Белая нить

Глава 1. Дом на холме

Юна будила его всегда одинаково: садилась на край кровати и дышала в ухо. Молча. Рэй терпел, сколько мог, потом открывал глаза.

— Ты опять дышал как ёжик, — говорила она.

— Ёжики не дышат как ёжики.

— А ты как дышал, я слышала.

Этому спору было года полтора, и он никогда никем не выигрывался.

Они были близнецы. Юна была старше на четыре минуты и не давала это забыть. Волосы у неё с рождения были белые, каких у людей почти не бывает. Рэй пошёл в папу: тёмные, торчали во все стороны, сколько их ни расчёсывай.

Жили они на холме над городом Канамэ. Внизу — порт, крыши, провода, залив; утром он был серый, к вечеру жёлтый. К дому вела тропа мимо камелиевой изгороди; заканчивалась она у калитки. Почту домой им не носили — папа забирал её сам, из ящика в городе. Молоко по утрам оставляли там же, и до двери его доносил Рэй: должность у него была такая — ноги дома.

Внизу пахло блинами. Первый блин у мамы горел всегда, без исключений; она съедала его сама и говорила, что платит за право испортить остальные. Остальные не портились никогда. По вторникам у них были блины. По другим дням тоже, потому что досидеть до него никто не мог.

Мама всё время напевала себе под нос и никогда не договаривала до конца — обрывала где-то на красивом месте и замолкала. Рэй спросил однажды, почему. «А куда спешить? — сказала мама. — Допою, когда состарюсь. Сразу всё, разом». Так у неё на кухне скопились недопетые песни. Юна уверяла, что их не меньше сорока.

Рояль жил в подвале, в папиной студии, и папа играл с рассвета. Пол над гостиной от этого чуть вздрагивал: поставишь чашку — по чаю идёт рябь. Рэй мог играть с этим бесконечно.

Вечером того вторника они считали с веранды корабли, выходившие из гавани. Вышло семь, и про один вышел спор: Юна сказала «мой», Рэй — «мой, он гудел». Гудел тот корабль на самом деле один раз и давно.

— Запоминайте это, — сказала мама. — А то вырастете и будете говорить, что у вас было скучное детство.

— Не будем, — сказала Юна. — У нас было странное детство.

— Странное — тоже хорошее, — сказала мама, и они почему-то засмеялись, все четверо.

Папа стоял за маминой спиной, положив руки ей на плечи. Внизу, в Канамэ, загорались окна.

Ночью Рэй проснулся от тишины. За стеной, на кухне, было темно и не совсем тихо: мама с папой танцевали без музыки, медленно. Папа что-то говорил ей в ухо, она фыркнула — кажется, он наступил ей на ногу. Потом они просто стояли.

Рэй смотрел в щель двери, пока не замёрз, и ушёл под одеяло.

Утром будет среда, молоко и всё сначала.

Глава 2. «ЮКИ»

По субботам мама уезжала «работать в офис».

Превращение занимало час. Серый плащ, платок, очки с простыми стёклами, сумка с бумагами. Из зеркала в прихожей на неё глядела уставшая женщина, ничья мама. Юна называла её «мама-невидимка» и провожала до самой двери с серьёзным лицом.

— Ожидаемое возвращение — воскресенье, первая электричка, — говорила мама голосом радистки из кино.

— Есть! — отвечали близнецы. Папа за их спинами тоже говорил «есть», только другим голосом.

Вечером включали телевизор.

Токийский купол был полон до крыши. Пятьдесят тысяч человек кричали одно имя, и в столбе света на сцене стояла она — не мама-невидимка. Другая: на каблуках, в белом с блёстками, волосы уложены короной. Во всю ширину экрана шло: ЮКИ.

Рэй помнил свой первый раз. Ему было четыре, он держал маму — домашнюю, в свитере — за палец и смотрел, как она поёт с экрана.

— Это же ты.

— Это ЮКИ, — сказала мама. — А я мама.

— Вы же одна.

— При людях так не говори, — засмеялась она. — ЮКИ принадлежит всем, она устаёт и капризничает, у неё контракт. А мама — ваша, у мамы выходной.

Папа смотрел эти трансляции не отрываясь, хотя каждую песню написал сам, до последней ноты. Он говорил:

— Пятьдесят тысяч человек сегодня любят ЮКИ. А мы любим маму. Повезло нам, а не им.

Правила висели на холодильнике, на листе в цветочек, маминой рукой. Их было четыре:

1. Никому не называть нашу фамилию.

2. Никому не говорить, чья у нас мама.

3. С мамой не фотографироваться. Совсем.

4. Спросят — мы видели ЮКИ только по телевизору. Как все.

— Это как разведчики, — объясняла мама. — Задание длинное. До самого конца.

Что такое «самый конец», никто не уточнял. Рэй представлял разведчиков, которые состарились на задании, с бородами, а пароль всё тот же.

Однажды Юна — ей было пять, она рисовала в углу листа голубое сердце — спросила:

— А почему это всё секрет?

Мама присела перед ней на корточки.

— Потому что есть люди, которые любят слишком крепко. Так крепко, что ломают. Узнают, что у их мечты есть вы, верёвка с куртками и блины по вторникам, — и решат, что её у них украли. А когда такие люди решают, что у них что-то украли, они бьют. По мечте. И по всему, что рядом.

— По нам?

— Поэтому вы — мои самые большие тайны. Самое ценное прячут. Всё, разведники. Кто сушит посуду, тому сегодня второй блин.

— А невредимый? — спросил Рэй.

— Невредимых не бывает, — сказала мама и перевернула блин.

Ночью в постели Юна вертелась дольше обычного.

— Рэй. А нас будут так любить? Пятьдесят тысяч?

— Откуда пятьдесят тысяч. Четверо: я, ты, мама, папа.

— Это всего четыре.

— Ну и что.

Юна подумала.

— Ладно, — сказала она и легла на бок. — Четыре — это нормально.

Рэй лежал и пробовал представить пятьдесят тысяч. Он умел считать до ста, дальше сбивался. Столько не представлялось никак, даже конфет. А четверых он знал наизусть.

Глава 3. ХАЛ

В папину студию вела лестница, двенадцать ступенек, и все двенадцать пели: папа подклеил под них деревянные планки разной толщины. Рэй ходил своими нотами — до, ля, фа, соль. Юна шагала через ступеньку, выходило у неё что-то бравурное, парадное.

Внизу пахло деревом и чаем. Рояль был старый, чёрный, с потёртыми боками, купленный с рук ещё до всей семьи. Мама говорила, что он появился в доме первым, а они с папой — уже при нём.

В то утро Рэй застыл на нижней ступеньке: папа играл новое. Маленькое, прыгучее — будто кто-то шёл по камушкам через ручей и ни разу не промок.

— Что это?

— Пишу двум знакомым, — сказал папа, не оборачиваясь. — Им скоро по семь. Обоим сразу, представь себе.

— Это же мы!

— Совпадение.

Как называлась песня, Рэй узнал позже, увидев лист на пульте: сверху, папиным круглым почерком — «про два огонька», а рядом пометка карандашом: «мибемоль? подумать».

— А когда мир её услышит? — спросил Рэй. Папины песни публика слышала постоянно, только под чужим именем — папа писал для ЮКИ, и это было всегда в порядке вещей.

— Сначала вы. Потом, если останется, — мир.

— А если не останется?

— Значит, всё досталось вам, — сказал папа таким тоном, будто это выигрыш.

Он посадил Рэя на табурет. Ноги до пола не доставали. Папа накрыл его руку своей и придавил одну клавишу. Нота вышла длинная, заполнила подвал и медленно выдохлась.

— Вот, — сказал папа. — Это мы.

В воскресенье были прятки, и Рэй нашёл главное место своей жизни. У стены в гостиной стоял старый чехол от рояля — огромный, из тёмной ткани, привезённый ещё с прежней квартиры, который было жалко выбросить. Во время одной игры Рэй полез за него поглубже и понял: чехол пустой, и внутри помещается человек, если сидеть калачиком. Там пахло деревом и пылью.

Он досидел там до конца игры. Считал до ста, сбился, начал заново, устал и сидел просто так. Сквозь ткань дом звучал глухо и близко: скрип половиц, море за окном, папины ноты из-под пола. Юна искала сорок минут, потом заревела — не от обиды, а оттого, что не может найти, а это хуже, — и получилась победа со слезами. Так побеждают только близнецы.

После того дня она находила его везде и сразу. Кроме чехла. В чехол она не верила.

В ночь на понедельник мама вернулась из Токио на первой электричке. Рэй проснулся от голосов внизу и вылез послушать: про мамины приезды он знал всё, это была его тайная наука.

— Руки у тебя ледяные, — говорил папа. Звук чайника. Звук поцелуя.

— Купол хороший был, — сказала мама. — Пели со мной, а не я.

Потом голоса стали тише, и разобрать удавалось только кусками:

— …три года ещё…

— …потом всё, уедем…

— …обещаю…

Рэй уснул на ступеньке. Папа отнёс его наверх; он сделал вид, что спит по-настоящему. Утром мама спала до обеда, завтрак делали втроём, и первый блин горел уже у Юны. Она сказала, что это наследственное и что она тоже платит.

Слово «контракт» Рэй знал по телевизору. Выходило, что контракт был у мамы. Чужой, про их маму, на три года. Он подумал так минуту, а потом отвлёкся — в то утро вообще было легко отвлекаться.

Глава 4. Команда "Хурма"

За домом росла хурма. Её посадил прадед, вернувшись с войны; он сказал, что на этой земле должно расти что-то сладкое, и больше ничего не придумал. Дерево выросло огромное; по ноябрю оно стояло оранжевое, как будто его забыли выключить. Между нижними ветвями получался шатёр. Взрослым туда хода не было, и оба родителя поклялись на стволе, что не полезут.

В конце октября в шатре сидели двое и ели хурму. Упало две: одна разбилась, съели целую, по очереди.

— Через месяц нам семь, — сказала Юна.

— Знаю.

— Мне стукнет раньше, чем тебе.

— На четыре минуты. Не считается.

— Четыре минуты — это четыре минуты. — Она облизала пальцы и посмотрела вниз, на море. Перед важным она всегда так делала, будто брала разрешение. — Давай поклянёмся, что мы команда. До ста лет.

— В чём клянёмся?

— В команде. Один падает — второй тянет. Один врёт — второй крышует. «Крышует» я вчера услышала и давно ждала, куда вставить.

— А если команда поссорится?

— Команды не ссорятся, — сказала Юна. И честно добавила: — Ссорятся, но недолго. Рабочий момент.

Клялись на мизинцах, приложив их к шершавой коре. У неё он был белый, у него тёмный, кора липкая от хурмы. Юна говорила как в кино, с расстановкой; Рэй подхватывал.

Рукопожатие придумали до темноты и дважды переделывали. Осталось три движения: «крыша» — ладони домиком, «волна» — пальцы перекатываются, «огонёк» — два кулака вместе, большие пальцы вверх. Быстро, быстро. Крыша, волна, огонёк.

— А кем мы будем, когда вырастим? — спросил Рэй. — Надо распределить.

— Я буду петь, — сказала Юна. Не «хочу» — «буду», как будто билет уже взят. — Как мама. Только своё. У меня уже три песни, они пока без слов, но это неважно.

— А я буду вас охранять. Всех: маму, тебя, папу, рояль.

— А хурму?

— И хурму. Стану самым сильным, и никто ничего ни у кого не отнимет.

Юна посмотрела на него сбоку.

— Принято. Ты охрана, я голос, папа музыка, мама генерал.

— Почему мама генерал?

— У неё командный голос, и она всегда знает, где что лежит. Всё, пошли, я есть хочу.

В сумерках оказалось, что Юна забыла в шатре фонарик. Одной в темноте возвращаться не разрешалось, а штаб без света бросать нельзя, и они пошли вдвоём, бегом. Фонарик нашёлся сразу, под деревом, и светил нормально.

Вечером ничего не случилось. Ужин, ванна, подушка. Юна ещё читала с фонариком под одеялом, а Рэй сделал вид, что уже спит.

Глава 5. Конверт без марки

В ноябре зарядили дожди. С ними пришёл конверт.

Нашёл его Рэй — ходил, как всегда, за молоком. Конверт был белый, с одного угла мокрый, застрял между реек калитки, внизу. Рэй подержал его и понял, что странного тут два. Первое: почта им не приходила — даже счета папа забирал сам, из ящика в городе. Второе: на конверте не было ничего. Ни марки, ни адреса.

Марки Рэй собирал и знал про конверты всё, что можно знать в шесть лет. Конверт без марки не приходит по почте. Его приносят. Ночью кто-то стоял у их калитки.

Мама вскрыла конверт ножом для бумаги — она улыбалась любой почте. Внутри оказалось не письмо, а что-то глянцевое, и улыбка у неё выключилась.

Дальнейшее Рэй вспоминал потом кусками, и они не складывались. Мамин голос, ровный, незнакомый: «Иди к Юне. Наверх, закройтесь». Шелест плотной бумаги. И глянцевый угол снимка — больше он не успел ничего увидеть: их двор, снятый сверху, с холма напротив. Дом. Верёвка. Две куртки.

Наверху Юна рисовала и спросила, что случилось. «Ничего, — сказал Рэй. — Письмо плохое». Сестра убрала фломастеры и больше не спрашивала.

Из-под пола до вечера говорили шёпотом. Потом чиркнула спичка, и по дому пошёл слабый горький запах — такой бывает у жжёной фотографии. Рэй знал его: они с папой жгли во дворе старые слайды, просто чтобы посмотреть.

Ночью он проснулся от тихого дома и выскользнул на лестницу. Дверь в гостиную стояла приоткрытой. Говорил в основном папа, а это случалось не часто.

— …не подозревают. Знают, — говорил он. — Снимок октябрьский, я по курткам определил.

— Сколько человек?

— Модератор тред снёс. Успели скопировать. Человек десять, может, больше.

— Кто они?

— Если бы я знал. Фанклуб, закрытый раздел. Юки, я не понимаю этих людей и понимать не хочу.

Пауза. Потом мама, тихо:

— Звони Г.

— Уже звонил.

— И что Г.?

— Г. говорит: пережить. Говорит, шум сами устроим.

— Тогда уезжаем. Сегодня. Соберу их за час, ты билеты, Хага дорогу…

— Харуто. — У мамы стал очень усталый голос. — Пять недель. Последний тур, я обещала. Пять недель — и всё: море, блины, недопетые. Как мы говорили.

— Пять недель — это долго, Юки.

— Знаю, — сказала мама. — Поверь, я знаю лучше всех.

Рэй вернулся в кровать не дыша. Понял он немного: запомнил «пять недель», слово «тред», которого не знал, и букву «Г.» — выходило, что есть ещё кто-то, кого все знают, кроме него. И мама. Мама, которая держала на сцене пятьдесят тысяч человек, здесь, за стеной, говорила тише воды.

Утром всё было как всегда: блины, первый горелый, мама шутила. Только листок на холодильнике переписали набело, и правил стало пять — добавились «до калитки одному не ходить» и «гулять только со взрослым». Про конверт никто не сказал ни слова. Спросить Рэй не мог: сразу было бы понятно, что подслушивал.

Через неделю появился дядя Хага. «Буду вас возить», — сказал он родителям громко, а близнецам тихо: «Мороженое любите?» Толстый, весёлый, слушал бейсбол по маленькому приёмнику, во всём соглашался с Юной. В его машине пахло табаком и жвачкой.

— Он не водитель, — сказала Юна вечером, без перехода.

— А кто?

— Не знаю. Стережёт. Смотри, как он на калитку смотрит.

Рэй посмотрел. Хага глядел на калитку так, как глядят на дверь, в которую вот-вот постучат.

Однажды ночью Рэй встал пить воду и увидел в окно: внизу, на дороге под холмом, медленно ехала машина. Без огней. Не спеша, будто её вели на верёвке. Он досчитал до шестисот, сбился — и та же проехала обратно. Тоже без огней.

Утром он расскажет папе, решил Рэй. Решение было правильное, взрослое, он даже уснул довольный.

Утром он забыл.

Глава 6. Пока Рано

После конверта прошло две недели, и дом стал меньше.

Не по размерам — по правилам. В город теперь не ходили совсем: всё нужное привозил Хага, пакетами, из машины. Гулять можно было до калитки и обратно, вдвоём и с Хагой. Окна на ночь запирались на шпингалеты, которые папа прикрутил сам, криво; один не закрывался до конца, и его заклеили скотчем.

Рэй спросил один раз: «Мы переезжаем?» — потому что папа начал носить из подвала коробки. Коробки были без надписей. Отец сказал: «Пока рано об этом», — и понёс следующую.

Юна знала больше. Юна всегда знала больше.

— После тура, — сказала она ночью, шёпотом, в потолок. — Я слышала. Папа сказал: «после тура — расскажем им и уедем». Мама сказала «хорошо». А потом они молчали так долго, что я уснула.

— Куда уедем?

— Не знаю. К морю, где никто не найдёт.

— Кто «не найдёт»?

Юна не ответила. Она редко не отвечала.

Мама в те недели была дома чаще, чем всегда. Тур шёл к концу, оставались отдельные даты, и она летала туда и обратно за один день. Привозила самолётные булочки, невкусные, и все ели их с удовольствием, потому что мамины. В пятницу она позвонила из прихожей, при них, ни от кого не прячась:

— Нет, снимайте без меня. Скажите — простуда… Да, понимаю, запишем потом… Нет. Я в этот день дома. У детей день рождения.

Она положила телефон и стояла с таким лицом, будто ей самой не верилось, как легко получилось. Папа за её спиной показал большой палец.

В тот же вечер Юна взяла с Рэя клятву молчать и рассказала: она будет петь на дне рождения. Папину песню, «про два огонька». Слова выучила тайком — которых ещё толком нет, папа допишет, а она уже придумала, где дышать.

— Ты подыграешь, — сказала она. — Сядешь в первый ряд и будешь хлопать первым.

— Я всегда первый ряд, — сказал Рэй.

Хага в те дни почти не шутил. Он ночевал теперь в машине у ворот, а не уезжал. По вечерам учил Рэя главному правилу охраны:

— Услышишь в доме чужого — не геройствуй. Беги и зови взрослых. Герои — это кино. В жизни бегут.

— А если взрослые — это чужие? Кого зову?

Хага не ответил. Он долго курил у машины, спиной к дому, и Рэй ушёл с крыльца сам, потому что стоять рядом было никак.

В субботу вечером из подвала доносился рояль. Папа играл «про два огонька» — и не останавливался на середине, как раньше, а шёл дальше и дальше, и Рэй, лежа наверху, понял: дописана. Совсем. Осталось одно исполнение.

Коробок в кладовке к вечеру было пять.

Глава 7. Запах Хвои

В первые выходные декабря Хага привёз с рынка ёлку — маленькую, в ведре — и три мандарина. «По цене четырёх, но каких», — сказал он. Поставили её в гостиной, у окна, и дом сразу стал пахнуть днём рождения: хвоей, мандаринами и воском.

Наряжали всей семьёй. Мама доставала коробку с игрушками и рассказывала про каждую, откуда она. Один шар — матовый, с трещиной у петельки — был «мамин, от её мамы» и висел всегда на одной и той же ветке: вторая слева. Юна в этом году получила право стеклянных игрушек. Рэй — гирлянды и электричество.

Торт пекли сами, в четверг. Заказывать было «нельзя, привезут чужие люди» — мама сказала это буднично, размешивая тесто, но папа поднял глаза от нот, они переглянулись, и никто ничего не добавил. Торт вышел кривой с одного бока. Мама сказала, что кривой бок — авторский.

Юна репетировала тайно и убедительно плохо: закрывалась в ванной и пела почти неслышно. Один раз Рэй подслушал под дверью и разобрал только «два огонька, горите» и мамино «дыши животом». Значит, мама знала. Папа не знал: «он композитор, он замучает правками».

Подарок для Юны Рэй делал три вечера. Коробочка из-под чая, оклеенная бумагой, а внутри — нарисованные ноты. Не настоящие, он не умел, а свои: палочки, точки, волны. Это была коробка для её трёх песен без слов.

— Пусть лежат в ней, — объяснил он. — Как положишь в них слова — скажешь мне первому.

— Скажу, — пообещала Юна и добавила: — Ты, вообще-то, первый, кому я вообще... — и не договорила, потому что подумала. — Ладно. Не сейчас. На дне рождения скажу.

Она была старше на четыре минуты и умела делать тайну из ничего.

В воскресенье вечером, после ванны, мама вдруг сказала: «Подите-ка сюда», — села на край кровати и запела колыбельную. Одну из недопетых. Она пела негромко, и весь дом слушал: ёлка в гостиной, торт под полотенцем, море за окном.

И — вот странность — мама допела. Всю, до конца, до последней строчки, которую никто из детей никогда не слышал.

Юна к концу уже спала. Рэй дослушал почти до конца.

Почти досидел. Совсем немного недослушал, и уснул.