пальцами протянулась к Олеандру.

Пришлось ответить на приветствие. К счастью, никто не помешал потом убрать ладонь за спину и обтереть. Зелен лист, Олеандр бы лучше окунул руку в чан с горячей водицей и отмыл с мочалкой. Но, как говорится, пустому столу и иссохший листок послужил украшением.

— Ой! — Рубин рыгнул и выпустил изо рта дымную тучку. — Извиняйте, господа.

От него разило гарью и выпивкой. Глушница? Фу! Олеандр как-то раз её попробовал и едва отдышался. Она оказалась паршивой на вкус. Всё равно что кипяток с перцем.

— Пьянь ядовитая, — прошипела Драцена, но в наступившей тишине ее услышал каждый.

— Грубовато, — буркнул Рубин под тяжелый вздох Аспарагуса. — Хамка ты, знаешь…

Зелёный огонёк вспыхнул на ладони Каладиума, спрыгнул на землю и впитался в листок.

— Сын Цитрина много болтает, — Каладиум закатал рукава, недобро ухмыляясь. Затем он повысил голос: — Рубин, будьте любезны, умолкните!

Листок вспорхнул и намертво приклеился ко рту Рубина. Тот ошалело моргнул и принялся сдирать кляп.

— Каладиум! — вскрикнул Аспарагус.

— Аспарагус, — спокойно отозвался тот, отвесив короткий поклон.

— Рубин! — Олеандр поспешил на помощь приятелю.

— Зефирантес! — громыхнуло со стороны дома.

Все разом обернулись. Под крышей веранды топтался Зеф. Выглядел он лучше — следы ошеломления исчезли.

— Эм-м-м, — промямлил он под общим взором. — Извините, думал, вы тут перекличку затеяли. Ошибся, видать.

— Мило. — У Аспарагуса мелко задёргался глаз.

Бред какой-то! — Олеандр медленно выдохнул.

— Так, — начал он, собирая мысли в кучу. — Мы ловили силина, и я…

Договорить помешал шипящий вопль:

— Я убью тебя!

Рубин откинул сорванный кляп и раздавил его каблуком, растирая в кашицу. Остроконечный капюшон сполз, обнажая лицо с вздувшимися заалевшими венами. Рубин оскалился, показывая клыки, сжал кулак, и тот вспыхнул пламенем.

Над двором сомкнулась тишина.

На лицах Зефа и Драцены застыл ужас. Аспарагус нервно дёрнул щекой. Даже Каладиум обомлел: похоже, врождённый страх перед огнём пробил брешь в перенятом у океанидов самообладании.

— Вы ко мне обращаетесь? — Каладиум ткнул себя пальцем в грудь.

— Никто. Не смеет. Затыкать. Мне. Рот! — брызжа слюной, проорал Рубин. — Никто! Смекаешь?!

Он тяжело дышал, сжимая и разжимая огненный кулак. Из раздутых ноздрей вырывался дым, белки глаз покраснели, почти сливаясь с алыми радужками.

Олеандр сделал осторожный шаг к Рубину. Для верности поднял руки ладонями вперёд, давая понять, что не собирается нападать.

— Э-эй, дружище! — Голос предательски срывался на писк. — Ты чего распалился-то? Ты ведь сознаешь, что можешь натворить? Ты ведь не хочешь никому вредить?

Ещё шаг.

— …Ты нарушаешь закон, Рубин, слышишь? Не мне тебе рассказывать, что в лесу запрещено разжигать пламя…

Шаг.

— …Посмотри на меня!

— Не приближайтесь. — Рука с серебряным перстнем сжала плечо Олеандра и отдёрнула назад.

Перед взором возник зеленый плащ со стальными шипами на плечах — Аспарагус заслонил Олеандра и жестом приказал хранителям не обнажать оружие. Запоздало. Зеф и Драцена выхватили мечи из ножен.

И Рубин бросился в атаку. Его плащ вздымался, словно капюшон дикой кобры. Пламя на кулаке разгорелось яростнее, опаляя воздух.

Златоцветы на деревьях, окружавших двор, замигали и сомкнули лепестки в бутоны, защищаясь от жара.

Глаза Олеандра защипало от близости пламени. Картинка поплыла, как если бы подёрнулась маслянистой взвесью. Он смотрел то на друга, то на будущего тестя, раздираемый желанием положить конец зарождавшемуся безумию — раздавить его в зачатке как почку, пока она не распушила листья.

— Рубин, переста…

Слова заглушила потная ладонь, закрывшая рот Олеандра.

— Даже не думайте, — отрезал Аспарагус. — Вы не приблизитесь к Змею. Он не владеет собой.

— Мф-ф, — пропыхтел Олеандр, силясь оторвать руку от своего лица.

Рубин размахнулся для удара и получил ступней в живот от Каладиума. Отскочил. Споткнулся, но устоял.

— Сын Цитрина, — Каладиум пошёл по кругу, и его голос прозвучал как приговор, — я взываю к вашему благоразумию. Ваш отец приходится давним другом Антуриуму, владыке клана дриад. Одумайтесь. Не марайте доброе имя отца столь омерзительным поведением.

— Цитрин вырастил меня, — Рубин рывком сдёрнул плащ и откинул, — а отец мой — феникс!

В свете огня просияли шипы, усеявшие его безрукавку, из-под которой выглядывала кольчуга.

Каладиум пятился к крыльцу дома, расстегивая брошь-цветок под воротом золотой накидки. Он двигался плавным шагом, отведя свободную руку в сторону и едва не оттопырив мизинец.

— Ну и убожество! — Рубин издевательски расхохотался. — И это знаменитый Стальной Палач? Тот самый Потрошитель? — Его весёлый взгляд снова упёрся в Каладиума. — Извиняй, дорогуша, но тебе бы с девками на сеновале кувыркаться — толку побольше будет. Да и удовольствие получишь.

— Дуэль! — выкрикнул Каладиум. — Свидетелей, полагаю, достаточно?

Хотя никто и не отозвался, Олеандр едва не припал к земле, чтобы побиться об неё лбом.

Рубин с разбегу прыгнул на Каладиума, целясь огненным кулаком в скулу. Промах. Каладиум выгнулся назад и молниеносно закружился, ускользая от жара.

— Падла! — Рубин отскочил, сунул руку за шиворот, и в его пальцах блеснуло что-то острое.

Каладиум вовремя склонил голову к плечу. Метательная звезда просвистела у его шеи и вонзилась в дверь хижины.

Ещё и дом изуродуют! Олеандр скрипнул зубами, тщась вырваться из стальной хватки Аспарагуса.

— Ва отвусти вже веня! — Он с силой наступил Аспарагусу на ногу, за что получил ребром ладони чуть выше локтя.

Резкая боль затопила разум. Олеандр взвыл и рухнул на колени. Перед глазами запрыгали чёрные мошки.

— Прошу прощения, — промурлыкал Каладиум, — могу я узнать, кто был вашим мастером?..

Рубин снова замахнулся кулаком. Не ударил. Раньше ушёл в сторону, спасаясь от брошенной в глаза пыльцы.

— …Право, на ореадов не похоже. — Уголки губ Каладиума дрогнули, сдерживая улыбку. — Столь агрессивная манера присуща фениксам. Но для бойца с Ифлога вы несколько туповаты.

Глаза Рубина поглотила краснота. Вены на висках извивались, как если бы под кожей прокладывали путь насекомые. Рубин издал клёкот и подскочил, заводя кулак за ухо. Каладиум вскинул руку, охваченную зеленью чар. С его пальцев полетели лепестки и закружились перед Рубином, сбивая его с толку.

— Одумайтесь, не сын Цитрина. — Каладиум присел в выпаде, из рукава в ладонь выпал кинжал.

— Катись в пекло! — Рубин зашипел, изжигая лепестки взмахами кулака.

Нанёс короткий удар, но рассек воздух.

В тот же миг кинжал прошёлся по бедру Рубина, разрезая штаны и плоть. Рубин сдавленно выругался. Попятился на полусогнутых, зажимая рану. Его пламя погасло столь же скоро, сколь и вспыхнуло. Кровь просачивалась между пальцев, пропитывая штаны и сапоги.

Миг — и Рубин припал на колено и закашлялся дымом. Каладиум подступил плавным раскачивающимся шагом и стащил с плеч накидку. В другой его руке поблескивал позолоченный кинжал.

— Ап! — Острие кинжала уткнулось Рубину в горло, прочертило царапину чуть левее и надавило на пухлую вену.

— Каладиум, нет! — завопил Олеандр.

— Верно, мой дорогой зять, — протянул тот. — Я кое о чём запамятовал.

Кинжал скрылся в рукаве. Но Олеандр напрасно выдохнул. Каладиум сменил кинжал на меч — тот самый, стальной, с шипом на рукояти. Этим мечом он калечил соплеменников в эпоху правления Эониума.

— Теперь все в порядке. — Каладиум набросил плащ на голову Рубина и затянул края вокруг шеи, скручивая их в жгут. — Главное — вовремя осознать и исправить оплошность, верно?

Рубин уже стоял на четвереньках. Под его коленями растекалась лужа крови.

За одно утро он нарушил сразу несколько устоев клана: разжёг пламя в поселении, оскорбил входящего в правительственный совет дриада и напал на него. Дуэль была оправдана.

Сердце бешено колотилось. Олеандр приказывал себе думать, но мысли разбегались.

— Смертная казнь отменена! — отыскал он лазейку. — Мой отец… Владыка клана отменил её!

— Ежели мне не изменяет память, — по лицу Каладиума скользнула тень непонимания, — указа о запрете дуэлей с чужаками не существует. Стало быть, мы вершим правосудие по стальным законам. В битве выживает один.

— Есть другой указ, — пискнула Драцена. — Сраженному на дуэли даруется право загладить вину извинениями.

Каладиум смерил её столь пристальным взглядом, что она вспыхнула от ушей до ключиц. Если бы глаза могли убивать, Драцена уже лишилась бы жизни.

— Это так, — Зеф на трясущихся ногах спускался с крыльца. — Есть там… Как это? Поправка? Уточнение?

— Всё верно, — подтвердил Аспарагус.

Каладиум помрачнел.

— Не думаю, — вымолвил он после зловещего затишья, — что сын Цитрина сумеет принести мне извинения. Да и едва ли я соблаговолю их принять. Уж слишком тяжелы его прегрешения.

Золотая накидка сползла с головы Рубина, и он завалился на бок, точно выпотрошенный мешок.

— Ждёте особого приглашения? — прошелестел над ухом Олеандра голос Аспарагуса.

Олеандр дёрнул щекой. Он знал, что нужно делать. Знал, но язык никак не желал складывать буквы в слова.

Кланяться Стальному Палачу! До чего Олеандр докатился?

— Беги за лекарем! — наспех бросил он Зефу.

И приблизился к Каладиуму. Ударил кулаком в грудь и низко склонил голову:

— Молю, прости Рубина и пощади. Он не ведал, что творит.

— Что ж… — Каладиум погладил тонкие усы. — Признаюсь, я несколько удивлен, но…

Он убрал меч в ножны и кивнул:

— Извинения приняты.

Глава 6. Рождённые в древесной броне

Аспарагус мог не разгонять зевак. Они удрали бы сами, узрев перемазанного в крови наследника. Да что там! Олеандр даже не измазался в крови, скорее искупался, позабыв об осторожности. Неприятно, но что поделать? Кровь его не страшила. Он всего-то подсобил полудурку недофениксу. Один лоскут разодранного плаща затянул ближе к паху Рубина, другой прижал к порезу на его бедре.

Каладиум точно знал, куда бить. При таком ранении любой отошёл бы в мир иной через пару мгновений — любой, кроме феникса, чей народ Умбра наделил даром самоисцеления.

— Ну вот и всё. — Олеандр еще разок окинул взглядом наложенную повязку и остался доволен.

Большего он сделать для Рубина не мог, поэтому просто уселся рядом в ожидании лекарей.

Вечер украдкой затмевал день, мазок за мазком иссушая палитру лесных красок. В хлипком свете двор превратился в жуткое место, напоминавшее не то рисунок из книги о побоищах, не то картину безумного художника. Почву испещрили багряные кляксы и брызги — словно кто-то встряхнул огромную кисть с алой краской. В двери хижины тускло поблескивала застрявшая метательная звезда. Под кустом чернели обугленные ошмётки плаща, в которых лениво возился ветер.

Олеандр отвёл взор от залитого кровью островка травы и крепче прижал ткань к порезу.

— Ничего, очухаешься, — бормотал он, посматривая на Рубина. — На Стального Палача замахнулся... Додумался тоже! Да лучше бы ты на стаю хинов в одиночку набросился!

Сетка вен на лице Рубина бледнела. Дыхание участилось, а рана под повязкой дымилась и шипела.

Теперь странное поведение Рубина стало понятным. Он неспроста прятался в тоннеле и не снимал капюшон. Он явно наглотался какой-то дряни, чтобы придушить в себе дракайна, а за накидкой скрывал признаки перевоплощения в феникса.

Две сущности гибрида не могли на равных правах делить плоть и разум хозяина: одна всегда подавляла другую. В иерархии творений Умбры дракайны стояли выше фениксов — Умбра создал дракайн раньше. Рубин не пробудил бы в себе подавленного феникса, ежели бы не обездвижил дракайна.

К слову, феникс Рубина проснулся как раз вовремя — к самому началу дуэли. Повезло так повезло. Для таких везунчиков дриады припасли прозвище — Рожденные в Древесной Броне.

— Я… я убью, — неожиданно прохрипел Рубин. — Убью… тебя… убью…

— Да-да, ты уже попытался, — Олеандр коснулся его носа. Между пальцев заструился воздух горячих выдохов. — Может, хватит?

— …сын Дуги́, — донеслось следом.

И Олеандр дернулся, как от удара. Сын Дуги́? А он-то тут причем?

— Гле… — заикнулся Рубин.

— Нет!

— Глен…

— Не произноси это имя!

— Глендауэр.

— Хин тебя раздери! — Олеандр отполз от Рубина. Совсем как от заразного. — Он-то тебе на кой сдался?! Это о нем ты хотел со мной поговорить? Вы ведь даже не знакомы! Или я чего-то не знаю?

— Не знакомы, — прошипел Рубин. — Хочу узнать о нём больше.

— Зачем?!

— Нужно, — пропыхтел Рубин и тише добавил: — Прости. За драку. Я виноват и раскаиваюсь. Могли пострадать не… невинные…

Чушь хинова! Рубин врал как дышал. Сожалеет он, как же! Его заботила лишь собственная шкура, а на остальных он плевал с самой высокой ветки.

— Лжёшь, — скрежетнул Олеандр.

— Я не…

— Не умеешь ты врать. Это я понял. Мне любопытно иное: почему ты желаешь Глен… сыну Дуги́ смерти?

Тишина раздражала. Похоже, Рубин очнулся в лёгком бреду и сболтнул лишнего. От сочного пинка его спас шелест шагов.

Олеандр оглянулся и устало вздохнул.

— Аспарагус, — буркнул он и отвернулся. — Зачем вернулся? Ускакал за Каладиумом? Вот и возвращайся к нему. Посидите там, возродите в памяти былые деньки на службе у Стального Шипа, а меня оставьте в покое. Благодарите Тофоса, что вам не придется смотреть в глаза Цитрину, рассказывая, что его названный сын мёртв. И не сомневайся: правитель обо всем узнает. Дерзнул поднять руку на наследника? Что ж, поплатишься. Если бы не ты, я бы в два счета пресёк дуэль!

— Интересно, — растекся по двору бархатный голос. — Ваш отец…

— Владыка Антуриум.

— …извечно возвещает, что его дражайший сын наделен прытким умом и даром предвосхищать последствия каких бы то ни было поступков. Своих или чужих — не столь важно.

Олеандра обдало ветром благовоний — терпких, с нотками чая.

— Так ответьте мне, — Аспарагус явился взору и скрестил руки на груди, — сколь часто вы обращаетесь к гласу рассудка, прежде чем свершить какое-либо деяние? Не считаете ли вы, что предотвращение минувшей дуэли — не самая блестящая из ваших идей?

В голове Олеандра вертелось полчище достойных ответов. Но любой из них превратил бы беседу в игру «Кто кого изящнее унизит», а спор вытягивал последние силы.

— Чего ты хочешь, Аспарагус? — Олеандр старался не думать о том, что проявил слабость. — Желаешь поупражняться в острословии? Так я тебя огорчу, ты избрал неважного соперника. Я очень устал. Правда.

— Вижу. — Аспарагус почти не скрывал насмешки. — Посему и намерен оказать вам помощь.

Горячая рука потянулась к предплечью Олеандра, два пальца коснулись его листьев, даруя ощущение свежести. Он резко посмотрел на присевшего на корточки Аспарагуса и замер, не веря увиденному.

Зеленые паутины чар стекали с ладони архихранителя, опутывали предплечье Олеандра и впитывались в листву.

Разум медленно переваривал узримое. А когда переварил, в голове будто пожар разгорелся.

Безумие! Вздор! Нелепость! Устои клана дриад возбраняли раздел чар между теми, кто не приходился друг другу родственниками. В Эпоху Стальных Шипов за такое отрубали руки.

Тот варварский закон канул в небытие, но!..

В сознание Олеандра вонзилась мысль: «Аспарагус попирает стальные традиции»! А затем ещё одна: «Чего застыл? Немедленно отпихни его!»

— Ещё немного, — вымолвил архихранитель с твердостью, какую обычно проявлял отец Олеандра.

— С у-ума сошел?! — Олеандр до того лихо выдернул руку, что не удержал равновесие и повалился на спину.

От внезапного восполнения чар заныли зубы. Горло засаднило, будто Олеандр залпом осушил кувшин с кипятком.

— Напоминаю, — раздалось сверху, — что не так давно вас едва не отравили. Молю, не растрачивайте колдовство. Право, наследник, уж точно не на пустую беготню за силином.

— Не понимаю тебя, — просипел Олеандр, глотая обжигающий воздух. — Что ты творишь?! Сначала просишь молчать об отравлении, потом не дозволяешь разнять драчунов, а теперь вдруг делишься чарами. Какую игру ты ведёшь? Чего хочешь?

— Лекари подоспели.

Рядом послышалось хрипение. Олеандр покосился на стонущего Рубина и затолкал поглубже наводнявшие голову проклятия. Всё равно брань улетела бы в пустоту — архихранителя уже и след простыл.

Во дворе топтались лекари. Пришли втроём. Двое — ровесники Олеандра — явно недавно поступили на службу. А вот третий, Мирт, трудился на благо клана еще при Стальных Шипах. В белой мантии, опираясь на кривую деревянную трость, он казался древним стариком. Из-под сетки для волос торчали седые лохмы.

— Благого вечера, наследник. — Голос Мирта напоминал скрежет ножа по дереву.

Олеандр кивнул и отступил к хижине. Мысль вернуться в дом отца испарилась: Олеандр не мог оставить Рубина на попечение Мирта. Слишком велик был риск увидеть потом приятеля в заколоченном гробу.

Мирт порой ошибался. А во времена Эониума он и вовсе совершил роковую оплошность: во всеуслышание заявил, что Азалия, дочь Стального Шипа, никогда не познает счастья материнства. Невозможность родить в клане дриад приравнивалась к невозможности выйти замуж. Желающих породниться с дочерью Эониума резко поубавилось. И Азалия рискнула всем — нашла утешение в запретных объятиях океанида. Итог: отречение, подавление чар, клеймение, изгнание.

Позже выяснилось, что Мирт ошибся. Азалия породила двойняшек-вырожденцев.

И жизнь Мирта повисла на волоске. Эониум приговорил его к смерти, но не успел убить, потому как погиб раньше, чем Каладиум отсёк голову лекаря от тела. Бразды правления пали в руки Антуриума, ярого противника насилия и смертной казни. Он пощадил Мирта.

Поразительное везение. Ежели поразмыслить, Мирт тоже родился в древесной броне.

— Я рядом, — прошептал Олеандр скорее себе, нежели Рубину.

И поднялся на веранду.

Из дома не доносилось ни звука.

Эсфирь всё ещё спит? Зайти к ней? Нет, лучше не привлекать лишнего внимания.

Олеандр прошёл к запыленному столу и растянулся на нём, давая отдых гудящим костям. Разум лихорадочно оценивал угрозу. Ураган пересудов ещё не разразился — значит, об Эсфирь по-прежнему знали только Юкка и Драцена.

Фух! Иначе Олеандр вовек бы не оправдался. Слухи о распутстве прилипли бы к нему намертво.

А что сказала бы Фрез? Да он даже думать об этом страшился!

***

Бревна пола дрогнули от шагов.

Олеандр силился открыть глаза, но не мог. Веки налились тяжестью. Разум окутало желание забыться и окунуться в прошлое. И уснуть почти удалось. Олеандр даже ощутил прикосновение материнских рук.

Но из забытья выдернул густой бас:

— Совсем измотался, а?

На грани сознания задребезжали обрывки чужих разговоров. Олеандр снова почувствовал жёсткость стола и сквозняк в волосах.

Настил мелко задрожал — Зеф подошёл вплотную.

— Живой?

— Живой, — Олеандр сел и размял затекшую шею. — Силин?..

— Очухался. Драцена и Юккой плеснули ему на нос какой-то дряни и выпустили в лес.

Что ж, одна проблема разрешилась.

Олеандр разлепил веки. Сквозь прутья навеса просачивались закатные лучи, расчерчивая пол золотистыми клетками. Зеф устроился на стуле и запихнул в рот целую гроздь ягод. И стянул их зубами с таким треском, будто лопнули гитарные струны.

— Ладно! — Олеандр похлопал себя по щекам и спустил ноги со стола. — Не время разлеживаться.

Усталость всё ещё давила на плечи. Но запах лиственных трав окончательно развеял пелену сна.

Солнце почти уползло за кроны, а целители до сих пор суетились вокруг Рубина. Сквозь шум голосов Олеандр отчётливо расслышал слова Мирта: «Он не жилец». И тут же ринулся во двор.

— Мирт! — окликнул лекаря, спускаясь с крыльца. Старик повернул морщинистое лицо. — Что происходит?

— Сын Цитрина не выживет, наследник, — сипло произнес Мирт. — Вы славно потрудились, но…

— Почему не выживет? — парировал Олеандр. — Рана затягивалась на глазах!

Мирт невозмутимо пожал плечами.

— Чутье.

Чушь хинова!

Целительство — не то ремесло, где стоит полагаться на предчувствия. Здесь нужны знания, а не туманные догадки.

— Могу я с вами поговорить? — Один из помощников отвёл Олеандра в сторонку. — Ежели дозволите, наш наставник выразился не совсем точно. Когда мы подоспели, сын Цитрина выглядел на удивление сносно, но… Простите, наследник, но едва ли он выживет.

— Хоть ты поясни.

— Поглядите сами.

Раздражение поутихло. Олеандр присел на корточки и прикоснулся к окровавленным пальцам Рубина. Ледяные! Холод значил одно: феникс заснул и уступил тело дракайну. Рубин дышал часто и поверхностно. Кожа посинела, по лбу катился пот.

Похоже, дракайн выполз из норы в тот самый миг, когда феникс начал исцелять хозяина.

Твою ж!.. Вот чем опасны игры с сущностями!

— Агрх! — Олеандр стиснул зубы так, что челюсти заломило.

Дрожащими пальцами сорвал с ворота брошь-трилистник. Отогнул медную иглу-застежку и вонзил Рубину в подушечку пальца. Выступила кровь, но тело никак не откликнулось на раздражитель.

— Треклятый полудурок! — Олеандр в сердцах швырнул брошь в кусты.

Руки так чесались придушить ядовитого недоумка.

А что? Рубин быстро отойдет к праотцам, а заодно в кои-то веки свершит благое дело и окажет другу честь — Олеандр самолично прикончит его за невиданные тупость и высокомерие.

— Может, и выкарабкается, — Мирт растирал слезящиеся глаза. — Но вряд ли. Разве что у вас в хижине припрятан божественный целитель.

— Мне нужна каменная пыль! — нашёлся Олеандр. — Дракайны ненавидят камень, не переваривают и…

Он осёкся. Зеф и целители уставились на него так, словно за его спиной выросла стая хинов.

Мирт попытался что-то спросить, но из горла вырвался один хрип.

— Принесите пыль, — отрезал Олеандр. — Я попытаюсь отравить дракайна и вытащить феникса.

— Понял. — Зеф кивнул и опрометью бросился исполнять просьбу.

***

Зеф не оплошал. Олеандр едва успел оттереть кровь с ладоней, когда перед ним плюхнулся мешок, набитый дроблёной породой — в основном чёрным морионом.

— Ты что, бегал к скалам? — изумился Олеандр.

— Из лачуги прихватил, — Зеф взмахнул рукой, едва не пришибив щуплого лекаря. — Рассудил, что обычный песок не сгодится. Дракайны подле пустыни живут. У них это… как его?

— Невосприимчивость к некоторым видам камня, — подсказал Олеандр. — Откуда знаешь?

— Книжки читал.

Серьезно?! Зеф и книги, книги и Зеф. Диво дивное, — заметил бы Каладиум.

Рубина решили занести в дом и переложить на что-то помягче земли и почище запекшейся лужи крови. Мирт поворчал, что спасать сына Цитрина бессмысленно и надо бы заняться омовением тела, но спорить с наследником не рискнул. Помощники подняли носилки и направились к хижине.

Олеандр плелся слева от ноши, прижимая к носу Рубина лоскут ткани, густо посыпанный морионовой пылью.

— А что с девицей той? — Зеф поравнялся с ними, когда они уже ступили на крыльцо.

— О ком ты?

— Мне Драцена рассказала, — заговорчески шепнул Зеф.

Он развёл локти и усердно замахал ладонями, то ли подражая какой-то птице, то ли тронувшись умом. Жутковатое зрелище, учитывая, что его шаровары пропитались кровью. Зеф сжал кулаки, выставил указательные пальцы и приставил их к ушам, изображая рога. И вприпрыжку заскакал по веранде, едва не проламывая пол.

Олеандр отступил от бесноватой туши, но упёрся бедром в носилки со вторым полоумным приятелем и выругался.

Боги! С кем он общается? Один краше другого.

А Зеф… Он на Эсфирь намекает?

На висках помощников Мирта выступил пот. Рубин в своей кольчуге и шипах оказался тяжёлой ношей.

— Что-то не так? — Мирт почесал седую макушку.

— Дальше мы сами справимся, — возвестил Олеандр. — Вы свободны, благодарю за помощь.

Лекари в недоумении переглянулись. Мирт прищурился.

— У вас в доме кто-то есть? — Его голос сочился подозрениями. — Кажется, я что-то слышал.

— Так это птица моя! — встрял Зеф. — Попросил наследника за ней приглядеть.

— Какая птица? — Мирт ошалело моргнул.

— Белокрылая. С рогами.

Боги! Олеандр закатил глаза. За стенами хижины что-то громыхнуло. Лекари снова переглянулись.

— Очень буйная птица, — добавил Зеф.

Или её труп с переломанными ногами и свернутой шеей.

Воздух вокруг дома будто заледенел.

От Мирта так и несло притворным отступлением. Он молчал, но на его лбу почти горело: «Надо бы поведать о птичке Аспарагусу».

Лекари в звенящей тишине сошли с крыльца и затерялись среди деревьев.

— Спасибо. — Внутри Олеандра всё колотилось и тряслось от перенапряжения.

— Да чего уж там, — проговорил Зеф.

Они подхватили носилки и занесли Рубина в дом.

Глава 7. Во власти искажённого восприятия

К счастью, в доме не валялось изувеченное тело. По комнате, так и сяк подступаясь к опрокинутому креслу, скакала вполне себе живая и невредимая белокрылая птица с рогами.

Стоило Олеандру и Зефу занести Рубина в хижину, Эсфирь вскинула голову. Тряхнула шевелюрой, рассеивая запах серы и копоти, и замерла. Всё такая же неказистая и тщедушная, она казалась окруженной солнечным контуром. Буря чёрных кудрей, переплетаясь с изогнутыми рогами, доходила Эсфирь до поясницы. Пепельный узор вен отчетливо выделялся белизной кожи.

Не девушка — ночное видение! Кошмар наяву!

Эсфирь посмотрела на Рубина и сдвинула брови. Олеандр и Зеф как раз положили его на ложе.

Олеандр поправил ткань с пылью, прикрывавшую нос приятеля.

— Он жив? — спросила Эсфирь, а потом сама же ответила: — Да, жив, но близок к смерти.

Как она это поняла? — Олеандр обернулся и застыл, пронятый не то её сиянием, не то переливами голоса. При первой встрече Эсфирь вызвала лишь любопытство, но ныне она источала дурманящее очарование — вынуждала едва ли не клясться в вечном служении и сердцем, и клинком.

Что за несуразное чувство? Откуда взялось?

У Олеандра язык не поворачивался назвать Эсфирь красавицей. Куда сильнее она походила на воплощение ночного страха.

И Зефа проняло. Его лицо пошло красными пятнами, он переминался у двери и глядел на Эсфирь как на обретённое сокровище.

— Это ваш дом? — Эсфирь осматривала цветочные узоры на полу. — Вы принесли меня к себе?

— Что? — Олеандр моргнул. — А, да, принёс. Вроде бы.

— Большое вам спасибо. — Она тепло улыбнулась и поклонилась. — Я хорошо помню вашу драку с тем господином-тенью в костяном наморднике. Ещё помню, как упала, как вы обняли меня и взяли на руки. А дальше — пустота.

— Не благодари. Я мог тебе помочь. И помог.

— Спасибо.

Щеки Олеандра обжег румянец. Очертания Эсфирь расплылись от навернувшихся слез.

— Вы долго, — добавила она с ноткой обиды. — Я давно тут сижу. Побоялась выходить.

И слава Тофосу, что побоялась!

— В прошлый раз мы толком не поговорили, — Олеандр приосанился, пытаясь сосредоточиться. — Я напугал тебя. Разозлился… Прости. Как ты очутилась у Морионовых скал? Ты кочевница?

— Не знаю, — Эсфирь склонила голову набок. — Я всё ещё не могу ответить. Мало что помню. Я очнулась в пещере, заваленной камнями. Выбраться мне помогла какая-то златоглазая женщина. Она как вы, думаю. Такая же, с листьями на руках. С ней был мужчина, но его я даже не разглядела, только слышала голос.

Так вот почему той роковой ночью у чёрных скал валялись расколотые валуны. Дриады опутали их лозами и оттащили от входа в пещеру, чтобы освободить пленницу. Но что за парочка прогуливалась ночью у скал?

— А дальше?.. — уточнил Олеандр.

— Я выбралась из пещеры, но никого не встретила. Потом появились вы. А те двое… куда-то убежали, наверное.

И почему они убежали? Увидели хина и испугались? А почему молчат? В поселении никто и словом не обмолвился о крылатой девице. Это подозрительно, ведь той ночью в лесу нашли тело Спиреи. Нашли в роще у чёрных скал.

Совпадение?

— Погоди-ка! — опомнился Олеандр. — Мало что помнишь? Что это значит?

— Я помню всё, что случилось после пещеры, — Эсфирь пожала плечами. — А до неё… ничего.

— Помнишь, кто ты?

— Эсфирь. А как зовут вас?

Да не о том Олеандр спрашивал! Он скрипнул зубами и, к своему изумлению, представился:

— Олеандр.

— Дарованное вам имя ласкает слух, — пропела Эсфирь, и он покраснел пуще прежнего.

Да кто она такая, в самом деле? Одним своим присутствием Эсфирь лишила покоя двух взрослых дриад. И ладно бы только Олеандра, но Зеф!.. Друг застыл как вкопанный, его лицо стало пунцовым. Какими чарами нужно обладать, чтобы пробить броню этого гиганта? В кругу девиц Зеф иногда тушевался, но столь потерянным не выглядел никогда. Никогда! Ни разу!

— А я Зе… Зе-фи-ран… — запинаясь на каждом слоге, забормотал приятель. — Зе-зефирантес.

— О-о-о! — Эсфирь хлопнула в ладоши и подскочила к нему. — Я так рада нашему знакомству! А что там случилось, снаружи? Все кричали, было страшно. Олеандр весь в крови… И юноша, которого вы принесли…

— Да это… дуэль там… да, дуэль случилась.

Свет! Во всём повинен свет Эсфирь! Точно!

Олеандр уже хотел спросить, что за сияние её окружает, как вдруг в груди пророс росток гнева. Мозолистые пальцы Зефа потянулись к лицу Эсфирь — к крошечной родинке-звездочке на её щеке.

Да как он смеет?!

Сердце заколотилось так отчаянно, что к горлу подступила тошнота. Олеандр и сам не понял, как очутился возле парочки и наотмашь ударил Зефа по руке. Хлесткий звук удара эхом разнёсся по хижине.

— Ой! — пискнула Эсфирь.

— Обезумел совсем?! — взревел Зеф. — Думаешь, раз уродился сыном правителя, так тебе теперь все дозволено?!

— Да! — ляпнул Олеандр. — То есть нет. То есть да!

Ему бы опомниться и извиниться за этот нелепый ответ. Крупицы здравого смысла наперебой твердили, что Олеандр угодил в ловушку искаженного восприятия и велели опомниться.

Но капкан неведомых чар не дозволил отступить:

— Будь так добр, покинь мой дом.

Олеандр оттолкнул Эсфирь плечом, заслоняя её от гиганта. В глазах Зефа сверкнул недобрый огонёк.

— Глядите-ка, защитник нашелся, — Зеф сжал кулак, и мышцы на его руке налились сталью. — Изнеженное дитя. Ты никогда меня не ценил! Не ведаешь, сколь это трудно — сражаться за место среди воинов и в одиночку тащить на себе мать и сестру!

— Не ведаю, — Олеандр осматривался.

Лозы овивали балки под потолком. Над полке над ложем покоилась древняя сабля Дэлмара, оставленная братом.

— Не ведаю, — повторил Олеандр, отступая, — но у каждого свой путь. Я бы всё отдал, чтобы вернуть мать. А брат…

— Глендауэр! — выплюнул Зеф — Ну конечно! Вечно ты дымишься, стоит кому его припомнить. А сам вещички его хранишь! Что? Думал, я ничего не вижу? Ты не влюблен в братца-то?

— Идиот!

— Треклятый всезнайка!

— Вы ведь не собираетесь драться?! — возопила Эсфирь.

Её крик сорвал лавину. Олеандр метнул в потолок чары, укрепляя лозы на балках. Зеф с лязгом выхватил меч.

Лозы одна за другой лозы ринулись вниз и с грохотом вонзились в пол, живой решёткой разделяя комнату. Зеф отскочил, не ожидая такой преграды. Олеандр рванул к ложу, сорвал с полки саблю Дэлмара и обнажил. Лезвие сверкнуло в свете златоцветов.

Эсфирь охнула, когда Зеф одним махом разрубил лозы. Обрывки растений повалились на пол, а он уже нырял под оставшиеся стебли. Зеф занёс меч над головой для сокрушительного удара. Олеандр выставил саблю — и два клинка со звоном встретились.

Олеандр навалился на эфес, пытаясь выбить меч во вращении. Куда там! Колени подгибались, ноги разъезжались — поди перебори воина, который вдвое, а то и втрое тяжелее тебя.

Меч со скрежетом проехался по сабле. Олеандр отступил, но стальное остриё всё же чиркнуло по груди. Боль обожгла. Пинок в живот откинул Олеандра так мощно, что он рухнул и прокатился по полу, пока не врезался затылком в подлокотник опрокинутого кресла. В ушах загудело. Тупой стук в висках выбивал из головы мысли. Чары уходили из тела вместе с кровью, стекавшей по груди.

Олеандр чувствовал близость Эсфирь. Слышал, как она бежит к нему и велит Зефу убрать меч, а тот в ответ лепечет что-то о защите её чести. Какой ещё чести? Ей ничего не угрожало. Олеандр хотел… А чего он хотел? Чего хотел Зеф? Что они натворили? Сцепились, как два озверелых пса! Ради чего? Почему?

Обоих будто лишили воли и способности соображать.

***

Олеандр лежал на спине посреди комнаты. Он понял, что терял сознание, когда в уши вторгся знакомый бас:

— Не шибко я в том разбираюсь, — бормотал Зеф. — Но рана вроде как несерьезная. Ты посторожи его немного. Я мигом. Сбегаю за травами и водицей!

Хлопнула дверь. Порыв ветра разогнал туман в голове, и Олеандр разлепил веки.

Зеф ушел? Блеск! Хорош друг! Взял и бросил Олеандра в компании обездвиженного недофеникса и девицы, чье сияние так и выжигало остатки воли и увлекало на греховный путь.

— Зря он убежал, — просочился в сердце сладкий голос. — Сложно с вами.

О, нет-нет-нет! Боги милостивые, спасите! Только не она, пожалуйста! Только не снова!

Олеандр с опаской повернул голову и увидел бледное лицо: броскую родинку-звезду на щеке, острые скулы, покатый лоб. Заглянул в мрачную бездну глаз и едва не завыл от желания пасть ниц и пообещать Эсфирь вечное служение.

Всё что угодно! Олеандр готов был исполнить любую её прихоть, лишь бы Эсфирь не покидала его, лишь бы позволила одаривать букетами наслаждения и упиваться музыкой стонов.

Это был полный крах — бесповоротное поражение.

Видит Тофос, Олеандр возжелал Эсфирь больше, чем есть, пить, дышать — словом, жить. Воображение рисовало картины одну хлеще другой, и соблазн воплотить нечестивые образы прорастал в душе плотоядным цветком.

Эсфирь подползла совсем близко. Олеандр слышал, как колотится её сердце; край белого крыла накрыл его колено.

— Я попробую помочь, хорошо? — проворковала она и заправила за ухо непослушную кудрю.

Дыхание Олеандра отяжелело и охрипло. Вожделение тугим комом сжалось внизу живота.

— Чувствую, что могу помочь, понимаешь?

— Понимаю.

В глазах Эсфирь читалось: «А вот я не очень понимаю, что делаю, но всё равно пойду напролом».

Её робкие касания и румянец подтверждали догадки вернее слов. Сердце Олеандра ликовало от неожиданного подарка судьбы.

Он, Олеандр, сын владыки Антуриума и потомок Примы и Аканта, станет для Эсфирь первым, последним и лучшим выбором.

— Можно я тебя обниму? — Её вопрос прозвучал внезапно.

Не веря своему счастью, Олеандр смотрел в чёрные глаза, боясь спугнуть девушку неосторожным жестом. Замер, ловя каждое движение её ресниц.

— …И поцелую.

Кровь ударила в голову, сердце Олеандра пустилось вскачь.

Эсфирь уселась Олеандру на бедра — тонкая, гибкая, с пылающим лицом и рассыпанными по плечам кудрями. Склонилась и поцеловала его в лоб. Короткое, робкое касание — а Олеандра повело. Он обнял её, мазнул пальцами по обнажённой спине. Эсфирь вцепилась в ворот его туники, прижалась всем телом.

Эсфирь не сопротивлялась, и он вовлёк её в настоящий поцелуй, ловя прерывистый выдох. Добрался руками до завязок её кофты, под которой угадывались изгибы тела. Снова впился затуманенный взором в её лицо и застыл: глаза Эсфирь стали белыми, зрачки исчезли. Из уголков век начала сочиться смоляная влага — она медленно стекала по щекам грязными разводами.

Олеандр открыл рот, но тут же захлопнул, не ведая, что сказать.

— Ты такой поломанный в душе. — Эсфирь повела плечами. — Эту боль я не могу стереть. Но боль в теле…

О чём она?.. Олеандр не мог ни пошевелиться, ни отвести от неё взгляд. Замер, заворожённый, не силах просить объяснений. Одна горячая ладонь легла Олеандру на грудь, вторая прижалась к затылку.

Миг — и двоих охватил кокон света.

— Потерпи. — Голос Эсфирь огрубел, в нём зазвенела сталь. — Прости, но без боли нет исцеления.

— Что?..

Световой кокон потемнел, становясь почти чёрным. Грудь и затылок прошила острая боль. Олеандр вскрикнул. Спина выгнулась бы, но цепкие пальцы прижали его к полу, не давая вырваться.

— Перестань!

— Терпи!

Эсфирь накрыла ладонь Олеандра своей, но он порывисто выдернул руку. Внутри будто что-то сломалось. Морок отступил, открывая горькую правду: Олеандр добровольно качался в колыбели собственных ошибок.

Он с силой оттолкнул девушку, вскочил и влепил себе пощечину. Помогло. Сознание окончательно прояснилось.

Кокон потух.

Эсфирь так и восседала на полу. Тихо всхлипывала и растирала висок. От призрачного сияния, которое её окутывало, ничего не осталось. Свет испарился. Её кожа утратила лоск. Глаза стали обычными, но совершенно тусклыми.

— Ты злой! — Эсфирь вперила в Олеандра гневный взгляд.

— Кто злой? Я?!

— Ты!

— Почему?

— А потому!

— Почему?

— Потому!

— Заладила! — Олеандр пнул огрызок лозы. — Сама ко мне полезла, а теперь жалуешься!

— Я хотела помочь! — возразила Эсфирь. — И у меня получилось! Может, хоть посмотришь?

Осознание пришло внезапно. Боль в висках, ещё мгновение назад раскалывавшая череп, бесследно исчезла. Олеандр коснулся затылка — ни следа от удара о кресло. Оттянул ворот туники: на груди не было пореза от меча Зефа.

— Ранку на шее я тоже залечила, — Эсфирь разглаживала погнутые перья на крыле.

— Невозможно! — Олеандр сорвал повязку, за которой прятал следы от когтей хина.

Ткань упала. Он провёл ладонью по шее — пальцы соскользнули к ключицам, не встретив ни единого рубца.

Потрясающе! Но как?

— Ты целительница! — вскрикнул Олеандр и умолк. Отец учил его не выносить в мир очевидные очевидности. — Невероятно!

Мирт как в воду глядел. Сам о том не ведая, Олеандр укрыл в хижине божественную целительницу. Если бы он узнал о даре Эсфирь раньше, она бы затянула раны Рубина, и тогда…

В голове будто ударили в набат.

— Рубин!

Олеандр метнулся к ложу. Страх сдавил горло, мешая дышать: лоскут плаща с морионовой пылью сполз с носа Рубина. Его пальцы были холоднее льда и испускали дымок, как от жженых листьев.

— Нет-нет-нет! — запричитал Олеандр. — Так не пойдет, Рубин, слышишь? Ты не посмеешь! Ты не можешь умереть, просто не можешь!

С клыков приятеля стекала слюна. Рыжая чешуя на предплечьях стремительно бледнела.

— Нет, Рубин, дыши! — Олеандр тряс его за плечи. — Ты обязан дышать! Ради Яшмы и Цитрина! Ради Сапфира! Ради меня, чтоб тебя хины сожрали, дурень ты ядовитый!

Рубин дёрнулся, чудилось, приходя в себя. Но следом оцепенел. Грудь больше не вздымалась. Сердце ещё раз толкнуло кровь и застыло.

Глава 8. Птичка со скверной аурой

Эсфирь сидела на коленях у ложа Рубина. Её зрачки исчезли, глаза снова залились белым. Она призвала чары, и мерцающий кокон окружил её. От него начали отслаиваться сверкающие ленты, оплетая Рубина.

Величие мгновения омрачала лишь нелепая песня о воине-рыбке, которую Эсфирь мурлыкала под нос:

Рыбка, рыбка побеждай,

Врага резво забивай,

Меч из рук не выпускай,

Землю алым омывай…

Дёргаясь неподалёку от ложа, Олеандр постукивал каблуком сапога по полу и изводился думами о собственной бесполезности: считал трещины на потолке, перебирал в памяти старые легенды и даже пытался починить сломанное кресло. Всё впустую. Взгляд раз за разом возвращался к Эсфирь, а в душе боролись страх за Рубина и колючая ревность.

Невозможно!

А дурная песня все текла и текла. Совесть и воспитание не дозволили Олеандру запустить в Эсфирь чем-нибудь тяжелым. Поэтому он просто заткнул уши ладонями. Но тут же опустил руки.

В самом деле, не вести же себя как капризное дитя?

— Рубин змейка, а не рыбка, — все-таки поправил он Эсфирь и выругался. — Змея он, не рыба!

— Клыкастая змейка, — подхватила Эсфирь. — А почему Рубин? Это… как правильно? Порода?

— Порода? — Олеандр усмехнулся. — Нет. Это имя. Имя ошибки природы, которая травит себя в попытках превратиться в долбанного огневика! В феникса!

— Рубиновая змейка.

Боги! Олеандр хлопнул себя по лбу и невольно улыбнулся. Его всегда привлекали простодушие и непосредственность. В них чувствовалось что-то чистое — свет, который ещё не успели погасить трудности и потери.

— Уже почти! — Белесый кокон вспыхнул ярче, рассыпая искры и бросая на стены причудливые тени.

Эсфирь прильнула ухом к груди Рубина. Олеандр отвернулся, задвигая в дальний ящик непрошенные мысли о том, как запросто она прижимается к другому. Серьезно, почему его это задевает? Эта девчонка — не его собственность: не суженая, не супруга и даже не подруга.

Вдобавок Эсфирь больше походила на непутевое дитя, нежели на коварную соблазнительницу.

Порыв ветра, завывавшего снаружи, настежь распахнул дверь и ставни. Вломился в дом, сметая с пола лозы, и набросился на кокон лечебного света.

— Я закрою! — Олеандр тяжелым шагом добрался до порога и ахнул.

На улице бушевал ураган. Вихревые потоки перекатывали по двору лианы и кружили опавшую листву. Дождь рвал тишину, молотил по земле. Мутный свет златоцветов едва пробивался сквозь тьму, подсвечивая летящую пыль.

Олеандр захлопнул отвисшую челюсть и взялся за дело. Пришлось призвать чары и закрепить лозы решётками по обе стороны от двери и ставней. Сетки вышли крепкие, но колдовство из них утекало и требовало подпитки.

— Буря стихнет, когда ты закончишь? — Олеандр заполз на подоконник, чтобы прибить ставни еще и телом.

— Всё!

Кокон потух. Олеандр уставился на окровавленное ложе. Рубин выгнулся и широко распахнул рот, заглатывая щедрый глоток воздуха.

— Он жив? — едва слышно проговорил Олеандр, глядя, как к лицу приятеля приливает жизнь.

— Угу, — Эсфирь поднялась с пола. Пошатнулась и упёрлась ладонью в стену, приложив два пальца ко лбу. — Жив.

— Жив! — эхом повторил Олеандр и громче добавил: — Жив! Ты спасла его! Невероятно! Потрясающе!

На радостях он спрыгнул с подоконника, подхватил Эсфирь и закружился. Её смех переливался в ушах. И Олеандр смеялся вместе с ней.

Без лишних слов и сомнений, без тени паники она просто взяла и излечила двух незнакомцев. Он не простил бы себя, погибни Рубин сегодня. Эсфирь не просто исправила чужую оплошность. Она поймала Олеандра в полете ко дну пропасти, утыканной шипами невозможности повернуть время вспять.

Но нет! Нет, нет и еще раз нет! Выкуси, мать-природа! Он не потерял друга! Свеча жизни Рубина не погасла. Она будет гореть ещё очень и очень долго. Зелен лист, если завтра Рубин снова не сцепится с Каладиумом. Ну или с дерева не упадет. Или…

Неважно! Олеандр кружился и кружился, запинаясь и хохоча, словно безумный лекарь, которому удалось сварить зелье бессмертия. Крылья Эсфирь трепетали, казалось, вознося их к небесам.

Всё испортил стук.

Ветер сорвал с двери сетку лоз заодно с затвором. Шквал мокрого воздуха ворвался в хижину и остудил кровь и веселье.

Олеандр замер. Он кожей ощущал чье-то присутствие — так хищный цветок улавливает трепыхание жертвы, бредущей по его лепесткам. Судя по терпкому запаху благовоний, на пороге стоял дриад в древесной маске. В последнее время этот дриад отличался поразительным умением — он упорно вырастал там, где находился Олеандр.

— Милая птичка, наследник, — молвил Аспарагус тихо, но так, что мороз пробирал до внутренностей. — Правда, она не слишком походит на заурядное пернатое и… от неё исходит весьма скверная аура.

В хижине повисло напряженное молчание. Мокрые волосы прилипли к щекам архихранителя, стекающие капли омывали кожу и маску. Чем дольше Аспарагус глядел на Эсфирь, тем сильнее мрачнел.

Олеандр вдруг сообразил, что до сих пор стискивает её в объятиях. Отпустил и собрал руки за спиной. Отпрянул, ожидая продолжения стального натиска, но что-то пошло наперекосяк.

Аспарагус обернулся, произнес в темноту ночи:

— Прошу вас… — И посторонился.

В дверном проёме показался Зеф. Он поглядел на Олеандра, чиркнул ребром ладони по шее, как если бы говорил «Нам конец», и вкатил в дом бочку. Громыхнув, она пересекла комнату и ударилась о стену. Следом в кресло плюхнулся пучок ливра — охапка целебных колосьев.

— На пост. Живо!

Аспарагус не церемонился. Подол его плаща взвился, когда он вошёл в хижину, подцепил дверь носком сапога и захлопнул её перед носом Зефа. Звук получился такой, что Олеандр соотнёс его со словами «Удар злого рока».

— Благой ночи. Я Эсфирь, — раздался веселый голосок.

Олеандр усмехнулся. Он начинал подозревать, что Эсфирь доставляет искреннее удовольствие само звучание её имени. Будь в доме десяток незнакомцев — она представится каждому.

— Вас ничего не смущает, наследник? — Аспарагус явно намекал на непогоду.

Мимо окна, раздуваясь парусом, пролетела чья-то накидка. Вдогонку ей промчались сапог и кружевные подштанники.

И почему Олеандру захотелось рассмеяться? Ещё бы его не волновал внезапно разошедшийся ураган! Олеандр видел такое впервые в жизни и, мягко говоря, опешил. Но ежели ради спасения приятеля пришлось пожертвовать солнечным днем — что ж, цена не так уж и велика.

— Чего ты хочешь, Аспарагус? — выдохнул Олеандр. — Рубин оказался при смерти отчасти из-за твоего бездействия. А она, — он указал на зевающую девушку, — помогла его излечить!

— Не совсем, — возразила Эсфирь. — Скорее, оживить. Хотя… знаете, тут как посмотреть. Его душа не отделилась от тела. Потому-то я и смогла ему помочь.

Олеандр ждал, когда она добавит что-то вроде «Я пошутила», но вместо этого с её уст слетело неуместное:

— Что-то кушать захотелось. — Она смачно причмокнула.

— М-м… — Олеандр не мог припомнить, кому в последний раз удавалось поставить его в тупик.

Наверное, до сегодняшнего дня эта «заслуга» принадлежала Глену — однажды он сочинил поэму за одну ночь.

Аспарагус уже в десятый раз оглядывал Эсфирь — с пят до рогов и обратно.

— Она…

— Я встретил её у Морионовых скал, — пояснил Олеандр. Напряжение в хижине росло, подталкивая к откровенности. — Она…

— …вырожденка.

— Что?!

Архихранитель всегда утверждал, что хорошего воина красит невозмутимость. Он обучался у океанидов и привык утаивать истинные чувства. Но ныне его броня дала трещину. Кулак сжался, на виске часто-часто забилась жилка, а пальцы коснулись ножен у пояса.

— Вышел! — бросил Аспарагус.

— А не много ли ты себе позволяешь?! — рявкнул Олеандр. — Вообще-то это мой дом!

Эсфирь пятилась, со страхом взирая то на одного, то на другого. И тут ставни второго окна распахнулись и с грохотом ударились о стену. Разбрызгивая влагу, в хижину влетела мохнатая туша. Аспарагус отскочил к двери и в прыжке выхватил меч. Но тот вдруг выскользнул и звякнул о пол, а сам архихранитель заскакал по комнате, стряхивая с ноги впившегося в нее зубами силина.

Зверь разжег на кончике хвоста чары. Разжал челюсти, отпрыгнул и швырнул в Аспарагуса световой шар. Чары ударили архихранителя в грудь и впитались в плоть. Ошеломленный и окутанный серебристым сиянием, он попятился, врезался в опрокинутое кресло и неуклюже перевалился через него.

— Больно, наверное, — злорадно выдал Олеандр и рванул в сторону.

Второй сгусток ошеломления просвистел над его плечом. Третий врезался в ставню, за которой Олеандр укрылся. Послышался быстрый стук каблуков. Когда Олеандр решился выглянуть, силина и след простыл. Как и Эсфирь. Воспользовавшись суматохой, она выскочила в ночь. О её недавнем присутствии напоминало лишь белоснежное перо, перекатываемое ветром по комнате.

И куда Эсфирь понесло?

***

Видит Тофос, Олеандр никогда не плодил слухи. Но ныне язык так и чесался поведать собратьям, что великого архихранителя, глаза и уши Стального Шипа, уложил на лопатки мелкий зверь. Олеандр многое бы отдал, чтобы подольше понаблюдать за Аспарагусом, который на четвереньках выползал из-за кресла, шаря рукой в поисках меча.

Жаль, время подгоняло. Олеандр только отпихнул клинок подальше — тихонько так, мыском сапога. Убедился, что с Рубином всё в порядке, сунул в карман перо Эсфирь, подхватил саблю Дэлмара и выбежал во двор.

Туника и шаровары мгновенно прилипли к телу — на улице бушевал ливень. Ледяной и надрывный, он раздирал тишину поселения. Олеандр пересёк двор и нырнул под крону ближайшего дерева. Раздвинул ветви, поникшие от влаги. Взору предстала дыра в ограде — достаточно широкая, чтобы через неё вынырнула в лес тощая девица.

Нетрудно догадаться, кто прогрыз этот лаз. Клятый силин! Неужели они с Эсфирь знакомы?

— Наследник! — донёсся до слуха возглас, и Олеандр выругался. — Куда это вы собрались, интересно?

Как говорится, недолго листва шелестела. Олеандр ринулся в дыру, но чужие пальцы вцепились в тунику и дёрнули назад. Он подался вперед — ворот сдавил горло, ткань жалобно затрещала.

— Вы с ума сошли?! — прорычал Аспарагус и рывком затащил Олеандра обратно под ветви. — Вы слышали?..

— Она не выродок! — Олеандр обернулся. Мокрые волосы шлепнули по лицу. — С чего ты вообще это взял? Ты можешь назвать её сущности? Нет. Тогда ты не можешь утверждать, что она вырожденка. Боги! Да она толком ничего не помнит. Она теряет силы, призывает и тратит чары по чистой глупости!

— И кто же она? — В золотом глазу Аспарагуса ещё плавал дым ошеломления.

— Не ведаю! — Олеандр отлепил мокрую тунику от боков. — Но точно не выродок!

— Идиот! — гаркнул Аспарагус. — Потешались с распутницей? По нраву пришлось? Право, я слишком долго живу на свете, чтобы не уловить ауру очарования. Подтяните штаны, наследничек!

Сперва Олеандра бросило в жар, следом — в холод. От отвёл глаза, не вынеся колючего взгляда, от которого кровь стыла в жилах. Какой там побег Эсфирь! Теперь Олеандр старался просто дышать, жадно хватая промозглый воздух, пока волна осуждения и гнев Фрез не смыли его на дно океана.

— Смею доложить, — процедил Аспарагус, — я намерен усилить охрану поселения и найти девчонку. Дерзнете вмешаться? Что ж, прослывёте распутником и прелюбодеем. Я ясно выразился?

Он развернулся и зашагал к тоннелю, на ходу швырнув в ограду вспышку колдовства.

Красиво он тебя уделал, — шепнул внутренний советчик. И Олеандр чуть не взвыл от унижения. Проделанная силином дыра стремительно зарастала, затягиваясь древесной плетенкой. Зеленое свечение ползло по высокой ограде, впитываясь в каждый узел и намертво перекрывая лаз.

Воображение рисовало жуткие картины гибели Эсфирь: вспоротый мечом живот, десятки стрел в бездыханном теле, перерезанное горло…

Олеандр невольно дёрнул ветку, и на него обрушился поток ледяной воды. Капли затекли под тунику, заставляя прийти в себя. Оцепенение спало, но сердце сжала тисками тревога.

Нет! Он обязан найти Эсфирь первым. Обязан её спасти. Вот только ныне никто не выпустит его из поселения.

Что делать?.. Что делать?..

Глава 9. Побег

Вырожденка! Эсфирь пришлось не по нраву это слово. И взгляд Аспарагуса не внушил доверия. Страшный мужчина. Очень страшный. И маска у него жуткая!

Может, Эсфирь и поторопилась с побегом, но чего уж теперь сожалеть? Она испугалась до того сильно, что перья до сих пор стояли дыбом. Когда ужас захватил голову в плен, ноги сами потащили её во двор. Она доверилась зверьку и шмыгнула за ним в дыру.

Эсфирь не знала, куда бежит. Просто неслась за зверьком, порой пытаясь заговорить с ним и задавая вопросы. Жаль, отклика не находила. В мурлыкании и сопении сложно распознать слова. Иной раз чудилось, будто она различила парочку, но потом оказывалось, что зверь просто чихнул.

Одно радовало — в лесу дождь почти не чувствовался. О нём смело можно было бы забыть, ежели бы слух не тревожила глухая дробь капель по кронам. Плотный навес листвы надёжно укрывал от ливня. Лишь кое-где в редких просветах виднелись его косые строчки, подсвеченные лунным сиянием.

Зверёк и Эсфирь то и дело прятались: то заворачивались в огромные листья, как в одеяла, то ныряли в ямы.

Повезло. Никому не попались.

Казалось, зверь точно знал, какие тропы безопасны. Чем дольше Эсфирь шла за ним, тем тише становились подозрительные шорохи, тем реже она оборачивалась, глядя на далёкие зеленоватые вспышки.

И всё же кое-что не давало покоя.

Мысль, что лес разумен, никак не желала улетучиваться. Ну правда! Прутья некоторых кустарников покачивались и извивались, хотя у самой земли не было ни ветерка. А когда Эсфирь вынырнула на умытую ливнем просеку, бутоны на деревьях разом распустились и, казалось, уставились на неё во все лепестки.

— Думаешь, они следят за нами? — озвучила Эсфирь страшную догадку.

Зверёк с добродушным видом задергал рожками. Запрыгнул на поросший мхом валун и уселся, крутя усатой мордой — явно кого-то высматривал.

Глаза у этого зверька такие… Всем глазам глаза! Огромные и голубые, как весеннее небо. Но кого он ищет? Зачем? Вокруг — ни души, если не считать странных цветов-надзирателей.

И… Эсфирь показалось, или вон тот стебелёк и правда приветственно помахал ей листком, прежде чем шмыгнуть за дерево?

Страх какой, а!

— Ох… — Она села у валуна и похлопала себя по щекам.

Уставшие ноги отказывались подчиняться здравому смыслу. А тот велел выбираться из леса, и как можно скорее. Неважно куда — лишь бы подальше от Аспарагуса.

Губы ещё горели от поцелуев. Там, в хижине, Эсфирь натворила дел: забыла погасить чары очарования, а потом и вовсе подалась навстречу сладкому чувству, ласковым перышком завертевшемуся в груди.

Подалась — и едва не проглядела чужую смерть. Ещё немного, и Рубин откинул бы рога. Их у него, разумеется, нет, но что ещё существам полагается откидывать? Разве рога подходят для этого не лучше всего? Они ведь такие… откидные. А если так, то всё верно.

Эсфирь мотнула головой, стряхивая с кудрей капли дождя. И тут же едва не подпрыгнула — гром сотряс землю, небо вспорола ослепительная молния.

Пребывание в доме Олеандра не прошло даром. Картинки из прошлого не сложились, Эсфирь не вспомнила свою жизнь, но немного изучила себя. Поняла, что тоже наделена чарами — очарованием и исцелением.

Ещё Эсфирь чувствовала души. Стоило малость сосредоточиться, как зрение менялось: она видела существ насквозь, различая внутри живой огонь. Небогатый улов, но для начала и это немало.

Правда, исцеление давалось труднее всего. Сила растрачивалась мгновенно, хотя и восполнялась от чужого тепла, впитывала ласку, как жаждущий узник — воду. Да и в целом колдовство — любое! — будто натыкалось на невидимую преграду.

Эсфирь не могла колдовать в полную силу. Стоило попытаться, как браслеты обжигали запястья, словно наказывая за ошибку. В такие мгновения Эсфирь накрывало беспокойство, на волю рвался неуместный смех. Она отступала, чуя: ещё шаг — и она потеряет связь с реальностью, а значит, потеряет связь с разумом. Каждый рывок к подавленным чарам подводил к чему-то запретному.

Хотелось бы разузнать — к чему именно. Но... может, попозже?

— Знаешь, — Эсфирь покосилась на зверька, — этот юноша, Олеандр… Он… Как бы это сказать? Будто я уже знала его когда-то. Он вызывает такие странные чувства… В один миг я даже увидела белую нить, протянувшуюся от меня к нему.

Пушистик молчал, продолжая кого-то высматривать в лесной чаще.

Воздух уплотнился и приобрёл маслянистую вязкость. Тени от ветвей, лежавшие на просеке, стали гуще.

— Что это? — Эсфирь уловила цокот копыт и встала с земли.

Из-за деревьев выскользнула рогатая тень, испускавшая с боков дым. Вытянутый костяной череп плотно сковывал морду зверя, а в глубине глазниц, точно два костра во тьме, сверкали залитые алым глаза.

— Хин! — вспомнила Эсфирь. Дымящийся зверь припал на колено и склонил перед ней голову. — Ч?..

Эсфирь моргнула раз, другой. Господин Тень, тот самый, что напал на Олеандра — она узнала его по кольцу, вдетому в клык, — и впрямь сидел около неё, словно слуга подле владычицы.

— Интересно… — Эсфирь перевела взгляд на пушистого зверька.

Тот кивнул, как бы подтверждая: «Хин не опасен».

Значит, пушистик ждал его! Такие непохожие, эти звери были заодно. Может, поэтому хин не напал на Эсфирь? Хотя… если вспомнить, у чёрных скал он нападал только на Олеандра. Дриады и хины не ладят? Или дело в чем-то другом?

Хин повернул голову. Глазницы его черепа обратились к чаще, безмолвно указывая дорогу.

— Я… — Эсфирь тяжело вздохнула, не в силах скрыть смятения. — Куда ты меня поведёшь?

Ответом был лишь шелест листвы. Хин поднялся и выпрямился, возвышаясь над Эсфирь. Указал когтём на густые заросли.

Идти или нет? Сомнения окружили Эсфирь, но в конце концов она сделала первый шаг. Она доверяла пушистику, а тот уже скрылся в лесной тени вслед за хином.

***

Эсфирь сбилась со счета, сколько раз они поворачивали, петляя между деревьев. Хин несся до того быстро, будто за ним тянулась погоня, а дым вился за его спиной сизыми клубами.

Лес боялся хина. Куда бы тот ни ступал — растения в ужасе прижимались к земле, закрывая бутоны листьями. Один цветок даже умудрился выдернуть из земли корни и пуститься прочь.

Тут терпению Эсфирь пришёл конец. Она прибавила шагу, поравнялась с хином и дёрнула его за лапу, заставляя обернуться.

— Ты не мог бы их не пугать? — И указала на очередной сжавшийся цветок.

В алых глазах зверя полыхнул огонь непонимания. Хин просто таков, каков есть, — подумала она. Едва ли он вообще когда-либо задумывался над тем, что может кому-то навредить.

— Ты портишь цветы, — не сдавалась Эсфирь. — Это нехоро… Что это?

В сорока шагах от них, переливаясь оттенками зеленого, мерцала густая дымка. Она сочилась из прикорневой норы и тяжелой волной уплывала вдаль. Дымка походила на чары дриад, но Эсфирь даже не подумала бежать. Точнее, мысль возникла и сразу же исчезла, вытесненная резким осознанием: «Смерть!»

Из норы разило насилием и кровью.

Растеряв всякую осторожность, Эсфирь рванула к выпирающим корням. Хин, должно быть, глядел на неё как на дурную, но она не мешкала. Под сапогами ломались прутья, пружинила хвоя. Крылья то и дело бились о деревья. Эсфирь перескочила через ямку и нырнула в землянку под корнем, тревожа зелёную дымку.

И ахнула в сложенные ладони.

В замшелой, исшитой корнями норе лежал щуплый старец — грязный, в обугленных лохмотьях. На месте его глаз и рта чернели провалы. Взамен правых руки и ноги сочились кровью уродливые обрубки.

К горлу подкатил комок. Эсфирь щипала себя за бок, растирала глаза, хлопала по щекам. Всё равно изувеченный старик никуда не испарился.

Кто посмел его убить? Зачем?

Голова пухла от домыслов. Небо — так Эсфирь назвала пушистика — соскочил с её плеча и уставился на мертвеца.

— Э-это ведь не вы его убили? — выпалила она, когда рядом выросло чадящее тело хина.

Силуэты зверей едва различались за изумрудным светом, стекавшим с ладоней старца. Пушистик вильнул хвостом в сторону хина, как бы намекая, что виновник рядом.

— Не смешно! — вскрикнула Эсфирь и осеклась.

Крик вырвался из норы и, казалось, прозвенел под самыми звёздами.

Если бы не изуродованный старец, Эсфирь бы рассмеялась, глядя, как хин попытался лягнуть мохнатого лгуна копытом. Но сейчас было совсем не до смеха и пустых склок. Не звери изувечили старца. Обвинять их в его смерти было глупо и опрометчиво.

На неверных ногах Эсфирь подковыляла к мёртвому и присела на корточки. Закатала рукав его туники и убедилась — перед ней дриад. Сходство подтверждали не только длинные уши с завитками, но и обугленные листья на предплечье.

Так разумно ли возвращаться к Олеандру с вестью о замученном сородиче? А ежели он рассудит, что в гибели старца повинна Эсфирь? Вдруг Аспарагус заставит её откинуть рога раньше, чем она успеет пером повести? Она рисковала даже ныне, пока оставалась возле старца. Зелень чар, которую он испускал, стелилась по воздуху вуалью — её заприметит и слепец.

Что делать? Эсфирь не могла вернуть дриада к жизни. Кожей чувствовала: его тело уже не годится, чтобы хранить дух, как дырявая чаша не годится, чтобы удержать нектар. А ведь душа старца ещё не ушла. Она билась в плоти, словно пташка в капкане. Скоро она пробьёт оковы и закружится пером, пущенным по ветру.

Такова печальная истина: чем тяжелее умирает существо, чем нестерпимее его муки, тем неприкаяннее дух. Эсфирь не ведала, откуда пришло это знание, но понимала одно — она вольна предотвратить скитания чужой души.

И предотвратит.

Слюна начала собираться во рту, а руки задрожали совсем как при лихорадке.

Нужные слова ворвались в ум скопом, даже не потрудившись собраться в мысли:

— Явись мне, друг и враг всего живого, — зашептала Эсфирь, — оружие мира сего, отец смерти!

Она вытянула ладонь перед собой, будто для рукопожатия. Полоса чёрных чар с едва приметными белыми вкраплениями вспыхнула рядом и соединила пол и потолок землянки. Колдовство развеялось, и Эсфирь сжала появившийся клевец. Его тёмную рукоять венчали металлические пальцы. Они держали изогнутое призрачно-тонкое лезвие, наделённое особой силой — оно навсегда отсекало душу от тела.

Размах, молниеносный проблеск — и Эсфирь вонзила лезвие в грудь старца. Оно вошло без сопротивления и вышло тихо и гладко, не оставляя ни крови, ни ран. Мир изменился. Хин и Небо исчезли. Землянка утратила краски и посерела.

В воздухе висел искрящийся завиток. Он танцевал под потолком и рассыпал искры, разрастаясь всё сильнее и принимая очертания живого существа с обрубками вместо правых руки и ноги.

И вот дух старца замер перед Эсфирь. Тревожно заозирался, явно не понимая, почему ничего не видит.

— Вам выжгли глаза, — подсказала она. — Думаю, дело в этом. Говорить вы тоже не сможете.

Дух старца застыл. Прижал ладонь ко рту — вернее, к провалу, который зиял там, где когда-то были губы.

— Я заберу вас, — промолвила Эсфирь, повинуясь чутью. — Избавлю от скитаний, хорошо?

Она прошла сквозь дух старика и впитала его в себя. Стукнула клевцом по земле, и мир вновь обрёл краски. Небо и хин возвратились на места. Эсфирь надумала выбраться из норы, но ступни отяжелели. Боль, пережитая старцем перед смертью, растеклась под кожей, как круги от брошенного в воду камня.

Рожки Неба задергались. Он встрепенулся, а вслед за ним встревожился и хин. Они друг за другом выбежали из землянки.

Вскоре стало ясно, почему звери всполошились: до ушей Эсфирь долетел пока что едва слышный цокот копыт. Дриады! Она снова рванула к выходу, но её тряхнуло, будто поразило грозовым разрядом. Укусы и ожоги. Порезы и удары. Её било со всех сторон. Она на мгновение провалилась в темноту, а когда очнулась, крепко прижала ладони ко рту, смаргивая слезы.

Не кричи, только не кричи, — приказывала она себе. Глаза щипало от слез до того сильно, что хотелось их выцарапать. Клевец выскользнул из руки, обернулся взвившимся над почвой дымом и исчез. Ноги задрожали и подкосились, Эсфирь упала на колени и закричала так, словно крик мог возвратить старца к жизни. Теперь кровь грезилась в любой травинке, в любом следе от копыт хина, в каждой звезде, поблескивавшей в небе. Багряная и склизкая, она кипящими потоками растекалась по лесу, пузырилась и стекала в землянку.

Мир исчезал — растворялся в кровавом океане, который затопил Эсфирь и потянул ко дну.

Глава 10. Сабля Дэлмара

Порой Олеандр думал, что Фрез заменима. Но стоило дрянным мыслям пустить корни, как она убеждала его в обратном, по щелчку демонстрируя исключительность и непревзойденность.

Врожденная изворотливость позволяла Фрез водить за нос не то что хранителей — самого Каладиума! Серьёзно! Кто ещё изловчился бы годами раскручивать в лесу огненные пои[1], оставаясь при этом горячо обожаемой, а главное — живой дочерью Стального Палача?

Фрез могла любого обвести вокруг пальца. Могла пролезть туда, куда никто и никогда не пролез бы. Рядом с Олеандром она часто превращалась в капризную принцессу, не следила за словами и сгорала от ревности. Но стоило ей уловить окутывающий его запах жареного, как что-то внутри неё ломалось и склеивалось заново.

Фрез снова превращалась в ту девушку, о которой Олеандр некогда говорил: «Да мы с ней горы свернём!»

Так случалось прежде. Так случилось и ныне.

Олеандр вырос у её хижины — взъерошенный, в тунике с порезом на груди. Фрез распахнула дверь, воровато озираясь, и затащила его внутрь.

Фрез не задавала неуместных вопросов. Не тянула время.

Она просто помогла.

— Что нужно? — только и спросила она и, получив ответ, принялась рыться в сундуках с одеждой.

Как и ожидалось, ненавистный трюк с переодеванием сработал. Олеандр шёл к вратам селения, оглядывал себя и видел юношу, который по дурости облачился в женские тряпки. Но воины, мимо которых он прошёл, увидели девушку в глухой накидке-летяге. Глаза девушки, подведенные чёрной краской, смотрели на мир поверх вуали, скрывавшей волосы и нижнюю часть лица.

— Далеко не отходите! — прилетел Олеандру в спину восклик хранителя. — Рядом вырожденка бродит!

Клятый Аспарагус! Уже всем раструбил об Эсфирь! Олеандр выругался и двинулся вдоль ограды.

Вскоре он добежал до поляны, где предавался сну его элафия. Абутилон принюхался к белому перу, недавно упавшему с крыла Эсфирь.

Олеандр запрыгнул Аби на спину. И они рванули по следу, сотрясая землю и взвихряя опавшую листву.

Ветер больше не срывал злость на деревьях. Ливень поутих, и лес, невзирая на суматоху, окутала тишина. Скачке мешала лишь тьма. Черный всадник по кличке Ночь распоясался, погрузив всё вокруг во мрак.

Абутилон нёсся галопом. Чуть замедлялся, когда взбирался на земляные склоны, и снова набирал скорость. Бег продолжался до тех пор, пока надрывный девичий визг не ударил по ушам.

Вопль Эсфирь прокатился по округе и разве что луну с небесных цепей не сорвал, а пошатнул уж точно.

Вот дуреха! И чего она разоралась? Привлечет внимание стражей — и пиши пропало.

Щеки Олеандра горели, обожжённые хлёстким ветром. Он оглядывал тропинки, усыпанные иголками, шнырял глазами то влево, то вправо, силясь углядеть белоснежные крылья. Всё без толку! Взор утыкался лишь в островки травы, окроплённые угольной слизью.

— Хин? Опять? — Олеандр дёрнул щекой, щурясь и пытаясь различить во тьме беглянку.

Ряды деревьев утекали за спину. Олеандр уже решил сойти с тропы, но увидел вдалеке зеленоватый дымок. Тот расстилался по воздуху тягучими волнами. Чары дриад? Странно. Олеандр не чувствовал рядом присутствия собратьев. Но кто-то же призвал колдовство, так? Ежели его сотворили не ныне, оно должно было давно испариться. И всё же зелень застоялась. Почему?

Чем ближе Олеандр подводил элафию к дыму, тем более маслянистым становился воздух, предвещая скорую встречу с хином. Как там его нарекла Эсфирь? Господин тень в костяном наморднике?

Вот только его мне не хватает для полного счастья, — подумал Олеандр и потянул рога элафии на себя.

— Ты что-то слышишь, Аби? — шепотом спросил и поправил перекрутившуюся накидку.

Элафия, зелен лист, не ответил. Лишь тряхнул ветвистыми рогами, откликаясь на зов хозяина.

— Оставайся здесь, ладно?

Олеандр спрыгнул на землю и похлопал Абутилона по спине. Неожиданно приятель вздрогнул, боднул его в плечо, отталкивая к дереву, а сам отскочил от пролетевшего мимо клубка чернильной темноты. Олеандр больно ударился о ствол, вскинул голову.

И выкрикнул:

— Слева!

Абутилон заплясал на тропе, уворачиваясь от смоляных шаров и вздымая тучи сухих листьев. Бутоны на его рогах распустились, оголяя тычинки. Он повёл мордой, сбрасывая с цветов дурманящую пыльцу и сдувая ее к дымящемуся кустарнику, над которым торчали изогнутые рога.

Из куста донеслось угрожающее рычание. Черная лапа выглянула и уперлась в дерево, крючковатые когти с хрустом вонзились в кору. Олеандр приподнял подол накидки и выхватил из ножен саблю. Хин вышел из укрытия и расправил плечи. Слизь, вытекавшая из его костяной пасти, марала траву тяжелыми каплями.

— В маскировке ты не шибко преуспел, — выдал Олеандр. — Я в жизни не видел дымящихся кустов с рогами.

Стрелял хин лучше, чем маскировался. Чёрный шар колдовства просвистел над самым плечом Олеандра. Мелькнула мысль, что история повторяется, но он не растерялся — ушёл в сторону, спасаясь от второго сгустка тьмы.

Абутилон бросился к хину в невообразимо длинном прыжке.

— Аби, нет! — Олеандр воззвал к чарам, но опоздал.

Хин уже выпустил сгусток тьмы и попал в цель. Элафия приземлился, окутанный чёрным дымом. Его копыта заплелись, а бутоны на рогах плотно сомкнули лепестки. Аби врезался в дерево, споткнулся и повалился на бок.

Пламя ярости забурлило в Олеандре. Клинок в руке почернел и покрылся ледяной коркой.

Олеандр кинулся в бой, нанося саблей удар за ударом. Алые глаза хина, которые так хотелось выкорчевать, теперь блестели совсем близко и сверкали огненными звездами. В глубине души Олеандр сознавал, что одержим, но этот гнев был столь же сладок, сколь и горек. Жажда битвы подстегивала сознание с каждым уклонением в повороте, с каждым взмахом лезвия.

Хин кружился, уворачиваясь от росчерков клинка, но в какой-то миг замешкался. Олеандр напитал сорняки чарами, и они опутали копыта зверя. Тот запнулся, рухнул и вонзил когти в землю. Сорняки овили его тело крепко-крепко.

Олеандр застыл, провернул саблю вокруг кисти и снова сжал рукоять. Ведомые чарами ветви опустились и подхватили его, вознося над тушей врага. Он стащил через голову накидку и отшвырнул. Перекинул ноги через сук и повис на нём вниз головой, занося оружие.

Сквозь череду кровожадных мыслей прорвался шелест шагов, следом — голос:

— Эй!

Кажется, кто-то шёл сюда. Кто-то кричал и требовал не отнимать у хина жизнь.

Ещё чего! Олеандр нацелил остриё сабли на хина.

Настал миг расплаты за прегрешения!

— Да погоди ты! — снова донёсся крик. — Прекрати! Ты что это делать удумала?

— Убивать, — отозвался Олеандр.

Взмах ноги — и тело, совершив сальто, понеслось вниз. Ледяное лезвие сабли хищно сверкнуло во тьме. Оно почти вонзилось в чадящую плоть, как вдруг на его пути вырос сверкающий серебром булыжник.

— Что за?..

Олеандр рухнул на булыжник и сразу же скатился с него. Ударился ещё раз, теперь уже о землю. Булыжник, оказывается, висел в воздухе и прикрывал хина. По телу расползлась клокочущая дрожь. Клинок вывалился из занемевших рук. И внутри будто солнце взошло, светом истины озарившее разум.

Слепящая ярость улетучилась, Олеандр поёжился. Все встало на свои места: объятый гневом, он вызвал злобу из клинка, поглотил её и отразил на хина, словно кусок отполированного металла.

Треклятая сабля Дэлмара![2] Ну вот какой немой мантикоры она решила вдруг заработать?!

— Вы как? — раздался всё тот же странный голос, чуть заглушаемый шорохом листвы.

Булыжник мягко опустился на землю. Олеандр растёр ушибленную макушку, посматривая на опутанного сорняками хина.

— Не буду лгать, Барклей меня нынче озадачивает, — между тем продолжил незнакомец. Его глухие шаги, сопровождаемые треском хвороста, звучали всё отчетливее. — Хин, силин…

Силин! Эсфирь! Побег!

— Ты видел силина? — Олеандр резко сел и выразительно посмотрел на подоспевшего юношу. — С ним была белокрылая девушка? Где ты его видел? Где-то рядом? Она…

Он осекся. Рядом с оцепеневшим элафией и опутанным хином стоял ореад. И не абы какой, а…

— Сапфир?

— А? — Ореад вопросительно изогнул серую бровь. — Верно, вы слышали обо мне от наследника Барклей?

— Я и есть наследник Барклей, Сапфир! — Олеандр встал и развел руки в стороны.

— О! — ахнул приятель. — Не признал. Ты на кой глаза-то подвел?

Названый брат Рубина не изменился. Все такой же сухотелый и бледнолицый. Он смотрел на Олеандра в упор и щурил и без того узкие синие глаза. За ссутуленными плечами вырисовывались изгибы пепельных крыльев. Короткие серые волосы торчали в разные стороны. Каменные полотна-рукава перекрывали кожу предплечий.

— Зачем ты с хином сцепился? — растерянно пробормотал Сапфир, почесывая макушку когтем. — И как сцепился-то! Танглей по тебе плачет! Только там я такие трюки и видел!

— Не ори, — шикнул Олеандр.

Зеленоватый дым, наполнявший воздух, мерк и уплывал в сторону Шёлкового моря.

— А как ты…

— Тпру! — Олеандр с сочувствием поглядел на элафию, а затем схватил Сапфира за плечи. — Прошу, сосредоточься и поведай: где ты видел силина? Где-то поблизости?

— Да как только я в лес ступил, — кивнул Сапфир, — так он и напал на меня. Я не хотел с ним драться, посему и поспешил уйти. Давай покажу…

Он вывел Олеандра на вершину пригорка и указал на темневшее внизу дерево. Один из вздыбившихся корней там приподнимал край почвы. Над этим земляным карманом густел всё тот же зеленоватый дым.

— Где-то тут мы и встретились, — добавил ореад. — Девушку я не видел. Но силин точно напал на меня здесь.

Олеандру пришлось смириться: он прозевал хозяина чар. Одно радовало — кроме Сапфира, рядом никого не было. Лес снова дышал тишиной, укрытый ночным покрывалом.

— У Аби выхлебали чары, — прошептал Олеандр. — Будь добр, оттащи его от хина и прикрой ветками.

— Хорошо.

— Потом ступай за мной.

— Куда за тобой?

— В самом деле, Сапфир! — Олеандр посмотрел на него. — Тофос даровал тебе крылья — найдешь!

Сапфир снова кивнул. И они разошлись.

В небе уже забрезжил рассвет. Тучи разбегались, выгоняя тени из леса. Олеандр продвигался перебежками и прятался за деревьями. Всё чаще он видел невесть кем обожжённые сучья, и всё чаще его посещала мысль: «Кажется, неподалёку кто-то подрался». Сабля Дэлмара, припрятанная в ножнах за поясом, так и резала глаз. Олеандр старался не смотреть на неё и сосредоточиться на поисках.

Удача наконец повернулась к нему лицом.

Лес в этом месте обрывался. Ограда, сплетённая из ветвей и лоз, стояла сплошной стеной и обозначала границу территории дриад. Поблизости нашёлся силин. Он подтаскивал Эсфирь к ограде, уцепившись зубами за её кофту. Было больно смотреть, как крылья и тело девушки волочатся по земле.

Эсфирь опять потеряла сознание? Хин настиг?

Каждый нерв Олеандра пробудился от острого желания кинуться на помощь, сделать для неё хоть что-то хорошее — ведь она отчасти пострадала из-за мнительности его соплеменника.

Олеандр выглянул из-за дерева. Опустился на корточки и прижал подсвеченную чарами ладонь к земле. С пальцев соскочила мерцающая зелень и раскатилась ковром по почве, огибая корни и кустарники. Чары упёрлись в ограду, к которой силин подтянул Эсфирь, и поползли выше, впитываясь в древесные узлы.

Безмолвный приказ — и переплетение ветвей дрогнуло, лозы зашевелились и начали распутываться.

Силин зашипел. Покосился сперва на растущую в ограде дыру, а потом на дерево, из-за которого выглядывал Олеандр.

— Ну иди же, иди, — шептал тот, надеясь, что зверь вытащит Эсфирь к простиравшемуся за оградой морю — туда дриады вряд ли пойдут.

И чудо произошло.

[1] Пои — пара шаров, связанных верёвкой или цепью, инвентарь для кручения и жонглирования.

[2] Сабля Дэлмара — оружие, по легенде некогда посланное океанидам самим Умброй и наделенное даром впитывать гнев. Испокон веков оно передавалось членами правящей династии от отца к сыну, помогало им обуздать эмоции. Но с течением времени все пошло наперекосяк. Оружие сменяло одного владельца за другим. Наполнялось яростью хозяев. Перевоплощалось, являя собой опасный артефакт, способный удваивать, а то и утраивать злобу любого существа. И в итоге, как ошибочно сочли многие, лишилось чар и потеряло ценность вместе с опасностью.

Глава 11. Чужой среди чужих

Змеиное говнище! Рубин растирал глаза в попытке хоть немного прийти в чувство.

Полудурок! Какой же он полудурок!

Нужно было сразу припомнить россказни о Стальном Шипе и понять: тот не утвердил бы неумеху на должность палача. Но нет. Увидев смазливое лицо Каладиума, Рубин решил, что навыки и умения того сводятся к совращению недалеких девиц и пустому словоблудию. Проще говоря, Каладиум привиделся Рубину одним из тех бездарей, какие увешиваются клинками для украшения.

Тьфу ты!..

Рубин спустил ноги с ложа и прохрустел пальцами. Интересно, что всю ненависть к Палачу как ядом смыло. Ловкость и изящество, с которыми он уворачивался от пламени и наносил удар за ударом, невольно осели в душе едким горючим, растопившим угли восхищения. Рубин желал видеть себя таким матёрым умельцем — стремительным и точным, как пущенная по ветру стрела.

Сойдясь в бою с Янаром[1], Палач вряд ли одержал бы победу. И всё же подобное мастерство испокон веков заслуживало уважения.

Но довольно пустых дум! В той распрекрасной дуэли Рубина ранили. И ранили серьезно.

Он тронул бедро, намереваясь стянуть штаны и осмотреть порез.

Вдруг раздался надменный голос:

— Ну-с, не сын Цитрина, все разбежались. Полагаю, теперь мы с вами можем побеседовать?

Руки интуитивно потянулись за голову к мечам-парникам, но нащупали лишь ворот безрукавки, замызганной кровью. Рубин обернулся. Каладиум стоял у противоположной стены и сжимал его ножны, обтянутые чешуйчатой кожей. Из двух скрещенных чехлов торчали рукояти мечей.

— Какой мантикоры ты!.. — прошипел Рубин.

Но Стальной Палач оказался расторопней:

— Осторожнее с оскорблениями, не сын Цитрина. — Да он издевается! — Смею заметить, ныне вы пребываете в крайне невыгодном положении, чтобы хамить члену правительственного совета.

— Члену совета? — гоготнул Рубин. — Ты там один мужик, что ли?

Каладиум коснулся полоски щетины под губой и криво улыбнулся.

— Пошловатая шутка, — промурлыкал он. — Да и поймет её далеко не каждый, знаете ли.

— Слушай, мне вот любопытно, — Рубин откинулся на стену и сплел пальцы на животе, — а как его называют дриады, м? Дубинка? Палка-копалка? Или как там было в той сказке вашей… Ха! — Он хлопнул себя по бедрам. — Вспомнил! Древко-встанька!

— И ничему-то вас жизнь не учит. — Улыбка сползла с лица Каладиума. — Видит Тофос, я желал этого избежать, но…

Он вскинул руку. Едва уловимый щелчок пальцев — и дверь распахнулась. В дом влетели два рослых хранителя. Их клинки прочертили в воздухе дуги и застыли у кадыка Рубина. От потрясения тот чуть не прикусил язык. Пот ручьем хлынул по спине, в ушах зазвенело.

— Прикрываешься за чужими спинами? Славненько.

Хранители не шелохнулись. Цокнув языком, Каладиум прошествовал в соседнюю комнату. Каблуки его сапог простучали по брёвнам чётко, словно удары кирки.

Рубин мазнул взглядом по стальным шипам на плечах воинов и оглядел смуглые лица.

Птерис и Клематис!

Любопытно… И чего это Стальная братва вдруг пробудилась?

Прежде, когда Рубин навещал Олеандра, былые подпевалы Эониума вели себя тише воды ниже травы, а ныне шастали по поселению чисто хозяева. Клематис, Птерис, Каладиум… Ой, да чьи только рожи не мелькали! Вся Стальная свита ожила. Сознаться, после отравления наследника Рубин не раз ловил себя на мысли, что вот-вот из-за дерева высунется и сам Стальной Шип.

— Вы большой везунчик, мой друг, — раздался глас Каладиума, приглушенный расстоянием и стенами. — Прямо-таки любимчик Судьбы, рожденный в древесной броне.

Каладиум ещё не вернулся, но духами уже завоняло.

— Итак. — Спустя миг он подступил. На его предплечье покачивался заплечный мешок Рубина. — Изволите ли вы меня выслушать?

Будто Рубину оставили выбор! Острия мечей до сих утыкались в глотку. И что-то подсказывало ему, что воины не побоятся пустить их в дело при малейшем намёке на сопротивление.

— Молчите? — донеслось от Каладиума, пока Рубин натужно соображал, где он, собственно, находится.

Просторная хижина, но какая-то высушенная, словно заброшенный склеп. Из подгнивших бревенчатых стен торчали щепки. Над головой покачивались пучки трав, подвешенные на нитки под потолком. Кажется, на лес недавно обрушился ливень. Воздух отдавал мерзкой сыростью. По рваным кожаным пологам на окнах медленно стекали прозрачные капли.

Сквозь просветы пологов в комнату просачивалась серость рассвета.

М-да уж, что огляделся, что не огляделся. Рубин понятия не имел, куда его приволокли. А пока силился сообразить, Каладиум вытряс содержимое мешка на кушетку у противоположной стены. Вытряс не всё. Палача заинтересовали только вещи фениксов, которые Рубин по милости Янара отхватил на Ифлога.

Так на кушетке очутились пять алых перьев и связка черных листьев с дерева эвено[2]. Затем — цепочка с кулоном, похожим на огонь. На каждом из четырех застывших языков пламени переливались буквы, они складывались в имя Оган — так Азер[3] желал назвать первенца. И следом — ряд продолговатых склянок в чехлах кожаного пояса. За мутновато-серым стеклом плескалась рыжая, искрящаяся кровь фениксов. Без ее живительной силы Рубин давно бы издох. Травля дракайна уже не раз аукалась ему не шибко приятными недугами: от острой боли в висках до глубоких обмороков.

Рубин понял, каких дел натворил. И прикусил губу до того сильно, что чуть не пронзил ее клыком.

— Вы спутались с фениксами. — Каладиум ткнул окольцованным пальцем в раскиданные вещи и посмотрел на хранителей. — Видите ли вы то, что вижу я?

— Истинно, — хором ответили мужчины.

— Подтверждаете ли вы, что вещи фениксов были найдены в мешке Змея?

— Подтверждаем.

— Как законы клана дриад велят наказывать того, кто в сговоре с фениксами, ежели его вина доказана?

— Заключение под стражу и казнь через удушение.

— Да-а, — протянул Каладиум, — как оказалось, в этот закончик поправки ещё не внесены. Едва ли Антуриум мог предвидеть, что недосын его приятеля заявится в Барклей с барахлом фениксов.

Он подцепил ногой табурет и уселся на него. Уткнулся локтями в колени, кулаками подпёр подбородок.

Глумливо оскалился и выдал до зубного скрежета насмешливое:

— Ай!..

Каладиум глядел на Рубина с тем самодовольством, какое выказывал в мгновения их недолгой дуэли.

Что делать? — закрутился в голове Рубина вопрос, когда раздался звучный щелчок пальцев. Хранители спокойно отвели клинки и сделали два шага назад. И как у Стальной братвы только руки не отсохли?

— Думается, — с издёвкой вымолвил Каладиум, — ядок больше подтекать не будет, верно?

Один раз Олеандр спас Рубина от гибели. Быть может, убережет и во второй?

— Где наследник?

— Ой, — отмахнулся Каладиум, — вы ведь ничего не знаете. Точно. Олеандр притащил в клан девицу. Аспарагус счел её вырожденкой, а наследник считает иначе. Девчонка сбежала, и они… В догонялки они там играют, словом. Забавно, истинно? Эта девочка, как видится, вас и исцелила.

— Что за!.. — Рубин осекся, глядя на дыру в портках. Порез на бедре исчез. — Хм-м…

В хижине сгустилась тишина. Рубин тяжело дышал, силясь собраться с мыслями. И какого хромого хина ему не сиделось в тоннеле? На кой он кинул там вещи и ввязался в игру «поймай шерстяной веник, прежде чем тот разнесёт поселение»? На кой полез с огнём на Стального Палача?

Глушница! Клятое дриадово пойло опьянило разум похлеще дурмана! Да чтоб Рубин ещё хоть раз к нему прикоснулся! Он упёрся кулаком в ложе. В груди против воли разгоралось пламя гнева.

— К чему это представление, дорогуша? — прошипел Рубин. — Ни ты, ни твои подпевалы понятия не имеете, чей я сын! Да Янар от вас и кучки пепла не оставит, ежели…

— Янар! — В рассветном сумраке сверкнула белизной улыбка. Каладиум выразительно выгнул бровь. — Слыхали? — Он перевел взор на воинов. — Ля, какими парень именами раскидывается!

— Истинно, — ответили хранители.

Твою ж!..

— Янар, значит-са, — повторил Каладиум. — Брат владыки Ифлога.

— Владыка, — вставил Рубин.

— А что случилось с Азером?

И кто Рубина за язык тянул?

— Убит.

— Что ж, благодарю за сведения. Я не ведал, что на Ифлога сменилась власть. Но полно. Вам есть что сказать перед смертью?

Спору нет, Каладиум хорош, словно извергающийся вулкан. Потрясающее зрелище, да надежнее заглядываться на него с вершины далёкой горы. По дурости и самонадеянности Рубин подполз слишком близко.

С губ так и рвался поток оскорблений, едкой сажей растекавшийся по языку. Но Рубин велел себе думать и рассуждать, как советовал Олеандр.

Почему Каладиум тянет время? Почему Рубин ещё дышит? Не варится заживо во чреве плотоядного цветка, не валяется в грязи с перерезанной глоткой и даже не просиживает зад в пропахшей мочой и землей темнице.

Тебе даруют шанс заключить договор, — отразился в сознании голос Олеандра.

Точно!

— Чего ты хочешь? — вопросил Рубин.

От Каладиума исходила насмешливая решимость.

— Неожиданно. Оказывается, мозги у вас ещё не спеклись.

Стальные хранители встали по обе стороны от Каладиума. Рубин ощутил себя червяком, который высунулся в логове грифонов.

Заколка-трилистник, смыкавшая ворот золотого плаща, негромко брякнула. Каладиум приподнялся и стянул накидку. Он остался — Умбра, выколи Рубину глаза! — в шелковой тунике цвета крови и чёрных шароварах. Палач выглядел как трагический герой-любовник. Художники обычно запечатлевают таких с прижатым к груди цветком и взором, устремленным к лику луны.

К горлу подкатил комок тошноты. Рубин прижал кулак к губам и отвернулся, силясь обуздать рвотный позыв. Вдруг комнату озарил свет чар. Ставни захлопнулись, и хижина погрузилась в полумрак. Только колдовство дриад разгоняло темноту — под потолком прыгали зелёные завитки.

Зрачки Рубина стали вертикальными и расширились.

— Мне нужен огонь, — возвестил Каладиум. — Заговорённое пламя феникса с примесью яда дракайна, помещенное в сосуд. Вы гибрид, а значит, владеете этим навыком, верно? Как быстро испаряются ваши чары?

И всего-то? Рубин ожидал куда более размашистой просьбы: изувечить кого-то, отравить, украсть ценную безделушку.

— За четыре дня ручаюсь, — отозвался он. — А больше… — Он пожал плечами. — Может, выгорит, а может и нет. Я-таки не выродок, смекаешь? И действовать мне придется резво.

— Пока идет перевоплощение — ведаю, — докончил Каладиум. Казалось, воздух загустел от его слов. — Добро. Зелен лист, мы даруем друг другу клятвы о неразглашении подробностей встречи. Всех и каждой. Вплоть до той, что мы вообще вели беседу. Вещички фениксов останутся у вас.

Видит Умбра, молчание Стального Палача сулило Рубину избавление от многих проблем. Тем не менее даже клятвы можно нарушить. Их нерушимость могли скрепить лишь мойры — порождения Тофоса, которые вели отшельническую жизнь и чурались иных существ.

Посему-то Рубин и поперхнулся слюной, когда Каладиум вытянул из нагрудного кармана золотистый волос. Свет этой хлипкой волосинки резал глаза почище тончайшего лезвия ножа.

К такому жизнь Рубина не готовила. Все заготовленные вопросы встали шипами поперек горла. Как?! Что существу нужно свершить, чтобы отщепенка-мойра добровольно передала ему волос, пропитанный чарами?! Острого ума для этого недостаточно.

— Тут нужно родиться Творцом, — вслух произнес Рубин.

— Богом меня еще не называли. — Каладиум едва сдерживал смех. — Благодарствую.

Рубин вытер ладонью пот, катившийся по лбу и вискам. Последние сомнения стерлись. На смуглой ладони перед ним лежала пресловутая Нить Судьбы. Рубин наблюдал, как витки колдовства танцуют в её толще, как они переливаются золотом и манят к себе, и не мог ей не верить.

— По рукам.

Такие клятвы затыкали глотки крепче эвеновых пробок, отмоченных в вулканической лаве.

Но Рубин не будет размышлять о мойрах. Он просто сделает дело и отвяжется от Каладиума.

***

Удивительно, но Каладиум свершил всё точно так, как и было оговорено. Клятвы зачитывались долго и нудно, чтобы исключить лазейки. Но вскоре волос мойры расслоился и овил шеи присутствующих, подобно золотым ожерельям. Это была обманка. За красотой украшения, впитавшегося в кожу, таилась опасность — кара, способная настичь клятвопреступника на краю света.

Какая кара? Палач не ответил. Но чутье подсказывало Рубину, что она связана либо с удушением, либо с обезглавливанием. Скорее всего, со вторым — под стать былому ремеслу Каладиума.

Ходили слухи, что Каладиум никогда не отсекал головы одним верным движением. Вроде и меч хватал заточенный до зеркального блеска, и лёгкости его руки позавидовал бы всякий лихой истязатель. Но что-то вечно шло сикось-накось, и приговоренных настигали мучения. Казни превращались в разделку туш. Каладиум попросту кромсал соплеменников, за что и получил прозвище — Потрошитель.

Ни один окаянник, будь он хоть тысячу раз грешен, не заслуживал столь лютой смерти.

Тем более что за душами дриад обычно стояли плёвые провинности.

Эпоха Стальных Шипов, — подумал Рубин. Тогда для леса настало гиблое время, безжалостное и кровопролитное.

— Будьте добры, повремените с куревом, — Каладиум скривился, когда Рубин вытащил из сумки самокрутку. — Не заставляйте разумных существ дышать едким дымом!

Рубин закатил глаза, но решил не затевать перебранку. Стальная братва упорхнула, и он сел на кушетку. Сжал самокрутку губами, разжёг на ладони огонёк — и вскоре выдохнул к потолку дым.

Скудные пожитки из новой жизни, с фениксами, уже потонули в сумке. Рубин коснулся парных мечей — единственных предметов, сбережённых из прошлого. На гардах сверкали крупные рубины, от которых исходил приятный холодок. Рубин погладил драгоценные камни. Перед глазами с кристальной ясностью пронеслись вечера, когда он, будучи сопливым юнцом, воображал себя бывалым воякой. Тогда он носился по каменистым тропам горного хребта Ааронг и размахивал дарованными Цитрином мечами.

Самокрутка чуть не соскользнула с губ. Рубин подхватил её языком и потушил. Отдёрнул руку от мечей, словно само его касание было оскорблением. То, чему он запретил трепыхаться в сомнениях, всё же затрепыхалось в груди. Душу раздирало наперекор свершённому выбору. Одна часть тянулась к истрескавшимся скалам, желая увидеть лица Яшмы и Цитрина, Сапфира и Чароит. Другая — к фениксам, истинным собратьям, которые не гнушались марать руки в чужой крови. К Янару, подлинному дяде, чьи боевые навыки приводили в восторг.

Слова Янара, что ни один портрет не отразит черты Азера так точно, как лицо Рубина, ударили под дых и заставили Рубина преклонить колено. Азер и Рубин походили друг на друга, как две искры в костре. Это был удар в сердце.

Янар не просто открыл Рубину имя родного отца. Верховный заклинатель огня согласился пригреть его в клане фениксов, а взамен попросил о безделице — наказать океанида, виновного в смерти Азера. Мудро? Справедливо? Да как яду испить!

Лицо убийцы было известно. Не только Янару. Рубину тоже. Когда ему передали портрет, он сразу вспомнил, где видел эту горделивую рожу с разномастными зенками — на рисунках Олеандра.

Глендауэр! Вот кто убил Азера!

Самокрутка упала на пол, и Рубин растер её каблуком. Прикусил язык и не отпускал до тех пор, пока боль не погасила гнев.

Нет. Рубин не вернётся на Ааронг.

Среди фениксов он чувствовал себя на своём месте. У ореад же — прозябал среди камней от заката до рассвета, влачил тухлое существование, ощущая себя чужим среди чужих, и слушал нравоучения отца Цитрина. Тот твердил, что тяга к истинным собратьям — не более чем зов подавленной сущности и первородный инстинкт.

Рубин сделал выбор. Отступить теперь — значит изменить самому себе.

[1] Янар — владыка Ифлога, правитель клана фениксов.

[2] Эвено — неопалимое дерево с черными листьями, растущее исключительно на Ифлога.

[3] Азер — ныне покойный правитель клана фениксов. Старший брат Янара.

Глава 12. Танцы на лезвии ножа

Силин притащил Эсфирь на пустошь — участок бесхозной земли, веками отсекавший лес от Шелкового моря. Почти всё восточное побережье занимали скалы, и лес резко переходил в обрыв. Но именно тут на пятьдесят шагов вперёд стелился ровный проход между двумя пологими скальными склонами.

Вдоль побережья сплошной стеной росли лесные деревья, прикрытые высокой оградой из вьющихся лоз и ветвей.

Промокший и уставший, с трясущимися руками, Олеандр стоял у дыры, недавно проделанной в ограде.

Бесконечное море лоснилось мягкими отблесками восходящего солнца. Облака изукрашивали небо серыми пятнами. Ливень уже не хлестал. Птицы вновь кружились над водной гладью, то камнем бросаясь вниз, то взмывая с бьющейся в клюве рыбой.

Силин неспешно отступал к морю. Пятился, утягивая Эсфирь за скалу.

Олеандр наблюдал за зверем и думал, как подобраться к девушке и не угодить под чары ошеломления. Превращаться в подушку для терзания не хотелось, но очень хотелось досчитаться пальцев.

Впрочем… Да пошло оно всё! Олеандр и так потерял время. Еще не хватало, чтобы из-за его привычки просчитывать каждый шаг Эсфирь сломала крылья. Каменистая почва не шла им на пользу — силин тащил девушку, как мешок с требухой.

Только ныне Олеандр осознал, что зверь и Эсфирь перемазаны в крови.

— Я оттащил Абутилона подальше, — послышался за спиной возглас. — А хин так и лежит связанный и…

— Не ори. — Олеандр обернулся и наградил приятеля взором, смысл которого был понятен без слов.

Сапфир примирительно вскинул руки, приблизился к дыре в ограде и прищурился.

— Великий Тофос! — едва слышно, но с чувством произнёс он. — Ого! Это её ты искал? А почему она в крови? Я не вижу никаких ран.

— Уверен? — уточнил Олеандр. — Кровь обычно из чего-то вытекает.

— Её слишком много, — с нажимом ответил Сапфир. — Быть может, мелкие царапины даже я отсюда не вижу, но…

— Столько кровищи ими не оправдать, — рассудил Олеандр.

С губ слетел вздох облегчения с толикой непонимания. В услышанном не приходилось сомневаться. Ореады, пролетая высоко над землей, могли разглядеть даже чёрного жучка на чёрном камне. А ныне ночь стремительно уступала господство над миром утру, что упрощало задачу.

Догадка о нападении хина рассыпалась пеплом.

— Откуда тогда кровь взялась? — вырвалось у Олеандра.

Вид у Сапфира был хищный, почти как у дикого стервятника на охоте. Его когти медленно скользили по прутьям ограды. Звук получался такой, словно он перебирал зубья гребня для волос.

— Я могу ошибаться, — туманно начал Сапфир, переводя взор на Олеандра. — Ты только не пойми меня неправильно, но… Быть может, это кровь того, кто не угодил этой девушке?

— Вы все сговорились, что ли? — Олеандр нахмурился. — Тоже думаешь, что она вырожденка? Между прочим, она твоего ядовитого недобратца вытянула с того света!

— Рубин в Барклей?! — Лицо Сапфира посерело и пошло трещинами, выдавая его родство с камнями.

Пока он силился зажечь в голове свет и отыскать разбежавшиеся мысли, Олеандр расширял дыру. И вскоре они с ореадом очутились по ту сторону ограды и торопливо побрели за силином.

У моря дышалось легче. Олеандр не знал, с чем это связано, но в Барклей ныне царила звенящая на самых высоких нотах тишина. Из-за неё в груди прорастало семя недоброго предчувствия.

Хотя силин и оттащил Эсфирь за скалу, выступавшую почти из воды, к ним тянулся след из крови и опавших перьев. Олеандр обогнул каменную стену и столкнулся с гневным взором глаз-блюдец. Рожки силина зашевелились.

— Мы тебя не тронем! — возвестил Олеандр.

— Ты не сумеешь ей помочь. — Сапфир указал когтем на Эсфирь, лежавшую возле силина. Вода облизывала её оперение и кудри. — Доверься нам, я тоже горник, мы почти братья.

Усатая морда повернулась к ореаду. Сперва силин наградил его презрительным взглядом, каким правитель одаривает жалкого подданного. Но мгновением позже — невероятно! — жалобно заскулил, готовый принять помощь.

Птичий крик глухим эхом отразился от скал. И в тот же миг заливистый хохот разнёсся по округе.

— Что это? — Сердце Олеандра ухнулось в пятки.

Сапфир споткнулся на ровном месте и едва не шлёпнулся. Они переглянулись и вскинули головы к вершине скалы.

— Дриады? — предположил Сапфир.

— Не думаю. — Голос Олеандра обострился смятением.

Завитки ушей вытянулись в струнки. Странное трещание погремушки ударило по слуху. В памяти всколыхнулось воспоминание о ламии-граяде — той самой, с которой, возможно, сотрудничал дриад-убийца.

— Ламия? — В груди Олеандра зашевелился росток волнения.

— Поглядим.

Ореад взмахнул крыльями и взлетел.

— Куда?! — Олеандр окликнул его, заклиная немедленно возвратиться, но раскатистая громовая волна поглотила зов.

Над морем запрыгали ломаные нити грозовых разрядов — вестники скорого пришествия граяды.

Силин принялся оттаскивать Эсфирь дальше за скалу.

Сердце, растревоженное дурным предчаянием, ударило по ребрам. Олеандр коснулся рукояти сабли Дэлмара, но тут же отдёрнул кисть. Прислушался к шорохам.

— Уходим, Олеандр, уходим! — Сапфир камнем спикировал за скалу. — В лесу вырожденки!

Послышался треск. Кажется, ветви лесной ограды сломались и опали. Олеандр подбежал к тому участку скалы, где склон позволял выглянуть и посмотреть, что творится наверху.

Две вырожденки вышли на вершину скалы из леса, заливаясь смехом и облизывая когти. Стемфа-мойра и ламия-граяда. Первая уродилась тонкой и звонкой красавицей с хвостом золотых волос и глазами такого же оттенка. Если бы не перепончатые крылья, перемазанные кровью, и не сдавленный писк Сапфира, Олеандр, наверное, пустил бы слюну.

— Мы умрём, — выдавил ореад, когда две пары вырожденских глаз устремились к ним.

— Своевременное примечание! — Олеандр резко присел, прячась за скалой. Стиснул кулаки, но всё равно не смог скрыть дрожь в руках. — Скорее всего, мы не сможем сбежать. Отступая, придется защищаться.

— Положим, бескрылой твари мы сумеем дать отпор, — рассудил Сапфир. — Но мойра!..

Да-а…

Не хотелось связываться с мойрой. Эти создания отличались завидным умением — возвращали пущенные в них чары и снаряды. Навык называли по-разному: кто — возмездием, кто — ударом Судьбы.

Олеандр снова осторожно выглянул из-за скалы. Девицы пьяным шагом двинулись вниз по склону. Золотая раскрыла крылья, и те ощерились перьями-лезвиями. Вторая упёрлась ладонями в землю, выгнула спину и поползла, как паучиха. Вздувшиеся вены расчертили её лицо. Багряные кудри извивались над плечами, будто она находилась под водой.

— Мяско-мяско-мяско! — Издевательский лепет паучихи повис в воздухе, прерванный гулким хохотом мойры.

Олеандру стало тошно. Листья на его предплечьях приподнялись и засверкали в приглушенном свете.

— Они нас видели, — заключил Сапфир.

Его привычная сутуловатость сменилась бравой выправкой.

— Улетай, — прошептал Олеандр. — Я попробую их отвлечь, а ты…

— Какого ты обо мне мнения?

— Тогда вместе.

— До победы.

Полыхающие молнии стекли с ладоней паучихи на склон и взметнулись, соединяя небеса и твердь двумя зигзагами. Разряды брызнули во все стороны — хлынули косым дождем, вкалываясь в землю. Олеандр напитал чарами торчавший из скалы корень, но тот безвольно оторвался. Твою ж!..

Где Сапфир? — Олеандр огляделся. Приятель низко летел вдоль скалы, укрываясь за ней как за щитом.

Над головой просвистел грозовой кол, растаявший в воздухе. Ледяной пот прошиб тело. Олеандр забылся и едва не обратился кучкой тлеющих щепок.

Делать нечего. Придётся тащить листья навстречу беде, иначе велик шанс подвести беду к Эсфирь, а это только усложнит задачу. Вдобавок так Олеандр, возможно, выиграет время для Сапфира.

Дриад против граяды — нетрудно догадаться, кому кланяется господин Преимущество.

Но!.. Раз, два, три: решение принято!

Да сжалится над Олеандром Тофос, ежели у него имеется хоть немного сострадания к творениям!

Олеандр стиснул рукоять проклятой сабли. Пробежка в сторону — и он обогнул скалу и ступил на склон, вытягивая из ножен клинок. Грозовые зигзаги, искрясь и извиваясь, плясали совсем близко.

Сколько же сил нужно, чтобы смастерить такие?

К счастью, зигзаги извергали разряды беспорядочно, пока ни в кого не целясь.

Вырожденки не спешили нападать.

Золотая топталась на склоне, со зверским вожделением развязывала мешок, из прорехи которого торчала какая-то лиственная палка. Рядом, на кровавой кляксе, замерла худощавая паучиха. Металлические кольца поблескивали в её губе и брови. Она вперила в Олеандра взгляд багровых глаз с вертикальными зрачками.

— Вышла, милашка? — Её слова звучали, как скрежет ножовки, протягиваемой по позвоночнику. — А чего так? Расхотелось играть в прятки? Не терпится сдохнуть?

— Это мальчик, Гера. — Золотая зевнула. — Думаю, сын Антуриума.

— Правителя Антуриума, — выдал Олеандр.

И покосился на деревья, росшие стеной вдоль склона. Ринуться в бой? Или повременить и дождаться Сапфира?

— О! — ахнула Гера. — Так ты ещё не издох?

— Кто вас нанял? — спросил Олеандр, не слишком рассчитывая на ответ.

— Дриады. — Золотая отбросила мешок.

— Вия! — предостерегающе выкрикнула Гера.

Чуткий слух Олеандра уловил рокот и скрежет.

Вдруг над скалой, разбрызгивая воду и грязь, взметнулись десятки булыжников, пожираемых сизым огнем. Позади них тенью лавировал Сапфир, на плече которого возлежал — да они рехнулись! — силин.

Хвост зверя распушился. На конце вспыхнул серебристый шар чар. Вия и Гера с визгом кинулись врассыпную. Сапфир щёлкнул пальцами, и силин принялся метать сгустки ошеломления. Булыжники засвистели над склоном, врезаясь в землю, тараня лесную ограду и корежа деревья.

Олеандр пустился наутёк. Куда? Да хоть куда-нибудь! Лишь бы отыскать безопасное место, чтобы внутренности не превратились во внешности. Пожелал, называется, помочь Эсфирь — и вляпался по самые листья в резню с выродками.

Все вокруг гудело, дребезжало и громыхало. Два трёхнутых полудурка решили устроить конец света, не иначе. Пыль поднялась столь густо, что о сносной видимости не шло и речи. Свечения было слишком много, оно ослепляло. В один миг Олеандру показалось, что ноги несут его на солнце, в другой — он отпрыгнул от грозовых зигзагов.

— Идиоты-идиоты-идиоты! — прокричал он, когда над головой пролетел грузный булыжник, гораздый вышибить из тела кости. — Вы хоть смотрите, куда швыряетесь!

Ответом стал глухой удар каменюки по дереву. Дерево с грохотом рухнуло, взвевая новые тучи пыли. Корни не выдержали. Подпрыгивая на ухабах, ствол покатился по склону. Олеандр в кувырке ушел с его пути. Не рассчитал. Ветви стеганули по плечам и больно задели затылок.

Не обращая внимания на раны, Олеандр рывком вскочил. Запахло гарью. Деревья у склона горели. Видимо, в них попали молнии. Из леса стаями, прорываясь сквозь чёрный дым, вылетали горланящие птицы.

— Сапфир! — Олеандр метался взглядом между небом и землёй, пытаясь найти двух безумцев. — Ну ты и полудурок, Сапфир, чтоб тебя!.. Ради Умбр… ради Тофоса, Сапфир, где ты?!

Отклика не последовало. Только звон разлетавшихся камней да стоны израненных деревьев. Олеандру казалось, что он вот-вот подавится собственным сердцем. Оглушающий грохот не давал сосредоточиться и прочувствовать сеть корней под землей. Пыль и дым застилали глаза.

— Потеряла меня, милашка? — Олеандр вздрогнул. Голос, донёсшийся из дымной мути, прозвучал ближе, чем хотелось бы. — Может, ты будешь вкуснее, чем тот другой дриад. На вид такой сладенький.

Олеандр замер. В голове укоренилось понимание: вырожденки растерзали кого-то из дриад и оставили гнить.

Всё обрело смысл. И застоявшееся зеленое свечение в лесу, и глухая тишина говорили, что неподалеку лежало тело мученика, испускавшее чары. Словно в подтверждение, к сапогам Олеандра прикатился тот самый мешок. Из прорехи вывалилась рука — смуглая, покрытая обугленной листвой и запекшейся кровью. На кисти отпечатались следы укусов, ближе к плечу плоть изодрали до кости.

— Кого. Вы. Убили? — Олеандр не узнал собственного голоса, настолько тот прозвучал грубо. Внутри вспыхнул огненный шар, сотканный из гнева и жажды мести. — Говори! Не прячься!

Олеандр поворачивался, чувствуя поблизости движение. Эфес сабли тёрся о ладонь и холодил кожу. Раздражала кровь, заливавшая глаз из раны на виске. Бесила пыль. По земле скользнула тень. Щелчок! Олеандр рванул в сторону, и молния вонзилась в землю точно там, где он стоял миг назад. Гера вынырнула из дыма. Зубы клацнули у самого плеча, но Олеандр успел отскочить. Вырожденка замерла напротив: пепельное лицо, искры в паутине волос, когти глубоко в почве. Гера осклабилась, демонстрируя ягодно-алые пятна крови на клыках.

Злоба в груди Олеандра закипала, впитывалась в саблю и возвращалась троекратно. Он перекинул клинок в правую руку. Он ведь левша, разве нет? На выдохе расправил плечи. И выгнулся назад, пропуская череду грозовых разрядов. Ничего себе, а он так умеет?

Он наугад хлестанул чарами по земле. Гера выстрелила паутиной, но Олеандр ушёл от неё в тягучем повороте. Сжал зубами лезвие сабли, освобождая кисти, согнулся и в перевороте ускользнул от летящий вдогонку молний. Сабля сама скользнула по предплечью прямо в ладонь.

Что я творю? — мелькнула мысль и угасла.

Стойка, выпад. Сабля льдисто блеснула. Под землей уже шевелились корни. Олеандр посмотрел на Геру. Ни единой черты невозможно было разглядеть за полыхавшей разрядами тварью. Взметнулись и завертелись над её головой искры. Отслоились и напружинились паутины, опутывавшие запястья.

Олеандр отдал мысленный приказ, и почва содрогнулась. Из неё с грохотом вылетели узловатые корни. Они толстели и удлинялись на глазах. Один подхватил Олеандра, вознося над полем боя. Второй устремился к Гере, попытался хлестануть её по коленям, но вспыхнул, приняв на себя разряд. Третий свился кольцом, цапнул Геру за щиколотку и разделил горестный удел собрата. Подпалённые корни крошились, брызгая острыми щепками. Огненные занозы укусили Геру. Она завизжала, рухнула и принялась кататься, расколупывая каблуками землю.

Олеандр увидел Сапфира. Ореад кружил в небе, уклоняясь от перьев-лезвий, срывавшихся с крыльев полумойры. Грозовые зигзаги до сих пор полыхали над склоном. Молния вырвалась из одного и ударила Сапфира. Он неестественно выгнулся и камнем понёсся вниз, сложив на треть обугленное крыло.

Послышался крик. Тяжёлый шлепок.

И сердце ёкнуло. Олеандр вынырнул из забвения и глотнул пагубный смог действительности. Разум пробудился. Олеандр вскрикнул: перо-лезвие полоснуло по запястью. Кровь брызнула на листья и тунику. Сабля выскользнула из онемевших пальцев и затерялась в дыму.

Вия неслась к Олеандру плавно, почти не тревожа крылья. Он повис на корне, спускаясь вместе с ним. Ступни коснулись земли. Правый сапог угодил во что-то липкое — к счастью, лишь в кляксу крови, не в паутину.

— Сбежать вздумал! — хлестанул по ушам вопль Геры.

Липкая струя паутины ударила между лопаток и повалила Олеандра на живот. Разрослась, опутывая руки и ноги, заползая в нос и горло. Позади стучала трещотка — Гера приближалась. Олеандр пытался содрать склизкие удавки, но только сильнее вяз в них. На помощь пришел корень. Он слепо ткнулся в бок, пробрался под путы и рассёк нити на ногах. А с путами на руках помог расправиться осколок камня, торчавшего из земли.

Олеандр услышал топот, скрежет металла, потом вперемешку с проклятиями голос:

— Ищите наследника!

Из лесной чащи на склон вырвался Аспарагус, а за ним и другие дриады. Над ними стрелой пролетела Вия, с её крыльев посыпались перья-лезвия. Стражи вскинули щиты, но трое всё же упали навзничь, истекая кровью.

Паутина снова выстрелила из-за спины и опутала ногу Олеандра. Едва поднявшись, он опять упал и обжёг живот о щепки.

— Ты проиграл, сын Антуриума, — Гера подступала сзади. — Смирись.

— Катись в пекло! — Олеандр схватил какую-то палку.

Не успела вырожденка прыгнуть, он вскочил и швырнул в неё — ужас! — руку дриада. Она втемяшилась Гере в лицо. Удар был несильным, но грязь попала вырожденке в глаза и ослепила.

Этой заминки хватило. Олеандр воззвал к корню и отвёл его для решающего удара.

Корень взвился и изогнулся. Из-под багряной, заляпанной грязью челки на него воззрилось лицо с вздувшимися венами. В глазах Геры не виделось и намека на испуг — выродки и правда идеальные орудия убийства.

— Гера, я помогу! — Крик прогремел неожиданно: Вия спикировала прямо перед подругой.

В тот же миг корень рванул к цели.

О, нет-нет-нет! Ежели удар придется по мойре, возмездия не миновать! Олеандр спасовал, приказал корню отступить, но поздно. Столь стремительный разгон не погасишь с наскока. Корень с размаху ударил по мойре. Раздался хруст, жуткий и пробирающий до судорог — так ломаются рёбра.

Губы Олеандра искорежила горькая ухмылка. Его затрясло от осознания, как глупо всё вышло. Он мог победить, но клятая мойра вынесла ему приговор. Вырожденок отбросило. Обеих. Он не смотрел им вслед. Не мог смотреть и содрогаться от мысли, что возмездие вот-вот наградит его такой же затрещиной.

Расправа оказалась не только быстрой, но и невидимой. Удар настиг и вырвал из-под ног почву. Олеандра откинуло, протащило по камням и впечатало во что-то твёрдое. Боль, подобно проглоченным лучинам, терзала и рвала на куски. Каждый вдох отдавался ломотой в рёбрах. Олеандр хватал ртом воздух, но тот не доходил до лёгких, будто утыкаясь в глухую перегородку. Мысли выветрились.

Остались лишь боль и нежелание верить, что лепестки жизни осыпаются.

Глава 13. C погибелью лицом к лицу

Как оказалось, у Погибели очень тёплые руки. Нежные и ласковые, отчего-то такие родные. Они опустились Олеандру на щёки, даруя упоительное ощущение безмятежности. Он попытался пошевелиться, но смог лишь приподнять палец. Боль зверем вгрызалась в тело. В груди будто кипяток разливался.

Погибель изучала Олеандра ладонями, а потом прильнула губами к его губам. И тело снова отозвалось жжением. Он пожелал отпрянуть, но она углубила поцелуй, призывая к отклику. Он откликнулся, и ребра точно разом расплавились. Крик гвоздём заколотился в горле, но она поглотила его, переплавив в выдох наслаждения.

Кто бы мог подумать, что Погибель является павшим во плоти, да ещё провожает в последний путь столь нецеломудренным способом.

Действительность проявилась неожиданно. Сквозь рваный шум Олеандр различил крики соплеменников. Сквозь мерцающую пелену слез проступили очертания горелых деревьев, подёрнутых дымной завесой. Мир перед глазами склеивался. Олеандр моргнул и встретился с Погибелью лицом к лицу. Её лик казался знакомым.

Жар поцелуя остывал на губах, когда она проворковала тихо:

— Не шевелись, Листочек.

И взобралась на корень, оттуда — на ствол поваленного дерева. И скрылась, рассеивая по воздуху запах серы и копоти.

В голове завертелся круговорот пережитого. Разум заработал, оценивая обстановку. Никакая Погибель за Олеандром не приходила. Как цвет сорвать, он смотрел на Эсфирь. И ныне ветра глупости понесли это непутевое создание туда, где до сих пор кипел бой.

Не в силах ни перекричать собратьев, ни вмешаться в сечу, Олеандр, сам не ведая как, может, как гусеница, добрался до верхушки упавшего дерева. Через узкие просветы почерневших ветвей он увидел Аспарагуса. Тот отразил перо-лезвие в полете, плашмя подставив под него клинок.

Позади него, на ковре из надтреснутых брёвен и догорающих сучьев, лежала…

— Драцена!

Застёжка-цветок на её плаще переливалась медью в свете молний. Драцена стоически прижимала ладони к рваной ране на боку.

В дыму кружили вооруженные дриады. Склон трещал по швам, разверзаясь под давлением корней, призванных на смену испепеленным. Тугие потоки воздуха пропахивали землю, стегали и расшвыривали хранителей. Золотые волосы Вии то и дело мелькали среди вспышек чар: она до сих пор жива? Гера не отставала — перемещалась столь резво, что кружилась голова.

Олеандр потерял счёт попыткам встать и помочь соплеменникам, или хотя бы дурехе-беглянке. Хоть кому-нибудь! Как вдруг призывы к атаке разом смолкли. Сгусток белой мглы — неужто чары Эсфирь? — выпорхнул из леса и ударил Геру в живот. Грозовые разряды потухли. Вены на висках Геры посветлели, а в глазах отразилась осознанность. Тут же из-за корня выскользнул Каладиум. Его плащ взвился крылом, с руки сорвался позолоченный кинжал.

Гера посмотрела на Каладиума.

Выкрикнула:

— Мас!.. — И рухнула, захлебываясь кровью.

Длинный язык-трещотка выскользнул из-за шилоподобных зубов. Из горла Геры торчала рукоять позолоченного кинжала.

Что ж, это был даже не самый безжалостный удар, учитывая всё, что Гера и Вия натворили. Вступая с ними в бой, Олеандр и не предполагал, с какой непроглядной бездной выносливости и чар столкнется — как говорится, и рисунком не передать, и словами не описать.

Над склоном сомкнулась тишина, нарушаемая шелестом волн и размеренным хлопаньем крыльев. Вия улетала. Прорезая дневное марево, она терялась в дыму и тучах под тяжелыми взглядами уцелевших.

— Живой! Он живой! — прогремел бас, который Олеандр узнал бы из миллиона похожих.

Огромная туша с кучерявой рыжей головой неслась на него подобно тарану. Вялому такому, прихрамывающему, но всё равно тарану. К счастью, Олеандра спасли от безотрадной участи заново переживать переломы костей. Каладиум преград Зефу дорогу и со странным выражением поглядел на тело Геры.

— Что с ней произошло? — Зеф уставился на заросли, откуда вылетело колдовство Эсфирь.

Олеандр тоже обратил взор к лесу. Неужели чары Эсфирь способны возвращаться выродкам разум?

— Иногда с существами такое случается, — прошипел Рубин. — Ну, знаешь, когда им в глотки прилетают кинжалы.

Он прохаживался по склону, стягивая огонь с ветвей и приговаривая: «Не благодарите, не благодарите». По-видимому, он опять отравил дракайна, чтобы пробудить феникса. Ну не полудурок ли? Давеча чуть не отвесил язык, а ныне как ни в чем не бывало снова играется с сущностями.

— Дык это, я ж не о том, — поправился Зеф.

И осекся. Олеандр поймал его взгляд и расчертил в воздухе знак — два параллельных креста, призыв к молчанию.

— Э-э-э, — протянул Зеф. — Надо бы это… то самое, как его…

— Тю! — Рубин выдул из носа дым. — Слушайте, я, кажется, начинаю докумекивать, как к вам в хранители заползла девица.

— Ещё одно слово, и я скормлю твое достоинство грифонам! — Драцена сплюнула кровь, зажимая ладонью порез на боку.

Рубин не остался в долгу:

— Не терпится поиграться с моей змейкой, милая?

— Мойра улетела, — прокричал Аспарагус, раздавливая набухшую почку перепалки в зачатке. — Где белокрылая?

Твою ж деревяшку!

— Тоже улетела в сторону моря, — солгал Олеандр. Только сейчас он осознал, что с боков его прикрывают два хранителя со стальными шипами на плащах и мечами наготове. — Я видел. Очнулся и увидел.

— М-м-м, — с обманчивой мягкостью протянул Аспарагус и стиснул эфес меча побелевшей рукой. — Быть может, чей-то взор явился столь же острым, сколь и взор наследника?

Зеф, Рубин и Драцена перехватили красноречивый взгляд Олеандра и высказались ему в поддержку. Некоторые стальные воины смолчали. Другие пожали плечами, мол, не видели, не знаем.

И тут в сад шаткого успокоения упало ещё одно зерно. От — невероятно! — Каладиума:

— Она улетела, Аспарагус.

Не то чтобы Олеандр жаловался, но вмешательство Каладиума настораживало. Он не видел Эсфирь? Сказал бы тогда, что не видел. Смолчал бы. Но нет! Он солгал и прикрыл девицу, угрожающую лесу и клану. Почему? Не признал в ней вырожденку? Пощадил невинную жизнь, над чьей шеей по воле рока занесли клинок?

Вздор! Легче поверить, что Каладиум рехнулся.

— Понятно, — Аспарагус не сводил с него изучающего взгляда. — Стало быть, нам повезло.

— Истинно, мой друг, — кивнул Каладиум.

Что за игры ведут эти двое? Или Олеандр совсем повредился рассудком? Всюду мерещится подвох.

Олеандр дёрнул щекой. С помощью хранителей он выполз из-за дерева и оглядел поле брани: выжженые ямы, нагромождения камней и почерневшие стволы, пускавшие по ветру горящую листву.

По приказу Аспарагуса павших складывали в ряд. Насчитали уже пятнадцать — больше половины тех, кто пришёл на подмогу. Сапфира, бесчувственного, с окровавленным крылом, отыскали у кромки моря и перенесли на склон под опеку стражей.

Ухмылку сдуло с лица Рубина. Он упал перед Сапфиром на колени и прижался к его лбу своим.

— Держись, братец. Я с тобой.

— Ой ли! — Каладиум усмехнулся.

— Довольно! — выкрикнул Аспарагус.

Каладиум вскинул окольцованные пальцы к ушам, давая понять, что не собирался разжигать ссору. Но всё подпортила широкая улыбка, оскалом блеснувшая в дневном свете. Олеандр перехватил взгляд Рубина — тот полоснул алыми глазами по Каладиуму так, что мороз пробежал по позвоночнику.

Что-то здесь нечисто. Хотя, припоминая недавнюю дуэль, неудивительно, что её участники прониклись друг к другу не самыми тёплыми чувствами. Зелен лист, свою лепту внесли и былые высказывания Рубина, что Цитрин ему не отец, а Сапфир, следовательно, не брат.

Провожая взглядом воина, который бежал к Драцене со склянками, Олеандр долго соображал: не кровь ли в них плещется? Нет. Не кровь. Всего лишь целебные настойки из столистника.

На носилках из леса вынесли истерзанное тело с культями вместо правых руки и ноги и уродливыми провалами там, где когда-то были глаза, губы и нос. Мёртвый почти одеревенел. Огрызки белого плаща волочились по земле, окровавленные седые пакли прилипли к лицу.

Мирт! Его убили вырожденки.

Олеандр больше не смотрел на лес. Не искал Эсфирь. Ей удалось скрыться? И хорошо. Довольно смертей! Нервным отворотом головы Олеандр отвергал помощь, направляя хранителей к тем, кому она требовалась больше. Боль рассекала душу не хуже клинка. Каждый стон пострадавших шипом впивался в череп, звенел в голове колоколом и проталкивался глубже — к сердцу.

Дыхание сбивалось. А когда мимо пронесли дриада, из глазницы которого торчало перо-лезвие, Олеандр схватился за шею, задыхаясь.

Дриады погибли из-за него! Не они должны были пасть в этом сражении. Только он — и никто иной!

Порыв ветра метнул в спину комья грязи, и Олеандр вздрогнул всем телом.

— Мастер, наследнику дурно! — ударил по ушам вопль Зефа. — Кто-нибудь! Сюда!

— Нет! — выкрикнул Олеандр. — Помогайте раненым!

— У вас паника, — прозвучал за спиной голос, мягкий, как шелковая петля. — Позвольте…

— Не позволю! — Олеандр обернулся.

Расталкивая соплеменников, Аспарагус прорвался к поваленному дереву и замер.

— Ты!.. — Заготовленные оскорбления встали поперёк глотки, Олеандр застыл с открытым ртом.

Аспарагус не то снял, не то потерял маску. Грязно-розовая и дряблая левая половина его лица выглядела ужасно — словно некогда на нее пролили расплавленный металл. Глаз с повреждённой стороны был закатан. От переносицы к уху разбегались стянутые временем, но оттого не менее жуткие шрамы. Глубокие и сморщенные, они напоминали порезы на иссохшем плоде.

Стыд уколол. Негоже пялиться на чужие увечья! Олеандр отвернулся. Но когда архихранитель схватил его за подбородок, гнев и вина снова разлились в сердце отравой.

Из сведённого яростью горла вырвались не слова, а угрожающее рычание:

— Сволочь ты, Аспарагус! — Олеандр чувствовал, что перегибает палку, но ничего не мог с собой поделать. — Это ведь ты, верно? Каладиум убил ламию-граяду! А ещё была мойра! Они тебе подчиняются? Ты втёрся к моему отцу в доверие! Желаешь надавить на него, увеча его сына и губя собратьев? Хочешь подмять нас под себя и заставить действовать по твоему усмотрению, чтобы возродить стальные устои? Не выйдет! Мы с отцом никогда под тебя не прогнемся. Мы сильнее! Мы верим в превосходство разума над чувствами! В нас есть сострадание, мы не играем чужими жизнями!..

Золотой глаз Аспарагуса сверкнул из-под спутанных прядей. Невзирая на его ледяное спокойствие, у Олеандра возникло ощущение, будто к глотке приставили нож.

— Ты не посме…

Неуловимый взмах руки, звучный шлепок — и щеку обожгло нестерпимой болью.

— Ох ты ж! — донеслось от дриад.

Пощечина была такой силы, что у Олеандра свело челюсть. Он прикусил язык, во рту разлился вкус крови.

Позор! Немыслимый позор! Так Олеандра ещё не унижали. Да и кто бы осмелился? Ни отец, ни мать не поднимали на него руку, полагая, что беседа по душам вразумляет куда лучше.

И всё же пожар в груди поутих. Олеандр вздохнул полной грудью. Аспарагус подал знак — скрестил пальцы, мгновенно пресекая ропот соплеменников. Дриад точно волной смыло. Прихрамывая и то и дело оборачиваясь, Зеф примкнул к остальным и отступил.

— У вас была истерика, наследник, — в голосе Аспарагуса появился оттенок стали. — Полагаю, нам должно побеседовать.

Олеандр глубоко вздохнул через рот. В нос забивался металлический запах крови.

— Вы не виноваты, — возвестил Аспарагус, и Олеандр зажмурился. — Не корите себя, не стоит. Ежели бы вы не покинули поселение, ежели бы не ступили к морю… Такие думы тревожат ваш юный разум? Право, наследник, я и не ведал, какое вы, в сущности, ещё дитя. Отчего, скажите на милость, вы берёте в расчёт лишь крайние перипетии? Будьте любезны, тогда уж смыкайте звенья цепи с самого начала, с вашего появления на свет. Ежели бы вы не родились… Ежели бы не сделали первый вздох, первый шаг… Не сочтите за дерзость, но ныне вы явно переоцениваете собственную значимость.

Где-то на задворках подсознания Олеандр сознавал, что его пытаются поддержать, но…

— Наших соплеменников погубили вырожденки, — предельно серьёзно заявил Аспарагус. — Это и есть непоколебимая реальность. Остальное — глас потери.

— Сапфир, он точно… — успели произнести губы Олеандра, прежде чем он понял, что говорит не с отцом.

— Пострадал из-за вас? — подхватил Аспарагус. — Что ж, в таком случае позвольте поинтересоваться: говорил ли он вам, что желает вступить в сражение? Коль так, окажите наследнику Цитрина честь самолично отвечать за последствия принятых им решений.

С каждым полученным ответом в голову Олеандра лезли мысли, что незачем Аспарагусу его подбадривать, незачем помогать. Все сказанное — уловка, чтобы отвести подозрения. А внутреннее напряжение между тем рвалось наружу. Осколками тающего льда оно прокладывало путь к горлу и скатывалось в уголках век влагой поражения — поражения перед дриадом, которого Олеандр описал бы просто: «Ему подвластно уничтожить жертву по щелчку пальцев. Но ещё он одарен умением видеть других насквозь и отпирать замки даже начисто проржавевших сердец. Посему в какой-то миг его становится сложно и презирать, и опасаться».

— Вы верите в превосходство разума над чувствами? — Под усами Аспарагуса пробежала тень улыбки. — Быть может, докажете это? Вы выказали мне весьма серьезные обвинения, не находите? Так окажите милость, потрудитесь извиниться.

Мнилось, не только Олеандр и Аспарагус — лес и море застыли в ожидании. И даже время поумерило бег.

— Я… — Олеандр сглотнул. — Я прошу прощения. Сорвался.

— Понимаю, — отозвался Аспарагус. — Ваше мнение обо мне выросло на щедро удобренной почве — не отрицаю. Я служил вашему деду, которого вы не жалуете, и совершал поступки, которыми не горжусь. Разделял ли я взгляды владыки Эониума? Отчасти. Разделяю ли я взгляды владыки Антуриума? Отчасти. Обоим я клялся в верности. За обоих отдал бы жизнь. Владыка Эониум был… Ему не хватало осторожности. Он не умел сдерживать порывы и подавлять вспышки гнева. Антуриум же с юных лет отличался сдержанностью и дальновидностью. Он не унаследовал пагубных качеств отца. Сие бремя досталось вам, наследник.

— Я не похож на Эониума, — буркнул Олеандр. — Он был… жестоким.

— В вас нет жестокости, — кивнул Аспарагус. — Но ваши порывистость и непоколебимая уверенность в собственной правоте могут со временем её породить. Вы похожи на владыку Эониума. Но вы похожи и на владыку Антуриума. А каким вы станете по итогу, определят ваши же выборы. Не позволяйте гневу дурманить разум. Не подкармливайте вспыльчивость — не успеете оглянуться, как она отравит вас. Но полно! Я заболтался и запамятовал, что с ваших уст слетели извинения. Событие века, право слово!

Боги! Олеандр спрятал улыбку в кулаке и присел за поваленным деревом. Аспарагус устроился рядом и вытащил из-за ворота ещё один аурелиус — свежий и тёмно-алый.

— Нашли у Мирта.

Олеандр выхватил судный лист. Перечитал послание, наверное, раз двадцать, прежде чем оторвал взор от строк.

Дорогие соплеменники, меня крайне раздосадовала весть, что должность старшего целителя до сих пор занимает старик, чьей седой головушке по указу Стального Шипа давно следовало разлучиться с телом.

Полагаю, произошло недоразумение, истинно?

Что ж, не страшно. Вы держите судный лист — значит, столь досадное упущение исправлено.

А. — правитель клана дриад.

На сей раз убийца выразился прозрачнее. В его словах сквозил намёк на казнь, которой Мирт избежал лишь благодаря смерти Эониума. Перехватив бразды правления, отец Олеандра пощадил старого целителя.

И что же вышло теперь?

Замысленное Эониумом свершилось. Только Мирта казнил не Каладиум, а вырожденки.

— Раздосадовала весть, — Олеандр углубился в раздумья. — Весть, весть…

Он нащупал связь между жертвами. Ежели бы не знал, что сестра отца мертва, по ряду причин точно подумал бы на неё.

Первая: неприязнь к Мирту. Он по ошибке нарёк Азалию бесплодной.

Вторая: ненависть к отцу Олеандра. Он отчасти приговорил детей-вырожденцев Азалии к смерти.

Третья: ненависть к Хатиору, отцу Спиреи. Он сражался в числе тех, кто погубил детей Азалии.

Четвёртая: слухи, будто Азалия мечтала приручить выродков, считая их дикими зверями, которых можно спускать на врагов.

Пятая и шестая: оправданная претензия на власть и подпись на судных листах.

Седьмая: Азалия росла среди стальных устоев. Ей близка старая традиция рассылать аурелиусы.

Серьёзно, кусочки мозаики склеились бы в идеальную стрелку, указующую на Азалию. Склеились бы, ежели бы она не покоилась в корнях-усыпальницах Вечного Древа вот уже… сколько? Шестнадцать лет?

Может, кто-то мстит за Азалию? Кто-то из Стальной свиты?

Хлопок ладоней прервал рассуждения. Олеандр посмотрел на Аспарагуса.

— Я не враг вам, сын Антуриума. — Тот сдул со щеки прядь.

Олеандр взлохматил шевелюру.

— Весть! — И указал на строчку в письме. — Раздосадовала весть… Да этой вести сто лет! Будь смутьян с нами, он бы так не выразился. Он не живёт в Барклей. Вернее, один из смутьянов не живёт в Барклей. Тот, кто живет, отравил меня. И он же докладывает всё собрату, пребывающему невесть где. Доложил… Аспарагус! Кажется, мы воюем не с одним врагом. Я спросил у вырожденки, кто их нанял. Она ответила «дриады»! Дриады! Во множественном числе!

— Ваша правда, — Аспарагус кивнул. — Вдобавок… требуется немалая расторопность, чтобы воплотить в явь тройку столь разных нападений. Всё верно.

Проклятье! Олеандр наблюдал за воинами со стальными шипами на плащах — теперь всюду мерещились недруги. Потом схватился за протянутую руку и поднялся с земли следом за Аспарагусом.

Архихранитель совершил немыслимое — по-отечески похлопал Олеандра по плечу и разогнал тучи в душе. Жгучая боль, паника, тошнота — тяготы стёрлись. Силы хлынули внутрь горячими волнами.

Кто-то мстит за Азалию? Они заручились поддержкой выродков? Мнят себя лучшей властью и карателями неугодных соплеменников?

Что ж, Олеандр из-под земли достанет этих гадов.

— Рубин! Будь добр, подойди!

Но сперва попытается найти и защитить Эсфирь. Ей не стоит бродить по лесу, это опасно.

***

Вырожденка!

Кажется, Эсфирь поняла, что таится за словом, которое Аспарагус выплюнул ей в лицо.

Вылечив Олеандра, она спряталась в лесу и некоторое время наблюдала за бойней на склоне. Лесные стражи нарекали двух безумствовавших девушек вырожденками.

Эсфирь слышала крики. Чувствовала боль и остервенение в душе Геры — казалось, та боролась не только с дриадами, но и с самой собой. Златовласая девчушка — неописуемо красивая — воспринималась иначе, легче. Её дух тоже изувечен. Но в глазах Вии не было того пугающего исступления, что затуманило разум её красноокой подруги.

В разгар битвы Эсфирь попыталась помочь Гере — ударила по ней чарами исцеления. Впитав колдовство, вырожденка будто прозрела и огляделась почти осмысленно. И тут же дриад в золотом плаще сразил её кинжалом. Она упала, и жизнь полилась из её горла багряным потоком.

Существовала ли надежда, что безумие Геры улетучится под влиянием целительных чар? Всё произошло слишком быстро. И шанс пролить свет на эту историю безвозвратно канул в прошлое.

Жаль.

Когда Гера пала, на запястье Эсфирь сомкнулись знакомые когти. Хин не увёл — утащил её от ограды и поволок вдоль деревьев, попутно стряхивая сорняки со своей шкуры. Эсфирь непрерывно крутила головой, ища Небо.

Где же он? Неужели зверёк остался там, на склоне — брошенный, израненный перьями-лезвиями? Или его поразило молнией?

Ужас обжёг вены. Страх разогрел тело, и Эсфирь дёрнула хина назад, к полю боя. Но хин не думал возвращаться. Он упорно уводил её прочь от дриад, всё дальше — к огромной скале, которая высилась за лесом и уходила в море.

Хин сжал руку Эсфирь, и они, вынырнув из чащи, ступили на скалу. Их окружили десятки гранитных зубцов, пронзавших небосвод.

Эсфирь выдохнула, наслаждаясь гулявшим в кудрях ветром. Оглядела себя — и с губ сорвался протяжный стон. Грязная, промокшая, с погнутыми и окровавленными перьями, она напоминала пугало — хоть сейчас выставляй в сад, чтобы отваживать птиц, жадных до чужого урожая.

А вдруг Аспарагус неспроста назвал Эсфирь вырожденкой? Что если скоро и её лицо исказит гримаса исступления? Эсфирь думала о враге, который дышал вместе с ней, до тех пор, пока хин не встряхнул её за плечо.

Упокоить души — вот чем ей следовало заняться, а не гадать, сойдет ли она с ума грядущей ночью.

— Явись мне, друг и враг всего живого, — прошептала Эсфирь, — оружие мира сего, отец смерти…

По коже пробежал холодок. В ладонь лёг проявившийся клевец с призрачно-тонким лезвием. Гул мира затихал, пока не превратился в едва различимое гудение.

— Попробуем, да? — Эсфирь посмотрела на хина.

Он стоял рядом. Склонил набок костяной череп, в провалах которого подрагивали алые глаза.

— Я справлюсь, — кивнула Эсфирь.

И в тот же миг хин исчез. Мир утратил краски и посерел. Море застыло. Эсфирь ударила рукоятью клевца по камню. Казалось, встреча рукояти с гранитом должна пройти тихо и мирно, но столкновение отозвалось громом. Рокот прокатился по скале, прозвенел между каменных зубцов, как стекляшка в банке, и полетел искать поблизости души, чтобы привести их к Эсфирь.

Если бы у Эсфирь спросили, как долго всё вокруг громыхало, она бы не ответила. Но в какое-то мгновение шум стёрся. Единственными живыми звуками были тихие хлопки. Хлоп. Хлоп. Хлоп. В воздухе начали сплетаться серебристо-призрачные тени. Они отрастили конечности, головы и превратились в духов — в павших дриад с нехорошими порезами на телах.

Мёртвые со смесью страха и непонимания воззрились на Эсфирь.

— Белокрылая вырожденка! — выкрикнул мужчина с жидкой бородкой.

Духи с разгона влетели в тело Эсфирь и исчезли. Она вскрикнула и зажмурилась, терпя чужую боль.

Взмах, проблеск лезвия — и она сорвала клевцом ещё один дух, зависший рядом неясной плетёнкой.

В горло словно воткнули кинжал.

— Гера!

Дух вырожденки оказался таким тяжелым, что Эсфирь припала к земле. Крылья затрепетали.

Жаль, она поглотила девушку прежде, чем успела её изучить. Хотя Гера всё равно не смогла бы ничего сказать. Скорее всего, кинжал, угодивший в горло, лишил её дара речи навсегда.

Одно радовало — на сей раз проводы духов прошли куда легче, чем со стариком-дриадом в лесу.

Во всём ведь нужно искать хорошее, правда?

Мир снова ожил и обрёл краски. Клевец выскользнул из рук и растаял, словно льдинка в костре. Эсфирь посмотрела на появившегося хина.

И тут же подскочила от возгласа за спиной:

— Ох ты ж, яйца мои огнедышащие! Не обессудь, милая, но страшна ты, как сама Погибель. Во сне увидишь — ядом не отплюешься.

Огнедышащие яйца? Воображение живо нарисовало зубастые птичьи яйца, плюющиеся огнём.

Позади лязгнули клинки. На когтях хина заплясали чёрные витки колдовства. Клубы густого дыма повалили с его лап и боков.

— Ч?.. — Эсфирь обернулась, выкинув из головы дурацкие яйца.

С когтя хина соскочил сгусток тьмы. Рванул к бредущему незнакомцу, впечатался в два скрещенных меча и сгинул. Юноша, чье лицо скрывалось под капюшоном, со скрежетом развёл клинки и напружинился, готовый к броску.

Эсфирь увидела подкинутый меч, затем — огненный и смоляной шары, вспыхнувшие на ладонях драчунов. Два снаряда полетели навстречу друг другу. Эсфирь оттолкнула хина, и пламя ударило её в плечо.

— Куда ты лезешь-то, страшило белокрылое! — Юноша припал к земле в глубоком выпаде, отбил смоляной шар мечом, поймал второй меч и описал им над головой полукруг. — Ты неопалимая, что ли?

Неопалимая? Эсфирь осмотрела плечо. Ожог не изуродовал кожу. Да и жгучая боль не спешила приходить.

— Вот же ж! — Казалось, солнце трижды вышло и зашло, прежде чем Эсфирь совладала с одеревеневшим языком. — Кого ни встречу, всем лишь бы изувечить друг друга! Что с вами не так?

Хин направил на неё глазницы вытянутого черепа, как бы спрашивая: «Что мне делать?»

Юноша воткнул остриё меча в землю. Опираясь на него, поднялся и спрятал второй меч в ножны за спиной.

— Рубиновая змейка! — Эсфирь разглядела в тени плаща знакомое лицо и мелькнувший раздвоенный язык. — То есть… Рубин? Вас ведь так зовут?

— Вроде как. — С крайним недоумением Рубин посмотрел сначала на нее, а затем на зверя. — Во-первых, побереги горло для чего-то послаще надрывных воплей, дорогуша. Не так уж далеко ты ускакала от дриад. Во-вторых, я пришёл по просьбе Олеандра — он жаждет с тобой побеседовать. А в-третьих… — Он смерил хина с рогов до копыт напряженным взором рдяных глаз. — Не поделишься секретом, как ты умудрилась захомутать его в свои сети?

— У меня нет сетей.

Эсфирь опустила взгляд к кожаному мешочку на поясе. При всем желании сеть там не поместилась бы, разве что крошечная.

— Совсем с головушкой не дружим? — Рубин поглядел на Эсфирь как на умалишенную.

— Надрывные вопли не очень сладкие, — запоздало ответила она на первое предупреждение.

— Ты пьяна, что ли?

— Вряд ли, — Эсфирь растерянно теребила кудряшку. — Хотя, знаете, будь я пьяна, всё равно не поняла бы, что пьяна. Разве может существо понять, что опьянело, если никогда не пьянело и…

Тут уже двое наградили её таким взглядом, что даже язык свернулся в трубочку. Эсфирь случайно потянула за кудряшку сильнее, чем рассчитывала:

— Ай!..

Над пустошью вновь сгустилось безмолвие: ни гласа, ни воздыхания. Эсфирь решила, что Листочек взывает к беседе по одной причине — чтобы отдать её на растерзание Аспарагусу.

— Олеандр не верит, что ты вырожденка, — послышался шипящий голос. — Уберечь тебя хочет.

— Так он не верит! — радостно воскликнула Эсфирь, а рассудок между тем твердил: «Это ловушка, не соглашайся».

— Ничто не мешало ему отыскать тебя, смекаешь? — Рубин сверкнул клыками и величаво вскинул подбородок. — Но он наврал собратьям, что ты улетела. Мне-то плевать. Жива ты, сдохла — всё едино. Да есть загвоздка: мне не плевать на Олеандра. Да и ты, как выяснилось, спасла мне жизнь. Решайся уже, милая. Извиняй, но я не нанимался кудахтать с тобой до ночи.

Вроде бы сомнения развеялись. Но тягостное чувство, словно Эсфирь стоит перед роковым выбором, упорно вгрызалось в разум.

Вновь повисло затишье, которое в конце концов прорезал её тихий голос:

— Хорошо. Идём.

Часть 2. Глава 14. Все в сборе

Позже, толкуя с Аспарагусом, хранители поведают, что тот океанид походил не то на призрак утопленника, не то на истрескавшийся ледник. Вышел на склон глубокой ночью. Плавно и бесшумно ступал по следам недавней бойни, почти порхая над залитой кровью землей. Не известил о цели скитаний. Не соизволил отозваться на крики, что воинам из Танглей запрещено пересекать границы Барклей.

Лесные хранители не отважились на большее.

О молчаливости океанид-воинов витали листопады пересудов.

Ни для кого не было тайной, что в Эпоху Стальных Шипов дриад и океанидов связывали узы дружбы. Былые владыки Барклей и Танглей, Эониум и Ваухан, нарекали друг друга братьями. Избранные стражи, в рядах которых теснились совсем ещё молодые Аспарагус и Каладиум, были первыми, кто по приказу правителя принялся оттачивать боевые умения плечом к плечу с океанидами.

Старшее поколение дриад хорошо помнило первую тренировку. И хорошо помнило искаженное ужасом лицо Аспарагуса, когда он приковылял с плаца и упал на скамейку.

— Они сумасшедшие! — поделился впечатлениями он. — Сражаются столь же мудрёно, сколь и ладно. Но я за просмотр такого боя не вытряс бы из кошеля и медной монеты.

Как бы то ни было, загадочное мастерство приносило плоды. Лишь тот, кто пожелал пожать руки богам, решился бы вызвать океанида-воина на дуэль.

— Океаниды-воины столь же холодны, сколь сокрушительны, — высказывался о них правитель Антуриум. — Утончённое изящество. Неуклонное спокойствие. Неизменные учтивость и мастерство ведения боя. Они взирают на мир с бесстрастием палачей, в бою свершают уйму лишних движений, но лишь в одном случае: ежели не видят в противнике угрозы.

Ходили разговоры, что Танглей не щадит ни разум, ни плоть. Тому, кто хлебнул ледяных вод, прежнего пыла уже не возвратить.

Вот потому-то хранители, восполнив в памяти услышанное, и отмахнулись от нежданного гостя на склоне. Не суёт чешую в лес? И ладно. Всё прочее не было заботой их изнурённых умов. Им приказали залечить пострадавшие в битве деревья — и этим они занялись.

К тому же юноша околачивался на склоне недолго. Покопошился, побродил туда-сюда, сверкнул на прощание мутно-белым оком — другой глаз он прятал под кожаной нашлёпкой — и скрылся за скалой.

Лишь к рассвету лесные хранители задались вопросом, не встречали ли они этого парня прежде. А спустя миг-другой они наткнулись на воткнутую в землю саблю — неприметную и туповатую. Похоже, её ковали столь же давно, сколь и полировали. Однако клинок окружала аура гнева и угрозы, которую трудно было описать.

К сабле крепилось послание со строками, выведенными почерком с завитками:

Будьте любезны, возвратите сей клинок владельцу — сыну многоуважаемого правителя Антуриума Олеандру.

Глава 15. Первые плоды

Вернувшись в поселение и глядя на столпившихся у главных ворот дриад, Олеандр мечтал превратиться в невидимку. Затаиться где угодно, пусть даже в замшелой бочке, лишь бы укротить вину, ошалевшим зверем вгрызавшуюся в сердце.

Лица, лица, лица… Перед взором проплывали сотни лиц, искаженных страхом и возбуждением. Галдеж стоял неописуемый. Невыносимый! Казалось, у ворот селения сгрудился весь клан.

И все жаждали получить ответы.

Деревья протяжно стонали. Подхватывая носилки с убитыми, ветви передавали их друг другу и опускали за распахнутыми вратами. Со второго яруса донеслись плач свирели и погребальная песнь.

Их прервал девичий крик:

— Лавр!..

Дриада в рыжем платке ветром промчалась сквозь толпу и кинулась на грудь одному из павших, где алым цветом запёкся цветок смерти.

— Он ведь не умер? — Глухие рыдания эхом отражались от деревьев и разносились по лесу. — Скажите, что он не умер!

И чем больше дриад узнавало в погибших своих близких, тем отчётливее становилось понимание, что только одной песне даровано передать горечь потери — песне разбитых сердец.

Олеандр не помнил, кто уволок его от ворот и довёл до хижины. В бреду он повалился на ложе и забылся без сновидений. Проспал до следующей ночи. Затем выходил и поил из фляги Аби, который наконец-то восстановил отнятые хином чары и очухался. Вроде где-то бродил без цели, снова спал. Утром высунул нос из дома и даже с кем-то поговорил. Но с кем? О чём?

Позже в голове закружились обрывки бесед. Прежде размытые лица собеседников обрели в памяти чёткость. Олеандр говорил сперва с Фрез, а следом с Рубином. Фрез выглядела до смерти перепуганной.

Она вешалась Олеандру на шею, причитая:

— Больше никогда не поддержу твои глупые затеи! Нельзя было тебя отпускать!

Рубин же сообщил важное:

— Я отвёл Эсфирь в курганистые земли.

Это была опасная затея. Пока Рубин сопровождал Эсфирь, их могли засечь или перехватить. С другой стороны, в тот миг большинство хранителей стянулось к морю. Их волновали раненые и павшие. Едва ли они размышляли, куда уполз сын Цитрина. Отсутствие Рубина никто не заметил. Наверное.

Вырваться бы теперь к Эсфирь!— Олеандр лежал на рулонах шелков в углу трапезной. Крупинки пыльцы играли в воздухе в догонялки. За стенами дома все галдели и гудели. Ствол дерева, пронзавший комнату, сотрясался от дрожи. И немудрено. В Барклей, где большинство жителей только и жаждали шанса потрещать языками, редко происходило что-то по-настоящему страшное. Поэтому дриады и принялись засыпать друг друга вопросами, порождавшими ураганы пересудов и нелепых догадок.

Слух о бедах и судных листах просочился куда не следовало. Ныне каждый встречный и поперечный плодил рассады сплетен — от «Возможно, дочь-изменница Эониума жива» до «Стальной Шип — пройдоха, верно, заимел дитя на стороне». Кто-то даже предположил, что Мирту выжгли рот, потому что он слишком много говорил.

Ну не дурость ли?

Олеандр знать не хотел, как в умах соплеменников расцветают мысли, слетающие с языков столь бредовыми слухами. И все же одна сплетня засела в мозгу занозой — об Азалии. Олеандр не считал, что его тётка жива. Отнюдь. Все видели её тело. Все видели похороны.

Просто удивительно, как легко всё объяснилось бы, будь она жива.

— А наследник-то, поговаривают, — долетел до слуха шёпот, — обвинил Аспарагуса во всех грехах. Как думаешь, быть может, архихранитель и есть тот потерянный бастард, а?

А вот это уже чересчур! Олеандр вскочил, захлёстнутый негодованием. Наспех расчесал волосы гребнем, откинул его на шелка и подковылял к окну. Перевесился через подоконник и разомкнул губы, чтобы направить сплетников в одно чудное местечко под хвостом силина:

— Вы!.. — Но на шее будто удавка стянулась.

Распустилась мысль, что всё это — страшный сон. Только так можно было объяснить увиденное. Куда ни кинь зерно, всюду мелькали хранители в плащах со стальными шипами на плечах. Ежели раньше дриады могли прожить от рассвета до заката и не встретить ни одного, ныне это казалось непозволительной роскошью. Былые воины Эониума — даже те, кто давно сложил полномочия — муравьями разбрелись по округе.

Вот из-за хозяйственной постройки, перепугав прачку, вышли семеро. Сквозь их вооруженный строй, словно водяная змея в озере, полном рыбы, величаво проскользнул…

— Каладиум? — Олеандр окинул его взглядом и скривился.

Оставив пост палача за ненужностью, Каладиум вечно выглядел как ряженый грифон. Скандально-прославленный наряд Потрошителя гнил на чердаке и, ежели верить Фрез, давно заплесневел.

Заплесневел, да не совсем.

Каладиум шёл по подвесному мосту. Приближался к двум шептуньям, развешивавшим белье неподалёку от дома владыки, и улыбался так, как улыбался бы кинжал, приставленный к горлу жертвы. Под жилетом Каладиума алела рубаха, перехваченная у талии кожаным поясом, утыканным ножами. Голову покрывал чёрный платок. От тугих сапог до самых бёдер тянулись ремни, перетянутые крест-накрест. К ремням крепился свёрнутый кольцами хлыст.

Непривычное оружие для дриад. В Барклей не нашлось бы иного воина, владевшего хлыстом.

— Ой, а что это у нас тут? — Каладиум подошёл к околевшим сплетницам и сделал вид, будто поднял с земли нечто крошечное. — Испокон веков страх служит нам защитником. Он уберегает наши носы от норок, где их могут откусить. Молю, будьте благоразумны: впредь не роняйте столь ценное чувство. Дриады правящей семьи — не те существа, о ком дозволено распускать сплетни. Я понятно выразился?

Рука Каладиума замерла, удерживая ни больше ни меньше — пустоту. И прачки тупо таращились в никуда, словно ожидая появления загадочной вещицы с надписью «оброненный страх».

Вздор какой, а!

Олеандр отвлёкся от созерцания сумасшествия, творившегося за окном, и прикрыл створки.

— Эй, дружище! — ударил по ушам вопль Зефа. — Открывай давай, хорош взаперти сидеть!

— Господин Олеандр, мы к вам с вестями, — вымолвила Драцена. — Дозволите войти?

Олеандр крякнул. Инстинкты подсказывали, что эти вести породят в нем желание разбить лоб о дерево.

Так и вышло.

Стоило приятелям переступить порог, они обрушили град сведений. Олеандр спокойно принял весть, что по настоянию Аспарагуса ряды воинов пополнили отошедшие от дел Стальные стражи. Но поперхнулся, когда Драцена уложила на стол саблю Дэлмара, которую на склоне нашёл некий океанид.

И замер, читая послание, написанное до боли знакомым почерком:

Будьте любезны, возвратите сей клинок владельцу — сыну многоуважаемого правителя Антуриума Олеандру.

Проклятье!

Не страшитесь, Малахит,— отразился в ушах голос Глена. — Я всегда рядом, пусть и далеко.

Нелепость! Да мало ли на свете океанидов, из-под чьих перьев выходят ладные письма?

— Говорят, он очень высокий, — Драцена короткими шажками доковыляла до подушки и уселась на неё.

Ерунда! Океанидов, протирающих макушками дверные притолоки, в мире тоже предостаточно.

— Один глаз под нашлёпкой скрыл, — примолвил Зеф. — Видать, лишился в бою.

И правда! С чего бы этому океаниду прятать изъян — око иного цвета, которое выдало бы его?

— Жаль, меня не оставили на склоне. — В голосе Драцены сквозила досада. — Я хотела бы на него поглядеть. Он уплыл и…

— Уплыл, — вырвалось у Олеандра.

— Уплыл, — подтвердил Зеф. — Может, кочевник какой? На склоне-то разруха. Видать, любопытно ему стало. Решил разведать.

И случайно при этом знал, что Глендауэр доверил саблю Дэлмара наследнику клана дриад?

— Где Рубин? — Олеандр скомкал листок и откинул за спину.

Посмотрел на Зефа, который зачем-то пополз под обеденный стол. Его руки и торс исчезли, остались торчать только ноги. Казалось, стол вот-вот его проглотит.

— Нет у меня еды, — пробурчал Олеандр. — В кладовую надо топать.

— У-у-у! — донесся из-под стола рёв раненого зверя. — У меня с утра ни крошки во рту не было!

— Рубин в лекарнях, господин Олеандр, — Драцена вся как-то скукожилась, прижимая ладонь к боку. — У господина Сапфира, должно быть.

Как выяснилось, целители сплоховали, залатывая рану Драцены. Олеандру ничего не оставалось, кроме как переналожить швы. Стоило отдать Драцене должное: лёжа на подушках с оголенным животом и краснея до завитков ушей, она смотрела только в потолок, помогая рукам Олеандра сохранять прямоту. Края раны медленно, но верно смыкались в невзрачную полоску. Стежки выходили на удивления ладные, узелки стягивались на равном расстоянии.

— К нам не заглядывали купцы? — спросил Олеандр.

— Лимнад наведался, — Драцена почесала щёку. — Вы что-то у него заказывали? Я могла бы забрать.

— Нет, не так. — Олеандру потребовалось мгновение, чтобы вернуться к раздумьям о сущности Эсфирь. — Мне нужен перечень существ. Самый полный, какой только найдётся.

— Книга? Так у вас же много книг!

— Наши фолианты я знаю наизусть, таких созданий там не… — Олеандр осёкся и тихо продолжил: — Там нет нужных мне сведений.

— Хорошо, я передам купцу ваш заказ, — вымолвила Драцена.

— Аспарагусу ни слова. — Олеандр приложил ко шву ткань, смоченную в обеззараживающем растворе.

— Поняла.

Время текло.

Никаких больше разговоров о выродках и судных листах. Из соседней комнаты, услаждая слух, лились ноты гитарного перебора — не сыскав дела для зубов, Зеф сыскал его для пальцев. Порой он бухтел, что путь к сердцу дриада лежит через желудок. Мол, вместо того чтобы размахивать мечами, Драцене следовало бы поучиться готовить — глядишь, и суженые сбегутся на запах. Ответом ему служило недовольное сопение да слова о четвёртом и пятом ребре, между которыми и пролегает истинная дорога к сердцу мужчины.

Говорят, существам трудно осознать значимость мгновения, покуда оно не превратится в воспоминание.

Сущий бред! Приятели вдохнули красок в выцветший мир Олеандра. И он окунулся в этот миг, как в горячую купель.

Жаль, пришлось отвлечься.

Порыв ветра, напоенный духами, ворвался в дом через распахнутую дверь и выдул приютившееся там тепло.

— Нужно стучать, Фрез, — Олеандр глянул на вошедшую.

Под стать отцу, Фрезия сегодня решила сиять. Солнечные блики плясали по граням драгоценных камней на её лиловом платке, заставляя их лосниться переливами и рассыпать по стенам крохотные радуги.

Как-то матушка поведала Олеандру, что одна радуга появляется на счастье, а две и вовсе предвещают избавление от всех проблем. Но, судя по морщинке, залегшей меж бровей Фрез, о последнем речи не шло.

Опять дурные вести?

— Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь? — Лицо Фрез вытянулось, когда она увидела на подушках Драцену с задранной до груди туникой. — У нас что, только наследнику клана под силу сшивать раны? Целители уже разучились? И где, скажите на милость, Зефирантес?

— Здравствуй, Фрез, — Олеандр спокойно отложил ткань на столик.

Из соседней комнаты прозвучало короткое «брыньк», и дом заходил ходуном. Согнувшись в три погибели, Зеф прискакал в столовую на одной ноге, силясь натянуть сползший сапог.

— Ой-ой-ой! — прокряхтел Зеф и рухнул на стул. Тот тревожно заскрипел. — Запамятовал, Фрез. Ты уж зла не держи…

— Дурья башка! — Фрезия сорвала с крючка пучок высушенных трав и швырнула ему в лицо. — Тебе велели сопроводить наследника к Древу!

— Да, но…

— Не смей оправдываться!

Вжух! Вжух! Вжух! За первым снарядом последовал второй, третий, четвертый. По столовой разлетались тучи сухой листвы. Драцена поспешно одёрнула тунику и отступила к лестнице. Олеандру следовало бы разозлиться, так что он немного растерялся, осознав: сердце в груди не трепыхается, а язык не жалит колкостями.

Перепалка Зефа и Фрез походила на ссору супругов, о которых в народе говорят: «На рассвете бодаются, на закате ласками упиваются». Серьёзно, в какой-то миг Олеандр даже задумался: не вопьется ли приятель в губы Фрез поцелуем? И, что ещё удивительнее, не ощутил при этой и тени ревности.

Все мысли утекали к Эсфирь. Всё ли у неё в порядке? Не добрался ли до неё кто-то иной?

Помимо Аспарагуса, в мире хватало опасных существ.

Перебранка закончилась поражением Зефа. Четверо покинули дом. Олеандру пришлось брести на площадь к Вечному Древу. Кровь снова громыхала в ушах. Перед внутренним оком так и мелькали судные листы.

Олеандр солгал бы, сказав, что ютящиеся в тенях Древа лиственные свёртки не натолкнули его на думы о побеге.

День разгорался. Всё больше дриад торопились воздать последние почести погибшим.

Трон владыки, ощерившийся кольями, почти врос в ствол Древа. От подножия трона стелилась лестница. По бокам от неё двумя полукругами выстроились хранители. Их локти были разведены. Уложенные друг на друга ладони накрывали эфесы мечей, остриями вонзавшихся в землю между ступней. Издали казалось, будто у стражей по три ноги, одна из которых металлическая.

Подле Каладиума шептались его Стальные подпевалы — Клематис и Птерис. Первый походил на огромного детину: рослый и широкоплечий, на его щеках цвёл румянец. Лицо второго скрывалось в тени капюшона, выглядывала только рыжая борода до ключиц. На вороте плаща Птериса сверкала брошь — трехглавая змея, её головы переплетались, посерёдке застрял меч.

Неподалёку от Стальных собратьев, опираясь на корень, возвышался Аспарагус.

До Древа оставалось всего ничего, когда ноги Олеандра сами замедлили шаг. В груди заворочался хлипкий росток подозрения. Внутреннее око явило престранную картину: Каладиум с сожалением глядит на истекавшую кровью Геру, прежде крикнувшую ему что-то вроде «Мас…»

Что это значит?

— Благого дня, мастер! — возопил Зеф, и Олеандра словно молнией поразило.

Вот и не верь после такого в судьбу! Олеандр замер, чтобы не спугнуть нежданное озарение.

Возможно ли, что Каладиум приходился Гере мастером? А Вие?..

Или Олеандр ступил в ловушку предвзятости подтверждения, когда из множества толкований существо отдает предпочтение тому, которое говорит в пользу укоренившегося вывода?

Со второго яруса протрубили в рог, призывая толпу к успокоению.

Из-за вздыбившегося корня вынырнул Гинура — тощий коротышка с тонкой седой бородкой. Выскочка-посыльный, у каждого куста воспевавший себя, что он ценнейший дриад поселения. Со Стальной Эпохи Гинура любил совать нос в чужие цветники. Всё порывался затесаться и укрепиться в рядах соглядатаев. И однажды проявил сноровку и ошеломил Эониума вестями об Азалии. У Эониума дрогнуло сердце, когда он узнал, что его дочь-изгнанница, прежде спутавшаяся с океанидом, жива-здорова и воспитывает близ Барклей двойняшек-вырожденцев.

Золотой свет заливал площадь и выхватывал палочников, прыгавших по трону. Этих маленьких жителей Барклей, похожих на обломки сучков, нарекали лекарями леса. Они заделывали трещины и сколы на коре. Но ныне каждый из них искал опавшие листья. Листья и лепестки служили палочникам украшениями — кто найдет самый красивый, на того и поглядят собратья как на героя дня.

Олеандра не покидало чувство, что дриады не похороны устраивали, а собирались на военный совет.

За спиной послышались шаги. Раздался громкий «плюх» — с таким звуком падает на землю пирог. Гинура уронил корзинку с плодами, и теперь площадь украшало пятно размазанной жижи.

— Вы опоздали, — разлился в ушах бархатный голос.

Аспарагус цепко взял Олеандра за локоть и подтащил ближе к трону, после чего провозгласил:

— Потомок первозданных дриад Примы и Аканта, сын и наследник Антуриума! Олеандр готов оказать нам честь и избрать хранителя для захоронения павших!

Дриады засуетились. Послания со словами, что не были сказаны близким при жизни, бережно пристраивались за лозами и листьями, овивавшими тела.

Олеандр подплёлся к Гинуре. Тот протянул ему корзинку. На выстланном шёлком дне покоились плоды тэрго — пухлые и алые, со скрещенными веточками. Из них торчали скрученные листья-свитки. От одного, табачного цвета, исходил горький дух — такой обычно шёл от отцовской курильницы.

Этот лист Олеандр и подхватил. Развернул, прочитал имя.

— Драцена! — И нашёл взглядом хранительницу. — Это будет непросто, сознаёшь? У тебя швы совсем свежие.

Взоры присутствующих обратились к Драцене, а Аспарагус заглянул через плечо Олеандра прямо в листок.

— Драцена? — выкрикнул кто-то из воинов. — Серьёзно? Гляди, милочка, не запутайся в ритуале. Позор-то будет! Шла бы лучше к очагу, пока совсем не завяла.

Собратья по оружию поддержали его гоготом.

Драцена вспыхнула, но глаз не опустила и плеч не понурила. Хоть Олеандр и считал её затею глупостью, выдержки Драцене было не занимать. Нетрудно представить, сколь паршиво она чувствовала себя в окружении Стальных воинов.

— Уверена? — Олеандр задумчиво перебирал пальцами серьги. Драцена смотрела на него с такой мольбой, будто он был её единственным щитом. — Хорошо. Приступаем!

Сегодняшний день научил Олеандра одной истине: цветок может подвять, но не иссохнет, ежели к сроку подлить в горшок живительной влаги.

Часть златоцветов потухла. Другие высветили близ трона широкий круг, в который ступили Олеандр и Драцена. На их ладонях вспыхнули и разрослись завитки чар — они повисли в воздухе, обернувшись двумя зелёными магическими шарами. Нити света начали выстреливать из них, облизывая уложенные рядом тела. По земле уже расползались лозы: цепляясь за торчащие корни, они подхватывали свёртки с мёртвыми и бережно прижимали к Вечному Древу.

Олеандр никогда прежде не хоронил павших. Ведал, что нужно делать, и делал, но руки предательски дрожали. Поди удержи столько чар! А сотворить меньше было нельзя — ритуал бы попросту оборвался.

По вискам Драцены катился пот. Она пошатнулась. Должно быть, свежие швы отзывались болью при каждом движении. Но Драцена лишь плотнее сжимала губы. Она собралась с силами и направила один из шаров к Древу. Шар со свистом распорол воздух и впечатался в ствол, точно пробуждающее касание.

Древо отозвалось тяжёлым, утробным скрипом. Ожило. Замахало ветвями, осыпая площадь листвой. Олеандр отдал мысленный приказ, и второй шар ринулся к цели и канул в древесной плоти. По округе прокатился глухой звук, похожий на уханье. Вздрогнуло Древо, оповещая, что зов принят. По кроне растеклось зелёное свечение. Кора начала медленно раздвигаться, податливо, точно тёплая глина, и поглощать тела.

Дальше Древо справится само — спустит умерших под землю и увековечит в корнях.

***

Дриады ещё немного потоптались и начали расходиться, пугая друг друга выдумками о выродках, судных листах и захвате власти. Уставший и вспотевший Олеандр многозначительно посмотрел на Аспарагуса. Тот пригладил усы пальцем и кивнул, даруя согласие на беседу.

Они нырнули под вздыбившийся корень, ступили на сук, который растянулся по земле откосом, и вскоре очутились на той ветви Древа, где легко уместился бы целый ряд хозяйственных построек.

Аспарагус взмахнул ладонью. В воздухе полоснуло зеленью чар, листва вокруг сомкнулась, глуша назойливое кудахтанье снизу.

— Мне нужна правда, — произнес Олеандр. Глаза привыкли к полумраку. — Уверен, что нас не услышат?

— Не услышат, — отозвался Аспарагус. — Ежели я того не пожелаю.

Что бы ни значило это высокомерное утверждение, Олеандр не искал грызни, а потому пропустил его мимо ушей.

— Наверное, — он понизил голос до шёпота, — даже тебе под силу понять, что переломы костей не срастаются по дуновению ветра, а ожоги нельзя стереть с кожи тряпкой.

— Ну разумеется, — скучающим тоном вымолвил Аспарагус. — Зато осквернённые ядом языки отсекаются на раз-два. Один росчерк лезвия — и существо избавлено от недуга. Ежели пожелаете, я с радостью окажу вам столь пустяковую услугу. Одной немощью станет меньше.

На губах Аспарагуса заиграла улыбка.

— …Хотя… Постойте-ка… От прочих вы уже избавились. Видно, мне следует навестить лекаря и проверить остроту зрения. На моих глазах наследник клана угодил под удар мойры, а я и не заметил, что позже он очнулся без единой царапины. Каков я слепец, а!

Олеандр потерял дар речи. Мысли понеслись галопом во всех направлениях сразу, и следующие слова архихранителя нисколько не содействовали тому, чтобы загнать их в стойло:

— Я ведаю, кто вас исцелил. Эта белокрылая девчонка…

— Она спасла мне жизнь! — с нажимом произнес Олеандр. — Она спасла Рубина, вылечила мои раны. Её помощь пришлась бы нам очень кстати, не находишь? Эсфирь — сильный целитель!

Аспарагус метнул в него такой взгляд, какой бросают на пойманное насекомое, прежде чем его прихлопнуть.

— Право слово, наследник, порой вы меня поражаете. Иногда вы подмечаете сущие мелочи, а иногда упускаете необъятное и очевидное. Полагаете, я поверил, будто девчонка улетела?

— Ты хочешь сказать, что?..

Внутри Олеандра всё похолодело. Страх склизкими щупальцами опутал душу.

— …Что вопрос об отлёте Эсфирь я поднял неспроста, — последовал высокомерный ответ. — Но полно. Позвольте изъясниться проще, раз вы не в силах соображать сами. Итак: я видел, как она излечила ваши раны и скрылась в чаще. Видел, как она выстрелила оттуда чарами. Я знал, что вы попытаетесь уберечь Эсфирь от меня. Знал, что вы солжёте. Я лишь ждал этой лжи, чтобы поглядеть на соплеменников, которые вас поддержат. Среди них затесались крайне любопытные дриады. К примеру, Каладиум. Не думаете же вы, что он послужил вам подспорьем из родственных чувств? Он тоже видел, как чары Эсфирь повлияли на вырожденку. Возможно, он и вовсе знал, что Эсфирь пребывала в поселении.

— К чему ты клонишь? — прохрипел Олеандр. — Знал? Откуда? Ежели бы меня видели с ней, пошли бы слухи, но…

— Но сплетни не понеслись по ветру, — докончил Аспарагус. — Почему? Вот мне тоже любопытно. Вы сказали, что нашли девчонку у Морионовых скал? Не поделитесь ли подробностями?

— Она очнулась в пещере, заваленной булыжниками, — Олеандр сложил руки на груди. — Выбраться ей помогли дриады. Какая-то женщина с золотыми глазами и мужчина.

— Да, это весьма любопытно.

— Каладиум — и есть тот мужчина? Ты его подозреваешь?

Аспарагус развернулся на каблуках и, отодвинув листок, уставился в просвет между ветвями. Сбитый с толку Олеандр зашёл Аспарагусу за спину и проследил за его взглядом.

Архихранитель глядел в сторону хижин, тесно жавшихся друг к другу. Перекрёсток слева от них запруживался народом. Правда, сплывались туда исключительно Стальные воины. О чем-то вполголоса переговариваясь, они подбирались к Каладиуму и бурно жестикулировали.

— Ответьте мне, Олеандр. — Ого, его повысили до «Олеандра». Надо думать, в лесу издох вепрь. — Сознаёте ли вы, сколь трудно держать в узде одного вырожденца? А ежели подле вас их пятеро или десятеро? Задача становится непосильной, не так ли? Вы правы: чары Белокрылой оказали бы нам неоценимую помощь. Её умения послужили бы всякому, но для дриад, которые вынуждены иметь дело с вырожденцами, Эсфирь — настоящий подарок Судьбы.

Олеандр понимал, что упускает нечто важное. Но разум, охваченный дурным предчувствием, всё ещё водил мысли кругами, не дозволяя им сойтись в одной точке. Тщась угомонить растревоженное сердце, Олеандр завел немой счет — и вскоре в груди проросло острое понимание.

— Думаешь, — Олеандр пошатнулся, как от удара под дых, — Каладиум поддержал мою ложь, чтобы очистить себе дорогу к Эсфирь? А ты… Ты позволил ей уйти, чтобы свести их?

Аспарагус гулко прищёлкнул языком.

— Браво! — И ткнул Олеандра пальцем в грудь. — Можете ведь, когда хотите! Любопытно, что у вас был шанс меня обыграть. Ваш приятель Рубин мог бы велеть девчонке улететь за море, оставив меня с носом. Но нет. Вы решили укрыть её в курганистых землях. Чудесный выбор. Лимнады далеко, дриады под листвой не путаются. Тишь да гладь! Пожалуй, мне стоит поблагодарить вас. Признаться, не ожидал, что вы столь успешно сыграете мне на руку.

— Ты следил за Рубином?!

Тревоги окончательно поглотили Олеандра.

— Мои соглядатаи, — невозмутимо кивнул Аспарагус. — И соглядатаи Каладиума, по всей видимости, тоже.

Нет! Олеандр не мог поверить, что все потуги спасти Эсфирь обернулись против него. Рискуя жизнью, она отважилась исцелить его в самом разгаре битвы. И чем он отплатил? Завёл Эсфирь в паутину треклятого подлеца в маске, который обставил его как мальчишку!

А ныне Аспарагус и вовсе выглядел так, словно нашёл под деревом мешок с изумрудами.

К счастью, Аспарагус отвернулся. Иначе получил бы в глаз — по другую сторону от изувеченной половины лица, для гармонии. Вестники совести в его душе, как видно, всё же прозвонили в заржавевшие колокола.

Потому как он поспешил добавить:

— Эсфирь не пострадает, ежели согласится на сотрудничество. Она нужна Каладиуму живой.

— Ежели, говоришь?! — Олеандр почти кричал. — А ежели нет? Что тогда — Палач убьёт её? А ежели да, то что? Заставит её исцелять вырожденцев, которые убивают наших соплеменников? Эсфирь не игрушка, Аспарагус! Не наживка! Подозреваешь Каладиума? Вперёд! Выведи его на чистую воду! Ты сильно заблуждаешься, полагая, что я буду сидеть сложа листья…

— Уповая на податливость Каладиума, — перебил его архихранитель, — на ложный путь ступаю вовсе не я, наследник. Будьте благоразумны, не свершайте опрометчивых деяний. Ныне мне должно увериться в моих выводах.

Аспарагус что же, сам поскачет за Эсфирь? И Каладиум тоже?

Отчаяние и страх за жизнь Эсфирь, гнев и острое желание живьем содрать с Аспарагуса кожу и отправить освежеванную тушу отцу с просьбой прислать взамен кого-нибудь поблагороднее, например, дохлого вепря — все чувства разом вскипели в груди. Олеандр сжал кулак, уже размахнулся для удара, как вдруг руку вывернули за спину. На плече сомкнулась грубая ладонь, а к носу прилипла тряпка, пропитанная какой-то едкой гадостью.

Сонник! Едва догадка просочилась в сознание, мир перед глазами поплыл. Попытки вырваться ни к чему не привели. Олеандр обмяк на ветви. Не спать! — приказал он себе и часто-часто заморгал, но глаза предательски слипались, утягивая в кошмар. Сонник туманил разум. Чувство вины корнями вгрызалось в сердце, выкорчевывая наружу горечь поражения.

Впереди маячила расплывчатая зелёная тень. Взоры Олеандра и Аспарагуса пересеклись — будто небо столкнулось с землёй.

— Жаждали правды? — бросил архихранитель. — Извольте.

Это были последние слова, которые Олеандр расслышал, прежде чем потонул во мраке.

Глава 16. Передача полномочий

Аспарагус покинул поселение.

Ныне он неподвижно стоял у дерева, завернувшись в плащ. Сердце, поначалу отплясывавшее в груди танец, замедляло стук с каждым вздохом. Аспарагус видел крупицы пыльцы, гонимые по лепесткам дыханием ветра. Чувствовал холод ножен, торчавших из-за пояса. Слышал, как опоенный зноем воздух колышет нити паутины, наигрывая на них тихую мелодию. Шум крон, птичья трель — лес напевал столь ладную песнь, что в ней легко различались подложные ноты. Одна из них — треск, словно кто-то ступил на тонкий лед — потревожила слух.

Сын Дуги́! Аспарагус устремил взор к источнику звука. Во тьме сгустившихся лозняков проскользнула мерцающая тень, окантованная морозной коркой. За спиной снова раздался хруст. Из-за дерева впереди выступил юноша, вернее, его жалкое подобие, фантом, сотканный из морозного воздуха. Фантом шёл нарочито прямо, будто вместо позвоночника ему вживили металлический стержень. Присогнул локоть. Из дутого рукава рубахи в ладонь упал поддельный стилет. Аспарагуса дурили. И уловка носила знакомый почерк владыки Дуги́ — его былого мастера.

Аспарагус ожидал удара со спины от реального океанида. Сделал ложный выпад влево, не перенося вес на согнутую в колене ногу, чтобы в нужный миг ринуться вправо. С руки фантома сорвался стилет-обманка, распорол воздух, просвистел над плечом Аспарагуса и растаял.

За спиной кто-то резко выдохнул. И Аспарагус припал к земле, пропуская над головой едва заметную иглу, которая с тихим хрустом вонзилась в дерево.

— Игла, значит. — Он крутанулся в приседе, чтобы оказаться к сыну владыки Дуги́ лицом. — Оправдываете своё боевое прозвище? Вам удалось меня впечатлить. Однако вы напрасно тратите силы, сын Дуги́. Быть может, покажетесь? Я вам не помеха, не противник, не судья.

Ответом стал лишь трепет листвы.

— Я долго вас искал, — Аспарагус поднялся. — Наши умыслы схожи. Мы оба желаем, чтобы сердца дорогих нам существ бились.

— Благой ночи, господин Аспарагус, — тихо, но чётко произнес звонкий голос. —Окажите милость, пролейте каплю смысла на выказанные вами слова. Ежели позволите, воды принесли меня в Барклей, ведомые дурным предчаянием, иссекавшим душу мою вот уже которую ночь кряду.

У Аспарагуса вырвался смешок. Давненько он не общался с океанидами, давненько… Он вытащил из дерева иголку. На её кончике запеклась рыжая капля отравы, навлекавшей краткосрочный сон. Этот яд называли «беглым забвением». В больших количествах он мог и умертвить.

— Подплывая к лесу, я узрел следы бойни, — продолжил сын Дуги́. — Отыскал на берегу саблю Дэлмара и…

— Вы испугались за названного брата, — перебил его Аспарагус и откинул иголку. — Не трудитесь пояснять — ваши намерения прозрачны. Посему я и желал с вами побеседовать. По всей видимости, мне придётся покинуть Барклей. И я хотел бы, чтобы вы приглядели за сыном Антуриума.

На просеке воцарилась тишина. Воздух насытился пагубной сыростью, будто над лесом взметнулась волна, готовая поглотить всё живое. Чуть поодаль во мраке сверкнул беловатый свет. Сперва едва заметный, он разгорался всё ярче и перемещался, подобно блуждающему огню, пока его хозяин, перескакивая с ветки на ветку, спускался к подножию дерева.

Вскоре давление воды исчезло. Перед Аспарагусом предстал океанид — высокий и поджарый, бледнолицый, со стянутыми в хвост белыми волосами, лоснившимися серебром. Ныне сын Дуги́ мало походил на того сутулого худого юношу, прежде жившего в Барклей и нараспев читавшего дриадам стихи.

— Полагаю, мои вопросы останутся без ответа? — Его голос иссох, как выкинутый на солнцепёк прут.

— Лесу угрожают вырожденцы, за спинами которых стоит Каладиум, — отозвался Аспарагус. — Наследника клана дважды пытались убить. Достаточно?..

— Малахиту грозит опасность, — сын Дуги́ убрал в карман штанов тонкую древесную трубку, из которой прежде и выстрелил иглой. — Вы желаете, чтобы я приглядел за ним, но рука ваша ищет моей смерти. Странное противоречие, не находите?

Аспарагус опустил глаза и понял, что столь крепко стискивает меч, что на ладони того и гляди отпечатается бледный след от рукояти.

Треклятые океаниды! Всё-то они подмечают!

— Вы мертвы?

— Отнюдь.

— Тогда ваше предположение ложно, — Аспарагус поправил маску и откинулся на дерево. — Хранители вас не узнали. Я и сам сомневался до последнего.

— Я довольно давно не услаждал взор красотами Барклей, — прошептал сын Дуги́, заведя руки за спину. — Посему речам вашим и не подвластно заронить во мне семя изумления. Сказать по совести, иной раз я и сам с трудом припоминаю себя прежнего.

— Снимете повязку?

Сын Дуги́ коснулся нашлёпки, прикрывавшей левый глаз. Она соскользнула, упала на исчерченную шрамами ладонь, и разноцветные глаза — синий и белый — сверкнули во тьме. Два вертикальных зрачка сузились.

Ярость обезумевшим зверем прокралась в душу Аспарагуса. Он привык держать чувства в узде. На лице не дрогнул и мускул, дыхание осталось ровным. Лишь орошенное ядом гнева сердце пустилось вскачь, погоняемое хлыстом оживших воспоминаний. Ведь Аспарагус глядел на океанида, который перевернул жизнь Антуриума вверх дном и разрушил его семью.

Сын Дуги́ вздохнул. И его вздох напоминал плеск водной глади, растревоженной взмахом крыльев.

— Думаю, — устало произнёс он, — о моих былых злоключениях вам поведал правитель Антуриум?

— А вы не думайте, — Аспарагус чувствовал, как доспехи напускного умиротворения трещат по швам. — Лучше скажите: скольких лет владыке Дуги́ стоило вылепить воина из поэта?

— Поверьте, — в голосе океанида звенел лёд, — сия история не усладит ваш слух. Не сочтите за неуважение, но внушительную её часть я пропадал в пьяном исступлении.

— И выжили.

— Научился убивать.

Какое-то время Аспарагус глядел на редкую морось, подкошенную ветром. Сердце полнилось тревогой, а разум одолевали вопросы о здравости задуманного. Сомнения почти стёрлись: в Барклей грядет борьба за власть. Недаром же на судных листах красуется подпись: А. — правитель клана дриад.

Дриада с золотыми глазами вытащила Эсфирь из-под каменных завалов. Аспарагус знал эту дриаду. Она — корень всех зол. Он должен встретиться с ней. Должен хотя бы попытаться воззвать её к разуму.

— Ступайте, сын Дуги́. — Аспарагус устремился к Морионовым скалам. — Оберегайте наследника. И вот ещё что: ежели мы с вами выживем и свидимся вновь, отвесьте мне пинка, чтобы впредь в моей голове не зарождались столь отчаянные побуждения. Ныне я рискую жизнью.

Он не успел пройти и тридцати шагов, как в спину дохнула морозная свежесть, раздувшая взмокшие волосы.

— Верю, вы поступаете мудро и верно, — произнёс сын Дуги́. — Пусть удача благоволит вам. В конце концов, жизнь — это всего-навсего дорога к погибели.

На миг ветер усилился. Аспарагус обернулся. Но вместо океанида увидел на тропе лишь островок подтаявшей изморози.

Глава 17. Капкан сущности

Теперь Эсфирь могла не страшиться, что в миг забытья на шее стянется древесный корень или петля сорняка. Рубин сдержал слово. Вывел их с Мраком — так она нарекла хина — из Барклей и оставил среди бескрайних земель, испещренных поросшими мхом и цветами курганами.

— О подозрительности Аспарагуса впору слагать легенды, — прошипел Рубин на прощание. — Но раз ты до сих пор не окружена его подпевалами, значит, он поверил, что ты улетела.

Тогда Эсфирь хотелось задать ещё множество вопросов. Но голова отказалась размышлять о чем-то, кроме долгожданного сна.

Они с Мраком заночевали под одним из курганов, в замаскированной листвой и ветвями норе. И всё бы ничего, вот только хин храпел до того громко, что со стен сыпалось крошево земли. Стоило Эсфирь сомкнуть веки, как она подпрыгивала от жуткого «х-р-р». Казалось, совсем рядом валят вековые деревья.

Ужас!

***

Время текло. Усталость накапливалась, и всё чаще Эсфирь впадала в уныние. Всё чаще сидела сиднем и глядела в пустоту, перемалывая в уме тёмные мысли о выродках и прошлом, которое никак не желало вспоминаться.

Рубин оставил флягу с питьём, но оно так отдавало горечью, что существо скорее откинуло бы рога, нежели утолило жажду. Эсфирь терпела, но когда сухость во рту стала невыносимой, они с Мраком всё же покинули землянку, чтобы отыскать ручей.

У курганов гуляли страшные ветра. Дули зло и яростно. Гнули престранные растения, громадные и похожие на гвозди. Могучая спина хина служила щитом, но Эсфирь всё равно продрогла до костей.

Рубин сказал, что Олеандр сам её отыщет. Но когда? Как скоро?

С водицей тоже не повезло. От низины, по дну которой бежала река, исходил зловонный смрад. Чуть поодаль из почвы торчала коряга с приколоченной дощечкой. Надпись гласила: «Болотинка».

— Болотинка. — У Эсфирь вырвался нервный смешок. — И не поспоришь. Река-вонючка.

Она повернула назад. Трава под ногами противно скрипела. Сорняки цеплялись за сапоги и заставляли спотыкаться. Это раздражало так сильно, что Эсфирь чуть не призвала клевец, чтобы воздать гадким злопыхателям по корням. Ну правда! Зачем они пытаются её уронить?!

И Олеандр тоже хорош. И Рубин! Все! Завели её… куда-то. Она не жалела сил, пытаясь им помочь. Рисковала! А они!..

— Ай!

Браслеты обожгли запястья. Гнев и негодование улетучились. Эсфирь снова будто коснулась чего-то запретного и подступила к тропе, ведущей во тьму. К той грани, за которой существа перестают думать и отдаются на волю инстинктов. Там кажется, что ты сильнее всех. Там очень легко решить, что чужие жизни ничего не стоят.

Эсфирь поежилась и посмотрела на Мрака. В ответном взгляде алых глаз-звезд тоже читался вопрос.

— Они жгут меня уже не в первый раз. — Она приподняла руку и тронула холодные звенья браслета с пером. Украшение блеснуло. — Но никаких ранок не остается. Это странно.

***

Другой ночью Эсфирь видела во снах Геру — её паутину и грозовые разряды. Видела, как дриады падают, сраженные перьями-лезвиями, и как бушуют на склоне ураганные ветра.

Эсфирь проснулась в поту. Зачерпнула ртом воздух и села. Листок, сорванный с растения-гвоздя, скатился с колен. Не увидев рядом хина, она подхватила флягу и вынырнула из убежища.

И куда подевался Мрак? Ушёл искать воду?

— Милая Эсфирь, здравствуйте, — послышался рядом голос, сладкий, как отравленный сироп. — Я ваш друг.

Из-за соседнего кургана выступил длинноногий дриад с каштановыми волосами до плеч. Его голову укрывал чёрный платок. Частокол клинков на поясе навевал мысли о разделке туш, но лицо мужчины казалось приветливым.

Впечатление складывалось противоречивое.

Скажешь: «Этот дриад красивее цветущей поляны» — и будешь прав. Скажешь: «Он страшнее пещеры, полной черепов» — и тоже не ошибёшься. Даже украшения у дриада двуликие. Взять хотя бы вон то кольцо в виде затейливо скрещенных лепестков. Или другое: золотые змеи, переплетаясь телами, смотрят друг на друга, разинув пасти.

А ведь дриад представился «другом». Что ж, пожалуй, его и впрямь можно было так назвать. Добрый друг, который охотнее выпотрошит собеседника, нежели угостит его ужином.

Интересно, этот мужчина умеет зловеще хохотать?

Эсфирь оглядела его и заприметила на его бедре ещё и хлыст. Дриад широко улыбнулся, отчего его тонкие усики зашевелись, точь-в-точь паучьи лапки.

— М-м-м… — Он постучал пальцем о палец. — Пожалуй, начнем с главного. Аспарагус желает вам смерти, я же — долгих лет жизни и процветания.

Устоять на ногах было непросто, и Эсфирь все-таки глотнула из фляги Рубина. Неведомая водица обожгла горло. Проще не стало, зато тело вмиг обдало жаром.

— М-мы знакомы?

— Мое имя Каладиум, — промурлыкал дриад. — И так уж вышло, мне есть что вам предложить. Выслушаете?

Разум Эсфирь пробудился, приказывая немедля улетать, но память тут же отозвалась горьким шёпотом: «Мрак не вернулся».

— К-ко-конечно. — Эсфирь переступила с ноги на ногу.

Каладиум позволил застывшей улыбке стать шире. Хотя, казалось бы, куда шире? Его губы и так растянулись до ушей — чудо, что кожа ещё не лопнула. Ряд белых зубов столь отчетливо выделился на злато-бронзовом лице, что казался наспех прилепленным.

— Одной ночью я прогуливался у Морионовых скал, — возвестил Каладиум тоном, какой может позволить себе лишь существо, привыкшее повелевать. — Моя подруга протянула вам руку помощи. Припоминаете?

Сердце ударилось о ребра. Язык задеревенел, и единственное, что Эсфирь смогла — это кивнуть.

— Дивно, — пропел Каладиум.

— Вы тогда убежали! — взвизгнула Эсфирь. — Я хотела поблагодарить вас и…

— Погодите-ка. — Дриад приложил палец к губам.

Завитки его ушей распрямились. Взор помрачнел и теперь ещё меньше сочетался с радушной улыбкой — лучше уж удавиться в петле, чем повернуться спиной к тому, кто так смотрит. Каладиум вскочил на валун и огляделся с таким видом, будто отовсюду ждал нападения.

Странно. Вокруг — ни души. Лишь ветер свистел.

Но вдруг за темневшими вдали зарослями прошмыгнула тень. И в тот же миг рёв вспорол ночь. За ним подтянулся ещё один, и ещё, и ещё. Крики летели от Морионовых скал, черными крыльями застывших между лесом и равниной.

Рука дриада юркнула под складки плаща и вытащила оттуда целиком позолоченный кинжал. Каладиум подкинул кинжал. Со свистом тот кувыркнулся в воздухе и снова прилип к смуглой ладони.

Эсфирь хотела спросить, кто кричал, но тут пришло осознание. Она даже подпрыгнула от радости — и копна завитушек подпрыгнула вместе с ней. Крик донёсся издалека. Но ей уже не раз доводилось слышать его из пасти хина. Непонятно только, почему ныне рёв напоминал стайную перекличку. Но…

— Не страшитесь, господин Каладиум, — Эсфирь принялась расчесывать пальцами перепутанные кудри. — Это мой друг хин. Он спал, но… Похоже, проснулся и решил прогуляться.

— Ах да, хин! — Каладиум соскочил с камня. Резким движением раскинул руки в стороны и метнул в холмы две зеленоватые вспышки чар. — Досадно, мне не выпала честь его поприветствовать.

Кругом густела темнота, но стоило колдовству настигнуть цель, как цветы на пригорках подсветились мириадами огней. До чего красиво! С губ Эсфирь невольно соскользнул вздох восхищения.

— Давайте начистоту, дитя. — Каладиум деликатно прокашлялся в кулак. — Вы одна из тех, кого глупцы нарекают вырожденцами, а мудрецы — одарёнными. Для первых ваша жизнь не стоит и плевка. Вторых же — крайне сложно отыскать. Но вы родились под счастливой звездой, дорогая Эсфирь. Моя подруга, как и я сам, принадлежим к числу тех, кто готов защищать одарённых от несправедливости мира сего. Поэтому она помогла вам выбраться из пещеры. Поэтому я советую вам последовать за мной — туда, где на вашу жизнь никто и никогда не позарится. А случись беда — всякое оружие, летящее в вашу сторону, я без тени сомнения остановлю собственным сердцем.

Ни звука не нарушало тишину. Даже ветер поумерил пыл. У Эсфирь возникло чувство, будто за спиной вот-вот грянут рукоплескания. Она даже опешила, обернувшись и увидев вместо зрителей лишь живописные валуны, по граням которых скакали красивые блики от мерцающих трав.

Она трижды прокрутила в памяти слова дриада. Он красиво говорил. Вот только…

Складно складывается, да что-то не верится,— подумала Эсфирь.

Как перышко опалить, она развесила уши перед существом, по чьим венам вместе с кровью струился обман. Дриад лгал не так явно, как если бы облепил камень перьями и попытался выдать за птенца. Нет, он врал иначе — тонко и вёртко. Такую ложь и ложью-то назвать трудно: существо просто выкидывает из речи всё, что обычно следует за союзом «но».

В попытках подловить таких плутов на вранье можно и поседеть. Они опаснее мешка, набитого лезвиями. И Эсфирь знала об этом не понаслышке. От этого обмана веяло чем-то болезненно родным.

Но заприметить яму — одно дело, а перепрыгнуть — совсем другое. Вряд ли Каладиум обрадуется, если кто-то усомнится в чистоте его помыслов. Клинки, которыми он был увешан, поблескивали, словно приглашая Эсфирь на чудный ужин, и ничуть не намекали, что в случае отказа она послужит тушкой для свежевания.

Нужно было сразу улететь, — проплыла в сознании запоздалая мысль, полная раскаяния.

— Итак, — Каладиум подобрался, точно перед броском. Сиреневые глаза угрожающе сузились. — Ежели у вас есть ко мне вопросы, я непременно на них отвечу.

И опять утаишь лишнее, — Эсфирь прикусила губу. По телу и крыльям замолотили холодные капли дождя, остужаемые ветром.

Она сглотнула и тихо выговорила:

— Я не вырожденка.

— Ну разумеется, — последовал высокомерный отклик. — А я, стало быть, плод вашего воображения.

— Серьёзно? — Надежда теплым огоньком вспыхнула в груди Эсфирь.

Каладиум в кулак не то кашлянул, не то коротко посмеялся.

— Это игра слов, дитя. Шутка.

— А-а-а. — Эсфирь поникла. — Как с яйцами, наверное.

— С какими яйцами? — Дриад вытаращился на нее так, будто она стояла на рогах.

— Огнедышащими.

Каладиум явно растерялся. Яйца своё дело сделали — дважды. Сначала сбили с толку Эсфирь, а ныне и дриада — самого красивого, страшного и хитрого из всех, кого она встречала.

— Гм-м. — К левому виску он приложил палец, к правому — остриё кинжала.

Эсфирь пристально следила за тем, как кончик позолоченного лезвия елозит по смуглой коже, задевая край платка. В голове будто произошёл взрыв. На плечи грузом легло чувство опасности.

Дурёха! Какая же Эсфирь дурёха! Как можно было затерять в памяти столь приметный кинжал — тот самый, по чьей вине Гера испустила дух? Выходит, Каладиум убил вырожденку. Почему? Испугался её неистовства? Хотел помочь соплеменникам? А не он ли кичился, что защищает одаренных? Не он ли заявлял, что остановит летящее в их сторону оружие своим сердцем?

Нет! Эсфирь с Каладиумом не по пути. Желание выразить подруге дриада признательность не шло ни в какое сравнение с жаждой жить и вернуть память.

— Я не пойду с вами, — Эсфирь вжала голову в плечи. — Пожалуйста, передайте вашей подруге мою благодарность.

Порыв ветра ударил по чёрному плащу. Ткань раздулась, взвихрилась перед Каладиумом, скрывая лицо всего на миг, после чего на мир воззрело иное создание. Дриад не перестал быть дриадом, но он наконец скинул маску добродушия. Теперь он походил на хищника, чья добыча отказалась добровольно лезть в пасть.

— Уверены? — Он шёл к Эсфирь, выплевывая слова в такт шороху сапог. — Быть может, вы передумаете, ежели узнаете, что вы неспроста оказались в заваленной пещере? В Морионовых скалах не бывает обвалов и осыпей. Эти скалы заколдованы. Их защиту сложно перебить. Сложно, но можно — чарами. Только с их помощью получится устроить беду.

— Что?! — Эсфирь не хотела повышать голос, но тот не разделял её желаний. — Хотите сказать, меня нарочно завалили? Но зачем? Чтобы убить?

— О, ради богов, девочка! — шипел Каладиум, прокатывая кинжал по тыльной стороне ладони. — Ну какая же вы скудоумная! Да, вас желали убить! Ужель это вас изумляет? Привыкайте. Лишь заурядных существ не пытаются убить, а вырожденцы к таким не относятся.

— Кто?!

— Полагаю, Антуриум. Отец Олеандра.

— Отец?! — Эсфирь медленно переваривала эти сведения.

А когда переварила, её охватил клубящийся ядовитыми парами гнев. Сколько ещё раз её попытаются убить? Кругом сплошные душегубы и обманщики!

Эсфирь лихорадочно щёлкала застёжкой браслета. Шорох чужих сапог затих. Ноздри наполнил запах цветов — удушающий, словно неподалёку разбилась склянка с духами. Эсфирь подняла голову. Каладиум стоял напротив и не сводил с неё горящего взгляда. Она чувствовала себя мышью, заворожённой взором змеиного властелина.

Неловкие пальцы сломали замок-колечко. Браслет упал в траву. Эсфирь только надумала его поднять, как мощь хлынула внутрь лавовым потоком. Силы разлилась по венам, впрыснув в кровь доселе неизведанный, упоительный яд неодолимости.

— Оставаться у курганов опасно, дорогая Эсфирь. — Каладиум выдыхал горячий воздух. — Услышьте же меня! Удача благоволит вам. Но долго ли это продлится? Везение — лишь гнилая лестница во мраке. Один неверный шаг, и падение обернётся прощанием с жизнью. Дважды, а то и трижды вы вырвались из лап смерти. Мы вызволили вас из-под завалов, а что до Аспарагуса…

— С ним мне помог Олеандр, — вымолвила Эсфирь. — Рубин поведал, что Аспарагус…

— Ха! — Губы Каладиума вновь скривились в деланной улыбке. Он вздохнул так, словно был разочарован до глубины души. — Не стань я подспорьем нашему дражайшему наследнику в его нелепой лжи, что вы улетели, Аспарагус вовек не оставил бы вас в покое, поверьте.

Хватит! Надоело! Разум окончательно помутился. Чары очарования откликнулись на немой призыв, и белёсое свечение окружило Эсфирь. Она схватила Каладиума за ворот рубахи и притянула к себе. Дриад приподнял брови, перехватил запястья Эсфирь и оскалился. Она поцеловала его — и мир перед глазами взорвался яркими красками. Дурманящий запах Каладиума очаровывал, заигрывал, порождая жажду вкусить больше.

В глубине души Эсфирь понимала: с телом происходит нечто нехорошее. Но клокочущее внутри вожделение на корню обрубило здравые мысли. С неохотой оторвавшись от податливых губ, она снова к ним прильнула. Её вело странное чувство: хотелось ощутить их сладость и одновременно разодрать до мяса.

Ливень усиливался, превращая землю в грязевую трясину. Дождевая пелена застилала всё вокруг. Даже свет цветов на курганах — и тот сквозь неё едва пробивался.

Эсфирь отстранилась от Каладиума и смахнула с его скул капли.

— Неплохо, — отчеканил он с озорной ухмылкой.

— Обидно, знаешь ли, — проговорила Эсфирь. — Всего лишь неплохо? А мне казалось, я хорошо целуюсь.

Она сморгнула дождевые капли и погасила чары.

— О, я вовсе не преуменьшаю…

Он осёкся. Туман в его глазах развеялся, маска ледяного равнодушия перекрыла лицо.

Повисло жуткое напряжение. Казалось, ещё чуть-чуть — и воздух взорвется фонтаном искр.

Каладиум следил за Эсфирь, и под его взглядом каждая её мысль лопалась, как передутый пузырь. Она увидела кинжал, который дриад до сих пор сжимал. Из размытой позолоты клинка на Эсфирь глядели два глаза без зрачков: левый залился белым, правый — чёрным. С уголка губ бежала дорожка смоляной слюны, а виски и щеки были испещрены вздувшимися венами.

Сбоку блеснуло зелёным. Под ногами зашелестело. Лодыжки коснулось что-то склизкое, и тут же Эсфирь шлёпнулась наземь и стукнулась рогами о камень. В ушах расползся звон. Небо закрутилось водоворотом. Прежде чем она успела опомниться, сорняки овили тело и пригвоздили к почве. В тот миг что-то внутри сломалось, высвобождая голод убийства. Эсфирь заливисто рассмеялась. Каладиум отшатнулся от нее, как от сундука с проклятыми дарами.

Хватать, терзать, убивать, — шептало подсознание. Эсфирь легко порвала сорняки и вре́залась пальцами в размокшую землю. Она видела впереди добычу. Их разделяли двадцать-тридцать шагов, но казалось — не больше трёх. Казалось, стоит напасть, и расстояние сократится влёт, а жертва падет под оглушительный треск поломанных костей.

Чтобы растянуть удовольствие, Эсфирь подступала крадучись. Ползла на четвереньках и скалилась. Каладиум стоял неподвижно. Эсфирь прыгнула, но дриад ловко ускользнул в сторону и всадил кинжал ей в крыло.

Она вскрикнула. Щеку оросили капли крови — во второе крыло врезался нож с зазубринами.

— Боец из вас скверный. — Голос Каладиума звучал глухо и отстраненно. — Прискорбно, но поправимо.

Сердце застучало тихо и размеренно. Эсфирь замерла. Она знала, что за холмами кое-кто притаился, и ждала, пока эти кое-кто подойдут ближе. Дождалась. Темнота у холмов зашевелилась, скомкалась и явила знакомые изгибы чадящих тел. Один, второй, третий… Сгорбленные хины выползали на тусклый свет.

— Ты окружен! — прилетел издали возглас, приглушённый шумом дождя.

— Ах ты ж, хиновы потроха! — проорал Каладиум. — Аспарагус, чтоб тебя!.. Какого?..

— Глаза разуй, полудурок!

Аспарагус! Упоминание ненавистного имени отдалось зудом в дёснах. Эсфирь обернулась.

Хины наступали со всех сторон и окружали Каладиума. Глухо заклацали их зубастые черепа, на когтях вспыхнули чары. Под яростный топот дождя звери друг за другом кинулись в атаку. Каладиум метнул в землю зеленоватую вспышку и закружился, уворачиваясь от чёрных сгустков колдовства: с десяток просвистели над головой, ещё несколько лизнули плащ и штаны. Двум хинам он позволил приблизиться, а после швырнул в них выхваченные из-за пояса ножи и сжался в комок, пропуская над макушкой очередной черный сгусток.

Два хина упали, оросив траву кровью. Третьему прыгнувшему Каладиум распорол живот шпорами-лезвиями, выскочившими из наручей.

Эсфирь чувствовала: еще немного, и её душевной болью можно будет без огнива воспламенять свечи, а гневом — ровнять с землёй горы. Хинов вырезали прямо на глазах, а она лишь отползла к кургану и сидела сложа рога, не в силах вытянуть из крыла зазубренный нож. По валунам, на которых лежали крылья, стекала кровь. Но как Эсфирь ни била по рукояти, как ни раскачивала её, нож не поддавался.

Вдруг почва содрогнулась, и из неё с грохотом выпорхнули корни. Они опутали ещё пятерых хинов и вжали их в грязь. Каладиум перескочил через обездвиженных зверей и сорвал с пояса хлыст.

Уши Эсфирь заложило от резкого щелчка. Хлыст взвился над головой Каладиума. Тотчас из-за кургана на поле сражения вылетел всадник. Левую половину его лица закрывала до боли знакомая древесная маска.

— Убери хлыст — не поможет! — взревел Аспарагус и направил скакуна в гущу драки.

Каладиум взмахнул хлыстом, и тот со свистом рассёк воздух и с гулким шлепком овил ногу хина. Зверь рыкнул, подался вперёд, но путы не позволили сделать и шага. Каладиум дёрнул хлыст на себя, и хин шлёпнулся спиной в лужу.

Звери подняли вой. Затопали. Завертели мордами. Вре́зались когтями в почву и понеслись кто куда, испуская дым и расплескивая слякоть. Эсфирь видела, как к Аспарагусу чёрными тучами летят сгустки чар. Видела, как он прижимается к спине скакуна, ускользая от ударов, а после бьёт его пятками и рвёт поводья в сторону чащи целящихся лап. Часть хинов кинулась врассыпную. Аспарагус промчался мимо на полном скаку, вырвал ноги из стремян и сошёл на землю в кувырке.

Сверкнуло. Аспарагус обнажил меч и одним широким взмахом распорол глотки двум хинам. Каладиум тем временем насадил на клинок ещё одного — зверь едва не повис на лезвии, вмиг утратив желание кусаться.

Эсфирь слышала ругань и проклятия, свист хлыста и лязг металла. Вжалась в валун, сотрясаясь всем телом. Смежила веки, но тут же распахнула и вскрикнула. К бедру прикатила дымящаяся морда. Несмотря на расставание с телом, она всё ещё щелкала зубами, пока не замерла с оскаленной пастью.

Силы лавой растеклись по венам. Разум снова помутился. Эсфирь встала и расправила плечи, не чувствуя более боли в крыльях. С пальцев потекла тьма. Нарастающее гудение заглушило пучину звуков. Хины, стайка мельтешащих чёрных точек, попрятались в норах под курганами. Остались только два замерших пятна. Две надоедливые, недостойные жизни кляксы: Каладиум и Аспарагус.

— Тёмные отродья! Нечисть треклятая! — прорычал Каладиум. Он сплюнул кровь и постучал ладонью по длинному уху. — И откуда их столько повылазило? Не пойму… это они так шумят?

— Великий Тофос! — Аспарагус смотрел на Эсфирь.

Она светилась. Сияла всё ярче и жарче, подобно солнцу, сорвавшемуся с небесных цепей и падавшему на землю. Из пальцев струился мрак — он сгущался, окаймляя воздух вокруг дриад движущейся петлёй. Тёмное лассо впиталось в почву, и из неё выросли двенадцать плотных теней — рогатых, с перепончатыми крыльями и кожистыми, увенчанными лезвиями хвостами.

Тени окружили дриад. Взялись за руки и повели хоровод. Заплясали, выбивая копытами беззвучную дробь.

— Нужно уходить! — взвыл Аспарагус, тщась перекричать гул.

— Куда, боги милостивые?! — Каладиум прижимал ладони к ушам, по мочкам и скулам стекали кровавые полосы. — Куда?!

— Боль! — отдала приказ Эсфирь и взмахнула крыльями.

Ветер рывком подхватил её, поднимая выше и выше.

Тени слились воедино и превратились в изрыгающую тьму стену. Ночь разорвал леденящий душу вопль — несколько ударов пришлись на Каладиума. Он упал на колени. Впился пальцами в голову — мелкий и жалкий, в изодранном одеянии, перемазанном алой и черной кровью.

Аспарагусу тоже достался удар тьмы, но он устоял. Вновь и вновь ускользал от мрака в шатких поворотах. Вновь и вновь обращал дурной взгляд к небу и разжигал на ладони пару невзрачных искр. И отбивался, отбивался, отбивался, размахивая клинком, как сумасшедший. Меч так и вращался в дрожащих руках. Аспарагус клял на чем мир стоит и выродков, и Каладиума, и Антуриума, и…

Эсфирь зависла высоко в воздухе. Закрутилась веретеном, впитывая в себя накопленные свет и тепло. Застыла, выдохнула. Сомкнула ладони лодочкой у живота и направила к дриадам ослепляющую волну света.

— Ежели выживу, — выпалил Аспарагус, припадая к земле, — клянусь, я убью тебя, Олеандр!

— Олеандр, — медленно и чётко процедила Эсфирь, не обращая внимания на хрипы дриад.

Перед внутренним взором с кристальной ясностью предстало лицо цвета корицы с колючими зелеными глазами и двумя родинками на щеке. Сердце екнуло, и ярость улетучилась. Волна света почти накрыла дриад, но Эсфирь в последний миг перенацелила её к холму и полетела к Морионовым скалам. Тягучее шипение доносилось в спину. Поредевшая стая хинов вынырнула из укрытий и устремилась вдогонку.

Глава 18. Враги или соратники

На своём веку Аспарагус не единожды участвовал в сражениях, где противник брал численным перевесом. Не раз ему доводилось противостоять и вырожденцам. Но никогда после он не чувствовал себя столь — да простит Тофос его душу! — паскудно. Даже по завершении той схватки, где он изувечил лицо и навсегда лишился благодати глядеть на мир двумя глазами.

Стоя на коленях в луже чёрно-алой крови, Аспарагус попытался осмыслить случившееся, но столкнулся с нехваткой умственных сил. Надумал подняться, но и тут потерпел неудачу: спину прострелило. Кровь галопом забегала в висках, вторя надрывным ударам сердца.

Зелен лист, годы боевого затишья дурно сказались на Аспарагусе. С приходом к власти Антуриума он поумерил гордыню воина и соглядатая в угоду мирским благам. Женился, познал радость отцовства. И не пожалел. Но, увы, размяк и позабыл, каково это — находиться в постоянном напряжении, разгадывать навалившиеся скопом загадки и выслеживать то одно существо, то другое.

И это Аспарагус ещё не помянул главную занозу — Олеандра. По отбытии из Барклей Антуриум чётко дал понять: защита наследника первостепенна. Но запамятовал сообщить, что его дражайший сын-отщепенец, чуть запахнет дымом, сделается в каждом дупле затычкой.

Вот не сидится этому непризнанному дарованию на безопасном месте — и хоть ты листву с рук обдирай. И плевать оно желало, что его бестолковые метания отягощают груз проблем.

Счастье, что теперь Олеандр не отыщет белокрылую вырожденку. Хотелось верить, что не отыщет.

Мертвящий звон в ушах затихал, словно вытесняемый тягучим шипением. Аспарагус медленно приподнял голову. Курган слева исчез. На его месте темнела глубокая воронка, исторгавшая клубы сизого дыма. Ни хинов, ни престранных теней, ни белокрылой вырожденки.

Способности Эсфирь поражали. Аспарагус никогда не видел столь диковинное колдовство. Чистые свет и тьма. Боль. Очарование. Исцеление. Неведомые существа, сотканные из тёмных чар.

Не многовато ли умений? Даже для вырожденки.

Эта девчонка… Что она такое? Кто она?! Одна из вестниц конца света — не иначе.

Аспарагус всё размышлял, какие ошибки они с Каладиумом совершили в бою. И скоро осознал — заурядные. Недооценили угрозу. Зациклились на борьбе с хинами. А вдобавок малость окостенели, завидев двенадцать хвостатых тварей, сотканных из мрака.

Каладиуму надлежало избавиться от Эсфирь, когда выдался случай, но он… Он до последнего лелеял надежду пригреть её под листвой. Самонадеянность сыграла с ним злую шутку. Стальной Шип был прав: добрую долю проплешин в броне Каладиума составляет его убежденность в собственной несокрушимости.

Аспарагус снова задумался над сущностью улетевшей девчонки, но услышал шорох. Превозмогая ломоту, напряг тело, готовый обороняться. Глазами считывал движения собрата, подползавшего слева, и разум обуяло нестерпимое желание отвесить тому пинка.

Вот он, Каладиум — кряхтя и постанывая, волочит израненную плоть по лужам. И смотрит на Аспарагуса как на отребье — вроде бы снизу, но вместе с тем сверху вниз. Вот он, дриад, который с Эпохи Стальных Шипов крутится возле Аспарагуса: одаривает при встречах крепкими рукопожатиями, притворными улыбками и восхищением, а на деле поддерживает их дружбу столь же лживо, сколь и горячо. И по сию пору стремится доказать, что он лучше Аспарагуса.

Ни для кого не секрет, что в минувшие лета Каладиум метил на пост архихранителя. Обученный виртуозным мастером-океанидом, жаждавший хвальбы и почитаний, он выслуживался перед Стальным Шипом, изъявляя слепую преданность. Но когда дело дошло до перераспределения обязанностей, был послан заниматься грязной работой — калечить и умерщвлять соплеменников, большинство из которых и ножом для готовки орудовали неуклюже.

Каладиум рванул из-за пояса клинок. Аспарагус со стоическим спокойствием дозволил лезвию подобраться к глотке.

Истинно, — мысленно говорил он Каладиуму, замершему рядом с кинжалом в руке, — Эониум оказал мне честь и предложил занять пост архихранителя еще накануне воинского сбора. Истинно, ты потерпел поражение вне битвы. А ведаешь почему? Не потому, что я изловчился умаслить Стального Шипа. Не потому, что ты в чем-то мне уступаешь. Отнюдь. Причины куда обыденней. Просто в глазах Эониума я отражался вовсе не тем, за кого меня принимали.

Ни живой ни мертвый, со свалявшимися в пакли волосами, Каладиум зачерпывал воздух короткими, жадными глотками. Лицо, грудь, пальцы, плечо, на котором прежде хин сомкнул челюсти — всё в ало-черной крови. Рубаха изодрана в лоскуты.

— Могу я поинтересоваться, какой немой мантикоры ты здесь промышлял? — Каладиум зашёлся кашлем. — Решил проследить за мной?

— Похвальная догадливость, — не удержался от издёвки Аспарагус. — Рискну заметить, ты избрал не самый изящный способ выразить благодарность за помощь. Не то чтобы я сетовал на неуважение…

— Говори! — донеслось прямо над ухом, и острие кинжала ещё тверже уперлось в горло, опасно ерзая под кадыком.

— Следил.

— Треклятый прихвостень Антуриума! — прорычал Каладиум, брызжа слюной, как взбесившийся силин.

— Каладиум…

— Получил, что хотел?

— Каладиум…

— Зараза!

Понеслась листва по ветру... — Аспарагус мысленно выругался.

— Каладиум, послушай…

— Да, это я! Доволен?!

Аспарагус резко перехватил застывшую у глотки руку и вывернул запястье. Хрустнуло. Каладиум вскрикнул, выронил кинжал и получил кулаком под дых. Удар был щадящим, но достаточным, чтобы повалить на спину.

Заря украдкой разреживала ночь. Небо, совсем недавно бывшее чёрно-синим, окрашивалось в золотисто-розовые цвета. Солнце пробуждалось и подсвечивало рябь облаков.

Наверное, Олеандр уже очнулся. Скоро он разбудит поселение и — упаси Тофос! — заявится в курганистые земли и закатит такой скандал, что живые позавидуют мёртвым, а мёртвые содрогнутся.

Перебранка с наследником не входила в замыслы Аспарагуса. Он поднялся с колен и высвободил меч, увязший под телами хинов. Голова снова закружилась, запах гари душил.

— Некогда мне с тобой возиться, ты уж не обессудь. — Аспарагус поглядел на сжавшегося в комок Каладиума. — Истинно, я следил за тобой. Как часто мы поднимали вопрос о том, кто умертвил Спирею и отравил наследника? И всякий раз ты не выдавал правды ни речами, ни лицом. Признаюсь, сперва я подозревал не только тебя. Доверенные мне собратья бдели за каждым Стальным воином, который вел себя мало-мальски подозрительно. Ещё до гибели Спиреи среди дриад гуляли разговоры, мол, Стальной Палач оживился, восстает ни свет ни заря и отлучается из поселения. Тогда я не придал этому значения. Тогда я многому не придал значения. Но позже…

Аспарагус тяжело вздохнул и продолжил:

— Позже мне доложили, что Клематис и Птерис проявляли интерес к хижине наследника, где сидела эта девчонка — Эсфирь. Позже я спросил себя: знал ли Каладиум о её присутствии в поселении? А ежели знал, почему не обмолвился и словом? Позже я наткнулся на тело Мирта. Явился на бой с вырожденками, где своими глазами увидел, как Эсфирь излечила наследника и ударила по Гере чарами исцеления. К тому мгновению у меня уже были основания предполагать, что ко всей этой неразберихе приложил листья наш бывалый Палач. Я прикинулся слепцом. Рассудил, что ты не упустишь шанса расчистить путь к девице, одаренной умением укрощать вырожденцев. Ты поддержал ложь наследника. Я подыграл вам. И началась гонка преследования. Думается, мы одновременно разузнали о местонахождении Эсфирь, после чего…

Дальнейшее повествование виделось излишним. Аспарагус кашлянул в кулак, прочищая горло. Обратил взор к притихшему собрату — и удар сердца гулко отозвался в ушах. Краски сошли с лица Каладиума. Он упал на бок и безвольно раскинул руки.

Не было больше Стального Палача, чья презрительная улыбка снилась дриадам в ночных кошмарах. На земле лежал изнурённый битвой мужчина — бледный, с распустившимися на лбу почками испарины.

— Сейчас… — Аспарагус опустился на корточки.

Свистнул элафию и стянул с пояса мешок с отварами. Нужные склянки не разбились. Содержимым первой бутыли Аспарагус промыл раны Каладиума, а вторую, с целебным отваром, приложил к его губам. Спустя мгновение сосуд оказался начисто иссушен.

Кроткий перестук копыт возвестил о приближении элафии. Впереди расплывчатым пятном замаячил рогатый силуэт. Аспарагус часто-часто заморгал, прогоняя усталость. Встал и принялся собирать в кучу найденные на поле брани клинки. И чьей милостью Каладиум не валится с ног под их тяжестью?

— Ну-с? — прозвучал за спиной неторопливый голос. — Право, мне любопытно, на что ты рассчитывал. Надеялся, девица последует за мной, а ты осторожненько так за нами покрысятничаешь?

— Теперь это неважно, — уклончиво ответил Аспарагус. — Я хочу помочь, Каладиум.

— Ну да, ну да, — с обманчивой мягкостью вымолвил тот. — Назови мне хоть одну причину, почему я должен верить тому, кто увивается за нынешним правителем и его сыночком? Ты предал Сталь, Аспарагус! Ты предал владыку Эониума! Предал самого себя и свои идеалы! Твой драгоценный Антуриум искореняет Стальные традиции, он даже смертную казнь отменил! Олеандр ему потакает! А ты бегаешь за ними и…

— Это мой долг! — перебил его Аспарагус. — Я…

— …Поклялся служить всем потомкам первозданных дриад… — передразнил Каладиум. — Я верный воин, клятвы мои нерушимы…

— А что насчет тебя? — Аспарагус посмотрел ему в глаза. — Ты заручился поддержкой вырожденцев и, похоже, вовсе не подумал, что владыка Эониум никогда не одобрил бы подобную затею. Он ненавидел выродков!

Каладиум помрачнел:

— Это другое.

— Как удобно. — Аспарагус отвёл взгляд и вопросил: — Ты дозволишь мне высказаться?

Каладиум прищёлкнул языком и кивнул, утирая изодранным рукавом кровь, сочившуюся из носа.

— О, благодарю. — Аспарагус растёр ладонями полыхавшее лицо. — Давеча я втёрся к наследнику в доверие. Навел его на думы о твоей непосредственной причастности к смуте и усыпил. Ныне дорога в лес нам отрезана. И я предлагаю тебе два пути. Первый: к нашей общей златоокой подруге мы скачем вместе. Второй: здесь и сейчас я изволю с тобой раскланяться.

Ежели Каладиум и удивился, вида он не подал. Хмыкнул, устремив взор к Морионовым скалам, обагрившимся утренним заревом.

— Хорошо. Я сопровожу тебя.

Глава 19. Беда не приходит одна

Проснувшись утром и спустившись с Древа, Олеандр хотел одного — выпустить кишки небезызвестному гаду в маске.

Каким же нужно быть скотом, чтобы использовать как наживку девчушку, которая толком ничего не помнит? У Аспарагуса на почве вырожденцев, похоже, совсем верхушка расшаталась. Он уже трижды переступил черту дозволенного. Сперва ударил Олеандра в разгар дуэли Каладиума и Рубина. Потом залепил ему пощёчину на глазах у соплеменников. А следом — усыпил и приказал хранителям не тревожить: дескать, у наследника выдались тяжелые дни, пусть вздремнёт.

Каков подлец, а?! Да кем Аспарагус себя возомнил?! Вот кто точно обронил и потерял страх!

А что, если Каладиум и впрямь причастен к смуте? Что, если он уже предстал перед Эсфирь, жаждая пригреть её под своей листвой?

Чувствуя, что того и гляди взорвется, точно переспелый плод, Олеандр метался по поселению. Куда бы он ни сворачивал, его везде поджидали кучки шепчущихся дриад. Страх на лицах сменялся недоверием. Поселенцы держались в сторонке, но провожали Олеандра столь цепкими взглядами, что он спотыкался через шаг.

— Вы что тут, с ума посходили?! — рявкнул Олеандр, когда прачка, встретившись с ним глазами, уронила корзину с бельём. — Соревнуетесь, кто из вас безумнее?

Он замер посреди улочки, стиснутой одноэтажными хижинами. Пробегавшие мимо дриады прятали взоры.

— Эй, ты чего разорался-то с утреца? — прогромыхал за спиной басовитый голос. Распихивая локтями дриад, к Олеандру прорывался Зеф. Позади него маячила лохматая голова Юкки. — Умер кто?

— Сейчас умрёт! — выкрикнул Олеандр. — Если никто не соизволит объяснить, что здесь творится! Где Аспарагус? Где Каладиум? И почему, скажите на милость, все пялятся на меня так, будто я нагой?

Так вышло, что причины странного поведения собратьев взбесили ещё больше.

По словам приятелей, дриады все утро обсуждали подписи к судным листам «А. — правитель клана дриад». Поселенцы решили, что за смутой стоит не кто иной как отец Олеандра. Да, причастность владыки вызывала вопросы. Зачем ему покушаться на жизнь сына? Зачем сперва прощать Мирта, а затем убивать? Но треклятая подпись глушила в умах любые прозвуки здравомыслия.

— Это не единственный слух, — подметил Юкка. — Там ещё толкуют о призраке госпожи Азалии. О её детях, которых они с господином Лета́[1] могли скрыть. Даже о… господине Аспарагусе, простите…

— Отойдём, — вымолвил Зеф.

Они миновали узкий коридор между хижинами и, приподняв ветви раскидистого дерева, подступили к ограде поселения.

— Не поймите меня превратно, господин Олеандр, — продолжил Юкка. — Я вас не осуждаю — Тофос упаси! Ваш гнев понятен. Мне тоже не понравилось бы, если бы о моём отце, о семье, какой бы она ни была, распускали сплетни. Но…

— Договаривай, — спокойнее произнес Олеандр, видя, как бедный парень вжал голову в плечи. — Я не кусаюсь, пока меня самого не укусят.

— Он хочет сказать, — встрял Зеф, — что вы с мастером Аспарагусом таитесь. Извини, дружище, но со стороны чудится, будто это вы, а не дриады, ну, слегка «того». — Он покрутил пальцем у виска. — Носитесь туда-сюда, шушукаетесь. А что поселенцам-то остается?

С каждым словом щёки Олеандра полыхали всё пуще. В упреке был смысл. С дриадами никто не объяснялся, вот они и ухватились за перво-наперво возникшие мысли и пустились в додумки.

— Ах да! — опомнился Юкка. — Аспарагуса и Каладиума я не видел с минувшего вечера. Первый ушёл в лес. Вроде как до сих пор не возвратился. Второй тоже.

— Что?! — Возглас Олеандра прокатился по селению. — Один?! Аспарагус ушёл один?!

— Один, да, — Юкка кивнул. — Он повелел дозорным оставить гнезда наблюдений. О!.. Еще сложил полномочия.

Твою ж!.. У Олеандра волосы на затылке встали дыбом. Он в сердцах долбанул кулаком по ограде.

— И ты говоришь мне об этом только сейчас?!

— Так вы спали, — прошептал Юкка. — А господин Аспарагус сказал…

— Господин Аспарагус сказал!.. — передразнил его Олеандр. — Засунь его слова себе знаешь куда!

— Тихо-тихо! — Зеф встряхнул его за плечо. — Не кипятись. Юкка-то тут при чём, он подневольный…

— Да вы все тут подневольные! — прорычал Олеандр. — Гляжу, своих мозгов ни у кого нет!

Напряжение и страх за Эсфирь сплелись в тугой узел, готовый вот-вот лопнуть. Думать было трудно. Олеандр в очередной раз пожалел, что рядом нет отца и брата. Они бы точно помогли затушить пожар в голове, испепелявший суть размышлений. Но опасение, рождённое из недавней беседы с Аспарагусом, подсказывало: неспроста — ох, неспроста! — они с Каладиумом пропали из поселения.

— Аспарагус приказал покинуть гнезда наблюдений, — Олеандр выдохнул. — Какие гнезда? Ближайшие к курганам?

— Перед Морионовыми скалами, — пискнул Юкка. — До курганов там рукой подать.

— Ну-у, — протянул Зеф. — Не рукой подать, конечно. Проскакать придется.

Что же получается?..

Аспарагус ушёл к курганам следом за Каладиумом? Ушёл и приказал дозорным близ тех земель покинуть гнезда наблюдений? Зачем? Как лист сорвать, эти бестолковые потуги были направлены на устранение Олеандра. Чтобы он не путался под ногами. Чтобы, проснувшись, не поднял дозорных и не повёл к курганам.

Любопытно другое: продумав такую тонкость, Аспарагус в придачу сложил полномочия. Словом — добровольно развязал Олеандру руки.

Закон клана дриад гласил: ежели посты исполняющего обязанности правителя и архихранителя пустуют, их занимает либо истинный владыка, либо его ближайший кровный наследник.

Аспарагус, чего уж лукавить, далеко не глуп. Он прекрасно понимал, что последует за его уходом с должностей. И всё же он сложил полномочия. Правитель оказал ему честь, доверил бразды правления, а он просто взял и подгадил ему в миг раздора. Странный поступок.

Зачем Аспарагус это сделал? Чего он желал добиться, выслеживая Каладиума?

Положим, он застал того рядом с Эсфирь. Положим, убедился, что Каладиум — один из смутьянов. Каковы дальнейшие действия? Попытка задержать подлеца в одиночку? Или…

А чем же это тут попахивает? Не предательством ли? Не изменой? Аспарагус ушёл за предполагаемым смутьяном и обезопасился от перехвата. Ушёл и сложил полномочия. Почему? Да потому что хотел примкнуть к Каладиуму! Аспарагус не собирался его задерживать! И возвращаться — тоже.

Проклятье!

На душе заскреблись силины. Тревога расползлась по мыслям со скоростью морового поветрия. Олеандр вскинул глаза к серому небу. Уже утро. Скорее всего, Каладиум и Аспарагус давно прибыли в курганистые земли. И Олеандр ничего не смог сделать, чтобы им помешать. Он провалялся на ветвях Древа, одурманенный сонником.

Он тряхнул головой, смаргивая наваждение — внутреннему взору на миг явилась тень погибшей Эсфирь. Сглотнул и вдруг обнаружил, что сидит на лавке между хранителей. Один из них, похожий на громадное рыжее дерево, настойчиво тряс Олеандра за онемевшее плечо.

— Ну наконец-то, — Зеф выдохнул. — Ты предупреждай хоть, когда впадаешь в эти свои тяжкие думы.

Нет! Неужели Олеандр сдался? Неужели даже не попытается уберечь ту, которой обязан жизнью?

— Зовите Драцену и Рубина! — Он вскочил. — Запрягайте скакунов! Мы едем в курганистые земли!

— Чего?! — охнули Юкка и Зеф.

Ноги уже несли Олеандра к главным вратам.

— По дороге расскажу!

— Но…

— Это приказ!

Мимо проносились перепуганные лица. Дриады шарахались от Олеандра, как от безумца с топором. Не обращая внимания на крики в спину, он подбежал к вратам и настежь их распахнул.

В боку кололо. Мышцы ныли. Но Олеандр всё равно прибавил ходу, едва оказавшись за чертой селения. Свистнул, заложив пальцы в рот — и по лесу разнёсся гулкий, призывный звук.

Дремавший на ближайшей поляне Аби вскинул голову и поднялся. Олеандр вылетел из-за деревьев и с ходу запрыгнул приятелю на спину. Они рванули к скалам, земля под копытами затряслась.

Пусть шанс на успех невелик — увязающий в трясине, как известно, и за травинку хватается. Увидев Палача, Эсфирь могла и улететь, верно? Или спрятаться. Или… Да мало ли! Вариантов — два мешка!

— Быстрее, Аби! — Олеандр хватанул элафию пятками и направил в объезд ручья, светлевшего впереди.

Лесные заросли редели. Иссохшие прутья и листва уступили место высокой траве, хлеставшей по сапогам не хуже кнутов. Обрывки выкриков долетали в спину под дробный перестук копыт. Абутилон мог скакать ещё быстрее, но в таком случае он рисковал изрезать бедра о траву. Поэтому Олеандру приходилось сдерживать норов приятеля и почасту замедляться.

В одну из вынужденных остановок Олеандр выхватили чёрную точку, плывшую в небе над далекими скальными гребнями.

Эсфирь? Кто бы это ни был, полёт выглядел жутко. Летун вился раненой птицей — того и гляди расшибется о каменные склоны. Его швыряло из стороны в сторону столь лихо, будто он сражался с незримым врагом. Примерно так штормило Зефа, когда он впервые испил крепленого вина и после четвёртой чаши со словами «что-то оно какое-то лёгонькое» осушил ещё с десяток.

Это Эсфирь!

В груди будто треснула перегнутая ветвь. Тревога въелась корнями в сердце. Олеандр приготовился к новому рывку, но взгляд упёрся в дерево на краю поляны. Из-за ствола выглядывали зеленый рукав и склоненная голова…

— Гинура? — выкрикнул Олеандр. — Ты чего там расселся? Дурно?

Щурясь от слепящего света, он снова оглядел небо. Эсфирь как водой смыло. Хотелось надеяться, она не вписалась лбом в горный выступ.

— Ты меня слышишь? — вновь окликнул Олеандр посыльного, но ответа не получил.

В полумраке ветвей за головой Гинуры сверкнуло зелёное око. Раздался булькающий звук, похожий на вздох тонущего. Почва в двух-трёх шагах от посыльного заволновалась, полоса вздыбившейся земли метнулась к Олеандру.

Он дёрнул рога Аби на себя. Тот попятился. Поздно — волновавшаяся почва обступила кольцом, отрезая путь к бегству. Земля закипела, подобно перегретой похлебке. Копыта элафии начали увязать. Он взревел, пытаясь нащупать опору, дёрнулся и встал на дыбы, выбрасывая с цветов на рогах облака пыльцы.

Не успев сообразить что к чему, Олеандр потерял равновесие и плашмя рухнул в склизкую жижу.

Болото! Его могла сотворить только лимнада. Но почему дружественное лесу создание ополчилось на дриада? Вместо вопроса из горла вылетел комок слизи. Трепыхания ускоряли погружение в трясину. Любое движение тянуло ко дну, но Олеандр рискнул перевернуться на бок и вскинуть руку — тело увязло глубже. И виток чар, сорвавшись с пальцев, просвистел мимо примеченной на дереве лианы.

— Аби, перестань, — шептал Олеандр, силясь угомонить охваченного паникой элафию, чьи копыта по бёдра засели в болоте. — Пожалуйста, перестань, слышишь? Иначе ты нас утопишь!

Абутилон вновь поднял рёв. Ринулся в сторону и тут же завалился на бок. В лицо Олеандра ударил фонтан зловонных брызг. Перед взором, чудом не пробив висок, пронеслось копыто.

Дриады приближались. Олеандр их слышал. Протянул ладонь к перепуганной морде и придержал её над топью, не давая Аби захлебнуться.

Помощь подоспела. Зеф примчался первым, но толку от него не было. С криком «Защита наследника — долг жизни!» он на полном скаку понёсся к трясине. Его элафия оказался умнее — перед болотом он застыл. Слишком резко. Зеф перелетел через рога скакуна и бочкой плюхнулся в топь.

Драцена не последовала дурному примеру. Она чарами пробудила лозы, и те соскользнули с деревьев, опутали увязших и вытянули их на твёрдую почву.

— Спасибо. — Олеандр плюхнулся лицом в траву, но тут же поднял голову.

Сосредоточился на жужжании прибывших хранителей — те уже вытаскивали из зарослей два бесчувственных тела. Первое принадлежало Гинуре. А вот второе… Свалявшиеся паклей волосы цвета болотной слизи говорили в пользу лимнады, но сероватая чешуя на предплечьях намекала, что девица — наяда.

Вырожденка!

Пошла кутерьма. Сбежавшиеся на поляну дриады заверещали, точно согнанные с ветвей птицы. Олеандр доверил Драцене заботу об Аби и помог стражам уложить Гинуру на траву. Посыльный не подавал признаков жизни.

Страшное понимание громом отозвалось в мыслях. Руки Олеандра инстинктивно выпрямились, одна ладонь легла поверх другой.

Шестьдесят счетов, сотня надавливаний на грудь с перерывами — круг неотложных действий при остановке сердца. Не зря, вовсе не зря Олеандр в поте лица обучался ремеслу целителя. Он знает и умеет. Он спасёт Гинуру! Обязательно спасёт!

Олеандр взялся за дело. Земля вокруг увлажнилась от слизи, стекавшей с туники. Он свершал отточенные движение, не замечая ничего вокруг. За спиной послышался шорох. Олеандр резко обернулся. В шее хрустнуло, хвост мокрых волос шлёпнул по глазам.

— Поздно, Цветочек, — Рубин стоял рядом, глядя сверху вниз. — Мёртв ваш дружок.

— Мёртв… — Олеандр снова обратил взор к Гинуре.

Рот посыльного был забит грязью. К ладоням, струясь по венам и подсвечивая листву на предплечьях, стягивались чары.

В душе разразилась буря, но Олеандр не дозволил ей вырваться наружу. Борьба с желанием закричать, убежать или просто лечь и тупо уставиться в никуда отжимала последние силы. Но он заставил себя проглотить очередное поражение. Сколько их ещё будет? И подковылял к лежавшей неподалёку вырожденке. Хранители уже обступили её плотным кольцом.

— Мертва? — Олеандр осмотрел её перепачканные в грязи и болотной жиже лохмотья.

— Уже да, — подтвердил коренастый хранитель. В его длинной бороде запутались листья. — Когда выносили, сердце ещё билось. А теперь… Странно всё это.

И правда, странно.

На теле девицы не было серьезных увечий. Пара царапин, синяк у виска. Всё! От чего же она погибла?

— Ядком попахивает, смекаешь? — прозвучал шелестящий голос Рубина. — При том едким таким, ядрёным. Не могу разобрать, что за отрава… Что-то редкое. Не встречал прежде.

Отрава действительно не оставила бы на теле следов. Но зачем вырожденке травить себя? Или её успел отравить Гинура?

Олеандр жестом велел стражам расступиться и присел возле девицы. Отогнул ворот лохмотьев и узрел на её шее едва различимую точку, похожую на укус комара. Кожа вокруг воспалилась, была почти ледяной. Отметину могло оставить тонкое оружие, вымазанное ядом. Отравы бывают разные, и на выродков они действуют по-разному. Возможно, отравившись, девчонка не сразу погибла. Предположим, она умирала возле Гинуры, а когда увидела Олеандра, собралась с силами и сотворила трясину.

Но интересно другое. Дриады не травили вырожденку. Гинура?.. Сомнительно.

Значит…

Холод. Отдающий льдом яд. Дыра-укус на шее. Игла, — всплыло в памяти боевое прозвище названного брата.

— О, нет-нет-нет, — шепотом залепетал Олеандр. — Только не ты, пожалуйста!

Проклятье!

Ну почему беда не приходит одна? Неужели в Барклей и впрямь заявился Глендауэр?

Казалось, на поляне собрался весь клан. Дриады шумели, как Барклей в преддверии урагана. Десятки собратьев теснились за спинами воинов, то и дело бросая на Олеандра пытливые взгляды.

Он всматривался в смуглые лица стражей так, словно одно из них могло резко побледнеть до мертвецки-белого. По мнению его внутреннего советчика, всё происходящее напоминало сон. Или глубокое опьянение, когда ты сперва опорожняешь чашу с глушницей, а потом уже хин знает что творится.

— Прошу. — Воин протянул тёмно-алый листок. — Нашли у вырожденки.

Аурелиус! Ну конечно! Олеандр перехватил листок и развернул:

Ненавижу стукачей!

А. — правитель клана дриад.

Стукачей! В прошлом Гинура часто доносил на соплеменников, но запомнился он клану лишь по одному доносу — доносу на дочь-изгнанницу Стального Шипа. Именно Гинура сообщил Эониуму, что Азалия и Лета́ тайно живут близ Барклей и воспитывают двойняшек-выродков.

— Хм-м…

И раньше Олеандр подозревал, что нынешние беды как-то связаны с его покойной тёткой. Но ныне разум почти что тыкал его носом в очевидное — смутьяны явно мстили за Азалию.

А кому ещё мстить за погубленную судьбу женщины, как не её былым воздыхателям — Аспарагусу и Каладиуму? Оба некогда хотели взять дочь Эониума в жены. И оба получили отказ.

Аспарагусу отказал сам Стальной Шип. И это было странно — тогда ещё никто не ведал о бесплодии Азалии. Каладиума же позднее сковала воля отца, запретившего свадьбу с пустоцветом. Стоит ли упоминать, что вскоре после того Пилея, отца Каладиума, нашли мёртвым? Он упал с дерева на торчавший штыком корень. Одно время Каладиума даже называли отцеубийцей — за глаза, разумеется.

Но слухи ведь тоже не плодятся на пустом месте, верно?

Отец всегда говорил, что любовь указует существу, кто оно есть и как далеко готово зайти. А влюбленный мужчина и вовсе по природе своей умалишенный болван, не способный отвести взора от одного-единственного бутона и гораздый брести к нему даже по отсеченным головам.

Слащавые глупости, конечно, но всё же…

— Гм-м… — Олеандр уставился на обмякшее тело Гинуры, в котором увял бесценный дар жизни.

Предположение о мести сменилось сознательным обдумыванием вопроса. В этой догадке был хоть какой-то смысл — значит, за него нужно ухватиться и оглядеть с разных углов.

Итак, Каладиум.

Положим, он смутьян и мстит за Азалию. Но почему сейчас? Зачем выжидать аж шестнадцать лет после её смерти, чтобы вершить гнусности? Сойтись накоротке с вырожденцами — задача не из простых. Но много ли пользы в столь опасной затее? Не бестолковая ли это трата времени и сил? Зачем прибегать к помощи вырожденцев, ежели можно устранить неугодных куда проще? Например, подловить в одиночестве, пырнуть кинжалом и замести следы.

Вся эта история выглядела как-то не по-Каладиумовски. Разве что он свихнулся. Либо же он преследует иные цели, похлеще убийства десятка соплеменников, и решил воплотить идею Азалии о приручении вырожденцев, что, в целом, тоже равносильно сумасшествию.

Глас Зефа вторгся в уши:

— Слушай, дружище. Нам бы это… Гинура ведь…

— Мне нужно подумать, Зеф.

— Но Гинура…

— Я буду думать быстро!

Олеандр снова попытался сосредоточиться. Мозг вгрызся в проблему с другой стороны.

Аспарагус.

С ним, в общем-то, уже всё ясно. Изначально он не был смутьяном. Он искал смутьяна, используя близость к наследнику как ширму для своих замыслов. Непонятно, правда, зачем он тогда делился с Олеандром чарами, да ещё и навел на думы о виновности Каладиума. В поступках Аспарагуса сквозило противоречие. И всё же он и Каладиум исчезли. Ни один, ни другой до сих пор не возвратились, а первый вдобавок сложил полномочия — и правителя, и архихранителя.

— Так…

К Олеандру опять вернулось то чувство отстранения, которое посетило его при взгляде на тело вырожденки. Драцена за его спиной придушенно пискнула, выглянула из-за плеча и уставилась на аурелиус.

Зеф, ныне напоминавший грязевое чудище, выдал короткое:

— Ну дела! — И мотнул головой.

Слизь с волос Зефа брызнула во все стороны. Хранители брезгливо расступились, и поляна потонула в гробовом молчании.

Олеандр смял судный лист в кулаке:

— Омойте тело Гинуры, чуть позже похороним.

Теперь Олеандр оглядывал стражей с нескрываемым подозрением. Враг мерещился в каждом, чьё лицо казалось хоть чуточку подозрительным. Хин их разберёт! Вырожденка почти к самому поселению подобралась, а хранители её не перехватили. Не заметили? Или намеренно смолчали, позволив убить Гинуру?

— А где Змей? — Драцена смотрела на то место, где недавно стоял Рубин.

Действительно, куда он подевался? Олеандр моргнул и вдруг уловил запах гари.

— Ох ты ж! — выкрикнул Зеф, указывая вдаль.

Там, над кронами, распухала огромная дымная шляпа, подсвеченная изнутри рыжими отблесками пламени.

[1] Лета́ — старший сын Ваухана, былого правителя Танглей. Незаконный супруг Азалии, отец её детей-вырожденцев. Заключен в темнице у океанидов.

Глава 20. Пожар

На поляне воцарилось гнетущее молчание. Все как один замерли, словно дриад разом настигло окаменение. Олеандр глядел на дым, расползавшийся по небу, и силился натянуть маску отрешенности. Без толку. Поджилки тряслись, к глотке подбирался комок дурноты.

Быть может, Олеандру на роду написано гоняться за Эсфирь и влипать в неприятности?

Пожар! Подумать только, пожар в поселении дриад! Дриад! Существ, которые со дня сотворения страшатся огня!

Как?! Откуда?!

Горячие капли пота сбежали по лбу и солью обожгли глаза. Олеандр вздрогнул. Снова постарался успокоиться. И снова потерпел неудачу. Проклятье! Он сглотнул.

А затем заговорил — голосом столь тихим и потерянным, что самому захотелось издохнуть:

— Возвращаемся в поселение.

К счастью, в мёртвой тишине Олеандра услышали все.

Хранители ожили и рассредоточились, врезаясь в оцепеневших собратьев. Аби катался по траве, пытаясь соскрести со шкуры болотную жижу, поэтому Олеандр ринулся к другому элафии на краю поляны. Пока шёл, закипал всё пуще. Ступни отдавливали, ребра саднило от столкновений — удивительно, как быстро Олеандр превратился в невидимку. Не успел он добраться до цели, как на него с двух сторон налетели Юкка и Драцена. Встряска пошла на пользу кипевшим мозгам.

— Скачите к Морионовым скалам, — приказал он. — Эсфирь, похоже, где-то там упала, отыщите её.

— Куда скакать? — громыхнул Зеф, проталкиваясь к нему с напором матёрого вепря.

— Найти вырожденку? — изумилась Драцена. — Вы серьезно?

— Она не вырожденка! — Олеандр отпрянул, уклоняясь от пронесшегося мимо скакуна. — Аспарагус считает иначе, знаю. Вам решать, кому верить больше — изменнику-архихранителю или мне?

— Изменнику? — На веснушчатом лице Зефа, успевшего поравняться с Юккой, проступил испуг. — Почему изменнику?

Видит Тофос, Олеандр избрал не лучшее время для прояснения подобных вопросов.

— Поможете? Нет?

Приятели обменялись задумчивыми взглядами, и Олеандра словно кипятком обдало. Проклюнулась мысль, что Аспарагус, конечно, зарвавшийся изувер с манией величия, но стражи всегда исполняли его волю без тени сомнения. И дело было не только в страхе. Доверие и уважение — вот что Аспарагус взрастил в умах починённых. А что Олеандр? К его просьбам и решениям питали недоверие даже друзья.

Хорош наследник клана!

Из селения снова донеслись крики. За ними — череда ругательств вперемешку с проклятиями.

— Да или нет? — Олеандр сорвался на бег; казалось, из-под сапог вот-вот посыплются искры.

— Погодь-ка, братец, не суетись. — Нагнав его, Зеф прокашлялся, а когда заговорил снова, маска из грязи на его лице пошла трещинами. — Обождал бы ты на поляне. У тебя ж брачное таинство скоро, а случись чего…

— Ещё одно слово, — прошептал Олеандр, не сбавляя шага, — и вместо брачного таинства будут похороны!

— Я даже догадываюсь чьи, — крякнул Зеф.

Юкка и Драцена выросли за спиной и прошелестели:

— Мы с вами, наследник.

Зеф добавил:

— Я рядом, дружище. Жив буду — всегда.

Я рядом, Малахит, всегда рядом, — отразился в ушах голос, который Олеандр предпочёл бы забыть. В первое мгновение он почти поверил, что Глендауэр ступает с ним бок о бок. Но тут же стряхнул наваждение и коснулся элафии, схватился за его холку и вскочил ему на спину.

Рывок — и они помчались к поселению так быстро, что в горячечной голове Олеандра затухли все мысли. Кроме одной: «Трус ты, Глен. Трус и лжец». Нет, ну а что? Глендауэр заплыл в Барклей? Так пусть хоть покажется. Шастает по лесу как ни в чём не бывало, втихаря подсобил с вырожденкой, а как в глаза брату поглядеть, так свернул чешую[1] — ищи-свищи.

А впрочем, какие они братья? Вздор! Не братья они совсем. Глендауэр — подлец и предатель. Точка.

Визги, долетавшие из поселения, становились громче, схлестывались с топотом, грохотом и треском ветвей. Не обращая внимания на крики за спиной, Олеандр рискнул гнать напрямик, надеясь срезать дорогу. Признаться, так лихо он ещё не ездил верхом. Да и не думал начинать, рассудив, что мозгам куда лучше живется в черепе, нежели на земле. К несчастью, элафия не разделял воззрений Олеандра. Нёсся как ошалевший, не заботясь, что случайная кочка на полном скаку чревата… хорошо, если только поломанными конечностями.

Прутья и лепестки градом летели из-под копыт, хотя казалось, элафия давно воспарил. Он галопом промчался по краю тропы, обрывавшейся в овраг, перемахнул через рытвину и выпорхнул наперерез хранителям. Вёрткость скакуна завораживала. Он избежал столкновения, а в миг разворота спустил с рогов ветви, которые опутали бёдра Олеандра и уберегли его от падения.

— Ну вы и бешенка, наследник! — послышался сзади ор хранителя. — Уж не сочтите за дерзость!

— Чей это скакун?! — выкрикнул Олеандр, хотя ответ уже вертелся на языке.

— Аспарагуса! Иксием кличут!

Кто бы сомневался!

— Пропустите наследника! — Возглас стражи прозвучал столь громко, что на миг перекрыл гомон и стук копыт.

Олеандр направил Иксия к цветочной арке. Кучковавшиеся неподалёку дриады, ахая и гудя, кинулись врассыпную, словно мальки от брошенного в воду камня. Иксий влетел между ними, в самую середину. Заперебирал копытами то влево, то вправо. И ткнул Олеандра отросшей с рога ветвью — мол, слезай давай, расселся тоже!

Ну до чего наглый элафия! Вот уж истинно: каков хозяин, таков и скакун.

Невзирая на гудевшие кости, Олеандр соскользнул со спины зверя и спрыгнул на землю.

Вдруг за сетью ям от вывороченных корней промелькнула расплывчатая тень. Хватило двух оглядок, чтобы распознать наездника в плаще со стальными шипами на плечах. Тот продирался прочь от поселения.

Зачем? Почему?

Олеандр выцепил в толпе воина без шипов на плаще и велел ему проследить за отбившимся собратом. Парень внял наказу, запрыгнул на спину свободного скакуна, и они бросились вдогонку, взбивая палую листву и дробя землю копытами.

— Что горит? — вопросил Олеандр.

Рядом жалась друг к другу стайка детей, дышавших через влажные тряпки.

— Дом п-правителя, — всхлипнула одна из девиц.

— Что?!

Олеандр посмотрел на соплеменницу так, будто у той выросла вторая голова. Девушка шмыгнула. Кивнула. Остальные дриады вокруг тоже закивали.

Застучали копыта. Это прибыли воины с поляны. Скакуны тяжело храпели, выпуская пар из ноздрей.

— Что будем делать? — Зеф вырос рядом.

— Посох рек и озёр справится с огнём, — заявил Олеандр. — Но он там, внутри, в доме правителя.

Мир вокруг стал чётким и пугающе ярким. По ушам ударили полные ужаса стоны, в носу засвербел запах гари.

— Отыщите Рубина! — Олеандр шагнул за врата. Толпа пропустила его, правда, не без помощи Зефа и стражей. — Скажите, что нам нужен феникс! Пусть хоть разок пробудит его для дела!

Сила жизни озаряла плоть с каждым шагом. Гнев в груди разгорался, а спустя миг полыхнул так свирепо, что из горла вырвался рык. Олеандр увидел дым, услышал грохот бочек, толкаемых дриадами к горящему дому. Потом были лестницы и висячие тропы, толкотня и давка, очередные гиканья и свисты собратьев. А в конце пути — пламя. Огонь полыхал зло и яро, с шипением и рассыпом искр. Огонь пожирал дом, где Олеандр появился на свет. Бутон на крыше треснул. Скособочился. Просел. Почерневший лепесток соскользнул и обрушил пустующий подвесной мост.

Кто-то выкрикнул, что пламя отравлено. Кто-то подхватил. И весть о яде разлетелась по округе.

Сказать по совести, когда эта мысль впервые потревожила разум, Олеандр откинул ее как блажь. Тогда он счёл выводы поспешными. Но ныне все догадки поросли изначальным смыслом. Мышцы неспроста сводило судорогами. И Олеандр неспроста уже пару раз забыл, как его зовут.

Зелен лист, вместе с дымом по селению растекалось что-то дурманящее.

Хранители, которых Олеандр прежде отослал, догнали его у мостов, лучами стекавшихся к хижине. Зеф всучил ему влажную тряпку. Олеандр сразу же прижал её к лицу.

— Змея не сыскать! — возопил из-за плеча страж, перекрикивая галдёж. — К дому, толкуют, вовсе не подобраться!

— Сносит всех! — Зеф закивал. — При том чудно так сносит. Гляди…

Он раздул крылья носа, сжал челюсти и криво улыбнулся — улыбка напоминала безумный оскал. Зеф выглядел нелепо, но красноречиво. Такое выражение лица говорило о непроизвольном длительном сокращении мышц из-за отравления…

Исчезновение Рубина обрело смысл.

Огонь, змеиная отрава, побег. Не нужно быть мудрецом, чтобы сложить два и два. Вряд ли Рубин сам породил пламя, ведь в миг поджога он был на поляне. Скорее всего, он снабдил смутьянов чарами.

— Это яд дракайна. — Олеандра будто пнули в живот. Силясь не думать, что Рубин — предатель, он покрепче перехватил клочок ткани и нырнул в кипящий водоворот собратьев. — Я потомок первозданных, продержусь дольше!

— Хочешь залезть в дом?! — Голос Зефа сквозил ужасом. — Рехнулся?! Ты погибнешь!

Олеандр заметил на соседнем мосту Душку — двое дриад уводили его прочь от горящего дома.

— Я справлюсь! Кто поздоровее, уводите поселенцев!

Как ни странно, решиться на этот самоубийственный шаг оказалось нетрудно. Куда сложнее было превозмогать ноющую боль. Чем дальше продвигался Олеандр, тем дурнее становились взоры встречных соплеменников. Теперь они напоминали погребальное шествие и волочились с такой же погребальной скоростью.

Растолкав одних, Олеандр замер, пропуская других. Споткнулся. Больно ударился локтем об ограду моста и вновь ринулся к пламени. Ни тряпица, ни краткие вздохи не спасали от отравы. Сгущавшийся смог душил, пробирался в нос и горло, отчего при каждом вздохе легкие будто наполнялись опилками. В ушах плыл звон. Малейшее движение усиливало его, а шаги, как назло, делались чуждо-медленными. Казалось, минуют столетия, прежде чем Олеандр доберётся до цели.

— Сапфир, облейте наследника! — взревел кто-то из хранителей.

До хижины оставалось всего ничего, когда Олеандр ощутил над головой шевеление. Через мерцающую завесу слез он увидел крылатую тень. И в то же мгновение сжался, облитый ледяной водой.

Не успел коснуться дверной ручки, как дверь сама распахнулась и хлопнула по стене дома с оглушительным треском. Из дома хлынул жар. Олеандр закашлялся и нырнул в дымную круговерть, в убийственный вихрь огня и света, спиравший дыхание. В сравнении с тем, чтобы прорваться на второй этаж, нырнуть в дом было просто. По пути пришлось уворачиваться от падающих лоз и ошмётков древесины, которые будто затеяли игру, кто быстрее спалит вторженца. Он ступил в коридор. Не с первого раза, но выбил ногой заевшую дверь покоев. Пламя полыхнуло прямо перед носом, Олеандр в ужасе отпрянул к стене. Первую комнату излизывал огонь.

Олеандр присмотрел хоть сколько-то безопасный путь в соседнюю комнату, но прямо перед ним, вывалив на пол горящие фолианты, рухнул шкаф. Дурацкий шкаф перекрыл дорогу — и первый замысел обернулся крахом, а у второго имелся лишь один недостаток: его попросту не существовало.

Поток воды ударил в плечо и заставил пошатнуться. Тряпка выскользнула из рук. Олеандр обернулся и вздрогнул. Злой, как стадо вепрей, мокрый и окосевший от дыма, к нему плелся Зеф.

Последовала краткая ругань на языке жестов. Не очень результативная. В ответ на безмолвную просьбу уйти друг посоветовал Олеандру то ли напиться, то ли утопиться — Зеф никогда не умел искусно общаться без слов. Левой рукой он выплеснул остатки воды из ведра на горящие обломки, правой вытащил из-за спины шипастую палицу. Размах, удар первый, второй, третий — и преградивший дорогу шкаф раскрошился в щепки и пепел.

Дальше всё пошло гладко. Слишком гладко, отчего в груди пророс росток тревоги. Меньше чем за мгновение Олеандр и Зеф миновали арку между комнатами, вломились в покои и застыли.

На подпалённом ковре лежала…

— Фрезия!

Её рыжее платье, обугленное на груди и подоле, казалось слоем мёртвой золы. Фрез улыбалась, обнажив перемазанные в крови зубы. И это выглядело настолько жутко, что в жилах леденела кровь.

Зеф закашлялся и дёрнулся к Фрез. Олеандр проскочил сквозь сужавшуюся щель между двух очагов огня и ринулся к шкафу, облепленному ракушками.

— У-уноси её… немедленно, слышишь? —Олеандр распахнул полупрозрачные дверцы.

— Ишь чего у-удумал… — Зеф подхватил Фрез. Его глаза налились багрянцем, из уголка века текла нитка крови. — Та… так я тебя и о-оставил… Ты… как же…

— У-уноси, я с-сказал! — процедил Олеандр. — Посох рек и озер — не игрушка! Он… он и по… потопить может! Я никогда не пробуждал… его силу...

— Но...

— У-уходи!

Пол затрясся. В шипение бушующего пламени ворвался стук каблуков, потом — скрип лестницы. Олеандр не обернулся, знал — друг не оплошает, поэтому заглянул в шкаф. В углу стоял тонкий посох — тронь, и переломится. Его рукоять походила на тугой жгут из лиан и застывших водяных струй. На верхушке тускло мерцал стеклянный шар, внутри которого плескалось крохотное озеро.

Глаза щипало так, словно в них засыпали зеркальную пыль — перед взором вспыхивали золотом все созвездия мира. Вместо огня Олеандр видел ало-рыжие кляксы. Вместо посоха — пять расплывчатых теней. Которая из них настоящая?

Взмах рукой...Раз — мимо. Два — опять мимо. Три… Да! Пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

Олеандр слизнул кровь с потрескавшихся губ.

— М-мать ре-рек и о-озер, п-прошу… — И кашлянул, окропляя пол красными брызгами. — П-помоги…

Рот продолжал шептать слова молитвы, но теперь они занимали лишь половину внимания. Другая сосредоточилась на треске. Первом. Втором. Третьем. Кажется, сломались оконные ставни. Олеандр проморгался, тщась собрать воедино расплывчатую картину. И увидел что-то… нет, кого-то, источавшего холод. Кого-то, шагнувшего навстречу сквозь пелену дыма. Ещё шаг. Ещё. Ещё…

Неизвестный двигался тихо. Под его сапогами возникали морозные островки. Пламя шарахалось от него, как от злейшего врага.

Океанид?..

— Давайте! — повелел неизвестный.

Этот голос… Отдающий холодной сталью, но вместе с тем хрупкий и звонкий. Где Олеандр его слышал?

— Даю…

Олеандр с силой ударил посохом о пол. Озерцо внутри шара закипело. Виток чар, соскользнув с рукояти, откатился к двери, протянулся светящейся линией от стены к стене и взмыл водяным занавесом.

Колени подкосились, и Олеандр упал в подставленные руки. Щёку обожгло стужей, а рот наполнился кисловатой водицей, которую сразу захотелось сплюнуть. Да какой там! Морозные пальцы клешнями сжались на челюстях и приневолили хлебать.

Краем глаза Олеандр видел, как на комнату пошла волна. Как взбурлили и закружились водовороты, пожирая огонь. С треском надломилась почерневшая балка. Океанид спохватился, бросил сгусток белых чар и заточил её в лед, не давая ей рухнуть.

Олеандр вжался в чужую грудь, притиснутый подступавшей волной. Задержал дыхание и только приготовился тонуть, как перед взором мелькнула бледная ладонь, охваченная сиянием. Чары выплеснулись из неё потоком, впитались в волну, и та рассеклась надвое. Вода обступила Олеандра с боков и с шумом ударилась о стену, сметая пламя.

— Не страшитесь, все хорошо, — проговорил океанид и тряхнул рукой, гася чары. — Я рядом.

Неожиданное озарение отвоевало Олеандра у недомогания. Как говорится, можно закрыть глаза на видимое, но нельзя закрыть сердце от того, что оно чует. Он понял, кто помог ему.

Понял — и боль стянулась вокруг груди узлом, который никогда не развяжется.

— Всегда рядом?

— Уже нет.

[1] Свернуть чешую, листья, перья — сбежать, удалиться, скрыться. Расхожее выражение.

Глава 21. Пробуждение

Крики вырвали Олеандра из бездны забвения. Он приподнял тяжелую, словно отлитую из стали руку и растёр веки. Нашарил по соседству с ухом край пледа и укрылся с головой. Не помогло. Гомон беспощадно истязал слух, не дозволяя предаться сну.

Зелен лист, дриады — чтоб у них выскочили типуны на языках! — опять кому-то кости перемывают.

Олеандр откинул плед, подкатился к краю ложа и попытался встать, но рухнул на пол. Тело наотрез отказалось принимать вертикальное положение.

— Ой! — послышался робкий возглас. — Ты очнулся. Как себя чувствуешь?

— Как дряхлый старик, окоченевший на морозе, — сиплым и будто чужим голосом промямлил Олеандр.

Под кожей, спицами вонзаясь в мышцы, расползалось онемение. Кряхтя и постанывая, он приподнялся на локтях и стиснул зубы до того крепко, что в челюсти щёлкнуло. Боль вгрызлась в поясницу и под рёбра. Плотина, отсекавшая воспоминания, треснула, и они хлынули в голову.

Смерть Гинуры от лап вырожденки, судный лист, пожар, отравленный дым, Фрез, посох рек и озер и…

Сердце, уколотое болью потаённых обид, стукнулось о грудь раз, другой.

…Глендауэр!

Олеандр вспыхнул, как сухая береста, и сел, чувствуя во рту противное жжение. Вспомнил бледную ладонь брата, подсунувшую ему письмо. Дальше в памяти зияла дыра. Затем Олеандра несли на носилках. Следом он снова потерялся в безвестности. И вот — очнулся в пропахшей потом и травами хижине. Кажется, в лекарне.

— Давай помогу, — прозвучало над ухом.

И Олеандр позволил прохладным рукам затащить себя обратно на ложе.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Понимание, уважение и чтобы от меня все отстали, — проворчал Олеандр, стараясь беречь израненное горло.

Он провёл ладонью по груди. Туника пахла ореховыми благовониями. Догадка обернулась явью: Олеандра переодели. Блеск! И где теперь искать письмо? Ещё любопытно, куда запропастился гад, который его нацарапал? Снова сбежал? Трус! И хватило же ему дерзости вломиться в поселение!

Ах да, Глендауэр ведь у нас — великий покровитель угнетённых, сердобольная душа! Жаждал помочь? Да в пекле Олеандр видал его помощь! Достаточно он нахлебался горя от брата. И лучше бы Глену исчезнуть из леса!

Лёгкий ветерок, напоенный запахом цветов, прорвался через приоткрытые ставни и остудил кипевшую кровь. Олеандр отёр взмокшие руки о плед и осознал, что елозит по слежавшемуся ложу.

Под потолком, заливая хижину теплым светом, мерцали три златоцвета. Только они рассеивали мрак и выхватывали из тьмы изломы сизых крыльев Сапфира. Правое крыло опутывали тряпицы, пропитанные, судя по сладковатому запаху, отваром из столистника. Сапфир устроился на краю кровати, зажав ладонь между колен. Его левое предплечье — явно сломанное и примотанное к лубку — покоилось на лоскуте ткани, подвязанном за шеей.

Неподалёку, у бочки с водой, сидел Душка. Один из лепестков на его бутоне-тушке почернел.

— Бедняга, — Олеандр закусил губу и снова поглядел на Сапфира, потом перевёл взор на его перевязанное крыло.

— Пожар ни при чем, — пояснил ореад с той улыбкой, какая расцветает на лице при встрече с добрыми воспоминаниями. — Я поранился ещё на склоне, в бою с вырож…

— Считаешь, мне есть разница? — просипел Олеандр. — Тебе должно возвратиться на Ааронг, Сапфир. В Барклей творится страшное. Ты верный друг, но…

— Полно тебе, — перебил его Сапфир. — Я не улечу. Сам подумай, ты бросил бы приятеля в миг нужды? Нет-нет! Не отвечай, я и так всё знаю. И прекрасно понимаю, что тебя тревожит.

— Ничего ты не понимаешь, — произнес Олеандр и схватился за горло. — Мне легче заранее тебя спровадить, нежели потом расхлебывать. А если ты умрёшь? Что тогда? Пало восемнадцать дриад, Сапфир. Восемнадцать!

— Уже сорок.

— Что?!

Ладони похолодели, а во рту, напротив, пересохло. Обугленный листок сорвался с предплечья Олеандра и улёгся на плед.

— Да-а, — Сапфир поник. — В общей сложности сорок. Мне жаль. Пожар сразу охватил дом владыки Антуриума. Никто и дыма почуять не успел. Это был, гм-м… не знаю даже. Взрыв? Громыхнуло — и всё в огне. Слышал, у дома правителя в тот миг кто-то вёл беседу, так их аж на ветви отбросило!

Ореад продолжал говорить. И каждое слово вскрывало рану на душе Олеандра. Вгони он иглы под ногти, боль была бы не столь сильной, как от осознания, что пожар унёс жизни стольких соплеменников. Ещё тридцать пребывали без сознания. Зеф и Фрезия выжили, но ежели жизни первого ничего не угрожало, то жизнь второй висела на волоске.

Повествуя о самочувствии Фрез, Сапфир выражался сбивчиво и путался в лекарских определениях. Силясь уловить суть его речей, Олеандр будто выискивал нитку среди колючих лоз, но в итоге, предположив, что Фрез впала в глубокое забытьё[1], попал в точку. Попал — и страх разрядом ударил по вискам. Ворох дум, вертевшийся в сознании, истаял. Остались лишь погруженная в полумрак хижина, урчание Душки и многоголосое щебетание дриад за окном.

Верно, Сапфир догадался, что продолжать этот разговор — смерти подобно, а потому вжал голову в плечи и замолчал. Только нервно улыбался, отчего его глаза, и без того узкие, сужались в чёрточки.

— Фрезия… — Олеандр сглотнул, принуждая себя к спокойствию.

Дурёха! Ну какая же Фрез дурёха! Вокруг творилось безумие, а она опять решила побродить по дому правителя. На кой она туда пошла? Навряд ли за тем, чтобы потушить огонь. Скорее, хотела под шумок переворошить тряпьё суженого. А вдруг он припрятал дары от какой-нибудь девицы, дерзнувшей покуситься на чужое добро?

Откровенно говоря, Олеандр не ведал, что оскорбляло его больше. Очередная прогулка суженой по обители его отца — внимание! — владыки клана. Ее убеждённость в том, что жених — похотливый недоумок, который не додумается сокрыть следы блуда. Или заурядное недоверие.

— Где она? — Олеандр уже не чувствовал ни гнева, ни слабости. — Куда ее уложили?

— Э-э… — Сапфир задумчиво уставился на игру теней, бродивших по стене. — Так над нами, в верхней лекарне.

— Схожу к ней, — Олеандр сунул ступни в сапоги, поднялся и поковылял к двери.

— Эй, погоди! — возопил Сапфир. — Ты ведь толком не оклемался!

— Оклемался.

— Но…

— Но что?! Что «но»?!

Пнув с досадой подвернувшийся под ногу мешок с травами, Олеандр подхватил волосы опояской. И замер, пришпиленный тусклым взором синих глаз, сверкавших на бледном лице приятеля.

— Выслушай меня, будь любезен. — Крыло Сапфира раскрылось перед дверью с таким звуком, будто встряхнули покрывало. — Я беседовал с дриадами. Немного, самую малость…

— И?.. — Олеандр пересилил боль и плюхнулся на стул. — Допекли?

— Не совсем. — Сапфир почесал когтём макушку. — Хотя они… весьма бойкие и словоохотливые.

Бойкие и словоохотливые?

Что ж, Олеандр отложит эти определения в памяти. В следующий раз, рассуждая о собратьях, он выразится чуть изящнее, чем обычно: «Жадные до сплетен болтуны, гораздые вытрясти из чужих корней всю гниль, только дай шанс. Бодрствуют от рассвета до заката, но влёт оживают ночью, возможно, даже восстают из мёртвых, ежели поблизости кипят страсти и пахнет жареным».

— Ты… — снова подал голос Сапфир. — Я… узнал о судных листах. Обо всём узнал. И Рубин…

Рубин! Ну конечно! Попытка обелить Змея через три, два, один…

— Дриады думают на него, — с нажимом произнес Сапфир. — А я не верю, что он причастен к поджогу. Знаю, мы братья…

— Не кровные, — отрезал Олеандр.

— …но Рубин не мог так поступить. Он не посмел бы навредить владыке Антуриуму. Он уважает его, а тебя и вовсе боготворит со дня встречи. Ты для него — единственный друг. Мне кажется, Рубин привязан к тебе больше, чем ко мне или Чароит. И не гляди на меня столь… огненно. Не мог — и всё тут!

Спору нет, Сапфир — истинный сын своего народа, воплощение скромности и добродетели.

В мире, где войны развязываются по дуновению ветра, где дети порой прирезают отцов и матерей, а брат губит брата ради перехвата власти, ореады остались, пожалуй, единственным кланом, чья история не запятналась.

Эдакая цветущая ветвь на гнилом дереве.

Трудно поверить, но ореадов прославляли исключительно благими речами.

С другой стороны, сколько существ — столько и воззрений. Каждого не расспросишь.

— Почему ты молчишь? — Веки Сапфира дрожали, голос упал до шёпота. — Думаешь, я заблуждаюсь?

— Я не слишком жалую совпадения, — ровным тоном, взвешивая каждое слово, промолвил Олеандр. — Зачастую за ними кроются неразгаданные закономерности. Наша с отцом обитель вспыхивает. Воздух напитывается отравой, братец твой под шумок сворачивает чешую… Да, он не поджигал дом. Подозреваю, он просто передал смутьянам смешанные чары.

— Зачем, великий Тофос?! — взвизгнул Сапфир. — Нелепица какая-то! Но… Ладно, предположим. Тогда он, наверное, не сознавал, кому их отдаёт. А сбежал, потому что испугался заключения под стражу.

В этих соображениях прослеживался смысл. Рубин и правда мог вручить смутьянам — очевидно, подельникам Каладиума — чары, так сказать, по дурости, не понимая, чем чреват такой поступок. Другой вопрос: почему он не поведал о содеянном Олеандру? Не выдалось случая? Рубину угрожали? Прижали к стенке и силой выудили ядовитое пламя? Сомнительно. Тогда он смекнул бы, что дриады замыслили недоброе, а те, заполучив желаемое, устранили бы лишнего свидетеля.

Или нет?..

Олеандр попытался рассмотреть случившееся под разными углами. Потыкался то так, то эдак, но упирался либо в противоречия, либо в вопросы, которые влекли иные вопросы. Вывод: нехватка сведений. Из пары капель краски не напишешь картины — и хоть ты листву с рук обдирай.

— Возможно, ты прав. — Олеандр признал неоднозначность произошедшего.

— И что нам делать?! — пискнул Сапфир.

— Не знаю. Я пока слабо понимаю, что стряслось. Рубина подставили? Надурили? Бывает, что поделать. Мир полон лжецов. Ему следовало прийти ко мне, излить душу, повиниться в оплошности. Побег — не решение. В самом деле, первый раз, что ли? Рубин и раньше творил ерунду, а потом приходил ко мне — мол, Олеандр, выручай. Почему сейчас он так не поступил?

Олеандр вздохнул и посмотрел другу в глаза:

— Ты уж прости, Сапфир, но побег твоего брата наводит на мысли о его сознательной причастности к злодеянию. Рубин изменился. Недавно кричал, что он — не сын Цитрина. Давил в себе дракайна... Честно, я с трудом узнал его при встрече. Он стал похож на феникса!

— После боя у моря меня опаивали травяными настойками, — признался Сапфир. — Я всё время спал. Вроде Рубин заходил ко мне, но мы так и не поговорили. Я… Нет! Не верю, что он пошёл бы на такое…

— Верю… Не верю… — Олеандр только развёл руками. — Как было бы прекрасно, если бы мы могли так хорошо знать существ. Тогда любые разбирательства и суды отпали бы за ненадобностью. Достаточно было бы опросить близких провинившегося.

***

Спасибо Сапфиру — разговор подействовал на Олеандра как ушат холодной воды. Теперь мысли не путались. Гнев поутих.

И Олеандр решил не мчаться к Фрез сломя голову.

— Дом владыки Антуриума уберегают от разрушения морозные подпорки, сотворённые океанидом, — обмолвился Сапфир.

Тишина сомкнулась в лекарне сродни огромному кому слипшихся лоз.

На миг Олеандр разомкнул губы, чтобы бросить: «Не упоминай об океаниде, мне всё равно». Но язык будто одеревенел, не желая выпускать в мир столь явную ложь.

— И где этот океанид?

Склонившись над тумбой, Сапфир уже накапывал успокоительное в чашу с водой.

— Сбежал.

Сбежал! Кто бы сомневался! Олеандр усердно растирал виски. Боль переставала докучать.

— Ты сколько смешал?

Немало, судя по частому перестуку капель о воду.

— Пятьдесят. — Сапфир передал Душке другую чашу с водицей. — Еще десяточек — и тревоги отступят.

— Сколько?! — У Олеандра волосы на затылке зашевелились. — Хочешь, чтобы я успокоился навсегда?

Приятель подцепил пробку когтём и заткнул флягу с настойкой. Шаркнув крылом по полу, он склонил голову к плечу и посмотрел на Олеандра. Сейчас Сапфир меньше всего напоминал юношу, одаренного завидным умением сохранять благое расположение духа перед лицом опасностей. Куда больше он походил на хищную птицу, присматривавшуюся к добыче.

— Это Глендауэр?

…На весьма прозорливую птицу, не ведающую, какие норы безопасны для разведки, а какие — таят погибель.

— Его разыскивают, я прав? — Олеандр уже не понимал собственных чувств.

— Прав.

Плохо.

Для Глена слово «розыск» звучало как приговор. Будь на его месте иной танглеевец, парня просто спровадили бы восвояси — всё же он спас жизнь наследнику клана дриад. Но сын Дуги́ — другое дело. На долю Глена выпал указ, велевший стражам задержать его и приговорить к казни.

Боги! Олеандр залпом осушил чашу с успокоительным и выбежал из лекарни. Он надеялся отыскать кого-то из старших хранителей до того, как дриады сообразят, что пора воскликнуть «Наследник!» Не успел. Пара-тройка шагов по двору — и шумиха смолкла. Олеандра настигло ощущение, будто он вот-вот примет на щит удар войска, и его раскрошат в пыльцу, не останется даже ноготка. Соплеменники, роившиеся под навесами из листвы, глядели на него как голодающие — на плодоносный кустарник.

Им-то хорошо — насытятся. А кто подумал о бедном растении? Не только ведь ягоды оборвут, но и ветви, и листву обглодают до крох!

Лица собратьев потонули в черноте. Голова закружилась. Олеандр нашёл опору в подскочившем Сапфире. Тот усадил его на лавку и сунул под нос склянку с едко пахнувшей настойкой.

Стражи быстро пришли на подмогу. Когда Олеандр очухался, от оголтелой толпы его отрезал венок зеленых плащей со стальными шипами на плечах.

В ночи, колотя по мозгам, звенели отчаянные выкрики:

— Что происходит, наследник? — Из-за плеча хранителя выглянула коренастая девица в алом платке. — Чего нам ожидать? Почему вы таитесь?

— Где владыка? — провопил рядом с ней травник. — Куда он ушёл? Где архихранитель? Зачем он сложил полномочия?

— Огонь!..

— Змей?..

— Почему?..

— Олеандр!..

— Наследник!..

Олеандру захотелось проораться до разрыва лёгких и уползти в укрытие, как изувеченному воину с поля брани. В душе заворочалась обида вперемешку с негодованием. Первые ростки смуты не породили в клане ни тревоги, ни переполоха. Устоявшийся распорядок омрачился лишь пересудами, хотя, казалось бы, в селении редко случаются столь жуткие трагедии, как гибель собратьев от лап выродков и подброс судных листов. Но стоило беде коснуться многих, и дриады взбесились. Перетрухнули. Каждый ведь считал, что его хижина с краю и невзгоды обойдут её стороной.

Как бы не так, господа! Получите и поставьте оттиск. Головёшке, упавшей в кусты, подвластно уничтожить лес.

Само собой, Олеандр сознавал, что на его горбу пристроился мешок ответственности за покой собратьев. Сознавал. Но рассудок велел помалкивать, предвосхищая ураган вопросов, который пригвоздит Олеандра к ложу надежнее всяких ядов.

Суматоха поутихла. Хранители расступились, а Олеандр так и остался сидеть на скамье. Из толпы в него полетел плод. За ним просвистел второй, третий. Сапфир вскочил — и воздух напитался переливами его сизых чар. Щербатый валун вырос перед лавкой и пошатнулся, заклёванный градом снарядов.

Свистнули, покидая ножны, десятки мечей. Стражники, притаившиеся на ветвях, вскинули арбалеты.

Поднялся крик. Дриады разбежались. Кто-то спрятался за деревьями, другие ломанулись к дверям хижин. Запела тетива, и стрела, разрезав ночь, вгрызлась в траву у ног девчушки.

Ужас сковал глотки почище удавок. Теперь никто даже смотреть не решался в сторону скамьи.

Олеандр молчал, осмысливая увиденное. Медлил так долго, что его бездействие едва не стало жестом одобрения.

— Никаких нападений! — наконец выкрикнул он, невзирая на израненное горло.

Эпоха Стальных Шипов: вот чем разило от воинов, ощерившихся лезвиями против своих же. А что хуже — это сработало. Прежде Олеандр не понимал, почему отец — ярый противник насилия — ломает стальные устои с осторожностью, даже с опаской. Теперь всё прояснилось.

Эониум не был властным, он был властью. Он пал, но дело его живёт и отравляет умы по сей день. И выдавливать столь едкий гной нужно по капле.

— Наследник? — Чернобородый здоровяк-хранитель, на плечах которого красовались серебряные лозы, вынырнул из-за угла лекарни. — Благой ночи. Прикажете задержать провинившихся?

— Не прикажу, — тихо отчеканил Олеандр. — Мы живём не в Эпоху Стальных Шипов. Скажи мне…

— Рипсалис.

— …Рипсалис. Постой-ка, кто?

Вот кого-кого, а бывшего архихранителя, предшественника Аспарагуса, Олеандр увидеть не ожидал. Рипсалис был живой легендой — бойцом, выжившим в схватках, где его товарищей размололи в пыль. Он трудился на благо клана ещё при Цикламене — прадеде Олеандра. Отсюда и отличительный знак на плаще — серебряные лозы. Рипсалис по праву считался самым опытным хранителем леса и носил затейливое прозвище «Смерч, вьющийся над костями недругов».

— Вы не договорили, — Рипсалис переложил меч в левую руку, на которой не доставало двух пальцев. — К слову, я возвратился в ряды стражей по просьбе Аспарагуса.

Точно! Зеф упоминал, что после бойни у моря Аспарагус призвал на подмогу былых сослуживцев. Очевидно, Рипсалис был одним из тех, кто откликнулся на зов.

— Ты… вы… — Олеандр ухватился за ладонь Сапфира и поднялся со скамьи. — Вы видели отступную Аспарагуса?

— Все уже видели, — Рипсалис кивнул. — Вы желаете поведать, что теперь хранители подчиняются вам? Что ж, никто не спорит. Повелевайте, наследник. Не робейте.

Олеандр открыл рот, но слова повисли на кончике языка. Возможно, к лучшему — от неуёмных бесед по горлу разливался огонь. На лице Рипсалиса, наискось пересеченном двумя шрамами, проявилось сочувствие. Он взмахнул ладонью — и клинки стражей, описав в воздухе дуги, скрылись в ножнах.

Никто не посмел перечить Смерчу. В кромешной тишине хранители разбрелись, помогая ошарашенным собратьям опамятоваться.

Наверное, Каладиум был прав: дриады и правда обронили и потеряли страх. Потеряли постепенно, рассвет за рассветом ведя быт и понимая, что никто не убьёт их за малейшую оплошность.

Сегодня история на миг шагнула в прошлое — в стальную клетку, туда, где властвовали гнет и насилие.

Олеандр никогда не умел общаться с дриадами. Порой ему казалось, что надлом в его душе случился задолго до смерти матери и прощания с братом. Ещё в детстве, когда все потуги поладить с собратьями заканчивались одинаково: он высказывал смелую мысль — например, ставил под сомнение существование Тофоса и Умбры, — и на него глядели как на полоумного. И без того замкнутый, он быстро превратился в птенца-отщепенца, готового заклевать всякого, кто подберётся слишком близко.

Но сейчас Олеандр точно знал, что сказать:

— Стальные устои не возвратятся! — В его голосе слышался шелест лесного ветра.

Ужас не стёрся с лиц дриад, но в глазах некоторых забрезжил свет надежды. Олеандр не сомневался — его поняли.

— Клянусь честью, позже я всё объясню, — добавил он. — К сожалению, я уверен не во всех догадках. Я не ведаю, сколько врагов притаилось в клане. Мне не хотелось бы делиться с ними выводами. Придёт время, и вы всё узнаете. Я взываю к вашему терпению. И прошу о доверии.

Он глянул на Рипсалиса:

— А вас я прошу отозвать стражу, разыскивающую океанида.

Удивительно, но Рипсалис даже не попытался возразить. Никаких «зачем?», никаких «вы уверены?» Никаких напоминаний о том, что океанидам запрещено бродить по лесу без дозволения, а уж тем более — врываться в поселение.

— Ваша воля, — выдал Рипсалис и кивнул на узкий проход между лекарнями. — Отойдём?

— Я быстро, — Олеандр посмотрел на притихшего Сапфира и шагнул за волочившимся по земле зелёным плащом.

— Вам сказали, — произнес Рипсалис, — что огненный взрыв остановил сердца воинов, стоявших у дома владыки?

— Их отбросило взрывной волной, — отозвался Олеандр.

— Верно. — Рипсалис замер и повернулся к нему. Его глаза сверкнули из-под спутанных волос. — Но важно иное… Одна девица поведала, что тех стражей подвёл к хижине Клематис. Сперва он поддерживал беседу, а затем ушёл. И вскоре…

— Рвануло, — понял Олеандр.

— Точно.

Здесь напрашивался единственный вывод: Клематис и поджёг дом.

— Мы не сумели его отыскать, — шёпотом продолжил Рипсалис. — Полагаю, он сбежал. Как и Птерис. Его в последний раз видели на поляне, где вы наткнулись на вырожденку. Помимо прочего, мы нашли в лесу тело молодого воина.

— Тело? — Олеандр тронул серьги.

Его осенило. Как видно, погиб тот парень, которого он отправил в погоню за дриадом, в миг пожара пожелавшим ускакать из селения. Тем беглецом явно был Клематис. И он же убил молодого воина.

Проклятье!

— Эти дриады… — проговорил Олеандр. — Ну, которых отбросило взрывом. Тела уже опознали?

Рипсалис подозвал седобородого воина с лозами на плаще. Тот поклонился и вытащил из кармана штанов сложенный листок. Олеандр перехватил бумагу и развернул. Скользнул пальцем по столбцу имен: Аукуба, Паслён, Клузий, Циссус, Седум. Олеандр не знал всех хранителей поголовно, но эти, как он помнил, некогда обнажили мечи против детей-вырожденцев Азалии — и выжили в той битве.

Азалия! Удар снова пришёлся по тем, кто ей насолил. Совпадение? Не верится. Зелен лист, Клематис разом свершил две пакости: и стражей погубил, и поджёг дом неугодного владыки.

Лихо!

У павших хранителей не нашли судные листы, но… Полно! Тут всё ясно. Каковы выводы? Каладиум мстит за Азалию?

Это умозаключение встретило в голове протест: «Бред какой-то». И всё же Олеандра озарило. А когда жертва козней видит, куда нацелены стрелы, у неё появляется шанс увернуться и укрыть мишени.

— Благодарю за сведения, — Олеандр взмахнул ладонью, спроваживая Смерча. И окликнул ореада: — Сапфир!

— Страшный какой… — Сапфир подошёл и проводил взглядом уходящего Рипсалиса. — Никогда его не видел. Кто он?

— Смерч — самый опытный хранитель Барклей. — Олеандр обтёр шею рукавом, натянутым на ладонь. — Даже я его прежде не встречал. Но сейчас о другом. Мне нужна твоя помощь. Нужно пролистать летописи. Меня интересует резня шестнадцатилетней давности. А вернее — стражи, которые ее пережили, и их дети. Выписывай только дриад. Океанидов опусти.

— Что за сражение? — Сапфир прищурился.

— Близ Морионовых скал. Последняя битва Стального Шипа. В ней же погибли дети-вырожденцы Азалии. Отыщи ветхий такой фолиант, он обёрнут листком с Вечного Древа и выделяется.

Сапфир кивнул, вынул из кармана штанов листок и вложил в пальцы Олеандра:

— Углядел в твоих шароварах, когда тебя переодевали. Подумал, вдруг это Глен оставил.

Ореад удалился. Олеандр поглядел ему вслед и сжал бумагу в кулаке, натягивая каждую мышцу тела. Похоже, потерянное письмо нашлось. Вот только…

Читать? Не читать?

Олеандр выругался и развернул послание. Взору предстал чистый лист, не замаранный даже точкой.

Глендауэр что, насмехается? Олеандр надорвал послание, как вдруг разум настигла догадка. Невидимые чернила! В былые лета они с братом часто писали друг другу либо молоком, либо кислым соком. Такие строки требовали проявки. Поэтому скоро Олеандр уже сидел за лекарнями, прячаясь в высокой траве, и — до чего он докатился? — водил листком над тлеющей палкой.

Написанное медленно налилось коричневым. Олеандр задул уголёк и зарыл палку в сырую землю.

Чувствуя себя героем бездарной сказки, прочитал:

Прошлое зовет вас в дорогу, сын Антуриума. Побеседуем? В роще.

Наверное, и впрямь пора встретиться с прошлым.

Ладно! Олеандр поговорит с Гленом. Но сперва — к Фрезии.

***

Прежде всего в лекарне, прикипевшей к дереву гнездом, бросались в глаза вьюны. Дриады шутили, что эти редкие лианы могут даже мертвеца пробудить от вечного сна. Сочные и увесистые, они ветвились, облепляли стены, прогибали полки и змеились по половикам. Вьюнов было до того много, что коридор превратился в поле препятствий — в ту забаву, когда играющие растягивают над землей сеть и прыгают по свободным пятачкам, стараясь не коснуться узлов.

Оплошает дитя? Ничего. Получит щелбан. Ну худой конец, прокричит в ночи гурланом[2], распугав соседей. Растения-то уж точно не навредят детям, верно? Разве что собьют с ног, но это ерунда.

Главное — чтобы детвора не скакала через вьюны. А всё почему? Да потому что пара надломов превращали эти лианы в орудия убийства.

Упаси Тофос, дитя наступит на вьюн и повредит его. По округе разнесётся такой смрад, что запах гнилых плодов, сдобренных навозом, покажется благовонием.

Конечно, Олеандр мог бы призвать чары и расчистить дорогу, но не рискнул. Кто знает, вдруг вьюны случайно зацепятся за торчащие гвозди — и прощай белый свет. Поэтому Олеандр без спешки подбирался к нужной комнате — крался, точно грызун, которого везде поджидают ловушки.

Бережёного холодный рассудок бережёт. Не боги, разумеется. Какая дурость!

Целительница показалась враз с тем, как под ногой Олеандра что-то скрипнуло — к счастью, половицы, не вьюн. Ступила на порог мягко и бесшумно, не тревожа тишину ни словом, ни шелестом накидки. И угодила в круг света на полу, нарисованный сияющим у притолоки златоцветом.

— Слава Тофосу, с вами все в порядке, — гнусаво вымолвила целительница, пряча глаза за чернотой ресниц и кланяясь. На её веснушчатом носу красовалась прищепка. — Доброй ночи, наследник. Как ваше самочув…

— Терпимо, — перебил её Олеандр и добавил: — Вьюны не помогут, сознаёшь? Не с забытьём.

— У нас много отравленных. Итанга не растёт в Барклей. Столистник и корнебой слабоваты. Так что…

…Так что Олеандр не завидовал тем дриадам, кому пришлось лакать столь дивное снадобье.

— Где Фрезия?

Женщина нырнула вглубь комнаты, и Олеандр безутешно побрёл за ней. После всего пережитого, после судорожного переваривания мысли, что суженая впала в забытьё, он даже не знал, зачем пришёл сюда. Ну увидит он Фрез. И что? Ничего. Он не кудесник, не божественный целитель. Куда ему бодаться с недугом, который в девяносто девяти из ста случаев приводит к кончине? Многие пытались вытащить существ из забытья. Все потерпели крах.

Олеандр замер за спиной целительницы. Тревога и страх снова угнездились в сердце. И чем дальше отодвигался цветочный занавес, тем пуще они разрастались, напитываясь горечью бессилия.

В углу комнаты, застывшая и побледневшая, в чистом хитоне лежала Фрезия. Удивительно, но тело, прикрытое до колен, не осквернял и след крови. Омытая и подобранная, без дурацких побрякушек, Фрез выглядела непривычно скромно. Но изумляло иное — отсутствие увечий. Глядя на дочь Палача ныне, ни у кого язык не повернулся бы сказать, что недавно её вытащили из горящего дома.

Казалось, огонь умышленно обходил Фрез стороной, чтобы — упаси Тофос! — не запятнать ожогами.

— Ступайте. — Олеандр не обернулся, понял лишь по шороху шагов, что целительница покинула комнату.

Оглядел тонкие запястья суженой, потрескавшиеся губы, две рыжие косы. Подхватил её ладонь — и сердце ударило по решётке рёбер.

Боги милостивые! Зачем?.. Ну зачем Олеандр настоял на помолвке? Зачем отнял честь суженой до брака? Он ведь не любит Фрез. Не любит! Между ними давно разверзлась пропасть. Очень давно — когда Фрез начала приходить по десять раз на дню и когда подсылала подружек, чтобы те следили за каждым жестом Олеандра.

Столько недоверия… Столько ревности…

Иной раз Олеандру казалось: скажи он Фрез прямо «Я с тобой задыхаюсь, ты ведёшь себя отвратительно» — и она поблагодарит его и ответит, что завтра будет вести себя ещё хуже. Удивительно, но зачастую она принимала критику за похвалу.

И всё же в разладах всегда виноваты двое. Олеандр тоже хорош. Не предвосхитил, что чувства — не клятва на века. Не предвидел, что, скрепляя помолвку и отнимая невинность, подставляет Фрезию под удар. Под клеймо, которое — ежели он откажется от брака — выжжет на ней печать отчуждения.

Олеандр мог бы не заключать договор с Каладиумом. Мог бы обождать: Каладиум всё равно не выдал бы замуж единственную дочь, зная, что на нее положил глаз наследник клана.

Вот оно — мудрое поведение.

Известная истина: не нужно торопить жизнь, все торопливые уже давно напитывают корни Древа соками утраченного бытия. Поумерь Олеандр тогда пыл, поступи по разуму, ныне они с Фрез разошлись бы тихо и мирно. Но нет. Олеандр вдел голову в петлю. И теперь не ведает, как из неё вырваться. А Фрез… Она лежит без чувств.

Каладиуму плевать на неё. Он ускакал. Его улыбки и объятия, мнимая отцовская любовь — всё это было ложью, игрой на публику.

— Держись, — Олеандр скользнул пальцами по щеке суженой. — Держись, Фрез, не смей умирать, слышишь? Ежели Эсфирь жива, она поможет тебе, я уверен. Мы вытащим тебя, ты только крепись.

[1] Глубокое забытьё — серьезное угнетение сознания, угрожающее жизни состояние между жизнью и смертью.

[2] Гурлан – лесная птица, очень громко кричит.

Глава 22. Призрак из прошлого

В одном из уголков Барклей ютились озеро и водопад, оцепленные Изои-Танатос — деревьями жизни и смерти. В их листве томились целебные соки, а стволы не просто стонали, но и рыдали жгучей кислотной смолой. Змеясь по бороздкам коры, чёрная слизь сползала на почву и выжигала всё живое. Поэтому цветы и травы, наученные горьким опытом предков, с годами перебрались к кромке озера — подальше от неприветливых соседей.

Дриады сюда не захаживали. Они считали рощу Изос осквернённой землёй, над которой клубится не то губительная, не то живительная аура — голова дуреет! Олеандр ничего такого не чувствовал. Он разузнал о рощице ещё в малолетстве и быстро облюбовал её под логово.

Тишина и покой. Что ещё нужно для счастья? Разве что друг. Нет, больше, чем друг — брат! Тот, кто подхватывал мысли Олеандра, и рядом с кем он мог думать вслух.

Олеандр подступил к роще на рассвете, покуда солнце ещё не разлило жар по миру. Ещё с вершины откоса, ведущего в овраг-колодец, он заприметил белёсые кроны деревьев. Минуло шесть лет с тех пор, как Олеандр был здесь в последний раз, а роща до сих пор выглядела так, будто он ещё вчера привязал к ветви лиану, оттолкнулся и, со свистом распоров воздух, бухнулся в водоём. А вон там, в тени водопада, обычно сидел Глен с листком в руках. Окутанный ветрами вдохновения, брат порой строчил стихи со скоростью пойманной в банку мухи, но буквы у него выходили неизменно ровные и украшенные завитками.

Глендауэр пел. И его песня растекалась птичьей трелью. Он пел — и мелодия сплеталась из стонов деревьев и шума водопада. Музыка и песнопения не для зрителей и рукоплесканий, — утверждал он. — Музыка и песнопения —сила, затрагивающая струны души.

Да, роща Изос хранила отпечатки прошлого.

Прошлое… И почему оно отзывается в груди столь блаженным трепетом? Время — удивительная штука. Насколько сильно оно влияет на восприятие? Те дни, прежде казавшиеся чем-то заурядным, вроде водицы в чаше, ныне превратились в сладкий нектар.

Право слово, Олеандр не обделил доброй мыслью даже Глена. Жуть какая, ну!

Мокрая глина и ковёр гнилых листьев приглушили шаги. Олеандр обступил лужицы слизи, спустился на дно оврага и замер у кромки озера. Утерянный обрывок прошлого закружил в голове, подёрнутый дымкой забвения, но навеки отложившийся в памяти мрачным воспоминанием о пережитом горе.

Плеск водопада, стоны деревьев: все звуки перемешались и обернулись гудением, режущим слух. Олеандр так и стоял, вперив взор в груду пожухлых веток. Стоял, потому что понимал: ежели он столкнётся с братом, внутреннее око заглянет туда, где мечется не смирившееся со смертью матери дитя — в злосчастную пропасть, разверзнувшуюся между ним и Гленом.

— Чего уставилось? — буркнул Олеандр на темнеющий в двух шагах древесный ствол. — Это не так-то просто, сознаёшь?

— У-а-а, — протянуло дерево.

— Больше нечего сказать?

— У-а-а…

— Да ты прямо-таки жрец красноречия!

А ты ерундой страдаешь, — подшепнул глас рассудка, и Олеандр тряхнул головой, как силин после купания.

И правда. Что он творит? Стоит пнём и беседует с деревом, будто оно ему внемлет.

— Благого утра, сын Антуриума! — залетел в уши возглас.

Олеандр похлопал себя по щекам, силясь вбить в оцепеневшее тело немного жизни, и обернулся. Невдалеке, во мраке земляной пещеры, мигали две точки: синяя и белая. Вначале яркие и четкие, они утратили сияние, как только на свет вынырнул беловолосый юноша в простых шароварах и рубахе. Вокруг него парили снежинки, словно покачиваясь на незримых волнах.

— Глен? — Липкая морось страха окропила виски Олеандра.

Чем ближе подступал брат, тем пуще воздух напитывался влагой. А когда Глен замер, вокруг, чудилось, выросли ледяные стены, напиравшие и гораздые вот-вот обрушиться.

— Боги милостивые… — Олеандр вгляделся в иссеченное шрамами лицо напротив. Два увечья рассекали бровь Глена, одно пролегало под скулой, оттеняя ее изгиб. — Ты… ужас…

Слухи не лгали. Дуги́ и правда вылепил из сына карателя[1]. Затравленный мальчишка-гибрид, читавший дриадам стихи, сгинул. Ему на смену пришёл Игла — хладнокровный истязатель, подобие живого существа. Былая неуклюжесть исчезла. Мышцы Глена окрепли. А разномастные глаза, раньше чистые и светлые, как озера, подёрнулись ледяной коркой: теперь уже не углядеть за ними отражения души.

Лучше бы Глендауэр погиб, без шуток. Он и прежде не отличался пылкостью и разговорчивостью, и всё же в нем кипела жизнь — юная и ликующая. Глен излучал тепло, Игла излучает холод.

— Что ж, — Глен едва шевелил губами. — Шесть лет пролетело, истинно.

— Ты об этом желал побеседовать? — вопросил Олеандр. — Ежели так, не трать красноречие. Я не хочу говорить о прошлом. Меня от него тошнит.

— Вы лжете.

Треклятые океаниды! Олеандр слушал удары разбушевавшегося сердца.

— Что вы хотели сказать, Игла? — Он снова уставился на брата. — Говорите, и распрощаемся. У меня и без вас хватает забот.

— Ведаю. — Глендауэр походил на отлитое изо льда изваяние. — И хочу помочь.

— Не утруждайтесь.

За те пару мгновений, пока в ушах шелестел плеск водопада, Олеандр успел проклясть и себя, и рощу, и брата. Глен наведался в лес и призвал его к разговору, явно не понимая, что их дружба безвозвратно утеряна. Разбитое можно склеить, но трещины не затрешь. Они уже ничего не исправят.

Они больше не братья.

Олеандру захотелось очутиться где угодно, только не среди угольных стволов, где каждая тень, каждая травинка напоминали о былом. Как он ни отмахивался от вспыхивающих в голове картин — всё попусту.

В памяти оживало прошлое:

Раз: в ушах прошелестел голос дриады, поведавшей, что госпожу Камелию отыскали близ Вальтоса[2] и привезли в Барклей.

Два: Олеандр вломился в отчий дом, не чуя ног.

Три: мир замер, а чувства улетучились, сметенные подкрадывающимся осознанием чего-то страшного, переломного.

И понимание пришло. Пришло и врезалось в стену отрицания, в нежелания переваривать гнетущую истину. Канули в небытие дни и ночи, быть может, годы и даже века. Время сдвинулось с мертвой точки, точно застрявший на пике горы валун, и понеслось дальше. Оно не даровало Олеандру шанса на сопротивление. Он не смог повернуть его вспять. Никто не смог бы.

Матушка и правда умерла. Лежала на кровати в изломанной, скрюченной позе, с вывернутыми рукой и лодыжкой. Листок сползал со смуглого лица, оголяя поблескивающие кровью раны.

Затем были рыдания и метания. Затем — чьи-то руки, отдиравшие Олеандра от тела матери.

Лица-лица-лица! Кто все эти существа?

Отец, Глендауэр, Аспарагус… Но чего они хотят? Пусть уйдут! Исчезнут! Сдохнут!

Отстаньте! Отстаньте! Отстаньте!

— Малахит, послушайте, — прожурчал рядом голос, высокий, но глубокий, как океан.

Видение расплылось тающими пятнами. Олеандр пожелал отозваться, но не сумел разжать сведённые судорогой челюсти.

— Я запятнан, — продолжил Глендауэр. — От позора мне не отмыться, прощения не вымолить… Но мы с вами…

— Мы с тобой — ничто! — отрезал Олеандр. — И я до сих пор не понимаю, зачем ты меня позвал.

— А зачем вы вняли зову, коли презираете меня? — парировал брат.

И то верно.

На подкашивающихся ногах Олеандр развернулся и пошлёпал к тропе, ведущей наверх.

— Благодарю вас за оказанную помощь, Игла, — бросил он, чавкая сапогами по размытой почве. — Я отозвал стражей. Уходите из леса, путь свободен.

— Малахит, прошу вас… — Глен метнулся за ним.

В затылок дохнуло морозцем. Оборот, размах — и кулак Олеандра впечатался в бледную челюсть брата.

Ох ты ж!.. Крик увяз в горле. По запястью будто резанули раскалённым ножом, костяшки засаднило. Щурясь и шипя, Олеандр зашагал туда-сюда, прижимая руку к груди и силясь обуздать боль.

Глендауэр отшатнулся. Тронул уголок губ, смазывая каплю голубой крови, расправил плечи и оцепенел — точно превратился в изваяние для оттачивания ударов.

Подставляется? Что ж, хорошо. Пускай тогда прочувствует. Пускай осознает, каково это — похоронить мать и узнать, что твой брат — криводушный мерзавец, который её совратил.

Зелёные витки колдовства вспыхнули и заплясали на ладонях Олеандра. Вспышки сорвались с пальцев и впитались в ближайшее дерево. Ветвь дрогнула. Удлинилась, крепчая и оживая, выгнулась дугой и наотмашь хлестнула Глена поперёк груди. Его отшвырнуло к озеру и протащило по грязи.

Кровь отхлынула с лица. В груди Олеандра свернулся тугой шар, пресекавший дыхание. Не потерял ли брат сознание? Не поломал ли кости? Опасения не оправдались. Глен резко встал и присогнул руку. Из-под дутого рукава в ладонь выпал кинжал с древесной рукоятью-шипом.

Страх накатил удушливой волной. Олеандр узнал оружие. Когда-то отец вонзил этот кинжал в почву у ног Глендауэра. Такой жест нельзя истолковать превратно. Владелец клинка свершал ложный бросок и откладывал дуэль на неопределенный срок, словно говоря недругу: «Ежели мы снова встретимся, я убью тебя». Возможно, взгляды повздоривших никогда не пересекутся. Возможно, они столкнутся спустя двадцать, сорок, пятьдесят лет. Как бы то ни было, подобный клинок несёт на острие угрозу расправы. А когда прольется кровь — вопрос десятый.

Олеандр сжал кулаки так крепко, как только мог, но дрожь все равно мелкой рябью разбегалась по телу. В шее и глотке, животе и локтевых сгибах — везде! — громыхала кровь.

— Полагаете, дни и ночи мои благоухают умиротворением? — подал голос Глен, с его рубахи и шаровар стекала грязь. — Рискну вас разуверить, вы заблуждаетесь. Я таю. Истончаюсь, аки ледник, пожираемый пламенем. Порой мне чудится, будто ваша матушка жива. Но потом отрадное глазу видение омрачается кошмаром: Камелия деревенеет, лик и стан её иссекают трещины…

— Пожалуйста, замолчи. — Только Олеандр погасил тяжелые воспоминания, как они вспыхнули вновь и налились красками.

— Таков её нынешний облик? — Медленно, словно крадясь по усеянному ловушками полю, Глен подступал к нему. — Омертвелая плоть…

— Замолчи, Глен, прошу! — Олеандр старался прогнать мелькающие перед взором картины.

— …кости, закованные в древесную броню.

— Да заткнись же ты наконец! — рявкнул Олеандр. — Неужели ты не понимаешь?! Мне больно! Ты давишь на больное! У меня совершенная память! Ты говоришь, и у меня перед глазами мелькает мать. Её смерть! Поломанное тело… Кровь… Я помню всё в ярчайших красках! Тебе жаль? Тебя преследуют видения? Видит Тофос, ты заслужил! Сколько лет от тебя не было вестей? Ты не снизошел до объяснений. Ты исчез, оставив меня в одиночестве, раздавленного, с вывернутой наизнанку душой. Да, матушка сама изменила супругу. Сама повязалась с тобой. Сама надломила росток своей жизни. Но её выбор не умаляет твоей вины!

Прерывистый ветер нагнул ветви и забегал по водной глади пенными гребнями. По оврагу раскатом грома пронёсся стон деревьев. Что-то лопнуло внутри Олеандра — очередная перегородка. Ярость ударила в спину и подогнала его к существу, которое он прежде нарекал другом и братом. Клинок отца замаячил перед носом, удерживаемый Гленом. Олеандр перехватил оружие и огладил рукоять.

Взмах — и остриё уткнулось в синеватую вену на шее брата.

Резок. Всего один резок, и судьба Глендауэра решится. Кровь за кровь, — сказали бы океаниды. Это правильно. Это кара — отмщение за отца. Так почему Олеандр колеблется? Вот он — кинжал, свидетель давней клятвы, здесь, в его руках. Чирк — и всё. Брат падет, истекая кровью. Они больше никогда не встретятся и не попытаются понять друг друга. Они разойдутся навсегда.

Вдох.

Видит Тофос, ежели бы Олеандр мог позабыть боль, причинённую братом, он бы позабыл. Не пожалел бы сил, чтобы смыть из памяти гнетущие воспоминания. Потому что Глендауэр был первым, кто понял его, кто протянул ему руку дружбы и даровал немного радости и счастья.

Выдох.

Много лет Олеандр мучился, тщась обуздать горечь потери. Учился успокаиваться и твердил себе, что нить привязанности оборвётся, но в итоге лишь осознал свою слабость. В плену обид он утопал в самообмане, полагая, что ненавидит брата.

Вдох.

Казалось, ежели размышлять о вражде и презрении день ото дня, действительность переменится.

Выдох.

И всё же правда сильнее лжи. Знать, что врёшь самому себе и продолжать упираться — насилие над сущностью. Олеандр давно понял: ненависть стёрлась, осталась лишь щемящая тоска.

Вдох.

Есть существа, которые врастают в нас до того крепко, что, потеряв их, мы лишаемся опоры.

Выдох.

— Нет. — Шаг назад дался на удивление легко. Олеандр разжал пальцы, и кинжал упал в грязь. — Не могу. И не хочу…

Прости, отец, — Олеандр бухнулся в грязь. Внутри будто развеялось тёмное облако.

— Почему она так поступила? — пролепетал он дрожащим голосом. — Зачем погубила себя? Она изменила супругу — сознаю. Наверное, боялась признаться, стыдилась. Но смерть… Разве это выход? А я? А как же я, Глен? Она подумала обо мне? Я ведь её единственный сын!

— Желаете услышать моё мнение? — вопросил брат, и Олеандр кивнул. — Она понесла.

— Боги! От тебя, что ли?! Выродка? Фу!

— Я не уверен, но…

Глен умолк.

Они больше не разговаривали ни о матери, ни о прошлом. Зачем? Других хлопот невпроворот! Вместо того чтобы расковыривать старые раны, Олеандру должно поразмыслить о собратьях, Фрезии, Эсфирь.

Эсфирь! Хотелось верить, Юкка и Драцена вернут её в лес целой и невредимой. Хин ведает, что там произошло в курганистых землях. Каладиум — тот ещё полудурок, но его боевые умения достойны похвалы, как и навыки каверзника. Вести столь «чистые игры» дано не каждому.

— Вам надлежит промыть увечья. — Голос донёсся оттуда, где на валуне восседал Глендауэр. — Мало ли какая зараза прицепится.

— Одна уже прицепилась! — Олеандр мазнул взглядом по брату и принялся разглядывать содранную на костяшках пальцев кожу, хотя почти ничего не видел.

Мир до сих пор плыл от присохших к ресницам слез. Не было сил утереть их, да и руки запачкались. Поэтому Олеандр просто смежил веки и айкнул — ко лбу прильнула холодная ладонь.

— У вас жар. — Прямо над ним, в тени сползших на щеки волос, зависло бледное лицо Глена.

— Я ещё не оправился от яда, — Олеандр сглотнул. Ветра ледяных чар желанной прохладой пронеслись по телу. — С-спасибо.

— Давеча я беседовал с Аспарагусом, — произнес Глендауэр, и Олеандра как обухом огрели.

— Что?! Ты ничего не напутал? С Аспарагусом?

— Право, Малахит. — Брат разогнул спину. — Боюсь, его весьма трудно с кем-либо спутать.

Вот уж действительно. А во сне увидишь — ядом не отплюешься.

— Аспарагус нашёл меня и наказал оберегать вас, — отозвался Глен. — Он не поведал, куда и зачем держит путь. Упомянул лишь, что лесу угрожают вырожденцы, за спинами которых прячется Каладиум.

Услышанное повергло Олеандра в смятение. Для новоиспеченного смутьяна Аспарагус вёл себя на редкость неразумно и противоречиво. Ну какой злоумышленник у каждого куста вопит о том, кто повинен в беспорядках, а вдобавок приставляет охрану к одной из жертв?

Какие цели Аспарагус преследует?

— Ваш черёд. — Глен прохаживался туда-сюда. Вокруг него снова прыгали крохотные ледяные кристаллы. — Известите, где ныне пребывает владыка Антуриум?

По позвоночнику Олеандра пробежал озноб.

— Не знаю. Он просто ушёл. А я… Я даже думать страшусь, что он… Что его могли…

Убить, — прозвенело в сознании. Прозвенело и смолкло, но внутри словно взорвалась бутыль с жидким огнём.

— Давно он покинул лес?

— Незадолго до смуты.

Олеандр загляделся на водную гладь. Вдруг слякоть рядом расплескалась под тяжестью упавшего на колени. Брат дернулся к нему и стиснул в объятиях так крепко, что затрещали ребра.

— Глени… — На глаза вновь накатила морось слез. — Глени, я не хочу… Только не он, пожалуйста, только не отец…

— Ш-ш-ш, — струящиеся с пальцев Глена чары снова впитались в кожу, остужая тревоги. — Во страхе и гневе — тьма, Малахит. Во страхе и гневе — бессилие и погибель.

— Плевать! — Олеандр схватился за его рубаху, подобно утопающему, который боится потерять опору.

Трудно сказать, сколь долго они просидели плечо к плечу. Но вскоре мышцы на спине брата напряглись. Зрачки сузились до едва приметных точек и обратились вертикальными щелями.

— Что такое? — По затылку Олеандра прокатился морозец — верный признак, что неподалеку бродит северянин.

Но кто? Опять выродок? Чушь! Близ рощи дежурят стражники, Олеандр сам призвал их на подмогу. Не мог же вырожденец втихаря покромсать семерых хранителей?

— В пещеру! — Глен поднялся с земли. Медленно поворачивая голову, он оглядывал деревья на вершине оврага. — Живо!

Присогнул правую руку. И в тот же миг зацепил мыском сапога и подкинул кинжал, валявшийся у камня. Раз, два: кинжал угодил в левую ладонь, а в правую упал стилет, выпавший из-под рукава.

— Перестань! — Олеандр забрал протянутый кинжал. — Это не выродок. Думаю, это…

— Олеандр, где ты? — Наверху, за сетью спутавшихся ветвей, прошмыгнула сизокрылая тень.

— …Сапфир.

Река неслась к оврагу бурным потоком, но отсюда, со дна земляного колодца, её не было видно. Просматривался лишь край — участок почвы, где вода соскакивала с обрыва расстилалась в озеро водопадом.

Сапфир выпорхнул над самой водой, зависнув в свете восходящего солнца чёрным силуэтом с распахнутыми крыльями.

— Вот дурной, — Олеандр увидел, как приятель дёрнулся в полете. — У него ранено крыло. Как бы не рухнул…

К счастью, всё обошлось. Сапфир сошёл на землю и плюхнулся на валун.

— О-о-ох, — пропыхтел он и зажмурился. — Дурная была идея, очень даже нехорошая…

— М-м-м, — протянул Олеандр. — Смотрите-ка, у кого-то прорезались зачатки здравого смысл. Глядишь, ещё не все потеряно.

— С утреца скалишься? — Сапфир улыбнулся. — Значит, настроение хорошее. Дай угадаю! Вы с Гленом помирились, верно? Ой!..

Он подобрался и добавил:

— Прошу прощения, господин Глендауэр. Счастлив встрече.

— Взаимно, сын Цитрина, взаимно, — Глен сохранял ровный тон и горделивую осанку.

— А почему вы такие грязные? — Сапфир почесал когтём макушку.

— Ты что-то отыскал? — Олеандр поспешил увести разговор в безопасное русло. — Пролистал летописи?

Сапфир кивнул, сунул ладонь в карман шаровар и вытащил из него листок. Олеандр забрал лист и развернул.

— Антуриум, Птерис, Клематис… — Он прочитал написанные имена. — Хм-м, Клематис и Птерис… Они тоже участвовали в том сражении?

— О чём речь? — подал голос Глендауэр.

— Битва, — Олеандр вздохнул. — Давняя бойня близ Морионовых скал. Там погибли двукровные дети моей тётки. Есть у меня подозрение, что Каладиум мстит за Азалию. Я не вижу иной связи между жертвами. Сами посудите! Гинура и Мирт: они сыграли ключевые роли в судьбе Азалии. Спирея! Её отец погиб в том бою, её саму убили недавно. Я — сын Антуриума, воина той резни. Меня трижды пытались убить. Аукуба, Паслён, Клузий, Циссус, Седум — участники того сражения. Их погубил огненный взрыв. Кто остаётся? Отец ускакал… Клематис и Птерис? Ну-у, тут понятно. Каладиум не станет убивать подельников.

— Прочие мертвы, — Сапфир водил когтём по колену. — А океанидов ты велел не выписывать. Кстати, ты ведь ещё о детях спрашивал. У двух лесных хранителей — воинов той резни — есть потомки.

— Кто? — Олеандр поглядел на него исподлобья.

— Ты, разумеется, сын Антуриума. И дочь Строманта, гм-м… О, вспомнил — Драцена.

Вот она — мишень! Мишень, которая ныне бродит у Морионовых скал. Мишень, которую Олеандр сам спровадил туда, где смутьянам подвластно свершить идеальную, тихую казнь.

Птерис! В последний раз он был замечен на поляне. Видел ли он, как Драцена и Юкка помчались к скалам?

По венам Олеандра разлился яд обессиливающего страха.

— Возвращайся в поселение, Сапфир, — прохрипел он и устремил взгляд к брату. — Глендауэр, за мной!

[1] Каратели – элитный отряд океанидов-воинов из Танглей. Их обучают с особой тщательностью и со временем превращают в виртуозных мастеров.

[2] Вальтос – территория клана лимнад.

Глава 23. Феникс и мишень

Ярость выворачивала Рубина наизнанку. Отчаянная и неистовая, она корёжила и иссушала, порождая нестерпимую жажду — жажду расправы. В мыслях он уже сотню раз приковывал Каладиума к доске, распарывал кожу и выламывал ребра, разводя их в стороны, как крылья.

Костяная птица — рядовая казнь у фениксов. Мудрёная казнь, требующая сноровки. А Рубин, вот непруха, прежде не воплощал ее в явь. Но ученье, как известно, свет. И змею можно научить курить, было бы желание. Рубин поднатужится. Умбра не даст солгать: он отродясь не вожделел знаний с такими напором и решимостью.

А всё почему? Да потому что Каладиум и его подпевалы — подлецы, каких нужно душить во чреве. Заключать с ними договоры — все равно что жрать тухлые ягоды: никогда не знаешь, когда траванёшься.

Молчание в обмен на отравленное пламя. Казалось бы, плёвая сделка: перетерли, скрепили, раскланялись. Но куда там! Чары, которые Рубин отдал Каладиуму, рванули, угодив в поселение дриад. Кто виноват? Конечно, Рубин. Ни оправдаться, ни указать на истинных подлецов — волос мойры вгрызался в шею раскалённым ободом, едва Рубин задумывался над этим.

— Хоть чешую свернул. — Он обернулся.

Зашарил глазами по округе, но не выцепил ничего подозрительного. Морионовые скалы дышали бездушием. На много шагов вперёд и назад просматривались лишь коридор и стискивавшие его каменные стены.

Чуднó.

Почему тогда Рубин насторожился? На кой огляделся? Трижды. Нет, уже четырежды. Скалы как скалы — чёрные, источающие жар и тонущие в грязноватых клочках пара. Утро как утро, теплое и влажное — обычное дело для Барклей и примыкающих к нему территорий.

Рубин дёрнул щекой. Инстинкты бойца обострились, подсказывая, что тишина редко предвещает что-то путное. Тем более сейчас она густела среди Морионовых скал — в проклятом месте, куда не призовёшь на помощь, откуда не подашь сигнал «Вытащите меня отсюда немедленно!»

— Потрудись-ка, дружок, — Рубин вытянул руку, касаясь скальной стены, — осмотрись чутка.

Его ручной змей, Уголь, выскользнул из-за ворота. Прошелестел по предплечью и юркнул в щель, сверкнув алыми глазами-бусинами.

— Ни к чему нам рисковать. — Рубин бросил заплечный мешок на валун, ослабил стяжки и вытащил наружу пояс со склянками.

Сонливость закручивалась в голове клубком пряжи. Руки не слушались. И всё же Рубин вынул из чехлов на поясе две нужные колбы. Лишил их пробок и прижал горлышками друг к другу. Наклонил одну. Искрящаяся рыжиной кровь из первого сосуда хлынула в соседний, смешалась с каменной пылью, загустевая и превращаясь в кашицу. Рубин откинул в сумку опустевшую колбу, а наполненную заткнул и принялся встряхивать.

Никаких премудростей.

Кровь взрослого феникса дарует исцеление, а каменная пыль для дракайна — яд. Рубин не раз так пробуждал спящую огненную сущность. Он приложился к снадобью, стоило тому окраситься равномерно багряным цветом.

Жаль, на вкус пойло напоминало мокрый песок, отдававший пеплом и ржавчиной.

Резко нахлынула боль. Рубина словно кинули в жерло вулкана, и он забарахтался в кипящей лаве, пытаясь пробиться к свету. Никто не рождается без боли — он давно усвоил эту истину. И всё же, сгорая заживо, существа не думают, что боль — это нормально. Они думают, как выбраться из пекла. Они вопят, надрывая глотки. Рубин тоже завопил бы, но не мог. До сих пор вилась мысль, что рядом кто-то бродит — и рвавшиеся на волю крики застывали на губах. Он горел, но не сгорал. Через боль он перевоплощался в феникса — в того, кто он есть.

Чей-то голос, приглушённый стуком копыт, произнес:

— Может, нам разделиться?

Рубин заморгал. Он валялся на камнях. Рядом притулились сумка и растрескавшаяся колба. Сознание он терял, что ли?

— Считаешь, мы поступим разумно? — проворчал кто-то ещё, по-видимому, девчонка. — Эти скалы… Почему они дымятся? Не знаю, Юкка, помяни мои слова, рано или поздно здесь кто-нибудь умрёт.

— Не я, — ответил Рубин.

И снова моргнул. Заострил внимание на двух расплывчатых тенях, бредущих сквозь дымную завесу. Послышались отчаянные перешептывания — похоже, дриады его заметили.

Что они среди Морионовых скал-то потеряли?

— Ты кто? — Вопрос Юкки повторило эхо.

— Древень в пальто, — выдавил Рубин.

Лопатки отчего-то зудели так, что хотелось впиться в них когтями и разодрать в клочья. Чудилось, под кожу вживили металлические осколки, которые надсекали мышцы при малейшем движении.

— Змей! — Из уст девицы кличка Рубина прозвучала сродни ругательству.

Он устало вздохнул. Ему бы порадоваться: «Тьфу ты, это всего лишь дриады», но радости не было. Дурные предчувствия не спешили отступать. Напротив, крепчали и крепчали. Царапались в душе, как царапает почву хищное зверье перед нападением — столь же пугающе и угрожающе.

Что-то не так, — в который раз подумал Рубин. Он привалился боком к валуну и вгляделся в подступающих скакунов. На одном восседал лохматый паренёк с покрасневшим носом. На другом — бритоголовая девчонка, плоскогрудая и угловатая, с мечом за поясом и колчаном и луком за плечами. Будто оружие ей чем-то поможет! Ей уже ничто не поможет. Она совершила роковую оплошность: сунулась в ремесло, где девчонки отвешивают языки первыми. Лучше бы замуж вышла да супруга ублажала. Хотя вряд ли на её тощие кости кто-либо имел виды.

Изящная ножка перекинулась через рога скакуна. Драцена соскочила на землю и ринулась к Рубину.

— Ядовитое отродье! — воскликнула она, хватаясь за меч. — Подонок! Ты поджёг поселение, сознавайся?! Поэтому ты удрал?!

— Захлопнись, дуреха! — Рубин сомкнул подушечки пальцев. Между ладоней, розовя кожу, вспухло огненное кольцо. — И потеряйтесь где-нибудь. Я ведь и угробить могу, смекаешь?

Вид пламени остудил дриаду. Лоскуты её юбки, похожие на лепестки, улеглись на бёдра, не успев толком взвихриться. Она отняла ладонь от клинка и сложила руки на груди.

— Умница, — прошипел Рубин, обнажив клыки. — Прибереги огонь для спальни, в другой раз мы с тобой покувыркаемся.

— Какой же ты!.. — Драцена снова потянулась к мечу и вздрогнула — элафия Юкки фыркнул ей в ухо.

— Что это? — Юкка перевёл растерянный взгляд с неё на скалы.

День резко посмурнел. Огненное кольцо, сотворённое Рубином, опустилось и впиталось в землю. Он задрал голову и ахнул. Чёрная мгла тягучими сгустками скатывалась по скальным стенам, устилала землю и липла ко всему, что встречала на дороге, пожирая солнечные лучи.

Сперва Рубин не внял шипению над ухом — даже не понял, когда Уголь заполз на плечо. Но стоило перевести услышанное, как под ложечкой засосало. Уголь поведал, что неподалёку гниёт чья-то туша со вспоротым брюхом и белеет обглоданный скелет вепря.

— Вы как изволите, а я сваливаю. — Рубин закинул сумку на плечо.

— Что это такое? — повторил Юкка, пока Драцена оглядывала катившиеся по скалам сгустки. — Затмение?

Затмение, агась. Затмение в чьих-то изувеченных мозгах — например, вырожденских.

— Не уверен, — отозвался Рубин. — Скорее всего, найр колдует. Ну или найра. Вторую сущность не знаю. Бывайте!

Отозвался — и со всех ног рванул к светлевшей впереди земле. На солнце! Ему срочно нужно выползти на свет, а затем он скроется вон в той расщелине и прошмыгнет в соседний коридор.

— Вторую?! — донеслось из-за спины, но Рубин не повел и чешуёй.

Свет-свет-свет! — только и колотилось в голове, когда на него уставились десятки пар глаз. Невидимых глаз, способных заглядывать в саму суть существа и считывать его страхи.

Это точно найра!

Рубин выскочил из зоны поражения, и ноющее ощущение пропало.

В тот же миг кто-то промчался по скальным выступам на стене. Не ясно, кто именно, но некто точно пронёсся мимо до того резво, что превратился в размазанную по воздуху стрелу и выпал из виду.

Позади послышалось шебаршение. Рубин обернулся к мрачной взвеси, выросшей посреди коридора. Из неё на скакунах выезжали дриады. Два сгустка чёрной мглы, способные породить в душах дикий страх, повисли за спиной Юкки. Он оглянулся. Вскрикнул то ли от испуга, то ли в надежде, что преследователи испугаются и передумают делать ему бо-бо.

— Скачите быстрее! — заорал Рубин и увидел вырожденку.

Она замерла высоко на каменном выступе.

Кто же она?.. Найра-ореада?! Летающая!

Да ну в пекло!

— Юкка! — выкрикнула Драцена. — Юкка, я помогу…

Как, интересно? Поцелует в лобик?

— Борись с выродком! — прогорланил Рубин и зашипел: лопатки снова обожгло болью.

Сгустки страха впитались в тело Юкки. Он заорал. Драцена направила скакуна к нему, но поздно. Увесистый валун вырвался из скалы, ударил Юкку по голове и вышиб его из седла.

Драцена завопила. Спрыгнула со спины элафии. Два скакуна подняли рёв и рванули в лес. Рубин, удостоверившись, что Уголь скрылся в щели, прорвался сквозь взвесь. Откинул сумку. Откинул ножны с мечами-парниками. Выхватил из-за пояса нож и метнул в чёрный сгусток, подлетевший к дриаде. И на миг ослеп: в лицо дохнуло мертвецким холодом. Нож прошёл навылет, и сгусток — источник страха — расплылся дымом.

— Юкка без сознания! — Драцена сидела рядом с мальцом; под его головой растекалась лужа крови.

— Он издох! — рявкнул Рубин. — Так что, дорогуша, будь добра, отлипни уже от него!

На мгновение показалось, что дриада располосует ему лицо. Но она лишь распрямилась и шагнула к нему. Меч выскользнул из ножен и блеснул в ее руках.

— Прикрою. — Она кивнула. — Ты феникс, видишь лучше.

Рубин не ответил. Он следил за угасающим свечением, которое тонкими нитями сползало по стене. Не вырасти он среди ореадов, вряд ли понял бы, что задумала крылатая стервятина.

Но…

— Ложись! — выкрикнул Рубин.

И они с Драценой припали к земле. Из скальной стены вырвались десятки каменных кольев и просвистели над их затылками. Часть с грохотом впечаталась в стену напротив. Два кола застыли, крутанулись мельницами и понеслись обратно к цели. Драцена призвала колдовство и вырастила древесный щит. Колья с глухим стуком вонзились в него. Рубин встал и напружинился. Ещё два сгустка страха подкрались незаметно. Мимолетный проблеск меча, и Драцена рассекла первый. А Рубин развеял второй, швырнув в него метательную звезду.

— А ты, оказывается, не совсем безнадежна, — подметил он и зашарил глазами по скалам.

— Ищи вырожденку, Рубин!

— Да ищу я! Ищу! Клятый дым!..

Рубин скользил взглядом по округе, силясь увидеть в дыму женский силуэт, очертания сизых крыльев. Хоть что-нибудь! Малейшее движение, которое подсказало бы, где находится вырожденка. Но вот беда — движения было хоть отбавляй, глаза разбегались. Со стен сыпалось каменное крошево. Скальные уступы дрожали.

Сгустки страха… Колышущийся дым… Блеск танцующего меча… Рубин подмечал всё сразу. Он сам не понял, как столкнулся с тёмно-серым взором. Столкнулся и пропал. Больше ничего не видел. Ничего, кроме паскудных глаз полунайры, глядевших с небес. Два ока сверкали на привычных местах, ещё четыре — на лбу, щеках и подбородке. Крылатая девица парила кругами, как падальщица. Она не говорила, даже не шевелила губами, но внутри Рубина креп страх, дурманя разум и опутывая сердце удавкой.

— Змей! — прозвенел на краю сознания чей-то голос. — Очнись! Не смей закрывать глаза! Не смотри на неё! Рубин!..

Крылатая вырожденка замерла, но мир вокруг неё продолжал вращаться. Крутились моря глаз — холодных и цепких. Летело каменное копьё, которое, вроде бы, приближалось, а может, и нет.

— Рубин, чтоб тебя!.. — провозгласили с вершины обрыва, куда он падал, закручиваясь спиралью.

Вдруг в плечо что-то упёрлось. Рубина толкнули. Его качнуло вбок, и он грохнулся на бедро. Страх сгинул. По ушам снова ударил грохот, град мелкого гравия оросил голову.

Сквозь завесу одурения и дыма Рубин увидел Драцену. Она стояла на четвереньках, прижимая ладонь к затылку. Пальцы и рукава дриады изгваздались в крови. Над головой, ввинтившись в стену, торчало то самое копье. Рубин отлепил от шеи прилипший ворот. Надумал подползти к дриаде, но не сумел — стукнулся лбом оземь, сбитый резью в спине. Боль ожила. Теперь кости лопаток, мнилось, извивались и дробились на части, выламывая путь к свободе.

Да с чего Рубина так крючит?! А главное — как вовремя-то!

Его пробудил грохот врезавшегося в почву валуна. Правильно говорят: жить захочешь — и с кишками навыворот сражаться обучишься. Рубин вскочил. В пьяном пируэте он увернулся от сгустка страха и выпустил в небо огненный шар. Вернее, шарик — маленький такой и с виду безобидный.

Хватило доли мгновения, чтобы Рубин метнулся к дриаде и повалился на неё, прикрывая телом.

Грянул взрыв — шарик рассыпался в вышине пламенными брызгами. Дриаду не зацепило, Рубин переживал напрасно. А вот вырожденке не повезло. Хин ведает, где она там колупалась, но бродившие повсюду сгустки страха меркли друг за другом. Разящие камни без контроля посыпались.

— Слезь, слезь, слезь! — Драцена замолотила кулаками по груди Рубина, и он скатился на почву. — Я вижу… Катится.

И правда. Вырожденка, дерзнувшая нагнать на Рубина морок, сползала по скальной стене, цепляясь когтями, как умеют только ореады. Любой другой на месте девчонки выл бы, тщась затушить горящее крыло.

А она… Немая, может? Или…

Додумать у Рубина не вышло — Драцена схватилась за лук, запела тетива, и стрела вонзилась гадине в спину. Вырожденка сорвалась со стены и потонула в дыму. Скорее всего, угодила в одну из паровых расщелин. Тихо. Безмолвно.

— Дуреха безмозглая… — Рубин закашлялся, подавившись пылью.

Что ж, пожалуй, у них с бритоголовой есть повод для гордости. Мало кто мог похвалиться тем, что вышел из сражения с вырожденкой, досчитавшись конечностей.

— Рубин! — Чем ближе подходила Драцена, тем отчетливее проступали пятна крови на её щеках. — Ты не ранен?

Благодаря тебе, — подумал Рубин, а вслух произнес:

— Не ранен. Ты?..

— Затылок пробит, но…

Всё произошло слишком быстро. Рубин увидел вспышку чар. Услышал скрежет, потом свист. Разжег огонь, но не парировал удар — просто не успел понять, откуда его ждать. Драцена, округлив глаза, рухнула перед Рубином на колени — из её спины торчало каменное копье.

— Достали! — прозвучало из дыма.

Рубин наугад метнул пламя. Очевидно, не туда. Грузный валун вылетел из дыма и тараном впечатался в грудь. Не немая, — пролетело в сознании, прежде чем мир канул во мрак.

***

Рубин не мог пошевелиться. Камни сковывали его, тяжеловесным грузом налегая на спину. Он боялся, что ломота и усталость, одолевающие воинов после боя, не нагрянут по его душу. К счастью, обошлось. Но накатила смертельная слабость. Рубин слышал стук сердца. Чувствовал, как воздух застревает в глотке на вдохах, а потом с боем, мелкими глотками пробивается в лёгкие.

Глупо рассуждать за каждого. Но почему-то Рубин поверил, что такие мгновения бесценны. Существ не заботят прошлое и будущее. Они живут настоящим, борются за жизнь в настоящем и…

Боги, что за бредовые мысли? Мозги у Рубина, что ли, от удара вытекли через уши и рот?

Клятые выродки! И зачем Рубин полез в драку? Говорил ведь ему Цитрин: «Если ты убежал от вырожденца, сын, не гоняйся за ним». Как яду испить, крылатая стервятина охотилась на дриад. Рубина она не то по недоглядке, не то по дурости удостоила шанса на побег, а он взял и бросился в пекло. Какого потроха, спрашивается? Ради чего? Есть ли ему дело до лесных?

Ну хорошо, до Олеандра, может, малость и есть — друг все-таки. Но до остальных…

Говнище! Рубину хотелось проклясть себя за тупость и мягкотелость. Но вырвавшаяся на волю брань обернулась кашлем, осевшим на губах привкусом крови. Лопатки отчего-то потяжелели. Ветер швырнул в рот пепел, растрепал оперенье, даруя изумительное ощущение воздушного упора, сопротивления.

Неужели?..

— Крылья… — захрипел Рубин. — Крылья… Н-неужели… Не верю… Где?.. Г-где они?..

Он увидел своё новорождённое крыло и едва не разрыдался от радости. Мало кто знал, скольких мук ему стоила травля дракайна. Раз за разом он корчился в агонии, ощущая дыхание смерти. Раз за разом увеличивал дозу яда и гадал, что случится раньше: он распахнет крылья или протянет ноги? Он рисковал день ото дня — и невозможное свершилось. Умбра вознаградил его, подарив крылья.

— Клематис, погляди-ка! — произнес голос, шелковистый, точно волос мойры, заговоренный на обезглавливание. — У нас тут живчик.

Рубин встрепенулся, всматриваясь в дым. Среди мешанины камней, окутанных паром, бродили двое дриад в зелёных плащах. На миг один скрылся за валуном, а выступил уже из-за того, который рухнул в опасной близости от крыла.

Со смуглого лица, бородатого и потёртого, точно заношенные сандалии, на Рубина воззрились два колючих глаза.

— Птерис, — прошипел он, и в тот же миг на шею надавили сапогом с высоким раструбом.

— Давно не виделись, — проговорил Птерис, возвышаясь над Рубином. — Гляжу, крылья заполучил. Браво, браво.

— Ну-ка, ну-ка. — На Рубина снизошло озарение. — Обожди-ка… Кажется, я докумекал… Это ведь вы убили ту девицу — Спирею? Вы траванули Олеандра! Потом старика грохнули… как его, боги… Мирта! Потом посыльного, теперь бритоголовую и мальца… Пф-ф, ребят… Ну вы, конечно… Да-а… Н-нашли тоже кого гробить. Дриад, которые и отпора толком не дадут. А вдобавок — чужими руками… К-как отбирали-то хоть? Кто послабее, на того и спустим выродков?

По губам Птериса пробежала улыбка превосходства, излюбленная Стальными воинами.

— Зелен лист, истину толкуют, — он почесал щёку аурелиусом, — у фениксов отбит инстинкт выживания.

Угрозы угрозами, а расправы не последовало. Птерис убрал ногу с шеи Рубина и скрылся в дыму. Рубин откашлялся и подмигнул перышку, танцевавшему перед носом. Интересно… Он нахамил Стальному, но головы не лишился. Неужто дриады не желают ему вредить? Опять! Теперь-то с какого перепугу? Или они решили, что он и так сдохнет, придавленный камнями?

— Ну что, феникс? — Восклик Клематиса загулял от скалы к скале. — Поскачешь с нами?

— Сдурели? — Если бы не давящие валуны, Рубин бы расхохотался. — После того, что вы…

Волос мойры стянулся на шее удавкой, напоминая о договоре. Рубин стиснул зубы.

— …Не поладим мы с вами, ребят. Извиняйте.

Еще до того как дриады приблизились, Рубин почуял неладное. Кажется, ему в лицо выдули пыльцу. Ноздри защекотал сладковатый запах. Заклонило в сон. Рубин одурел по мановению крыла, услыхав напоследок:

— Ты будешь говорить не с нами.

Глава 24. Лобовое столкновение

Эсфирь очнулась в холодном поту и резко села. Она проснулась, но прогнать кошмары не вышло. Теперь уже наяву они замелькали перед внутренним взором со скоростью книжных страниц, перелистываемых ветром.

Ну почему?.. Почему она не попросила хинов отступить? Им не следовало сражаться с дриадами! Не следовало погибать! Хины пытались её защитить. Угрожай опасность кому-нибудь из них, она бы тоже постаралась помочь.

Но!.. Но!.. Но!..

Каладиум! Вот кто во всём виноват! И за какие только грехи он свалился Эсфирь на рога? Зазывал в неведомые дали, понимаешь ли — туда, где вырожденцы якобы не страшатся за свои жизни. А то как же! Нашёлся тоже защитник угнетённых! Быть может, неведомые дали и существуют. Но Каладиум завлекал Эсфирь в те края явно не за тем, чтобы спасти её от… Как он там высказался? От глупцов, для которых жизнь вырожденца не стоит и плевка?

Будто для Каладиума она стоит больше! Лжец!

А ведь Эсфирь ещё и поцеловала его. В тот миг она совсем потеряла связь с реальностью. Призвала чары очарования и…

Фу-фу-фу!

В ушах отозвался скрежет, и Эсфирь с изумлением поняла, что царапает валун, а вдобавок скрипит зубами. Пересиливая боль, она перевалилась на бедро. Медленно согнула ноги и, жмурясь и шипя, раскачалась и встала с земли. И упала, подкошенная слабостью в коленях. Синяки и ссадины, подсушенные солнцем, усеивали тело от макушки до пят. Парочка кровоподтеков пристроилась в таких местах, что Эсфирь постеснялась бы о них рассказывать.

— Вот же ш!.. — Хотелось завыть, но горло сдавило, с трудом получалось даже дышать.

Ныне Эсфирь чётко уяснила: мир — не цветущая полянка, где все друг другу улыбаются. Мир — зловонная яма, гиблое место, где она и себе-то не может доверять, чего уж и вспоминать о других. Эсфирь — вырожденка, бесполезно отнекиваться. Велик шанс, Судьба ещё не раз сведет ее с существами, которые решат потыкать в неё клинками. А там и до помрачения ума, до вопля «Я разотру вас в пепел, ничтожества!» недалеко.

Никто не спросит, хочет ли Эсфирь звереть и превращаться в чудище. Никто не встряхнёт её за плечи, не заглянет в глаза, взывая к рассудку: «Воспрянь ото сна, девочка, ты не убийца!»

Вырожденцев не жалуют. И она — одна из них, не лучше, не хуже. Очередная ошибка богов, вынужденная скрываться, изводиться размышлениями, чьи когти опаснее: свои или чужие?

Черные скалы перед глазами размылись от накативших слез. Ноги и крылья одеревенели. И чудилось, если Эсфирь хоть на миг смежит веки — потонет во мраке и уже не выплывет. В душе ещё теплилась вера, что ей протянут руку и скажут: «Вставай, я помогу!» Но она сочла бы себя не очень умной, уповая лишь на веру.

Разбитая на осколки, которые не хотелось склеивать, Эсфирь так и сидела на дне ущелья и скребла когтями почву. Опустевшая голова не воспринимала за угрозу редкие шорохи, но повернулась на звук, когда у ног запрыгали мелкие камешки.

Рваное «цок-цок» доносилось со всех сторон, сотрясая камни и пробуждая скальное эхо. Вначале бегуны походили на огромную лавину, а, приближаясь, они крепли вместе с охватившим сердце теплом.

Десятки копыт, чёрных, как копоть, и правда вбивались в землю, взвихряя подола пыли.

Хины! К Эсфирь спешат хины! И до чего красиво спешат!

Не превратись ноги в водяные ходули, она побежала бы им навстречу — на будоражащий кровь запах силы и верности. Алая струйка вытекла из носа и защипала растрескавшиеся губы. Эсфирь поднялась, придерживаясь за камень. Некоторые хины повыскакивали из расколов в скалах и ползком прошмыгнули к ее ногам, другие подоспели позже — и вокруг завился кольцами дым.

Она встретила стаю, расправив плечи.

— Мрак! — И бросилась приятелю на шею. Он обнял её в ответ. — Живы, вы живы! Мы живы!

Эсфирь совершила много глупостей. Не раз пренебрегала гласом рассудка. И всё же однажды, сбежав из поселения дриад, она поймала удачу за крыло и приняла верное решение — доверилась Мраку.

Все они пострадали. Все выглядели один краше другого. Эсфирь, например, так, будто пробиралась сквозь колючие кустарники, а потом барахталась в крови. Ну и что! Подумаешь, замарались и покалечились. Главное — выжили. Главное — Эсфирь окружена друзьями. Друзьями, любой из которых и правда остановит летящее в ее сторону лезвие своим сердцем.

Эсфирь отстранилась. Мрак протянул к ней лапу. На крючковатом когте висел…

— Ты нашёл браслет! — Эсфирь тряхнула кудряшками.

Сомкнувшееся на запястье украшение отразило блик, но всё равно выглядело блеклым, утерявшим привычную яркость. Эсфирь улыбнулась и вздрогнула — шумы мира стерлись, затушенные неразборчивыми стенаниями.

Поблизости кто-то умер!

***

Ряды всадников тянулись по лесу. Мчались галопом, с каждым вздохом подбираясь к скалам всё ближе и ближе. Сигнальные чары выстреливали в небо и привлекали внимание иных воинов.

Хранители Антуриума, Эониума и Цикламена пристраивались к собратьям.

И теперь Олеандр мог с уверенностью заявить: «Ежели они нарвутся на выродков, бой сделается куда проще».

Прошло полдня с того момента, когда Олеандр подал соплеменникам знак и когда тяга ко сну и покою растворилась в тревоге за Драцену. Они с братом оседлали скакунов. Скакали без продыху, не оглядываясь. Скакали так, что от топота копыт закладывало уши, а поднятая пыль забивалась в глотку.

Олеандр летел в стержневом строю и прощупывал путь. Двум линейкам повелел осмотреть левое скальное крыло, ещё трем — правое. А сам рванул к среднему ущелью, прильнув к шее Абутилона, чтобы не целовать лбом ветви. Краем глаза Олеандр видел, как Рипсалис направил строй к нужному коридору. Видел, как другая линейка стражей вырвалась вперёд и затерялась в дыму.

Наверное, впервые в жизни Олеандр чувствовал себя не одиноким ребёнком, которого жизнь то и дело макала носом в грязь, а частью влиятельного клана — будущим владыкой, ведущим за собой народ.

Прежде чем пуститься в дорогу, Олеандр поведал брату о смуте, постигшей лес, и тот посоветовал не браниться со Стальными стражами.

— Право, Малахит, — вымолвил Глендауэр, — чтобы нажить врагов, довольно и крохи ума. Истинно, воинов Эониума вы никогда не жаловали. Но, молю, поразмыслите, каких умелых союзников вы обретёте в их лицах. Союзников, которые сразятся не столько за вас, сколько за шанс отсечь от цепи проржавевшие звенья — наказать изменников, спутавшихся с вырожденцами.

В тот миг Олеандр надеялся, что заблуждается и Драцене ничего не угрожает. Время играло против него, поэтому он смолчал. Но сейчас всплыл вопрос: «Стальные стражи — кто они такие?» В детстве Олеандр нарекал их змеями, которым его отец сточил клыки и перекрыл яд.

Жадные до жестокости, Стальные хранители служили Эониуму верой и правдой — доспехами и мечами. Они — душегубы. И всё же в своих опасных заурядности и соблюдении суровых идеалов они, пожалуй, выглядели куда честнее тех благопристойных дриад, не понимавших, кому улыбаться, а кого чураться.

Стальные воины пропитаны морозом Танглей. Большинство хранителей Эониума обучались у океанидов. Единство целей и взглядов. Сплоченность. Стадность. Как и воины из Танглей, Стальные стражи представляли собой нерасторжимую цепь. Они никогда не жаловали выродков.

Вывод: тех, кто спутался с вырожденцами, они скорее накажут, нежели поддержат.

— Хины! — грянул с небес возглас. — Хины на Морионовых скалах!

Ветер рванул ветви деревьев и сыпанул листву за шиворот. Олеандр поёжился. Вскинул подбородок, и сердце ударило в ограду рёбер. Сапфир пролетел над кронами, рассекая крыльями туман.

Клятый храбрец! Мало ему подпалённого крыла и сломанной руки? Какое из слов «возвращайся в поселение» он не уловил? Как Олеандр посмотрит в глаза Цитрину и Яшме, ежели их сын пострадает?

— Бестолочь! — выкрикнул Олеандр и чуть к Тофосу не упорхнул, когда тело кольнуло морозцем.

Скакун Глена выскочил из-за спины, сломав копытом ветвь, и заскользил между деревьев, словно по льду.

— Невозмутимость разума — одно из неоспоримых сокровищ мудрости, — прокричал брат.

— Одно — да! — отозвался Олеандр. — А каково второе, знаешь? Молчание, Глен, молчание! Особенно когда тебя не спрашивают!

— Не беситесь!

— Помалкивай!

Впереди, за пышущими жаром парами, рисовались коридоры, стиснутые чёрными скалами. Абутилон тенью влетел за собратом в средний проход. Проскакал под каменными сводами, мимо раскрошившихся скульптур, по легенде, воздвигнутых Древними. Дым взвихрился и заколебался, когда скакуны оттолкнулись и перемахнули через щель, словно оперённые листвой стрелы. Приземлились тяжело; гравий вбился в копыта и покусал за ноги.

— Тише, приятель. — Олеандр покачнулся в седле, натягивая поводья. — Вот так, молодец…

Всадники подоспели и рассредоточились. Зажатый с боков, Олеандр ощутил себя начинкой в пироге. С изумлением наблюдал за смуглыми ладонями, которые потянулись к Глендауэру.

— Сын владыки Дуги́, сын Клыка[1], — заверещали воины. — Игла… Полагал, зрение меня обманывает… Рад, весьма рад встрече! Ваш достопочтенный отец приходился мне мастером…

Глядите-ка, распушили листву, раскудахтались! А ничего, что указом правителя им велено задержать Глена?

Олеандр гневно засопел, обтирая лоб кулаком. Покосился на ехавшего впереди брата, чья покалеченная рука кочевала из ладони в ладонь. Меловая прядь волос выбилась из хвоста и мазнула Глена по скуле.

— Благого дня, сыны льда и стали, — произнес Глен таким тоном, будто его подняли из гроба, но забыли напомнить, как ведут беседы живые существа. — Не сочтите за дерзость, прежде мне не выдался шанс поприветствовать вас. Прошу меня простить. Должен признаться…

— Не должен, — отрезал Олеандр. — Позже обменяетесь любезностями. Повторюсь, ищем Драцену и Юкку. С хинами по возможности не бодаемся, белокрылую девушку не трогаем.

Тишина вновь обрушилась на скалы, порешив с разговорами. Дорога пустовала и упиралась в тупик. Всадники разделились. Свернули в тоннели, зиявшие в скалах, и поскакали дальше, исследуя каждый уголок, каждую яму. Ехали бойко, насколько позволяли узкие тропы.

Щели мало чем отличались друг от друга. Что тут, что там их обступали мертвые неподвижные камни, от которых разило не столько серой и копотью, сколько угрозой.

Внутренний советчик давно намекнул Олеандру, что искать Драцену и Юкку среди Морионовых скал — всё равно что ловить пыльцу сетью. Но даже значительно позже, когда он уже свыкся с мыслью, что поиски могут не увенчаться успехом, в душе неумолимо горела надежда.

Благо поблизости не было хинов — или они попрятались, решив не тягаться с дриадами и Олеандром, который хоть и ухитрился взобраться на элафию, но вскоре точно рухнет и уже не встанет.

— Что за?.. — выругались позади.

Скакуны захрапели, затолкались в тесном тоннеле.

Абутилон дёрнулся в сторону и впечатался рогами в стену. Олеандр ударился локтем, но быстро стало не до боли. Между копыт Аби, улепётывая в дым, прошмыгнула знакомая мохнатая туша с рожками.

— Следуй за силином, Олеандр! — донёсся до слуха восклик Сапфира, пролетевшего над тоннелем. — Там твоя крылатая девочка, слышишь? Со стаей хинов! Драцена и Юкка мертвы. Убиты вырожденкой.

Если бы телесные опоры напрямую зависели от душевных, Олеандр упал бы, как упало всё у него внутри.

Дальнейший путь превратился в тысячу лет преисподней, втиснутых в мгновение. Олеандра будто оглушило. Он не слышал никого и ничего, помимо грохота взбесившегося сердца. Круг света в конце тоннеля расширялся, и стены словно расступались под его натиском.

Беглый взгляд на силина, глоток воздуха — и проход вывел Олеандра в ущелье, по которому, мнилось, пронесся ураган.

Первый труп — Юкки — сразу угодил в поле зрения. Мальчонка пылился посреди дороги, в луже крови, уже спёкшейся от жара. Второе тело — сизокрылой вырожденки — полусидело у стены. Кто-то мастерски перерезал девчонке горло — от уха до уха. Из её плеча выглядывал наконечник стрелы.

— Небо! — произнес голос, тонкий и звонкий, как серебряная нить. — Я думала, ты погиб…

Слова не прозвучали у Олеандра в голове — ни один из его внутренних шептунов здесь был не при делах. Он вскинул ладонь, пресекая стук копыт и шелест мечей за спиной, и увидел Эсфирь.

— З-здравствуй, Листочек, — проговорила она и обратилась к стражам: — И вы, господа.

Побитой и перемазанной грязью и кровью, ей, чудилось, в пору было нарезать в котёл кожу младенцев и заходиться хохотом. А рой дымящихся зверей, круживших поблизости, лишь подогревал это впечатление.

Олеандр почти слышал, как хвалёная выдержка Глендауэра лопается струна за струной, пока тот следит за передвижением хинов. Почти слышал, как Зеф там, в поселении, наконец-то прочухался от яда и со словами «Изыди, нечисть!» встряхнул тунику и хлопнул в ладоши.

Прижимая силина к груди, Эсфирь со смесью страха и недоверия оглядывала хранителей.

— Я не убивала ваших соплеменников, честно-честно.

Ее веки подёргивались. Смоляные кудри вздымались необъятной копной, едва не скрывая изогнутые рога.

— Здесь постаралась ореада. — Сапфир сошёл на землю, тревожа крыльями дым. Подступил к вырожденке и присел на корточки, осматривая ущелье. — Посмотрите на выбоины в стенах — это её работа.

Он указал когтём на мертвую девушку. Коснулся кожистой складки на её лбу и приоткрыл ещё один глаз — темно-серый.

Ореада-найра! Олеандр дважды разомкнул и сомкнул губы, страшась, что голос подведёт и сорвется на писк. Спрыгнул с элафии и пошатнулся. Ноги не держали, так что пришлось принять помощь брата — его холодные пальцы вовремя впились в плечо, послужив опорой.

На дне ущелья густела духота: слишком много пара, скакунов и воинов. В стороне, вынырнув из соседних тоннелей, выстроились хранители. Некоторые обнажили клинки. Другие, шурша плащами, жались к стенам, подкрадываясь к телу Юкки.

— Опустите клинки, — приказал Олеандр, подавляя внутреннюю дрожь. — Живо.

— Но!..

— Без «но»!

Опасения воинов были понятны. Не каждый вечер дриады сталкиваются со стаей хинов, охраняющих неведомую девицу, которую Аспарагус — архихранитель! — нарёк вырожденкой.

Тем не менее в воздухе не клокотала угроза. А ежели и клокотала, смердело от неё не серой и копотью, а Сталью.

— Малахит... — Хлад ледяных чар брата, коснувшись затылка, разлился по венам Олеандра, остужая кровь. — Драцена…

Олеандр через плечо глянул на Глена, обращаясь к нему как к последней надежде. Глен отвёл глаза, молчаливо призывая смириться с неизбежностью.

— Мы прогнали птиц, — правой рукой Эсфирь передала силина одному из хинов, левой взмахнула. — Но… Вот...

Чем дальше отшагивали звери, тем чётче проступали на земле кляксы крови. Хин, в чьем клыке красовалось кольцо, указал когтём на тело дриады — исклёванное и припудренное пылью.

Колени подкосились. Олеандр прикрыл веки, спасаясь от пробиравшего до костей зрелища, но без толку. Труп намертво отпечатался в памяти, маяча перед внутренним взором. Хотелось закричать, растрясти Драцену. Отхлестать по щекам. Отпинать, если понадобится — сделать хоть что-нибудь! Лишь бы она очнулась. Лишь бы выдала какую-нибудь дурость вроде: «Простите, наследник, кажется, я прикорнула».

Опять!.. Опять Олеандр проиграл, и двое дриад поплатились за его поражение. Ну почему он уродился столь тупым? Почему не вспомнил раньше, что Драцена — дочь Строманта? Почему не опёрся на мысли и знание, что цель Каладиума — извести и стебли, и побеги? Не щадить никого, даже детей, которые не обязаны расплачиваться за грехи родителей!

Да, Стромант и Хатиор, отцы Драцены и Спиреи, сражались в числе тех, кто убил отпрысков-вырожденцев Азалии. И что? Эти воины погибли в той схватке. По кому Каладиум бьет? Зачем мстить мёртвым за мёртвую? Что за гниль у него вместо мозгов?

— Пусти! — Олеандр вырвался из рук брата и рухнул перед хранительницей на колени.

И заорал. Заорал так, будто крик мог вдохнуть в Драцену жизнь.

Не полегчало. Глупцы те, кто толкует, что с криком улетучивается боль. Она никуда не денется. Она будет грызть Олеандра до конца дней, въедаться в душу виной и сожалением. Знанием, что он мог защитить Драцену.

Мог. И не успел.

— Листочек… — Белокожая ручонка потянулась к Олеандру, и он с размаху саданул по ней ладонью.

Шлепок, противный и влажный, вернулся эхом. Удар вышел несильным, но Эсфирь, отскочив, запнулась о камешек. Упала — и вдох обжег лёгкие Олеандра. И без того распалённые хины разожгли на когтях смоляные огни. Хранители снова выхватили мечи, по ушам царапнул скрежет лезвий.

— Не надо! Опустить клинки! — одновременно прокричали Эсфирь и Олеандр.

И он зажевал губу.

Проклятье! Да что же он творит? Эсфирь не виновата. Она тоже жертва. Он хотел прийти к курганам, но не пришёл. Направил к Эсфирь Юкку и Драцену, но они угодили в лапы вырожденки.

Одному Тофосу известно, каким чудом Эсфирь выжила. Она ведь встречалась с Каладиумом, определенно встречалась. И эта встреча прошла не слишком хорошо.

Сгустившееся безмолвие давило под ребра, оседая во рту горечью раскаяния.

Не сокрушайся о мертвых, сын, сокрушайся о живых, — однажды сказал Олеандру отец.

— Прости, — вымолвил Олеандр. — Прости, я… Вставай, я помогу!

Эсфирь странно на него посмотрела, но руку приняла. Повинуясь неведомому притяжению, Олеандр помог девушке встать и прижал её к себе, выдыхая и чувствуя, как её свалявшиеся перышки щекочут его листву.

И мир не перевернулся. И солнце не упало. Олеандр обнимал всё ту же нелепую девчушку, певшую о воине-змейке и испускавшую чары очарования. Девчушку, награжденную удивительным даром сеять тепло и свет, которые хотелось впитать и кожей, и сердцем.

В тот миг Олеандр не видел ни дриад, ни приятелей. Но было ясно: его спину буравят десятки цепких глаз.

— Ты видела Каладиума? — Он отшагнул, сообразив, что они с Эсфирь чуть не поцеловались носами.

— Ох, Листочек. — Её вздох звучал красноречивее слов. — Я… Сейчас о другом, ладно? Она хочет поговорить с тобой, понимаешь?

— Не понимаю, — признался Олеандр. — Кто хочет со мной поговорить?

— Драцена. Я вижу души, Листочек.

[1] Клык – боевое прозвище Дуги́, владыки Танглей.

Глава 25. Беседа с духом

Ещё недавно, услыхав слова «Я вижу души», Олеандр высмеял бы изрёкшую сей бред лгунью, сочтя её либо пьяной, либо одурманенной. Любого, кто посмел бы утверждать, что созерцает усопших, он обозвал бы невеждой. На худой конец — тупоголовым витуном, которому пора спуститься на землю и уяснить: мёртвые не являются живым, на то они и мёртвые.

Эсфирь и раньше щебетала что-то о душах — к примеру, в тот день, когда излечила рану Рубина. Но её речи воспринимались как блажь. Она толком не понимала, что творит. Она ведь потеряла память. Повелевала чарами скорее инстинктивно, нежели осознанно. Что с Эсфирь было взять?

Задумался ли Олеандр тогда над ее словоблудием? Нет. Задумался ли ныне? Да. И даже больше — внутри что-то ёкнуло, сердце встрепенулось и забилось в ожидании. Пары, струившиеся из расщелины в земле, колыхнулись, будто за ними и правда шевельнулся призрак.

Отец всегда твердил: когда истина недостоверна, разум посылает существам сигнал, именуемый сомнениями. Этот знак как бы намекает, что нужно начать поиски заново. Успокоиться и пересмотреть сложенную картину: все ли кусочки мозаики легли на верные места?

Но о каком покое можно вести речь, когда на глазах разворачивается бесконечно мало возможное действо?

Олеандр уже открыл рот, намереваясь сказать, что ежели Эсфирь дурачится — забавы у неё жестокие и совершенно не смешные. Но тут она вспыхнула. Теплое серебристо-белое свечение, рассыпающее искры, заперло её в кокон, повергая в трепет и хранителей, и хинов. Да что там! Олеандра тоже прошиб озноб. Хотя, казалось бы, всплески колдовства ему уже нипочём. Ум упивался совсем иными страхами, воображая беседу с духом.

Эсфирь молчала. Долго. Очень долго. А когда разлепила губы, её голос донёсся издалека, как если бы она говорила в один конец полого стебля, а Олеандр прильнул бы ухом к другому. Она просила подступить ближе. Он повиновался — вопреки гласу рассудка, вопреки отцовскому наказу не совать нос в чужие чары. Она обмолвилась, что не уверена в успешности замысла. Он кивнул, хотя внутренний советчик велел немедленно вести её к лекарю.

Кокон заколебался, стекая с чернокудрой головы. Он отделился от Эсфирь, расслоился на ленты, и те закружились, словно обволакивая, пеленая чью-то плоть. Миг — и просветы меж лентами схлопнулись, теперь на земле вращался огромный сверкающий шар. В нём приоткрылись узкие створки, приглашая войти.

— Ступай, Листочек, — голос Эсфирь потяжелел. От кончика её пальца протянулась белая нить. Искрясь и переливаясь, она окольцевала запястье Олеандра. — Если веришь, конечно.

А он верит? Непростой вопрос. Вообще-то в Олеандре зачахло слепое доверие, некогда растоптанное братом. И всё же порой без веры никуда. С наскока не угадать, кто замыслил недоброе, а кто не замыслил.

Не делятся существа на черных и белых, — часто говорил отец. — В каждом цветут два начала, а суть кроется в выборах, в развилках, к которым жизнь подталкивает всех без исключений.

Он рассуждал верно. Был прав и в том, что касается неоднозначности существ, и в другом: Олеандр ограничен. Ему невыносима мысль, что где-то он мог ошибиться, а плетения мира куда витиеватее, нежели кажется.

Но до чего же страшно разрушать мозаики, складываемые годами. Даже одну из них!

Духи? Серьёзно?! Одолжить, что ли, у Глена каплю хладнокровия?

Олеандр поглядел на запястье. Белая нить тянулась от него к запястью Эсфирь. Хотелось спросить, знает ли она, что стоит за этой нитью. Или за ней ничего не стоит? Может, Эсфирь тоже видела её прежде? Или…

Потом! Всё потом!

— Ладно, — Олеандр подался к кокону.

Но брат схватил его за плечи и выдохнул в ухо морозный воздух:

— Вы доверяете Эсфирь?

— Знаешь, — Олеандр усмехнулся, — наверное, это прозвучит странно, но ей я доверяю больше, чем всем вам.

Взмахом ладони он попросил приятелей и собратьев не вмешиваться. В два шага подступил к кокону, шагнул — и створки сошлись за спиной, окуная в гущу ослепительного света.

Мир обесцветился. Цвета стекли, как стекает краска с омытого дождем холста. Ни один вздох не нарушал тишину. Ни одна мурашка не пробежала по коже от осознания, что хранители и хины исчезли, а пол и потолок поменялись местами.

Что за невидаль? Олеандр очутился на черно-белой земле. Стоял на дне опустевшего ущелья, стиснутого каменными стенами, и уже сомневался, перекрутило ли его на самом деле.

— Драцена?! — Восклик сорвался с губ, разбив оковы неверия и потрясения.

— Здравствуйте, господин Олеандр, — прошелестел из-за плеча хрипловатый голос.

Твою ж!.. Сердце древесным грузом ухнулось в пятки. Олеандр обернулся, увидел чуть поодаль Эсфирь, но не заострил на ней внимания. Рядом сверкнула искра, затем вторая, третья… Копясь и удлиняясь, искры расстелились по земле кружевом, сплелись в замысловатый узор, взвились и обратились чем-то… нет, кем-то, сотканным из мерцающих нитей. Кем-то, кто улыбнулся знакомой улыбкой с ямочками.

— Драцена, ты?.. — произнес Олеандр без участия мозга.

— Дух, по-видимому.— Нитевая голова склонилась, оглядывая хитросплетения плоти. —Престранное зрелище, да?

Не то слово! Драцена напоминала ожившую куклу — нелепую и кривую, смастеренную руками, растущими явно не из плеч.

— У нас мало времени, — вымолвила Драцена, в тот миг как разум помахал Олеандру ладошкой. — Скажите, вы поняли, кто нас убил? Я догадываюсь, но…

Боги! Олеандр встряхнулся раз, другой. Ущипнул себя за бок, но видимое не развиделось.

— Каладиум. — Что ж, ежели сходить с ума, так до конца. — Он истребляет всех, кто насолил Азалии. Юкка ни при чем, полагаю. Он жертва случая. А ты — дочь Строманта. Твой отец…

— Сражался с ее внебрачными детьми? — подхватила хранительница. — Что это? Кровная месть?

— Или придурь старого мерзавца, — пробубнил Олеандр.

— Послушайте, — Драцена подпорхнула ближе, — я не знаю, причастен ли Рубин к поджогу. Но он помог мне в бою. Если бы не он, я бы погибла куда быстрее.

— Что?!

— Его сбило камнем, — Драцена закивала. — А дальше…

Интересно…

Причастность Рубина к смуте порождала всё больше вопросов. Выходит, он тоже сражался с вырожденкой, а потом испарился? Куда он пропал? Выжил в схватке и сбежал? А как насчет того, что его приложило булыжником?

Одно утешало: похоже, Рубин и правда вручил смутьянам отравленное пламя то ли из-за угроз, то ли преследуя иные цели, не связанные с беспорядками в лесу. Рубина не посвятили в тонкости замысла по умерщвлению неугодных. В противном случае он вряд ли помог бы Драцене, верно?

Вывод: скорее всего, Рубина надурили. Он не догадывался, куда и когда нацелят его чары.

Похожий на кашель смешок вытянул Олеандра из размышлений.

— Извини. Задумался.

— Я удивилась бы, поведи вы себя иначе. — Улыбка Драцены, даже пошитая из нитей, излучала добро. — Но полно, время торопит. — Она запнулась и тихо добавила: — Наверное, глупо было умалчивать, но я ведь всё знаю. Знаю, что владыка Антуриум не спешил утверждать меня на должность хранительницы. Знаю, что это вы подняли вопрос о моем назначении.

— Потому что ты хороший воин, — отозвался Олеандр. — И хороший друг. Я хотел тебе помочь. И помог.

— Стоило умереть, чтобы услышать от вас похвалу. — Драцена меркла и распускалась на волокна. — Мало кто знает, какой вы на самом деле. Никогда не понимала собратьев, которые вас сторонились. Вы замечательный, господин Олеандр. Спасибо вам. Большое спасибо за веру, за дарованный шанс и… Прошу, победите! Я верю в вас!

Её лицо размылось, как отражение в воде. Казалось, тысячи невидимых существ тянут Драцену за нити и распутывают узел за узлом, отнимая жизнь. Десятки светящихся плетений расползались по ущелью, пока не сжались в крохотный пучок.

Всё произошло так быстро, что Олеандр едва успел осмыслить перемены. Вот он взирал на крупицу света, а вот она уже превратилась в чернокудрую девушку. Эсфирь стояла там, где только что была Драцена, и сжимала клевец с невозможно тонким лезвием.

Краски разлились по ущелью, словно художник вспомнил о наброске и довёл его до ума. Вернулись звуки. Хранители и хины снова оказались на своих местах. Клевец испарился. Эсфирь вскрикнула, её колени подкосились, но Олеандр вовремя обнял её, не дозволяя упасть.

Он не понимал, как она сотворила кокон, но там всё было проще. Там мир будто оцепенел в безвременье, лишённом чувств и невзгод, а может, даже жизни и смерти.

— Извините, — Эсфирь поковыляла к расщелине в скалах, и стая хинов двинулась за ней дымящейся лентой.

На дне ущелья воцарилась до того глухая тишина, что от чьего-то робкого покашливания все разом вздрогнули. Нужно было видеть лица собравшихся. Единственным, кто не разинул рот, оказался Сапфир. Он выглядел как отец, чей сын только что прыгнул в огонь, а затем вышел оттуда без единого ожога.

Олеандр выдавил из себя объяснения для собратьев — ведь никто из них не видел и не слышал Драцену.

И осел на валун иссохшим стеблем.

Всё вокруг снова крутилось и вертелось. Дышало. Жило. А Олеандр душой всё ещё пребывал рядом с хранительницей. Ловил в парах её улыбки — и боль резала по сердцу, отвращая от действительности.

Ледяной шёпот коснулся слуха:

— Малахит?

Олеандр протёр вспотевший лоб подолом плаща. Даже не дёрнулся, когда на плечо опустилась прохладная ладонь. Олеандр словно выныривал со дна озера. Наверху гудели голоса, заунывные подвывания хинов сотрясали тишину.

Не сразу, но он выцепил в испарениях лицо, выточенное, казалось, из растрескавшегося льда. Сощурившись, долго смотрел на него, будто силясь переиграть, переглядеть неотступный бело-синий взгляд. Да какой там! Статуя отвернётся резвее, чем океанид-каратель.

— Живы? — Глен опускался на корточки медленно, явно страшась спугнуть Олеандра неосторожным жестом.

Язык одеревенел. Но Олеандр смолчал по другой причине — просто не сумел подобрать слов. Ответ «Нет, Глен, я мёртв» казался предсказуемым и глупым. А ответ «Да, всё в порядке» был лишён зловредных остроты и изящества, достойных нелепого вопроса.

— Я разговаривал с Драценой, Глен, — прохрипел Олеандр. — Я. Разговаривал. С мёртвой.

— Пути богов неисповедимы, истинно? — произнес брат тем тоном, каким обычно читают молитвы.

Жаль, Тофос и Умбра не отозвались. Они никогда не отзываются — верно, слишком заняты другими делами: насылают на мир стихийные бедствия, например. Но кого это волнует? Те, кто обращается к богам, всё равно не сомневаются, что их услышали. Конечно, есть и такие, с кем Тофос и Умбра ведут беседы, но подобных счастливчиков сразу подозревают во лжи или отсылают к лекарям.

— Вы осмотрели ущелье? — Олеандр мотнул головой, вытряхивая неуместные мысли. — Что-то нашли?

Глен посмотрел на плащ, расстеленный в паре шагов. На зелёной ткани покоился аурелиус, явно найденный у Драцены. Рядом лежала приметная брошь: драгоценная змея с тремя переплетенными головами, между которыми застрял меч.

Брошь Птериса!

— Читали? — Олеандр кивнул на судный лист и перевел взор на Рипсалиса, поравнявшегося с Гленом. — Око за око, мир ослепнет, справедливость… Об этом там написано, верно?

— Верно, — подтвердил Рипсалис.

Что ж, Олеандр догадывался, что этот аурелиус окажется близнецом тех, которые подсунули ему и Спирее.

— Ясно.

Сил у Олеандра осталось не больше, чем у новорождённого. Он решил не терять время понапрасну:

— Где Сапфир и Эсфирь?

Как выяснилось, ореад заручился поддержкой Стальных хранителей и упорхал по следам Птериса. С какой целью? Поди разбери. Бойня явно грянула на рассвете, а ныне солнце почти уползло за скалы. Кроткие лучи рисовали на земле и камнях прощальные узоры, подгоняя суетящихся дриад.

Зелен лист, Птерис ускакал далеко — едва ли преследователи его догонят. Не упоминая уже, что Сапфир опять не пожалел раненого крыла. Дурень какой, ну!

— Эсфирь там. — Глендауэр указал на разлом в стене, возле которого темнели кляксы угольной крови.

Туда-то Олеандр и поковылял, стараясь не смотреть на свёртки с телами, лежавшие поперёк седел. В затылок дышало морозом — брат ступал следом. Из расщелины, приютившей Эсфирь и хинов, доносилось лязганье, будто кто-то чиркал ножами по стеклу.

По пути Олеандра чуть не унесло в паровую щель. Трижды он вреза́лся в воинов и спотыкался, а потому, дойдя до нужного места, поразился, что всё ещё на ногах и, судя по всему, жив.

— Останься, — сказал он брату.

И нырнул под каменные своды.

Скальный тоннель походил бы на ров, куда в разгар войны оттаскивают павших и покалеченных. Походил бы, ежели бы не одно «но» — под потолком, рассеивая мрак, горели белые огни.

Они вспухали на ладонях Эсфирь, надувались, облепляя пальцы, и отлетали, подобно стайке перепуганных светлячков. Пара хинов валялась посреди дороги. По черепам других, бросивших свои туши у стен, плясали блики, когда чары замирали возле них и впитывались в раны.

Дар целителя, — Олеандр увидел, как порез на лапе зверя затянулся под влиянием чудотворного света.

— Листочек?

Голос Эсфирь звучал глухо. Она сидела у стены. Силин, свернувшийся у её бедра клубком, вскинул морду и задергал рожками.

— Ты… — У Олеандра накопилась прорва вопросов, но вырвался самый незначительный: — Чем ты заслужила расположение хинов?

Огибая зверей и застывшие огни, он ступал к Эсфирь. Костяные черепа таращились на него, обветривая дымом.

— Ничем. — Эсфирь улыбнулась до того печально, что защемило сердце. К улыбке прилагались ямочки на щеках, подтёршие сходство с безумицей из мрачных поверий. — К сожалению, мы с тобой ошиблись. Мрак со дня нашей встречи не желал мне зла.

Рослый хин с кольцом в клыке рыкнул. Видимо, он так представлялся, мол, здравствуйте, я Мрак, мы уже дважды сражались. Но Олеандру показалось, что поблизости рухнуло дерево.

— Ты видишь души. — Он застыл и снова поглядел на Эсфирь. — Я никогда не слышал о таких способностях. Этот… кокон, который ты сотворила. Ты понимаешь, как он работает?

— Постольку поскольку. — Она зарылась пальцами в шерсть силина. — Кокон — это лишь чары. Я создала его, чтобы не пугать твоих собратьев. На самом деле, я перенесла тебя в иной мир. Ненадолго.

— Шутишь?!

— Не шучу. — Эсфирь шмыгнула носом. — Сперва я не понимала, как работает этот мой дар. Только недавно осознала, что души отделяются от тел и попадают в свой мир, как бы граничащий с миром живых. Попадают и бродят там до тех пор, пока не найдут выход.

Сознаться, Олеандр сейчас не отказался бы от чаши с глушницей. Или от бутылки.

— Выход? — уточнил он.

— Ага, — проговорила Эсфирь. — Чтобы уйти уже навсегда. Я избавляю души от скитаний и мучений. Там их одолевают тяготы. Там они чувствуют даже забытые при жизни боль, вину, сожаления. А ежели они ещё и умерли не своей смертью… тогда всё совсем плохо. Эти существа там будто слепнут. Им трудно найти выход. Поэтому я им помогаю. Но я плохо слышу погибших. Перехватываю только тех, кто умер неподалёку. Могу призвать. Могу проводить. Такое вот интересное умение, угу. — Эсфирь пожала плечами. — Я только познаю его. Думаю, прежде я либо вообще к нему не обращалась, либо обращалась крайне редко.

— Никаких тягот я там не чувствовал, — Олеандр припомнил свои ощущения в мире духов.

— Ты не дух, — произнесла Эсфирь. — Ты попал туда живым и связанным со мной…

Белой нитью, — проплыл в сознании Олеандра ответ.

Эсфирь нахмурилась и тихо пролепетала:

— Извини, Листочек. Юкку я проводила до твоего прихода. Сизокрылую девушку тоже забрала. Хотя она все равно не сказала бы ничего толкового. Ей ведь горло перерезали.

— За что ты извиняешься? — недоумевал Олеандр. — Боги, Эсфирь! Я попрощался с Драценой! Это дорогого стоит!

— Правда? — Бледное лицо в обрамлении слипшихся кудрей повернулось к нему, и он горячо кивнул. — Тогда хорошо. Не думала, что у меня получится свести вас. Сама удивилась.

— А я-то как удивился!

Мгновение-другое Олеандр молчал, а затем снова подал голос:

— Что произошло у курганов?

— Бой.

— Аспарагус был там?

— Он помогал Каладиуму.

— Клянусь, я не направлял их к тебе! — выкрикнул Олеандр куда жарче, чем подумывал.

Разложить всё по полочкам помешала врожденная дотошность. Начни он объясняться — непременно свернул бы на путь оправданий и въедливого рассказа о преградах, которые не позволили ему доскакать до курганов. Тирада вышла бы нудной и путаной. Так что даже хорошо, что язык отказался повиноваться.

— Прости меня. — Олеандр подступил ещё ближе и воззрился на сонмы хинов, Они восседали вокруг Эсфирь, как дети вокруг старца с книгой сказок. — Пожалуйста, прости. Мне так жаль…

— Я ни в чем тебя не виню. — Глаза Эсфирь, прежде сплошь белые, обрели зрачки и радужки. — Я слышала вас с Драценой. Каладиум… вовсе не добрый. Он хотел, чтобы я ушла с ним, знаешь? Говорил, что сопроводит меня туда, где вырожденцы живут спокойно. Туда, где я смогу повидаться с женщиной… Ну, с той самой, которая помогла мне выбраться из пещеры.

Точно. Помимо Каладиума и его подпевал, ко смуте ведь ещё и загадочная дриада приложила листья. Прежде Олеандр о ней не размышлял. Рассудил, что замысел по умерщвлению неугодных выстроил Стальной Палач, а некая женщина просто была его подельницей.

— Скажи, — Олеандр посмотрел на Эсфирь, — пребывая в пещере, ты ведь общалась с этой женщиной?

— Только с ней я и общалась.

Вот оно! Олеандр с самого начала думал не в ту сторону, решив, что смуту затеял Каладиум. Но нет. Каладиум — не зачинщик. Он лишь исполнитель. А приказы ему отдавала загадочная дриада. Она же писала на аурелиусах, подкинутых жертвам.

В одном из них говорилось о досаде, которую испытал смутьян, узнав, что Мирт до сих пор жив. Смутьян упомянул, что его раздосадовала весть. Но для Каладиума эта весть не была вестью. Он бы так не выразился. Он давно знал, что отец Олеандра пощадил старого целителя. А вот загадочная дриада, живущая вне клана, по-видимому, недавно узнала об этом от Каладиума и его подпевал.

Проклятье! У Олеандра возникло стойкое чувство, будто происходит нечто большее, чем он способен понять. Его замутило. Не от боли — от странной тянущей тяжести, осевшей в груди. Мысли долго блуждали обрывками, прежде чем мозг сложил их в выводы.

Выходит, смуту посеяла загадочная дриада? Скольких выродков она пригрела под листьями? Кто она такая, раз её волю вершит сам Стальной Палач? И каким боком к ним притёрся Аспарагус?

— Каладиум не назвал её имя, — прошептала Эсфирь, невольно отвечая на немой вопрос Олеандра. — Он нарекал её «подругой».

— Малахит? — отскочил от скал ледяной возглас.

Эсфирь дёрнулась, как от пощечины. Хины всполошились.

— Глендауэр, твою ж!.. — Олеандр тоже вздрогнул. — Ты хоть для вида чем-нибудь пошуршал бы, ну!

Брат заплыл в тоннель сродни призраку. Казалось, ещё чуть-чуть — и сквозь его плоть просветят камни.

— Прошу прощения. Смеркается.

— Куда ты сейчас? — спросил Олеандр.

— За вами.

Вот так. Без раздумий и запинок. Что нёс для Глена этот выбор? Жажду помочь? Искупление? Возможно. Олеандр же увидел в решении брата лишь глупую смелость. Даже не обрадовался — напротив, в крови забурлил гнев. Глен очистит совесть. А Олеандр лишится своей, рискуя его жизнью в угоду страхам и желанию опереться на знакомое плечо.

А вдруг отец вернётся?

— Ещё один герой на мою голову, — пробурчал Олеандр. — Будто мне Сапфира мало!

Он перевёл взор на Эсфирь:

— Ныне я исполняю обязанности правителя. Больше никто не посмеет тебе навредить, обещаю. У нас много раненых. Прошу, помоги.

— Я помогу, — после краткого раздумья вымолвила Эсфирь. — Но мои друзья пойдут со мной.

Олеандр сомневался, что соплеменники встретят хинов с распростёртыми объятиями. Но…

— Уверена, что они никому не навредят?

— Уверена.

— Хорошо. Идём.

Глава 26. Переосмысление

Отмахнувшись от жертв, вечер побежал дальше и окунулся в ночь. У Морионовых скал разбушевались страшные ветра, пробиравшие до костей. От холода всадников не спасали ни накидки, ни согревающие настойки.

Казалось, природа предвосхищает бурю — вовсе не стихийную! — и силится обездвижить всё и вся прежде, чем земля обагрится кровью.

В голове Олеандра крутились на редкость мрачные мысли. Кровь невыносимо стучала в висках, а вскоре её стук разошёлся по телу. Чем глубже скакуны пробирались в лес, тем сильнее трещал от боли череп. Олеандр почти ничего не видел — только деревья да зелёные плащи, утяжеленные моросью. Рассудок, отравленный пережитым, бунтовал и отметал раздумья. Но одному вопросу всё же удалось его поработить.

И звучал этот вопрос проще некуда: «Чего ожидать?»

Ежели хранители и сомневались в том, кто причастен к смуте, их сомнения уже затерялись — частично на дне мешка, куда упала брошь Птериса, частично в речах Эсфирь, поведавшей о встрече с Каладиумом. Зелен лист, стражи питали недоверие к её словам, но скорее из опаски, нежели из подозрений во лжи.

Как известно, против истины не выковано оружие. Каладиум, Клематис и Птерис испарились друг за другом. Первый сыграл чисто. Второй выдал себя в миг пожара. А третий обронил брошь на поле брани.

В гибелях дриад повинны вырожденцы, которых, как верно выразился Аспарагус, трудно держать в узде. И вот Каладиуму попалась девушка-целитель, способная призывать их к разуму. Так и получилось, что он позвал Эсфирь туда, где воспитывает выродков — к дриаде с золотыми глазами.

Кто эта женщина? Кочевница, которой Каладиум напел в уши сладких песен? Девицы ведь слетаются на него роями мух.

Каладиум не только виртуозный боец, — сказал однажды отец, — природа вдобавок наградила его притягательным обликом.

Словом, у Палача достаточно красивые лицо и тело, чтобы девушки упускали из внимания его двуликую сущность.

И всё же Каладиум не стал бы слушать рядовую соплеменницу. Нет-нет. Глупый вывод.

— Золотые очи… — прозвенело сбоку,

Олеандр покосился на брата, чей скакун ступал рядом, и прошептал:

— Золотые глаза… У Азалии золотые глаза…

Возможно ли, что она жива?

Мир перед глазами порвало на части. Проглоченные на скаку плоды запросились наружу, и Олеандр прижал кулак ко рту, загоняя их обратно. Створки восприятия захлопнулись. Дальнейший путь провалился в черноту неосознания.

Вскоре скакуны замерли у главных ворот селения. Олеандр сжался, придавленный грузом неясного будущего и тяжёлого молчания. Потом он сопроводил Эсфирь к хижине, поставил оттиск на листе, отменяя приказ отца задержать Глена, и упал без сил.

Набивка ложа зашелестела под тяжестью тела. Олеандр укрылся пледом и смежил веки.

— Припомните давнюю беседу с владыкой Антуриумом, — попросил Глен. — Тогда вы говорили о летописях и бойне близ Морионовых скал.

Вообще-то Олеандр не поддавался словесным внушениям. Но той ночью всё пошло наперекосяк. Просьба брата набатом отразилась в ушах. И нужное воспоминание вынырнуло из глубин памяти.

В ту пору, когда погибли дети-вырожденцы Азалии, Олеандру не стукнуло и двух лет от роду. Злоключения тётки прошли мимо него, но породили вопросы позже, когда в сознательном возрасте он прочёл летописи.

Отчасти интерес к бедам Азалии подогрели подтёртые строчки на страницах, где описывалась бойня близ Морионовых скал. Отчасти — то, что Антуриума нарекали сестроубийцей и тем, кто вынес детям Азалии смертный приговор.

Все знали, что бойню с детьми Азалии начал Эониум из-за доноса Гинуры. Всплывал вопрос — при чём здесь Антуриум?

Верить слухам — всё равно что с закрытыми глазами рисовать портрет. Олеандр решил не расспрашивать поселенцев.

Он сразу обратился к отцу:

— По какому праву летописцы очернили твоё имя?

— Не очернили, — ответствовал отец. Окруженный дымом благовоний, он сидел за столом на веранде. — Летописи не лгут.

— Что?! — Олеандр плюхнулся на стул.

Потрясение стекло по затылку липкой каплей. Олеандр расстроился, правда, сам не понял почему. Какое-то неясное чувство обожгло душу. Он не мог дать ему определение.

— Разочарован? — Отцу всегда было достаточно взгляда, чтобы прочитать Олеандра, как открытую книгу.

— Да не то чтобы. Не знаю…

— Знаешь, порой я спрашиваю себя, — с улыбкой прошептал отец, — Антуриум, чем ты заслужил уважение сына? Пойми меня правильно, каждому отцу льстит мысль, что дети его превозносят, считают героем-миротворцем. Но ты, Олеандр, не склонен к предвзятости. Отнюдь. Я сознаю, откуда растут корни твоих чувств. Ты одиночка. Такие создания зависимы. Зачастую они испытывают болезненную привязанность к тем, кто удостоился их расположения. Они склонны упускать из виду дурные поступки близких и…

— Ты уходишь от разговора. — Олеандр зажевал щеку с внутренней стороны и насупился.

Лицо отца выражало подчеркнутое бесстрастие, но взгляд золотых глаз померк.

— Не ухожу, просто задумался, — отозвался отец и добавил: — Битву с детьми Азалии и Лета́ действительно начал Эониум. Мы с Аспарагусом отыскали мою сестру раньше, но не успели предупредить её. Заручившись поддержкой океанидов, которые гостили в лесу вместе с Вауханом, владыкой Танглей, Эониум застал нас и дал внукам бой. Тогда я впервые осознал, какая опасность таится в крови вырожденцев. Тогда я оказался на перепутье и принял самое трудное решение в жизни. Пали десятки воинов из Барклей и Танглей. Эониум тоже пал. Бразды правления коснулись моих рук в разгаре сражения. Азалия просила меня остановить бой. И я мог приказать хранителям сложить оружие, но…

— Не приказал, — понял Олеандр.

Большая часть головоломки сложилась. Но врожденная упорность не позволила Олеандру отступить на полпути.

— Погоди-ка… — Он не успел внять гласу рассудка, велевшему умолкнуть. — Ты рассказал о детях Азалии. О битве. Океаниды задержали господина Лета́ по приказу владыки Ваухана — это мне известно, Глен упоминал. Но что же Азалия? Ежели верить писаниям, она погибла от твоей руки. Вроде хотела сбежать. Ты погнался за ней, а затем вынес изувеченное тело.

— Ночь на дворе, — в голосе отца ясно прослеживалось напряжение. — Побеседуем в другой день, хорошо? Право слово, я очень устал и желаю предаться сну.

Он встал из-за стола и направился к двери. Не прошло и мгновения, как раздался её хлопок — столь же громкий, сколь и красноречивый. Он отражал нежелание отца возвращаться к этому разговору ни завтра, ни послезавтра.

***

В кои-то веки Олеандр без труда разлепил глаза и уставился в потолок. Моргнул раз, другой — и память услужливо пролистала сон. Увы, в нём не нашлось ничего действительно важного.

Разве что Глен теперь стал занозой. В том смысле, что раньше Олеандр отмахивался от слов отца об одиночках, которые привязываются к существам, удостоившимся их благосклонности. А сейчас где-то рядом бродило живое, водно-ледяное подтверждение услышанного.

Интересно, зачем Глен указал на ту давнюю беседу? Навряд ли из прихоти. Верно, он намекал, что в том разговоре скрыты ценные сведения — ответы на насущные вопросы. А какие вопросы насущны? Кто эта загадочная дриада с золотыми глазами? Каких ударов ждать? Предположим. Но беседа-то велась о том, почему правителя клана дриад нарекли сестроубийцей. Где связь?

Клятые океаниды! Ну почему нельзя выразиться прозрачнее?

Силясь ни о чем не размышлять, Олеандр натянул свежие рубаху и шаровары, которые некто благоразумно повесил на спинку стула. Подвязал волосы опояской и, соскользнув с ложа, обошел хижину.

Пусто. Ни Эсфирь, ни Глендауэра. И куда все запропастились?

Впрочем, разбежались — и ладно. Разве Олеандр не достоин передышки? Можно подумать, он раньше не бывал в одиночестве. На столе вон появились чаши с травяным отваром. Прямо-таки грех не посидеть у окна, попивая ароматный напиток вприкуску с горечью очередных потерь.

— Благого вечера, — послышался за спиной ледяной голос.

— Глендауэр, твое ж копыто! — воскликнул Олеандр, чувствуя, как сердце подпрыгнуло к горлу. — Просил ведь, ну! Я на тебя колокольчик повешу!

— Простите великодушно.

Брат тихо выплыл из-за плеча Олеандра, словно до сих пор сливался со стенами, а ныне вдруг надумал прогуляться. Глена штормило. Он ступал криво — не по выверенным линиям, а как придётся. Кроме того, он странно изгибался, будто ему в бока врезался ветер, и он пошатывался под его тычками.

Для иных существ чёткая ходьба — чуждое дело. Ну кто в здравом уме прокладывает линии шагов? Но океаниды-воины — существа не от мира сего. Они себе не господа. И ежели они качаются, значит, размякли.

Олеандр никогда не наведывался в Танглей. Он складывал впечатление о северном клане по рассказам брата и отца и пришёл к выводу, что океаниды там — вроде костей в теле, а их правитель — сердце. Ходили слухи, что Танглей — это единые плоть и кровь, слаженное орудие. Слово владыки там превыше всего, а вырываются оттуда зачастую вперёд ногами.

Да, океанидов отожествляют с силой и хладнокровием. Мало кто может сравниться с ними в бою. Но они заперты в клетках. Они распыляют свою неповторимость в угоду клану. Лепят себя под оттиск, искореняя различия.

Оставалось лишь диву даваться, как Глен, чья сущность стремилась в полёт, сумел влиться в Танглей и выжить.

Глена хорошо выдрессировали, беспощадно и, скорее всего, увековечив на душе шрамы.

Мысль опалила и отрезвила. Олеандр уронил взор в пол, страшась, что буря в его душе пробьёт оковы плоти и затронет дар брата — считку, дозволявшую улавливать переживания существ. Но Глена явно не волновали чужие терзания. Куда больше его занимала складка на скатерти, которую он принялся разглаживать.

— Ты спал? — Олеандр плюхнулся на подушку у стола. — Сколько ты уже бодрствуешь?

— Я предаюсь сну, Малахит, — брат водил ладонью по уже распрямленной ткани. — Не подолгу, но предаюсь.

— Ты растерян.

— Отнюдь.

— Глендауэр! Прошу вас!.. — выкрикнули они одновременно, и Олеандр вздрогнул — столько мольбы прозвучало в крике Глена.

— …заклинаю, — голос брата упал до шёпота, во взгляде отразилась неподдельная тревога, — извольте побеседуем об ином? Не о моей оторопи. Боюсь, мысли мои, которые вы жаждете облечь в слова, слуха не усладят.

Олеандр открыл рот, намереваясь сказать «Излагай, не переломлюсь!», но слова сгинули, так и не родившись. Перед внутренним взором промелькнул лик матери.

Нет. Пожалуй, Глен прав. Олеандру не стоит напирать — пожалеет.

— Гм-м… — Он прислушался к воздуху, струившемуся сквозь приоткрытую дверь.

Снова посмотрел на брата. И вдруг понял, что Глен выглядит, как смертельно-уставшее существо, подступившее к краю обрыва.

Он ведь тоже потерял семью, — подумал Олеандр. И Глен, наверное, не лгал, когда говорил, что его дни и ночи не благоухают покоем. Он и правда будто истончился. До сих пор не примирился с прошлым. Только заковал себя, разбитого на осколки, в напускную броню неприступности.

— Где Эсфирь? — спросил Олеандр.

— Исцеляет отравленных.

Тьфу ты! Еще одна дуреха! Вообще-то, прося о помощи, Олеандр не подразумевал, что Эсфирь надлежит плюнуть на сон и мчаться к захворавшим. Но разве она и здравое мышление совместимы? Интересно, она хоть немного поспала? Помылась? Или шастает от хижины к хижине, перемазанная в крови?

— Вы вспомнили? — вопросил Глен.

— Беседу? — Олеандр подхватил чашу. Её прохлада остужала жар тела и мыслей. — Вспомнил. Но если ты на что-то намекал, я ничего не понял. Будь добр, изъяснись прозрачнее.

— Азалия жива.

Повисла тишина. Олеандр поднёс чашу к губам и сделал глоток, смачивая пересохшее горло.

— Так вот ты к чему вёл…

— Не сочтите за предвзятость, — журчал Глен, очутившись за спиной Олеандра и уложив ладонь ему на плечо, — но почерк злодеяний отдает суматошностью. Поистине женской суматошностью. Сынам Льда и Стали не пристало вершить месть столь картинно.

Да. Олеандр и сам приходил к выводу, что Каладиум действует чересчур показушно.

— Почему ваш отец ускользнул от ответа? — Глен, крутанувшись, выступил слева.

И под его взглядом, подёрнутым морозно-ледяной коркой, Олеандр прошибли пот и дрожь.

— Прежде я думал, — голос дрогнул, — что он просто не захотел рассказывать, как убил сестру. Ну правда! Кому такое пришлось бы по нраву? Разве что отъявленным изуверам. Какой бы Азалия ни была, где бы ни оступилась, для моего отца она — родная кровь.

— Истинно. — Глен сел рядом. — Азалия приходится сестрой владыке Антуриуму. Сестрой, которую он оберегал от ярости Стального Шипа, рискуя лишиться его приязни, а то и с жизнью распрощаться…

Оберегал, а потом убил, — проскочила в сознании Олеандра мысль, поддетая крючком противоречия.

— Я беседовал с океанидами, — продолжил Глен. — И узнал, что правителя Антуриума и Азалию отрезало от сражавшихся. Воочию её смерть никто не видел. Ваш отец удостоил взорам выживших лишь изуродованное тело.

— Думаешь, он выдал случайный труп за тело сестры? — Олеандр вскочил и зашагал из угла и угол.

— Вероятно, — Глендауэр кивнул. — Он желал спасти сестру, Малахит. Желал спасти, зная, что она породила вырожденцев. Истинно, он не остановил бой, дозволил хранителям умертвить её детей. Но саму Азалию он пощадил. Всё сходится. Подписи на судных листах…

…А. — правитель клана дриад.

Претензия на власть по праву рождения. Вырожденцы, которых Азалия грезила приручить. Причастность к смуте Каладиума, желавшего на ней жениться. Уход Аспарагуса, который тоже питал к ней недвусмысленные чувства. Эсфирь, поведавшая, что у её спасительницы золотые глаза.

Было ещё много кусочков, которые Олеандр уже складывал в стрелку, указывающую на тётку, но потом вышвырнул — счёл их иссохшими зернами, непригодным к проращиванию.

— Проклятье!

Осознание пронеслось по телу разрядами. Живот прилип к спине от накатившей дурноты. Олеандр шлёпнулся на подушку, подтянул колено к груди и уткнулся в него лбом.

— Будьте любезны, — резанул по слуху холодный голос, — отоприте врата в пристанище мёртвых.

Глава 27. Вылазка

Согласиться проще, чем сделать.

Задумка требовала подготовки. Олеандру надлежало пересмотреть список дежурств и поставить у входа в пристанище мёртвых своего хранителя — того, кто умеет держать язык за зубами.

Ежели догадки о живой Азалии не подтвердятся, поселенцам ни к чему знать, что наследник осквернил её тело. А ежели подтвердятся… Страшно подумать, какой шум поднимут дриады, узнав правду.

Душу Азалии оскверняли слишком тяжкие грехи, чтобы весть о её возрождении не пала в народ костью. Поселение и без того стояло на ушах, невзирая на шнырявших всюду хранителей. Сведения о смерти Юкки и Драцены, а вдобавок — о причастности к смуте былых подпевал Эониума — вбили клин раздора между Стальными воинами и остальными жителями.

Яркий пример поспешного обобщения. Ловушка, в которую Олеандр тоже не раз попадал. Глен верно рассудил: хранители Стального Шипа долгие годы выступали врагами вырожденцев. Казалось бы, пара отбившихся скакунов не должна бросить тень на всё Стальное стадо. Но какой там! Теперь все кому не лень кудахтали у кустов, что воины Эониума — криводушные гады, братающиеся с вырожденцами.

Судачили о крылато-рогатой девице — благословении, которым боги одарили лес, чтобы спасти его от гибели. Судачили о стае хинов — один из них, Мрак, бродил за Эсфирь тенью. О Глене, Рубине, аурелиусах…

Одна девица — вот ведь наглость! — даже объявила, что Олеандру должно подыскать новую суженую, раз Фрезия — дочь изменника. В ответ, прячась среди листвы, Олеандр выразил безмолвную надежду, что нахалка скроется с глаз резвее, чем он её придушит. Вздумала судить дочь за грехи отца! Ещё не хватало!

Фрез, конечно, не белая пташка. Но неправильно клеймить ее позором лишь за родство с Каладиумом.

Впрочем, не только за родство, чего уж скрывать. По селению расползлись разговоры о прогулке Фрезии в доме правителя. И Олеандр подозревал, что совсем скоро нежелание дриад видеть рядом с ним дочь Палача вырастет между ним и ней стеной, подпирающей небосвод.

Наследнику клана нельзя жениться на девушке, чьему отцу вменяют предумышленные убийства. Нельзя ступать рука об руку с той, что позабыла о границах дозволенного.

К слову, Фрез до сих пор лежала в лекарне. Олеандр выставил рядом стражей отца, чтобы — упаси Тофос! — на Фрез не накинулись безумцы. Эсфирь тоже пришла на подмогу. По её просьбе в поселение впустили десяток хинов, и улочки близ лекарни мгновенно вымерли. Живущих по соседству расшвыряло по норам. Те же, кто по привычке направлялся к оцепленному участку, завидев чадящие туши, тут же сворачивали на другие тропы, будто вспомнив о неотложных делах.

Близился решающий миг. Сборы шли полным ходом. В пристанище мёртвых решили нагрянуть к ночи, когда суматоха поутихнет.

Чуть раньше возвратились стражи и Сапфир. Как и ожидалось, в погоне за Птерисом им не улыбнулась удача. Зато они видели на скалистых тропах рыже-алые перья, вбитые в гравий копытами элафии.

— Феникс? — Глен снова незнамо как и откуда появился в комнате.

— Может, с Птерисом летел выродок-феникс? — Сапфир почесал щеку. — Или… О-о!..

Он так и замер с разомкнутыми губами. Складывая в мешок скребки и кирки, Олеандр бегло покосился на Сапфира. По-видимому, их посетила одна и та же догадка. Вот только много ли в ней правды?

— Что такое? — Глен поглядел на них обычным взглядом непрошибаемой льдины и тронул рыже-алое перо на столе.

Сапфир посмотрел на Олеандра:

— Рубин мог обрести крылья?

— Предположительно, мог, — Олеандр затянул шнурки на мешке. — На деле? Не знаю. Гадать нет смысла. Сосредоточимся на главном, хорошо?

Возражений не последовало.

Трое выскользнули из хижины и отправились к пристанищу усопших. Под сапогами заскрипела листва, заломались ветви. Олеандр ступал первым. За ним, нависая тенью, шествовал брат. Сапфир поспевал сзади.

Мелкими перебежками, прячась за вздымающимися корнями Древа, трое пересекли главную площадь. Шмыгнули в просвет меж домов и побрели вдоль ограды селения. Вначале шли осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Но чем дальше продвигались, тем резвее становилась поступь — прогулки у входа в усыпальницы мало кого прельщали. Вокруг не ютилось ни души.

Олеандр раздвинул занавес лоз и вынырнул на пятачок, плотно окружённый деревьями. Вооруженный до зубов Зеф топтался у квадратного люка с таким видом, будто на него надвигалось вражеское войско. В левой руке он сжимал меч, правой то и дело цеплял палицу, торчавшую из-за плеча. Рыжие кудри выглядывали из-под налобного платка.

Олеандра так и подмывало завыть и выдать что-то вроде: «У-у-у, твое время пришло, сдавайся на милость духов!» Но разве он малое дитя? Канули в прошлое деньки, когда он смеялся над страхами Зефа. Ныне голову всё чаще посещали мысли, что многие из собранных о мире сведений — и не только о нём! — либо ложны, либо перевраны. Да что там! Олеандра тоже била дрожь. Есть от чего расшататься нервам, когда идёшь осквернять труп тётки.

Выдохнув, Олеандр подтянул сползавшую с плеча сумку. Завернулся в плащ и поковылял к приятелю, чувствуя на затылке морозное дыхание и слыша шелест крыльев. Зефу заранее рассказали о замысле, потому он не издал ни звука. Только поглядел на Глена как на помои и посторонился.

Сапфир открыл люк. Древесная крышка со скрипом распахнулась, будто её сорвало порывом ветра. Четыре пары глаз уставились в зёв открывшегося прохода — на винтовую лестницу. Чудилось, она утекала в преисподнюю.

Златоцветы на земляных стенах мигали и затухали, словно им приказали запугивать незваных гостей.

— Ну-у, это самое… — раскатился по двору бас Зефа. — Идём, да? Или обождём ещё?

— Чего ждать-то? — Олеандр перетащил ногу на первую ступень.

Гибель друзей и тягостная ночь, полная тревожных воспоминаний, дурно на нём сказались. Спускаясь по винтовой лестнице, он не оборачивался. Просто шёл в шелестящий полумрак.

Добрался и упёрся в стену, сплетённую из древесных отростков. Обернулся и оглядел пустые ступени в двух шагах. Сапфир остался наверху, как и договаривались. Глен замер на середине лестницы. Но где третий-то потерялся?

Зелёные огни чар вспыхнули на ладонях. Олеандр оглядел стену, снова повернулся к лестнице и на миг ослепил приятеля светом колдовства. Зеф как раз вывалился из-за поворота и резко отпрянул. От него несло чем-то кислым и едким. Он что, глушницы нахлебался?

— Зефи, прошу, соберись, — вымолвил Олеандр. — Быстрее начнём, быстрее закончим.

— У-у-у, — взвыл Зеф. — Там же призраки водятся! Драцена и Юкка погибли, хины по поселению бродят, теперь это… Я ведь не железный! Только-только от яда отошёл. Чего ты братца с собой не позвал?

— Нет там никаких призраков! — буркнул Олеандр. — А позвал я тебя, потому что ты увлекаешься резьбой по дереву. Ты представляешь, во что тот труп за столько лет превратился? Он уже весь одеревенел, придётся чистить.

— Ты хоть знаешь, как тетка твоя выглядела?

— Знаю. Отец сохранил пару портретов. Один я видел. Но не думаю, что нам это поможет. Одеревенение зачастую искажает. Ежели не поймем по лицу, будем искать метку изгнанницы.

— Чего?

— Азалия отрезана от рода Примы и Аканта, — пояснил Олеандр. — Древо помечает таких дриад. Клеймо сохраняется и после смерти.

— Ладно, я спокоен, — произнес Зеф тоном, который выражал что угодно, кроме умиротворения.

Олеандр метнул в стену чары. Плетение распутывалось узел за узлом, открывая зёв в обитель вечного сна. Словно в насмешку, внутри густела гробовая тишина. Ни звуков, ни движений — ничего, кроме леденящего кровь безмолвия. Земляной потолок пронизывали тысячи древесных корней, вонзавшихся в пол. Скрученные в жгуты и косы, толстые и кривые, корни сплетались в необъятные коконы. Казалось, пристанище мёртвых полнится гнёздами гигантских насекомых.

Азалию захоронили вдали от Древа — в отгороженной зоне, к которой запрещалось подходить без нужды. Туда Олеандр и пошёл, стараясь не обращать внимания на одеревенелые лица и силуэты, застывшие в корнях.

— На кой ты притащил в поселение Глендауэра? — Зеф ступал по узкой тропке за Олеандром. Захороненные в корнях взирали на них с немым укором. — Не страшишься, что он снова что-нибудь натворит?

— Не ведаю, Зеф, — Олеандр считал удары сердца, на удивление громкие. — Мне сложно развязать этот узел. Мы с ним уже не братья, но и врагом я его назвать не могу. Когда Глен рядом, мне легче думается. Он будто направляет мои мысли, приводит их в порядок. Так всегда было.

— Ну-ну, — проворчал приятель. — А Эсфирь где?

— Пытается помочь Фрезии, — Олеандр замер у высокой калитки, толкнул её и шагнул за ограду. — Что-то там не выходит у неё, просила лишний раз не тревожить.

— Скоро все наши полягут…

— Не нагнетай! Я и так еле на ногах держусь!

Нужный корень взгромоздился перед носом и отбил тягу к беседам. Златоцветы на ограде вспыхнули, освещая алую ткань, которой его прикрыли. Сумка соскользнула с плеча Олеандра и упала, лязгнув инструментами. Он подцепил ткань, сорвал — и глазам предстала вросшая в толстый корень женщина. Она застыла бочком, будто в танце — казалось, вот-вот подхватит вуаль и закружится.

— Гм-м. — Олеандр оценил высокую грудь дриады, её узловатые пальцы и круглое лицо.

Круглое! Он уцепился за первую несостыковку и смежил веки, восстанавливая в памяти портрет Азалия. Тётка походила на хищную птицу. Она унаследовала от Эониума нос с горбинкой, вытянутое лицо со впалыми щеками и густые брови вразлёт.

Олеандр сравнил образ в памяти с женщиной в корнях. Внутренний критик шепнул, что они совсем не похожи. С другой стороны, одеревенение порой искажало черты до неузнаваемости.

Так что…

— Держи! — Олеандр вытряс из сумки скребки и передал один приятелю.

Чтобы добраться до лица дриады, Зефу пришлось взобраться на переносную лестницу — к счастью, этого добра тут хватало. Олеандр в свой черед соскребал кору с руки женщины.

Закипела работа. Безмолвие нарушали лишь тяжелые вздохи и треск, с которым откалывалась древесина. Тонкие огрызки сыпались, обнажая светло-бежевое лицо — запыленное и словно приплюснутое.

— Всё равно не уверен. — Олеандр стёр со лба влагу. — Слезай. Вся надежда на клеймо.

Запястье дриады оказалось чистым. Олеандр срезал стружку до локтя, но никаких меток не нашёл. Принялся оголять вторую руку женщины — просто на всякий случай, вдруг ошибся? Но чем больше ошметков осыпалось, тем пуще крепчало осознание, что корень приютил не дочь Эониума.

Везде чисто!

Сердце пустилось вскачь. Больше Олеандр не осмеливался донимать чужой труп. Отвернулся, не веря, что истина столь беспощадна. Скребок выпал из рук.

— Дела-а… — Зеф стоял рядом. Пот градом катился по его лицу. — Знамо дело, прав ты. Не с Каладиумом мы воюем.

— Не только с ним. — Олеандр оглядывал груду древесных ошмётков у сапог.

— Что ей нужно?

— Власть, полагаю.— Олеандр вынул из кармана один из аурелиусов и ткнул в подпись: А. — правитель клана дриад. — Но Азалия отрезана от рода первозданных. Восстановить её в правах подвластно либо мне, либо отцу. Иного не дано. Меня пытались убить, значит…

— Владыка Антуриум жив! — догадался Зеф.

С души будто камень упал. Олеандр протяжно выдохнул.

Часть 3. Глава 28. Эхо былых чувств

Каладиум говорил мало и редко. Отвечал либо уклончиво, либо паскудной улыбкой. Зато охотно внимал, когда Аспарагус допытывался, куда они держат дорогу. Слова улетали в пустоту, посему вскоре он сдался на милость судьбы и притих.

Пять рассветов канули в безвестность с того мгновения, как белокрылая вырожденка и хины едва не отослали Каладиума и Аспарагуса к праотцам. А ежели двое существ, питающих друг к другу не самые лестные чувства, вынуждены долго пребывать бок о бок, между ними полыхают смертоносные огни напряжения.

Зелен лист, Каладиум спал и видел, как Аспарагус испускает дух, харкая кровью и моля о пощаде. Аспарагус, в свою очередь, силился оттеснить тревоги. Но поди утихомирь мнительность, деля седло и ночлег с безумцем, который потрошит тебя в мечтах, как чучело. Право, с тем же успехом можно хвататься за надломленную и подожжённую ветвь.

И всё же иные заботы куда отчаяннее подтачивали сознание. Ныне Аспарагус словно ступал по гнилой балке, протянутой через пропасть. Чувства и помыслы походили на ворох листьев, гонимых ветрами. Аспарагус не отступал от свершенного выбора, хранил верность клану и правителю, но теперь память всё чаще взывала к прошлому, а жажда увидеть лик Азалии иссушала с удвоенной силой.

Аспарагус знал, что Азалия целёхонька. Знал, что Антуриуму не хватило ни причин, ни духу её покарать. За какие грехи? Наверное, таким вопросом он задавался, дозволяя сестре улизнуть.

В глазах Эониума и соплеменников она была изменницей, которая спуталась с океанидом и породила вырожденцев. А Аспарагус и Антуриум видели её жертвой — жертвой нерадивого лекаря, повального отчуждения, предвзятости.

Верно толкуют: за каждым изувером таится своя трагедия. Азалия не рождалась с клеймом отступницы. Её искалечила жизнь, отравленная несправедливостью. Жизнь. И они — дриады.

Кашлянув, Аспарагус пробежался глазами по округе. Кругом царствовали тишина и плотная дымка, ещё не исшитая лучами солнца. Сквозь туман проступали очертания лысоватой рощи. Редея, она тянулась к землистому склону, у подножия которого раскинулся пруд, затянутый ковром цветения.

Аспарагус от корки до корки изучил карту родного полуострова. Но ныне угодил в слепое пятно — необжитую местность, которая отваживала кочевников тишью и смрадом. По прикидке, роща простилалась к северу от Барклей. Дорога до ближайшего клана — Вальтоса — отняла бы день-полтора, ведь скакать пришлось бы в обход смрадных водоёмов.

Госпожа Удача потворствовала бы путнику, захватившему прищепку для носа. Аспарагус её не захватил. Посему заглатывал воздух ртом — жаль, это не спасало от слезоточивости.

Изнурение ломало плоть столь же сильно, сколь и неотступно. Оно ощущалось ярко, как отсутствие конечности. Аспарагус завёл элафию под лиственные кроны и спешился. Каладиум стёк на землю следом. Улёгся на спину и приложил к носу клочок ткани, пропитанный, судя по сладковатому запаху, духами.

— Погляжу, что там с водой. — Аспарагус подступил к склону.

Огибая ямы, спустился к пруду и замер. Скользнул взглядом по обломкам птичьих костей, по цветению, укрывавшему воду. Почва здесь совсем размылась, впитав зловонную влагу. Аспарагус всё пытался сосредоточиться, представить, какой встретит Азалию, но мысли рассеивались, теряясь то в заунывном чваканье, то в шлепанье лап по грязи.

Цветение у берега проредилось. Вода пошла пузырями. Аспарагус едва успел отшагнуть, как из пруда вынырнули тощие чешуйчатые лапы. Крючковатые когти вре́зались в почву, подтянули обляпанное илом тело. Лысый, с глазами навыкате и мясистыми губами, уродец навострил уши-плавники, выбрался на берег, проскакал мимо на четвереньках и нырнул в яму.

— Найпан? — Аспарагус всмотрелся в колеблющуюся дымку на вершине склона, отнял руку от меча и отошел от пруда.

Жажда была не настолько сильной, чтобы он смочил горло водицей, от запаха которой сводило челюсть. Он проверил воду — та еще работёнка, учитывая, что недавней ночью он не сомкнул век. Страшился пробудиться с кинжалом в спине и принять единственно благую весть: мучения, как и жизнь, скоро закончатся.

Чувствуя себя старцем, которому для полноты картины не хватает бороды и посоха, Аспарагус снова замер и побарабанил пальцами по ножнам. Сгорбленные, похожие на недоразвитых детенышей, найпаны повылазили из ям, зарыскали по округе. Очи уродцев хищно сверкали. Аспарагус рассудил бы, что назревает битва, если бы не знал, что найпаны трусливы и убоги. Они следили за ним — словно кто-то науськивал их и приказывал тень в тень слоняться за незваным гостем.

К счастью, к пруду примыкал пологий склон. Взобраться было нетрудно. Спустя миг Аспарагус уже брёл по рощице выверенно и плавно, стараясь позабыть об увечьях. Чваканья позади не утихали, крепли и крепли, затмевая разум чернью подозрений.

Трава, куда прежде улёгся Каладиум, пустовала. Элафия дремал ровно там, где привязали — у подсохшего дерева. А вот треклятый лицедей испарился. Куда? Справить нужду? У него не хватило бы сил на побег. Минувшим вечером он вываливался из седла, хромал, истекал жаром и отдирал повязки от ран. Далеко ли уволочит кости столь немощный дриад? Нелепость!

— Каладиум? — выкрикнул Аспарагус. Дурное предчувствие холодным комом заворочалось в груди. — Путь наш окончен, истинно? Стало быть, здесь-то вы и обжились? Ты натравил на меня найпанов? Нет… Дриада они не послушают. А кого послушают? Наяду, верно? Или… выродка наяды?

Ломкий возглас усыпил тишину:

— Избавьтесь от этого умника!

И Аспарагус вытащил из ножен меч. Не вышло оценить, откуда донесся призыв. Зато вышло резануть по привязи и пустить скакуна наутек — тоже недурственно, ежели взять в расчёт, что рядом находится гнездо вырожденцев.

Уродцы повыскакивали из-за деревьев и ринулись в драку как одуревшие. Аспарагус поднял напоказ лезвие. И стоило твари прыгнуть, как он резко ушёл в сторону и полоснул по её выступающему брюху. Метнул чары — на лету они обратились в лиану, и та захлестнула глотку второго нападавшего.

Два найпана рухнули. Их визг тряхнул дымку. Они так и барахтались на пару под звучное шлёпанье удирающих собратьев. Первый, шипя и посвистывая, цеплялся за траву. Другой перекатывался с боку на бок, впиваясь узловатыми пальцами в удавку.

— Азалия! — Крик полетел между деревьев, пробуждая эхо.

Ноги вели Аспарагуса по кругу. Глаза и уши ловили малейшие колыхания и шорохи, ибо поблизости в тумане пряталась угроза посерьёзнее. Он ждал, когда вырожденка себя выдаст.

И вот коричневые чары — гарпия! — вспыхнули и заискрились, поглощая мрак в кустарнике. Струя воздуха, пущенная хлопком крыльев, врезалась бы Аспарагусу в грудь, но он ускользнул в повороте. Воздушный удар пришёлся по дереву. Дрожь прошибла ствол от корней до крон.

— Азалия! — проревел Аспарагус.

Вдруг кто-то захлопал.

— Эсен, будь добра, вернись в логово… — произнёс голос, расшевеливший застарелые воспоминания.

— Азалия…

— …а ты брось железку.

Придушенный уродец до сих пор хлюпал. Аспарагус чиркнул мечом по его горлу, рождая безмолвие.

— Браво! — долетело из-за спины. — Ежели я напишу историю жизни, обязательно упомяну, как ты разделался с найпанами.

— Много чести.

В кустарнике показалось узкое лицо в обрамление зеленоватых, напоминавших тину волос. Сверкнула белизной клыкастая улыбка. И вырожденка, шелестя крыльями, скрылась в тумане.

Гарпия-наяда, — понял Аспарагус.

Время текло. Меч давно покоился у ног. А Аспарагус, как юнец какой, всё не смел прервать молчание.

Не изгнанница восседала на краю ямы — правительница, снизошедшая до беседы с подданным. Один её взгляд рассыпал по коже мурашки. Годы бродяжничества не пощадили Азалию: они вычли из неё мягкость, напитав душу упрямством и властностью. Ныне за хрупким телом скрывался стальной стержень, поросший шипами.

Изумительно, но одеяние Азалии не дышало бедностью. Талию окольцовывал широкий пояс в две ладони, отчего темно-алая блуза плотно прилегала к телу, подчеркивая грудь. На запястье темнела бархатка, окаймлённая кружевом и золотыми снежинками — само собой, дар Лета́.

Зелен лист, за этим украшением Азалия скрывала клеймо Древа — рассеченный посерёдке листок.

Единственным, что выдавало в ней отверженную, были не по возрасту увядшие листья на предплечьях да поникшие, ссутуленные плечи. Эониум всегда внушал ей, что об осанке надобно думать смолоду, иначе потом жизненные невзгоды изогнут позвоночник дугой.

Изогнули, — подумал Аспарагус, а вслух выдал:

— Ты постарела.

— Ну, знаешь, — Азалия сдула со скулы локон, оголяя пересекавший щёку шрам, — ты тоже не цветешь младым цветом.

Она поднялась и водрузила остроносый сапог на бревно. Сверкнула глазами, отлитыми, казалось, из чистого золота.

— Итак, — продолжила она, поигрывая с кисточкой на поясе. — Веришь, я скучала по тебе. Никто не умеет глядеть столь же пронзительно! Но на кой ты сюда наведался? Слыхала, вы с Антуриумом теперь заклятые друзья, почти братья. В самом деле, истина — упрямая вещь, Аспарагус.

— Истина в изложении Каладиума? — поинтересовался Аспарагус. — Смешно. Истина в устах повествующего, Азалия. Правды не существует, существуют разные точки зрения.

— Желаешь, чтобы я выслушала твою?

— А ты дозволишь мне высказаться?

Ухмылка стёрлась со смуглого лица, уступив место задумчивой отстранённости. Азалия картинно возвела взор к небу — общение с Каладиумом дурно на ней сказалось.

— Идём. Послушаю.

И юркнула в яму.

***

Азалия позволила Аспарагусу спуститься в логово. Он встретил пятерых вырожденцев, пока ступал за ней.

Спросил:

— Скольких выродков ты пригрела под листьями?

Но ответа не получил. Азалия лишь ухмыльнулась. Велела ждать и удалилась.

Третью ночь кряду Аспарагус томился в пропахшей сыростью пещере под толщей почвы, где вырожденцы прорыли тоннели и логова.

Между этим убежищем и лесным селением нашлось общее. Во-первых, и там, и там чужак заплутал бы без провожатых. Во-вторых, галдёж выродков порой терзал уши столь же нещадно, сколь и трёп дриад, гадавших поутру: женит Фрезия на себе Олеандра или тот раньше пошатнётся умом.

Смеживая веки, Аспарагус иногда даже терялся, не понимая, где находится.

Мысли не давали покоя. Вспомнилось время, проведённое с Азалией.

Вспомнились слова владыки Эониума:

Женившийся на ней познает падение, — изрёк он лишь однажды, прозрачно намекая на дочь.

Изрек — и как в воду поглядел. Ведал бы он тогда, что эти его слова станут пророческими, наверное, выколол бы глаза всем, кто упивался очарованием Азалии дольше положенного. Она не познала радости благословлённого брака, но играючи завлекала мужчин в сети. Любых. Не только тех, кто вздыхал ей вслед, питая недвусмысленные намерения.

Многие шли на риск ради Азалии. Многие свершали глупости без оглядки на последствия. Каладиум. Аспарагус. Лета́. Антуриум.

Даже владыка Эониум!

Он выносил смертные приговоры быстрее, чем смахивал пылинки, но узнав об утехах дочери с наследником Танглей, избрал ей в наказание не казнь, а отречение от рода и изгнание.

То решение Эониума оценили по-разному. В большинстве своём дриады сошлись во мнении, что казнь — кара щадящая. Аспарагус долгое время придерживался того же мнения. Но чем дольше он созерцал метания владыки, чем чаще утихомиривал его, когда кто-то кланялся ему не столь низко, сколь требовали устои, тем гуще разум заполоняли сомнения.

Был еще один поборник того решения: Тень Океана — Ваухан, былой правитель Танглей и отец Лета́. Рассуждать о его выборах — всё равно что диктовать на чужбине свои устои. Но Эониум… Из всего вытекало, что он попросту пощадил дочь и отпустил в свободный полёт.

Знал бы Эониум тогда, что Азалия падёт на дно, наверное, казнил бы её. Словом, обратился бы к мечу расправы — надёжному орудию, которое прежде никогда не подводило и раз за разом отсекало тягу к бунтарству. Ведь позднее Азалия и Лета́ подарили жизнь двум вырожденцам.

Аспарагус прищёлкнул языком, гоня прочь безотрадные мысли.

Ожидалось, что Каладиум появится в мгновение ока, засыплет руганью, проклятиями и плевками. Но нет.

Только сейчас, когда из коридоров потянуло кровью, откуда-то сверху прозвенел истошный вопль:

— Мы договаривались! — выкрикнул Каладиум.

— Я обещала подумать, — безразлично ответила Азалия.

— Можно мне уже поесть? — вклинился в разговор третий — похоже, подросток.

— Нет! — отрезала Азалия. — Сперва приведите в чувства огневика, потом возьметесь за трапезу.

Огневика? Какого огневика?

Вдалеке что-то шлёпнулось — будто кто-то уронил кусок сырого мяса. Аспарагус ума не прикладывал, что там творилось. Но не торопился восполнять пробел в сведениях, ибо неведение — благо.

Крутящаяся голова ничего не видит, — сказал однажды Антуриум. — Выборы, которые существа свершают в спешке и суматохе, размениваясь на всё и сразу, чаще ошибочны и неразумны.

Соседство с ветхим ведром, куда предлагалось справлять нужду, угнетало. Но Аспарагус не спешил высовываться из пещеры до тех пор, пока ноздри не защекотал запах духов. Послышался шелест шагов, и Аспарагус вышел в коридор, но тут же отступил обратно в нору. Каладиум пронёсся мимо столь стремительно, что его плащ надулся крылом, а каблуки наплодили в почве вмятин.

— Постой! — крикнул Аспарагус, и собрат будто упёрся в стену.

— Ты! — процедил Каладиум и обернулся. Он сжимал и разжимал кулаки, словно выжимая омывавшую пальцы кровь. — Стало быть, ты доволен? Счастлив, надо полагать? Не обольщайся. Своей смертью всё равно не подохнешь. Пощадив тебя, Азалия лишь уважила прошлое.

Аспарагус посмотрел на знакомое лицо, достойное героя любовной повести — на броские глаза, полные неприкрытой боли и затянутые сетью кровоподтёков.

И спросил:

— Было время, когда ты искренне называл меня другом?

— Что за?..

— Просто ответь.

На земле множились темно-алые пятна — кровь тяжёлыми каплями срывалась с ладоней Каладиума.

— Было. — Он скривился, будто не слова из себя выдавливал, а жизнь выбивал удар за ударом. — По юности.

— А потом?

— Потом? — Каладиум хмыкнул и выкрикнул: — А то ты не ведаешь, что было потом!

— Владыка Эониум оказал мне честь, — вымолвил Аспарагус. — Я ступил на должность архихранителя. В этом дело?

— Должность — дело сорок пятое, Аспарагус. — Под глазами Каладиума залегла тень печали. — Это стало последней каплей. Владыка Эониум слепо благоволил тебе. Он толкал тебя везде и всюду, постоянно выделял, ставил в пример. Я до сих пор гадаю, какой бес его тогда попутал. Чем ты заслужил его расположение? Чем?! Наверное, я никогда этого не пойму.

Как не поймут и другие, пока я храню молчание, — подумал Аспарагус, поправляя маску.

— Не только я подвёл Стального владыку, — ответил он. — Думаешь, он обрадовался бы, узнав, что ты учудил ныне?

— Он мёртв, — Каладиум отвёл взор. — И стальные устои мертвы. Благодаря Антуриуму, которого ты так любишь. Но ещё не вечер…

Ах, вот оно что! Стало быть, Каладиум решил, что Азалия желает возродить Стальные устои? Слепец! Влюбленный идиот! Ошибиться сильнее Каладиум попросту не сумел бы.

— Разговор окончен, — бросил он.

Ни брызгания праведным ядом. Ни отвратной ухмылки и издёвок. Краткое «разговор окончен» — и всё. Каладиум живописно взмахнул накидкой и скрылся в соседнем, залитом тишиной тоннеле.

Бессмыслица! Какая мантикора укусила Каладиума? И в чьей крови он измарался? Почему выглядит так, словно все его вычурные одеяния и драгоценности сгинули в пучине океана?

— Хм-м… — Аспарагус скользнул взглядом по багряным каплям, тянувшимся в обе стороны кривыми узорами.

Только слепец не нашёл бы искомое по столь явному следу. Но Аспарагус медлил, помня, что поблизости прячутся вырожденцы. Да и отсутствие меча не прибавляло бравады. Быть может, окликнуть Азалию? Где она?

— Глупо. — Аспарагус сорвался с места до того быстро, что пламя свечи на стене сжалось до крохотной точки.

Азалия сказала, что он не узник, двери для него распахнуты, но лучше бы ему дождаться её, потому как вырожденцы есть вырожденцы: ударит им в голову безумие — и песнь его спета.

В полумраке коридоров терялись очертания пещер. Ни бесед, ни ругани. Аспарагус миновал с десяток поворотов, а картина не менялась. Его везде встречали тоннели и подсвечники, увитые резьбой застывшего воска, изредка — толстые бревна, которыми подпёрли потолок.

На очередной развилке Аспарагус приостановился, сверяясь со следом. Подался к нужной дороге и замер. Юная вырожденка, ещё одна гарпия-наяда, отодвинула огрызок коры, прикрывавший вход в пещеру. Вынырнула из логова, волоча кожистые крылья и облизывая залитые кровью пальцы. К щекам девчонки липли похожие на тину волосы. Она причмокнула и скрылась за поворотом.

Видимо, некоего огневика растрясли, — рассудил Аспарагус. Он немного выждал, скользнул в пещеру и едва подавил вздох. В двух шагах лежали зверски истерзанные соратники Каладиума — Птерис и Клематис. У одного недоставало кисти, половина тела превратилась в крошево, ощерившееся костями. Другой выглядел краше, но и его искромсали. Огни свечей плясали на изуродованных телах, подсвечивая рваные раны.

Всё обрело смысл: и неожиданные податливость и откровения Каладиума, и его недавняя ссора с Азалией.

— Боги… — Аспарагус выдохнул сквозь стиснутые зубы. Мнилось, давно очерствевшее сердце застучало часто-часто, как у до смерти перепуганного силина. — Почему они? Не понимаю…

— Ты и правда не понимаешь? — просвистел за плечом шёпот, сопровождаемый цокотом каблуков.

— Прости мою неосведомленность. — Аспарагус обернулся. Азалия уже стояла на пороге, неподвижная, как манекен. — Каладиум не расщедрился на объяснения, вдобавок ныне он и сам потрясен. Птерис и Клематис…

— …Вершили для меня правосудие, — кивнула Азалия. — Помогали. Но преданность мне доныне не умаляет их былых провинностей. Цепь роковых случайностей написала историю моей жизни, Аспарагус. Выборы, невежество и стремления тех, кто губил меня, отравлял существование на протяжении долгих лет. Полудурок-лекарь, посыльный, отец, брат, хранители…

— Стальные воины? — уточнил Аспарагус. Неспешное смыкание век послужило подтверждением. — Поясни.

— Сражение близ Морионовых скал. — Голос Азалии огрубел, кромсая, точно осколки стекла. — Припоминаешь? Стражи Эониума и Ваухана убили моих кровных детей. Не знаю, кто именно. До океанидов мне не добраться. Пока что. Но лесным я отомстила. Почти всем. Клематису и Птерису в том числе.

— Почти всем?..

— Не догадываешься, кто из приговорённых до сих пор дышит?

— Антуриум.

— И?..

— Я?

Для Азалии не прошли даром годы, проведённые бок о бок с Лета́. Аспарагус до рези смотрел на неё, но безрезультатно — она не выдала ответа ни лицом, ни жестом.

— Сын Антуриума, Олеандр, — вымолвила она, развернулась и упорхнула за стену. — Идём. Эсен…

Крылатая девица, до сих пор топтавшаяся где-то сбоку, шмыгнула за Азалией, звякнув пряжками обувки.

От запаха крови, утяжелённого сыростью, у Аспарагуса уже сворачивались завитки ушей. Он ещё разок оглядел павших собратьев и последовал за стуком каблуков.

— Думаю, он ещё жив, — добавила Азалия. Эсен брела за ней, дышала в затылок и прикрывала, словно щит. — Этого мальчика небеса берегут. В бою с Герой и Вией выстоял… Недурственно.

— Ему помогли, — Аспарагус шагал следом, стараясь не наступать на крылья вырожденки.

— Та девчушка? Эсфирь?

— Верно.

— Удивительное создание. Жаль, она не с нами. Ты ведаешь, кто она?

— Понятия не имею.

Пещера, в которую они зашли, мало чем отличалась от других убежищ. Разве что выглядела чуть опрятнее. Штопаный-перештопанный ковёр укрывал пол. У стены громоздился тяжелый стол, на нём покоились перья для письма да алели два аурелиуса, поблескивая кляксами чернил.

— Чего притих? — Свечи на стенах мигнули, когда Азалия уселась на табурет и закинула ногу на ногу. — Изумлен, что до сих пор дышишь? Ты ведь тоже воин той резни у Морионовых скал.

— Я не сражался с твоими детьми. — Аспарагус покосился на замершую в проходе вырожденку.

— Потому ты и жив.

— Лишь поэтому?

Зрачки Азалии расширились, перекрывая золотые радужки. Она разомкнула губы и сомкнула. Вопрос выбил её из колеи.

Тишина окутала пещеру.

Безмолвие порой красноречиво. За ним таится куда больше, чем за словом — нужно лишь уметь видеть и вовремя считывать знаки, обнажая истину.

Пойди Азалия нынче на попятный, Аспарагус не поверил бы ей, напротив — укрепился бы в выводах. Он уже знал ответ. И она знала, что он знает.

— Желаешь пробудить эхо былых чувств? — Она наградила Аспарагуса одним из тех взоров, какими Эониум награждал выслужившихся дриад. — Какой в этом толк? Что ты хочешь услышать? Да, я помню, как ты ухаживал за мной. Помню, как мы подолгу бродили по лесу, болтая ни о чём. Я помню всё, Аспарагус. И мне искренне жаль, что отец мой не позволил тебе взять меня в жены. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, почему он дал тебе от ворот поворот.

Аспарагус уронил взгляд в пол.

— Ты дорог мне — это правда, — продолжила Азалия. — Вдобавок мне особо не в чем тебя упрекнуть, что тоже немаловажно. Я долго думала, как мне с тобой поступить. Будь ты на моей стороне, я…

— Я здесь, — перебил её Аспарагус. — На чьей же я, по-твоему, стороне? Полагаешь, я верен Антуриуму? Я оставил его наследника, ведая, что вы, возможно, вновь попытаетесь его прикончить.

— Скажи ещё, что не хочешь убить меня. — Азалия усмехнулась, барабаня пальцами по столу.

— Ныне? — Аспарагус прижал кулак к губам, тая улыбку. — Интересно. Вот беседовали мы наедине, клинок был при мне, а я… Растерялся я тогда, право. Видать, старость одолевает. Самой-то не смешно? Держишь меня за любителя? Разочарую, я мастер, уж не сочти за высокомерие. За горячего юнца? Боюсь, ты спутала меня с сыном Антуриума. За смертника, который отнимет чужую жизнь ценой своей? У меня супруга и дети. Двое. К слову, их я тоже покинул.

— Что ж, хорошо. — Голос Азалии смягчился. — Говори, я слушаю.

Было нелегко выдерживать её взгляд — тяжелый и изучающий, глядящий, казалось, в самую душу. Она и правда изменилась. Каждое её слово, пусть и лишённое угрозы, раскалённым клинком било по ушам и выжигало в Аспарагусе былые чувства, рождая отстранённость.

От Азалии всегда веяло силой. Как истинная дриада, выросшая на Стальных Шипах, она всегда показывала мало и прятала много. Но никогда прежде от неё не исходила столь лютая ненависть. Никогда прежде её глаза не горели огнём безумия и не темнели, будто в них копился чад.

Аспарагус напрасно думал, что сумеет наставить дочь Стального Шипа на путь искупления грехов. Даже ему неподвластно переписать её прошлое набело.

— Воззовём к честности, — произнес Аспарагус, услыхав покашливания вырожденки. — Твоя цель — не только покарать неугодных. Твои чары иссыхают, ты слишком долго отречена от рода. Вернуть отвергнутого в род подвластно либо Антуриуму, либо его наследнику. Проще говоря, один из них нужен тебе живым, в противном случае ты уже не возвратишь утраченного. Ты жаждешь власти и восполнения отнятого, но захвата не свершила. Почему? Осмелюсь предположить, в этом виноваты страх и неуверенность. Ты решила повременить. Достигнуть, так сказать, хотя бы одной из целей. Но что дальше? Нападешь на Барклей? Когда?

Лицо Азалии лишилось красок. Она откинулась на стену, прикрываясь ладонью от жара свечи.

— М-м-м, — протянул Аспарагус. — Стало быть, я рассудил верно — ты сомневаешься. Зелен лист, задаешься вопросом: куда подевался Антуриум? Быть может, он о чём-то догадался? Быть может, что-то замыслил? Вздор. Ничего он не замыслил. Он ускакал ещё до того, как мы отыскали тело Спиреи.

— Где он?

— Не подскажу, ибо не осведомлен.

— Аспарагус…

— Я не лгу! — Он наградил Азалию прямым взглядом. — Антуриум даже сыну не сказал, куда держит дорогу. Но я не думаю, что в этом сокрыт какой-либо потаённый умысел. Я советую тебе дождаться брата. Не торопись. Антуриум и Олеандр совершенно разные. Наследник из тех существ, чей разум молчит, покуда в крови кипит ярость. Ежели он жив, он может рубануть сгоряча и попытаться дать отпор. Не думаю, что ты жаждешь править пеплом и разрухой. Антуриум разумнее сына — есть надежда, что он снизойдет до беседы.

Ответом послужило молчание. Но Азалия точно задумалась над услышанным.

Оставалось надеяться, что владыка Барклей не задержится в пути.

Мало кто ведал, что Антуриум наделён даром предвидения. Дар редко давал о себе знать, и картины будущего часто были туманными. Зелен лист, поэтому Антуриум и ускакал из леса — чтобы наведаться к мойрам и придать видениям четкость.

Скоро он вернётся с решением. Антуриуму нужно лишь время, которое выиграет для него Аспарагус.

***

Поначалу Рубин не понимал, что лакает. Его опаивали снадобьями, но он не ощущал ни вкуса, ни запаха, будто в ноздри и гортань понатыкали пробок. Чувства возвращались нехотя. С каждым глотком, с каждым вздохом они растрясались ото сна. И вот под рёбрами запекло.

Рубин зашипел — в грудь словно иглы вонзились. Картинка перед глазами собиралась из дрожащих обрывков, порождая бредовые мысли, что кто-то пыжится склеить расколотый мир. Воспоминания вломились в голову: побег из леса, драка с ореадой-найрой, смерть бритоголовой дриады. Клематис и Птерис, которые усыпили Рубина.

Взгляд, точно мотылёк, устремился к пламени. На стене висел подсвечник, скалясь зубьями горящих свечей. Рубин заворочался на настиле, неотличимом от голой почвы.

Бархатный голос растёкся на грани слуха:

— Переломы зажили. Всё в порядке.

Знакомый говорок! Рубин попытался углядеть толковавшего. Но тщетно. Лежа на животе, не так-то просто воззриться на того, кто стоит за спиной.

— Сын Цитрина? — Голос принадлежал Аспарагусу. — Слышите нас?

— Кого это вас? — прошелестел Рубин. — У тебя… Как это называется? Расщепление сознания? Где мы?

Ответом послужило безмолвие, подогреваемое жаром чужих вздохов. Два расплывчатых пятна попали в поле зрения. Вскоре они обрели чёткость. Теперь Рубин мог смотреть на них прямо, не пытаясь свернуть себе шею.

Аспарагус узнавался без дотошной оценки — по древесной маске, за которой скрывал половину лица. А вот дриада подле него озадачивала. Высокая, с точёным телом и полной грудью, какой впору мужиков душить. Коричневые волосы, вьющиеся крупными кольцами, стекали ей на плечи. Брови вразлёт и веки, удлинённые чёрной краской, делали её похожей на хищную птицу.

Её присутствие давило, словно прибивая к полу в поклоне. Но любопытнее было то, что Рубин, кажется, где-то уже встречался с этой дриадой. Кого-то она напоминала.

— Подсказать? — Её голос обжигал, словно удар прута. — Долго думаешь.

— Обожди-ка, милая…

Рубин приподнялся на локтях и сел. Его крылья расстелились по земле рыже-алыми полотнами. На уме вертелись разные дриады: Олеандр, Антуриум, Эониум…

Эониум?..

— Хм-м… — Рубин сощурился.

Его зрачки стали вертикальными и расширились. И он чуть не ахнул — настолько сильно женщина походила на дриадского тирана. Подбородок бы ей еще повнушительнее, бородищу отпустить — и, спору нет, сам Эониум спутал бы её с собой и прирезал, сочтя иллюзией.

Или… Или что? Это сходство — не издёвка природы? А может…

— Я издох? — соскочило с языка Рубина.

— Благого вечера, Рубин. — Дриада улыбнулась. — Ты не мёртв, не тревожься. Всё куда проще. Жива я.

— С какого перепугу? Тебя ж убили!

— Кто сказал?

— Олеандр! — выкрикнул Рубин, не подумав. — Антуриум! Да все так скажут, ежели спросить!

— Когда воет один орф[1], другие подхватывают, сами не ведая почему.

— Да ну в пекло! — Рубин посмотрел на Аспарагуса. Тот кивнул. — Чушь! Вы меня дурите!

— Оставим это, — Азалия подтянула к себе единственный стул, уселась на него и сунула ладонь в карман портков. — У меня к тебе предложение. Но сперва ответь на пару вопросов, хорошо?

Змеиное говнище! Ну почему Рубину так не везет, а? Сначала напоролся на Стальных полудурков, теперь на подохшую, но не издохшую дочь Стального Шипа. Одна сладость к горькому пойлу неудач — заполучил крылья. Но — хин его раздери! — оно того не стоило.

Впрочем, довольно жалости к себе. Рубин отошёл от главного.

Выходит, Антуриум не прикончил изменницу-сестру? Солгал дриадам? На кой? Страшился потерять их уважение и доверие? После смерти Азалии он как раз перехватил бразды правления. Вроде бы.

Ха! Интересно, Олеандр знает, что его отец — редкостный темнила? А с виду-то такой правильненький. Ох уж эти владыки! Все они одинаковые. Хлебом не корми — дай туману и тайн наварить.

— М-да, — Рубин тронул языком пошатывающийся клык.

История скверно пованивала. Скверно и очень знакомо. Недавно дриады уже вваливались к Рубину с предложением. И к чему это привело? Каладиум и его подпевалы сковали Рубина клятвами, выставили виновным в поджоге — и вот он гниёт в земляной норе, пропахшей мочой и кровью.

Азалия! Птерис и Клематис намекали на неё, обмолвившись, что Рубин будет говорить не с ними. Чего она хочет? Это ведь она спустила на дриад вырожденцев, пусть и чужими руками. Она породила в лесу переполох. Она отравила Олеандра. Из-за неё Сапфир сломал руку и поранил крыло.

Ярость восстала и пламенными волнами растеклась по венам. Рубин вскинул подбородок, чтобы выкрикнуть, что он скорее в петле удавится, чем выслушает очередное предложение. Как вдруг Азалия протянула затёртый листок — прежде он покоился в заплечной сумке Рубина.

С листка на мир взирал Глендауэр — белокожий полудурок с разномастными зенками.

— Могу я спросить, — проворковала Азалия, — зачем ты носишь с собой портрет сего океанида?

— Не твоего это ума дело, дорогуша! — Рубин с трудом переборол желание шлёпнуть её по руке.

— Ты злишься, я понимаю, — проговорила Азалия. Рукав её блузы закатался, оголяя увядшую листву на предплечьях. — Каладиум и его доверенные насолили тебе. Но ты тоже хорош. На кой ты набросился на него с огнём? Запамятовал, кто он?

— Поучать меня вздумала?

— Нет. Вовсе нет. — Азалия крутила листок с портретом. — Странно все-таки… Обычно кочевники хранят в сумках портреты семьи, возлюбленных, а тут… Что тебя связывает с племянником Лета́? Дружба? Вражда?

Рубин молчал. Хотя на слове «вражда» гнев, не успев схлынуть, нагрел и подсветил крылья.

— Так я и думала. — Улыбка тронула губы Азалии. — Хочешь, открою секрет? Глендауэр, похоже, нынче пребывает в Барклей.

— Чего?! — Вопль Рубина заколыхался в воздухе, опаляющий жар мгновенно обнял тело.

— Это правда, — прошептала Азалия. — Как ты понял, я заручилась поддержкой некоторых дриад. Они упомянули, что в лес наведался океанид. Кое-кто предположил, что это племянник Лета́, кое-кто подтвердил догадку. Слышала, с семьей Антуриума у Глендауэра не заладилось. Мой брат даже издал указ задержать названного сына, ежели тот ступит в Барклей. И здесь мы подбираемся к развилке. Аспарагус?..

По спине аж озноб пронёсся. Рубин и забыл, что поблизости ошивается дриадский архихранитель.

— Я вижу три варианта развития событий, — вымолвил Аспарагус. — Возможно, Глендауэра найдут и заключат под стражу. Возможно, он останется в тени. Возможно, примкнёт к дриадам.

— Словом, Барклей он не покинет? — Азалия покосилась на него, обмахиваясь листком.

— Пока Олеандру угрожает опасность? Едва ли.

— Итак… — Азалия смерила Рубина долгим взглядом. — Вот мы и подошли к сути: тебе нужен Глендауэр, мне — огненный сторонник. Истинно, ты гибрид, но заполучил крылья феникса. Ты обучен пробуждать пламя. И этого достаточно. Никаких клятв. Существа остаются со мной по доброй воле. Они либо благоволят мне, либо видят выгоду для себя. Цепи тебя не сковывают, Рубин. Хочешь уйти — уходи. Но прежде подумай. Я предлагаю тебе настигнуть врага без беготни и мороки. Скоро. Очень скоро.

— Хочешь перехватить бразды правления? — Рубин до сих пор надеялся, что Азалия сгинет.

Нет, ну а что? Вдруг он всё же упился до бредней. Или почил-таки.

Но мысли мыслями, а дочь Эониума не исчезала. Так и восседала напротив, облокотившись на колени. И вырез её блузы сбивал с толку, позволяя разглядеть куда больше положенного.

И зачем Азалия увешалась клинками? Грудями ведь быстрее всех заколошматит.

Слизнув проклюнувшийся яд, Рубин нахмурился. Сознаться, он и в страшном сне не мог представить, что Судьба подтолкнёт его на столь дурное перепутье. Он просто желал расспросить Олеандра о Глендауэре, а позже, свершив месть, влиться в клан фениксов. Но Судьба распорядилась иначе. Рубин ничего не имел против Олеандра, а уж тем более против Сапфира.

Беда в том, что ныне и один, и другой пребывали в Барклей, как и Глендауэр.

С другой стороны, Азалия всё равно нагрянет в лес, верно? С Рубином или без него. А ежели он последует за ней, глядишь, сумеет оттащить брата подальше от резни. Вдобавок Рубин исполнит обещание — прикончит Глендауэра, бросит к сапогам Янара клятую беловолосую голову и войдёт в клан фениксов.

Гибрид, наречённый от рождения Рубином, испарится. Его провозгласят Оганом, сыном павшего владыки Азера.

— Вижу, ты согласен, — Азалия поднялась со стула. — Сразу предупрежу: надумаешь обмануть меня — тотчас лишишься жизни.

— Не подпускай ко мне Каладиума и его подпевал! — прошипел Рубин. — Иначе сдохнут они!

— Птерис и Клематис мертвы, — выдала Азалия, и он вскинул брови. — Да-да, не удивляйся.

Аспарагус покинул пещеру. Прежде чем ступить следом, Азалия обернулась и наградила Рубина лукавым взглядом, словно говоря: «Можешь убить Каладиума, ежели желаешь».

— Окажешь мне услугу, — добавила она, подтверждая домыслы, и вышла.

[1] Орфы — большие двуглавые псы.

Глава 29. Истина

Олеандр не хотел пятнать имя отца, но нависшая над Барклей угроза не оставила выбора. Страх за будущее клана и осознание, что один в поле не воин, вынудили рассказать дриадам о вылазке в пристанище мёртвых и упокоенной там лже-Азалии.

Сердце рвалось из груди, когда Олеандр ступил к Вечному Древу и во всеуслышание объявил:

— Дочь Стального Шипа жива!

Лес затих.

Испуг и отрицание, предчувствие беды и перемен: чувства дриад слились в сплав, из которого сковалась тишина. Олеандр малость опешил. Он подготовился ко всему: к ураганам вопросов, суматохе, нападкам. Даже брата рядом поставил на тот случай, ежели в лоб снова полетят плоды. Но от безмолвия страховки не нашлось. Жаль, потому что выносить его оказалось куда сложнее, нежели брань и укоризненные взоры.

Ещё и отцовская тиара — тонкий обод с золотыми листьями! — сдавливала череп раскаленной цепью.

Что сказать? Как поступить?

Молчание угнетало и заводило мысли в тупик, обращая пеплом те немногие крохи уверенности, взращённые накануне сбора. Олеандр воззвал себя к успокоению. Он не сумел бы подсчитать, сколь долго тишина отравляла воздух, обычно горевший криками и пересудами. Просто в какой-то миг солнце заиграло на кронах прощальными отблесками, и в голове что-то щёлкнуло.

И слова нашлись:

— Что ж… — Голос звучал ровно и твёрдо, словно гул низких струн. — Не мне судить о содеянном правителем. Но мне, как его единственному сыну и наследнику, отвечать за последствия. Да, мой отец солгал. Он не убил сестру и нажил в её лице врага. Многим из вас известно, что в прошлом, прежде чем изгнать дочь, владыка Эониум ужал её чары и отрезал от рода. Полагаю, за долгие годы скитаний Азалия заручилась поддержкой вырожденцев. С их помощью она убила наших собратьев. За ней уже протянулся кровавый след, а ныне она жаждет власти и возвращения отнятого. Хочется верить, что в клане нет дриад, которые ей потворствуют. Но если таковые имеются, прошу, воззовите к разуму. Подумайте дважды, кому вы благоволите и кого ведёте к верхам.

Последние слова отгремели и затерялись в умах. Селение ожило.

Разговоры окружили Олеандра, летая от членов правительственного совета к знати, от ремесленников к травникам и оружейникам. Площадь наполнилась шепотками, сквозь которые он пробирался твердым шагом существа, которого все — он знал! — разок, но сравнивали с отцом и дедом.

Кто-то подскакивал ближе, чтобы увериться в правдивости услышанного. Кто-то сокрушался, мол, куда наследнику, юнцу, тягаться с выродками и дочерью Стального Шипа?

Двух таких умников Олеандр пронзил взглядом.

— Простите, господин… — И они повалили прочь, прячась за соплеменниками и смущёнными улыбками.

Зелен лист, Олеандр мог бы призвать умников к ответу. Мог бы спросить, как они, мудрецы, отразили бы удар Азалии. Но какой с того прок? Всё равно дриады только отшутятся. Скажут, что военное дело — забота правящих и хранящих. И отступят с доброжелательными поклонами превосходства. Следовательно, нужно идти дальше, пока в груди не потухнет пламя гнева.

Тычок брата остановил Олеандра. Они удалились от площади и застыли посреди узкой тропки, стиснутой ветхими лекарнями. В одной, прикипевшей к дереву гнездом, непрерывно разжигали свет. Белёсые вспышки били по ставням, рассыпались ворохами искр и раскачивали лекарню, отчего она казалась живой — того и гляди отрастит ноги и убежит.

— Вот ведь гадство! — донесся оттуда девичий голосок.

Олеандр тяжело вздохнул.

Стало быть, Эсфирь опять не справилась. Что ж, он предвосхищал, что даже она не сможет излечить Фрезию.

— У тебя ладный почерк, — Олеандр покосился на брата. — Напиши владыке лимнад Гайе. Расскажи об угрозе. Скажи, что я прошу помощи. Пусть направит к нам хранителей.

— Не желаете уведомить Танглей? — Изо рта Глена вырвалось морозное облачко. — Ааронг?..

— Глен, где Барклей, — с нажимом произнёс Олеандр, — и где Ааронг, а уж тем более Танглей? Положим, я напишу им. Как скоро они приведут воинов? А ежели я напрасно вытяну океанидов? Да твой отец мне потом шею свернёт!

Он запнулся и тихо добавил:

— Все мои предположения шиты белыми нитками. А вдруг Азалия водит нас за нос? Вдруг эти её слова и подписи на аурелиусах ничего не значат? Вдруг это хитрый ход? Я вытяну океанидов сюда, а она между тем нападёт на Танглей. У вас там Лета́ заточен в темнице, не забыл?

— Вы недооцениваете мощь океанидов.

Возможно. А скорее, попросту паникует, утопая в страхах и сомнениях.

— Получилось? — раздался восклик Эсфирь.

Неужели?.. Олеандр ринулся к лекарне, но холодные пальцы поймали его за ворот рубахи и дёрнули назад.

— Пусти, Глен! Фрезия…

— Ответьте.

— Найди Зефа, — отозвался Олеандр под звучные щелканья. Хины у лестницы, ведущей к лекарне, чистили когти. — У него мое кольцо-печать. И… хорошо, напиши Цитрину и Дуги́. Перестрахуемся.

Глен развернулся на пятках и уплыл во тьму между домами. Олеандр вбежал по ступенькам к лекарне и прошел на веранду.

— Листочек!

Чернокудрая голова высунулась в распахнувшиеся ставни. Олеандр будто в горячую купель окунулся. Закашлялся, глядя, как через подоконник перекинулась сперва правая нога, потом левая, и шёлк кроваво-красной юбки соскользнул по ней, оголяя усеянное синяками и кровоподтеками бедро.

Эсфирь устроилась на подоконнике, уложив ногу на ногу и водя коготком по голому колену. Покои, видимые за её белыми крыльями, тонули во тьме. Но света на веранде хватало, чтобы Олеандр мог рассмотреть Эсфирь. Его взгляд полз выше и выше, подмечая голые руки, корсет на талии и чёрную кофтёнку на зашейных подвязках, сквозь которую проступали бусинки…

Боги! Куда Олеандр смотрит?!

Щёки вспыхнули. Он уронил глаза в пол. Не то чтобы на полу много интересного имелось. Просто… Ну Олеандр ведь уже не мальчишка! А взрослому мужчине не пристало пялиться на откровенно-разодетых девиц.

И кто только вырядил Эсфирь во столь вызывающие одежды? Девчонки-дриады постарались?

— Я хотела найти тебя, — пролепетала она, пока Олеандр взывал себя к разуму. — Угроза для жизни миновала, но я столкнулась с другой проблемой. Вот вы говорите, что Фрезия впала в забытьё, так? А с моей стороны это похоже на кривые зеркала, среди которых плутает её душа. Ныне я укрепила её, но это временная мера, она снова сорвется с места. И мы пойдем по кругу.

— У тебя не выходит укрепить душу насовсем? — вопросил Олеандр скорее инстинктивно, нежели осознанно.

— Не выходит, — Эсфирь вздохнула. — Пока лабиринт существует, душа, сколько ни ставь её на место, всё равно туда убегает. Если я бью зеркала по одному, они выстраиваются снова, когда я останавливаюсь или отворачиваюсь к их друзьям.

— К друзьям зеркал?

Боги, что за бред?!

— С лёта схватываешь!

— Я всегда отличался живостью ума.

— Думаю, нужно разбить их побыстрее, — заключила Эсфирь. — Тогда душа никуда не убежит, сядет там, куда усадили. Поможешь?

Ну разумеется! Олеандр только позовёт быстренько хранителей. Они обнажат клинки, вонзят их в зеркала, которые проросли внутри Фрезии и запутали её душу — и готово. Делов-то! Пф-ф!

Воображение живо нарисовало картину, как Олеандр пересказывает этот разговор стражам, и они советуют ему навестить лекаря, после чего тихонько так, по шажочку, отступают всё дальше и дальше.

— Листочек? — Эсфирь спрыгнула с подоконника и, рассеивая по воздуху запах серы, подпорхнула. — Поможешь?

— Как? — Олеандр пожал плечами. — Извини, но я ничего не понял.

— Мне не хватает целительных чар, — пояснила она. — Но я могу их восполнить, напитавшись чужими теплом и лаской.

Олеандр быстро сообразил, что от него ждут поцелуя. Куда дольше он решался свершить замысленное, сознавая, что неподалёку лежит суженая. Все-таки он дриад и получил соответствующее воспитание — традиционное, не приемлющее измены. И помолвка ещё не расторгнута.

С другой стороны, Эсфирь уже не раз целовала Олеандра. И небеса на него не упали, верно? Вот только… Она привлекала его всё сильнее, рождала всё больше вопросов. И он опасался любого движения ей навстречу. Он безбожно солгал бы, сказав, что сердце не забилось чаще, когда он понял, чего она хочет.

Время текло медленно, будто нарочно дразня и раскаляя плоть. Пока Олеандр думал, Эсфирь подступила к нему вплотную. Вскинула голову и посмотрела с нежностью, смахнула с его лица прилипшую прядь. Он наблюдал за бледными ладонями, которые окольцовывали его — ползли по боками, чтобы сомкнуться на спине. Ответил взглядом, полным решимости.

Следующие мгновения сплелись в тягучий поцелуй — столь напористый, что Олеандр растворился в волне удовольствия. Ничего не видел, только чувствовал сладость нектара на податливых губах.

Миг — и Эсфирь отстранилась. Упорхнула в окно видением, окаймлённым белёсыми чарами. Олеандр забрался в покои следом и отошёл в сторонку, чтобы не мешать. Он не верил, что Эсфирь справится. Но — чудо! — чем дольше Фрез впитывала целительные чары, тем пуще зеленела её листва. Фрез расцветала на глазах, как расцветает с восходом солнца дивной красоты бутон.

У Эсфирь получилось.

Олеандр редко кланялся, но чтобы отблагодарить её, расшиб бы лоб о пол. Поклялся бы, что вернёт ей память и последует за ней куда угодно — хоть к фениксам! Эсфирь свершила для него невозможное. И он свершит невозможное для неё.

Конечно, Эсфирь не интересовали ни поклоны, ни клятвы. Она отдала Фрезии все свои силы, а сама мгновенно потонула во снах. Олеандр отнёс Эсфирь в лекарню пониже и уложил на кушетку.

Той ночью он почти не спал. В одно мгновение вскакивал и выбегал на улицу, носился от хижины к хижине, страшась, что кто-то из девушек испустит дух; в другое — растекался на подоконнике лужицей и думал, думал, думал.

Думал, как погибли Мирт, Гинура, Драцена. Думал, как хранители, приведённые к дому владыки, сгорели заживо, отброшенные пламенем. Думал о соплеменниках, которые погибли либо в миг пожара, либо в бою у моря.

Смутьяны и вырожденцы не ведали пощады. Каладиум искупал лес в крови, а виной всему — ненависть женщины, которая считалась мертвой.

Интересно, ёкнуло ли что-то в душе Азалии, когда она повелела Каладиуму убить собратьев? Вряд ли. Скорее всего, она полагала, что права, а все беды дриады навлекли на себя сами. Дескать, не она посеяла смуту.

На самом деле — она. Ежели не в далеком прошлом, так в день превращения из жертвы в убийцу.

И борьба с Азалией выпала на долю Олеандра, перешла к нему от отца, подобно проклятому наследию.

— Одеялко убежало, — пролетел рядом сдавленный шепоток.

Из вороха златоцветов, прилепленных к потолку, свет разливал лишь один. Прочие давно лишились чар и погасли. Поэтому Олеандр не сразу заприметил плед на полу.

— Растеряха. — Олеандр соскочил с подоконника и подхватил потерю.

Встряхнул плед и укрыл хрупкое тело девчушки, чьё крыло свесилось с кушетки. Эсфирь скребла коготками по полу, её виски и лоб поблескивали зернами испарины.

— Листочек, это ты? — спросонья голос Эсфирь звучал с присвистом. — Как Фрезия?

— Ещё не очнулась, — отозвался Олеандр. — Но ты спасла её, спасибо.

— Это хорошо.

Олеандр улыбнулся. Не то чтобы его позабавило услышанное. Просто в последнее время, когда он глядел на Эсфирь, губы сами кривились в улыбке — широкой и искренней, ничуть не насмешливой.

— Слушай, — он уселся на край кушетки, — ты так и не вспомнила, где живёшь?

— Не-а. — Эсфирь шмыгнула носом. — Хотя… Есть одно место, которое кажется мне знакомым.

— Что за место?

— Морионовые Скалы.

— Нет. — Олеандр разочарованно прищёлкнул языком. — Это пристанище древних существ, Эсфирь. Никто из ныне живущих их не видел. Бытует легенда, что Тофос и Умбра изгнали их и заперли.

— За что?

— Где-то я читал, что за нескончаемые войны и разрушения. Но правда ли это? Никто не знает. Разве что зверьё. Силины, например. Или хины. Их тоже считают древними.

Олеандр растёр грудь, где уже давно расцветало новое тёплое чувство. Вдруг пришло осознание, что ежели они с Эсфирь справятся со смутой и выживут, она покинет лес. И почему Олеандр не может думать об этом без сожаления? Потому что он перед Эсфирь в неоплатном долгу? Или?..

— Могу я тоже кое-что спросить? — Она спустила ноги с кушетки и уселась рядом.

— Разумеется. — Щёки Олеандра запылали.

— Ты, наверное, сочтёшь меня не очень умной, но меня тянет к тебе. Мы с тобой будто связаны…

— …белой нитью, — хором произнесли они.

— Тебе она тоже являлась, — поняла Эсфирь. — А я сшила её из чар, чтобы сопроводить тебя к Драцене.

— Помню. — Олеандр заглянул в чёрные глаза. — Ты хочешь знать, что эта нить воплощает? Боюсь, у меня нет чёткого ответа. У моего отца есть кулон, подаренный мойрами. Дружба, вражда, любовь: он показывает связи, возникшие между существами. Они похожи на золотые нити разной толщины. Но о белых нитях я ничего не слышал. Полагаю, они… Ну или она тоже отражает некую связь между мной и тобой.

Оставшийся златоцвет потух, и лекарня погрузилась во мрак.

Не завывали больше хины, бродящие за окном дымящимися тенями. Не слышались споры и пересуды дриад. Казалось, кто-то стёр у мира ненужные звуки. Стёр, потому что хотел сосредоточить внимание на главном — на гулком стуке сердца, на прерывистых вдохах и выдохах, шелесте скомканных простынь и перьевых крыльев. На неведомой белой нити, которая соединила Олеандра и Эсфирь.

Он хотел призвать чары и разжечь свет, но она схватила его за руку и стиснула в объятиях, пуская по телу жар и дрожь.

— Ты не должен думать о моих проблемах, — защебетала Эсфирь. — Ты должен думать о смуте. Само собой, всего я не знаю, но верю, что ты сможешь преодолеть любые трудности!

Олеандр пропускал сквозь пальцы чёрные кудри. Купался в переливах звонкого голоса, как в источнике успокоения. И неожиданно понял, что попусту тратит драгоценные мгновения. Понял, что хочет переступить черту, но медлит — и эта нерешительность подогревает не только греховное желание, но и презрение к себе.

Если бы Олеандр замешкался хоть на удар сердца, искушение не подтолкнуло бы его к действию. Но вот Эсфирь прижалась теснее, и усиленное стократ желание впрыснуло в кровь кипяток.

Они не легли — упали на кушетку.

Эсфирь уселась Олеандру на бёдра. Он сжал её пальцы и приложил к своей щеке. Терпел, пока Эсфирь скользила ладонями по его груди и плечам. Но стоило губам коснуться губ и слиться в поцелуе, действительность сгинула — растворилась в сбивчивом дыхании и робких прикосновениях. Боль от ошибок, горечь потерь, мрачные мысли: тяготы улетучивались виток за витком. Эсфирь поглощала их и осушала Олеандра, даруя сладкое умиротворение.

Он ни о чём не жалел. Все-таки жизнь слишком мрачна и непредсказуема, чтобы подавлять чувства, рождённые в честности и откровенности.

Кто знает, что придёт завтра: утро или смерть?

Глава 30. Тяжелое утро

Утром со двора раздался восклик Сапфира:

— Фрезия очнулась!

И Олеандр тут же распахнул глаза, спустил ноги с кушетки и поприветствовал сопевшего в углу приятеля Душку. Внутренний шептун подсказал, что от недавней близости с Эсфирь появятся не столько дети, сколько неприятности. Поэтому Олеандр вскочил и забегал по лекарне.

Порой он терял опояски, перчатки или пояса. Но сегодня превзошёл себя, посеяв всё. К счастью, рубаха быстро нашлась за горшками на подоконнике. Сапоги невесть как угодили в сундук с травами — неплохой бросок, однако! А шаровары… С ними дела обстояли интереснее всего.

С одной из древесных балок, сетью протянутых под потолком, слетел комок пыли, спугнутый кое-кем, кто волочил за собой штаны и спешил скрыться. Стоило отдать силину должное — он мастерски совершил кражу, тихо и незаметно. Только смыться не успел. Вдобавок, удирая по балкам и сберегаясь от слежки в пучках листвы, он запамятовал спрятать ворованное.

Право слово, шаровары, мелькавшие под потолком то тут, то там, не изумили бы лишь слепца.

Олеандр оглядел ветви, овивавшие балки. Отыскал нужный сучок, незаметно напитал его чарами и отогнул, поджидая мохнатого наглеца. Штаны до сих пор двигались, будто кто-то смещал их по натянутым веревкам. Силин рванул к застывшему сучку.

Пора! Олеандр щёлкнул пальцами. Отогнутый сучок дрогнул и шлёпнул вора по задку.

Кроткий писк — и силин свалился с балки меховым комом. Угодил в приоткрытый бутон Душки и тут же вывалился оттуда. Кувырком прокатился по комнате, окруженный облаком пыльцы.

Шаровары рухнули на пол тряпкой. Олеандр подхватил их и принялся натягивать.

— Злопамятный гаденыш, — прошипел он, косясь на кушетку, где все еще спала Эсфирь.

Зрачки силина сдвинулись к переносице, словно он решил поглядеть на присевшую на нос бабочку. Олеандр скрутил волосы в тугой узел на затылке. Нагнулся, чтобы сунуть ноги в сапоги. Послышалось журчание. В ноздри вторгся отвратный запах мочи. Дрянной силин чиркнул когтём по валявшемуся на полу плащу и шмыгнул под кушетку. На зелёной ткани пухло ссаное пятно.

Твою ж!.. Олеандр скрипнул зубами, притупляя вспышку гнева. Он обойдётся без плаща, верно? Так стоит ли гоняться за наглым зверем, чтобы потом засунуть его в мешок и поджарить над костром?

Стоит, конечно. Но не сейчас.

— Ещё поквитаемся, — бросил Олеандр и выскользнул из лекарни навстречу унылому серому дню.

Даже в разгар дождевых сезонов солнце ухитрялось то лучом выстрелить, то облака подсветить, а теперь будто умерло, задавленное непроглядной тучной серостью. К счастью, лекарню повыше уже очистили от вьюнов. Олеандр ступил в коридор и наткнулся на пожилую целительницу.

— Благого утра, наследник. — Она поклонилась, подхватила ведро с водой и прижалась к стене.

— Благого. — Олеандр прошагал мимо, толкнул нужную дверь и нырнул под цветочный занавес.

Покои встретили застоявшимся воздухом, опоенным сладким запахом духов. Фрез нашлась на кушетке. Жёлтое шелковое платье, чуть приспущенное с плеч, мягко облегало точёное тело и обрывалось у босых ног. Из собранных в пучок волос торчала золотая шпилька со свисавшим лепестком на конце.

— Олеандр… — Фрез придирчиво его оглядела.

Он поймал себя на мысли, что куда лучше она смотрелась бы рядом с мужчиной, который ценил бы её за одну лишь красоту.

— Здравствуй. — Олеандр подступил к скамейке и уселся на неё, сложив руки на груди. — Как самочувствие?

— Неплохо, даже хорошо, — отозвалась Фрез и добавила с грустью: — Мне рассказали об отце, и я… Право, я даже не знаю, что сказать… Я и подумать не могла… Не ведала…

— Верю, что не ведала, — произнёс Олеандр. — Правда. Каладиум умен. Играя против наследника, он не посвятил бы его суженую в свои грязные замыслы. Мне интересно другое. На кой ты опять полезла в обитель владыки? Что ты хотела там отыскать? Дары, которые мне якобы преподнесли девицы?

— Могла ли я предугадать, что случится пожар? — Фрез поигрывала деревянным гребнем.

— Ты могла не заходить туда! Я же просил! Предупреждал! Мои просьбы для тебя имеют хоть какую-то ценность?

— Конечно имеют! — воскликнула Фрез. Ветерок из приоткрытых ставней трепал подол её платья. — Я просто…

— Нет-нет, погоди!

Олеандр вскинул ладони, прерывая суженую. Выдохнул, собираясь с мыслями и подбирая слова.

— Давай-ка разберёмся. — Он сцепил пальцы в замок. — Ты ревнуешь, не доверяешь мне. Я давал повод? Что-то не припомню. Фрез, я не привлекаю девушек! Они видят меня излишне резким, порывистым, инакомыслящим. Вдобавок я выгляжу не так, как должно выглядеть супругу — опоре и защитнику. Посмотрим правде в глаза, меня нередко нарекали хилым и похожим на мать. Нашим девушкам по нраву иные мужчины. Внешне такие, как Зеф, например. Да я никогда и не заглядывался на других девчонок!

— Они заглядывались на тебя! — с нажимом вымолвила Фрез. — Не замечал? Ты наследник клана! Поверь, девушки со многим готовы примириться ради шанса назвать себя женой будущего владыки! Ради шанса породниться с потомком Примы и Аканта! Мужчину несложно очаровать, Олеандр. Несложно подсыпать ему что-нибудь… Что-нибудь! И разделить с ним ложе!

— Ты меня за идиота держишь? — Олеандр поджал губы. — Думаешь, я не замечу, если мне подсыпят…

— Но ты ведь не заметил, когда я подсыпала теб… — Фрез осеклась и уставилась в окно.

— Ага… — Удивительно, но Олеандр даже не разозлился.

Давно подозревал, что от той ночи, когда они разделили ложе, попахивало дурманящими травами. Ну не мог он потерять связь с реальностью настолько, чтобы бездумно лишить Фрез невинности!

— Кто эта девушка, Олеандр?

— Какая девушка?

— Которая меня излечила, — уточнила Фрез. — Это ведь за ней ты бегал по лесу в моей накидке? Что вас связывает?

Боги! Олеандр не поверил ушам. Сознаться, переваривая достаточно разумную беседу и доводы, он подумал было, что Фрез забудет о ревности. Но без толку! Воспоминания о былых ссорах и слежках обрушились на Олеандра волной, подтягивая желание немедленно сбежать. Одно утешало — недоверчивость Фрез впервые пустила корни на подкормленной почве.

Эсфирь ведь и правда заинтересовала Олеандра. И ей не пришлось прибегать к гадким уловкам. Она ничего не подмешивала ему в нектар — он разделил с ней ложе по доброй воле. Потому что хотел. Потому что… Влюбился?

— Прости. — Фрезия посмотрела на Олеандра искоса и уронила взгляд на ладони.

Олеандр сдержал рвавшиеся наружу ругательства.

— Я задыхаюсь с тобой. — Странно, но голос всё еще звучал тихо, даже немного смиренно. — Нас вечно трое: ты, я и твоя воображаемая соперница. Заглядываются на меня дриады или нет — не столь важно. Иногда мне кажется, будто ты не видишь дальше своего носа, будто только и ждешь повода, чтобы поругаться со мной. Ты хоть поняла, что лес постигла смута? Когда ты превратилась в ревнивую королеву? Право, от дриады, которая меня привлекала, уже ничего не осталось.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты очень красива, — Олеандр поднялся со скамейки. — Но я уже давно не гоняюсь за красотой, веришь? Куда важнее для меня то, что здесь… — Он постучал пальцем по голове. — А ещё здесь… — И ударил кулаком в грудь, вслушиваясь в стук сердца. — Подумай об этом, прошу.

— Ты уходишь? — Глаза Фрез блестели в лучах солнца. — Скажи, Азалия в самом деле жива?

— Да.

— Ты ожидаешь нападения?

— Предвосхищаю.

— Я помогу.

— Нет! — отрезал Олеандр.

И задумался, как поступить с Фрезией. Оправить её к лимнадам? Да. Наверное, это лучший выбор.

— Ты отступишь с поселенцами в Вальтос, — возвестил Олеандр, растирая затекшие плечи. — Ты только отошла от забытья. Какое сражение? Вдобавок… Неужели ты не понимаешь, как дриады ныне к тебе относятся? Ты дочь смутьяна!

— Я докажу, что не поддерживаю отца! — вскрикнула Фрез. — Я не совершила ничего дурного!

Она сжала кулаки, будто готовясь вступить в схватку со сворой вырожденцев.

— А вторжение в дом правителя? — Олеандр улыбнулся уголком губ. — Это благое деяние?

Разговор шёл по кругу и заходил в тупик. Не дождавшись ответа, Олеандр развернулся, бросил напоследок:

— Сперва мне докажи, что у тебя голова на плечах имеется. — И быстро покинул лекарню.

Глава 31. Чёрная нить

Эсфирь теперь редко встречалась с Олеандром. Но она точно знала: где бы он ни был, куда бы ни ступал, его везде и всюду сопровождали разноцветные глаза — цепкие и холодные, как острия стилетов. Глендауэр, его названный брат, бродил за ним бесшумной, а порой и незримой тенью.

Признаться, океанид пугал Эсфирь. Он странно ходил. Странно говорил. Странно смотрел — она знала, ведь когда он не глядел на Олеандра, он глядел на неё. И от этих взглядов, подёрнутых морозной дымкой, в жилах стыла кровь. Эсфирь долго наблюдала за тем, как Глен наблюдает за ней. И вдруг поняла, что он оценивает её с той же дотошностью, с какой следит за братом.

Наверное, тоже думает, что я вырожденка, — решила тогда она и повела себя умно — перестала обращать на океанида внимание. Все равно он не горел желанием вести с ней беседы. Только смотрел. Странно смотрел. Бр-р!

Дни сменяли друг друга, словно спицы в колесах.

И вот лесные земли, где ещё недавно суетились поселенцы, омертвели. Парились в серой духоте покинутые дома, хозяйственные постройки, лавки и склады. Качались на лозах выстиранные и брошенные шаровары и рубахи — по ним легко было угадать, сколько дриад жило в семье. У Древа хранители проверяли и обтачивали мечи и копья для земляных ям: оттуда доносился шелест металла.

Неподалёку от лекарни, где спала Эсфирь, виднелись коконы-качели — лиственные шарики, сплетённые из прутьев, полые внутри, с дверцей. Они висели на длинных лианах, привязанных к ветвям, и изредка покачивались, толкаемые ветром.

Той ночью Эсфирь выпорхнула во двор. Заползла в ближайший кокон и прикрыла дверцу. Вперёд-назад, вперёд-назад: она раскачивалась, попутно расшатывая укрытие и силясь развеять тревоги.

Эсфирь хватило дурости вернуться к дриадам.

В кого она превратилась? Не считая океанида, больше никто не оглядывал её с подозрением. Для дриад она стала доброй девочкой с целительными чарами. Доброй девочкой, которая всегда поможет. Она и правда помогала и надеялась, что браслеты не разрушатся. Она отжимала у жизни мгновения покоя и только во тьме ночи, томясь в одиночестве, возрождала в памяти картину боя — того самого, у курганов, когда внутри бушевало пламя неодолимости.

Над деревьями пролетела стрела зелёных чар, и Эсфирь вздрогнула. Следом с щелчками пронёсся ворох искр, и всё стихло. Остались только погруженная в полумрак улочка и бредущий по ней юноша — белокожий и словно неживой. Вокруг него прыгали крохотные снежинки.

Глендауэр ступал к коконам и казался куда менее настоящим, чем всё вокруг. Он не растворялся в воздухе, нет — просто выглядел призраком. Светлым пятном на цветастой картине, которое так и хотелось закрасить.

— Хм-м… — Эсфирь открыла дверцу кокона и спустила ноги на землю.

Океанид застыл рядом. Заложив левую руку за спину, а правую приложив к груди, он учтиво поклонился.

— Прошу прощения, милая Эсфирь, — произнес тихо, но чётко. — Я потревожил ваш покой.

— Нестрашно, — с запинкой отозвалась она. — Как вы там говорите… М-м… Чем обязана?

— Клинки помыслов моих яд злокозненных умыслов не оскверняет, — нараспев вымолвил Глендауэр. — Как воды рек, намерения мои чисты. Бродил я по лесу, снедаемым вопросом странным. Он рвался с уст моих, оковы плоти сокрушая. И вот я перед вами. Стою, гляжу на звезды, ожидая, что леди до ответа снизойдёт.

— Красиво. — Эсфирь улыбнулась. — Вы хотите что-то спросить? Я верно вас поняла?

— Верно.

— Спрашивайте.

— Мы не встречались прежде?

Она отвела взор и задумалась. Снова посмотрела на океанида. Разномастные глаза, прорезанные вертикальными зрачками, глядели на неё почти в упор.

Эсфирь вдруг увидела, как от её запястья к Глендауэру протянулась чёрная нить, но видение тут же сгинуло. Показалось? Нет, вряд ли.

С тобой я тоже чувствую связь, — поняла Эсфирь, глядя на океанида.

— Я ничего не помню. — Она тряхнула головой. — Но… нет, не думаю. Мне кажется, вас я бы не забыла.

— Истинно, я тоже, — прошептал Глендауэр, и печаль льдинками притаилась на дне его зрачков.

Почему он задал такой странный вопрос? Тоже видел чёрную нить? Что-то ощутил?

Эсфирь не посмела всё прояснить.

Душа Глендауэра дышала болью — подавленной, сжатой-пережатой, но до того сильной, что по коже бегали колючие мурашки. Что-то тревожило его, выгрызало изнутри, отравляя и подавляя силу духа.

— Отпусти всё, что можешь отпустить. — Белёсый огонек чар вспыхнул на ладони, и Эсфирь сдула его к океаниду. — Помоги всем, кому можешь помочь. Держись, пока можешь держаться. Дыши, пока можешь дышать. Не знаю, какие тяготы тебя гложут. Но не смей сдаваться, слышишь?

Целительный свет впитался в грудь Глена. Он резко зачерпнул ртом воздух и облегчённо выдохнул.

Глендауэр взирал на Эсфирь в молчаливой тревоге. Взирал — и на его ресницах дрожала влага. В ускользающем свете среди бродящих теней чудилось, будто он снова обернулся бесчувственной оболочкой. Но нет. Ныне в нём теплилась жизнь, проступившая на устах улыбкой, сползшая по щеке прозрачной каплей.

— Мне нужно поспать, — пискнула Эсфирь.

Океанид снова поклонился.

— Да. Мне тоже.

***

Проснувшись утром, Эсфирь выглянула в окно. Громыхая, последние повозки катились по улочке — они тонули в облаках пыльцы, топоте копыт и дорожной пыли. Олеандр уже спровадил в Вальтос детей, женщин и юнцов, не познавших хлада оружия. Клан лимнад откликнулся на призыв о помощи и направил в Барклей вооруженный отряд стражниц. В лесу остались только старцы. Но теперь и они пропали из виду — должно быть, скоро минуют главные врата.

Наследник хотел загнать к лимнадам и Эсфирь, но она упёрлась рогами: не уйдет — и всё!

Разве она бесполезна? Разве не она вылечила отравленных дриад и Фрезию?

— Старайся не высовываться, — в конце концов сдался Олеандр, и Эсфирь победно захихикала.

Через пару дней он вдруг спросил:

— Чего ты страшишься?

— Озлобиться, — брякнула она.

— Опуститься до кровожадности? — уточнил он. — До беспричинных убийств?

— Угу. — Эсфирь даже не соврала.

Вырожденцы ведь так легко впадают в безумие.

— Незаурядный ответ, удивила, — хмыкнул Олеандр и, подмигнув, в который раз выскользнул из лекарни.

— Да уж…

Стоило двери хлопнуть, Эсфирь упала на ложе и заворчала, ругая себя хлёсткими словечками, которые она подхватила от Зефа. Тёмные мысли вспухали, толстели, прыгая туда-сюда и опутывая мозг. А когда тот перестал думать, в груди вспыхнуло пламя гнева.

Удивила! Знал бы Олеандр, что Эсфирь — вырожденка, наверное, прикончил бы её.

Интересно, мелькнет ли в его глазах отвращение, когда он узнает правду?

— Нет-нет-нет! — Эсфирь отмела пугающие думы.

Зарылась умом в лежавшие у окна фолианты — всяко лучше, чем злиться и размышлять, как ты звереешь и превращаешься в чудовище.

Часть книг уцелела в пожаре, и наследник завалил ими лекарню. Теперь они выстраивались у стен стопками, наваливались друг на друга на полках, теснились на подоконниках. Чтобы пробраться на второй этаж, приходилось ступать прямо по фолиантам — они ложились второй лестницей поверх первой.

Эсфирь не жаловалась. Книги отвлекали, даруя почти воздушное облегчение. Правда, с десяток фолиантов она отложила, едва открыв — уж больно мудрёно выражались сочинители. Но фолиант со сказками прочла от корки до корки.

Одна история рассказывала о девушке-цветке. День ото дня та раздаривала свои лепестки приятелю-сорняку, который не мог похвастаться красочной шляпкой. Сперва они ладили. Но когда девушка-цветок облысела, сорняк бросил её и отыскал другую спутницу, покрасивее, с нераспустившимся бутоном.

Полудурок! И облысевшая девушка — дурочка! На кой она пожертвовала лепестками ради тупого сорняка?!

Другая книга, которую вечером доставил посыльный, тоже оказалась интересной. Сперва Эсфирь не решалась её трогать. Во-первых, книгу велели передать Олеандру. Во-вторых, она едва не рассыпалась в руках — так долго, видимо, жила на свете. Каждая страница была разрезана на три части, эти полоски переворачивались отдельно друг от друга. На них были нарисованы части тел различных существ. И Эсфирь принялась играть, подбирая голову одного к туловищу другого.

Она забавы ради собрала неведомое создание с алыми крыльями, рыжей чешуей на предплечьях и мшистыми ногами.

— Феникс, дракайн, лимнад, — прочитала она приписки на полосках страниц.

Пыль укрывала страницы до того плотно, что от пальцев оставались следы. Уголки листков едва ли не крошились, но Эсфирь неотрывно листала книгу, складывая всё новых существ. Листала до тех пор, пока не собрала существо, заставившее сердце подпрыгнуть к горлу. На голове неизвестного красовались изогнутые рога, затерянные в чёрной шевелюре. За спиной стелились белоснежные крылья.

— Кто это?! — Руки и губы задрожали, когда Эсфирь вгляделась в подписи на полосках страниц. — Ой-ой-ой! Кто это? Кто?!

Рога принадлежали эребу. Сноска внизу подсказала, что он — исчезнувший Древний. На второй полоске листа, где художник нарисовал белые перьевые крылья, темнела иная сноска: крылья украшали гемера, тоже исчезнувшего Древнего.

— Гемер. — Эсфирь нашла все его кусочки.

Помимо крыльев, он ничем не выделялся.

Тогда она собрала эреба. Изогнутые рога, кожистые крылья, копыта, увенчанный грузным лезвием хвост! Эсфирь видела такое существо. Она сама лепила таких существ из чар и пускала в бой, приказывая навлекать боль.

Перед глазами, как наяву, встала драка с Аспарагусом и Каладиумом. Встали хороводом эребы — эребы! В тот миг Эсфирь не понимала, что творит. Думала, что воплотила первую картинку, нарисовавшуюся в уме. Но ныне… Боги, картинка-то, как видно, неспроста возникла в голове.

Хлопок двери чуть не подбросил Эсфирь к потолку. Она мигом сунула книгу под плед, для надёжности ещё и уселась на неё и облегчённо выдохнула, уловив резкий запах серы.

— Мрак! — Друг проник в лекарню вместе с рыжеватой пыльцой и дымным ветром. — Иди сюда!

Эсфирь вызволила книгу из заточения. Перелистнула нужные полоски, складывая эреба-гемера. Ткнула когтём в рисунок, и костяной череп хина склонился в кивке, подтверждая выводы.

— Погоди-ка… — Эсфирь посмотрела на приятеля. — Хины! Олеандр говорил, что вы тоже Древние. Ещё он упоминал, что звери чувствуют близкие сущности. Чувствую тех, с кем дружили или соседствовали. Он говорил, что раз-два в год твоя стая подступает к Морионовым скалам. Зачем, Мрак? Твои предки дружили с эребами? Это ведь они там жили, верно? Поэтому вы навещаете эти места, верно? Поэтому твои сородичи помогают мне! Ох!..

Вскрик затерялся в прижатых к губам ладонях. Больше, нужно больше сведений! Эсфирь снова принялась листать книгу. На последней странице значились краткие пояснения к каждому из существ.

После названий «эребы» и «гемеры» шли почти одинаковые строки, кое-где затёртые временем:

Эребы

Подданные Умбры, считаются исчезнувшими. Их народ существовал задолго до пришествия ныне живущих. Бытует мнение, что они были наказаны за нескончаемые войны и разрушения и низвергнуты создателем под землю.

Место обитания — Морионовые скалы.

Гемеры

Подданные Тофоса, считаются исчезнувшими. Их народ существовал задолго до пришествия ныне живущих. Бытует мнение, что они были наказаны за нескончаемые войны и разрушения и подняты создателем к небесному светилу.

Место обитания — Хрустальные скалы.

Эсфирь захотелось отпрыгнуть от книги, но тело будто прилипло к ложу.

— Я помесь исчезнувших Древних?! — вскрикнула она и захлопнула фолиант, чихнув от взвихрившейся пыли. — Морионовые скалы… Они ведь казались мне родными, понимаешь? Я… Эребы… Гемеры… Куда их там сослали? Как мне найти их дом? Мрак!.. Я… А почему я тогда не исчезла? Сколько лет прошло? Сколько мне лет? Я должна быть… Где? Под землей? У солнца? Где я живу? Или они изгнали меня, потому что я вырожденка? Или… Олеандр! Олеандр!..

Книга жгла ладони, как проклятое сокровище. Она словно доносила забытые голоса Древних, и они звенели в ушах колоколами — безумным смехом сотен собратьев. Эсфирь осязала века, грузом упавшие на плечи. Чувствовала жизнь, по-прежнему стучавшую в сердцах эребов и гемеров.

Они жили. Жили где-то там, низко и высоко: под толщами земли и у небесного светила.

— Олеандр!

Он знает. Он умный. Он разберётся и поможет.

Эсфирь вскочила и тут же застыла, скованная страхом. Осознание, что она — вырожденка, пусть и Древняя, горькой отравой разлилось в сердце.

Нет, нельзя оповещать Олеандра.

Недолго думая, Эсфирь метнулась к подоконнику. Несколько фолиантов упали с него, когда она выскользнула в распахнутые ставни и спрыгнула на траву. С одной стороны Эсфирь прикрывала стена лекарни, с другой — ограда селения, обрывавшаяся у самых древесных верхушек.

Из окна, испуская дым, выглянула голова хина в костяном черепе. В алых глазах-звездах читался вопрос.

— Я узнала достаточно, дриадам этого знать не нужно, — спешно пояснила Эсфирь. — Олеандру — тоже! Не могу, Мрак! Не могу! Я должна ему рассказать, но… Знаю я, как он на меня посмотрит, если я сознаюсь. Ни за что! Не сейчас! Я спрячу книгу, ладно? Зарою! А ты помалкивай!

Глава 32. Замысел правителя

С приходом лимнад давление ослабло. Теперь Олеандр мог дышать глубже.

Гайя прислала пятьдесят воительниц, вооруженных мечами и копьями. Со стороны казалось, будто стражницы не на войну собрались, а надумали побороться в грязи для увеселения толпы. Предплечья лимнад покрывали мшистые рукава. Смуглые ноги, тонувшие в высоких сапогах на завязках, мелькали в разрезах рваных юбок. Скрипели нагрудники из варёной кожи. Они обтягивали грудь, оголяя полоски кожи на животах. В мелкие косицы воительниц были вплетены монетки, перья, веточки и амулеты.

Дриады никогда не жаловали женщин-воинов. И всё же никто не посмел бы усомниться в боевых умениях лимнад. Они всегда сражались как звери. И никогда — как те, кому ведом страх.

Одна из девушек, высокая и поджарая, вышла из строя.

— Сын владыки Антуриума… — Бусины и монеты, вплетенные в её косы, звякнули, когда она преклонила колено. — Мое имя Айон. Я архихранительница Вальтоса. Премного о вас наслышана. И счастлива встрече.

Айон протянула ладонь. Олеандр пожал её, оглядел строй девушек.

— Взаимно. — И горячо кивнул. — Вы пришли, невзирая на опасность. От имени владыки клана дриад я благодарю вас. Ныне всё тихо. Для вас освободили хижины. Прошу, располагайтесь, мы удовлетворим ваши нужды. И оповестим вас, ежели враг подберется к Барклей. Предупреждаю, в селении ныне пребывают хины. Но они под надзором, не тревожьтесь.

— Поняла. — Айон встала и щёлкнула пальцами.

Строй лимнад двинулся за ней вдоль улочки, стиснутой домами. Двое воинов-дриад поравнялись с Айон, чтобы вручить ей связки ключей.

Олеандр превратился в натянутую струну. В последующие дни расслабиться не помогали ни чары, ни тепло Эсфирь. Он всё хотел поговорить с ней о ночи, которую они провели вместе. Знал, что она переживает из-за Фрезии и размышляет о правильности того порыва, приведшего к разделу ложа.

Да что там! Олеандр тоже об этом думал. Пытался. А внутренние шептуны обрезали мысли на корню и твердили: «Ты что, рехнулся? Возможно, вы скоро погибнете. Думай о битве, о тётке и выродках». И Олеандр запирал рот на замок, хотя Эсфирь мрачнела всё пуще. Запирал, потому что вступать в сражения нужно с холодной головой.

Барклей застыл в ожидании.

Чем больше дней терялось во времени, тем сильнее маялся Олеандр. Ночами он толком не смыкал век — то терзался мыслями, верно ли расставил воинов, то бегал из угла в угол, чтобы просто отдышаться.

К чему скрывать, Олеандр привык, что плечо и совет отца всегда рядом.

За себя решать несложно: ошибёшься — сам пострадаешь. Иное дело, когда нужно решать за клан и гадать, к чему приведут свершённые выборы, на чьих шеях затянутся петли.

Олеандру хотелось закрыть глаза, сосчитать до десяти и понять, что тётка и вырожденцы не идут в селение. Но!..

Рассветный ветерок тронул уши вместе с воем конха. Трубное оповещение прокатывалось по улицам, сметало воинов с кроватей и выгоняло во дворы.

— А?.. — Эсфирь как лежала, так и вскочила, завертелась вокруг себя, что-то выискивая.

Сапфир сбежал по лестнице. Недавно Эсфирь исцелила его перелом и крыло.

В комнате, одергивая кожаный нагрудник, показался Глен.

Зеф заколошматил в дверь:

— Небо озарили вспышки чар! Дозорные у Морионовых скал видели недругов!

— Сколько? — спросил Олеандр, когда приятель прорвался в лекарню.

— Поди сосчитай всех! — прогорланил Зеф. — Много! Больше пятидесяти! Среди них феникс!

Твою ж!.. Ещё и огонь! Плохо дело!

— Идём навстречу? — Голос Зефа дрогнул. — Все ждут твоего приказа.

Мысль, что битва скоро начнётся, отозвалась жжением в груди. Олеандр оглядел друзей. Они бодро кивнули, вдыхая в него уверенность.

Зелёное свечение окаймило Олеандра и растеклось по листве на предплечьях. Он вышел на крыльцо и вскинул руки, намереваясь пустить в небо сигнал — дать хранителям понять, что пора запрягать скакунов.

Как вдруг в уши вторгся трубный вой. Из будки на ветви дерева высунулся юный дозорный.

— Правитель Антуриум! — прокричал он. — Владыка вернулся! Велит не нападать!

— Что?! — воскликнул Олеандр.

— Что?! — раздался за его спиной хор голосов.

— Владыка скачет к Древу! — сообщил дозорный.

Туда Олеандр и рванул. Казалось, на предплечьях от радости вот-вот проклюнутся бутоны. Дыхание сбивалось. Он едва не врезался в двух хинов. Звери отпрыгнули от него как от полоумного. Друзья что-то кричали вслед, догоняли, но Олеандр лишь отмахивался. Корни Древа уже прошивали дорогу. Он обогнул один. Нырнул под другой, изогнутый кривой аркой.

И сердце ударилось о рёбра, растревоженное радостью встречи. Олеандр улыбнулся.

Отец, живой и невредимый, уже спешился. Он хлопал загнанного элафию по боку и подавал хранителям ладонь для рукопожатий. Всё такой же. Ни капли не изменившийся. С короткостриженой бородой, обступавшей губы плотным квадратом. С темно-каштановыми волосами, небрежно зачёсанными назад. И с золотыми глазами, которые глядели в самую душу.

— Мой сын, моё сердце, — произнёс отец, и Олеандр встретил его взгляд. — Иди ко мне!

Олеандр старался не выдавать чувств, но тщетно. Слёзы уже текли по щекам. Он шагал, ничего не видя. Ступал на голос до тех пор, пока не уткнулся лицом в ткань походной накидки, пропахшей дорожной пылью.

Горячие руки обняли Олеандра и прижали к груди.

Он устал быть сильным. Здесь и сейчас, рыдая в объятиях отца, он чувствовал себя ребёнком, который выставлял колючки лишь из страха уколоться о чужие. Глупцом, которого впервые затянуло в круговерть интриг, где он совершал ошибку за ошибкой и раз за разом терпел поражение.

— Я подвёл вас и обманул, — шептал отец, пока хранители обступали его ободом. — И всё же прошу о доверии. Я знаю о смуте. Пускай моя сестра подходит к Древу. Она не хочет обращать лес пеплом, поверьте. Она не нападёт, ежели не нападём мы.

— Где ты был? — Олеандр вскинул голову и посмотрел на отца. — Почему так долго?!

— Неважно, — шепнул отец. — Одно скажу: я многое видел, очень многое. Доверься мне, сынок. Ты молодец, слышишь? Ты достойно сражался. И всё сделал правильно — не сомневайся. Расставил хранителей, защитил селение, призвал лимнад. Я горжусь тобой и хочу помочь. Позволишь? В конце концов, это моё прошлое и мои выборы.

— Я верю тебе, — вымолвил Олеандр. — Всегда верил…

Свет золотых глаз ускользнул и устремился к хранителям, по рядам которых поползли шепотки.

— Мы верим вам, владыка, — прозвучало за спиной Олеандра. — Ежели позволите, мы сообщим о вашем решении стражам в лесу.

— Поторопитесь.

Сквозь складки ткани Олеандр услышал, как сердце отца ускоряет бег. Отец не мигая взирал на кого-то…

Глендауэр! Олеандр обернулся. Друзья наконец догнали его. Сапфир пожал руку его отцу. Окруженная хинами Эсфирь замерла неподалёку, у корня. А Глен упал на колени. Белые волосы скатились ему на плечи — будто намеренно оголили шею для меча, которому должно отсечь голову от тела.

— Боги милостивые… — прошелестел отец. — Вставай, Глендауэр! Вставай и сражайся за тех, кто тебе дорог. А прошлое… — Он тяжело вздохнул. — Оставим прошлое на суд времени.

Его взор переметнулся к Эсфирь и хинам.

— Рад знакомству, господа.

— Здравствуйте, я Эсфирь, — произнесла она, и Олеандр усмехнулся. — Я слышала о вас много хорошего.

— Отрадно. Но потом, всё потом!

Отец хлопнул в ладоши.

Пошла суматоха. Дриады превратились в одно целое. Невзирая на ложь правителя, никто ему не перечил. А оставшиеся в селении Стальные воины вообще не сводили с него глаз.

Только Олеандр выбился из стаи. В голове варились вопросы, раздирая на куски. Он не понимал, почему молчит, когда отец творит невесть что — позволяет Азалии и вырожденцам подступить к Древу.

Никаких бесед с узурпаторами! Никаких снисхождений! На кой отцу сдался разговор с сестрой? Снова жалеет её? Думает, есть шанс примириться? С той, кто ведет в Барклей полчища выродков?

Бред! Олеандр мысленно выругался, уверенный, что скоро либо загорится, либо взорвется. Его трясло, но он всё еще держал язык за зубами.

Отец явно что-то замыслил.

Часть воинов выстроилась у Древа, чтобы оберегать владыку. Другие разбрелись по селению и лесу.

Очертания Эсфирь терялись в сизом дыму — хины стискивали её с боков.

Зеф и Сапфир маячили рядом с ниспавшей на землю огромной ветвью. Глен сидел на сучке над ними — притаился там с таким видом, будто вот-вот спрыгнет на шею врагу, и за этим последует влажный хруст.

Лишь правитель стоял близко-близко к Древу, у трона, будто главная мишень.

Олеандр занял место возле Рипсалиса и двух лимнад, которые сидели на корточках и разве что орехами не щёлкали.

Что поделать, клан клану — не двойник. Везде по-разному относятся к противостояниям и сражениям.

Ждали долго. Скучившиеся над головой ветви не позволяли углядеть и клочка неба, что уж и говорить о летающих вырожденцах. Свет златоцветов, заливавший площадь, не помогал развеять мрак в вышине.

Вой конха прокатился по улочкам и стих. В сгустившейся тишине скрип главных врат прозвучал поистине угрожающе.

Началось…

***

В груди Олеандра вторжение отозвалось протестом. Желанием броситься в бой и вымести недругов из селения и леса. Чем больше вырожденцев приземлялось на крыши и тропы, тем отчаяннее стучало сердце.

Что натворит стая выродков? Да они и прутика от поселения не оставят! Разобьют всё в труху!

Капля пота скользнула за шиворот, Олеандр поёжился. Не сразу, но жар прилил к лицу и ударил в голову. Колёсики разума завертелись, оценивая угрозу. Найры, гарпии, стемфы, сирены… Кого только Азалия не пригрела под листвой! Казалось, она собрала всех отщепенцев мира — и выродков, и чистокровных.

Они подлетали и подступали к площади со всех сторон, и большинство посматривало на Азалию с благоговением, как на божество. Она твёрдо ступала к Древу, скрытая телами иных вырожденок, словно прутьями клетки. Нырнула под лиственную крышу и замерла в сорока шагах от трона. Резко вскинула подбородок, и ветер, качнув локоны, оголил пересекавший щёку шрам.

Златоцветы мигнули. Их свет дрожал на листве и вздымавшихся корнях.

Каладиум нашёлся по левую руку от Азалии. По правую — чтоб ему поперхнуться! — пристроился Аспарагус. А подле него…

— Рубин? — придушено пискнул Сапфир.

Олеандр всё ждал, когда юноша с рыже-алыми крыльями сгинет. Но нет. Рубин не расплылся видением. Он так и шаркал каблуком по земле. Пряжки его сапог клацали, умерщвляя тишину.

— Ты с горы рухнул? — Сапфир оторопело глядел на Рубина.

— Сапфир! — воскликнул Олеандр.

— Сын Цитрина, попрошу вас! — Отец вскинул ладонь, пресекая дальнейшие вопросы.

— М-м-м, — Каладиум посмотрел на Эсфирь. — Гляжу, не сильно вы от нас отличаетесь. Тоже обратились к одарённой? Антуриум?.. В жизни не поверю, что ты счел эту девушку чистокровной. Или?.. Или что? Она не рассказала вам, что учудила у курганов?

— Помолчи, Каладиум, — раздался женский голос, от которого у Олеандра листва встала дыбом.

По щелчку пальцев окружавшие Азалию вырожденки расступились. Она шагнула вперёд, и рукава её алой рубахи, прикрытой нагрудником, на миг раздулись. Слухи и портреты не лгали: Азалия — красавица. Хотя ныне её лицо несло печать отчуждения, словно она смотрела на чужака, а не на родного брата.

— Здравствуй, Антуриум. — Она тоже покосилась на Эсфирь и усмехнулась уголком губ. — Думаю, ты понимаешь, чего я хочу? Думаю, сознаёшь, что долгие беседы меня не порадуют?

Олеандр поглядел на отца. Тот не повёл и бровью. Так и стоял навытяжку. Его чёрная накидка отчетливо выделялась среди зелёных — двое Стальных хранителей стиснули его с боков.

— Я не смогу тебя переубедить, — отец изучал то сестру, то Аспарагуса. — Твоя ненависть глубока. Но разрушения и жертвы не сделают чести ни тебе, ни мне чести.

— Позволив нам войти, ты поступил разумно, — произнесла Азалия. — Но что дальше? Возвратишь меня в род, вверишь бразды правления?

— Да.

Тишина грозила растянуться на целую вечность. Отец нечасто раскидывался пустыми словами. Да что там! Он никогда не выпускал в мир решения, прежде не взвесив «за» и «против».

Перешёптывания стихли — мало кто предвосхищал столь дрянное развитие событий.

— Я не вчера родилась, Антуриум! — Голос Азалии скрежетал, как клинок по металлу. — Где подвох?

— Нет подвоха. — Отец пожал плечами. — Я просто хочу разрешить спор малой кровью. Тебя это изумляет?

Он что, и правда хочет передать сестре правление? Это не сон? Не шутка? Олеандр едва дышал.

— Докажи, — бросила Азалия.

Отец мазнул ладонью по воздуху. Зелёная дымка соскользнула с пальцев, закружилась и развеялась, открывая взорам посох правителя. Его древесную рукоять венчал стеклянный шар, опутанный лианами. Внутри шара качал ветвями крохотный близнец Древа.

— Изволь… — Отец подхватил посох и прижал к стволу Вечного Древа.

Оно начисто поглотило посох. И свечение охватило каждую ветвь, раскатилось по лиственной шляпе и потухло. Древо признало нынешнего владыку и поняло, кто посмел воззвать и обратиться к нему.

— Что он творит?! — прохрипел Олеандр, чувствуя, как трясутся поджилки.

— Сердце наше, — между тем бормотал отец. — Защитник наш и прародитель, я взываю к тебе и молю: прими в род старшее дитя моего отца. Доверь ему бразды правления, напитай силой…

От отца отделилась тень и нырнула в Древо. Оно засияло пуще прежнего, замахало ветвями, рассыпая листву. Исшивавшие площадь корни задрожали, извиваясь и раскачивая почву.

Старшее дитя! Азалию! Нет-нет-нет! Олеандр пожелал остановить это безумие, но не смог выдавить ни звука. Поглядел на Аспарагуса — тот скрестил пальцы у бедра и улыбнулся в усы.

Молчать просит? А не пойти бы ему!.. В груди разгорелся пожар, но Олеандр сомкнул губы, сам не ведая почему.

Азалии преподнесли на блюдечке желанный дар. По её лицу пробежала тень сомнения, но жажда власти победила.

— Я готова. — Азалия тронула свисавший у щеки прут.

Аспарагус вдруг отступил от неё и скрылся за спинами вырожденцев, взвихряя пыль.

По коре Древа расползлось зелёное свечение, взметнулось к кроне и собралось в пучок, который загулял по ветвистой крыше, несясь к Азалии — будущей владычице Барклей. Влево-вправо, влево-вправо. Олеандр наблюдал за пучком света и не верил глазам. Снова открыл рот, намереваясь окликнуть отца, прокричать, что тот сошёл с ума. Как вдруг свет подлетел к вершине прута, свисавший конец которого сжимала Азалия, и резко устремился прочь, вбок.

Сотни существ синхронно повернули головы. Пучок света метнулся вниз по скрученной лозе, угодил за вздымающийся корень и сгинул. Кровь загромыхала в ушах, когда Олеандр понял, кого отец принял в род.

Аспарагус?! Серьёзно?!

Охваченный сиянием, тот вышел из-за корня и сорвал с запястья ту самую лозу, цеплявшуюся за ветвистую крышу. Глаза Аспарагуса залила зелень, а волосы превратились в живые травяные нити. Он вскинул руку и поймал посох правителя, выскочивший из ствола Древа.

Азалия оцепенела. Каладуим резко побледнел. Волна потрясения захлестнула селение.

Аспарагус ударил посохом о землю. Древо издало пронзительный гул и вспыхнуло изумрудным пламенем.

— Убирайтесь из селения! — Не восклик — рык сорвался с губ Аспарагуса и прокатился по округе.

Площадь затопило зеленью чар. Неведомая сила подняла всех присутствующих в воздух и толкнула в грудь. В ушах Олеандра засвистел ветер, перед взором всё бешено закружилось.

Олеандр не сумел бы сказать, как долго длился этот полёт. Но вскоре его швырнуло в лес и протащило по траве.

Рядом прозвенел голос отца:

— В бой!

Глава 33. Пекло

Рубин упал далеко за оградой селения. Проехался по земле, срывая колосья и сорняки, и ударился головой о камень. В ушах загудело, мир вокруг расплылся цветастыми пятнами. Расколупывая когтями землю, Рубин встал на корточки, дёрнул лопатками — и крылья распахнулись, роняя перья.

— Спокойно…

Он очутился на поляне. Чуть левее валялись две девицы с кожистыми крыльями, на их шеях стянулись лианы. Впереди, нанизанный на стоящий колом корень, висел ещё один вырожденец. Вдали над кронами сверкал зелёный купол — колдовской кокон, укрывший дриадское селение.

Аспарагус знатно ударил. Подумать только, он — сын Стального Шипа!

Сперва Рубин хотел поджарить пару деревьев и сбежать, но мысли о побеге резко выветрились. Боковым зрением он выцепил того, чьи кишки с радостью намотал бы на ветви.

Глендауэр! Рубин сощурился, следя за деревьями вокруг поляны и белой тенью, которая прыгала по ветвям. В просветах листвы снова мелькнул хвост меловых волос. Рубин по-птичьи заклекотал. Искра гнева вмиг обернулась потоком звериного бешенства.

— Ты!..

Струи пламени сорвались с пальцев, ударили в нужное дерево раз, второй, третий. Огонь разгорелся мгновенно и охватил ветви, пуская по ветру жженую листву и рассеивая запах гари. Как и ожидалось, убийца Азера спрыгнул с ветвей и выбежал на поляну.

— Ну здравствуй, падаль! — прокричал Рубин, когда разномастные зенки уставились на него.

Он снова ударил огнём. Пламенный шар ринулся к Глендауэру и врезался в ледяной щит, выросший из почвы. Щит ухнулся на траву, рассыпая осколки. Океанид тут же сотворил волну. Она взметнулась и понеслась на Рубина искрящимся капюшоном. Он ушёл в сторону, хлопнул крыльями, поднимаясь в воздух. Не рассчитал манёвра — волна зацепила край крыла. Рубин покачнулся.

Он прозевал миг, когда океанид сотворил двойников. По поляне уже разбегались десятки сотканных изо льда близнецов. Где настоящий?! Все они теперь пялились на Рубина снизу-вверх, как и положено столь мерзким отродьям.

В руках двойников сплелись ледяные копья. Первое просвистело над плечом Рубина. Второе едва не пронзило грудь, но он успел уклониться. Третье цапнуло крыло, выбивая перья.

Проклятье! Рубина повело. Он привык сражаться, чувствуя землю под ногами, поэтому ринулся к поляне, выделяя взглядом существо, за ледяной оболочкой которого просматривались лицо и глаза.

Молчаливая сосредоточенность Глендауэра раздражала, напитывая кровь яростью. Ещё до того, как ступни коснулись почвы, в руке Рубина сплёлся огненный хлыст. Он сбил им летящее ледяное копье, на лету превращая его в воду. Брызги разлетелись дождем.

Хлыст втянулся в ладонь. Из неё выстрелил поток пламени, обернулся огромной птицей, и та понеслась на Глендауэра, раззявив огненный клюв. Она врезалась в цель. Какое-то время Рубин видел лишь дым и огонь, пожиравший врага. А когда отозвал чары — уронил челюсть. Огонь не навредил Глендауэру. Тот стоял навытяжку, и водяная оболочка облизывала его, как вторая кожа.

— Да ну в пекло! — прошипел Рубин.

Глендауэр распахнул веки. Выкинул руку в сторону, и водяная броня стекла с него прозрачной вуалью.

— Хин бы тебя побрал! — Рубин напружинился и выхватил из ножен меч.

Океанид обнажил саблю.

И пошла пляска.

Скорость танглеевского отродья поражала. Если бы Рубин отвлекся хоть на миг, в крыло, а то и в сердце, уже вонзилось бы чужое лезвие. Только он хотел ударить — к нему устремлялись осколки ледяной пыли. Только ускользал от них — глаза перехватывали сверкание сабли. Приходилось отступать, чтобы не подохнуть. Ни мгновения, чтобы ударить! Ни шанса, чтобы прийти в себя!

Издали доносились сумасшедшие крики.

Морозный туман и дым заполнили поляну. Океанид выматывал Рубина, заставлял ошибаться. Рубин снова отскочил от полоснувшей воздух сабли, взмахнул крыльями, чтобы взлететь, но в шаге от него рухнул грузный булыжник.

Крылатая тень отразилась на траве. Знакомый голос качнул дымную взвесь:

— Глендауэр, не надо! Бегите к поселению, я сам разберусь!

— Где Малахит? — подал голос Глендауэр.

— Не ведаю! — Сапфир сошёл на булыжник в полуприседе. — Нас раскидало, но я видел неподалёку владыку Антуриума!

— Сгинь, Сапфир! — прошипел Рубин и вздрогнул: два валуна грохнулись по бокам от первого. — Дай мне убить его!

— Ты со скалы рухнул?! — Брат повернулся к нему. — Зачем ты связался с Азалией?! Зачем, Рубин?! Что ты творишь?! Зачем бьёшься против друзей?!

Морозные двойники схлопывались один за другим. Глендауэр уже бежал в лес.

— Язви вас!.. — Рубин дёрнулся за океанидом, но дорогу снова отрезал тяжеловесный булыжник. — Сапфир, чтоб тебя!.. Не хочу я с тобой драться, смекаешь? Мне нужен только Глендауэр!

— Зачем?!

— Он убил моего отца!

Возглас прокатился по поляне и загулял от дерева к дереву. Рубин тяжело дышал, крылья то подсвечивались алым, то гасли. Сапфир глядел на него как на душевнобольного.

— Это правда! — прошипел Рубин.

— Наш отец жив! — выкрикнул Сапфир. — О чем ты, брат? Наш отец…

— Мой отец! — гаркнул Рубин. — Не наш! Мой! Азер! Я узнал его имя! Он пал от руки Глендауэра и его пособников!

— Что?! — Сапфир дёрнул плечом. — Азер! Владыка Ифлога? Ты принц?

— Буду им, брат, — Рубин осклабился. — Буду!

Пелена замешательства спала. Он взмахнул крыльями. Ветер подхватил его, поднимая и унося к полыхавшим деревьям.

Рубин набирал скорость. Он чувствовал, что брат летит за ним тенью, поэтому резко дёрнулся вбок, чтобы уйти от преследования. Да какой там! Сапфир предвосхитил манёвр, на лету он вцепился в Рубина мёртвой хваткой. Они кубарем повалились на кроны и, путаясь в лозах и ломая ветви, рухнули на землю.

Боль вгрызлась в тело, но Рубин вскочил. Поглядел на сжавшегося в комок брата и рванул в лес, разжигая на ладонях пламя.

— Идиот! — взвизгнул Сапфир.

***

С каждым проблеском лезвий, с каждым всплеском чар лес трясло всё сильнее и сильнее. Барклей превратился в поле боя — в полосу препятствий, где любой луч света, любой звук мог повлечь смерть.

Друзья и враги слились в одно движущееся пятно. Остались только инстинкты, толкавшие Аспарагуса впёред. Осталась только бурлящая в крови сила, дарованная братом и Древом.

Стрелы вонзались в деревья и указывали безопасные направления. Некоторые хранители носились на высоте, прыгали по ветвям и метали чары в летающих вырожденок.

Травяные волосы Аспарагуса шевелились как живые. Он бежал по земле, на ходу вызволяя из ножен меч. Поворачивал голову то влево, то вправо, выхватывая недругов в отблесках колдовства.

Арбалетный болт пронёсся рядом, разрезал воздух и воткнулся в грудь твари, хлопнувшей перепончатыми крыльями. Аспарагус вонзил меч в спину другой полугарпии и пинком отправил её к краю ямы, утыканной копьями. Полугарпия шагнула в пустоту и сгинула. Неподалёку пробежал на крохотных ножках блуждающий огонек. Он завис в воздухе над упавшей в яму, развёл ручонками, как бы говоря: «Вы и сами тут справились», и метнулся вверх к лимнаде, сидящей на ветви. Девушка подмигнула Аспарагусу и скрылась в листве.

По лесу растекалась песня сирены, тревожила слух, но разум не дурманила — была ещё слишком далеко.

Ямы окружали Аспарагуса. Земля между ними подозрительно бурлила. Но он не желал тратить чары на выделку моста и спуск ветвей. Повезло — одну яму пересекало упавшее дерево. Ствол, ощерившийся переплетением корней, вёл к твердой почве. Аспарагус пробежал по нему, мельком увидев на дне насаженного на колья дриада. Нагнулся, избегая корней и свисавших с них комьев почвы и вскинул голову, услыхав сверху шелест.

Ещё чуть-чуть — и вырожденка спрыгнула бы с ветви на Аспарагуса. Он ускользнул в повороте. Она приземлилась и выгнулась, поднимая дрожащий вопль. Аспарагус выхватил из-за пояса нож, но в тот же миг из кустарника выскочил Зеф. Он подскочил к вырожденке и наотмашь ударил её палицей по уху.

Казалось, голова девчонки должна отлететь. Но нет. Вырожденка только отступила, запнулась о выросший сорняк и рухнула в плотоядный цветок, раскинувший на траве лепестки. Огромный бутон сомкнулся. Из чрева донеслось шипение вперемешку с бульканьем.

Запела тетива. Чуть поодаль несколько хранителей всаживали в ковылявшую по тропе стемфу стрелу за стрелой. Она шла на стражей, как живая мишень. Шла и собирала стрелы, превращаясь в нечто, омываемое кровью.

— Мастер. — Зеф одёрнул кожаный нагрудник и кивнул.

Аспарагус тоже кивнул и огляделся.

Древо погубило многих вырожденцев, но часть выжила. Одни уже напоролись на мечи хранителей, другие еще буйствовали в лесу. Звенела сталь, трещали ветви. Дым от горящих деревьев утекал в небеса, унося с собой запах горелой коры.

— Где наследник и правитель?! — выкрикнул Аспарагус.

— Так вы же теперь правитель!

— Зеф, не тупи!

Зеф схватил за поводья бегущего мимо элафию. Запрыгнул в седло и отправил скакуна в галоп, тревожа дым.

— Я найду их! — пробасил Зеф под дробный перестук копыт.

Аспарагус ощутил поблизости шевеление. Выцепил среди смога летящее копье и увидел, как две лимнады выскочили из кустов и понеслись невесть куда, перепрыгивая через тела. Слева стрела прошила подступавшего полунаяда — он упал на колени и прижал ладони к груди, пропуская кровь между пальцев. Справа — блеснул разящий кинжал.

Проклятье! Аспарагус ускользнул в повороте. Позолоченный кинжал просвистел мимо и вонзился в дерево, раскрошив кору, потом не удержался и выпал на островок выжженной земли.

Золотой Кинжал! Ну конечно! Кого ещё госпожа Судьба могла подвести к Аспарагусу?

Каладиум подходил, едва переставляя ноги. С его подбородка свисала жирная капля крови. Незажившие увечья тяготили Каладиума, кривили лицо и отжимали силы. И всё же его неспроста одарили столькими незатейливыми прозвищами. Он не внушал бы собратьям страх, ежели бы не умел терпеть, ежели бы из-за ранений оседал в кустах и сдавался на милость врагов.

— Бастард Стального Шипа, стало быть, — прошипел Каладиум, вытягивая из ножен меч. — Меня настигло озарение. Все встало на места, Аспарагус! Эониум знал, верно? Знал, но сокрыл греховное деяние. Первый сын! Первый внебрачный сын, чтоб вас мантикоры разодрали! Вот почему он не позволил тебе жениться на Азалии! Вот почему тянул к верхам, плюнув на меня, хотя я день ото дня выслуживался перед ним, исполняя малейшую прихоть!

Они двигались по кругу, держа клинки наготове. От Каладиума смердело злобой и уязвленным самолюбием.

— Ты тоже знал? — рявкнул он.

— Нет, — Аспарагус до боли стискивал рукоять меча. — При жизни Эониума не знал, узнал позже — мать покаялась перед кончиной.

— Антуриум?..

— Давно догадывался.

Аспарагус и моргнуть не успел, как собрат налетел на него. Звякнула сталь, мечи скрестились и проехались друг по другу, рассыпая искры.

— Не о том ты думаешь! — прокричал Аспарагус, медленно отступая. — Скажи мне, Каладиум! Скажи, на что ты рассчитываешь? Воззови же ты к разуму! Любить — не значит слепо следовать. Полагаешь, Азалия возродит Стальные устои? Ты ведь сам толковал!.. Сам обвинял меня в предательстве владыки Эониума! А что насчет тебя? Ты жаждешь возвращения былых порядков, но одного желания мало! Азалия ненавидит нас! Она нарушила данные тебе обещания! Она убила Клематиса и Птериса! Она убьет тебя, коли…

— Заткнись!

Очередной удар меча Аспарагус парировал наискось. Каладиум ловко вывернулся, нырнул под скрестившиеся клинки и зашипел. Пробежал к ближайшему дереву, едва не пропахав носом почву. Одеяние скрывало раны Каладиума, но рукав его рубахи насквозь пропитался кровью — сшитые порезы, оставленные хинами, открылись.

Ослабевшее тело подвело Каладиума. Он упёр острие меча в землю, навалился на него и слизнул кровь с губ.

— Не враг я тебе, — вымолвил Аспарагус. Каладиум обратил к нему взгляд, полный смятения. — Я не желал переходить тебе дорогу! Никогда! Хватит, Каладиум! Ради Тофоса, прекрати ты уже доказывать мне своё превосходство! Или?.. Признания ожидаешь? Хорошо! Ты лучше. Ты всегда превосходил меня! Я восхищался твоим мастерством и всегда думал, что Эониум к тебе несправедлив!

Аспарагус протянул ладонь. Каладиум зыркнул на неё так, будто ему подсунули дохлую крысу. Услышанное лезвием истины кромсало его и без того израненную гордость. Он цветисто выругался, провожая взглядом прорывавшихся сквозь дым птиц. Казалось, минула целая вечность, прежде чем он отлепил пальцы от коры — и две ладони с хлопком встретились. Аспарагус дёрнул Каладиума на себя, помогая ему сохранить опоры и равновесие.

Гарь забилась в ноздри и напомнила, что сражение не окончено. Близость пламени покалываниями пронеслась по телу. Жаром тянуло с высоты. Аспарагус поздно заметил крылатую тень Рубина, зависшего над ними. Каладиум упёрся ладонями в грудь Аспарагуса, оттолкнул его, а сам рухнул на четвереньки. Словно из ведра, пламя хлынуло вниз с крыльев Рубина. Оно охватило Каладиума, но тот даже не вскрикнул. Просто повалился на бок, превращаясь в кучку пепла, которую скоро разнесет ветер.

— Сдохни! — Рубин хлопнул крыльями и скрылся в удушливом смоге.

— Боги милостивые… — Аспарагус смотрел на пламя, охватившее Каладиума. — Прощай, друг. Прощай, брат.

И рванул на луг — к мешанине сражавшихся, откуда то и дело высвёркивали лучи колдовства.

***

Олеандр не знал, куда отшвырнуло остальных, но его забросило в пекло — в самое чрево побоища. Он не понимал, почему до сих пор жив. Разноцветные вспышки чар били по земле, крушили деревья и то и дело разрезали воздух.

Отец желал разрешить спор малой кровью? Малой, твою ж деревяшку?!

Мёртвые тела усеивали лес, полыхавший колдовским адом. Всё вокруг гремело и звенело. Но Олеандр бежал напролом. Эсфирь и хины кружили впереди на лугу, окутанные дымом и искрами сталкивавшихся снарядов. Он видел их и мчался к ним, позабыв об осторожности.

За спиной шлёпнулось тело дриада с рассеченным горлом. В груди разгорелся пожар, но Олеандр не дозволил ему омрачить рассудок. Только на миг обернулся и снова рванул к лугу. Олеандра прикрывали. Поэтому он просто нёсся, надеясь спасти крылатую дуреху, которая сдуру вмешалась в сражение.

Он зря не отослал Эсфирь в Вальтос. Но кого теперь волнуют сожаления?

— Слева! — раздался крик Зефа.

И Олеандр прильнул к дереву, пропуская летящую стрелу. Она вонзилась в выскочившую из куста полунайру и прошила её навылет. Вырожденка моргнула сразу шестью глазами, захромала и шлёпнулась. Из её спины забила кровь. Тут же десятки мшистых — лимнады! — копий пригвоздили девчонку к почве.

Почти пьяный от творившегося вокруг безумия Олеандр вскинул голову. Отец и Зеф скакали к нему галопом, прорываясь сквозь дым, комья грязи летели из-под копыт скакунов.

Паника распускалась внутри, словно побег цветка. Оглядываясь, чтобы не пропустить удар, Олеандр дождался, когда отец замедлится и свесится с седла, схватился за протянутую руку и запрыгнул на спину элафии.

— Опомятуйся, Олеандр! — прокричал отец. — Воззови к разуму и сосредоточься! Ты рассеян!

Да ну?! Олеандр не отозвался, щуря слезящиеся от ветра глаза. Беспокойный элафия вертел мордой и рвал поводья, не желая скакать к звону и всполохам. Дорога под ним казалась движущейся полосой — пыльной и бесконечной. В невообразимом прыжке он перелетел через поваленное дерево и стрелой выскользнул на луг.

На глазах Олеандра водяной ураган смёл двух хинов и обрушился на землю брызгами. Отец круто развернул элафию, вскинув того на дыбы, и метнул в землю сгусток чар. Перед кружившей на лугу Эсфирь вырос древесный щит. Поток скрученного воздуха врезался в него и рассеялся в дыму. Стрелявшая полугарпия взлетела. Её крылья затрепетали.

— Олеандр! — Эхо крика Эсфирь прокатилось по лугу.

Их взоры пересеклись. Ненадолго. Она устремила залитые белым глаза к полугарпии и ударила. Белёсая дуга света сорвалась с рук Эсфирь, как резинка с рогатки. Полугарпия парила на такой высоте, с какой нельзя упасть, не превратившись в сломанную куклу. Она тоже ударила — потоком скрученного воздуха.

Два снаряда встретились в небе. Дуга света не подавила воздушный поток, но перетекла через него, будто через пустоту. Поток врезался в почву, Эсфирь ускользнула от него, забрызганная грязью. А полугарпию уже окутал свет. Она закричала. Заплясала в воздухе, как пьяная.

— Уведи Эсфирь! — резанул по ушам крик отца. — Пусть бережет силы! Азалия близко!

Потерянность и страх исчезли — будто схлынули к траве. Олеандр соскользнул с элафии, подбежал к Эсфирь и закрыл её собой. Вырвал меч из ножен и бросил вспышку чар в почву. Корень вымахнул из земли, и пикирующая полугарпия сама насадилась на его остриё. Её янтарные глаза сверкнули, обрывки одеяния дымились. На обожжённом лице, исчерченном вздувшимися венами, застыло безумие. Миг — и полугарпия сомкнула веки и обмякла.

Воздух клокотал, перенасыщенный чарами, остервенением и гневом. Пыль и пепел забивались глотку. Вырожденцев на лугу не убывало — казалось, кто-то гонит их сюда.

Олеандр схватил Эсфирь за руку и потянул к деревьям. Боковым зрением он ловил вспышки смерти: тела выродков, хинов, дриад. Видел, как из наруча отца, соскользнувшего с элафии, выскочили когти, и как он резанул по горлу не то нереида, не то наяда.

— Налетайте, хиновы дети! — прорычал Зеф под свист стрел и копий.

Он сражался у края луга. Ударом палицы сшиб полуграяду. Метнул нож в другую вырожденку — и та рухнула и свернулась, будто дитя в лоне матери.

Неподалёку бился Рипсалис. И как бился! Звериный рык, удар, ещё удар! Чары выродков тухли, а сами они разлетались, падали друг на друга, сбивая своих же.

— Тебя учили сражаться? — проорал Олеандр, перепрыгивая через рытвины.

— Не знаю, — пискнула Эсфирь. — Не уверена… Не знаю, не помню… Куда ты меня ведёшь?!

— Спрячься! — Олеандр затолкнул её под ветви и, дождавшись неуверенного кивка, рванул на луг. — Отец что-то задумал, велел тебе не тратить силы!

— Почему?!

— Не ведаю. Но я верю ему!

Олеандр качнулся в сторону, пропуская летящее копье. Следом мимо друг за другом пролетели две стрелы. Он отдался во власть чувств и инстинктов. Тронул лапу пробегавшего хина, кивком направляя его к Эсфирь.

Тронул — и замер, стирая кровь с губы.

Навстречу брела элиада — чистокровная. Чудилось, она просто прохаживалась по полю боя, надеясь собрать уцелевшие цветы. Её окутывала туманная дымка. На голых предплечьях сверкало множество серебристых точек — казалось, кто-то рассыпал по коже лунную пыль. Элиада улыбалась мягко и тепло, как если бы встретила приятеля. Олеандр даже малость растерялся, гадая, друг она или враг. Он попятился. Элиада наступала. А он отступал, подмечая морщинки вокруг её светлых глаз и окутанные туманом мелкие шипы на локтях.

У элиады не было холодного оружия. Вроде бы. Верхняя часть её тела пряталась за бежевой безрукавкой, стянутой широким поясом. Ноги скрывались за чёрными штанами и сапогами с широким раструбом.

Один удачный удар мог решить всё!

Но растерянность сыграла с Олеандром злую шутку. Его окутал серебристый туман, вытекший из шипов элиады. Ощущения обострились настолько, что Олеандр почувствовал толчки крови, мчавшейся по венам. Почувствовал, как под ладонью натягиваются и рвутся клейкие нити — липкая обмотка на рукояти меча. Моргнул раз — и в памяти пробудилось усиленное стократ воспоминание о смерти матери, сердце отозвалось тянущей болью. Моргнул два — и потонул в туманной круговерти.

Когда она развеялась, Олеандр обнаружил, что стоит у края обрыва. Здесь погибла матушка, — мелькнула мысль и оголила замшелую боль утраты. В горле запершило. Олеандр вытянул шею над пропастью и увидел на дне розовые цветы, точно повторявшие очертания мёртвого тела матушки. Цветы проросли там, где оборвалась её жизнь. Возможно, две жизни.

Обман! Обман! Обман! Олеандр отказывался верить увиденному. Он не хотел смотреть, но голова будто окаменела. Горечь потери отравой разлилась в душе. Он шагнул в пропасть и…

…Не упал.

Разум ухватился за несоответствие и заработал, трезво оценивая обстановку. Дурман схлынул, открыв взору поле боя. В руке проявившейся элиады сверкнул нож. Олеандр схватил её за запястье, вывернул руку за спину и всадил в поясницу меч.

Матушка не хотела бы, чтобы Олеандр погиб столь нелепо. Она не хотела бы, чтобы он сдался так рано!

Слишком рано! Нет! Ни за что!

***

По лугу проносились ураганные ветра. Неистовые и порывистые, они пропахивали землю, наклоняли ветви, разгоняли сражающихся. Эсфирь будто в кошмар окунулась. Боль выжигала из груди воздух, сердце заходилось в бешеном танце. Дерущиеся гибли один за другим, но сейчас Эсфирь не могла упокоить их души. Слёзы текли по щекам и омывали ссадины на лице и шее. Резь в крыле и кровь на руке подсказывали, что Эсфирь не затерялась в лабиринтах страшных снов, откуда нет выхода.

Она прижалась к дереву. Задрала голову. Сквозь игру теней и света увидела в небе вражеских летунов. Воздушные потоки скручивались рядом и срывались к живым мишеням. Перья-лезвия дождем сыпались с крыльев иных вырожденок. Почва взрывалась грязью после каждого раскатистого удара.

Многие дриады и лимнады уже примчались на поле боя. Окруженный морозной дымкой Глендауэр отталкивал Олеандра к отцу, Аспарагусу и другим стражам, которые сбегались к краю луга и выстраивались вдоль деревьев шеренгой. Некоторые хранители леса и хины не успели отступить. Не успели прошмыгнуть между навалами трупов и обломками копий, врезавшихся в почву. Невозможно было смотреть, как воздушные потоки подхватывают опоздавших, кружат в дыму и сбрасывают наземь.

— Путы! Вместе! — Выкрик Антуриума прозвучал так, будто кто-то ударил молотом по колоколу.

Дриады в шеренге присели. Десятки пар рук, охваченных светом чар, прилипли к траве. Зелёный колдовской ковер расстелился к наступавшим вырожденцам. Крылатые сразу рванули ввысь. Бескрылые поплатились за нерасторопность: шипя и скалясь, они принялись вырываться из сорняков, окольцевавших ступни.

Луг полыхал зеленью колдовства. Сорняки разрастались всё пуще и пуще и крепко опутывали тела вырожденцев, облепляли и сковывали, сдавливали и забивались в носы и глотки.

Эсфирь зажмурилась. А когда распахнула веки, увидела застывшие на лугу… статуи. Не верилось, что ещё недавно подопечные Азалии рвали и терзали. Теперь они оцепенели, закованные в растительные доспехи. Превратились в изваяния, наглухо опутанные сорняками. Сотни цветов проклюнулись на живых удавках — распустились на связанных телах.

Рот Эсфирь приоткрылся, с похолодевших губ сорвалось:

— Так жестоко…

Она уже не знала, к кому обращается: к защитникам Барклей или к Азалии, за которую вырожденцы — и не только они! — бились насмерть. Кто прав? Кто виноват? Войны и битвы уродливы. Везде и всюду! С любой стороны!

Истощённые и израненные дриады и лимнады едва держались на ногах. Они устремляли дурные взоры к небу, следя за вражескими летунами, взмывавших выше и выше. Вырожденцы явно взяли передышку. Выжидали.

Кровь! Кровь! Кровь! Она была повсюду.

Алые нити сосульками свисали с волос Олеандра.

Голубые кляксы осели на нагруднике и лице Глена.

Очертания бойцов терялись, тонули в огне и дыму, в мороси и тумане.

Эсфирь заметила среди дриад Антуриума. О нём говорил Каладиум. Отец Олеандра прежде заточил её в пещере. Или нет? Может, Каладиум нарочно указал на него? Поди разберись…

Антуриум вёл себя странно. С того мгновения, как он прискакал в селение, Эсфирь не покидала мысль, что он о чем-то умалчивает. Будто точно знает, как победить, и разыгрывает свою лучшую партию в живые шахматы. Почему он желал, чтобы Эсфирь сберегла силы? Почему Олеандр велел ей спрятаться? Она должна ударить, когда прикажут? Она чем-то превосходит других бойцов?

Глупости! Хотя… Она поймала золотой взгляд Антуриума и тронула браслет с лоскутом кожи.

— Я знаю, кто вы, — прочитала Эсфирь по губам Антуриума. Он прижал ладонь к груди и едва заметно поклонился. — Помогите… Прошу…

Знает!.. Он знает, что Эсфирь вырожденка! Он знает куда больше, чем говорит!

Если она сбросит браслеты… Если воззовёт к запертым силам…

Рёв конха прокатился по лесу, оповещая об угрозе.

Ряды бойцов дрогнули, готовые отразить атаку пикирующих летунов. Но прежде чем те ударили, Эсфирь выбежала на луг. Обогнула пару зелёных статуй. Сорвала браслеты и, хлопнув крыльями, взмыла ввысь.

Она одна осталась на шахматной доске? Её приберегли для последнего хода, чтобы свергнуть королеву?

Хорошо. Эсфирь исполнит волю Антуриума. Олеандр ведь ему верит.

— Вихрец! — Чей-то крик утонул в гуле ветра.

Теперь в воздухе плясали не только вырожденцы. Им в спины, приближаясь в полёте, дышало существо, похожее на огромную ящерицу. На его белоснежной чешуе играло голубоватое сияние, облизывало вытянутую морду, оплетало шипастый хвост и перепончатые крылья. Из тьмы клыкастой пасти вырвалось морозное облако, а затем — рык, похожий на треск ломающихся брёвен.

Вихрец ушёл вбок белой лентой. Эсфирь, наконец, рассмотрела восседающую на нём наездницу. Азалия вся сочилась голубым светом, её глаза переливались золотом.

Вот она — виновница всех бед. Только она заслуживает смерти!

Чары растеклись по венам Эсфирь. Боль и злоба, обиды и сожаления: чувства вспыхнули в глазах пламенем и подёрнули мир чёрной пеленой. Дымясь, Эсфирь летела. С кожи стекали чёрные сгустки колдовства. Одни зависали в воздухе туманными черепами, другие оборачивались тенями эребов и выстраивались за спиной. Эсфирь сверкала — сверкала, как солнце, а с её пальцев соскальзывала тьма. В нарастающем гуле дохли звуки. В угольном тумане терялись контуры и краски.

Перо-лезвие укусило за плечо, второе — отсекло прядь волос. Плевать! Эсфирь не видела ничего, кроме отвратных золотых глаз. Она не питала к Азалии никаких чувств. Лишь желала смотреть, как жаркий свет сжирает мерзавку, и как она неспешно растворяется в нём, захлебываясь криком.

Столь отрадная картина достойна воплощения!

Это ведь так весело! Так забавно!

***

Призывы к отступлению били по ушам. Олеандр слышал крики соплеменников. Чувствовал, как его подталкивают к деревьям, уводят в чащу. Он спотыкался о коряги, но отступал, тщась осмыслить видимое.

Ещё до того, как Эсфирь выбежала на луг и взмыла ввысь, Олеандр заметил, как её глаза застлал мрак, а на лице, извиваясь, вспухли чёрные вены. Теперь же Эсфирь летела навстречу вихрецу и врагам. Летела — и от её безумной улыбки по коже пробегал мороз.

Вырожденка! Она — вырожденка! Но как?..

Привычная картина разбилась и разлетелся на осколки. Но ненависть и отвращение не отравили Олеандра. Чувства остались прежними. Разве что страх сковал горло. Разве что изумление вперемешку с непониманием пустили по телу мурашки.

Двукровная, чистая — неважно! Олеандр молился об одном: чтобы сражение не отняло у Эсфирь жизнь.

Он не сводил глаз с солнца, которым обернулась Эсфирь. Её окутывал кокон слепящего света, разраставшийся всё пуще. Вокруг кружили сотканные из мрака существа, похожие на плотные тени. Не присмотришься — не поймешь, что они слеплены из чар. Рогатые, с перепончатыми крыльями, с копытами и хвостами, увенчанными грузными лезвиями, они мухами вились рядом с Эсфирь и прикрывали её, испуская мрак.

Нараставшее гудение пожирало песнь битвы. Враги пытались приблизиться к теням и кокону Эсфирь, но тут же отлетали, спугнутые тьмой или светом. Опалённые тела сыпались на деревья. Одни исчезали в зарослях, другие повисали на ветвях, безвольно раскинув дымящиеся конечности.

Эсфирь преследовала вихреца.

— Боль! Боль! Боль! — От её криков, звучавших все напористее, вздрагивали зависшие в воздухе дымные черепа.

Каждый возглас направлял тени.

Скорость их полёта восхищала. Они вспарывали воздух крыльями и хвостами, и чёрные сгустки чар соскальзывали с них, разя выживших недругов. Друг за другом вырожденцы падали с высоты и тонули в дымных шляпах, вспухавших над кронами. Тени схлопывались и возрождались. Снова и снова расплескивали тьму. Снова и снова брались за руки и водили хороводы вокруг пикирующих тел.

Свет и тьма — всё перепуталось! Олеандр уже ничего не понимал. Ничего не видел, кроме чёрно-белой мешанины. Из-за усиливающегося жара мысли путались и испарялись. Глаза щипало от слёз. Но Олеандр уловил мутное белое пятно — вихреца, вынырнувшего из облака.

Вихрец хлестнул искрящимся хвостом. От его туши разошлась волна, как от брошенного в воду камня. Морозные вуали стекли с крыльев и лавинами понеслись на Эсфирь. Без толку! Снаряды не настигли её световой кокон — испарились раньше, высушенные его жаром.

Как видно, зерно понимания проклюнулось: Азалия сообразила, что преимущество ей не улыбается. Не в этой битве! Она сменила тактику. Теперь вихрец избегал Эсфирь, петлял в небе, силясь запутать и сбить её с толку — оторваться от преследования и выкроить шанс для побега.

— Малахит!

— Олеандр!

— Наследник!

Знакомые голоса доносились будто со дна колодца. Олеандр вцепился в дерево, наблюдая за сражением. Уши болели. К горлу подкатывала дурнота. Малейший вздох отдавался резью в груди. Олеандра тянули назад, к укрытию, отрывали от дерева, но он врос пальцами в кору.

Вихрец рванул с высоты, водяная броня обтекала его и Азалию. За ними ожидаемо помчался световой кокон, перенасыщенный жаром и гулом.

— Эсфирь… — прохрипел Олеандр.

Зверь раззявил клыкастую пасть. Во тьме глотки, толстея, спутались серебристые нити чар.

Азалия что, решила ударить по отступающим?

Твою ж!.. Олеандр вдруг понял, что решение — прилипнуть к дереву — далеко не самое удачное. Отпрянул от ствола. На запястье сразу же сомкнулись холодные пальцы брата.

Рывок — и Олеандра снова куда-то потащили. Развернули, толкнули в спину. Он пошёл, затем побежал, то и дело оглядываясь. Собственная противоречивость рвала на куски. Одна часть Олеандра желала броситься в пекло к Эсфирь, а другая отметала столь безумную затею и велела спасаться.

В самом деле! Да он скорее превратится там в обугленную головёшку, закованную в лед!

Вихрец приближался к земле. За ним нёсся кокон Эсфирь.

Крылатая тень расползалась по лугу. Вихрец пикировал почти отвесно, когда голубое пламя хлынуло из его горла и обрушило на землю град. Мелкие льдины заколотили по деревьям, стоило зверю изменить положение тела и мазнуть брюхом по раскиданным телам. Он взял круто вверх и почти вертикально устремился ввысь.

Световой поток вырвался из кокона Эсфирь и врезался в почву. Тела и горящие обломки словно взрывом разметало. Часть скатилась в образовавшуюся на лугу воронку и сгинула в столпах чёрного дыма.

Ожидалось, что Эсфирь вновь рванёт за вихрецем. Но нет. Её кокон замер над лугом и закрутился. Лучи выстреливали из сердцевины, белое сияние заливало землю.

Воистину, с небес упало второе солнце!

Хранители на ветвях вскинули луки и арбалеты и начали шить. Но стрелы и болты не долетали до вихреца. Он стремительно набирал высоту, теряясь в тучах.

Дриады и лимнады бежали в лес. Олеандр не мог похвалиться такой прытью — лодыжку дёргало болью. Почва под ногами неожиданно ушла вниз. Хватаясь за ветви, он скатился по склону и чуть ли не в полете нырнул в землянку под корнями дерева.

Глен заплыл следом. Примчались отец и Аспарагус. Они принялись заколачивать проход древесными щитами — одним, вторым, третьим. Слой за слоем перегородки отсекали свет.

В укрытии сгустилась тьма. Но тут же её разогнали белые огни, заплясавшие на ладонях Глена. Отец опёрся о щиты и тронул кулон на груди: золотые волосы мойры, опутывавшие небольшой обод, мигали — чудилось, в их толще бьются крохотные сердца.

Аспарагус стоял рядом. Промокший от крови, он теребил маску. Его глаза до сих пор были сплошь зелёными, без зрачков.

Перед взором Олеандра взрывались тысячи звезд. Он приложил дрожащий кулак к губам и зажмурился.

Одному Тофосу известно, что творилось снаружи, но вскоре по древесным щитам ударило. Не сильно — будто кулаком кто стукнул.

— Ещё немного. — Отец откинул меч и небрежно взмахнул рукой.

Щиты, закрывавшие проход, раскрошились и осели подпалёнными обломками. Дым, словно враг, прорвавший осаду, хлынул в землянку, принося с собой запах крови и жжёной древесины.

Спасаясь от жара, Олеандр прикрыл ладонью нос и губы. Из-за гудения в ушах он не слышал ни голосов, ни стонов дочерна иссушенных деревьев. Прихрамывая, он вынырнул из укрытия следом за отцом — и мысок сапога зарылся в мёртвую почву, усеянную огоньками. Часть ростков и кустарников сгинула. Из тех, что уцелели, пламя ещё вытягивало жизнь, пожирая их медленно — прутик за прутиком, листок за листком. Лес терялся в дыму. Два облысевших, вырванных из земли дерева упали друг на друга, сцепившись верхушками.

Боги милостивые! Потрясение выжигало воздух из груди. Олеандр стоял не шевелясь, раздавленный увиденным. Смотрел, как горят деревья. Как из трещин в почве ещё вырываются витки белых чар — остаточный свет от разгоревшегося кокона, который явно стёк с Эсфирь.

Невероятно! Ударив всего раз, она уничтожила природу на сотни шагов от луга!

А где Азалия? Где вихрец? Сбежали? Или пали?

На листьях Олеандра запеклись кляксы крови. Он поймал золотой взгляд отца. Тот посмотрел на него, будто за что-то извиняясь, и зашагал к лугу.

Дриады и лимнады выползали из убежищ. Выдавали себя шёпотом и опасливыми взорами. Олеандр тщетно пытался прислушаться к разговорам. Глендауэр и Аспарагус стиснули его с боков и тоже оглядели мёртвые земли, послужившие усыпальницами и друзьям, и врагам.

Отец шёл вперед. С его разведённых рук срывались чары. Зелёные паутины разбегались по лесу, разрезая дымные клубы, и распутывались, сплетаясь в узоры из перекрещенных линий.

Приказ не нападать? Не вмешиваться? Олеандр не сумел развить мысль, но уцепился за неё, просто чтобы не сойти с ума. Он увидел Эсфирь. И один взгляд на неё заставил сердце сжаться.

Она стояла на лугу. Впившись когтями в почву и скалясь, застыла среди обгоревших тел — вся всклокоченная, заляпанная кровью, с прилипшими к лицу кудрями. Кокон света исчез. Теперь из спины Эсфирь росли черные плети. Она выдыхала мрак. Её тело сочилось тьмой, которая расползалась по лугу, застилая следы побоища.

Эсфирь вскинула руку. Полоса чар, чёрная, с едва приметными белыми вкраплениями, вспыхнула у ладони. И развеялась, явив клевец, повисший в воздухе. Длинную рукоять венчали металлические пальцы — они сжимали изогнутое, призрачно-тонкое, почти нереальное лезвие.

Что за оружие? Оно казалось знакомым.

Эсфирь держала клевец, когда Олеандр прощался с Драценой. Точно! Но… кажется, он видел это оружие ещё раньше. Но где? Вспомнить не получалось. Чтобы перебрать старые воспоминания, нужны были силы, а их не осталось. Поэтому Олеандр просто наблюдал. Щурясь, он скользил взглядом по лицу Эсфирь, обезображенному вспухшими венами, и подспудно сознавал: она покончила с бойней.

Покончила. Но какой ценой?

Ныне поза Эсфирь отдавала звериной хищностью — она словно искала куклу для терзания. Не было больше милой девчушки. На лугу расплескивала чары вырожденка. Её глаза горели огнем ненависти — готовностью снова ввязаться в битву и полным непониманием, кто друг, а кто враг.

Олеандру хватило бы дурости и смелости рвануть к Эсфирь, сжать её плечи и встряхнуть — он почему-то верил, что сможет её успокоить. Но мешали раны. Сковывало знание, что столь глупая выходка породит жертвы. За Олеандром ведь потянутся брат и Аспарагус, вслед за ними — хранители.

А если Эсфирь их убьёт? Не погибнет ли Олеандр? От её руки.

Череду мыслей разбил голос брата:

— Владыка Антуриум желает отнять у неё чары.

— Истинно, — вторил ему Аспарагус.

Олеандр затаил дыхание. Отец подступил к лугу. Часть хинов защищала его, другие выскользнули из-за деревьев, окружая Эсфирь. Все как один звери подняли лапы, на каждом когте плясал сгусток чёрных чар.

Эсфирь сжала клевец. Встала. Плети на её спине разрослись и снова зашевелились.

— Партэ ти магейа![1] — услыхал Олеандр крик отца, и чары хинов градом обрушились на Эсфирь.

Она уворачивалась. Пыталась взлететь, но тщетно. Хины попадали в неё, били непрерывно, и колдовство утекало из тела Эсфирь. Плети таяли, не успевая никого опутать. Леденящий кровь визг сорвался с её губ и прозвенел в небесах. Эсфирь швырнула клевец. Тот рассёк воздух и вре́зался хину поперёк груди. Столь пустяковый удар разве что дитя сбил бы с ног. Но хин вдруг оцепенел и упал замертво. За ним на окрашенную кровью траву осела и Эсфирь.

Она упала без чувств рядом с телами, часть из которых была сожжена не то что до мяса — до костей.

— Не убил. — Олеандр зашипел. Ногу дёрнуло болью, и он опёрся на плечо брата. — Отец!..

— Возвращайтесь в поселение! — отозвался отец и присел на корточки рядом с Эсфирь.

— Но…

— Без «но», Олеандр! Возвращайтесь и ждите меня! Ваш бой окончен! Азалия улетела!

Мрак поднял с земли браслеты Эсфирь. Отец подхватил её, и она безвольно обмякла на его руках.

Олеандр хотел броситься к ней. Обнять. Прокричать, что произошла чудовищная ошибка — что Эсфирь не испускала потоки чёрно-белых чар и не сверкала, как солнце, сорвавшееся с небес.

Это ведь Эсфирь! Она исцелила дриад, Олеандра, Фрез, Рубина — чтоб ему ядом поперхнуться!

Она друг, а не враг!

Слова рвались на волю и оседали на губах горечью. Понимание, что Эсфирь — вырожденка, уже пустило корни в сознание Олеандра и исказило лица защитников леса. Одни смотрели на неё с опаской и недоверием, а во взорах других читалось желание поскорее перерезать ей горло.

В тот миг Олеандр осознал, почему отец поспешил унести её с поля боя и затеряться в клубящемся дыму. И тогда же разум озарила другая истина — Эсфирь не вернётся в Барклей.

[1] Партэ ти магейа — слова, сказанные на древнем языке. Просьба отнять магию.

Глава 34. Там, где всё началось

Эсфирь не хотела приходить в себя. Неведомые силы тянули её к свету, но она упрямо сжимала кулаки и веки. Запиралась во тьме и ныряла в забытьё, спасаясь от мрачных мыслей. Жаль, сопротивляться становилось всё труднее. Слух ловил чужие шаги, какую-то возню. Картины пережитого наливались красками, крепчали и маячили перед внутренним оком, тревожа сердце. Эсфирь дёрнула рукой — правый браслет, с перышком, звякнул о пол. Левый, с лоскутком кожи, тоже был на месте. Они вновь сковывали запястья, будто изощренные оковы.

Значит, Эсфирь не убили. Просто обезвредили, лишив колдовства. Хорошо. Но где она? Как сюда попала?

Так странно… После того, как она узнала свою сущность, её присутствие в этом мире казалось неправильным. Казалось, кто-то насильно вырвал её… из дома? И выкинул в Барклей.

Может, она неспроста очнулась в прошлом у Морионовых скал? Может, она жила с эребами под землёй? А ежели она пророет дыру — очень глубокую! — и попытается отыскать собратьев?

Глупость какая, ну! Досадуя, что укрепиться во снах не вышло, Эсфирь моргнула раз, второй. Ни луга. Ни воинов. В четырех-пяти шагах напротив высилась стена — чёрная, дрожащая и смазанная. Клочья пара облизывали её, оседая на щербатых камнях крупинками влаги.

В ушах звенела тишина. Эсфирь вдруг осознала, что её бросили в пещере, и рядом никого нет — только сталагмиты и пара валунов. В груди вспыхнул пожар. Ломота охватила тело, подогревая кровь. Глубокий вдох повлёк жгучую боль — словно в лёгкие впились раскалённые жала.

Почудилось, Эсфирь увидела себя со стороны — увидела на лугу озверевшую вырожденку, внутри которой зрела ненависть и непрерывно копились чары.

Бой. Навалы мёртвых тел. Враги и друзья. В какой-то миг они перемешались. Сила, тяжелая и древняя, отравила кровь, и Эсфирь пожелала уничтожить всё и вся! Чистая ярость ослепила. Чары переполнили до краев, готовые пронестись через лес и взорвать горы.

И Эсфирь выплеснула свет. Он рванул, дотла изжигая мёртвых, круша деревья, испепеляя траву.

Хины! Потом она убила одного клевцом. Быстро и бездумно. Без колебаний, без тени сожаления.

Вина и боль обожгли только ныне.

Смертельный удар по другу не должен был даться Эсфирь так легко. Не должен был!

Снимая браслеты, она сознавала, что рискует и ступает на лезвие ножа. И всё же внутри теплилась надежда: Эсфирь до последнего верила, что сумеет удержаться на грани и сохранить ясность ума. Но… Не получилось.

— Я чудовище, — сообщила она равнодушным сводам пещеры над головой.

И заворочалась на лиственном настиле. Села, борясь с желанием отыскать что-нибудь острое и воткнуть в сердце.

Словно по подсказке свыше, рядом прозвучал голос:

— Мы там, где всё началось.

— Там, где всё началось… — эхом повторила Эсфирь и поёжилась, сообразив, что беседует с живым существом — не с внутренним голосом.

Она узнала мужчину в тёмном углу, и это узнавание не радовало. Правитель Антуриум? Хотелось ответить «нет». Даже вырожденцы, по которым она била, гоняясь за Азалией, пугали меньше, чем отец Листочка.

Вообще-то Эсфирь толком не успела с ним пообщаться. Не довелось, не выпал шанс. Просто он таил в себе столько загадок, что ему давно полагалось бы распухнуть и затрещать по швам.

— Я… — Она сглотнула. — Вы… Сражение окончено? Вы отразили удар?

— Истинно.

— А ваша сестра?..

— Жива. Вы её спугнули.

Что же получается? Эсфирь спалила луг. Изувечила тела павших. Умертвила хина, но до тётки Листочка не дотянулась?

На коже россыпью выступили мурашки. С губ соскочил нервный смешок. Эсфирь прикрыла рот ладонью, потому что расхохотаться на такой ноте было бы попросту некрасиво.

— Мы там, где всё началось, — произнесла она, чтобы отвлечься от мыслей о превратностях судьбы.

В пещере клубились пары, причём довольно едкие и зловонные, отдававшие серой и копотью. Эсфирь скользнула пальцами по полу, смазывая угольную пыль. Верная догадка прокралась в голову. Там, где всё началось! Ну конечно! Морионовые скалы! Пристанище эребов!

Эсфирь очутилась в каменном логове, откуда её прежде вызволила Азалия. Только сейчас валуны не преграждали путь к свободе. Сквозь щель в пещеру проникал рассеянный лунный свет, серебря лужайку за ней. Блики прыгали по черепам бродивших там хинов и мерцали на их чадящих тьмой телах.

— Они не ушли! — Эсфирь растянула губы в улыбке, по сердцу будто мазнули пушистой лапой. — А Небо?..

— Найдёт вас, — прошелестело сбоку. — Обождите. Я видел его в лесу. Силины довольно умны.

Наверное, Антуриум и сам недавно вынырнул из дрёмы, либо ещё не отошел от ужасов битвы. Его скупые речи и движения говорили об усталости и попытках собраться с мыслями.

Выходит, это он унёс Эсфирь с поля боя? Унёс от клана. От Олеандра…

Что ж, здравое решение. Будь она на месте Антуриума, тоже утащила бы кого-то вроде себя подальше.

На вкус Эсфирь молчание слишком уж затянулось, поэтому она его нарушила:

— Вы не боитесь меня?

Антуриум поглядел на неё исподлобья. От него не веяло угрозой. Его золотой взор не резал — напротив, он словно прогонял тяжесть и согревал, заставляя дышать.

— Не боюсь, потому что вы не чудовище, — выдал Антуриум мягко и вкрадчиво и откинулся на стену, согнув ноги в коленях. — Не сущность нас определяет, Эсфирь. Важное кроется в выборах.

— У меня…

— Нет выбора? — Антуриум усмехнулся. — Вы ошибаетесь, выборы стелются перед каждым. Некоторые из них ни к чему не ведут. Некоторые несут благо или разрушают. А другие и вовсе судьбоносны, они диктуют и пишут истории и существ, и мира.

Ежели поразмыслить, Эсфирь и правда выбирала. И не раз, не два. Она могла бы не ждать Олеандра у курганов. Могла бы не возвращаться в Барклей, не срывать в бою браслеты. Но она ступала на другие пути. Разгоняла ветра и сеяла бурю, отдавая предпочтение иным выборам. Правильным? Неправильным? Кто знает? Дорога решений сложилась и привела Эсфирь туда, где всё началось.

— Я поселил в вашей голове тяжелые мысли, — вымолвил Антуриум. — Прошу прощения.

— Нет-нет, вы ни в чём не виноваты. — Морщась и кривясь, Эсфирь сложила за спиной перемазанные кровью крылья. — На самом деле, это очень интересный разговор.

— Соглашусь. И сын мой согласился бы.

— Листочек…

Ненавидит ли он Эсфирь? Проклюнулись ли в нём презрение и отвращение?

— Я поступил грубо, сознаю, — негромко продолжил Антуриум. — Поначалу я желал укрыть вас в поселении. Но позже счёл эту затею безрассудной. Боюсь, далеко не все хранители отнеслись бы к вам с должными пониманием и снисхождением. Да и для нас соседство со столь незаурядной одарённой — непозволительный риск. К несчастью, большинство дриад видит в вас…

— Чудовище?

— Прискорбно, но истинно. А сын мой… — Антуриум стряхнул с кожаного нагрудника листья, прилипшие к запёкшимся пятнам крови. — Ныне сознание Олеандра охватили смятения и страх, — голос Антуриума опустился до шёпота. — И тем не менее, невзирая на произошедшее, невзирая на вашу сущность, думаю, он до сих пор благоволит вам. Он многим вам обязан. Вы рождаете в его уме вопросы, а его всегда вели интерес и жажда познания нового. Словом, он побежал бы за вами. И такой исход уже мне не приходится по нраву.

Последние слова ударили наотмашь. Эсфирь поджала губы. Гнев пробудился, но к нему примешались и светлые чувства — радость и умиротворение. Эсфирь знала, что Олеандр любит и уважает отца, беспрекословно верит ему и его суждениям. И если только Антуриум не солгал, значит, Листочек не возненавидит Эсфирь. Даже больше — Олеандр помчался бы за ней, если бы не…

Она посмотрела на его отца — и холодок кольнул сердце. Будто она пришла свататься, а предки суженого дали ей от ворот поворот.

— Верно, ныне вас терзают вопросы. — Антуриум внимательно смотрел на неё, и его глаза отливали золотом. — Я хотел бы ответить на них и поведать о своих выборах. Разрешите?..

Запутавшись в противоречивых чувствах, Эсфирь смогла лишь хлюпнуть носом и кивнуть.

— Что ж… — Антуриум потёр короткостриженую бороду. И наградил Эсфирь взглядом, казалось, искавшим прощения. — От рождения я наделён даром предвидения. Картины, которые я созерцаю, невнятны и туманны, а порой откровенно лживы, ибо будущее нестабильно и многогранно. Зачастую я отмахиваюсь от них, и они теряются в безвестности. Но одно видение тревожило меня изо дня в день, и я всерьез обеспокоился.

— Что вы видели? — Голос Эсфирь дрогнул.

— Вас. — Антуриум хмыкнул. — Из вашей спины росли чёрные плети. Вы стояли на лугу. Среди горящих деревьев, окруженных дымом и телами. Я не знал, кто вы. Не знал, где вы и когда появитесь… ежели появитесь. Я не смог разгадать вашу сущность и покинул Барклей, чтобы отыскать ответы. Направился в клан, которому подвластно прояснять и разворачивать видения. К мойрам.

— Вы заточили меня в этой пещере? — Эсфирь старалась глядеть куда угодно, только не на Антуриума.

— И едва не совершил непоправимую ошибку, — отозвался он. — Едва не поплатился за спешку и суетливость. Да, я наткнулся на вас и обрушил камни. Прежде я понял, что вы вырожденка. Вы предавались сну, и чёрно-белые сгустки чар окутывали вас облаками. А чёрное и белое — главные противоположности, несовместимые от начала времен.

— Ясно.

А что она могла ответить? Эсфирь не посмела бы осудить Антуриума. Он стал правителем не для того чтобы щадить врагов, которые подобрались к лесу. Он тревожился о клане. Разумно ли винить его за беспокойство? Не винит же никто травника за прополку сорняков.

И всё равно Эсфирь теперь смотрела на Антуриума как на непреложное зло. Двойное! Он ещё и своего сына от неё отвадил.

— Я полагал, что вы погибли под завалами, — прервал Антуриум безмолвие, которое из неловкого перерастало в гнетущее. — И помчался к мойрам, рассудив, что в одиночку вы вряд ли сумели бы породить увиденные мной разрушения. По издёвке небес, тогда же Азалия и Каладиум посеяли в Барклей первые семена смуты. Ростки пускали корни, покуда я пребывал в пути. Я достиг цели и… Что вы знаете о мойрах, Эсфирь?

— Почти ничего. — Она развела руками.

— Это дети Тофоса, — пояснил Антуриум. — Но для поклонения они избрали иную высшую сущность — Судьбу. Часто их так и называют — слуги Судьбы. Общество мойр мало кого прельщает. И они отвечают взаимностью, не торопятся распахивать двери перед всеми желающими. Их считают весьма своеобразными. Опасными. Отчуждёнными. Но так уж вышло, однажды я уберёг одну юную мойру от гибели. И её клан нарёк меня другом. Мойры преподнесли мне два дара. Один из них — шанс заглянуть в круговерть прошлого и прощупать дороги будущего. Вот его-то я и потратил, прискакав к ним. И увиденное перевернуло мои представления о грядущем ненастье. Я многое тогда узнал, многое переосмыслил. Я понял, кто посеял смуту. Увидел сестру, Каладиума, Аспарагуса, Олеандра, вас… Увидел и просмотрел дороги будущего. Изучил каждую из них и помчался в Барклей.

Ну точно! Прежде Эсфирь как в воду поглядела, предположив, что отец Листочка знает о многом наперёд и отыгрывает партию в живые шахматы. Вернувшись в поселение, Антуриум с ходу влился в суматоху. Вроде бы даже обмолвился, что многое видел, но в объяснения не пустился. Почему?

Насущный вопрос закружил в голове, но Эсфирь не позволила ему соскользнуть с языка.

Вдохнув поглубже, Антуриум дополнил:

— Все мы свершали выборы, которые влияли на последствия. История могла сложиться по-разному. Но одна точка будущего извечно оставалась неизменной и нерушимой. Моя сестра нападала на селение при любом раскладе. Благо я вернулся до того, как мой сын дал ей бой. Я возвратился и слегка изменил его планы, постарался разрешить спор малой кровью.

— Почему вы смолчали? — всё-таки выпалила Эсфирь. — Вы могли бы рассказать нам обо всём и… Вы видели глаза собратьев? В тот миг, когда вы сказали, что передадите сестре бразды правления…

— Полагаю, они изумились.

Не то слово! Олеандр так вообще едва не взорвался!

— Будущее нестабильно и многогранно, — повторил Антуриум. — Это очень тонкая материя. Это образы, гуляющие во времени. Мчащаяся по переплетению дорог шаткая повозка. Она легко сворачивает с намеченного пути. Мои познания о грядущем отчасти грядущее породили. Но познания других существ могли его переиначить или вовсе разрушить, сознаёте?

Нет! У Эсфирь уже голова кипела. Она схватилась за неё и потянула за кудри, чуть не выдрав клок.

— Бой отгремел, — донеслись до ушей слова. — И моё былое видение воплотилось. Я наяву увидел вас. Из вашей спины росли черные плети. Вы стояли на лугу. Среди горящих деревьев, окруженных дымом и павшими. Не врагом вы нам приходились, а другом. Простите меня, Эсфирь. Простите мою предвзятость. Страшно подумать, как повернулась бы история, ежели бы обрушенные мной камни отняли у вас жизнь. Я благодарю вас за помощь.

Хины на лужайке давно замерли и устроились на траве, усиленно делая вид, что переводят дух, а вовсе не наблюдают за Эсфирь, опасаясь Антуриума. За чадящими телами чернели деревья, лунные блики подрагивали на листве и зелёной поросли, словно подмигивая из темноты.

Ни дыма, ни всплесков чар. Казалось, лес снова задремал, смахнув суету и грязь побоища.

Сколько времени прошло?

— Вы знаете, кто я? — выдавила Эсфирь. И раньше, чем получила ответ, увидела его на смуглом лице. — Это правда? Я…

— Древняя. — Антуриум неспешно моргнул, не выказав и тени удивления. — Эреба-гемера. Браслеты, которые вы носите, сдерживают вашу сущность. Никому из ныне живущих неподвластно сотворить столь ценные артефакты. Они уникальны, и я посоветовал бы вам беречь их как зеницу ока. И ни в коем случае не доверяйте клевец Погибели посторонним.

— К-клевец… Чего?..

— Кого, — тихо, но с толком проговорил Антуриум. — Погибели. Или Танатос, ежели переводить на древний. О клевце мне известно побольше, он упоминается в сказках. Легендарное оружие, касание которого отрезает душу. Ходят слухи, что его призрак иногда проявляется там, где истекают кровью толпы. Думаю, однажды клевец признал либо в вас, либо в ваших предках достойных хозяев. В чем-то схожий клинок ныне покоится у дриад. Сабля Дэлмара. Вот она некогда тоже признала в Дэлмаре хозяина.

Нет. Тут у Эсфирь что-то не складывалось. Прикасаясь к клевцу, думая о нём, она ощущала себя чем-то большим, нежели хозяйкой редкого оружия. Она могла видеть души. Она знала, что существует другой мир — мир духов, лишенный жизни и красок.

Её мир. Её территория. Её земля. Её частичка всегда там — с потерянными душами. И здесь. И там. Она и клевец — одно целое. Они не убивают. Они провожают и успокаивают.

Она родилась такой, потому что души нуждались в помощи. Потому что кто-то должен был занять это место.

Она… она и есть Танатос? Погибель?

— Предвосхищая ваш следующий вопрос, — снова подал голос Антуриум, — скажу, что не ведаю, как вы очутились у Барклей. Но подозреваю, что перемещение отняло у вас память.

— Она вернётся?

— Не берусь судить. Вы очень необычная девушка. Вас нужно разгадывать.

Под прицелом обманчиво добрых и понимающих глаз Эсфирь лихорадочно размышляла.

А затем полюбопытствовала:

— Почему вы рассказали мне обо всём? Не страшитесь, что я раскрою ваши секреты?

— Вы о моём даре? — Повеселевший золотой взор скользнул по Эсфирь, отзываясь дрожью. — О, право слово, не такой уж он и опасный. Во многом мне помогли мойры, но… Дайте-ка подумать. Положим, о нём узнают мои недруги. Положим, замыслив недоброе, они станут действовать умнее и осторожнее. Хм-м… Нет, Эсфирь. Не страшусь. Это даже интересно.

Эсфирь дёрнула плечами и зашипела — боль в крыле пробудилась и пронеслась по телу колючей волной.

Этот Антуриум…

Да что он за дриад такой? Складывалось впечатление, что он притворяется милым и пушистым, а на деле испытывает существ на прочность. Забавляется, ища того, кто сумеет дать ему отпор. Антуриум не может сидеть сложа листья. Он слишком умён и проворен, чтобы не вмешиваться в запутанные истории. И достаточно мудр, чтобы умалять силу своих умений и говорить ровно столько, сколько нужно.

Он… Игрок? Да. Пожалуй, это слово лучше прочих отражало и охватывало оттенки его сущности.

И Эсфирь еще услышит о нём. Ежели поутру рога не откинет, конечно.

— Вот. Возьмите.

Ещё до того как Эсфирь поняла, о чём ведется речь, у ног упал кожаный мешочек, звякнувший монетами.

— Не сочтите за подачку, — поспешил оправдаться Антуриум, поднимаясь с земли и разминая плечи. — Вам нужны деньги. Там же вы отыщите и карту. Точками я отметил места, которые посчитал для вас безопасными. Будьте осторожны. Взывайте к разуму, прежде чем принять то или иное решение.

— Уходите, Антуриум. — Голос Эсфирь звенел сталью. — Правда. Вы сказали достаточно. Прощайте.

— Мы ещё встретимся.

Тьфу ты! Вот только Эсфирь обрела уверенность, и Антуриум разрушил её парой слов, звучавших из его уст угрозой. Он что-то видел в будущем? О чём он смолчал? Как скоро они встретятся? Или его слова ничего не значат?

Жуть какая, а!

Эсфирь была близка к тому, чтобы взорваться. Ругательства и проклятия вились в уме, грозясь пробить выстроенную перегородку. Антуриум прошагал мимо плавно и бесшумно, будто весил не больше пушинки.

И Эсфирь уставилась на валун, ничего толком не видя. Она рисовала в памяти лица тех, с кем её свела судьба.

Зефа — доброго здоровяка: ему и оружие не нужно, он сам похож на огромную палицу!

Сапфира — мечтательного ореада, очень необычного.

Глендауэра — белокожего океанида, окутанного туманом загадочности, истерзанного телом и душой.

Рубина, Аспарагуса. Даже Каладиума, Азалию и вырожденцев!

Эсфирь запомнит всех! И точно не забудет одного колючего дриада, в чьем хрупком теле помещалось столько сил и стойкости. Дриада, пытавшегося уберечь её от опасностей, несмотря на смуту в лесу. Дриада, искавшего успокоение в книгах и живописи. О чём-то размышляя, он забавно замирал — будто выпадал из реальности, блуждая в мире мыслей и грёз.

— Удачи, Листочек.

Слова осели на губах горечью потери. Эсфирь сглотнула. Кряхтя, подползла к проходу и упала лбом на ладони. Сквозь разведенные пальцы оглядела задымленную лужайку и хинов.

Лунный шарик, окаймленный рассветным заревом, таял в небе. Близилось утро.

Наверное, Эсфирь на миг уснула или тоже выпала из реальности. Она даже не почувствовала, как силин взобрался ей на плечо. Очухалась, когда он уже свернулся вокруг шеи пушистым воротником. Небо и впрямь снова нашёл Эсфирь — распластался, намурлыкивая песенку. Он не сражался. Но по какой-то непонятной причине от него пахло кровью и мокрым мехом.

Ручей! Точно! Сперва они найдут, где помыться — может, карта подскажет, — а потом уже разберутся, что делать дальше.

Глава 35. Последствия

Одна хижина Олеандра пострадала от пожара. В другой, где они с Зефом прежде набедокурили под чарами очарования, царила разруха. На первом этаже пол усеивали дыры, перина в углу пропиталась кровью, а бочка c застоявшейся водой до сих пор пылилась у стены. К счастью, схватка не затронула второй этаж.

Промыв раны, Олеандр занял покои наверху и сплёл из веток настил, потому что комната пустовала.

Два дня канули в небытие. А Олеандр всё лежал бревном, качаясь на волнах отупения. Он знал, что будет непросто, но и помыслить не смел, что тяжести пережитого пригвоздят его к ложу. Он жаждал ответов. Но куда больше ему требовалась передышка, чтобы осмыслить минувшую битву. Изнеможение вгоняло в краткие дрёмы, изредка он ел и пил, перебарывая одеревенение. Иногда дверь поскрипывала. Вместе с солнечным светом в комнату проникала прохлада. Чей-то голос отражался от стен, но Олеандр не мог его узнать.

Гость исчезал и возвращался, чесал языком. Это выбесило так сильно, что Олеандр наконец очухался и признал в визитёре брата.

— Вы должны знать, — проговорил Глен, — что Рипсалис не пережил битву. Каладиум пал от пламени Рубина. Зеф и Айон живы. Сапфир отделался вывихами.

Когда слух передал мозгу услышанное, в груди стянулись узлы. Олеандр только кивнул.

Лекарни полнились ранеными. Число погибших пока не называлось. Стражи всё ещё опознавали тела — нелёгкая работёнка, учитывая, что многие воины обгорели до черноты. Для Глендауэра тоже нашлось дело. Он помогал тушить огонь в лесу. Благо пламя не перекинулось на селение. Защитный купол, выращенный Древом, до сих пор нависал над домами.

Время шло, и голова Олеандра всё пуще трещала от вопросов. Тело дёргало болью, зудели порезы и ссадины. Отец не возвращался, и его затяжное отсутствие подкармливало мрачные мысли. Убил ли он Эсфирь? Нет. Вряд ли. Желал бы убить — убил бы на поле брани на радость защитникам леса.

Эсфирь…

Она ведь знала, что родилась вырожденкой. Знала и смолчала. И глупцу понятно, почему она держала рот на замке. Но… Олеандр сам не понимал, злится он или радуется, что Эсфирь скрыла свою сущность и подарила ему столько тепла и приятных мгновений, которые хотелось сберечь в памяти.

Браслеты! Это они сдерживали порывы и колдовство Эсфирь? Поэтому она никогда их не снимала. Олеандр видел, как она сорвала их в бою — сорвала уверенно, но с затаённым страхом в глазах. Как много она о себе узнала? И когда? Что с ней будет? Одна-одинёшенька во враждебном мире...

К горлу подкатил комок тошноты, Олеандр сжался и упал лицом на подушку. Ещё он размышлял об Аспарагусе, и мысли о нём тоже не сеяли в душе покой. Сын Стального Шипа! Немыслимо! Почему он скрыл родство с Эониумом? Не желал очернять его имя?

А Эониум?..

Каков двоедушный нахал! Слыл поборником чистоты и верности, сносил головы за измены и раздел ложа до брака, а сам втихую заделал на стороне дитя.

А Бегония — почившая мать Аспарагуса?..

У неё ведь был супруг. Точно был. Ежели бы она вышла замуж после соития с Эониумом, суженый отказался бы от неё в первую брачную ночь, осознав, что она не невинна. Выходит, Бегония предала и надурила мужа? Родила чужое дитя и выдала за плод брачной любви? Или она не знала, кто отец Аспарагуса? Возможно, принесла новорожденного Эониуму, и тот проверил, откликается ли Вечное Древо?

Так или иначе, но Стальной Шип знал, чья кровь бежит по венам Аспарагуса. В ином случае он не благоволил бы ему — сдался правителю Барклей отпрыск прачки и кузнеца!

И отец хорош!

Давняя битва у Морионовых скал… Океаниды сковали Лета́ и увезли в Танглей. Зелен лист, дриады ждали, что лесной владыка либо бросит Азалию в темницу, либо принесёт весть о её гибели. Но нет. Отец пошёл по сложному пути. Он дозволил Азалии скрыться. Обманул соплеменников, выдав случайное тело за труп сестры. Ради чего? А чтобы не запятнать мнимую честь.

Тогда царило суровое время. Стальная братва властвовала и процветала, желая видеть в лице Антуриума второго Эониума. Никто не оценил бы его жеста добросердечия. Не упоминая уже, чем это добросердечие аукнулось.

Отец пощадил Азалию — и нажил в её лице смертельного врага.

А Рубин?.. Ядовитый полудурок тоже отличился. Растерял остатки мозгов и спутался с фениксами.

— Он назвал себя сыном Азера, — поделился Сапфир. — И обвинил Глена в его гибели.

— Азер мёртв? — изумился Олеандр. — У фениксов сменилась власть? Янар стал правителем?

— Истинно, — ответствовал Глен. — Но любопытно иное. Порой каратели из Танглей отлавливают кочующих огненных разбойников и мародёров. Но, право, Малахит, мне известны лик и приметы Азера. И ежели бы я лишил его жизни, он не остался бы неузнанным.

— Да и что Азер забыл бы среди разбойников? — нахмурился Олеандр.

— Это как раз неудивительно, — подал голос Сапфир. — Фениксы отрекаются от кочующих мародёров-собратьев — это верно. Но много ли искренности в их речах? Думаю, Азер мог бы влиться в ряды разбойников. Ради забавы. Столь безрассудные поступки под стать детям огня.

— Соглашусь, — Глен кивнул. — Отмечу ещё, что Рубин и Азер действительно похожи.

Слова прозвенели, и комната потонула в тишине. Возникла заминка — та самая, когда собеседники приходят к одному выводу, читаемому во взглядах и жестах.

— Твое ж хиново копыто! — выплюнул Олеандр, чувствуя, как кровь закипает в жилах.

Из всего вытекало, что Рубин и правда мог приходиться Азеру кровным сыном. Видать, заявился к фениксам, наслушался небылиц о гибели родного отца и развесил уши. А Янар и обрадовался, решил понасмехаться над заблудшим парнем. Чем не снадобье от скуки? Наверное, он и указал Рубину на заведомо труднодостижимую цель — казнь наследника Танглей.

Браво, Янар! Спровадил Рубина и умыл руки. Прикончил бы тот Глена? Что ж, прекрасно. Янар подгадил бы ненавистным океанидам, оставшись не при делах. Погиб бы Рубин в битве? Тоже неплохо. Больно нужен фениксам мальчишка-гибрид, пусть и бастард павшего правителя. Да они сами его придушат, когда Янар власть порезвится!

И никто ведь теперь не докажет Рубину, что Глен не убивал Азера. Треклятый идиот уже угодил под влияние Янара.

Мрак какой, ну! В кого не ткни, все хранили скелеты в шкафах. И ныне кости разом вывалились и завоняли.

Смрад чужих секретов душил. Олеандр устал думать, но не мог перекрыть поток мыслей. Устал лежать, но тело будто приклеилось к ложу. Хотелось не то орать, не то биться лбом о дерево.

А ведь Олеандр ещё не говорил с Аспарагусом. Витали слухи, что тот не претендует на власть, называет себя воином и соглядатаем, учителем и советником — кем угодно, но не правителем.

И всё же чем чаще Олеандр о нём вспоминал, тем отчаяннее желал порубить его на кусочки. Но наступил себе на глотку. Через Глена передал Аспарагусу весть — призыв к беседе.

И получил отказ:

— Аспарагус сказал, что твоя голова забита вопросами, — принёс ответ Глен, — и ежели он придёт, она лопнет. А он не желает мараться в крови. Он велел тебе ждать владыку Антуриума.

***

К исходу третьего дня силы возвратились. Тело до сих пор пробирала дрожь. Сердце билось до того медленно и гулко, что каждый стук громом отдавался в ушах. Но теперь почва не утекала из-под ног. Олеандр больше не лежал камнем, пялясь на позолоченную солнцем пыль.

Довольно жалости к себе! Довольно бестолковых терзаний!

По венам разлилось тепло жизни, и Олеандр отринул тревоги. Вытащил из закромов засушенные травы и коренья. Промыл, нарезал и растёр в кашицу, чтобы приготовить настойки для раненых.

К полуночи на подоконнике выстроились котелки и чаши. В некоторых уже томились лечебные соки, в других хранились нетронутые стебли. Олеандр перебирал побеги столистника, изредка поглядывая в окно.

Двор пустовал, залитый светом златоцветов. Будто дремал, убаюканный шелестом листвы и отрезанный от суматохи. Дремал — и не ведал, что вдали, в сердце поселения, хранители носятся как полоумные: одни помогают раненым собратьям, другие подсчитывают жертвы и сносят тела к Древу. Там тишина и покой не приживались. Там безмолвие разрывали стоны искалеченных, и пятна крови темнели на листве и кустарниках.

Раз Олеандр высунул нос из обители, чтобы навестить Зефа. Не дошёл — дыхание спёрло. Появилось тошнотворное, вяжущее чувство. Почудилось, будто Олеандр ступает по колено в кровь. Его вывернуло остатками непереваренных плодов, и он поспешил скрыться.

Больше не выходил. Только прослыл бы обузой и неженкой, вмешавшись в суматоху.

Олеандр не чурался раненых. Просто он до сих пор не пережил смерть друзей. Стоило закрыть глаза, и перед взором вставали мёртвые тела Драцены и Юкки.

— Пф-ф. — Он опустил глаза к пальцам, перемазанным в травяной жиже, и втянул носом воздух.

До слуха донёсся шорох. Завитки ушей развернулись, Олеандр снова уставился в окно. За двором темнел зёв сплетённого из ветвей тоннеля, во тьме которого вспыхнули зелёные огни. Поначалу едва приметные, они разгорались всё ярче по мере приближения визитёров. Олеандр ждал, что за обещанными снадобьями придут хранители. Но нет. Во двор вынырнул дриад в чёрной накидке, с ног до головы покрытый дорожный пылью.

— Отец! — Олеандр даже не взглянул на спутников отца.

Отбросил стебли в котелок и рванул к лестнице. Выскочил из хижины ещё до того, как отец и его провожатые поднялись на веранду.

Аспарагус и Глен обратили взоры к Олеандру. Отец бегло поздоровался и сщёлкнул с плеча иссохший лепесток.

— Где Эсфирь? — Голос Олеандра дрогнул.

— Я всё расскажу, — с нажимом произнёс отец.

Глен схватил Олеандра за локоть и утянул под лысоватый навес веранды. На полу и столе валялись огрызки лоз и сухие листья, ветром сорванные с крыши. Отец устроился на покосившемся стуле и уложил перед собой книгу — незнакомую, толстую и ветхую, меж страниц застряли комки грязи.

Отец что, вырыл её из-под земли?

— Побеседуем вчетвером, — проговорил он, пока остальные рассаживались. — Я доверяю вам, сознаёте?

— Я всегда относился к тебе с почтением! — воскликнул Олеандр. — В бою я беспрекословно следовал твоим указаниям. Я увёл Эсфирь с поля боя, велел ей спрятаться, толком не понимая, что ты замыслил. И что же вышло? Ты швырнул её к Азалии! Да-да, видел я ваши переглядки!

— Эсфирь хотела помочь. И я дозволил.

— Она ребёнок!

— Ребёнок? — Отец поглядел на фолиант и добавил: — Постарше нас с Аспарагусом будет сей ребёнок.

Олеандр растерянно моргнул, но быстро взял себя в руки.

— Ты знаешь — я терпеть не могу слово «должен», — чуть спокойнее произнёс он, выдохнув жар гнева. — Но ныне ты должен, нет, обязан сказать мне, что с ней произошло. Она жива? Где она?

— Не кипятись. — Отец примирительно вскинул ладони. — Она цела и невредима. Истинно, я унёс её из леса. Ради её же блага. У Стальных воинов много достоинств, но терпимость к вырожденцам в их число не входит. Выкроив мгновение, они могли бы убить Эсфирь.

Могли бы. А возможно, отец решил защититься. Совсем как в прошлом, когда солгал о смерти сестры.

Проклятье! Олеандр засопел, как бешеный вепрь. Он чувствовал себя обманутым, хотя сейчас его никто не обманывал. Просто… Всюду секреты! Всюду фальшь! Подозрительность проросла на щедро удобренной почве.

— Запаситесь терпением, — нарушил гробовое молчание отец. — Разговор нам предстоит долгий. Я зайду издалека, чтобы избежать лишних вопросов. И начну со своего отъезда из поселения…

***

Отец родился провидцем! Уму непостижимо!

Видение с Эсфирь, путешествие к мойрам, шанс заглянуть в прошлое и прощупать дороги будущего, возвращение в Барклей и встреча с Азалией, которой отец, по сути, пустил пыль в глаза, сыграв на её неведении. В решающий миг бразды правления пали в руки Аспарагуса. Тот воззвал к Древу, и оно не только укрыло поселение, но и разом погубило дюжину вырожденцев.

Один удар — и вражеское войско поредело, господин Преимущество обратил взор к хранителям леса.

Тонко. Красиво.

Зелен лист, возвращаясь в Барклей, отец точно не знал, когда прискачет. История могла сложиться по-разному. Но ему повезло. Он прискакал в преддверии вторжения. Влился в суматоху. Оценил положение, выстроил замысел и воплотил.

И победил.

Расчёт века — не иначе!

Как итог, всё закончилось на ожившем видении, которое отец увидел до отъезда из леса — на Эсфирь, стоявшей на лугу и окруженной дымом и телами. На девушке, которую отец счёл врагом и едва не похоронил под завалами камней.

— Я знал, что ты вхож в клан мойр, — хрипло выдавил Олеандр. — Знал, что однажды ты спас одну из них от гибели, и тебя нарекли другом Судьбы. Знал о первом подарке… — Он посмотрел на кулон на груди отца, оплетённый золотыми волосами. — Но вот о втором даре — шансе заглянуть в прошлое и будущее — ты умолчал. Вдобавок не рассказал о собственных умениях. Главное, с Аспарагусом поделился, а с родным сыном нет. Мило.

— Я тебя умоляю, Олеандр… — хмыкнул отец. — Узнав о моём даре прежде, ты бы только рассмеялся.

И то верно. Провидцы, картины грядущего… Раньше Олеандр жестко критиковал таких существ и их способности. И предпочитал держаться от всего этого подальше. Но сейчас…

— Теперь ты видишь всё в ином свете, верно? — спросил отец. — Ты изменился, что-то в тебе сломалось и перестроилось.

Да. Олеандр признал: плетения мира и колдовства куда запутаннее, чем кажется.

Спасибо Эсфирь. Она вывернула мировоззрение Олеандра наизнанку, показав дух Драцены.

Изумительно, что ответ на ещё один вопрос лежал под носом. Скрывался в перечне существ. Посыльный доставил его в разгар военной подготовки. В тот миг Олеандру было не до книг. Перечень забрала Эсфирь и спрятала под землей за лекарней. Наверное, тогда она и узнала свою сущность.

Эреба-гемера. Древняя вырожденка, невесть как очутившаяся у Барклей. Девушка, соединившая в себе чёрное и белое, свет и мрак. Хозяйка легендарного оружия из сказок — клевца Танатос.

Вот где Олеандр видел этот клевец. В книге сказок! Там им владела Погибель во плоти.

Мда-а… У Олеандра задёргалась щека — глядишь, так и будет подрагивать до конца дней.

— Аспарагус… — Он говорил тихо, стараясь принести исцеление израненному разуму. — Я считал тебя изменником. Думал, ты предал клан и переметнулся на сторону врага. Но в то же время я понимал, что твои поступки противоречивы.

— Я желал, чтобы сведущие сочли меня предателем, — Аспарагус облокотился на стол. — Хотел, чтобы оставшиеся в Барклей подельники Каладиума решили, что я примкнул к нему. Я ожидал, что впоследствии они, вероятно, тоже возвратятся к Азалии. Их слова о моем поведении могли бы стать неплохим доводом в пользу того, что я действительно благоволю ей.

Он запнулся и продолжил:

— Хотя я не имел чести вести с ними бесед, думаю, так оно отчасти и вышло. Азалия не сразу умертвила Клематиса и Птериса. Осмелюсь предположить, что сперва она выслушала их рассказ. О моих истинных побуждениях знал лишь сын Дуги́. Его я попросил оберегать вас, наследник. Ему же открыл имя одного из смутьянов, Каладиума. И обмолвился, что покидаю лес и рискую жизнью, ступая в змеиное гнездо.

— Помнится, вы просили отвесить вам пинка, — подшепнул Глен, — ежели мы выживем.

Он восседал на стуле нарочито прямо, словно палку проглотил.

— Да-да. — По губам Аспарагуса пробежала тень улыбки. — Чтобы в моей голове больше не зарождались столь дикие идеи…

— Уезжая из Барклей, — Олеандр все ещё смотрел на него в упор, — ты знал, что за спиной Каладиума стоит Азалия?

— Разумеется, — кивнул Аспарагус. — Я ведал, что она жива.

Блеск! Олеандр упал лбом на запыленный стол. Прикрыл веки, стараясь осмыслить услышанное.

— Гадаете, почему я не рассказал вам обо всём? — спросил Аспарагус. — Что ж, и на этот вопрос у меня припасён ответ. Я понимал, что цели Азалии не ограничиваются местью. Понимал, что она жаждет захватить трон. И рассудил, что мне подвластно воззвать к её разуму и заставить свернуть с намеченного пути. Я желал скрыть правду об Азалии, чтобы не подставлять Антуриума под удар. Ожидание, что она прислушается к моим словам и тихо отойдёт в тень, не казалось мне тогда беспочвенным.

— Ежели она к кому-либо и прислушалась бы, — вступил в разговор отец, — существом этим стал бы Аспарагус. Несомненно. Они всегда ладили.

— Но я встретил вовсе не ту леди, которая некогда мне благоволила, — устало проговорил Аспарагус. — Я встретил дриаду, которая отняла жизни двух вершивших для неё месть соплеменников. Я встретил дриаду, которая отняла бы жизнь всякого, кто встал бы на её пути. Я увидел вырожденцев и отверженных. Осознал, что Азалия не придаёт значения просьбам того же Каладиума — он просил её пощадить Клематиса и Птериса. Я столкнулся с бездной ненависти и решил тянуть время.

Голова Олеандра кипела, переполненная сведениями. Но он собрался с силами и через стол протянул Аспарагусу ладонь. Тот пожал её и усмехнулся столь красноречивому жесту примирения.

— Признаёте, что заблуждались на мой счёт? — В золотом глазу Аспарагуса плясали смешинки.

— Самую малость, — буркнул Олеандр.

— Может, ещё на объятия расщедритесь?

— Тофос упаси! И я не буду называть тебя дядей!

— Лишаете меня такой чести…

— Переживёшь.

Олеандр поглядел на отца. Тот скрыл улыбку, прижав ладонь ко рту.

— Что будет с Фрезией?

— Ей не стоит пока что возвращаться в Барклей. — Отец устремил взор к навесу над верандой, с которого срывались сухие листья. — Это опасно. Пускай поживёт с лимнадами. Я навещу её. Поведаю о случившемся и расскажу о гибели Каладиума.

***

К несчастью, нужда позвала Глена в дорогу.

Раньше он отправил Дуги́ письмо с просьбой прислать в Барклей стражей. Что стало с тем посланием? Дошло ли оно до океанидов?

Всё могло обернуться ненужным выводом ледяных войск из Танглей.

Узнав о намерениях брата, Олеандр совсем поник — казалось, внутри оборвалась последняя струна. Не осталось ни сил, ни желания разбирать груз обрушившихся сведений.

И всё же Олеандр проводил Глена до Вечного Древа.

Они пришли на площадь ночью, когда усталость разогнала воинов по домам. Синхронно замерли и вскинули головы к переплетениям ветвей.

Ветерок шумел в лиственной крыше и нагонял тоску. Олеандр пустил чары по свисавшей лозе, и златоцветы на ней вспыхнули, озаряя его и Глена. Нужные слова не шли на ум. Глен тоже молчал. Тоже не желал прощаться.

Олеандр косился на него и чувствовал, как в горле скатывается комок. Глен стоял в двух шагах и улыбался. Вернее, улыбались его разноцветные глаза, в которых играли золотые блики. Возможно, на нём сказалась встреча с прошлым, возможно — что-то иное, но ныне от него веяло теплом.

Тут, в Барклей, ледяная броня Глена порой трескалась, возвращая к жизни его окоченевшее сердце.

— Желаете поговорить об Эсфирь? — Голос брата прорвался сквозь назойливый шум в ушах. — О правителе Антуриуме? Я мог бы задержаться.

— Нет, — Олеандр мотнул головой. — Мне нужно всё обдумать. Тяжело. Ты попрощался с отцом?

— Истинно. — Глен кивнул. Прядь меловых волос стекла ему на щёку. — Он не расщедрился на жаркие объятия.

— Он не убил тебя — уже хорошо.

— Я не жалуюсь. Малахит?..

Олеандр оторвал взор от мысков сапог. Снова сглотнул, пытаясь перебороть комок, но тщетно.

— Молю, скажите, что мы братья. — Глен не мигая смотрел на Олеандра. — Скажите, что не ненавидите меня.

— Не ненавижу, — твёрдо произнёс Олеандр. — Не знаю насчёт братьев… Но мы точно не враги. И вообще! Не разводи тут вселенскую скорбь! Ступай давай, потом напишешь. Надеюсь, Дуги́ тебя не прикончит.

— Не прощаюсь.

— Да. Я тоже.

Бледная, изрезанная шрамами ладонь протянулась к Олеандру. И он пожал её, накрыл пальцами второй руки и смежил веки, чтобы пережить расставание, не растеряв стойкости.

Один, два, три, четыре… Когда он распахнул глаза, о брате напоминал лишь застоявшийся запах мороза.

— Эх… — Олеандр плюхнулся на землю возле Древа.

Он скользил взглядом по ветвистой крыше, не ведая, за что уцепиться, пока не наткнулся на бутон.

Бутон? На Вечном Древе?

Кровь прилила к мозгу. Олеандр моргнул раз, второй. Всё верно. Над ним висел бутон — необычный, чёрно-белый, будто поделённый на тьму и свет.

Невозможно!

По легенде, проклюнувшийся на Вечном Древе бутон должен отражать взаимные чувства — чувства одного из потомков первозданных дриад. И чьи же чувства отражает этот бутон?

Отца? Вздор! Аспарагуса? Вздор! Может, он и любит супругу. И всё же он только недавно вошёл в род.

А что если…

— Листочек. — Зов Эсфирь на удивление чётко отразился в ушах, повлекая озноб и мурашки.

Вздрогнув, Олеандр даже огляделся — никого. Его окружали лишь вздымавшиеся над почвой корни.

Внутри всколыхнулось странное ощущение. Олеандр словно подступил к судьбоносной развилке. Стук в голове распространился от висков к затылку, невыносимо захотелось увидеть Эсфирь.

Да, она опасна. Она — вырожденка. Почти оживший миф, невесть как попавший в Барклей.

Она и Олеандр. Что между ними может быть? Да ничего! Но… глупо отрицать, их связывала неведомая белая нить. Их тянуло друг к другу. Они разделили ложе и ничего не прояснили.

Олеандр так и не сказал, что… любит.

Потом заявилась Азалия. Потом отец унёс Эсфирь. И Олеандр просто смирился. Только ныне он осознал, как сильно скучает, как ему не хватает её улыбки, присутствия, задорного смеха.

Другой такой нет на свете!

— Ой, да пошло оно всё! — Олеандр вскочил и рванул к главным воротам селения.

Он найдёт Эсфирь. Исполнит данные ей клятвы и обещания. Признается в чувствах.

Падёт? Ну и плевать!

Как сказал бы Глендауэр: жизнь — это всего-навсего дорога к погибели.

Эпилог

Рубин улетел с поля боя, когда две стрелы навылет прошили крыло. В воздухе он и без того чувствовал себя птенцом-недоучкой. Казалось бы, на земле обретал уверенность. Да как бы не так! Крылья мешали, превращая его в неповоротливое бревно. Он оплошал. Не докумекал, что манеру боя надо бы переосмыслить.

Не докумекал — и поплатился за браваду. Одному Умбре ведомо, каким чудом Рубин выстоял в дуэли с Глендауэром.

Ледяной ублюдок! Отродье блудной девки! На кой Дуги́ нарёк его сыном?! Иных отпрысков не заделал?! Так стараться нужно лучше! Деяние-то немудреное — одноглазого змея в девицу сунуть и подёргаться.

Тьфу ты! Рубин зашипел. Прильнул виском к булыжнику и перевалился на бедро, усаживаясь поудобнее.

Недавно он перелетел Морионовые скалы и курганы. Надумал рвануть на юг к огненным собратьям, но изувеченное крыло подвело — не успев затянуть раны, феникс Рубина зачах, подавленный дракайном. Пришлось осесть на равнине в тени лиственных крон. Да что там! Он не сошёл наземь — рухнул! Едва не пропахал почву зубами, взвихряя клубы пыли.

Позорный побег. Но что оставалось? Хоть клятого Палача поджёг — и то отдушина.

Интересно, Олеандр жив? А Сапфир?

Мысли о брате отозвались тянущей болью под сердцем. Рубин попытался прогнать тяжелые думы, но тщетно. Только он смыкал веки, как перед глазами рисовались мёртвые тела существ, которыми он по-своему дорожил. Хотелось надеяться, что у него просто разыгралось воображение.

Как бы там ни было, ничего уже не перепишешь. Всё, что Рубин сказал и сделал, окончательно, как смерть. Дочь Стального Шипа не тащила его силком, он пошёл за ней добровольно и отрезал себе путь в Барклей, на Ааронг. Может, к счастью? Нет выбора — нет колебаний.

Место Рубина среди фениксов. Он феникс, верно? Да как яду испить! Вот только дорога к соплеменникам выстлана пеплом бесславия. Он не может вернуться к ним с пустыми руками. Собратья на смех поднимут! И будут правы! Не убил океанида. Не отомстил за Азера.

Проклятье! Рубин бросил попытки подняться со скользкой от крови травы. Откинул пояс с мечами-парниками и лёг, облизывая запекшиеся губы.

Тихо. Вокруг ни души.

Только Рубин валялся под деревьями — пёстрое пятно на ничейной земле. Раздражали ветра, гулявшие по равнине и разрезавшие траву и колосья. Надоедало солнце. Лучи прорывались сквозь листву, жалили и били по глазам, заставляя ворочаться и тревожить крылья.

По спине струился горячий пот, но Рубин не шевелился, даже пером не вёл. Лежал, будто и не было дела слаще, чем жариться под палящим солнцем, приманивая падальщиков. Запах растопленной крови все крепче заседал в ноздрях. Чудилось, Рубин вечность пялился на муравьёв, сновавших у носа. Но в какой-то миг мозг перегрелся от пустых дум. Усталость взяла своё, и мир провалился в черноту.

Рубин очнулся от острой рези. Мокрая тряпка упала на крыло, и боль штыком ввинтилась в голову.

— Что за?!.. — Он даже не смог выругаться — стиснул зубы, скованный судорогами.

— Хворь подцепишь.

Женский голос донесся из-за спины, и у Рубина засосало под ложечкой.

Азалия? Да ну в пекло! Уповая на неполадки со слухом, он растёр ладонью лицо и приподнялся на локте. Не повезло. Та, что поначалу походила на чёрный силуэт, окаймленный солнечным светом, и правда оказалась дочерью Стального Шипа. Она уже возвышалась перед Рубином — всё такая же пышногрудая и златоглазая, с густыми бровями вразлёт и шрамом на щеке.

Удивительно, но побоище почти не попортило Азалию, разве что забрызгало кровью и грязью.

— Выжила? — процедил Рубин, чувствуя, как по телу рассыпается дрожь. — Что ж, браво-браво. Моё почтение, дорогуша. Покрасовалась? Теперь вали отседова! И без тебя тошно.

— Дерзишь? — Губы Азалии сжались в тонкую линию. — Не боишься лишиться языка?

— Не я к тебе припёрся! — Рубину потребовалась вся выдержка, чтобы не выдохнуть ей в лицо яд.

— Думала, кто-то из моих уцелел, — пояснила Азалия. — Спустилась. Гляжу, феникс наш лежит без чувств. Река неподалёку. Чего раны не промыл?

— Тебе-то какое дело?

— Сама не ведаю. — Азалия уселась в шаге от Рубина. — Вестимо, материнские инстинкты иногда пробуждаются. Ты убил Глендауэра?

Рубину будто пинка отвесили. Сердце ухнулось в пятки, но тут же взметнулось, подхваченное гневом.

— Ни мне, ни тебе удача не улыбнулась, — прошипел он. — Но я поджёг Палача — уже неплохо.

— Я ожидала от Антуриума подвоха, — призналась Азалия. — Я предвосхищала, что Аспарагус может переметнуться, но не видела в этом угрозы. Право, одним врагом меньше, одним больше — ерунда, ежели подумать. Они вырастили для меня подножку, о существовании которой я не подозревала.

— Занятненько, — безучастно выпалил Рубин. — Выходит, Аспарагус тебе братцем приходится.

— Старшим.

— Почему ты сразу его не прикончила?

— Ты не поймёшь. — Азалия подняла глаза к кронам, с которых изредка срывались листья. — Какие-то чувства всё равно умирают. А какие-то, пусть мы и сжигаем их, оставляют следы.

— Чё?

— Сказала же, не поймешь.

Повисла тишина, и всё же тут и там реяли негромкие отзвуки: то птица какая горланила, то шелест колосьев залетал в уши. Три дерева, возле которых Рубин бросил кости, стояли неплотно. Сквозь просветы виднелась степь, где каждая травинка гнулась под натиском ветров. Стылые ветра пробирали до трясучки, холодили кровь и прогоняли из тела жар.

Кряхтя, Рубин сел и облокотился на согнутые в коленях ноги. Посмотрел на Азалию и невольно позлорадствовал. Подле него восседала некоронованная королева. Дочь Стального Шипа, чьих подопечных перебили. Но ей ещё хватало наглости взирать на Рубина как на отребье.

При ближайшем рассмотрении она выглядела жалко. Золотые глаза совсем впали, глядя на мир с исцарапанного лица. Кожаный нагрудник и рубаха под ним в паре мест порвались, оголив жженую листву на предплечьях. Один рукав Азалия искромсала, чтобы перевязать крыло Рубина.

Спасибо, конечно. Но лучше бы она свалила восвояси. На худой конец — заткнулась бы.

Казалось, Азалия хотела отыскать подушку для нытья. Потому что трещала она без умолку.

— …А ещё эта девчонка, Эсфирь. — Слова так и слетали с посеревших губ. — Что она такое? Нет, Каладиум рассказывал мне о её умениях, но знание не равняется живому противостоянию…

Дурость какая-то! Рубин плевать желал на Эсфирь и дриадские интриги. Куда больше его заботило собственное будущее. Он напрягся и отрезал лишние шумы. Углубился в мысли.

Сын Дуги́ рано или поздно отчалит из Барклей. Рубин мог бы застать его в одиночестве и снова развязать дуэль. Но выживет ли он? Не накинет ли на шею вторую петлю, которая таки затянется?

Нет. Сперва нужно разобраться с крыльями. Понять, как двигаться в бою, чтобы они не гасили скорость.

— Слушай, милая, — оборвал её бестолковую трескотню Рубин. — А как ты выродков своих держишь в узде? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Вот куда ты нынче листья отволочишь? Что делать собираешься? Перед братьями склонишься, чтоб на ветру не сломаться?

— Ежели склонюсь, — сухо выдавила Азалия, — упаду на меч, приставленный к глотке.

— Я бастард Азера, — похвалился Рубин, и его тон посерьезнел. — Племянник владыки Ифлога — смекаешь? Он тоже грезил приручить вырожденцев. А у тебя не то дар, не то… Не знаю… Знания? Умения? Опыт. Ты ж не всех в бой повела, верно? Не хочешь отвести их к Янару? Думаю, вы с ним поладите. Супруг твой в Танглей ведь нынче тухнет?

— Ближе к делу, Рубин.

— Янар помышлял шугануть танглеевцев. Не знаю когда, но… Ежели ты подсобишь ему, глядишь, фениксы мужика твоего вызволят. Неплохо? Уверен, вы договоритесь.

Азалия дёрнула щекой и опустила подбородок. Свалявшиеся локоны перекрыли смуглое лицо. Но Рубин заметил, как на дне её зрачков едва приметным огоньком разгорелся интерес.

Пока Азалия раздумывала, Рубин покосился на ползшую по стволу гусеницу — мохнатую, ядовито-зелёную. За ней тянулся по коре кровавый след — видать, она с травы поднялась на деревце.

Видит Умбра, Рубин не хотел брататься с дочерью Стального Шипа, но ежели она согласится, он обелит себя в глазах Янара, а заодно выиграет время.

— Мне нужны подробности, — после недолгого молчания вымолвила Азалия, и Рубин победно ухмыльнулся. — Расскажешь по дороге. Я оставила вихреца у реки. Не по нраву ему палящее солнце.