Белая Лилия

Пролог

Юлию поставили в первый ряд, прямо напротив ворот. Её медные волосы выбивались из-под платка, несмотря на строгий приказ матери заплести косу потуже.

Солнце припекало, пыль лезла в глаза, но вся прислуга, как по команде, стояла выпрямившись, будто бы перед встречей с императором. Старший слуга поместья — строгий, угрюмый человек по имени Захар — уже десятый раз проверял, как стоят девушки и парни, кому-то цыкал, кому-то указывал место.

—Подъезжают! — шепнула Полина, соседка Юлии по спальне, тыча пальцем в поднимающееся облако пыли за дорогой.

— Говорят, столичные… — прошептала другая. — Губернатором сюда сослали. За воровство. Или за подлог.

— А мне мать сказала — заговор! Что он будто бы с декабристами водился…

Юлия слушала вполуха. Взгляд её был устремлён на дорогу. Кареты и повозки, запряжённые в тяжёлых лошадей, приближались с глухим гулом. Слуги ахнули: столько вещей! Да это не простые люди. Уж точно не те, кто готов жить в старом уездном доме.

— Тихо! — резко бросил Захар, подходя к группе болтающих. — Хватит шептаться, будете болтать — пойдёте на кухню полы драить вместо ужина!

Юлия рефлекторно прикусила язык. Папенька никогда не делал поблажек ни ей, ни её матери. Он был суров даже с родными, особенно когда речь шла о порядке и дисциплине.

Пока что она просто смотрела, как медленно останавливаются кареты. И как распахиваются их дверцы, выпуская в пыльный свет новую жизнь.

Из первой кареты вышел мужчина средних лет с седыми висками, но ещё крепкой осанкой. Он выпрямился, вдохнул полной грудью. Словно хотел показать, что рад новой жизни. Его голос прозвучал громко и бодро:

— Ах, какой воздух! Не то что в столице. Где гарь и пыль, а тут — просторы, горы, ветер…

Юлия сузила глаза. Он, видно, старался. Не для себя — для жены, подумала она.

Следом за ним из кареты вышла дама в шляпке с вуалью. Мужчина поспешно подал ей руку. Она едва коснулась его пальцев, окинула взглядом поместье, цокнула языком и сморщила нос:

— Вот ты говорил, Александр, что тут всё приведено в порядок. А это, прости, напоминает летнюю дачу, заброшенную лет двадцать назад. Где газоны? Где садовник? И к слову — запах конюшни чувствуется даже отсюда.

Слуги стояли молча. Кто-то из девок чуть скосил глаза, но быстро опустил взгляд. Захар стоял как камень. Юлия сжала губы.

Мужчина, тот самый Александр Львович, видимо, хотел возразить, но не успел — из следующей кареты донёсся голос:

— Маменька, ну не мучайте папа. Он ведь правда старается, как может.

Голос был ясным, звонким и чуть насмешливым. На крыльцо сошла девушка — лёгкая, как ветер. Она держалась грациозно, улыбка играла в уголках губ.

— А воздух действительно полезен, особенно для Лёвушки. Горный климат —поправит здоровье братца..

Дама хмыкнула, неохотно кивнув.

— Возможно… Возможно. Но всё же, придётся потрудиться.

Александр Львович посмотрел на дочь, и Юлия заметила в его взгляде что-то нежное. Он лишь молча кивнул ей в знак благодарности.

К новым хозяевам приблизился папенька. Он отряхнул ладони и, встав ровно, как на параде, представился:

— Захар, главный слуга поместья. В вашем распоряжении пятнадцать душ: трое мужчин, шестеро женщин, трое кухарок и трое в конюшне.

Барыня — та самая строгая дама — кивнула, едва бросив на него взгляд, и тут же принялась говорить, почти не дожидаясь, когда он закончит:

— Всё понятно. Придётся всё обустраивать с нуля. Мы были вынуждены срочно уехать из столицы и, увы, всех слуг распустили. Мне нужны личные служанки — одна для меня, одна для дочери. Мужу — помощника. И, конечно, учителя для Лёвушки.

Словно в ответ из последней кареты показался бледноватый мальчик лет одиннадцати. Он выглядел усталым от дороги, прищурился на солнце и, не сказав ни слова, подошёл к матери, прижался к её платью.

Юлия сразу поняла — это и есть Лёвушка.

— Есть у меня предложение, барыня, — заговорил Захар. — Моя супруга может послужить вам, а дочь — вашей молодой леди. Они честные, тихие, рук не жалеют.

Барыня кивнула молча.

…

Юлия осторожно шагнула в комнату, неся за спиной коробку с лентами. Перед ней шла молодая барышня — та самая, что говорила про воздух. Её походка была грациозной, платье ловко поднималось с каждым шагом, не собирая ни пыли, ни складок.

— Вот здесь ваши апартаменты, — пролепетала Юлия, немного запинаясь. — Если что-то понадобится — зовите. Я рядом.

Комната была светлая, с окнами на юг. Девушка прошла к туалетному столику, провела пальцем по его поверхности. Лёгкая улыбка коснулась её губ.

— А как тебя зовут? — спросила она, не поворачиваясь.

— Юлия… барыня. Я дочь Захара. Моя матушка — Марфа. Она к вашей маменьке приставлена.

— Угу, — отозвалась девушка, всё ещё рассматривая обстановку. — А что говорят в Майкове? Какие слухи?

Юлия растерялась. Сначала она хотела что-то пошутить, но под взглядом молодой леди опустила глаза:

— Говорят… говорят про вас. Про семью вашу.

— И что именно? — голос был мягким, но цепкий.

Юлия заметно поникла. Губы у неё дрогнули.

— Я… я не знаю, правда. Только болтают, будто ваш батюшка… простите… будто что-то случилось в столице.

Барышня вздохнула, но ничего не сказала. Лишь отвернулась к окну.

— А ещё в Майкове все судачат, кто у нас самый завидный холостяк, — попыталась перевести разговор Юлия, — и кому из девиц в этом сезоне повезёт. Про свадьбы, про ухаживания…

Она суетливо разложила шляпки, поправила складки на платье молодой леди и, казалось, уже чувствовала себя в своей стихии.

Но барышня стояла, затем посмотрела вдаль, куда-то за сад, и тихо прошептала:

— Может, здесь я стану свободной?..

Глава 1.1 Знакомство с уездом

Ужин проходил в гостиной, тускло освещённой лампами и свечами. За окнами начинал опускаться тёплый горный вечер, в доме пахло деревом, старым воском и свежим хлебом. Я сидела напротив матери и, стараясь не смотреть на скривившееся лицо той, ковырялась в еде. Матушка снова жаловалась.

—Это же не жизнь, а ссылка, — восклицала она, то обращаясь к папеньке, то в пространство. — Я прожила при дворе столько лет… А теперь — смотреть, как в комнатах с потолка сыплется известка, и слушать, как мыши скребутся за стеной! Да в Петербурге даже в подвалах уютнее, чем здесь!

Я сдержанно кивала. Мне было жаль мать. Та, что некогда блистала среди фрейлин, привыкла к позолоченным зеркалам и шелковым занавесям, теперь сидела за скромным дубовым столом. Всё её существо протестовало против этой новой реальности, и я чувствовала, как сердце моё сжимается — но спорить было бессмысленно.

Отец, наоборот, держался бодро:

—Зато воздух чистый, — заметил он, разливая чай. — И виды какие! Горы, луга… Наталья, скажи, ведь правда здесь легко дышится?

—Конечно, папа, — улыбнулась я. — Особенно Лёвушке полезно. Он ведь весь день провёл в саду и даже не закашлялся.

Мать только фыркнула и отставила чашку.

— Я рад, что вы с Наташей поддерживаете меня, — вздохнул отец, — потому что мне завтра уже нужно ехать в уездный дом. Начинать вникать в дела.

—Так сразу? — с упрёком спросила мать.

—Таков долг, Анастасия. Я не могу сидеть сложа руки.

Он подозвал Захара, который в тот же миг вошёл с аккуратно перевязанной пачкой конвертов на подносе.

—Вот, — сказал отец, подавая пачку жене. — Не успели приехать, а нас уже приглашают. Вечера, собрания, чайные приёмы. Ты ведь всегда жалуешься на скуку — вот, займись. Сделай этот уезд светским.

—Светским… — повторила матушка с иронией. — Не удивлюсь, если здешние дамы сами себе наливают чай, а из развлечений — скачки на свиньях!

Я рассмеялась:

—Маменька, вы будьте осторожны. Семья, которой вы ответите согласием, непременно пойдёт хвастаться соседям, что барыня из самой столицы выбрала их!

Папенька тоже улыбнулся, впервые за вечер по-настоящему тепло. Матушка вздохнула, но взяла письма, уже разглядывая печати и каллиграфию.

Ужин закончился почти в тишине. Лишь посуда звенела, и за окнами всё гуще сгущались сумерки. Я сидела чуть дольше всех, глядя в чашку с остывшим чаем. В этом новом мире всё казалось зыбким и незнакомым, но внутрименя теплилась слабая, почти неуловимая надежда.

Может, здесь всё и начнётся по-настоящему…

На следующее утро матушка сообщила мне, что откликнулась на одно из приглашений — отставной генерал, старый знакомый нашего отца, устраивает вечер, и следует подготовиться. К тому же, она велела собираться в город — выбрать наряды. Я отложила книгу и кивнула. Сердце защемило от лёгкого волнения: первый выезд в Майков.

Дорога оказалась живописной. Наш экипаж покачивался на ухабах, лошади шагали бодро, и я, приоткрыв шторку, не могла оторвать взгляда от горизонта.

Горные гряды вдалеке, зелёные холмы, пастбища и степь — всё было таким широким, необъятным. Ветер приносил запах свежести, пыли и трав. Внутри меня что-то отзывалось на эту первозданную красоту. Мне казалось, стоит протянуть руку — и я коснусь края нового мира.

«А вдруг здесь начнётся история? — думала я. — Что, если судьба, наконец, распахнёт передо мной двери? Любовь? Приключения? Или, может быть, я просто стану сама собой…»

Матушка, разумеется, не разделяла моего воодушевления.

—Все подходящие женихи остались в столице, — вздыхала она. — А здесь — только военные да помещики, и те, поди, не блещут воспитанием. Наталья, тебе уже пора бы подумать серьёзно о замужестве.

Я промолчала. Мне не хотелось обсуждать женихов, тем более среди степей, которые вдруг казались куда более живыми, чем все балконы Зимнего дворца.

В ателье в Майкове царила пыльная простота. Местная мода и впрямь оставляла желать лучшего. Мы с матушкой переглянулись — и почти ничего не купили. Но когда я увидела платье из лёгкой ткани, украшенное народным орнаментом — тонкие золотистые завитки по бордовой кайме — что-то щёлкнуло во мне. Я попросила примерить.

— И это ты выбрала? — матушка изогнула бровь. — Для бала?

— Не обязательно для бала, — сказала я. — Возможно… пригодится. Когда-нибудь.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Мы покинули город с почти пустыми руками. Лишь ветер играл с лентами на коробке, где лежало моё странное приобретение.

И всю дорогу назад я думала о завтрашнем вечере — и о том, как много может начаться с самой простой поездки.

…

На следующий день, когда мы вновь уселись в карету, чтобы ехать на приём, матушка выглядела бледной и раздражённой. Лёвушка простудился, и она провела с ним весь вечер и половину ночи. Теперь же, поглядывая в окно и натягивая перчатки, она едва сдерживала ворчание:

—Даже страшно представить, что могут подать к столу здешние аристократы… Надеюсь, хоть чистые скатерти будут.

Отец откинулся на спинку сиденья и усмехнулся:

— Не волнуйся, Анастасия. Это мой старый товарищ. Всё будет прилично.

Я слушала их, глядя на мелькающие за окном пейзажи. Волнение росло. Я гадала, кого встречу.

Когда мы подъехали к дому генерала, нас уже ждали. Хозяин вечера — статный пожилой человек с пышными седыми бакенбардами — встретил нас у крыльца с супругой. Вокруг толпились гости, и я услышала шепотки: «Вот они, Фроловы…»

Нам улыбались, кланялись, пожимали руку отцу. Кто-то с особым рвением представлялся матушке. Я чувствовала, как внимание скользит по мне.

Говорили, что именно этот генерал должен был занять пост губернатора, но по воле обстоятельств его обошли — в пользу моего отца. Однако в его манере не чувствовалось неприязни, напротив — радушие и спокойное достоинство.

Поместье было достойным: высокие потолки, зеркала в золочёной раме, тяжёлые портьеры. Матушка оценила всё сдержанным кивком — её лицо разгладилось.

Званый ужин оказался людным. Все, казалось, хотели увидеть нас. Я чувствовала себя гостьей в спектакле, где каждый второй — актёр, занятый ролью любезного соседа.

В центре гостиной я заметила группу молодых барышень. Среди них выделялись две: одна — сдержанная, с мечтательно опущенными глазами, в сиреневом платье, вторая — гордая, хищно улыбавшаяся, окружённая подругами.

Именно в тот момент, когда я приблизилась, раздался смех.

— С такими бантиками ты кавалеров только отпугнёшь, Елена — прозвучал голос с явной насмешкой. — Что ж, хоть на чайных встречах будет весело.

—Мода в уезде, конечно, удивляет, — добавила другая девушка из окружения смеющейся.

Я уловила боль во взгляде первой девушки. Она старалась не подавать вида, но её щёки слегка порозовели.

Я решила не вмешиваться в прямую перепалку. Вместо этого я шагнула вперёд и, как бы невзначай, обратилась к ней:

—Простите, а вы, случайно, не Елена Николаевна Краснова? Мне говорили, у вас удивительный вкус в музыке.

Она растерянно кивнула, но тут же оживилась.

— Да это я.А вы?

—Наталья Александровна Фролова. Не позволите мне составить вам компанию? Здесь как-то слишком много взглядов.

Мы вместе отошли к окну. Я почувствовала, как взгляды всё ещё пронзают нам спины — особенно со стороны той блондинки, что сидела во главе компании. Её надменное выражение лица я запомнила сразу, хоть имени её пока не знала.

Так я познакомилась с Еленой. Уже чуть позже, в разговоре, она шёпотом поведала мне имя той самой блондинки: Маргарита Олеговна Пожарова — дочь уездного судьи и самая обсуждаемая особа здешнего света. И в тот вечер впервые почувствовала, что в этом уезде я могу найти не только друзей — но и врагов.

Оранжерея была небольшой, но уютной: влажный воздух, пышные листья, ароматы цветов, смешанные с запахом сырости. Мы с Еленой бродили между зелёными коридорами из виноградной лозы и фикусов. Она заметно повеселела, теперь не выглядела такой скованной, как в зале.

— Ты даже не представляешь, что здесь творится, — вздохнула она, оглядываясь. — Маргарита Пожарова… она как будто держит в кулаке весь этот свет. Вокруг неё только те, кто ей выгоден. Остальных она… ну, как змеиное гнездо. Жалят тех, кто им не по нраву.

Я слушала с интересом. Уже чувствовала, как эта Маргарита умеет держать фасон — и наносить удары с улыбкой.

Но Елена быстро перешла к более приятному:

— А в столице правда так красиво, как говорят? И правда у барышень там по несколько ухажёров? У нас с женихами беда…

Я не удержалась:

—Конечно, правда! — воскликнула я с преувеличенной серьёзностью. — А ещё в Петербурге девушкам дозволено поднимать подолы платья и оголять щиколотки где угодно! Даже в соборе.

Она округлила глаза:

— Не может быть!

Я со смехом запрыгнула на порожек у фонтанчика, сделала вид, что пускаюсь в танец, и кокетливо приподняла край платья — ровно настолько, чтобы показаться особенно легкомысленной.

—Щиколотки! Видишь? Мы показываем их каждый вторник! — бросила я театрально.

Елена ахнула, совсем сбившись с толку. И вдруг — кашель. Мужской, сдержанный, но отчётливый.

Мы обе замерли. Из-за пальм и орхидей с другой стороны оранжереи доносился звук шагов. Кто-то был там — и явно всё слышал.

— О, боже, — прошептала я. — Нас подслушали!

Схватив Елену за руку, мы пулей вылетели из оранжереи, посмеиваясь и в то же время краснея до ушей. Коридоры поместья показались нам лабиринтом спасения. Мы бегом скрылись за колонной, задыхаясь от смеха и стыда.

—Он… он же подумал, что мы правда такие! — выдохнула Елена, хлопая себя веером по щеке.

—Думаю, пусть так и думает, — фыркнула я. — Петербурженки ведь должны оставаться загадочными.

И всё же сердце у меня колотилось. Кто же это был?..

Глава 1.2 Знакомство с уездом

Я сидела за столом, медленно размешивая чай в чашке, и лениво следила, как пар поднимается вверх. После того вечера в доме генерала всё понемногу стало обретать форму.

Елена теперь бывала у нас часто — мы обсуждали моду, которой здесь отчаянно не хватало, пересматривали журналы, присланные из столицы, и, конечно же, снова и снова возвращались к нашему маленькому приключению в оранжерее.

— А если это был какой-нибудь важный господин? — вздыхала она, пряча лицо в ладонях. — Или холостой офицер?

— Тем интереснее, — шутила я. — Будет что вспомнить.

Но в глубине души мне тоже было любопытно: кто же это мог быть?..

Прошла неделя. Казалось, всё начало идти своим чередом. И вот за завтраком отец, между тостом с маслом и свежими письмами, неожиданно поднял взгляд на матушку:

— Анастасия, нам нужно организовать приём. Праздничный вечер. Всё-таки, я вступаю в должность, пора знакомиться с коллегами в более официальной обстановке.

— Конечно, — кивнула она, — только нужно всё подготовить основательно. Не хватало ещё опозориться перед уездом.

Я глянула на отца, а он, чуть улыбаясь, перевёл взгляд на меня:

— И заодно, Наташа, ты должна познакомиться с молодыми людьми. Есть у меня один кандидат… весьма достойный. Думаю, он тебе подойдёт.

Я тут же фыркнула, чуть не пролив чай:

— Мы только приехали, а вы уже ищете мне мужа? Наверное, какой-нибудь уездный проходимец, да?

Матушка строго посмотрела на меня:

— Наталья, не говори глупостей. У твоего отца глаз зоркий. На его выбор стоит обратить внимание.

Я промолчала, но внутри всё бурлило. Я только начинала чувствовать себя свободной, как мне уже хотели подобрать спутника жизни?

…

Позже в тот же день мы с матушкой отправились в Майков. Её, как оказалось, беспокоило состояние мебели и общая обстановка в поместье. Слуга Захар поехал с нами — нужен был мужской глаз и крепкие руки для оценок.

Карета мягко покачивалась на колёсах. Я смотрела в окно, ловя солнечные пятна, пробегающие по полям и рощам. И вдруг — топот, крики, звонкий смех.

Орава казаков пронеслась мимо. Лошади громко фыркали, всадники выкрикивали что-то на бегу, и двое даже заглянули в окно нашей кареты с лукавыми ухмылками.

— Господи, что это?! — воскликнула матушка, прижимая к груди сумочку.

Захар, не моргнув глазом, ответил:

— Казачья вольница, сударыня. Уезд тут на три части делится: аристократы, казаки, да ещё горцы. И, признаться, все три стороны не особо друг друга жалуют. Бывает, ссоры случаются. Но к порядку привыкают.

Матушка всплеснула руками:

— И это называется спокойное место? Александр меня сгубит!

Я не удержалась от улыбки. Столько лет жить в столичном фарфоре — и вдруг оказаться в диком, живом, пёстром уезде…

К счастью, казачья орава осталась позади, и наша поездка прошла без дальнейших потрясений. Местные плотники в Майкове даже понравились матушке. Они были аккуратны, вежливы и с толком подходили к делу.

— Наконец-то хоть кто-то в этом уезде умеет работать руками, — призналась она на обратном пути.

Я лишь кивнула. Пусть хоть мебель принесёт ей немного утешения. А я… я продолжала думать о предстоящем вечере. И о незнакомом кашле в оранжерее.

...

Совсем скоро наступил тот самый праздничный вечер, который так тщательно готовился. Поместье преобразилось: по залам разносился запах свежесрубленных цветов, свечи уже были зажжены, и слуги сновали, поправляя последнее перед приходом гостей.

Я помогала Лёвушке приодеться — наконец-то он пошёл на поправку, и мне было приятно видеть его улыбающимся. Мы спустились вниз, где отец и матушка встречали гостей. Стоило нам появиться, как Лёва тут же отпустил мою руку и юркнул к матушке, позабыв про все манеры.

— Ах, мужчины… — только вздохнула я, качая головой.

В этот момент в главный зал вошёл мужчина— высокий, широкоплечий, с выправкой военного. Его появление словно прорезало пространство. Он двигался неспешно, но в каждом шаге чувствовалась сила и привычка к дисциплине. Лицо — строгое, сосредоточенное, будто он всё время держал в уме десяток задач.

Отец отвлёкся от разговоров и подошёл к нам:

— Позвольте представить: Алексей Семёнович Ордынцев. Один из ключевых людей в уезде. Командует гарнизоном, держит границу. Словом, надёжный человек.

Я сделала лёгкий реверанс. Он кивнул в ответ, и на миг задержал взгляд на моём лице. Не грубо, не вызывающе — скорее… изучающе. Будто искал во мне что-то. Я почувствовала, как щёки едва заметно вспыхнули.

Когда он удалился, отец, понизив голос, заметил:

— Между прочим, он участвовал в подавлении декабристов. Это многое объясняет. После этого его карьера резко пошла вверх. Сейчас без него — ни один серьёзный вопрос в уезде не решается.

Я всё ещё наблюдала за его походкой, за тем, как он держался, с кем здоровался. В нём чувствовалась сдержанная сила, будто за холодной маской прятался вулкан.

Но оставаться в кругу взрослых мне не хотелось. Я ждала Елену и вскоре увидела её в прихожей — нарядную, улыбающуюся, немного взволнованную.

— Пойдём, — сказала я, подхватывая её под руку. — Настоящее веселье точно не здесь.

Мы прошли в зал, где собирались гости. Музыка уже лилась с балкона, разносилась звоном бокалов, шёпотом разговоров, ароматами духов и вин. Лёвушка остался с матушкой — он не захотел покидать её ни на шаг, да и шум его утомлял.

Я же, чувствуя, как в животе слегка щекочет от предвкушения, шагнула в пеструю, светскую круговерть, не подозревая, насколько этот вечер изменит всё...

...

Конечно, среди гостей оказалась и Маргарита Пожарова с верной свитой. Она не упустила возможности громко заметить:

— Вот уж действительно, убранство поместья достойно самого Петербурга… Уж не из дворца ли вывозили мебель?

Я мягко улыбнулась, не давая ей повода для триумфа:

— Что ж, приятно, что вы разбираетесь в дворцовых интерьерах. Значит, не всё в уезде утратило связь с изяществом столицы.

Она не ответила, только чуть прищурилась. Я отвернулась, будто разговор был пустой игрой слов.

Вскоре началась развлекательная программа. Матушка действительно постаралась: были и живая музыка, и легкие театральные сценки, и танцевальные номера. Гости были в восторге. На миг мне показалось, будто мы и правда вернулись в петербургскую зиму.

Когда начались танцы, я заметила, как отец переговаривается с Алексеем Ордынцевым. Что-то во взгляде отца насторожило меня — я знала этот прищур. Он что-то замышлял.

И действительно, спустя минуту Алексей подошёл ко мне и сдержанно, почти официально, произнёс:

— Позволите танец, барышня?

Я уже готова была сказать «нет». Всё нутро во мне сопротивлялось — я знала: отец умеет устраивать «случайные» встречи с потенциальными женихами. В голове тут же всплыло его утреннее упоминание о каком-то «достойном кандидате».

Но... Матушка бросила на меня такой взгляд, что я почувствовала себя шестнадцатилетней девочкой, застуканной за чтением романа под подушкой.

— С удовольствием, — выдохнула я, принимая приглашение.

Он протянул руку, и я вложила в неё свою. Почти машинально. Его пальцы были крепкими и теплыми. Я не ожидала этого — по тому, каким холодным и сдержанным он казался, я представляла и прикосновение соответствующее: ледяное, отстранённое. Но руки у него оказались живыми, будто опровергающими всё, что говорил его внешний облик.

Я где-то слышала, что он вдовец. Живёт один. Не женился. Не искал никого. Мне стало немного жаль его. Такая долгая тишина в жизни — и всё в одиночестве. Нет, я не хотела бы такой участи.

Мы кружились в танце, и, к моему удивлению, он танцует очень уверенно. Без лишних движений, сдержанно, но в нём не было ни капли неловкости.

— Вы прекрасно танцуете, — сказала я, стараясь быть учтивой.

Он чуть прищурился:

— Старался, чтобы ваш подол не оголил щиколотки — мужчина бросил на меня многозначительный взгляд.

Я едва не оступилась. Щёки вспыхнули. Он… он слышал ту сцену? Он тот самый мужчина…

Я тут же покинула зал, утащив за собой Елену, которая с любопытством принялась расспрашивать, в чём дело.

— Это был он! — прошептала я. — В оранжерее. Алексей Семёнович. Он всё слышал!

Елена округлила глаза:

— Вот это да… Знаешь, про него столько слухов ходит. Говорят, жена умерла как раз перед восстанием, детей не было. С тех пор он... другой. Мрачный. Черствый. Многие его побаиваются. За ним только Маргарита увивается, больше никто и не решается.

— Маргарита? — переспросила я, удивлённо приподняв бровь.

— О, да, — фыркнула Елена. — Единственная, кто считает, что такой мужчина — подходящая партия. Добровольно на такое идти, когда он вдвое старше?.. Я бы не смогла.

Я только кивнула:

— Да, странный выбор. Я тоже не хотела бы быть с кем-то, кто больше похож на отца.

— Я вообще хочу по любви, — тихо сказала Елена. — Но боюсь, мой папенька всех разгонит. Он мечтает выдать меня за какого-нибудь солдафона, что будет ходить по струнке. А мне хочется живого сердца. Настоящего.

Я обняла её за плечи:

— Мы найдём себе любовь. Обязательно.

...

Праздничный вечер закончился успехом. Все гости были в восторге от организации торжества. Наша семья была тепло принята в уездное общество.

Лёжа в постели, я прокручивала в памяти сегодняшний день. Перед глазами вновь всплыло лицо Ордынцева — холодное, сосредоточенное, но с каким-то странным огоньком в глазах. Что же он видел во мне, когда так вглядывался? Что искал?

И почему Пожарова так рьяно гоняется за ним? Когда мы с ним танцевали, я краем глаза заметила её лицо — злость, зависть, напряжённая усмешка. Неужели она… ревнует?

Я вздохнула и перевернулась на бок.

Что же за человек этот Алексей Ордынцев?..

Глава 2 Всадник с холодным сердцем

Через несколько дней после бала, за утренним чаем, Захар — наш главный слуга — передал мне конверт. Он склонился с вежливостью и чуть опустил глаза, будто письмо содержало что-то особенное.

—Приглашение, юная госпожа, — проговорил он.

Я развернула бумагу и бегло пробежала строчки. Приглашение было от Зои Кабановой — пухленькой добродушной девушки, с которой мы разговорились на прошедшем балу. Она тоже тогда попала под ехидный прицел Маргариты Пожаровой.

В письме Зоя звала меня на пикник. Её матушка устраивала небольшое выездное угощение «для своих», как она выразилась. В конце письма значилось: "Отец приказал подготовить пару добрых русых лошадок — слышал, что вы в столице любили ездить верхом".

Я остановилась на этих словах. Откуда им известно, что я люблю верховую езду? Я никому об этом не говорила.

Но раздумье прервала реакция отца.

—Езжай, — сказал он, отложив газету. — С Кабановыми стоит дружить. Лошадей уезд держит на них. Казаки своим табуном не торгуют — гордость. А у Кабановых кровь степная, племенная. Для таких, как мы, это единственный надёжный поставщик.

Я кивнула. В глубине души было даже любопытно — выезд, свежий воздух, новая встреча. Кто знает, может, именно там меня ждёт что-то неожиданное…

На пикник мы приехали втроём — я, матушка и Лёвушка. Братец уже достаточно оправился после недуга, чтобы бегать с другими детьми по саду, несмотря на беспокойство матери. Она, как всегда, сетовала на то, что подходящих учителей для него всё никак не найдётся.

Зоя Кабанова встретила нас первой — жизнерадостная, как всегда, она с порога рассыпалась в комплиментах моему наряду для верховой езды. Затем, не теряя ни секунды, повела нас через аллеи поместья к пастбищам.

Сквозь рощицы и пыльные тропинки я заметила: вдали тянулись загородки, а за ними расстилались выхоженные поля, усыпанные копытными следами. Табун то и дело вызывал гулкое эхо в воздухе, будто земля сама отзывалась на топот. Было видно — здесь к лошадям относились с особым усердием.

—Это мои братья табун гоняют, — пояснила Зоя, подмечая мой заинтересованный взгляд. — За поместьем, по оврагам. Говорят, лошадь без ветра — не конь, а пугало.

Братья Зои, как и все Кабановы, были люди рослые, плечистые, немного неотёсанные — настоящие степные гиганты. На вид — простодушные, но, как говорили, себе на уме.

К моему облегчению, среди гостей оказалась и Елена. Она, чуть удивлённо, призналась:

—Меня пригласили неожиданно. Обычно нас с Кабановыми врозь разводят. После той истории с жеребцом…

Я кивнула. Её отец когда-то приобрёл одного из скакунов Кабановых, а тот вскоре пал. С тех пор между семьями шло скрытое напряжение, словно лёгкий дым от старого пожара.

—Надеюсь, сегодня всё пройдёт спокойно, — сказала я, бросая взгляд на ряды аккуратно накрытых столов и весёлую толпу гостей.

— Я тоже, — ответила Елена и улыбнулась. — Хоть раз без подков под сердцем.

На лужайке собралось немало лиц — кого-то я знала, кто-то был мне незнаком. Взрослые, как водится, кучковались возле матушки — обсуждали дела, здоровье, погоду. Молодёжь же разбредалась по группам, кто к угощениям, кто к цветникам.

Но вдруг воздух прорезал ритмичный топот. Из-за рощи, поднимая пыль, выехали несколько всадников. Впереди — братья Зои, широкоплечие и самодовольные, за ними — их отец. Но больше всего меня поразила высокая фигура на чёрном жеребце: Алексей Ордынцев.

Он держался уверенно, с прямой спиной и холодным взглядом. Я вздрогнула от неожиданности, но поспешно отвела глаза.

Мужчины спешились и подошли к собравшимся. Глава Кабановых поприветствовал мою мать — в ответ та вежливо, но с восхищением, отметила масштабы их земель и ухоженность табуна.

—Редко встретишь такое усердие, — сказала она. — У вас тут будто маленькое государство.

Разговор плавно перешёл к Алексею Ордынцеву. Его появление вызвало лёгкое удивление — такие люди нечасто бывают на светских встречах.

—Решил взглянуть на скакунов, — спокойно пояснил он, время от времени поглядывая в мою сторону — И обкатать одного для охоты. Говорят, у Кабановых есть характерные кони.

Отец Зои кивнул и, оживившись, повернулся к нам:

— Мы как раз подготовили несколько лошадей. Кто желает — может проехаться по маршруту, что сыновья обозначили. — И, посмотрев прямо на меня, добавил: — А вам, барышня, гнедая кобылица досталась. Белая, с характером. Не боитесь?

Я улыбнулась, чувствуя, как сердце уходит в пятки от волнения… и лёгкой радости.

— В Петергофе нам приходилось укрощать даже турецких лошадей, — рассмеялась я. — Так что с вашей гнедой мы как-нибудь поладим.

На это матушка фыркнула и, приподняв подбородок, возмущённо заметила:

—Да, выпускница института благородных девиц, а туда же… лошадей укрощать!

Мужчины весело хохотнули, и глава Кабановых приказал подать лошадей.

Елена, как и большинство дам, осталась с матерью на поляне. Они не разделяли моей любви к верховой езде.

Мне вывели белоснежную кобылицу с огненным взглядом. Лошадь сразу повела себя норовисто — вздыбилась, фыркнула. Но я, привычным движением, уверенно взобралась в седло и натянула поводья. Через минуту она покорилась.

«Чиста и невинна, словно цветок лилии» - усмехнулась я поглаживая кобылу.

От братьев Кабановых послышались весёлые улюлюкивания, но тут же затихли — отец обернулся и отвесил им затрещины.

—Только без лишнего шума! — рявкнул он.

Алексей Семёнович стоял поодаль и хмуро поглаживал подбородок, наблюдая за моим представлением.

Матушка бросила на меня тревожный взгляд:

—Смотри, не покалечься.

Я лишь улыбнулась и махнула Лёвушке, который, распахнув рот, заворожённо следил за мной.

Только пустившись в путь, я не заметила, как вслед за нами тронулся и Ордынцев. Он ехал медленно, поодаль, но держал меня в поле зрения…

На небольшом солнечном пятаке, куда вскоре выбежала тропа из рощи, я нагнала Зою и её братьев. Двух здоровенных близнецов, каждый как медведь в седле. Зоя сидела на своей смешной, но крепкой лошадке, которую любовно называла Морковкой. Я не удержалась от улыбки — даже конская грива у неё была с рыжеватым отливом.

Братья, заметив меня, переглянулись и тут же заулыбались.

— Ну что, столичная барышня, хочешь проверить, кто до конца рощи доберётся первым? — с усмешкой бросил один из них. — Если проиграешь, зачитаешь частушки в лагере. А если обгонишь нас — белая кобыла твоя навсегда.

Я чуть прищурилась. Этот спор определенно был в пользу братьев.

Зоя тут же всполошилась:

—Наталья, не стоит! Они с детства эти тропы как свои пять пальцев знают. Их и сам черт не обгонит — да и опасно это. Тропа скользкая после дождей!

Но её голос утонул в гоготе братьев:

—Сама бы скакала на своей Морковке кроликов пасти! — бросил второй. — Не учи других, как проигрывать.

Я посмотрела на них и, вопреки голосу разума, кивнула:

—Хорошо. Если выиграю — белая гнедая моя.Вы отдадите мне Лилию без нытья.

Близнецы переглянулись, пожали плечами и согласились.

Ветер трепал мне волосы, солнце било в глаза, и внутри взыграл дух азарта. Раз они играют с форой — то и я сыграю. Иногда стоит напомнить мужчинам, что благородные девицы умеют держаться в седле не хуже кавалеристов.

...

Как только один из братьев скомандовал «Начали!», я тронула поводья. Сначала мы держались ровно — трое в ряд, наши лошади стучали копытами в такт. Но вскоре я поняла, что начинаю отставать. Гнедая моя словно чувствовала азарт, но ей не хватало простора, чтобы развернуться.

Тогда я резко свернула в сторону, в заросли — срезать путь. Зоя вскрикнула за моей спиной, но я только усмехнулась. Не время паниковать.

Мои руки уверенно держали поводья, тело подстраивалось под каждое движение Лилии. Я знала, как вести себя в седле. В Петергофе мы не таких лошадей укрощали.

В спину донёсся недовольный мужской голос:

—Осторожнее, ради всего святого!

Наверное, кто-то из гостей, спутав маршрут, решил последовать за мной. Или боялся, что я разобьюсь. Но сейчас я думала лишь об одном — обогнать этих двух самодовольных медведей и сохранить свою Лилию.

Я только слегка рассмеялась, не оглядываясь.

В конце концов я добралась до опушки раньше братьев. Щёки пылали, сердце колотилось, и я едва удерживала радостный смех. Победа! Лилия тихо фыркнула, будто тоже была довольна собой.

Я обернулась — и замерла. Из-за кустов показался всадник. Мой восторг мигом сменился тревогой, когда я узнала в нём Ордынцева. Он хмурился и приближался на гнедом коне, не сводя с меня взгляда.

Я сглотнула. Вот только этого не хватало — теперь он нажалуется матушке! Вздохнув, я натянула на лицо самую невинную улыбку, на какую была способна, и вскинула брови:

—Пожалуйста, не говорите маменьке. Это всего лишь безобидный спор… Я просто не хотела проигрывать.

Я постаралась выглядеть как ребёнок, застигнутый за шалостью. Но Ордынцев смотрел на меня без тени улыбки.

—Вы, должно быть, привыкли к тому, что смена масок — одна из дисциплин в пансионе? — сухо бросил он.

Я невольно смутилась. Хотел отругать — но не стал. Или передумал? В его взгляде на миг мелькнул тот самый огонёк, который я уже видела на балу.

Он всё же понял, что мне понравилась эта авантюра. И, возможно… она понравилась и ему.

Не успела я придумать, что ответить, как к опушке прискакали братья Кабановых. Увидев нас, они воскликнули:

—Как?! Ты уже здесь? Да ты ж точно смухлевала! Ордынцев помог, не иначе!

Я открыла рот, чтобы возразить, но опередил Алексей. Его голос стал стальным:

—Если бы я рассказал вашему отцу, что вы устроили спор на лошадь, которую делили между собой неделями… вам бы здорово досталось. Хотите — проверим?

Братья замерли. Затем переглянулись и одновременно выдохнули:

—Победа твоя.

В этот момент нас догнала Зоя, вся запыхавшаяся. Увидев, что её братья проиграли, она расхохоталась:

— Вы что, проиграли Лилию?! Ту самую, что с рождения шла в паре с жеребцом господина Ордынцева? Ну и дураки!

Близнецы только буркнули в ответ и отвернулись, зная, что возразить нечего.

...

После того как все гости закончили поездку по маршруту, я облегчённо выдохнула. Алексей, к моей радости, не выдал меня. Он умолчал о споре — и это была настоящая милость с его стороны.

Я и Зоя с удовольствием наблюдали, как братья лепечут отцу всякие оправдания, пытаясь объяснить, почему дарят мне Лилию. Вид у них был жалкий, и от этого ещё смешнее.

Прогулка закончилась, и мы начали собираться домой. Маменька, разумеется, не упустила случая рассыпаться в похвалах перед Ордынцевым. К моему удивлению, он отнёсся к этому сдержанно, но всё же разговорился. Сказал, что знает одного прекрасного преподавателя, который мог бы подойти Лёвушке. Даже добавил, что лично за него ручается.

Глава 3.1 Горячая степная кровь

Новый учитель быстро прибыл в поместье, и им оказался двадцатипятилетний юноша из мелкой аристократической семьи. У него была утончённая внешность, мягкий нрав и большие очки на носу. Начитанный, вежливый, образованный — он сразу нашёл общий язык с Лёвушкой и начал заниматься с ним ежедневно.

По утрам Павел завтракал вместе с нашей семьёй. Матушка любила расспрашивать его о всяких научных диковинках — она всегда уважала образованных людей, даже если сама не всё понимала из того, что он говорил.

Я заметила, что Елена стала чаще наведываться в наше поместье. В один из вечеров, когда мы остались вдвоём в моих покоях, я всё же не удержалась и спросила напрямую:

—Елена, скажи, ты ведь не просто так здесь каждый день? Что тебе так интересно в наших завтраках?

Елена вспыхнула, но всё же решилась на откровенность. Она выложила всё как на духу:

—Мне очень по нраву Павел… Он такой… такой, каким я всегда мечтала видеть своего суженого. Когда он читает — я чувствую себя героиней романа. Словно попала в другую жизнь.

Я посочувствовала ей. Вспомнился её отец — генерал, прожжённый в походах, с суровым взглядом и жёсткими нравами.

—Только представь, — пробормотала я, — если он узнает о Павле… он в первую же минуту запихнёт его в мортиру и отправит прямиком на Кавказ.

Пока мы обсуждали проблемы отцов и дочерей, в покои заглянул Захар и вручил мне письмо. Я развернула конверт — и узнала знакомый почерк.

—Пожарова… — пробормотала я.

Елена тут же ахнула:

—Она что, приглашает тебя на приём?! Наташа, ты случайно не перешла ей дорогу? Просто так она никого не зовёт. У неё на всех свои причины…

Я растерянно покачала головой.

—Без понятия. Но, видимо, надо идти. Что бы там ни было — я узнаю это только на её балу…

День бала Пожаровой наступил совсем скоро. Елена, прощаясь накануне, крепко сжала мою руку и прошептала:

—Обязательно расскажи, что выкинула эта Маргаритка. Я уверена — что-то недоброе.

Я усмехнулась, но не ответила. Вместо этого выбрала своё любимое платье из столицы — нежного перламутрового цвета, с кружевным воротом и жемчужными пуговками. Пусть знает, как выглядят настоящие дамы.

Если Пожарова и задумала пакость — пусть. Я росла в Петергофе, среди сплетен и интриг. Там интриги были не игрушечными, а настоящими, с последствиями. Так что Маргариткины театральные ужимки меня не пугали. Я уже не девочка, которой можно заткнуть рот надменной усмешкой.

Бал, как и ожидалось от дочери купеческого рода, был роскошным. Прямо в центре города, в родовом доме Пожаровых, собрался весь уезд. Сладкие речи, блеск украшений, шумный смех — всё казалось таким нарочито вычурным.

«Светская львица», — так о ней говорили. Я только усмехнулась, проходя через парадный вход поместья.

Светская львица... Ну-ну. Все львицы быстро становятся не у дел, если слишком много рычат. Настоящие охотницы не шумят — они действуют молча.

Войдя в зал, я тут же наткнулась на саму хозяйку вечера. Маргарита была одета в роскошное тёмное платье с алыми кружевами. Украшения с рубинами дополняли образ, а её светлые кудри подчёркивали контраст — властная, соблазнительная, словно готовая к нападению.

С обманчивой любезностью она отвела меня в небольшую гостевую комнату рядом с залом. Усадила на мягкий диван и, с улыбкой на лице, начала расспрашивать о всякой ерунде — о погоде, новом учителе, цвете моего платья…

Но вскоре разговор, как я и ожидала, плавно свернул в сторону лошадей.

—Говорят, вы прекрасно держались в седле у Кабановых, — заметила она, поправляя прядь волос. — Гнедая вам к лицу… Хотя, конечно, удивительно совпадение. Алексей Семёнович, как раз в тот день, приобрёл жеребца из той же партии. Белая и чёрная — прямо пара, не находите?

Я промолчала.

—Ходят слухи, — продолжила Маргарита, — что господин Ордынцев… подарил вам ту лошадь. Все уши прожужжали. Представьте, какой жест! Белая лошадь… — она усмехнулась. — В нашем уезде такие подарки не делают просто так.

Она изучающе смотрела на меня, как хищник, наблюдающий за дичью. Но я тоже умела улыбаться в ответ.

—Любопытные слухи, — произнесла я спокойно. — Но, как вы знаете, многие слухи беспочвенны.

Маргарита чуть нахмурилась, но больше не настаивала. Слегка фыркнув она поднялась с дивана и удалилась из комнаты.

Я поняла, к чему она вела. Её слова, её наигранное дружелюбие — всё это было лишь ширмой. Поэтому, вернувшись в зал, я с облегчением вздохнула. Но тут же сообразила: Пожарова не отпустит меня так просто.

Весь вечер я была предоставлена сама себе. Но, к моему удивлению, одиночество оказалось не тягостным. Я разговорилась с одной из девушек — дочь губернатора всегда была интересна для уездных светских бесед. И юноши, и барышни с удовольствием вовлекали меня в разговоры — к явной досаде Маргариты.

В какой-то момент ко мне подошёл молодой человек с приглашением на танец.

— Я уж было думала, что останусь сегодня без танца, — с улыбкой сказала я, подавая ему руку.

Но в этот момент зал сотрясся от шума.

Сначала — крики. Затем — грохот, ругань и звонкий хохот. Двери распахнулись, и в зал ворвался горячий ночной воздух, наполненный пылью и ароматом степей.

А вместе с ним… что-то совершенно дикое.

Я вздрогнула, ощутив, как по спине пробежал холодок.

Глава 3.2 Горячая степная кровь

В дверях, с горделивой осанкой и острым, сверкающим взглядом, появился молодой казак. Светлые волосы, заплетённые в тонкую косицу, серьга в ухе, высокий рост, сильная осанка. Он прошёлся глазами по залу — и когда его взгляд остановился на мне, губы его растянулись в широкой, задорной улыбке.

—Братцы! — выкрикнул он, поворачивая голову в сторону входа. — Давай сюда! Она действительно знатная деваха, как о ней и говорят!

За его спиной, толкаясь и перебивая друг друга, появилась шайка молодых казаков. Одни отбивались от растерянных слуг в коридоре, другие пытались протиснуться мимо своего вожака, чтобы разглядеть меня получше.

С каждой секундой сердце стучало всё громче. Не от страха… от чего-то другого. От чего-то нового, необузданного. Степь ворвалась в зал — и принесла с собой огонь.

—Дела плохи, — прошептала девушка рядом со мной. — Это Гриша Быстрых. Местный смутьян. Лучше уходи, пока не стало хуже.

Я слушала молча, холодно глядя на это представление. На миг мне показалось, что это проделка Пожаровой — выставить меня на посмешище. Но, увидев, как перекосилось её лицо, когда молодой человек ворвался в зал, я поняла — это не её рук дело.

Казак широким шагом направился внутрь.

—Надеюсь, хозяева не осудят нас! — усмехнулся он, входя в самую гущу гостей.

Как хозяйке вечера, Пожаровой всё же пришлось выйти наперерез. Голос её звучал холодно и резко:

—Вас сюда не звали. Покиньте зал.

Казак фыркнул, теребя серьгу в ухе:

—Нас не зовут. Мы сами приходим, когда нужно.

Он едва заметно кивнул. Из-за его спины выскользнула юркая девчонка-казачка, ловко обошла гостей и мягко, но решительно оттеснила Пожарову в сторону. Её лицо перекосилось от злости.

Тем временем казаки, как по команде, рассредоточились по залу. Кто-то перехватывал аристократов, кто-то шептался, кто-то просто стоял, скрестив руки. Они образовали живой коридор, в самом центре которого остались я и Григорий Быстрых.

Парень с ровной походкой направился ко мне. Когда он подошёл вплотную, я ощутила аромат степей и исходящий от него жар. Он был словно дикий зверь — сильный, опасный, но с какой-то игривой искоркой в глазах. Он смотрел на меня без стеснения, открыто, изучающе… но в его взгляде не было злобы. Только юношеский задор.

—Красивая ты, девица. Благородная, как и говорят на базаре, — бесцеремонно заявил он. — Прямо как положено столичной.

Я холодно усмехнулась:

—Вот и сидели бы у себя на базаре, не по случаю одеты, голубчик.

Мой язвительный тон вызвал хохот среди казаков. А Григорий только улыбнулся шире, прищурившись от удовольствия.

—Что вы, что вы, манерам мы тоже обучены… И танцевать умеем, — проговорил он и неожиданно резко подхватил меня за талию одной рукой, другой перехватив мою ладонь. — Всего один танец — и избавитесь от моего общества.

По залу прокатился ропот. Даже Пожарова, до этого холодная и величественная, теперь казалась потрясённой.

Я надела на лицо маску безразличия. Шансов избежать конфликта не было. Тактическое отступление — лучшее, что я могла придумать.

—Хорошо, — кивнула я.

—Вот и славно, — довольно протянул Григорий. — Что замерли, ребятки? А ну-ка, сыграйте что повеселее! — выкрикнул он в сторону музыкантов.

И мелодия началась. Танец одной пары, за которой наблюдал весь зал.

Нежная девушка в чистом наряде — и вульгарный, грубый казак с лёгкой щетиной и в походной рубахе вызывающего красного цвета.

—Насколько я знаю, партнёры должны смотреть друг другу в глаза, — фыркнул он, заметив, что я отвернулась.

— Вы больно умны, — огрызнулась я и всё же подняла взгляд, встретившись с его голубыми глазами.

Я ощущала странное чувство — этот мужчина был дик, груб, но счастлив. Он будто наслаждался моментом. Его ладонь, пусть и шероховатая, в рубцах, была тёплой… такой, что внезапно дарила уют.

Когда танец подошёл к концу, Григорий весело свистнул:

—Леди, вы задели моё сердце! А я бы не прочь повторить этот танец, да хоть прямо сейчас!

В зале раздался новый ропот — ведь все слышали, что он обещал всего один танец…

—Спасибо за танец… Теперь я понимаю, почему ваши кони такие выносливые — им, бедным, не привыкать терпеть дёрганья без ритма и чувства меры, — произнесла я с едкой усмешкой. В надежде прекратить этот цирк.

По залу прокатились сдержанные смешки. А Григорий… он не ответил. Лишь хмуро посмотрел на меня, лицо его чуть изменилось. Будто бы он разочаровался .

Не дожидаясь новых слов, он махнул рукой своим — и казаки покинули зал так же внезапно, как и появились.

Я осталась с горьким послевкусием. Я не люблю конфликты. А этот вечер всё же оказался слишком бурным.

Маргарита подошла ко мне и поблагодарила за спасение вечера. В её словах было немного искренности ия кивнула — и поспешила проститься.

Мне не хотелось оставаться в этом доме ни минуты дольше.

Я попросила подать карету — и вскоре уехала в тишину своей спальни, оставив за спиной яркий, шумный, тревожный вечер, который теперь навсегда отпечатался в моей памяти.

...

Следующим утром весь уезд судачил о вопиющем поступке сына атамана казаков. Говорили, что отцу Григория с трудом удалось уладить волну недовольства, поднявшуюся среди аристократии. Во главе её, разумеется, был мой отец. Ходили слухи, что он даже обратился с жалобой к самому атаману и потребовал наказания.

Что интересно — и Алексей Ордынцев тоже направил послание в станицу, выразив недовольство поведением казаков. Об этом говорили вполголоса, но слухи разносились быстро.

За завтраком отца не было — он уехал по делам, как сказала маменька. Зато она сетовала без устали: дескать, подданные императора должны делить уезд с дикарями, которые знают только силу и саблю. Павел, учитель Лёвушки, попытался её успокоить, вставив пару рассудительных слов — и, надо признать, ему это удалось. Маменька оттаяла.

Я сидела молча, потягивая чай. Мысли мои всё ещё возвращались к прошедшему вечеру. К танцу. К словам Григория. К его взгляду…

Глава 4.1 Под сенью абрикосов и сабель

После инцидента на балу прошло некоторое время, уезд затих в ожидании новых происшествий. Алексей Ордынцев наведался в поместье по делам уезда, а также отобедал вместе с нами.

Он осторожно поинтересовался, не напугал ли меня тот инцидент с казаками. Я лишь отмахнулась — во дворцах Петергофа и не такое видала.

После обеда мы прогулялись в саду — разумеется, по настоянию маменьки. Я решила воспользоваться моментом и спросила Ордынцева о делах уезда. Действительно ли всё так натянуто между аристократией и казачьей станицей?

Он ответил спокойно и сдержанно, как и всегда: — Вам не стоит волноваться. Безопасность уезда — наша обязанность. Доблестные офицеры императорской армии всегда стоят на страже порядка.

Мне стало немного легче, хотя я понимала — не всё так просто.

Он смотрел на меня пристально. Я чувствовала, как в его взгляде проскальзывало непонимание: — Где настоящая Наталья, а где маска? То вы взбалмошная и безрассудная, то — нежная, изящная, почти недоступная…

Я рассмеялась: — У каждой дамы должна быть своя изюминка, не так ли?

…

Через несколько дней у Лёвушки должен был быть день рождения, и я решила отправиться в город — найти подходящий подарок. Маменька в это время суетилась по хозяйству, готовя усадьбу к празднику, так что со мной поехали лишь служанка и извозчик.

Я обошла почти весь базар, пересмотрела десятки прилавков и лавок, и всё без толку. Лёвушка давно мечтал о расписной фигурке пони — такой, чтобы была похожа на Лилию. Но в городе, казалось, не знали, что это за зверь такой.

Я уже выходила из очередной лавки, чуть опустив плечи от усталости, когда вдруг услышала знакомый, чуть насмешливый голос:

— А что, и барышни теперь торгуются за игрушки на базаре?

Я резко обернулась — и, конечно же, это был он. Григорий Быстрых. Стоял, прислонившись к деревянному столбу, ухмылялся, теребя край своего пояса.

—Только не говорите, что сбежали из поместья в поисках приключений? — подмигнул он.

— А если и так? — холодно ответила я. — Уж лучше искать пони, чем вторгаться на чужие балы.

Он тихо засмеялся: — Вот уж больно злопамятны вы, барышня. Я ведь с извинениями пришёл… А мой батя — так и вовсе хотел меня живьём закопать. Вы бы видели, как он негодовал.

—Сочувствую, — отрезала я.

Он замолчал на мгновение, а потом неожиданно добавил: — А может… мне помочь вам с этим пони?

— А вы-то тут при чём?

—Связи у нас есть. Один мастер из станицы вырезает таких лошадок — хоть в Эрмитаж неси. Только вы скажите, какой нужен — цвет, грива, узор… Всё будет.

Я на мгновение задумалась. Было глупо принимать помощь от этого… дикаря. Но я вспомнила лицо Лёвушки, когда он рассказывал о своей мечте. А потом — тёплую шероховатость руки Григория во время танца…

Я кивнула: — Хорошо. Только без лишних сцен.

Он усмехнулся: — Обещаю. Ни тебе балагана, ни гармоней.

Вот так и вышло, что именно Григорий Быстрых помог мне с подарком для брата.

У меня остались странные, двоякие ощущения от всей этой встречи. Он был грубоват, нахален, но… в чём-то искренний. В чём-то живой, настоящий.

И всё бы хорошо, если бы, уже прощаясь, он не ляпнул с ухмылкой: — Ну что, теперь должна — оплата натурой?

Я вспыхнула. В следующий миг мой каблучок больно пришёлся ему по ноге.

—Мечтай, казак, — отрезала я и взлетела в карету, даже не обернувшись.

Пусть знает своё место.

…

День Лёвушкиных именин наступил на удивление быстро. Маменька суетилась с самого утра, проверяя столы, угощения и цветочные гирлянды. Были приглашены многие семьи уезда. Даже Алексей Ордынцев приехал, чем вызвал бурю восторгов у матушки. Он подарил Лёвушке изящный набор оловянных солдатиков — с точными деталями, покрашенных вручную. Каждый был с подписью — ранг, звание, дивизия.

Брат сиял от счастья, не отрываясь от коробки, а Ордынцев с неожиданным увлечением объяснял, кто есть кто. Я стояла поодаль и наблюдала. Было странно видеть его таким — спокойным, добрым, почти ласковым. И всё же в его сдержанности чувствовалась настоящая забота.

Самым неожиданным гостем стал Григорий Быстрых.

Он появился внезапно — верхом, словно явившись из самого воздуха, с пылью дороги на сапогах и неизменной ухмылкой. Его конь встал перед садовыми воротами, и на мгновение всё стихло: даже пение птиц, казалось, замерло от неожиданности.

Он спешился, обвёл глазами гостей, задержав взгляд на мне, и, держа за поводья пони, шагнул вперёд. Пони — юркий, с пёстрой гривой, живо переступал копытцами.

—Подарок от всей казачьей станицы, — сказал он, обращаясь к Лёвушке. — Этот жеребёнок — выносливый и послушный. Почти как вы, молодой человек.

Лёвушка, ошеломлённый, подбежал и обнял пони за шею.

А Григорий тем временем повернулся ко мне:

— Мы разбираемся в лошадях с рождения, — с тем же знакомым прищуром. — За этого ручаюсь.

Я почувствовала, как губы предательски дёрнулись вверх. Та же фраза, что и на балу. Та же игра.

Он подошёл к моим родителям, низко поклонился и попросил прощения за прошлое. Отец ответил коротким кивком, матушка молча отвела глаза.

Воздух натянулся, как струна. Где-то сбоку стоял Алексей Семёнович. Он не сделал ни шага навстречу, но взгляд его, тяжёлый и пронизывающий, не отпускал ни меня, ни Григория.

Я стояла между ними. И вдруг отчётливо поняла — что бы ни случилось дальше, беды не миновать.

Глава 4.2 Под сенью абрикосов и сабель

Самым недоброжелательным взглядом Алексей изучал Григория. Его лицо потемнело, стоило ему услышать, как казак в своей обычной развязной манере бросил мне очередную фразу.

Я уже собралась ответить что-то резкое, но Ордынцев рванулся со своего места и встал прямо передо мной, перегораживая ему путь.

Я почувствовала, как внутри похолодело. Дело могло принять дурной оборот.

—Оставьте свои уличные шуточки там, где им и место, — холодно бросил Алексей. — В той норе, откуда вы приползли.

Григорий, до того улыбающийся, вдруг напрягся. Его глаза вспыхнули.

— А вы, стало быть, у нас кто? Зализанная собака, из тех, что только по коврам и ходит? — Он глянул на аккуратную причёску Алексея и хмыкнул.

Я увидела, как Ордынцев начал снимать перчатку. У меня сжалось сердце.

—Дуэль… — прошептала я, инстинктивно шагнув вперёд.

—Господа! — моя мать тут же оказалась рядом. — Ни капли крови на именинах моего сына, прошу вас.

Я схватила Алексея за руку, чувствуя, как напряжены его пальцы.

—Ради Лёвушки, прошу вас… — тихо сказала я.

Ордынцев посмотрел на меня, потом — на Григория, и медленно натянул перчатку обратно. В его взгляде промелькнула тень… обиды?

Я отвела взгляд.

А потом — неожиданно для самой себя — взяла Григория за рукав и повела прочь, в сторону сада. Подальше от праздника. Подальше от толпы.

…

Прогуливаясь с ним по саду, я не удержалась:

— Вы либо очень смелый, либо безрассудный человек, раз решились сунуться сюда после бала.

Он пожал плечами.

—Хотел извиниться. По-честному. Без балагана. Тогда... всё слишком быстро пошло наперекосяк. Отец чуть не прибил меня. Михаил — побратим мой — тоже мне мозги вправил.

Я фыркнула:

—Учитесь думать своей головой. Иначе следующий балаган закончится куда хуже.

Он смущённо почесал голову:

—Это мне… проблематично. Не в моём стиле.

— А в каком, интересно, вашем?

— Я всё делаю с душой. С чувством. — И хитро на меня взглянул.

Я хмыкнула:

—Даже врываетесь на чужие праздники с чувством?

Он смутился. И это было неожиданно приятно.

— Я же извинился…

Я рассмеялась. Почему-то в этот момент он показался мне не таким уж ужасным. Даже, пожалуй… забавным.

Вскоре нас нагнала Елена. Она, понизив голос, сообщила:

—Маменька велела тебя — требует непременно.

Я поняла намёк. Это был дипломатичный способ сообщить, что пора прощаться с Григорием.

Я хотела сказать что-то ещё, поблагодарить, может быть... Но не успела — он уже свистнул, и к нему послушно подбежала лошадь. Запрыгнув в седло, он бросил мне на прощание свою фирменную фразу:

—Только начала думать обо мне в хорошем свете, а я опять за своё?

Я зло прищурилась и сжала губы. Он всё испортил. Опять.

Елена, наблюдавшая это, прыснула со смеху:

—Искры! Я же говорю — прямо искры между вами.

—Искры? — переспросила я, шокировано глядя на неё. — От этого грубияна? Даже не думай. Он и в мыслях не может у меня. Он такой… такой…

Я запнулась. Смутилась. А Елена лишь понимающе кивнула и продолжила посмеиваться.

До конца дня мне пришлось задабривать Алексея, который всё ещё был мрачен и, кажется, мечтал устроить выговор самому себе за то, что не поставил Григория на место.

Я увела его к Лилии — белоснежной турецкой кобыле, которую выиграла у Кабановых. Её белая грива развевалась на ветру, а шерсть словно светилась в солнечном свете. Лилия была парой чёрному жеребцу, которого сам Ордынцев приобрёл в тот же день.

Мы остановились у загона, и Алексей, не глядя на лошадь, сердито проговорил:

—Этот выскочка… Он заслуживает порки, а не извинений. Если бы не твой брат…

Я слабо улыбнулась:

—Алексей Семёнович, ну что вы. Это всего лишь юноша со степной кровью. Он горяч, но ведь… не злой.

Алексей перевёл на меня взгляд. Глаза были суровы, но в них промелькнула тень сомнения.

— Вы защищаете его? После всего?

Я отвела взгляд и погладила Лилию по шее.

— Я не защищаю. Я просто… не хочу вражды. Особенно когда речь идёт о дне рождения Лёвушки.

Он замолчал. Лилия тихо фыркнула, тёплый воздух коснулся моей ладони.

— А ведь вы — удивительная, — произнёс он наконец. — То вы смеётесь, то язвите, то вдруг становитесь мудрой примирительницей.

Я усмехнулась:

—Знаете, ваш край учит быть разносторонней личностью.

Я почувствовала, как он снова посмотрел на меня. И почему-то в этот момент я вспомнила совсем другого мужчину — весёлые голубые глаза, рыжеватую щетину, запах степей и тепло его ладоней.

Григорий Быстрых.

Я вздохнула и, чтобы разогнать мысли, потянулась к гриве Лилии.

— Не принимайте его близко к сердцу, Алексей Семёнович. Он дразнится, но… не со зла.

Он ничего не ответил.

А я вновь подумала: как странно… почему, вспоминая этого смутьяна, я вдруг улыбаюсь?

Я шагнула чуть ближе к Лилии и не оборачиваясь, проговорила: — Алексей Семёнович, а вы ведь могли бы как-нибудь привезти Уголька… к Лилии. Мне Зоя Кабанова рассказывала — что лошади тоскуют по тем, с кем выросли. Даже животным бывает одиноко.

Я заправила выбившийся локон за ухо и наконец встретилась с его взглядом.

—Никто не должен жить всю жизнь в одиночестве. Даже если совсем ненадолго… нужно позволить себе быть рядом с тем, кто близок.

Я говорила это про лошадей. Конечно же. Но, увидев, как меняется выражение его лица, поняла — он услышал в моих словах совсем иное.

Он будто на мгновение замер. Что-то в нём дрогнуло. В его глазах мелькнула боль, а затем — тёплая растерянность. Как будто он услышал то, чего боялся… и к чему тянулся.

— Я… подумаю, — ответил он негромко. — Это… дельная мысль.

Он быстро склонил голову, словно прощаясь, и почти поспешно удалился, оставив меня наедине с Лилией.

Я смотрела ему вслед, а потом оперлась лбом о шею своей лошади.

Тёплое дыхание, шелковистая грива, тишина сада…

Почему у меня такое чувство, что я сказала нечто важное… но не до конца понимаю —что?

Глава 5.1 Сладость свободы и горечь запрета

Прошло несколько дней с момента именин Лёвушки. С тех пор мальчик почти не расставался со своим пони.

Он вставал чуть свет и бежал в конюшню, а возвращался лишь к обеду — запылённый, весёлый, с исцарапанными коленками и прядями соломы в волосах. Его весёлый смех разносился по всей усадьбе.

За завтраком Павел, учитель Лёвушки, осторожно заметил, что мальчик стал отставать в учёбе. Мама тут же вспыхнула.

—Вот ведь, от казака этого одни беды! — всплеснула она руками. — Лошадь, пони, пыль, шалости... Сдать его надо. Подальше от глаз.

Мне стало не по себе.

—Мама… это ведь подарок, — сказала я тихо. — И не просто от кого-то, а от всей станицы. Разве можно так поступать? Лёвушка счастлив, он… он полюбил его всем сердцем.

Маменька нахмурилась, но голос остался твёрдым:

— Ты слишком сентиментальна, Наталья. Защищать казака... Это уже переходит границы. Не забывай, кто мы и где живём.

Горечь сдавила мне горло. Я видела: в глазах матери было раздражение, страх, тревога — но не понимание. Неужели она и правда не чувствует, что в этом пони было что-то большее, чем просто шутливый жест? Что Григорий, несмотря на весь свой грубоватый вид, сделал это от чистого сердца?

—Хорошо, — сказала я наконец, стараясь говорить спокойно. — До возвращения отца я попытаюсь всё уладить. А уж он решит, как будет правильно.

Мама кивнула, вздохнула и больше к теме не возвращалась. А я втайне дала себе обещание: не позволю лишить Лёвушку его радости. Не дам растоптать то немногое, что приносит в этот дом свет.

К обеду я нашла Лёвушку в конюшне. Вместо того чтобы быть на занятиях с Павлом, он сидел в тени стойла рядом с молодым подмастерьем конюха и что-то горячо обсуждал, размахивая руками.

Я остановилась в дверях и молча наблюдала. Лёвушка пытался сесть в седло, но его движения были неловкими, спина съезжала, а руки то и дело хватались за гриву. Пони с тревогой мотал головой, будто чувствуя неуверенность маленького всадника.

Я вздохнула, но всё же не смогла сдержать лёгкую улыбку.

— Ну что, мой храбрый кавалер, осваиваешь искусство верховой езды? — спросила я, подходя ближе.

Лёвушка смутился, соскользнул на землю и потупил взгляд.

— Я… я просто хочу, чтобы он меня слушался. А он пугается, потому что я всё делаю не так… — пробормотал он.

—Почему же ты не попросил помощи? Ни у Павла, ни у меня?

Мальчик пожал плечами, а потом, будто набравшись храбрости, признался:

—Тот казак… Гриша… он сказал, что настоящий мужчина должен сам. Если сам справлюсь — значит, пони меня признает. А если нет — я недостоин.

Я сдержала усмешку, чувствуя, как сердце то и дело покалывает странным теплом.

—Настоящий мужчина, Лёвушка, — это тот, кто не боится просить помощи, когда она нужна. Даже самые сильные не становятся таковыми сразу. А если хочешь — я покажу тебе, как правильно сидеть в седле.

Лицо Лёвушки просветлело. Он кивнул с воодушевлением.

—Тогда пошли. Начнём прямо сейчас.

..

Мы занимались в течение двух дней. Лёвушка оказался упрямым, но старательным учеником, и хотя поначалу всё шло туго, постепенно он стал увереннее держаться в седле. Каждый его успех я встречала похвалой, а он сиял от счастья, будто выигрывал турнир.

Однако за завтраком третьего дня мама снова начала ворчать:

—Снова возишься в конюшне? Это уже просто несерьёзно. Ты барыня или пастушка? Хоть бы кто объяснил, где твои приличия…

Я хотела было ответить, но в этот момент в комнату вошёл главный слуга.

—Простите, барыня, — сказал он, — для вас принесли… подарок. Или послание. Не совсем понятно.

Я нахмурилась. — От кого?

— Не представился, сударыня. Мужчина, взрослый, высокий, в накинутом капюшоне. Передал через извозчика, вскочил на коня — и только пыль за ним.

На удивление это оказалось детское седло — настоящее, хорошо скроенное, с мягкой подкладкой и изящной вышивкой. Оно было сделано как будто специально для Лёвушки — с удобной посадкой и даже его инициалами, вытесанными на латунной пряжке.

Я осторожно провела пальцами по тиснению и ощутила тёплый укол в груди. Кто же мог…?

Но имени не было.

Мама что-то недовольно пробормотала, но я её уже не слушала. В голове промелькнул образ одного человека. Нет, это глупо. Он бы не стал… Или всё же?..

С новым седлом обучение пошло гораздо быстрее. Я с новыми силами принялась помогать Лёвушке, и уже к вечеру он уверенно держался в седле, выпрямлял спину и не цеплялся за гриву.

Когда он впервые проехал по двору сам — уверенно, без страха — лицо его сияло так, словно он одержал великую победу.

—Спасибо, сестрёнка! — обнял он меня, а потом побежал обратно к Павлу, к занятиям, к книгам.

Я осталась у конюшни и с улыбкой смотрела ему вслед. А вечером мы с Еленой гадали, кто же мог прислать это загадочное седло. Но ответ, похоже, предпочёл остаться в тени.

...

Через несколько дней я заехала в город — навестить Елену. Она жила вместе с отцом в старинном особняке, окна которого выходили прямо на центральную площадь. Мы устроились в гостиной с лимонадом и засахаренными лепестками фиалок, и болтали, перебивая друг друга.

—Слыхала? — Елена хихикнула. — Пожарова нашла где-то ещё одного чёрного турецкого коня. И тут же написала письмо Ордынцеву, мол, помогите, усмирите дикую натуру…

—Ну, и что он? — прищурилась я.

—Он, как джентльмен, попросил Ивана Кабанова ей помочь. Того самого, близнеца. Но когда он приехал — о, это было зрелище! Пожарова его с криками выгнала!

—Правда?

—Она, говорят, кричала: «Хотела русака — получила кабана!»

Мы засмеялись обе, не сдержавшись. Комната наполнилась смехом и солнечным светом, проникавшим сквозь кружевные шторы.

Это был один из тех моментов, когда мир казался лёгким и почти счастливым.

Глава 5.2 Сладость свободы и горечь запрета

Заскучав в четырёх стенах и устав от компании домоправительницы Елены — пожилой и строгой женщины, что с завидным постоянством напоминала нам вести себя тихо, — мы с подругой решились выйти в город.

Мы прошлись по магазинчикам, заглядывая в лавки, где продавались ленточки, кружева, книжки в тонких обложках. Но больше всего меня тянуло туда, где пахло настоящей жизнью — вглубь шумного, пёстрого базара.

—Наталья! — Елена вздохнула. — Опять в людскую толпу… хоть бы предупредила. Я, между прочим, надела свои лучшие туфли, они совсем не для мостовой!

Я только рассмеялась в ответ и, взяв её под руку, повела по рядам, где торговали ремесленники, народные умельцы и зазывалы.

Здесь всё дышало жизнью: блеск меди и бронзы, резные ложки и гребни, вышитые пояса и ленты, серьги с бирюзой и браслеты с затейливыми орнаментами. Особенно меня завораживали изделия с восточными мотивами — казахская роспись, шёлковые платки, чеканка. Я трогала их, как зачарованная.

Мы уже почти прошли продуктовые ряды, когда вдруг услышали знакомый голос.

— А вот и мои уважаемые барышни, — раздалось откуда-то справа.

Это был Григорий. Он стоял у телеги, полной мешков с крупами, пучков чеснока и вяленого мяса. На нём была простая белая рубаха, подпоясанная кожаным ремнём, и всё его существо излучало довольство и какую-то внутреннюю силу.

—Как пони? — спросил он с весёлой усмешкой, отложив мешок в сторону.

—Жив-здоров, — ответила я с иронией. — Лёвушка наконец-то научился держаться в седле. Под моим строгим надзором. Теперь, может быть, и меня можно считать настоящим мужчиной? — добавила я, прищурившись.

Казак расхохотался.

—Спору нет, ваше благородие. Смелая, решительная… осталось только усы отпустить.

—Скажите, казак, — вмешалась Елена, — не сватовство ли вы тут устроили? Зачем столько припасов?

Григорий покосился на мешки и театрально вздохнул:

— А может, и сватовство. А может — праздник. А может, просто душа просит хлеба с мёдом и друзей рядом.

Он бросил на меня взгляд, в котором искрилась та самая дерзкая искренность, от которой я каждый раз не знала — хочется ли мне смеяться или уезжать вскачь в другую сторону.

Я почувствовала, как внутри всё вздрогнуло…

—Закупаюсь, как видите. Сегодня Петров день — 29 июня. В станице праздник, — сказал он, перехватив наш взгляд.

— Я как-то раз была, — вмешалась Елена с ехидной улыбкой. — Очень весело. Песни, пляски, угощения. Настоящий народный праздник. Но тебе, Наталья, увы…

Она не договорила, потому что Григорий уже взмахнул рукой и неожиданно подхватил меня на руки, прежде чем посадить в седло своего коня.

—Никогда не поздно. — Он усмехнулся.

—Что ты творишь?! — воскликнула я, хватаясь за луку седла.

—Иль для такой барышни, как вы, позорно праздновать вместе с простым людом? — В голосе Григория зазвенела насмешка, но и что-то ещё… раздражение?

Я замешкалась, не зная, что ответить. Он слегка дёрнул поводья. Мне вдруг стало непонятно — то ли он нервничает, то ли злится.

Пришлось согласиться, хотя и с долей упрямства.

—Елена, прикрой меня перед матушкой! — успела крикнуть я подруге.

А потом Григорий, дернув поводья, тронул коня, и мы поскакали прочь из города, навстречу жаркому воздуху, свету, пыли и чему-то новому, о чём я пока боялась даже думать.

Дорога до казачьей станицы заняла не более получаса. Всё это время мы ехали молча, и мне казалось, будто плотная ткань платья усиливала жар его тела. Я чувствовала, как за моей спиной гулко и неровно билось сердце — его сердце.

Наконец, за очередным холмом открылась картина праздника. Жизнь в станице кипела вовсю. Празднование Петрова дня было в самом разгаре: громко пела гармонь, люди водили хороводы, смеялись, пели, угощали друг друга домашними пирогами и копчёным мясом.

Обоз, который Григорий заказывал на базаре, уже прибыл. Молодёжь и казаки помогали с разгрузкой. У длинного стола суетились десяток женщин, расставляя миски с салом, хлебами, варениками и глиняные кувшины с квасом и вином. Из больших чёрных казанов тянуло пряными ароматами, а на жаровне румянились телячьи туши. Вдоль главной улицы раскинулся базар с простыми безделушками, детскими свистульками, платками, изделиями из дерева.

На лице у каждого было счастье. Смех. Добродушие. Не было здесь того напряжения, которое я привыкла чувствовать на балах и званых вечерах. Всё казалось настоящим, живым, искренним.

Я спешилась, и, прежде чем успела что-либо сказать, Григорий уже махал кому-то, отдавая поводья лошади и помогая мне сойти. Он будто растворился в людском потоке, сразу оказавшись рядом с поварами, смеясь, подхватывая ребёнка на руки, угощая стариков.

А я стояла посреди всего этого и никак не могла понять — почему вдруг ощущаю такую лёгкость.

Как будто я не гостья здесь. Как будто я… дома.

Григорий вернулся ко мне с широкой улыбкой. Он подвёл меня к нескольким мужчинам — его побратимам. Первым, кого он представил, оказался Михаил — коренастый, бородатый казак с прищуром в глазах и весёлым выражением на лице. Ему было лет тридцать шесть, и в его взгляде чувствовалась рассудительность.

—Это и есть та самая барышня? — буркнул Михаил, смерив меня взглядом. — Ты, Гришка, по острию сабли ходишь.

Он отвесил Григорию подзатыльник так буднично, будто делал это каждый день.

—Мне никакие сабли не страшны, — усмехнулся Григорий.

Я невольно рассмеялась. В этом грубом, но добром обмене было что-то удивительно семейное.

Михаил оказался вовсе не таким грозным, каким показался вначале. Он поклонился мне, представился как мастер кузнечных дел.Рассматривая его мастерскую я заметила что он также изготавливает прекрасные седла. Как только я хотела спросить его об этом, он неожиданно предложил показать мне что-то интересное.

Так я впервые в жизни держала в руках латунь и молоток. Под его чутким руководством я вырезала простенькую брошь — листочек с завитками. Пусть грубовато, пусть неровно… но сделано своими руками.

Я смеялась и чувствовала себя ребёнком.

—Поможешь? — обратилась я к Григорию, держа брошь.

Он сначала посмотрел на свои руки и нахмурился — на ладонях была копоть, грязь, сажа. Смутившись, он сунул их в ближайшее ведро с водой — и тут же отдёрнул.

—Чёрт! — выругался он. — Да она горячая!

Михаил громко расхохотался:

—Мастер, а голова где твоя? — захлопал его по плечу. — Это ж ведро для остуживания металла!

Я не удержалась и тоже прыснула со смеху.

— Да ну вас, — пробормотал Григорий и, нахмурившись, выскочил наружу.

Через минуту он вернулся, вытерев руки о какую-то рубаху, подошёл и молча закрепил заколку в моих волосах. Затем снова фыркнул и ушёл, не говоря ни слова.

А я стояла посреди мастерской, чувствуя, как тепло, только что бывшее в его ладонях, всё ещё отзывается у корней моих волос.

Праздник продолжался до самого вечера, и уходить мне совсем не хотелось. Казалось, я попала в другой мир — искренний, тёплый, живой.

Меня принимали здесь не как дочь губернатора, не как петербургскую барышню, а просто как девушку. Знакомую Григория. Кто-то дарил мне безделушки, кто-то — комплименты. Я смеялась, шутила, помогала с готовкой, пробовала местные яства. Всё было по-настоящему.

Но мне всё же нужно было возвращаться. Проблем на горизонте хватало и без новых опозданий. С неохотой я попрощалась с Михаилом и женщинами, под чутким руководством которых я научилась заворачивать тесто для вареников.

На обратном пути мы с Григорием ехали медленно. Он вёл коня осторожно, будто не хотел, чтобы эта дорога закончилась. Мы болтали обо всём: о праздниках, о казачьих обычаях, о его родных. Я слушала, заворожённая. Никогда я не слышала, чтобы кто-то рассказывал о своей жизни с такой любовью.

А он… он, кажется, светился изнутри.

Когда мы подъехали к дому Красновых, я заметила, что извозчик только подъезжает. Мы успели как раз вовремя.

—Спасибо, — сказала я, спрыгивая с лошади. — Это был лучший день за долгое время.

Григорий взглянул на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Лишь кивнул, и я направилась к подъезду.

А сердце… сердце моё всё ещё оставалось там — среди песен, смеха и простых казачьих голосов.

До дома я добралась благополучно. Уже сгущались сумерки, когда я подошла к парадному крыльцу. Но не успела я толком перевести дух, как распахнулась дверь — и на пороге появилась матушка.

Её лицо было напряжено, губы поджаты, а глаза сверкали от гнева.

—Где ты была? — спросила она без приветствия.

Я замерла. Горло пересохло.

— У Елены… мы задержались, — соврала я, стараясь говорить ровно.

И тут же — звонкая пощёчина. Мгновенная, тяжёлая. Щёка вспыхнула болью.

— Не смей врать мне в лицо! — процедила она. — Я знаю, где ты была. Думаешь, дом полон глухих и слепых? Думаешь, твоя мать ничего не слышит?

Я отшатнулась, не в силах сразу понять, что происходит. Её голос был словно кнут — хлёсткий, беспощадный.

— Ты была с этим… с этим оборванцем! С низкорождённым казаком, с дикарём! — почти выкрикнула она. — Ты, дочь губернатора, позоришь семью, якшаясь с кем попало! Как ты смеешь?!

—Мама, это не так, — я попыталась заговорить, но голос сорвался. — Между нами ничего нет. Мы просто…

—Достаточно! — ещё одна пощёчина. Я пошатнулась.

—Уже одними разговорами с ним ты запятнала себя! Ты хоть понимаешь, какие слухи могут поползти? У стен есть уши! Завтра весь уезд будет обсуждать, как благородная барышня даёт лапать себя первому встречному! Нас поднимут на смех. Нас вычеркнут из света. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы твоё имя забыли в лучших домах империи?!

Я прижала ладонь к щеке, не в силах сказать ни слова. Казалось, воздух стал тяжелым. Слова матери звенели в ушах, оставляя следы глубже, чем удары.

А внутри всё сжималось — от боли, стыда, и… несправедливости.

Я чувствовала, как внутри меня поднимается глухое возмущение, но вместе с ним и страх. Матушка была в ярости, и спорить с ней сейчас значило лишь ухудшить ситуацию.

Она тяжело вздохнула, сделала шаг назад и холодно произнесла:

— С этого момента ты под домашним арестом. Из дома — ни шагу. Пока твой отец не вернётся и не решит, что с тобой делать.

Я кивнула, едва сдерживая слёзы. Всё внутри горело от унижения, но я молчала. Я знала — если скажу хоть слово, это вызовет новый взрыв.

—Иди в свою комнату, — добавила она. — И подумай хорошенько, что ты творишь.

Я опустила голову, машинально сделала реверанс — как учили в институте благородных девиц — и пошла прочь. По ступеням, сквозь зал, не поднимая глаз.

Только когда дверь за мной захлопнулась, я позволила себе заплакать. Тихо. Почти беззвучно.

Но внутри меня что-то уже начало меняться.

Глава 6.1 Песня в золотой клетке

Как и говорила матушка, я оказалась под домашним арестом. Несколько дней я провела взаперти в своей комнате. Слуги старались меня не тревожить, а матушка — не разговаривать вовсе. Меня решили воспитывать методом молчаливой изоляции. Даже Левушке запретили приходить ко мне.

Однажды поздним вечером я услышала тихий шорох у двери. Маленькая ладошка просунула внутрь блюдце с любимыми печеньями. Это был Левушка. Он прошептал, что переживает, что я не выхожу, и боится, что матушка морит меня голодом. Он пообещал, что когда вернётся отец — а это будет через несколько дней — он обязательно меня освободит.

Я улыбнулась ему слабо. На самом деле я могла выйти в любой момент — никто не держал меня за замком. Но я понимала: это не тюремное заключение. Это был способ матери напомнить мне, кто в доме главный, по чьим правилам мне следует жить.

Высший свет требует своих жертв. Свободу девушке из благородной семьи не получить так просто.

Иногда мне казалось, что я совершила ошибку, решив, будто на границе империи смогу сбросить оковы столицы. Но, похоже, цепи здесь только туже. Здесь, в тени имперской окраины, девушки ещё отчаяннее борются за выгодного жениха. А те, кто остались ни с чем — увядают в тишине, становятся старыми девами, забытыми и никому не нужными.

Поблагодарив Левушку, я велела ему идти спать, пока матушка не узнала о его визите. Сама я долго сидела у окна, глядя, как на стекле отражаются огоньки от уличных фонарей. Я думала о будущем. О том, какую жизнь мне готовят. И какую — я хотела бы построить сама.

На следующее утро я села за письменный стол, чтобы ответить на письмо Елены. Подруга уже который раз извинялась, что не смогла придумать весомого оправдания перед своей домоправительницей на вопрос, куда я пропала. Но я не винила Елену — она просто не знала, с кем имеет дело.

Даже самые искушённые интриганки Санкт-Петербурга боялись тягаться с Анастасией Фроловой. Доносчиков у матушки определённо много, и в сущности — мы все под колпаком.

Я писала ей утешительные слова, стараясь быть лёгкой и жизнерадостной, но, признаться, настроение моё было далёким от светлого. Я ощущала себя канарейкой в клетке, которой оставили только песню — как последнюю иллюзию свободы.

В тот самый момент, когда я перечитывала последнее предложение, в дверь постучали. В комнату вошла служанка, склонив голову:

—Барыня, к вам пришёл гость. Алексей Семёнович.

Я оторвалась от письма, удивлённая.

Служанка продолжила:

—Он, как обычно, пожаловал по делам, но барина дома не оказалось. Матушка пригласила его остаться на обед. Сказала, что вы захворали. Но когда увидела, что он принёс с собой подарок, её лицо засияло... и она велела проводить господина прямо к вам, барышня.

Сердце моё дрогнуло. Я не знала, чего ожидать от этой встречи.

Встав из-за стола и поправив платье, я кивнула служанке. Через мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошёл Ордынцев.

Он поздоровался сдержанно, но учтиво. В одной руке он держал нечто, накрытое большим чёрным платком. Сначала я подумала, что это корзина с фруктами. Но когда он подошёл ближе и с лёгкой улыбкой снял ткань, на столе оказалась позолоченная клетка с пёстрой канарейкой внутри.

—Это для юной леди, — произнёс он. — Чтобы ваше одиночество скрасила птичья песня.

Я подошла ближе. Канарейка сидела на жердочке, держа крошечную головку высоко, внимательно изучая обстановку. Пёрышки её мерцали оттенками жёлтого и оранжевого, а глаза поблёскивали, будто бусины.

— А вы... — спросила я, глядя на птицу, — о чём думаете, когда смотрите на неё?

Он на мгновение задумался:

—Она напоминает мне вас. Такая же яркая, утончённая... и удивительно живая.

Я улыбнулась, склонив голову:

—Тогда я приму это как комплимент.

Проведя пальцем по прутьям клетки, я прошептала:

— А я вижу не птицу, а позолоченную клетку. Эту птицу создала природа, чтобы она парила в небе, а теперь ей остаётся лишь кружиться под потолком, пока кто-то не решит, когда выпускать её наружу.

Повисла тишина. Алексей выпрямился, глядя на меня пристально, будто взвешивая мои слова.

—Если клетка станет тесна, — сказал он, — я готов построить для неё новую. Ту, где она будет чувствовать себя свободнее.

Он слегка поклонился, как того требовал этикет, и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Я осталась наедине с канарейкой, чьи крохотные лапки переступали по жердочке с почти музыкальным ритмом.

...

На удивление, вскоре после визита Ордынцева, мой домашний арест был снят. Я полагала, что наказание продлится до возвращения отца, но матушка распорядилась иначе. Особенно обрадовался Левушка — он с раннего утра не отходил от меня ни на шаг.

За завтраком матушка, нарочито беспечно, бросила:

— Ну что, Наташа, о чём ты говорила вчера с господином Ордынцевым?

— Он принес мне канарейку, — ответила я сдержанно. — Сказал, чтобы она скрасила одиночество.

—Канарейку? — матушка весело рассмеялась. — Очаровательно! Ах, какой тонкий вкус у Алексея Семёновича.

Я наблюдала за ней с удивлением — у неё было непривычно хорошее настроение. Что-то явно её радовало, но что именно — оставалось загадкой.

Вскоре в столовую вошёл отец. Он выглядел усталым, но всё ещё грозным.

— Я слышал, Наталья, о твоей последней вылазке, — сказал он, не поднимая глаз от чашки. — Если подобное повторится, приставлю к тебе слугу, который будет следовать за тобой повсюду.

—Да, батюшка, — тихо отозвалась я.

Мать мягко взяла его за руку:

—Милый, не стоит так строго. Я прослежу сама. Тем более, у нас скоро важный праздник.

—Какой ещё? — буркнул отец.

—Юбилей старого графа Поливанова. Уважаемый человек, друг семьи Ордынцева. Только избранных приглашают. Алексей Семёнович поручился за нас. Мы не можем отказать — это наш шанс влиться в общество уезда.

Отец кивнул, а мать уже воодушевлённо продолжала:

—Нужно достойно подготовиться. Я распорядилась насчёт нарядов. Наталья,швеи уже начали работу. Цвета я выбрала сама — тебе подойдут.

Я прикусила губу, но промолчала. Моё мнение в очередной раз осталось за скобками. Кажется, теперь меня готовили не просто к выходу в свет — а к представлению. И роль была выбрана без моего согласия.

...

Мне наконец-то разрешили приглашать гостей. И первым делом ко мне приехала Елена. Она крепко обняла меня и заговорила взволнованно:

—Прости меня, Наташа. Я пыталась, правда пыталась что-то придумать, но твоя матушка... Она страшнее любого следователя!

Я рассмеялась:

—Тсс. Если бы она тебя услышала, она бы тебя в ссылку отправила.

— И это в лучшем случае! — подмигнула Елена.

Я повела её в свою комнату. Когда она увидела клетку с канарейкой, то ахнула:

— О, боже. Что это? Откуда такая прелесть?

—Подарок. От Алексея Ордынцева.

—Что?! — Елена округлила глаза. — Наташа! Никогда — слышишь? — никогда не говори об этом Маргарите Пожаровой. Та змеюка либо повесится на своём хвосте, либо придушит тебя, а потом повесится!

—Ну, это всего лишь подарок. Между нами с ним... ничего нет. Я не чувствую к нему ничего, Лена.

Елена закатила глаза:

— А я вот не отказалась бы. Только пусть будет моложе лет на десять... и поученей. В очках, например.

Я хихикнула:

—Может, чтобы ещё и простым учителем Левушки был?

— И что? Даже от простого учителя не отказалась бы. Хотя у нас с ним разные дороги…

—Это точно, — я кивнула и взглянула на канарейку, которая, словно почувствовав наш разговор, весело защебетала.

— Ах да! — вдруг спохватилась Елена. — А ты так и не рассказала, как прошёл праздник Петра! Григорий, надеюсь, не обидел тебя?

Я подняла голову, будто очнулась.

—Обидел? — я улыбнулась. — Лена, это был волшебный день. Я чувствовала себя... живой. Свободной. Будто побывала в другой жизни. Там я была не "барышней Фроловой", а просто Натальей.

Я достала из шкатулки заколку, сделанную в тот день, и протянула подруге. Елена бережно взяла её в руки.

—Она прекрасна... И что было дальше?

Я легла на кровать, уставившись в потолок:

— А дальше... мне напомнили, кто я. И зачем рождена.

Наступила тишина. Потом Елена, почти шёпотом:

— Ты ещё увидишься с ним?

Я покачала головой:

—Нет. Я не могу.

—Это несправедливо, — прошептала она.

—Такова жизнь, — ответила я тихо.

Потом мы заговорили о других вещах. О платьях. О бале. О том, что казалось легче и проще, чем боль от слов, которые мы только что произнесли.

Глава 6.2 Песня в золотой клетке

Праздничный бал настал совсем скоро. Вся чета Фроловых отправилась в поместье уважаемого аристократа — графа Поливанова — на юбилей. По дороге в карете царила напряжённая тишина, которую первой нарушила матушка:

— Ты помнишь, Наталья, что нельзя упускать возможности. Сегодня тебя должны увидеть. И запомнить.

—Запомнить в старомодном платье? — сдержанно поинтересовалась я, не сводя взгляда от окон.

—Это не старомодное платье. Это фасон, который по достоинству оценят. Он тебе идёт к лицу, — с нажимом ответила матушка, бросив на меня строгий взгляд.

Я лишь сжала губы и отвернулась. Мне не хотелось спорить — это было бы бесполезно.

Отец лишь кашлянул и пробормотал:

—Главное — не опозорь семью.

Я ничего не ответила. Все слова застревали в горле.

Поместье графа Поливанова оказалось обширным и богатым. Вечеринка проходила в саду, украшенном фонарями и гирляндами. Зелень, цветы, аромат лета — всё слилось в одну праздничную симфонию.

Народу было так много, что я невольно усмехнулась:

— У графа, похоже, слишком много приближённых для человека, считающегося уединённым.

Мы высадились из кареты и ждали Алексея Ордынцева, который обещал встретить нас и представить хозяину вечера. Матушка несколько раз поправила мою причёску и шептала наставления:

—Помни: держись прямо, улыбайся сдержанно, ни одного глупого слова. Ты должна быть грацией и скромностью.

Я лишь кивнула, вглядываясь в толпу гостей и надеясь, что вечер пройдёт без потрясений.

И вот среди нарядной толпы показался Алексей Семёнович. Он уверенно направился к нам, но, завидев меня, замер на месте. Его взгляд словно оцепенел, в лице промелькнули тени воспоминаний. Мне почудилось, что с его губ сорвался шёпот:

—...Ирина?

Я нахмурилась, не поняв, к кому он обратился. Но уже через секунду Алексей собрался, выпрямился и с холодной вежливостью поприветствовал нас:

—Господин Фролов, госпожа... барышня Наталья. Рад видеть вас.

Матушка удовлетворённо хмыкнула, словно её план начал сбываться. Я же слегка смутилась — с чего это вдруг мужчина так странно на меня посмотрел? Пожав плечами, я пошла вместе со всеми представляться хозяину вечера.

Как и предполагала, вечер оказался скучным. Взрослые болтали о своих проблемах, граф изредка вставал с места, произносил вялые тосты, а затем снова усаживался в своё кресло, наблюдая за танцующими.

Я стояла в сторонке вместе с Еленой, попивая лимонад и изо всех сил стараясь не зевать.

—Признайся, — тихо сказала подруга, — ты всё ещё не поняла, почему на тебя сегодня так таращится Ордынцев?

— Он таращится? — я едва не поперхнулась.

— Не просто таращится. Он смотрит так, будто увидел призрак, — прошептала Елена, пряча лицо за веером. — Я уж испугалась, что ты вдруг стала знатной колдуньей и не предупредила.

— Не смеши меня, — фыркнула я, — он просто... странно себя ведёт. Сначала смотрел на меня с изумлением, потом с каким-то холодом, а теперь будто не может отвести глаз.

— А ты обрати внимание на Маргариту, — Елена кивнула в сторону небольшой группы девушек. — Она уже третий платок скрутила в узел. Если Ордынцев ещё хоть раз глянет в твою сторону, она, боюсь, набросится на тебя с десертом.

Я повернула голову. Маргарита Пожарова и вправду выглядела так, будто готова была взорваться. Её губы были сжаты, а взгляд напоминал кинжал.

—Кажется, мне срочно нужно подышать свежим воздухом, — пробормотала я.

Елена хихикнула:

—Только не забудь, что в таком старинном платье, тебя могут спутать за молодую вдову генерала.

Я бросила на неё многозначительный взгляд:

—Вот теперь ты точно хочешь, чтобы я сбежала в сад.

Но сбежать не удалось. Как только я сделала шаг к выходу, зазвучала музыка и распорядитель объявил:

—Дамы приглашают кавалеров!

Мать тут же подтолкнула меня вперёд и, подзывая Алексея Семёновича, шепнула ему:

—Прошу, сопроводите Наталью. Она не знает здесь никого, кроме вас. Не дайте девушке смущаться.

Я едва не застонала вслух, но было поздно: Алексей уже подходил, и, остановившись передо мной, с чуть одухотворённым выражением лица произнёс:

—Разрешите?

Я кивнула, положила ладонь ему на руку и в этот момент услышала, как за моей спиной с резким звуком рвётся ткань. Обернувшись краем глаза, я увидела Пожарову, сжимающую в руках остатки своего платка и выходящую из зала с лицом цвета грозовой тучи.

—Вот теперь я действительно боюсь за свою жизнь, — прошептала я.

Но Алексей ничего не услышал. Мы закружились в танце.

Этот танец был... странным. Его рука держала мою чуть крепче, чем нужно. Его глаза не отпускали. Там, в глубине, бушевал целый шторм: тоска, изумление, что-то ещё... Я не могла понять.

—Если вы будете смотреть на меня так, — наконец не выдержала я, — то все решат, что у нас тайный роман. А это — позорно.

Алексей отвёл взгляд, но на лице его мелькнула слабая улыбка:

—Простите. Вы просто... удивительно выглядите.

—Это не моя заслуга. Наряд выбирала матушка, — пожала я плечами, стараясь не придавать значения.

Он кивнул и больше ничего не сказал. Мы танцевали молча, окружённые роскошью, колкостями и притворными тостами. Бал продолжался до самого вечера.

Слегка утомившись от толпы, я наконец вышла в сад, надеясь укрыться от этих странных взглядов и пустых разговоров.

Сад был огромным — дорожки петляли меж клумб и фонтанов, уходя далеко в тень деревьев. Я шла, вдыхая аромат цветов, и думала, как всё это наскучило. Высший свет казался мне театром, где каждый играет свою роль, забыв, кем он был прежде.

И вдруг из-за яблонь послышался лёгкий шум.

—Наталья! — донёсся знакомый голос.

Я обернулась и замерла.

Передо мной стоял Григорий Быстрых, с озорной улыбкой на губах и наливным яблоком в руке.

—Прелестный сад, не правда ли? — он подбросил яблоко и ловко поймал. — Хотелось бы сказать, что я здесь случайно, но, боюсь, ты мне не поверишь.

— Ты воровал яблоки на графском юбилее? — я не удержалась от улыбки.

— А что делать, коли такие сочные! Да и ты, как вижу, не скучаешь. Прекрасное платье, Наталья.

—Благодарю... но это всё матушкина идея.

— Ты выглядишь... очень по-другому. Почти неземной. А ещё я хотел сказать... Если ты не занята, через пару дней я хотел бы показать тебе одного жеребца.

Выторговал его у турка. Гордый, дикий — как раз под стать тебе. Хочешь — попробуешь оседлать.

Но моё сердце сжалось. Я вспомнила угрозу матери, слова отца. Я вспомнила всё, что поставлено на кон. Сделав глубокий вдох, я натянула маску равнодушия:

— Я думаю, нам не стоит встречаться, Григорий.

Он нахмурился:

—Что-то случилось? Кто-то тебя обидел?

Я шагнула прочь, но он схватил меня за локоть. И тогда, действуя на автомате, я нанесла пощёчину. Громкий звук раздался в тишине сада.

—Отпусти меня! — резко произнесла я. — Благородной леди неприлично водиться с... отребьем.

Эти слова будто разрезали меня изнутри. Но я должна была их произнести. Я видела, как лицо Григория побледнело, затем покраснело. Он отпустил мою руку, сделал шаг назад.

—Как пожелает леди, — глухо сказал он и вскочил на коня.

Я смотрела, как он ускакал прочь вглубь сада, пока тень не поглотила его.

И тут я почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Обернувшись, я увидела Алексея Семёновича. Он стоял в тени деревьев, вероятно, наблюдая за всей сценой.

— Вы всё правильно сделали, — спокойно сказал он и предложил мне руку. — Пойдёмте, барышня Наталья.

Я молча кивнула и пошла рядом с ним. Но разум мой был пуст. А сердце — разорвано.

По возвращении домой я сразу же поднялась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Ни с кем не желала говорить. Ни видеть никого. Я скинула туфли, сдёрнула с головы заколки и села на кровать.

Меня душила обида. Боль. Пустота.

Я не понимала, почему так сильно хотелось плакать. Почему внутри будто разрывалось что-то важное. Я ведь всё сделала правильно — так, как хотела мать, как ожидал отец, как предписывали неписаные законы Империи.

Но отчего же тогда так больно?

Я прижалась лицом к подушке, стараясь не издавать звуков — чтобы не услышали слуги, чтобы не прибежала мать. Рыдания душили меня изнутри. Я чувствовала себя предательницей. Я не хотела ранить Григория. Я не хотела называть его так... Но по-другому было нельзя. Никто бы нам не позволил быть вместе. Ни матушка. Ни батюшка. Ни Империя.

Всё уже было решено за нас.

Слёзы продолжали капать на подушку. Я не замечала, как сжимались пальцы, как сердце билось, будто в последний раз. А потом...

Потом я просто уснула. Усталая, раздавленная, сломленная.

Во сне не было свободы. Только клетка. Золотая, как та, что подарили мне. Только теперь птица в ней не пела.

Глава 7 Игра без маски

После нескольких дней, проведённых в тишине, я всё-таки решилась. Решилась написать Григорию. Не из долга, не ради приличий, не для прощания — а потому что иначе было нельзя. Слова стояли в горле, просились наружу. Я не могла больше хранить молчание.

Сидя у окна, я вертела в пальцах перо и тетрадный лист. В голове было пусто и тревожно. Я не знала, как начать. Как подобрать слова, чтобы он понял. Чтобы не обиделся. Чтобы не посчитал письмо жалостью или капризом.

—Просто пиши, — сказала Елена, усевшись напротив. — Как есть. Не как благородная девица, а как ты сама.

Я подняла взгляд:

—Разве так можно?

—Можно, если хочешь быть услышанной. Этикет — это только маска, Наташа. А ты же хочешь говорить по-настоящему?

Я кивнула. И начала.

В письме я рассказала всё. Как чувствовала себя живой и свободной в тот день, когда он увёз меня на праздник. Как верила, что на границе Империи можно дышать иначе — полной грудью. Как благодарна ему за то, что он показал мне эту свободу. Я призналась, что именно то воспоминание, где мы скакали через поле, смеясь и не думая ни о чём, я заберу с собой навсегда.

Я объяснила, что нам больше нельзя видеться. Что это не моя воля — это решает за нас мир, в котором мы живём. Но даже если судьба развела нас, я не держу зла, не жалею ни об одной минуте. Я благодарна. И прошу простить меня.

Когда я поставила последнюю точку, рука дрожала. Бумага была слегка влажной от слёз, которые я старалась не ронять.

Елена бережно взяла письмо, свернула его и спрятала в свой карман.

— Я передам, — пообещала она. — Никто не узнает.

Я молча кивнула и обняла её. Впервые за долгое время мне стало легче. Будто я действительно сняла маску и заговорила своим голосом.

...

Жизнь постепенно вошла в своё русло. После недели хандры я вернулась к верховой езде, начала посещать балы, на которых всё чаще кружил рядом Алексей Ордынцев. С каждым визитом он проявлял больше внимания — тонко, сдержанно, как подобает джентльмену. Но я видела — за этим стояла не только его воля.

Матушка. Её взгляды, её намёки, её удовлетворённые улыбки. Я фыркнула про себя: кажется, она решила навязать мне вдовца. Может, и не самый худший выбор для знатной леди — но точно не тот, о котором мечтала я. Мне было жаль его. Только и всего.

В один из вечеров, когда семья Пожаровых устраивала приём, мы прибыли всей семьёй. Елена всё время приставала с расспросами к учителю Левушки, которого пригласили в качестве сопровождения. Я же всё сильнее ощущала духоту зала, разговоры, смех — всё казалось наигранным, фальшивым.

—Пойду подышу свежим воздухом, — прошептала я Елене, но та даже не услышала — была слишком увлечена расспросами.

Я вышла в коридор, думая немного пройтись. Поместье Пожаровых было огромным, с высокими потолками, длинными залами и извилистыми переходами. Пройдя мимо одной из колонн, я внезапно замерла.

У стены, в полутени, стояла Маргарита Пожарова. Её плечи дрожали. Она уткнулась лицом в платок и беззвучно плакала.

Я хотела тактично отойти, исчезнуть в тени, чтобы не смущать её. Но в тот самый миг Маргарита вскинула голову. Её глаза были красными от слёз, на лице застыло испуганное выражение. Она побледнела, а потом резко вспыхнула.

—Конечно... — прошипела она. — Конечно, это ты.

Я остановилась, растерявшись.

—Тебя стало слишком много, Фролова. — Маргарита шагнула ко мне ближе. — Везде. На балах, в разговорах. Все шепчутся только о тебе. Даже он... даже он смотрит только на тебя.

Я молчала. Что можно было ответить на боль другого человека?

Маргарита продолжала — всё громче, всё отчаяннее:

— Я могу позволить себе что угодно! У меня есть всё! И титул, и приданое, и поклонники, и связи! Передо мной склоняются мужчины! Почему же... почему я не могу получить лишь одного? Лишь его!.. Я бы отдала всё! Всё, слышишь? Чтобы он смотрел только на меня!

Она вскинула голову, и в её взгляде полыхали слёзы и ярость. Я сделала шаг назад, чувствуя, как сжимается сердце.

—Между мной и господином Ордынцевым нет ничего, — тихо произнесла я. — И не будет.

Пожарова расхохоталась — горько, почти истерично:

—Конечно! Ты даже не ценишь того, что имеешь! Иди же! Уходи! Прочь! Прочь из моей жизни!

Я молча развернулась и ушла, слыша, как её голос эхом разносится по коридору.

По возвращении домой я стояла у раскрытого окна своей комнаты. Тёплый ветер касался щёк, развевал шторы, будто звал наружу. Я молчала. В мыслях всё ещё звучали обрывки бала, слова Пожаровой, взгляды, полные сожаления и упрёка.

Сколько же боли носят в себе эти женщины... Сколько масок мы надеваем — чтобы выжить, чтобы соответствовать, чтобы угодить. Мы уехали из Петербурга, покинули мраморные дворцы, но и здесь, в этом крае, оковы остались с нами. Интриги, обязательства, обязанности, чужие желания. Всё то же.

Я задумалась: возможно ли изменить свою судьбу? Самой решать, когда кланяться, а когда подниматься. Сама выбирать, кого любить, с кем говорить, когда молчать. Или это всего лишь детская мечта?

Моё внимание привлекла канарейка. Она начала метаться по клетке, громко чирикать, будто возмущаясь или прося.

Я подошла ближе и тихо спросила:

— Ты хочешь наружу?

Птица прыгнула к дверце.

—Сейчас нельзя, — прошептала я. — Надвигается гроза.

Я взглянула на небо — в нём уже собирались тяжёлые тучи. Ветер стал резким, освежающим. Я закрыла окно и отошла вглубь комнаты. В груди жгло, но я знала: очень скоро что-то должно измениться.

Глава 8.1 Цена вольного ветра

Август пришёл, как всегда, внезапно — с сухим солнцем, пахнущим пылью, и щедрым ветром, что гонял по двору первые опавшие листья. Праздник святого Ильи был на носу, и у нас в доме царила суета. Особенно у меня.

Пару недель назад, за обедом, матушка вдруг изрекла, что неплохо бы устроить конный парад. «Показать, — сказала она, — всю силу и благородство нашего уезда. Пусть народ увидит, что дворянство не только в залах танцует, но и в седле держится прочно». А поручить, конечно же, надо было мне.

Я не стала спорить. И не потому, что боялась возражать, — просто в тот момент мне действительно захотелось заняться чем-то настоящим. Настоящим — и полезным. Хоть раз сделать нечто, за что мне не будет стыдно.

Матушка прислала портних, велела сшить мне костюм для выступления. Они щебетали в моей комнате, накалывали булавки, спорили о тканях. Я не вмешивалась — у меня были дела поважнее. Нужно было продумать маршрут парада, кого допустить к участию, кого — нет, как соединить казаков, крестьян и дворян так, чтобы никто не чувствовал себя лишним. Я бегала с утра до вечера, и порой ловила себя на том, что забыла поесть.

Но мне это даже нравилось. Когда ты весь в деле, голове некогда болеть. А сердце... сердце молчит.

Сегодня — второе августа. Праздник. Я стою в конюшне, перед Лилией. Она фыркает, перебирает копытами, словно чувствует, что день будет важным.

— Ну вот и всё, Лилия. — Я провожу рукой по её холке. — Сегодня наш день. Ты готова?

Она наклоняет голову, тычет мне в плечо мордой. Я улыбаюсь.

—Вот и славно. Только не урони меня, ладно?

В этот момент в конюшню вбежал Левушка, весь запыхавшийся и взволнованный.

—Матушка зовёт! — выдохнул он. — Карета готова, тебя ждут!

Я хихикнула и ласково потрепала брата по светлым кудрям.

— А я поеду верхом на Лилии, — с улыбкой ответила я и снова проверила сбрую на шее кобылицы.

Левушка ахнул.

—Матушка будет ругаться всю дорогу! — Он скрестил руки на груди. — А мне с ней ехать! Она будет ворчать, и смотреть на меня, как будто это я виноват, что ты не в карете!

Я рассмеялась. Такой серьёзный, будто ему уже двадцать лет, а не восемь.

—Тогда едь со мной, — предложила я.

Глаза мальчика засияли, он хлопнул в ладоши:

— Я возьму Пушка! Мы будем как рыцари! — Он резко повернулся, но тут же остановился. — Хотя...

Он с сомнением посмотрел в сторону пони, который лениво сидел на заднице и всем видом показывал, что не намерен никуда идти.

— Он сегодня не в духе, — со вздохом признался Левушка. — Сказал, что ни шагу без яблока.

Я, уже сидя в седле, сдержанно улыбнулась и покачала головой:

—Настоящий мужчина должен уметь успокаивать свою даму. Поищи яблоко. Или... терпи мамину бурю и учись дипломатии.

Левушка состроил драматичную гримасу, а я, не удержавшись, рассмеялась и тронула поводья.

Лилия рванула с места легко, будто сама чувствовала воодушевление праздника. Ветер взъерошил мои волосы, щеки залились жаром. Я подалась вперёд, вжимаясь в седло, и почувствовала, как сердце бьётся в унисон с копытами.

Я мчалась через поля, ощущая, как свобода проникает в лёгкие вместе с ароматом степи и пыльной дороги. Где-то впереди был праздник, люди, музыка — но сейчас я думала только об этом ощущении полёта. О ветре, который рвёт с меня маску.

Сегодня будет мой день.

Я прибыла раньше матушки — значительно раньше. Ярмарка раскинулась у самого Майкова: сотни людей, десятки шатров, разноцветные флажки на ветру и запахи лошадей, свежей выпечки и чего-то жареного, казались вплетающимися в общий гул праздника.

Луга, по которым я скакала всего полчаса назад, теперь были усеяны людьми. Весь уезд, казалось, съехался на этот день.

Ярмарку мы организовали грамотно — с умом. Два лагеря: один с резными шатрами казаков, другой — с пышными дворянскими павильонами, укрытыми парчой и с претенциозными гербами.

Между ними — торговые ряды, лотки, балаганы. Место для простого люда. Всё чётко — чтобы не смешивались, не задевались, не искрили друг с другом. Как будто всё вокруг держалось на невидимых границах. Но праздник — был общий.

Я задержала взгляд на стороне казаков. Их шатры были яркими, живыми, почти весёлыми: повсюду слышались заливистые голоса, смех, кто-то играл на гармошке. Всё там дышало — как будто свободой. И я, не успев подумать, вдруг замерла, когда мой взгляд зацепился за высокую фигуру в синей рубахе... Но я тут же встрепенула поводья и отвернулась, направив Лилию в сторону шатров дворянства. Ветер донёс улюлюканье и аплодисменты — кто-то меня узнал.

«Конечно… костюм», — догадалась я. Атласная амазонка цвета морской волны и белые перчатки — я и сама себе казалась фигурой из парадной картинки. Матушка настояла на этом фасоне, и, к моему удивлению, он оказался весьма эффектным. Но внимание толпы всё равно резануло.

Я подъехала к стоянке, где уже столпились лакеи и лошади, и соскочила с седла. Один из слуг поспешил взять поводья Лилии.

—Аккуратно с ней, — предупредила я. — Она капризничает, если голодна.

Лакей понимающе кивнул, и я, поправив перчатки, вошла в шатёр губернатора.

Как и ожидалось — внутри было шумно, душно, многолюдно. Мужчины в мундирах, дамы в кружевных чепцах, молодые офицеры и чиновники. Кто-то смеялся, кто-то махал веером, кто-то договаривался о поставках чего-то важного, на бегу подливая себе лимонад. Всё кипело и жужжало, как улей.

Я прошлась вдоль стены, стараясь не попадаться на глаза особо говорливым дамам. В такие моменты лучше быть незаметной. Словно наблюдатель, а не участник. Всё равно они все говорили бы не со мной, а про меня. Особенно сейчас.

Поприветствовав всех, я изящно присела в реверансе и направилась к столу, у которого уже стояли отец, господин Ордынцев и ещё трое мужчин — все в мундирных сюртуках, с кольцами на пальцах и усами, тщательно подкрученными с утра.

Отец, заметив меня, расправил плечи и мягко улыбнулся. В его взгляде было что-то очень тёплое, почти отеческое — настоящее, без позолоты и притворства.

— А вот и звезда нашего заезда, — сказал он вслух, с лёгкой гордостью. — Наталия, дорогая, я поставил на тебя приличную сумму. Не подведи старика, а то мать с меня живого не слезет.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Сговор был, конечно, негласный, но очень ценный. Мы с отцом решились на авантюру: я поучаствую в заезде — под маской, конечно. Мать бы ни за что не позволила — ни по статусу, ни по приличиям. А тут и костюм готов, и шлем с вуалью... всё, как должно.

Чтобы уговорить отца, мне пришлось даже плясать на балах с длинным списком его деловых партнёров. Некоторые из них были настолько скучны, что я до сих пор вспоминала, как ловила себя на мысли об извержении вулкана — лишь бы прекратить беседу. Но — я выстояла. И он сдался.

—Главное — не упади, — шепнул он, подмигивая.

Тут подал голос один из аристократов — молодой господин с золотым зажимом на галстуке и лицом, будто вырезанным из булки.

— У вашей дочери, губернатор, очевидно, талант! Местных юнцов она точно уделает! — произнёс он с таким энтузиазмом, что даже погладил себя по животу от удовольствия собственной шутке.

Я кивнула вежливо, сдерживая колкость. Конечно, «уделает». Особенно если половина этих «юнцов» считает галоп высшей формой отчаяния.

В этот момент Алексей Ордынцев, стоявший чуть в стороне и задумчиво поглаживавший подбородок, наконец вмешался в разговор. Его голос прозвучал ровно, но с привычной суховатой ноткой рассудительности:

—Если бы я был на месте губернатора, то, пожалуй, не позволил бы барышне участвовать в заезде. Всё же это не прогулка по парку. Так называемые «юнцы» — это, порой, детины в три головы выше Натальи. Один неосторожный манёвр — и кто-нибудь обязательно затеет не игру, а что похуже.

Я поправила прядь волос, что выскользнула из-под шляпки, и с легкой полуулыбкой, будто обиженно, прищурилась:

—Вы, выходит, не верите в мои силы, господин Ордынцев?

Он молчал пару мгновений, а потом — с той самой лёгкой искоркой в глазах — ответил:

—Напротив. Я даже поставил весьма приличную сумму на вашу победу.

Я чуть вскинула брови, не удержав лёгкого смешка. Он, конечно, мастер эффектных фраз — даже в тишине.

Отец фыркнул и покачал головой:

— Ну вот, теперь я понимаю, почему ставки подскочили.

Но тут он вдруг стал серьёзнее, посмотрел поверх моего плеча — куда-то за нашу спину, и резко, почти шёпотом бросил:

—Тихо. Женушка идёт. Ни слова больше.

Все мгновенно подтянулись. Даже господин с булочным лицом прижал бокал к губам, чтобы спрятать свою усмешку.

Я с трудом удержалась от смешка. Началось.

Анастасия Фролова вошла в шатёр с гордой, выверенной походкой истинной дворянки. Тонкий веер в руке, взгляд высокий, чуть приподнятый подбородок — вся в образе. За ней семенил Лёвушка, стараясь не отстать. Она грациозно приветствовала гостей, проходя мимо групп аристократов, и направилась прямо к нашему трио.

С первого взгляда мы с отцом поняли — матушка явно не в духе.

Едва подойдя ближе, не теряя светской улыбки, она прошипела в мой адрес:

— Ты должна была ехать вместе со мной в карете. Или хотя бы дождаться всех и выехать вместе, а не нестись одна, как вольная казачка! Я что, по-твоему, должна появляться как несчастная вдова — в одиночестве, с одним ребёнком на руках?

Взгляд её метнулся в сторону отца — и я поняла, что часть стрел летит и в его сторону.

— И глава семьи даже не соизволил встретить меня, — подчеркнула она ядовито.

Я прикусила щеку, чтобы не рассмеяться, и, изобразив искреннее изумление, повернулась к отцу:

—Ох, папенька, только гляньте — маменька вас уже похоронила!

В воздухе повисла короткая пауза. Алексей Ордынцев, до этого молчаливо наблюдавший за всей сценой, едва заметно усмехнулся. Глухой смешок вырвался у него, как будто сам по себе, и он чуть склонил голову, стараясь скрыть улыбку.

Матушка резко обернулась к нему, уже готовая наброситься на меня, но тут же заметила его присутствие. На миг она растерялась — потом быстро собралась, улыбнулась сдержанно и чуть склонилась в приветствии:

—Простите, господин Ордынцев. Увы, в наше время дети стали ужасно язвительными… Такое уж поколение.

Мне пришлось отвести взгляд, чтобы скрыть довольную улыбку. Но внутри всё дрожало от сдержанного веселья.

Я воспользовалась первой же возможностью и улизнула от шатра, чтобы найти Елену. Мы не виделись уже несколько недель — подготовка к ярмарке отнимала всё моё время.

—Наташа! — радостно воскликнула она, подхватывая подол платья и направляясь ко мне. — Ты как всегда сияешь. Я уж боялась, что ты от меня совсем отвыкла.

—Прости, — с улыбкой ответила я, обнимая подругу. — Мне кажется, я даже спать стала стоя. Эти швеи, репетиции, проклятые списки...

Елена взглянула в сторону стоянки, где Лилия грациозно перебирала копытцами, украшенная лентами и кистями.

— Я только что видела твою красавицу. Она выглядит, как будто собирается маршировать перед императором.

—Почти угадала, — фыркнула я. — Центром парада буду я. По замыслу матушки — символ гордости уезда.

— И, подозреваю, с подачи папеньки, — заметила Елена с ироничной улыбкой.

Я кивнула.

—Алексей Ордынцев предоставил несколько эскадронов для построения — по просьбе отца. Он же их и тренировал. И мне пришлось с ними заниматься: выучить форму, трюки, построения. Поначалу смотрели на меня косо, но потом привыкли. Даже спорили, кто пойдёт рядом в строю. Мужская гордость.

Елена засмеялась, а я покачала головой:

—Официальная часть начнётся скоро, сразу после приветствия главы уезда. А потом мы выезжаем.

—Надеюсь, ты не упадёшь в обморок от жары. На тебе же целый доспех из перьев, бархата и атласа.

—Слишком поздно отказываться, — пожала я плечами. — Теперь остаётся только блистать.

Внезапно Елена оглянулась по сторонам и, взяв меня под руку, отвела немного в сторону от толпы. В её глазах плясали искорки, и я сразу поняла — она что-то задумала.

—Наташенька… — прошептала она, наклонившись ко мне ближе. — Я передала письмо.

—Правда? — сердце у меня замерло. — Когда?

—Вчера, — кивнула она с довольным видом. — Поймала его у самого базара, он стоял с каким-то громилой. Видно, из своих. Я подошла, а он меня как увидел — сразу нахмурился, отвернулся даже. Сказал, мол, не возьмёт. Что поздно уже.

Я сглотнула.

—Но... как же тогда?..

— А вот тут, — Елена лукаво прищурилась, — вмешался его друг. Такой большой, лысоватый, с толстой шеей и руками, как у кузнеца. Он как дал ему подзатыльник — у меня самой дух перехватило. И сказал:«От письма барышни не отказываются, дурень. Даже если там одна пощёчина».

Я рассмеялась — невольно, облегчённо, как будто с души камень свалился.

—Это Михаил, — произнесла я, улыбаясь. — Его побратим. Он всегда был за справедливость.

—Ну, вот и славно, — Елена довольно кивнула. — Письмо он взял. А я сразу же убежала, пока не передумал. Но… кажется, он держал его бережно.

Я сжала её руку.

—Спасибо, Лена. Правда. Огромное тебе спасибо.

На мгновение я замолчала, прикрыв глаза. Значит, он прочитал. Значит, мои слова достигли его. И, быть может, не всё потеряно.

Глава 8.2 Цена вольного ветра

Когда раздался звук фанфар, возвещающий об открытии ярмарки, по толпе пробежал живой гул. Вскоре начался конный парад. Я, наряду с кавалеристами, должна была участвовать в выступлении, и хотя сердце слегка дрожало от волнения, я держалась с достоинством.

Костюм кавалериста сидел плотно, почти сливаясь с моей форменной одеждой для верховой езды. Штаны, сапоги, куртка с короткими фалдами — всё это непривычно, но удивительно удобно. Даже плотный мундир не стеснял движений. Только волосы, тщательно убранные под фуражку, всё время стремились вырваться наружу.

Мы выехали чётко, как учили: тройки, маневры, развороты. Я ехала в центре построения — главной фигурой, как и решила матушка, и видела, как толпа с восторгом следила за каждым нашим движением. Ветер хлестал в лицо, лошадь слушалась тонко, как будто сама знала маршрут. Я сдерживала улыбку — мне было хорошо.

И вдруг я увидела его.

Облокотившись на деревянный столб, среди казачьего сектора, стоял Григорий. Одетый по всем правилам — в расшитой бешметке, с кинжалом на поясе, в новой папахе. Он не шевелился, только смотрел. Прямо на меня. Взгляд был пристальный, глубокий… и почему-то горький.

На миг всё вокруг словно стихло. В сердце дрогнуло что-то тонкое, тревожное.

Наши глаза встретились.

Он не улыбнулся. Не отвёл взгляда сразу. Но через секунду поднял руку, поправил папаху, отвернулся — и ушёл в сторону, растворившись в толпе.

Я едва заметно выдохнула. И почувствовала, как что-то кольнуло в груди — обида, разочарование, неопределённость. Прочёл ли он письмо? Понял ли? Простил ли меня?

Я не знала. Только ехала дальше, сохраняя ровную осанку и спокойствие на лице. Но внутри — всё снова перевернулось.

После выступления меня тут же окружили аристократы — мужчины галантно склоняли головы, дамы хлопали в ладоши, не скупясь на похвалы. Кто-то восторгался ловкостью, кто-то — грацией, а кто-то, я уверена, делал это просто из вежливости. Я лишь кивала, благодарила, стараясь держать ровное лицо, хотя сердце всё ещё колотилось от напряжения.

Даже Маргарита Пожарова, стоявшая немного в стороне, подошла и произнесла сухо:

—Неплохо, Фролова. Выглядите... уверенно.

Это, видимо, и был комплимент. По крайней мере, в её исполнении.

На помощь пришла Елена — я уже начинала задыхаться под этим потоком внимания. Она ловко подхватила меня под руку и, извинившись перед окружившими, увлекла в сторону шатров.

—Спасаю тебя, пока не затоптали, — шепнула она и хихикнула.

Я рассмеялась облегчённо, вдохнула глубже и наконец почувствовала себя свободнее.

— Но я не просто так, — добавила подруга. — Есть новость. Очень интересная.

—Что ещё? — спросила я, поправляя перчатки.

—Казаки готовят ответ. Тоже решили выступить. Свои номера, песни, танцы, сабельные трюки. И, — она выразительно подняла брови, — твой Григорий тоже будет выступать.

Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло — то ли волнением, то ли тревогой. Или... радостью?

—Вот как? — попыталась я сохранить невозмутимость.

—Да, — кивнула Елена. — Его друг, тот самый громила, рассказывал лакеям, что они готовят «то, чего дворяне ещё не видывали». Сцену уже ставят прямо у края казачьих шатров.

Я посмотрела в ту сторону, за людской толпой, за прилавками и флажками — там, где стояли расписные казацкие палатки. И сердце у меня вновь заколотилось. Почему-то казалось, что этот день ещё не закончился.

И, улизнув из толпы, мы с Еленой направились к казачьим шатрам — туда, где уже начиналась их долгожданная часть праздника. Толпа редела в этом направлении, будто притягиваемая чем-то неведомым, будто заранее зная: будет зрелище. И оно, безусловно, было.

Казачье выступление оказалось ярким, как полуденное солнце, и полным грубой, первозданной красоты. Музыка лилась из балалаек и бубнов, в такт ей лязгали сапоги, звонко щёлкали каблуки, и сабли в руках мужчин вспыхивали в воздухе, будто сами становились языками пламени. Они плясали — не для нас, не ради похвалы, а как будто для самой земли, для ветра, для тех степей, что вырастили их.

Среди них я сразу заметила Григория. И Михаила — его тень и якорь, как всегда, рядом. Но взгляд мой всё равно возвращался к одному лицу. К нему.

Он двигался резко, точно, будто каждым шагом разрезал пространство. И вдруг — посмотрел. Прямо на меня. Через пляску, сквозь круг танцующих. Пронзительный, колючий взгляд, в котором было слишком многое: огонь, вызов, смех и что-то, от чего перехватывало дыхание.

Я почувствовала, как на щеках вспыхнул румянец. И вдруг — мне захотелось взять реванш. За всё. За тот бал. За его танец. За то, что смеет так смотреть.

Я чуть прищурилась — и обворожительно улыбнулась. Медленно, будто в насмешку, развернулась и пошла прочь, потянув за собой растерянную Елену.

—Наташа! Но он же только начал! — возмутилась она, запинаясь на ходу.

—Именно поэтому, — бросила я, не оглядываясь.

За спиной донёсся раздражённый, почти обиженный фырк. Я узнала его сразу — Григорий. Но пляска продолжилась, а я шагала прочь, зная, что оставила за собой след. Пусть теперь сам танцует, зная, что я отвернулась.

И сердце моё стучало с каким-то странным, задорным весельем.

Подготовка заняла куда больше времени, чем я ожидала. Платье пришлось сменить на старые брюки для верховой езды, куртку с чужого плеча, высокие сапоги, а волосы спрятать под широкополую шляпу. В зеркале я узнала себя не сразу — с этим нарочито угрюмым видом, с поднятым воротником и уверенной посадкой казалось, что я и правда могла сойти за какого-нибудь молчаливого юнца из хорошей семьи.

— Ты такой хорошенький — прыснула Елена, прикрывая рот рукой, когда я, вышагивая, показалась из шатра. — Опасайся, Наташа, а то за тобой начнут ухаживать завидные вдовы!

— Ну уж нет, — фыркнула я, поправляя шляпу. — Ухаживать будут только за Лилией.

К слову, Лилия была в ужасном настроении. Хвост ей завязали в бант и прокрасили в угольно-чёрный, чтобы хоть как-то скрыть приметную белизну. Лошадь с недоверием вертела головой и фыркала, как будто хотела сказать: «Я — породистая, между прочим, а не цирковая!»

—Потерпи, красавица, — шепнула я ей, поглаживая шею. — Всего один круг — и ты снова будешь блистать без всякой маскировки.

Справедливости ради, выглядела она эффектно — сильная, выносливая, с гордой посадкой и темпераментом, который чувствовался даже на расстоянии. Лошадь, как и я, словно понимала, что это — не просто прогулка. Это вызов.

Я подтянула поводья, взобралась в седло. Солнце било в спину, ветер подхватывал полы куртки. Я чувствовала, как напряглись мышцы под одеждой, как сердце готовится к рывку. Где-то впереди уже собирались всадники.

Кто-то— ради потехи, кто-то — ради славы. А я… я ехала, чтобы напомнить себе: я всё ещё могу выбирать свой путь.

Мы с Лилией направились к старту.

Толпа отхлынула, давая дорогу всадникам. Я заметила боковым зрением несколько удивлённых взглядов. Никто не узнавал. Ни строгий слуга Пожаровой, ни щебечущие барышни, ни те, кто накануне провожали меня глазами с трибуны.

И это было прекрасно.

Я держала поводья чуть крепче, чем обычно. Пальцы не дрожали — слава школе в Петергофе — но внутри всё равно тянуло тонкой струной. Адреналин, нетерпение, азарт. Всё перемешалось в горько-сладкий коктейль, который мешал дышать ровно.

Взгляд скользнул по остальным участникам. Молодые офицеры, двое сыновей какого-то помещика, и ещё... Я прищурилась. Сердце невольно сжалось.

Григорий.

Он тоже здесь. Сидел в седле так, словно родился в нём. Лошадь под ним — тёмно-гнедая, гордая, будто тоже понимала: на ней сейчас не кто-нибудь. Григорий бросил взгляд в сторону дворянских трибун, мельком, лениво — и заметил мою лошадь. Не меня. Лилию. Он даже чуть приподнял бровь, будто узнал её.

Я инстинктивно чуть натянула шляпу пониже, спрятала лицо в тень. Сердце заколотилось сильнее.

— Ну уж нет, милый, сегодня ты меня не узнаешь, — пробормотала я про себя.

На трибунах было многолюдно. Я увидела отца — в парадном мундире, с важным видом беседовал с каким-то стариком. Левушка сидел поодаль, болтая ногами и что-то жуя. Матушка… ах, матушка. Она сидела как изваяние, хмурясь и бросая тревожные взгляды на вход.

Видимо, всё ещё ждала свою блудную дочь. Мне даже стало немного жаль её — я почти видела, как она в голове перебирает возможные причины моего отсутствия: испачкала платье? переодевается? сбежала? Хотя последнее она бы вряд ли допустила даже в мыслях.

Я выдохнула, опуская взгляд на шею Лилии, и чуть пригладила гриву. Лошадь нервничала не меньше меня.

— Мы справимся, слышишь? Никто не узнает. Главное — не упасть и не рассмеяться.

Голос распорядителя прозвучал громко и отрывисто:

—Все всадники — к стартовой линии! Приготовиться!

Стук копыт, шорох седел, треск флагов на ветру — всё слилось в гул, будто этот день сам затаил дыхание перед скачкой.

Я тронула Лилию в бока. Мы поехали вперёд, к линии, где судьба снова играла с нами в прятки.

На стартовую линию вышел отец — губернатор, как всегда в мундире с блестящими пуговицами, сдержанный и важный. Он поднялся на небольшое возвышение, подождал, пока стихнет гомон толпы, и обратился к собравшимся:

—Сегодняшний заезд — не только часть праздника, но и символ нашей новой дружбы, — его голос звучал громко и уверенно. — Между казаками и дворянами, между степью и империей. Да будут эти соревнования честными, а дух состязания — благородным!

Толпа зааплодировала. Кто-то крикнул «Слава!» — раздалось ободряющее ура.

Следом выступил Алексей Ордынцев. Он вышел неторопливо, но его движение, как и голос, звучало чётко и уверенно:

— За безопасностью по всей трассе будут следить мои люди. Мы не допустим беспорядка, — он окинул взглядом наездников... и на секунду задержался на мне.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Его глаза. Этот мимолётный прищур. Пронзительный, внимательный.

Но лишь спустя мгновение он резко вскинул руку и скомандовал:

—Марш!

Раздался удар гонга. Кони взвились, фыркнули. Толпа взревела. И мы рванулись вперёд — вихрь, грохот, земля под копытами.

Сначала всё смешалось: пыль, крики, стук. Лилия летела, будто чувствовала мою решимость. Я пригнулась, ловя ритм её движений, и пропустила рывок одного из юнцов слева. Он вырвался вперёд — но ненадолго.

Первое препятствие — бревно у оврага. Лилия взяла его уверенно, без заминки, в отличие от одного из помещичьих сынков, который запнулся, и его лошадь едва не сбросила его.

Толпа ахнула. Но я слышала только ветер и удары сердца.

Следующим был поворот у мельничного пруда. Там я обошла молодого офицера, слишком самоуверенно зашедшего в вираж. Моя лошадь скользнула у самой кромки воды — но мы не сбились. Я сдержала крик радости, сжав бока Лилии.

Крик толпы усилился. Где-то раздавались выкрики поддержки. Я услышала своё имя — нет, не имя, номер. Номер на спине. Я была участник, а не девушка. И это придавало сил.

Дальше — изгиб по лесной тропе. Пыль, камни, деревья мелькали слева и справа. Лилия дышала тяжело, но ровно. Я ощущала каждое её движение.

Когда трасса вывела нас обратно на основную дорогу, я поняла, что осталась среди трёх лидеров. Впереди — тучный казак на крепком жеребце. Его рубаха развевалась, а борода тряслась в ритме скачки. Чуть дальше, метрах в пятнадцати от него —Григорий.

Он скакал будто не прилагая усилий. Его силуэт был вровень с горизонтом, и казалось, что даже ветер расступается перед ним.

Я стиснула зубы.

—Лилия, давай... ещё немного, милая, — прошептала я, прижавшись к её шее. И она поняла.

Скачка стала настоящей дуэлью.

Мы поочерёдно вырывались вперёд — то я, то тот тучный казак с мощной лошадью, то Григорий, будто слившийся с жеребцом в единое целое. Пыль стояла столбом, солнце било в глаза, крики зрителей сливались в неразборчивый гул.

Я видела, как Григорий бросил взгляд назад — прямо на меня — и усмехнулся. Дразнил? Проверял? О, нет, милый, я не стану просто догонять. Я — обойду.

На опасном изгибе у оврага, где дорога сужалась и поворот был почти слепой, я натянула поводья, заставив Лилию рвануться вперёд. Мы пошли в обход — рискованно, очень рискованно. Лошадь на секунду заскользила, копыто срывалось с кромки, но я удержалась.

Григорий взревел за спиной:

— Ты с ума сошёл, паренёк?!

Я мельком обернулась — его лицо было перекошено от ярости. Он что-то крикнул, и я уловила в этом столько гнева, что даже поёжилась. Но обошла. Обошла!

Я была первой — пусть на пару мгновений. Адреналин хлынул в голову, сердце билось где-то в горле, Лилия скакала изо всех сил.

Но перед самым финишным флагом я услышала топот за спиной. И уже знала.

Он приближался.

С рывком, с каким-то звериным напором Григорий вырвался вперёд. Его конь будто летел. Я попыталась ускориться, но Лилия уже была на пределе.

Он пересёк линию первым.

Я — второй.

Тучный казак финишировал третьим, тяжело дыша и хлопая себя по бедру.

Толпа закричала. Кто-то бросился к Григорию, кто-то — к трибуне. А я… Я поджала губы, развернула Лилию и попыталась отъехать подальше. Мне не хотелось оваций. Хотелось — скрыться.

Но тут раздался свист. Резкий, короткий, знакомый.

Я обернулась.

Он уже спешился. И шёл ко мне решительно тяжело, будто готов был выволочь меня из седла. Лицо — хмурое, тёмное, взгляд сверлил. Толпа отступала перед ним, как вода перед бурей.

—Паренёк! — гаркнул он, подходя. — Ты когда в седло-то сел, а? Кто тебя вообще выпускал?!

Он остановился вплотную, не давая мне отъехать. Его рука почти дотронулась до стремени.

—Какого беса ты вытворял на повороте? Это ж, тебе не игрища! Я думал, ты нас обоих на тот свет отправишь! — он кипел. Настоящий ураган. — Лихость — это хорошо, но не когда мозги в седле забывают!

Я отвела взгляд, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Лилия фыркнула, будто чувствуя, как обострилась атмосфера. Он ждал ответа. Я молчала.

—Эй? Ты что, оглох? Или язык проглотил? — Григорий нахмурился, заглядывая мне под шляпу. — Ты откуда вообще взялся?

Мгновение — и я поняла: ещё немного — и он узнает.

Я молчала. Не смела даже вздохнуть громче. Стоило мне произнести хоть слово — и вся маска спадёт. Голос выдаст меня раньше, чем лицо. Поэтому я просто смотрела мимо, будто он был частью пейзажа, а не человеком, который только что чуть не сбросил меня с седла одним только взглядом.

Но Григорий не собирался отпускать.

—Извинись, — процедил он сквозь зубы, сжав поводья Лилии. — Иначе я сам тебя стащу и заставлю. Мы так не скачем, понял? Тут не игра — тут люди!

Толпа уже обступала нас кругом, будто учуяла зрелище. Шёпот, смешки, кто-то уже подталкивал друзей локтями: мол, гляди, гляди. Я видела, как на трибуне отец подался вперёд, нахмурившись. А рядом с ним Алексей Семёнович смотрел на сцену со странным выражением — спокойным, но слишком сосредоточенным.

Плохо. Всё — очень плохо.

Я вновь посмотрела на Григория. Он стоял близко. Слишком близко. И смотрел с откровенным презрением, будто я — не человек, а хулиган, нарушивший его порядок, его мир.

—Отпусти, — прошипела я хрипло, почти беззвучно.

Он не пошевелился.

Что-то внутри оборвалось.

Я натянула поводья и резко вздыбила Лилию. Она встала на дыбы, взметнув передние копыта. Григорий в последний момент отпрыгнул, чтобы не получить по плечу.

—Безбашенный! — выкрикнул он вслед. — Смерти своей ищешь?!

Я уже собиралась ускакать, скрыться в переулках между шатрами, но не успела.

Щёлк!

Воздух рассёк звук хлыста — и моя шляпа слетела, подхваченная ветром. Ленты заплясали в воздухе, шлёпнулись где-то в траву.

Я застыла. Порыв ветра взметнул волосы. Они упали на плечи — шелковые, золотистые, свободные. Скрыться уже было невозможно.

—Ну-ка… поглядим на этого грубияна, — пробормотал Григорий, подходя.

Я повернула к нему лицо. Без страха. Без улыбки. Просто — холодный взгляд. Прямо в глаза. Пусть видит.

Он остановился как вкопанный.

Его губы приоткрылись. Взгляд метался по моим чертам, будто не верил собственным глазам.

—Ты… — выдохнул он.

Больше ничего не сказал. Да и не нужно было.

С трибун раздался женский вскрик. Матушка. Толпа ахнула следом — изумление передалось, как волна.

Я фыркнула. Развернулась. И — удар каблуков, рывок поводьев — Лилия сорвалась с места, словно знала, что нам больше нечего здесь делать.

Мы ускакали прочь. Прочь от его взгляда. От шёпота толпы. Прочь от всего этого праздника, который вдруг стал ловушкой

Глава 8.3 Цена вольного ветра

Меня ждали. У самых шатров — мать, отец и… Алексей Ордынцев.

Матушка, разумеется, сжала веер так, будто собиралась переломить его пополам. Щёки у неё пылали, взгляд сверкал молниями. Но, к моему удивлению, она не закатила истерику. Только процедила сквозь зубы, даже не глядя в мою сторону:

— Мы ещё поговорим об этом, Наталья.

Отец выглядел скорее растерянным, чем сердитым — похоже, он ещё не решил, то ли восхищаться мной, то ли скрывать лицо за газетой при следующей встрече с уездными чиновниками.

А вот Алексей был зол. По-настоящему.

— Он мог вас покалечить, — бросил он глухо, прищурившись. — Этот казак… Быстрых. Он перегнул. Я поговорю с ним.

— Не стоит, — ответила я, отводя взгляд. — Всё в порядке. Никто не пострадал. Я ведь даже не выиграла. Просто… училась держаться в седле.

Он ничего не сказал. Только сжал губы — слишком плотно, чтобы поверить, что разговор окончен.

Я чувствовала, как ноют плечи. Хотелось поскорее сбросить с себя эту куртку, эту шляпу, весь этот день. Он был слишком долгим, слишком ярким, и теперь навис над головой, как тяжёлое небо перед грозой.

А ярмарка гудела.

Как только я вышла из толпы, со всех сторон посыпались взгляды. Люди оборачивались, тыкали пальцами, шептались — не стесняясь. Кто-то ахал, кто-то смеялся, кто-то качал головой. Пожилой лакей за пирожковой тележкой подмигнул. Какая-то девчушка, сидя на чьих-то плечах, восторженно закричала: — Мама, это та самая барышня, что была в штанах!

А булочница — из той самой лавки, где мы когда-то покупали хлеб с маком, — всплеснула руками и, ничуть не стесняясь, ткнула в меня пальцем, обращаясь к соседке: — Вот она! Видишь? Да, да, та самая. Ускакала, как вихрь, и чуть казака не обошла! А теперь — глядите, как будто ничего и не было!

Я старалась не замечать. Шла быстро. Но слух цеплял каждое слово. «Говорят, она вырядилась в юнца!» «Да уж, смелая… или безрассудная?» «Дочь губернатора! Позор или гордость?»

Мне не нужны были ни овации, ни упрёки. Я хотела — тишины. А получила спектакль, где меня без спроса сделали главной актрисой.

Когда матушка наконец сказала, что Лёвушка устал и пора ехать, я едва не обняла её от радости. Отец остался на ярмарке — у него, как всегда, «неотложные дела». Мы втроём, не дожидаясь финального салюта, выскользнули прочь.

Я выбралась на Лилию — верхом, рядом с каретой. Матушка посмотрела косо, но промолчала. И слава Богу.

Ветер снова касался щёк, шевелил волосы. Лилия ступала мягко, и дорога к дому тянулась, будто спасение.

Только вот… Что-то было не так.

Неуловимое, тягучее чувство. Будто день не закончился. Будто он зацепился за меня, как репей, и тянется следом. Или кто-то — тянется.

Я дважды оглянулась. Пусто. Только степь, закат и карета позади.

—Наверное, просто усталость, — прошептала я себе.

Карета покачивалась на ухабах, колёса скрипели, а я ехала сбоку — на Лилии, в шаге от повозки, в равном ритме. Солнце клонилось к горизонту, воздух начинал остывать, и всё, чего мне хотелось — это тишины. Хотя бы на дороге домой. Хотя бы немного.

Но, конечно, о покое можно было только мечтать.

—Наталья! — донёсся голос матери из распахнутого окна. Она отдёрнула занавеску с таким драматизмом, будто готовилась выступать на сцене. — Ты вообще понимаешь, что могла погибнуть?!

Я сжала колени, но молчала. Лилия вскинула уши — ей тоже это всё, похоже, начинало надоедать.

—Что бы ты делала, если бы этот казачонок скинул тебя из седла?! А? Или копытом задел! Ты хоть понимаешь, в каком положении поставила свою семью?! Моя дочь — в мужском костюме! На глазах у всего уезда! Ещё и лошадь покрасили! Это... это же нонсенс!

Я смотрела вперёд, будто не слышала. Но каждое слово врезалось в уши — не потому, что ранило, а потому, что мешало думать.

— И этот… Быстрых! Как он посмел сорвать с тебя шляпу?! Ты что, нравишься, чтобы с тобой так обращались?! Или это теперь... такая новая игра, уездная забава?! "Поймай дворянку — сдёрни маску"?

В другой день я, возможно, вспылила бы. Но сейчас внутри была глухая, вязкая тишина. Я всё ещё переваривала случившееся. Всё это мелькало в голове, как картины под вспышками света: — взгляд Григория на сцене, — мой обгон, — его ярость, — мой рывок,

—тот момент, когда ветер взвихрил волосы, и он замер — как мальчишка, впервые увидевший пламя.

И теперь — всё закончилось. А может, только началось.

Я не ответила. Не кивнула. Только провела рукой по шее Лилии, чтобы успокоить себя больше, чем её.

— Ну молчи, молчи, — бурчала матушка, откидываясь обратно в карету. — Вот молчишь сейчас, а потом замуж за казачка сбежишь — и будет мне весёлое вдовство с глухими позорами.

Лёва, кажется, хихикнул внутри. И это было даже немного приятно.

Я взглянула в небо. Закат окрасил облака в розовый и оранжевый. Всё выглядело красиво, спокойно.

Но почему-то в груди нарастал странный холодок. Как будто… что-то приближалось.

Лилия вдруг вздрогнула и замедлила шаг. Её уши прижались к голове, дыхание стало прерывистым. Она фыркнула, нервно повела головой, будто старалась остановиться.

Я насторожилась. Что-то было не так.

Впереди дорога казалась такой же — ровной, пустынной. Но в воздухе повисла тягучая тишина. Та, что бывает перед грозой… или бедой.

Я осторожно повернула голову — не резко, чтобы не привлечь внимания. И краем глаза увидела: за нами, чуть поодаль, двигались люди. Трое. Нет — четверо. Высокие, широкоплечие, шли по обочине, будто просто прохожие. Только слишком синхронно. Слишком молча.

Сердце застучало в горле.

Справа, между деревьями, мелькнула ещё одна фигура. И ещё.

Засада. Отец и Ордынцев говорили — так действуют грабители. Замыкают колонну, сбоку отвлекают, а потом бьют резко, внезапно, когда уже поздно что-то менять.

Мы были почти беззащитны. Я — на Лилии, мать с Лёвушкой в карете. Один кучер — и всё. Не было ни охраны, ни сопровождения. Решили вернуться в одиночку. Решили, что праздник закончился.

А он только начинался. Другой праздник. Для них.

Времени думать не было. Всё сжалось в одно чувство — действуй. Сейчас.

Я резко наклонилась к окошку кареты. Матушка всё ещё бормотала что-то под нос, возмущённая, в своём привычном тоне.

—Мама, — сказала я тихо, но так, чтобы она сразу вскинула глаза. — Сейчас же возьми Лёвушку и пересаживайся на Лилию. Быстро. Без вопросов.

—Что ты несёшь, опять…

—Мама, — повторила я, уже не шёпотом. — Сделай это. Посади Лёвушку на Лилию и садись за ним. Я сяду в карету.

Она посмотрела на меня — наконец внимательно. Увидела моё лицо. Бледное, напряжённое. Мои пальцы, мёртвой хваткой сжавшие поводья.

И вдруг поняла. Без слов.

Её губы побелели, но она кивнула.

Карета шла медленно, колёса скрипели по неровной дороге. Пересесть с неё на Лилию было делом секунд — если действовать быстро и не думать.

Лилия послушно подалась к повозке. Я соскользнула с седла и одновременно помогла матушке выбраться наружу, бережно передав ей Лёвушку. Лошадь замерла, будто поняла, что от неё сейчас зависит слишком многое.

Три человека на ней — это слишком. Она бы не выдержала — или просто не успела бы уйти от беды.

Поэтому я решила взять огонь на себя.

Матушка, поняв, что это не просто причуда, побледнела. Взглянула на меня с испугом, с тем самым материнским страхом, который не спутаешь ни с чем.

—Наталья… — прошептала она, дрожа губами. — Нет… Едь с нами, умоляю. Мы… мы вчетвером уедем. Мы пройдём, нас не тронут…

Лёвушка смотрел то на неё, то на меня, и спрашивал шёпотом:

— А зачем мы поменялись? Почему мама боится?

Я улыбнулась ему, стараясь говорить спокойно, как будто ничего не происходит:

—Всё хорошо, Лёвушка. Просто я поеду чуть позже. А вы с мамой поезжайте вперёд, другим путём. Мы встретимся дома.

Мальчик кивнул, не до конца понимая, и прижался к матушке.

Я взглянула в глаза матери. Она уже плакала. Слёзы катились по её щекам, тихо, будто ей было стыдно плакать при детях.

—Мам… — тихо сказала я. — Так нужно. Лилии будет тяжело, если я сяду тоже. А вы нужны отцу. Ты ему скажешь всё, слышишь? Всё.

Я прижалась к Лилии, погладила её по морде, наклонилась к уху и шепнула:

—Беги. Беги быстро, как ветер. Отведи их домой. Защити их.

Лошадь всхрапнула и повела ухом. Я видела, как у неё заиграли ноздри, как напряглись плечи — будто она всё поняла.

И в этот самый миг… где-то впереди, в самой гуще деревьев, раздался хруст. Глухой, резкий, как удар грома. А затем — скрежет.

Я вскинула голову. На дорогу, всего в нескольких шагах впереди, рухнуло дерево. Не упало от ветра — было свалено нарочно.

Сразу после этого — ржание. Громкое, испуганное.

Лилия встала на дыбы, будто что-то внутри её подстегнуло. Матушка вскрикнула, но удержалась в седле, прижав к себе сына. И — не дожидаясь команды, не дожидаясь врагов — Лилия рванула с места. Резко, стремительно, с какой-то дикой решимостью.

Они исчезли в лесу.

А я осталась одна.

Я ещё не успела прийти в себя, когда сердце вдруг сжалось — я вспомнила матушку.

Её взгляд — прямо перед тем, как Лилия рванула в лес. Полный ужаса, нежелания, бессилия. Глаза, в которых читалось всё: и протест, и мольба, и безысходное материнское «прости».

Я знала: она бы никогда не смогла сделать этот выбор сама. Между мной и Лёвушкой. Но я — смогла. Потому что иначе нельзя было. Потому что кто-то должен был остаться.

Сзади послышался топот. Сначала глухо, как эхо. Потом — всё громче. Рёв голосов, резкая ругань, кашляющие крики. И особый, едкий акцент. Горцы.

Только они так валят деревья. Только они любят грабить обозы, нападать внезапно, окружать и давить количеством.

Я замерла в карете. Прислушалась. Сердце било в виски.

Затем — свист. Глухой, режущий, будто воздух сам расщепили надвое.

—Что за… — услышала я голос кучера, но он оборвался.

Вместо него — звон металла. Скрежет сабли. И вскрик. Резкий, короткий.

Звук тела, падающего в пыль.

Тишина.

Я прикрыла рот рукой. Он умер.

Наш добрый кучер. Пожилой. Улыбчивый. Тот самый, который учил Лёвушку, как расчесывать пони, как чистить копыта, как держать уздечку правильно. Который всё шутил, что Лев будет не губернатором, а лошадником.

А теперь его не было.

Просто — не было.

И я осталась одна.

В карете. Без оружия. Без плана. Без выхода.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не шумно, не истерично — просто текут. Горячие, молчаливые. Медленно сползают по щекам.

Никто не знает, где я. Никто не приедет. Мы уехали без охраны. Не предупредили ни отца, ни Ордынцева. Мы просто… исчезли.

И теперь всё идёт, как по нитке, в которую вплели мой страх.

Я сжалась в уголке кареты, прижав ладони к груди, и слушала, как топот всё ближе. Всё громче. Всё ближе.

За стенами кареты раздавался говор. Весёлый, наглый, чужой. Горцы смеялись, переговаривались между собой на своём наречии — звонком, порывистом, словно ветер в скалах. Они что-то кричали друг другу, переглядывались, топали, хлопали ладонями по крыше, как дети, играющие с уловом.

Затем — хохот.

И я поняла, что они… пинают тело кучера.

Весело, небрежно, будто это был не человек, а бревно. Один из них даже, кажется, запел, пока другой шарил в дорожных сундуках, разбрасывая платье, туфли, шляпки.

Я закрыла глаза. Пыталась дышать ровно. Молиться. Раствориться. Исчезнуть. Но дверь распахнулась.

С грохотом.

И в проеме показались лица. Грязные, загорелые, заросшие. Черные глаза. Желтые зубы. Жадные взгляды.

—Э-эх, смотри, какой цыплёнок! — заорал один, с утробным акцентом, уже лезя внутрь. — Это тебе не кобыла!

—Улыбается! Она рада, — захохотал другой.

Я попыталась увернуться, прижалась к противоположной стенке и, не дожидаясь, пока они протянут руки, рванулась к другой двери — открыть, выпрыгнуть, бежать…

Но меня уже ждали.

С той стороны меня схватили. Резко, жестко, как мешок. Руки вывернули за спину.

—Тихо, птичка, тихо, — проговорил кто-то, чуть ниже и ближе. Голос грубый, хриплый, с металлическими нотками. В нём была власть.

Я обернулась — насколько могла.

Он был выше других. Не стар, но и не юнец. С суровым лицом, в чёрной бурке, с кинжалом на поясе. Пахло кожей, потом и лошадью. Взгляд — холодный, чужой.

—Такая красавица — вождю пойдёт, — бросил он. — Он любит с огнём.

Он прижал меня к себе, удерживая одной рукой, а второй — взял что-то с пояса. Я хотела закричать, вырваться, но он лишь насмешливо сказал:

—Спи, девочка. Тебе это пригодится.

И ударил.

Острая боль вспыхнула в затылке — и тут же погасла.

Мир провалился в темноту.

Глава 9.1 Зов крови

По старой привычке я обходил поместье поздним вечером. Стар я, но не сутулый, спину держу прямо, зрение ещё острое — порядок люблю. Дом, когда тих — это хорошо. Но тишина бывает разная. Сегодня — что-то в ней скреблось, будто мышь за стенкой. Не такая она была, как обычно.

Прошёл мимо кухни, мимо молельной, заглянул в столовую — всё на месте, всё чисто. Скатерть ровно, столовое серебро блестит.

Наверх поднялся. В детскую.

Дверь приоткрыта — заглянул. — Угу… порядок, — пробормотал себе под нос. — Младший господин старается, видно.

Комната у него всегда уютная. Игрушки разложены, книжка раскрыта на тумбочке. А вон — щётка для пони в углу, аккуратно уложена. Видно, не забыл почистить.

—Хорошо, что не отобрали пони, — выдохнул я, прикрывая за собой дверь. — Спасибо барыне. Настояла… А то уж мы, слуги, и не знали, как его утешать. А теперь вон — бегает, смеётся, будто горя и не было.

Постоял у окна, посмотрел, как вечер опускается на двор, и пошёл дальше — к их супружеским покоям.

Там, как всегда, всё выверено.

На кровати ни складочки. Флаконы духов на столике — как по нитке. И письма. Целая кипа. Некоторые уже вскрыты, а другие — вон, в воске ещё.

Наклонился, взглянул краешком глаза — не прикасаясь, конечно.

Печати знакомые. Дамы солидные. Одна из столицы. Другая — от маркизы, что недавно перебралась в наши края. Барыня знает всех. И про всех. И всё.

Сглотнул. Сухо стало в горле.

—Всё она знает, — прошептал я. — Кто с кем в ссоре, кто с кем венчается, кто с кем прячется… А главное — знает, как устроить. Задумала ведь. Пригласила. Подготовила.

Выровнял плечи, руки за спину убрал.

—Надеюсь не сломается девица. Вольной окажется. Кровь скажет своё…

Окинул взглядом комнату. Красиво, правильно, глухо. Слишком правильно.

—Всё было готово, — повторил я еле слышно. — А теперь… теперь, кажется, поздно.

Развернулся и быстро вышел.

Затем я шагнул в кабинет господина — ту самую комнату, что примыкала к их спальне. Здесь пахло бумагой, чернилами и кожей переплётов. На полках — папки, свёртки, книги, отчёты. На столе — аккуратные стопки документов и новая чернильница. Тут вершатся судьбы не только нашего поместья, но и всего уезда.

Я не раз дивился, как быстро и чётко господин наладил дела. Всего-то несколько месяцев, как переехали из Петербурга, а уже казна уездная звенит, и дела идут, будто по маслу. У него — что ни рубль, то растёт. Деньги у Фролова, как вода в горной реке: текут и пенятся, но не пропадают.

Хмыкнул я себе под нос.

— А может, и не просто так в провинцию перебрались, — буркнул, — может, причины были… глубже, чем на людях говорят.

Плечи поправил и направился дальше — в покои младшей госпожи.

Открыл дверь, шагнул — и замер.

Окна настежь. Шторы пляшут на сквозняке. Холодный ветер бродит по комнате, как вор. В полумраке тени двигаются, будто кто-то есть.

Но взгляд мой сразу упал на клетку у окна.

Пусто.

—Как так… — выдохнул я и нахмурился. — Неужто кто из девок забыл запереть дверцу? Да не может быть. Чтобы упустить её любимицу?..

Подошёл ближе, вгляделся.

И тут заметил: сидит. Внизу. Не улетела. Но прижалась к прутьям, будто от страха. Дрожит, как лист.

— А ты чего? — спросил я почти шёпотом, глядя на бедное существо.

Птица не шевелилась. Только мелко-мелко вздрагивала.

—Что с тобой, малютка?.. — произнёс я, и вдруг в груди защемило.

Я много чего видел. Понимаю, когда зверь боится просто холода, а когда — беды. Тут — второе. Канарейка чует, как и я:что-то случилось.

И чем дальше — тем явственнее это чувство.

От дальнейших дум меня вырвал резкий стук в дверь. Я обернулся, и в комнату влетела перепуганная девка, щеки горят, глаза круглы.

—Захар Степанович! Там! Госпожа... младший господин... на лошади одни! Госпожа плакала... а потом — в обморок… А Лёвушка… — голос у неё срывался, — плачет, ничего понять нельзя!

Я не стал спрашивать, не стал медлить — сорвался сразу. Побежал во двор.

И точно — как она сказала.

Слуги суетятся, как муравьи. На земле у лошади — госпожа, бледная, без сознания, веер выскользнул из рук. Над ней склонилась кухарка, рядом хлопочет прачка с флаконом нашатыря. А Лёвушка... бедный мальчишка стоит у Лилии, весь в слезах, лицо залито, руки трясутся.

Я шагнул к нему.

—Лёвушка… что случилось? Где младшая барыня?

Он всхлипнул, уткнулся в рукав и прохрипел:

—Лошадка быстро... мы в лес, а сестра... осталась в карете… там… дядьки… страшные… дерево упало…

Сердце моё оборвалось.

Нападение.

На тракте, без охраны. Барыня… одна.

—Всё ясно, — выдохнул я. — Всё, слава Богу, вы живы. А теперь — бегом. Всем!

Я вскинул руку, раздавая указания:

—Госпожу — в комнату, звать лекаря! Мальчика — в детскую, тёплое — срочно! Вы — за ключами от конюшни! А ты! — я ткнул пальцем в старшего конюха, — седлать верховую! Гонца к господину. Живо! Пусть мчится — в ярмарочный стан, к самому Ордынцеву, если надо!

Дом ожил. Побежали, загремели, закричали.

А я… стоял посреди двора, слушая, как рыдает мальчишка. И задавался вопросом — что же будет?

…

Я резко проснулась — точнее, словно вынырнула из ледяного прорубя. Воздух обрушился в грудь. Резкий, сухой, пыльный. Я не сразу поняла, где нахожусь. Шатёр. Стены — из плотной ткани, тусклые, кое-где пропускающие солнечные лучи. Сквозь щели в стенах пробивались золотые иглы света, дрожащие от ветра. Было душно.

Я попыталась пошевелиться — и тут же поняла: связана.

Холод, липкий и вязкий, скользнул по спине.

Голова гудела. В затылке — тупая, пульсирующая боль. Стоило чуть повернуть голову, как всё плыло.

За стенками шатра доносились голоса. Речь — незнакомая, певучая, рваная, чужая. Горцы. Они были рядом. Живые. И, похоже, весёлые.

Значит,я жива.

Но…надолго ли?

Память всплывала кусками. Лилия… матушка… Лёвушка. Сквозняк. Удар. Тьма. А теперь — это.

Во рту пересохло так, что язык будто приклеился к нёбу. Хотелось пить, дышать, кричать — но я молчала. Каждый звук мог выдать, что я очнулась.

Я снова дёрнулась — чуть, пробуя узлы на запястьях. Кожа уже саднила. Ноги онемели. Сердце било тяжело, гулко, как набат.

Что они хотят? Зачем я им? Для выкупа? Для… чего-то хуже?

Я сглотнула, но гортань была сухая. Глаза защипало.

Нельзя паниковать. Нельзя.

Я выдохнула медленно. Снова вслушалась в голоса. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Один голос — грубый, хриплый — звучал особенно часто. Властно. Наверное, их главный. А может, мой будущий палач.

Я отвернулась от входа и уставилась в ткань шатра, туда, где танцевал солнечный луч. Словно ниточка, за которую можно было бы потянуть и выбраться…

Только бы дожить до вечера.

Я ещё раз окинула взглядом шатёр — глаза уже привыкли к полумраку, и я различала детали. Ковёр под ногами. Короб с чем-то странно пахнущим в углу. Ткань стен — грубая, тёмная, на ней местами пятна… то ли грязь, то ли кровь.

И тут, почти бесшумно, в проёме появился мальчишка — смуглый, черноволосый, лет восьми, может, меньше. Он замер, увидев, что я смотрю на него. Наши глаза встретились — и он сразу исчез. Будто испугался, будто пошёл звать…

Я почти не дышала. В груди всё сжалось.

Через несколько секунд до меня донёсся топот ног.

Шаги тяжёлые. Уверенные.

Шатёр качнулся — и в проёме показался он.

Широкий, грубый, лысый. Блестящая голова, заросшая густой бородой, из которой торчали крошки. Лицо — как высеченное из камня, только перекошенное жирной улыбкой. Несколько зубов отсутствовали, а глаза… глаза были хуже всего. Скользкие. Масляные. Прожигающие.

—Мой сладкий ягнёнок проснулся, — прохрипел он с акцентом, приближаясь.

Я вжалась в землю, отодвигаясь насколько могла. Сердце колотилось, руки дрожали — но я старалась не заплакать. Не показать страха. Хоть немного.

Он опустился передо мной на корточки. Вонь от него ударила в нос — пот, табак, старое мясо.

— Я — Атамар, — представился он. — Вожак горного племени. Не бойся, тебя никто не тронет. Пока… — хохотнул, и пальцы его потянулись к моим волосам.

Я отвернулась, сжав зубы. Не тронь. Только не тронь…

—Веди себя хорошо, не зли Атамара — и всё будет… сладко, — продолжал он, глазея, как волк на ягнёнка. — У нас, в горах,если девка хороша — в жёны берут. А ты… хороша.

Он ухмыльнулся, склонив голову.

—Или, может… выкуп попросим. За такую, как ты, знатные люди много дадут. А может — и не захотим отдавать.

Он схватил меня за подбородок. Кожа покрылась мурашками.

— В жёны взять — тоже дело. Атамару такая по нраву.

Я не ответила. Только смотрела на него — прямо, несмотря на ужас. Губы дрожали, но я не отводила взгляда. Хоть так.

Внутри всё сжималось. Страх, тошнота, стыд. Но под всем этим — медленно, упрямо —вскипала злость.

В этот момент я не сдержалась — слёзы сами покатились по щекам, тёплые, унизительные. Я опустила глаза, не желая, чтобы он это видел. Но он только рассмеялся.

— Не плачь от счастья, ягнёнок, — хрипло сказал он. — Если так уж хочешь стать моей женой — скажи сейчас, и я прямо сейчас устрою тебе свадьбу.

Я испуганно покачала головой, стараясь отодвинуться, хоть как-то, хоть на сантиметр. Сердце колотилось, как пойманная птица.

Он снова расхохотался.

—Ничего, — бросил он, выпрямляясь. — Ещё сама захочешь.

Развернулся и, не торопясь, вышел из шатра, оставив меня одну — со страхом, со слезами и гулкой пустотой внутри.

Глава 9.2 Зов крови

Я осадил лошадь у самых ворот и даже не стал ждать, пока меня кто-нибудь встретит. Спрыгнул с седла и бросил поводья ближайшему солдату — тот что-то крикнул мне вслед, но я не обернулся. Сейчас было не до формальностей.

Перешагивая через ступени по двое, я взлетел по лестнице в главное здание казарм. Сердце колотилось от рыси и оттого, что я вёз с собой.

На третьем пролёте уже сбавил шаг — не от усталости, а от тяжести предстоящего. Кабинет был в конце коридора. Знакомая тишина. Дубовая дверь. А за ней — человек, перед которым не хотелось бы оказаться с дурными вестями.

Я занёс руку, чтобы постучать, но не успел — изнутри, глухо и холодно, прозвучало:

—Входи.

Я вздрогнул и сжал кулак. Чёрт. Он знал, что я стою там. Наверное, услышал шаги. Или просто… почувствовал.

Я вошёл.

Алексей Ордынцев стоял у окна, спиной ко мне. Медленно постукивал перстнем о подоконник. Это глухое "тук-тук" отзывалось внутри, как марш по костям. Каждый в полку знал этот звук. Командир зол. Зол так, что лучше не смотреть ему в глаза.

Я сглотнул. Но взгляд отвести не посмел.

—Докладывай, — бросил он, не оборачиваясь.

Голос — стальной, ровный, как холодное лезвие. Без эмоций. Но я слышал в нём напряжение, слишком натянутое, как струна перед разрывом.

Я вытянулся по стойке.

—Вечером в поместье Фроловых прибыла лошадь. Лилия. Без Натальи Александровны, только её матушка и брат. Слуги сообщили, что юная госпожа… Наталья… она… пропала.

Он застыл.

Стало так тихо, что я слышал, как у меня в груди сердце пропускает удары.

Я продолжил:

—Карета подверглась нападению. Госпожа Фролова и младший господин выжили — лошадь увела их в лес. Кучер… убит. Юную барыню… вероятно, похитили.

Он медленно обернулся.

Я увидел его лицо.

И пожалел, что вообще открыл рот.

—Место осмотрено, господин полковник, — выдавил я, стараясь не запинаться. — Следователи работают. Всё замели. По… по всему видно — горцы. Судя по почерку, местное племя. Опытные.

Он даже не кивнул. Только смотрел сквозь меня.

—Что по кавалерии? — голос стал ниже, опаснее.

—Начальник штаба сообщил… — я замялся, но уже не мог остановиться, — что подготовка займёт некоторое время. Есть… сложности со снабжением. И маршруты надо уточнить. Словом, требуется несколько дней.

Я сам слышал, как голос мой дрогнул на слове «дней». Захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе.

Он молчал. Лицо у него стало… пустым. Каменным. И от этого — вдвойне страшным.

Я протянул письмо. Дрожащими руками. Пальцы еле держали конверт.

Он выхватил его, разорвал печать, пробежал глазами. Затем — удар. Его кулак опустился на стол так, что перья и чернильница подпрыгнули.

—Это долго! — рявкнул он.

Я едва не упал на месте.

Он резко опустился за стол, схватил перо и начал писать что-то — быстро, злым, резким почерком. Чернила летели каплями. Когда дописал — поставил подпись и потянулся к шкатулке.

Я похолодел.

Он достал оттуда имперскую печать. Ту самую. Её вообще нельзя было использовать без особого разрешения. Её применяли для дел, о которых потом писали в истории уезда… если не всей страны.

Он прижал её к воску, даже не дрогнув. Потом вскинул на меня глаза.

—Отвезёшь лично. Без остановок.

—Слушаюсь! — я вскинул руку и выхватил письмо.

Пятясь, выскочил из кабинета. Закрыл за собой дверь. И сразу же — грохот. Внутри что-то с грохотом упало, послышался звон разбитого стекла и сдавленный рык. Потом ещё один удар.

Я побежал.

Быстрее. Пока гнев Ордынцева не вырвался наружу.

…

В шатёр кто-то заглянул.

Я вздрогнула, но это был не тот бородатый кошмар, а… мальчик. Совсем юный, худой, тот, который в первый раз заглядывал. Смуглый и растрёпанной шевелюрой. Он держал в руках миску с водой и какой-то сухой, потрескавшийся кусок хлеба.

Я не шевелилась.

—Это тебе, — сказал он просто, по-русски. Без акцента.

Я всё ещё с опаской протянула руки — насколько позволяли верёвки — и приняла еду. Вода показалась райской, хлеб — праздником. Я пила медленно, чтобы не расплескать, и старалась жевать осторожно, несмотря на то, как урчал живот.

Мальчик сел на корточки у выхода и смотрел, будто ждал.

— А как тебя зовут? — вдруг спросил он.

Я подняла глаза. Он говорил спокойно, как будто мы сидим где-нибудь в саду, а не в грязном плену.

—Наталья, — сказала я, чуть запинаясь.

Он кивнул.

— А я — Батыр.

Я чуть не поперхнулась. Серьёзно?

Посмотрела на него внимательнее — щуплый, остроносый, уши торчат. Выглядел как воробей, а зовут — Батыр. Богатырь.

Не удержалась — уголки губ дрогнули.

Он уловил это и чуть смущённо отвёл взгляд. А потом, будто между делом, сказал:

— В лагере все только и говорят о тебе. Вожак хочет на тебе жениться.

Я едва не выронила хлеб. Затем подавила слёзы, сглотнула — горло всё равно было сдавлено, будто там комок. Слегка отвернулась, уставившись в угол шатра, где тряпье шевелилось от сквозняка.

— Я не хочу этого, — выдохнула я глухо. — Ни за что. Пусть только попробует — я… я буду бороться. До последнего.

Мальчик долго смотрел на меня. И только теперь я заметила — при всей его горской внешности, глаза у него были удивительно светлые. Ярко-голубые, как летнее небо. Неродные. Несчастные.

Смешанной крови, поняла я. Может, потому и говорит так по-русски.

Он молча забрал у меня чашку и уже собрался выходить, как вдруг остановился у самого края полотнища.

—Если хочешь, чтобы он тебя не хотел… — произнёс он негромко, — перестань быть ягнёнком.

Я нахмурилась.

Он повернул голову, и в его голосе вдруг появилась какая-то древняя, пугающая взрослость.

—Будь ведьмой. Не умывайся. Смотри мрачно. Говори, что ты лунная. Проклятая. В лагере таких боятся. Говорят, если с такой родить — ребёнок умрёт.

И с этими словами исчез. Полотнище шатра дрогнуло и опало.

Я осталась одна. С дрожью в груди. И новой искрой внутри.

…

Скакал я, братцы, не жалея коня — аж седло подпалил, ей-богу! Дорога трясла, бурьяны хлестали, а я всё равно гнал — вороной мой только искры выбивал из камней. Сердце у меня, скажу вам, не на месте было. Как услыхал новость — сразу понял: не могу молчать. Надо до своих донести, покуда не поздно.

Вот, значит, несусь я, несусь, и вот — наша застава. Костерок тлеет, мужички мои родные в кружок сидят, семечки щёлкают, про политику, значит, толкуют. А я с коня — да как камнем вниз! Бах — и уже среди них.

—Братцы! — говорю, — не поверите, что я сейчас слышал! — А сам, значит, дышу, как кузнечный мех, гляжу по кругу. А они — все ко мне, будто пчёлы на мёд. Уж знают, коли Яким прибежал — будет сказ.

Тут я, значит, не тороплюсь. У меня ж талант — подогреть интерес. Сразу ничего не выкладываю. Начинаю издалека, как положено.

—Значит, был я, в Майкове… у двоюродной сестры. А у неё, значит, муж — кузнец, а она — повариха в губернаторском доме. И вот что, братцы, рассказывает она за ужином, краюшку хлеба макая в уху…

Тут народ уже весь наклонился, у кого трубка — потухла, у кого ложка — застыла. А я делаю паузу, чтоб, значит, напряжение натянуть.

—Приключилась, — говорю, — беда, не к добру! Юную барыню, ту самую, что дочь губернатора, красу небывалую, — увели! Похищена, братцы!

И тут как загудели! Как подскочили!

— Да как же так?! — Кто увёл?! — Казаки ли? — Да нет, горцы, братцы… Говорят, шайка! Да не простая, а, значит, старая — та, что давно по ущельям скрывается…

…И только я, значит, выдохнул, только собрались уж дальше судачить — как вдруг Гриша, что полулежал у костра, на плащике, с ухмылкой на лице, — как взовьётся!

Гляжу — метнулся ко мне, будто медведь спросонья, и за грудки хватает.

—Повтори! — орёт. — Ты не врёшь?! Где? Кто сказал?!

Аж пуговица у меня от страха отлетела. Я и сам не понял, как язык развязался — всё, что знал, начал выкладывать. И кто сказал, и где слышал, и что в Майкове говорят, и что гонца какого-то видели в штабе, и что будто бы скакал кто-то к Ордынцеву с письмом…

Гриша слушал с такой злостью, будто сам сейчас в горы ускачет и всех вырежет. А потом — шаг в сторону, хват за поводья — и уже у коня!

Я только рот открыл, а тут и Мишаня — Потапыч, его побратим — подлетает:

— Ты куда, Гришаня?! — кричит. — Очумел?!

А Гриша — только рыкнул:

— В горы!

Плюнул, вскочил в седло — и только пыль столбом. Михаил чертыхнулся, махнул рукой и тоже прыг на лошадь:

—Подожди, черт лысый, без меня не уедешь! — и вскачь за ним.

А я… стою, моргаю. Рубашка перекошена, сердце стучит, а внутри пусто.

Тут один из мужиков за костром, усмехнувшись, сказал:

—Дела амурные. Свела с ума баба Гришку. Теперь вот за ней хоть в преисподнюю поскачет…

И все кивнули, как один.

А я стоял… и только тогда понял, как серьёзна была та новость.

…

Он вошёл, как обычно, громко, с важным видом, расправив плечи, будто сам хан всея гор. Но я уже знала — ему нужен страх. Он, как паук, приходил в восторг, когда жертва дрожала в углу. Значит, я не буду жертвой.

Я сидела прямо, скрестив ноги, лицо моё было испачкано пеплом и грязью. Волосы растрёпаны, губы шевелились — я нарочно бормотала вполголоса: — Искажена последней мукой. Приди, как дальняя звезда...

Это были стихи Пушкина. «Заклинание». Моя бабушка когда-то пугала ими соседского петуха.

Атамар остановился на пороге. Я краем глаза заметила, как он поперхнулся собой — будто споткнулся внутри. Глядел, хмурился, губы его дёргались, как у человека, забывшего, зачем пришёл.

Я продолжала, чуть громче: — …Кровь моя чёрная — не кровь, а уголь, Зуб твой выпадет, если тронешь…

—Что ты творишь?! — наконец взревел он, шагнув вперёд. — Ведьма! Ты… ты что делаешь?!

Он был в смятении. А я впервые за эти дни ощутила слабую искру — я могу его пугать.

Я подняла голову, посмотрела на него с насмешкой и прошептала:

— Не тебе звать моё имя, Атамар. А то проснёшься — а рядом у тебя не невеста, а ворон.

Он попятился на шаг. Крича, что же я тут устроила.

Я выпрямилась, насколько позволяли путы, и нарочито весело, почти безумно пропела:

—Заклинание читаю я, чтоб суженого призвать! Кто первый в шатёр войдёт — тот и мой суженый, по старой бабкиной науке! Так она себе мужа нашла… и вот, ты вошёл, Атамар!

Он, хоть и поёжился, вдруг радостно захохотал:

—Суженый? Я — твой суженый? Это знак! Да! Я знал! Мы будем жить долго и счастливо! Ты мне родишь сына — крепкого, как бык! Горцы запоют о нас песни!

Я склонила голову набок и засмеялась тихо, странно, на грани фальцета:

—Нет… лучше дочку… Сына нельзя. Сына — нет…

Он нахмурился, лицо у него дёрнулось:

—Почему нет? Почему не сына?

Я резко подалась вперёд, насколько позволяли связанные руки, и выдохнула, сверкая глазами:

—Потому что сына придётся отдать Шайтану.

Он отшатнулся. Я видела, как его ноздри затрепетали, как на лбу выступил пот.

—Что ты несёшь?..

— Я меченая, — прошептала я. — Ещё в колыбели… он выбрал меня. Шайтан. И теперь… любой, кто родится от меня мальчиком — его. Унесут. Заберут в ночь, и только пепел останется. Вот, — я приподняла подол, показывая лодыжку, — смотри… метка. Полумесяц. Шайтан любит такие.

Метка действительно была — шрам от старой ожоговой грелки, детская случайность. Но сейчас, в полутьме шатра, он выглядел устрашающе.

Атамар отшатнулся, пробормотав:

—Как… меченая?.. Полумесяц?..

Его голос стал тише. В глазах появился страх. Он начал пугаться — по-настоящему.

—Это… плата. За красоту. За богатство. В моем роду — так принято. Перворожденных мальчиков мы отдаём Шайтану. Контракт… он древний. Сила за жертву. И я… первая из рода, чья кровь особенно сильна. Моя дочь будет жить. Но мальчик… мальчика заберут.

Я шаг за шагом приближалась к нему, насколько позволяли веревки. Глаза — дикие, не мигающие. Губы — искривлены странной улыбкой.

— И ты, Атамар, если станешь моим суженым… твой первенец — сгорит дотла. Прямо в колыбели.

Он отшатнулся. Дёрнулся к выходу. Его губы что-то беззвучно шевелили, а потом вырвался хрип:

—Шайтанова… Неверная! Проклятая! Меченая ведьма!

Он вылетел из шатра, опрокинув почти всю тряпичную стенку на ходу, и я услышала, как он заорал кому-то, брызжа слюной и страхом.

А я… я смеялась ему вслед. Безумно. Громко. До хрипоты.

Пусть думают, что я ведьма. Пусть боятся. Пусть обходит меня стороной.

Если это — мой щит… я буду держать его до конца.

Глава 9.3 Зов крови

Мы скакали всю ночь.

Гриша впереди — как бешеный, будто сам черт за ним гнался. Я — чуть позади, держу темп. Упрямый он… всегда был упрямым.

Смотрю на его спину — худощавую, сгорбленную от напряжения, как пружина. И вспоминаю.

Мелкий он был… совсем пацан, дерзкий, дикий. Помню, как впервые поймал его ночью в огороде — редьку таскал. А я, старший сын хозяина, естественно, кинулся ловить воришку. Поймал. Да так схватил, что сам удивился — тощий, а дерется как барсук.

Синяков потом на обоих хватило. Но с того вечера мы и сдружились. Странно это… когда-то я его учил, как сети плести, как ежей жарить, как в реке не утонуть. А теперь вот — скачу за ним, как за вихрем, по ночным степям.

Гриша всегда тянул беду. Проблемы сами к нему липли. Но вот сейчас… сейчас у меня плохое предчувствие.

Он молчит, не оглядывается. Только стиснул зубы и едет, будто в этом мире осталась одна цель.

Я смотрю на его лицо, освещённое бледным светом луны — и оно совсем не то, что прежде. Не дерзкое. Не весёлое. А хмурое, острое, сосредоточенное. Как у человека, который впервые по-настоящему боится.

Боится не за себя.

Кажется, он нашёл ту беду, за которую стоит умереть. Или — жить.

Я криво ухмыльнулся, пытаясь хоть немного сбавить напряжение:

—Слушай, может, привал? Дух перевести, воду глотнуть…

Но Гриша только мотнул головой.

— Не время. Лагерь где-то на юго-запад, помню… Я у них табак менял. На коз.

Я вздохнул. Конечно, у него с ними и это было… Табак, козы, черт его знает, что ещё.

— И что ты будешь делать, когда доедем? — спросил я. — Думаешь, отдадут просто так? За красивые глаза?

Он на секунду промолчал, а потом выдохнул:

—Буду драться. Землю жрать, если надо. Но заберу её. Хоть сам и не вернусь.

Я посмотрел на него. Брови нахмурены, губы сжаты, взгляд — как у волка, что нашёл след.

—Знаешь, брат, — сказал я тихо, — не она первая, и не она последняя. Бабы… они как река. Уходят. Возвращаются. Мутные. Светлые.

Гриша резко обернулся, взглядом прожигая насквозь.

— Ты не знаешь её. Не читал, что она мне писала. Не видел, как смотрит. Она не как река. Она как звезда. Одна.

Я хмыкнул. Ну да. Всё серьёзно.

Стиснул поводья. И мы снова тронулись вперёд, в рассветный туман.

Если уж он решил — остановить его будет невозможно.

...

Ближе к вечеру в шатёр снова заглянул Батыр. Молча вошёл, поставил у стены чашку с водой и кусок лепёшки, присел рядом, обняв колени. Я смотрела на него. Он был худ, почти прозрачный, и при этом в глазах — странная взрослость. Взгляд человека, который уже многое понял.

— Ты немного перестаралась, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Атамар боится. Хочет знахаря позвать. Чтобы омыл, изгнал бесов. А потом свадьбу сыграть. Это… плохо.

Я хмыкнула и уставилась в пол. Настроение сразу скатилось в трясину.

— Ну и что же теперь? — спросила я. — Как мне этой свадьбы избежать?

Мальчик долго молчал, будто взвешивал слова. Потом поджал губы:

—Умереть… или сбежать.

Смешок вырвался из меня сам собой. Весело, ничего не скажешь.

—Замечательный выбор. Особенно когда ты связана, и кругом лагерь, набитый горцами.

Я устало прилегла на бок, подперев щекой скрюченные руки. Хандра, как туман, медленно стелилась внутри. Но чтобы не погрузиться совсем — я перевела взгляд на мальчика.

— А тебя… почему ко мне приставили? Кормить пленницу?

Он пожал плечами. Несколько секунд молчал, потом глухо ответил:

—Никто не приставлял. Никто не знает, что я здесь. Я тебе свою еду приношу.

Я приподнялась.

—Как это — свою?

—Заложников не кормят, — сказал он просто. — Им дают один раз, когда решают, выкупать или убить. А так… чем слабее ты, тем меньше шансов, что сбежишь. Никому ты не нужна.

Он снова обнял колени. Не жаловался, не оправдывался. Просто говорил, как есть.

И в этот момент я впервые почувствовала — в нём что-то есть. Что-то хрупкое и драгоценное. Как у птенца, которого кто-то подкинул в чужое гнездо.

Я уставилась на него, потрясённая. Этот ребёнок... Почему он? Почему помогает?

—Почему ты… отдаёшь мне свою еду? — прошептала я. — Почему вообще… помогаешь?

Батыр замолчал. Смотрел в пол, теребил край своей рубахи. Потом тихо, не глядя на меня, ответил:

— Ты похожа. На мою маму. Наверное… Я плохо её помню. Обрывками только. Но у неё были такие же руки… белые. И волосы… длинные, светлые.

Я не выдержала. Комок подступил к горлу. Я сдержалась изо всех сил — но голос всё равно дрогнул:

— А где она? Твоя мама?

Мальчик вздохнул. Словно знал, что рано или поздно я спрошу. Ответил не сразу, а будто заставляя себя:

—Атамар сказал… что она была неверная. Поэтому её… забили.

Он потянулся за пазуху и неуверенно достал маленький деревянный предмет. Положил мне на ладонь, не глядя.

—Она мне это оставила. Я не знаю, что это. Просто… ношу. В кармане.

Я посмотрела. Маленький, грубо вырезанный крестик. Потемневшее дерево, отполированное детской ладонью.

Я сразу поняла. Но не сказала. Только сжала кулак и прижала его к груди.

И не сдержалась. Слёзы сами потекли по щекам, и я, забыв обо всём, обняла мальчика. Словно это могла быть хоть какая-то защита. Хоть что-то.

Он вздрогнул. Тело его было напряжённым, тонким, как пружина. Но он не отстранился. Терпел. Пока я не успокоилась.

Потом тихо поднялся, забрал пустую миску. На пороге остановился, не оглядываясь.

— Я приду ещё. Ночью.

И исчез.

…

— Ты точно уверен, что знаешь дорогу? — буркнул я, когда мы в третий раз пересекли один и тот же пригорок.

Гриша не оглянулся. Только рявкнул раздражённо:

—Знаю! Тропа где-то здесь. Должна быть.

Я сглотнул, но промолчал. Слова ничего бы не изменили. Он шёл вперёд — будто чует запах беды. А я… я плёлся следом. Упрямо, как всегда.

Мы плутали уже битый час. Небо начинало светлеть. Все это время — в седле, по камням, по тропкам, по памяти. По упрямству.

И тут он остановился резко. Протянул руку вперёд:

—Вон. Дым. Там. Нам туда!

Я подогнал коня, и мы начали подниматься по крутой каменистой тропе. Конь подо мной фыркал, срывался, но шёл.

Я поднял глаза — и увидел то, о чём он говорил.

Копна чёрного дыма вилась над горизонтом, между скал. Густая, маслянистая. Вороны уже кружили над ней, словно знали, что там случилось.

Меня передёрнуло.

— Не к добру всё это, братец… — пробормотал я себе под нос.

Но путь был только один — вперёд. За Гришей. За бедой. Или за спасением.

…

Я не сомкнула глаз.

Всю ночь пролежала, уставившись в потрепанный потолок шатра, считая в темноте дыхание и пытаясь не сойти с ума от страха. Сон казался нелепостью. Как можно спать, когда не знаешь, останешься ли завтра собой?

Я боялась.

Не смерти — её я уже приняла где-то на границе между паникой и обессиленной покорностью. Я боялась будущего. Боялась, что этот шатёр — не приговор, а преддверие чего-то гораздо хуже. Что всё то, чем я была — дочь губернатора, барышня с именем и родом — не значит ничего. Здесь я просто пленница. Девушка, которую могут обменять, продать, забрать.

Я одна. Я слаба. И никто не придёт.

Мысль, к которой я вновь и вновь возвращалась.

Я уже не знала, сколько прошло времени, когда услышала шорох. Лёгкий, но явный. Я вздрогнула. Внутри всё сжалось — это конец? Он снова пришёл?

Но в следующую секунду в шатёр метнулся Батыр. Его глаза горели. В руках — кухонный нож. Он подскочил ко мне, резким движением перерезал верёвки и схватил за запястье.

—Бежим! — выдохнул он.

Я не успела даже спросить, что происходит. Ноги сами понесли меня за ним, подхватывая силу, которой не было секунду назад.

Мы выбежали из шатра, и утренняя заря хлестнула мне в глаза — яркая, резкая, слепящая. Я прикрылась рукой, но тут же увидела, как над лагерем, по другую сторону, клубится чёрный дым. Горел шатёр. Один, может, два. В небо взмывали языки пламени.

Я резко остановилась, осознав.

—Это ты…?

Батыр кивнул, ни капли не стесняясь.

—Все побежали тушить. Сейчас самое время. Быстрее, по этой тропе. — Он потянул меня дальше.

Я побежала.

Мы плутали, спотыкаясь и цепляясь за кусты, обходя по краю толпы горцев, мчавшихся к очагу пожара. Они кричали, размахивали ведрами, ругались — никто не обращал внимания на двух беглецов, затаившихся в сумраке еловых ветвей.

Вот уже и опушка. Свежий воздух ударил в лицо, раскрыл грудь. Я остановилась, прижимая к себе растрёпанную юбку, и тяжело дыша, слабо рассмеялась, не веря в то, что мы действительно вырвались.

—Мы… мы спаслись… — прошептала я и обернулась к мальчику. — Батыр… ты…

Но в эту секунду воздух рассёк свистящий удар. Резкий, хлёсткий, как треск грозы. Я не сразу поняла, что произошло — только увидела, как Батыр, словно тряпичная кукла, отлетает в сторону, заваливается на землю, хватаясь за бок.

—Нет! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

И тогда я увидела его.

На опушке, верхом на коне, с хлыстом в руке стоял Атамар. Его глаза пылали, губы скалились в яростной ухмылке.

—Неверный! — зарычал он. — Жалкий червь! Выкидыш гор! Такого же грязного семени, как твоя мать! Мне стыдно, что ты был рождён от меня!

Я закрыла мальчика собой, опускаясь на колени. Его лицо было перекошено от боли, кровь пропитывала его рубаху.

—Вы… вы чудовище! — закричала я, глядя на Атамара. — Вы животное! Как вы можете… Он ребёнок!

Атамар рассмеялся. Громко, мерзко, с наслаждением. Он наклонился ближе, держа поводья одной рукой, другой размахивая хлыстом.

— А ты, неверная… Ты у меня заплатишь. Захотела сбежать? Теперь ты узнаешь, каково быть женой горца. Я отдам тебя моим людям. Пусть поделят тебя — один за другим. А этого ублюдка мы повесим, как он и заслужил. За поджог! За предательство!

Я задрожала. Не от страха за себя — а от ужаса за него. За Батыра. Я крепче прижала его к себе, чувствуя, как слабеет его дыхание, как подрагивает его тело.

И тогда, в самой глубине души, вспыхнуло что-то холодное и яростное. Не страх. Решимость.

Меня захлестнул ужас. И гнев. Такой, что казалось — если бы я могла, я сожгла бы всё это ущелье одним взглядом.

Я подхватила Батыра, его лёгкое, измождённое тело, прижала к себе и бросилась в сторону леса, прячась между деревьями.

— А вот и началась охота! — раздался за спиной мерзкий, возбуждённый голос. — Атамару нравится загонять ягнёнка!

Хлыст рассекал воздух всё ближе. Один удар хлестнул по камню у моих ног, другой сорвал клочок ткани с подола. Он смеялся. Он наслаждался. А я бежала — босиком, по острому камню, по сухой, колкой траве. Ноги кровоточили, в горле стоял вкус ржавчины, а сердце стучало так, что заглушало всё вокруг.

Батыр не издавал ни звука. Он был без сознания — и, быть может, это спасало его от боли.

Я споткнулась. Поднялась. Побежала снова.

И вдруг — камни под ногами кончились.

Передо мной — пустота. Глубокое ущелье, и внизу — ледяная горная река. Я встала на краю, задыхаясь, крепко прижимая к себе мальчика. Ветер рвал волосы, хлестал лицо, а за спиной снова послышался конский топот и хохот.

—Вот ты и в ловушке, ягнёнок! — закричал Атамар. — Я ждал, что ты сюда прибежишь. Я умею вести зверя к обрыву.

Я медленно обернулась, и он уже стоял, высоко в седле, подняв хлыст. Его глаза горели безумием.

А я смотрела — на обрыв, на воду внизу.

И в голове вдруг появилась ясная, отчётливая мысль: прыгай.

Прыгай, пока он не вырвал тебя из рук и не растоптал ногами. Прыгай, пока ты можешь. Лучше смерть — чем быть вещью.

Я сделала шаг вперёд.

— Не смей! — завопил Атамар. — Я сказал: не смей!

Но тут, откуда-то издалека, будто сквозь туман, прозвучал голос:

—Наталья, стой!

Я обернулась. Сердце ёкнуло.

Но не успела ни увидеть, ни понять — раздался резкий свист, и нечто хлестнуло по моим плечам. Боль вспыхнула, как огонь, в голове зазвенело.

Я упала. Обняв Батыра, вцепившись в него до последнего… И мир погрузился во тьму.

…

Мы скакали молча, и только копыта глухо били по земле. Воздух был плотный, как перед бурей — знал я, что нас ждёт не добро. Но когда впереди замаячил дым, чёрный и густой, как гарь от погорелого дома, сердце моё кольнуло тревогой.

— Не к добру, — выдохнул я, но Гриша уже пришпорил коня.

И тут — ржание, крик женский, пронзительный, будто сердце рвётся. Мы выскочили из-за холма, и перед нами открылась жуткая картина: у самого края обрыва стояла Наталья, с ребёнком на руках. А за ней, как хищник, подбирался всадник с хлыстом.

—Наталья! Стой! — завопил Григорий, срываясь в галоп.

Но было поздно — хлыст рассёк воздух, потом платье, потом спину девушки. И она, как подкошенная, рухнула вместе с мальчишкой.

Я не думал — только выхватил шашку, спрыгнул с коня и ринулся к горцу. Тот уже замахнулся, но я срубил хлыст с руки, а потом с размаху отсёк эту самую руку. Крик у него был, как у резаного барана.

— Ты слишком сильно кричишь, — буркнул я и сбил его с седла ударом ноги. Он рухнул в пыль, прижимая обрубок, вопя, что земля это его, что он вождь, и у нас будут проблемы.

Да будут. Но не сейчас.

Я глянул на Гришку — тот уже держал Наталью, прижимал к себе, шептал что-то, весь в пыли и крови, но живой, как и она. Только тогда я заметил — в её руках был мальчик. Мальчишка лет шести-семи, с тонким лицом и большими глазами. Жив.

—Гриша, ты чего? Дело-то не доделано, — напомнил я, кивая на шакала, что катался по земле, матерясь.

Григорий понял. Отдал мне Наталью и ребёнка — я их подхватил, как мог, и отнёс в сторону. А сам он пошёл к горцу. Тот уже начал молить, что ничего не сделал, что девка меченная, что у неё шрам, шайтанова, мол, не тронул он её, побоялся.

Григорий слушал молча. А потом — всё одним движением. Шашка блеснула, и голова скатилась в пыль.

Я не осудил. Только покрепче прижал к себе Наталью и мальчонку, которые тяжело дышали у меня на руках.

—Пора домой, — сказал я. — Хватит с нас этого ада.

И мы пошли. Вчетвером. Назад — сквозь дым, боль и выжженные тропы. Но теперь — к жизни.

Глава 9.4 Зов крови

В поместье Фроловых стояла мрачная тишина. Такая, от которой звенит в ушах, и кажется, будто сам дом затаил дыхание. Слуги крались на цыпочках, как в часовне перед отпеванием — боялись пошевелиться, не то что слово сказать.

Я, как заведено, проверял порядок. Ночь почти миновала, но спокойнее не становилось. Прошёл день с тех пор, как юная барышня пропала. День тревог, слухов и тревожного ожидания. Господин то скакал в город, то отправлял гонцов. Говорят, Ордынцев собирает поисковый отряд — к полудню, не раньше. А мы здесь, в ожидании. Как в тисках.

Хозяйка… Хозяйка словно сама не своя. То лежит, глядя в потолок пустыми глазами, то бродит, как душа умершего, по залам, едва касаясь пола. Говорить с ней невозможно — не слышит. Не ест. Не спит.

А внизу, в людской, как всегда — куриный шепот. Гадкие, трусливые слухи. Кто-то говорил, что барышню унесли горцы. Кто-то — что она сама сбежала, будто с кем-то. А один подлец прошептал — мол, вернётся ли чистой? Словно щенок потерялся, а не человек.

Я пресёк. Грубо. Жестко. Чтобы рот больше не открывал. Но… такие слухи растут, как плесень. Снова и снова.

Сейчас я стоял у дверей покоев госпожи. В руках у меня был отвар — травы, что велел заварить лекарь. Что-то для сердца, что-то — чтобы уснуть.

Я постучал. Тихо. Потом вошёл.

Она лежала в полумраке, закутанная в плед, с лицом, белее подушки. Глаза открыты. Не моргает.

—Госпожа, — осторожно сказал я. — Вот отвар. Как доктор велел. Вам надо бы…

Она не шелохнулась. Только чуть повернула голову. Губы дрогнули, будто хотела что-то сказать. Но не сказала.

Я поставил чашку на столик. Смотрел на неё и не знал, что хуже — когда человек плачет или когда он уже не может.

Вдруг, госпожа приоткрыла глаза. Лицо — белее подушки, губы пересохли. — Есть ли вести? — прошептала она.

Я покачал головой.

Она тяжело вздохнула и вновь закрыла глаза. Я видел не барыню — мать. Изломанную, измученную, ту, что, казалось, каждый миг прокручивает в голове одну и ту же сцену.

Я подошёл ближе, с отваром, как велел лекарь. Помог ей приподняться. Но она лишь отхлебнула и тут же закашлялась, подавилась. Я поспешил подать платок, подождал, пока дыхание у неё выровняется. Потом она вновь легла, глядя в потолок, будто не видя его вовсе.

— Я помню… её лицо, — прошептала она. — Последний миг, когда мы встретились глазами. Ужас… и эта глупая, страшная храбрость. Она спасла нас… Но какой ценой?

Я не ответил. Молчал. Кто я такой, чтобы судить или утешать?

—Это должна была быть я, — продолжала она. — Я мать. Я должна была… Я ведь пыталась. Кричала, тянула поводья, цеплялась руками, до крови. Но эта треклятая лошадь… она не слушалась. Она слушалась только Наталью.

Я заметил, как её пальцы судорожно сжались на простыне. И тут впервые за всё утро по щеке госпожи скатилась слеза.

—Лучше бы я осталась там… А она спаслась. С Лёвушкой… Может, тогда… было бы хоть чуть меньше боли.

Я стоял молча, опустив голову. Эти слова она говорила не мне — себе.

Потом она вновь заговорила, уже почти шёпотом:

—Если есть хоть капля милости у святых… Если Бог не отвернулся от меня… Пусть вернёт её. Живой. Пусть убережёт.

Она замолчала. И я, не произнеся ни слова, тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Снаружи уже разливался бледный свет — серый рассвет, как между надеждой и страхом.

—Господь услышит вас, барыня, — тихо сказал я, будто к себе, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Обязательно.

Она не ответила сразу. Только прикрыла глаза, сжав тонкие пальцы на груди.

—Хоть бы жива… хоть бы здорова, — выдохнула наконец. — Больше мне ничего не надо.

Я кивнул, молча, взял поднос с чашкой и хотел было откланяться. Но тут… вдруг — топот. Сначала глухой, потом ближе, громче. Ржание. Голоса.

—Посмотрите, Захар… — слабым голосом сказала барыня, — что там такое?

Я подошёл к окну… И всё выпало из рук. Поднос с глухим звоном ударился об пол, чашка покатилась в угол. Я стоял, не в силах вымолвить ни слова.

Во двор въехали. На взмыленном коне — казак в красной рубахе. А в его руках… в его руках лежала она.

Наталья.

Бледная, измождённая, в разодранном платье… но она. Живая. Господи, она живая.

Я сразу узнал это платье — сам помогал его подбирать, с кружевом и пуговками на манжетах. А теперь — тряпки. Но какая разница?

За моей спиной раздался испуганный голос:

—Что там? Захар?

Я обернулся. Анастасия приподнялась на постели, взгляд встревоженный, дрожащие руки.

—Это… это младшая госпожа, — едва выговорил я.

И не успел я договорить — как она вскочила, будто вся боль, весь страх — отступили. Босиком, в одной сорочке, с растрёпанными волосами, она метнулась мимо меня и выбежала вон, вниз по лестнице, прямо во двор.

А я остался стоять. Не дыша. Только стиснув руки, чтобы не дрожали. И тогда я понял — случилось чудо.

Я последовал за ней, как мог — поспешно, но всё равно отставая. Она будто летела вперёд, влекомая страхом и надеждой. Во дворе уже собрались слуги, стража сбежалась с постов. Люди столпились, будто от одного их взгляда могла измениться судьба.

Казак в красной рубахе медленно слез с лошади. В руках у него была она. Наталья.

Анастасия Фролова бежала прямо к нему, срываясь на крик:

—Наталья?.. Наташа?!..

Голос её то шептал, то кричал, то дрожал. Казалось, весь мир замер, боясь пошевелиться.

Девушка была без сознания. Лицо пепельное, волосы спутаны, платье — клочья. На спине — кровавые порезы, на руках — синяки. Но она дышала.

И тогда хозяйка бросилась к ней, опустилась на колени, прижимая к груди, будто силой любви может вдохнуть жизнь обратно.

Я вдруг узнал казака. То был Гришка-Балагур из станицы, тот самый, что всю молодость задирал всех, смеялся в лицо опасности и, как я думал, никогда не станет человеком серьёзным.

—Где ты её нашёл?.. — вырвалось у меня хрипло, глядя, как он бережно держит барышню, будто хрусталь.

Он помедлил, давая госпоже хоть немного прийти в себя, и спокойно, почти сухо ответил:

—Выследили лагерь. Виновные наказаны.

И взгляд его на миг скользнул по шашке. Я всё понял без слов.

Я смотрел на него с уважением. Прост казак, чужой — а спас. Не дождавшись ни приказа, ни помощи, просто — пошёл и сделал.

—Госпожа… надо в дом. Лекаря, — напомнил я тихо.

Она едва кивнула, но не отпускала дочь. Так и шла рядом, держа за бледную руку. Словно боялась — исчезнет, стоит ослабить хватку.

Когда я предложил казаку отдохнуть в гостевой, он покачал головой:

—Нет. Меня в станице ждут.

Госпожа тогда, наконец, взглянула на него. Долго, пристально. Словно старалась вглядеться в самую душу.

— Ты вернул мою дочь, — сказала она. — Проси, что хочешь. Кроме дочери.

Он выпрямился. Насупился. И просто ответил:

— Я не за тем шёл.

Развернулся — и ушёл. Без слов, без пафоса.

А хозяйка, глядя ему вслед, вытерла слёзы с лица — и холодно проговорила:

—Запретите ему вход в дом. Чтобы не виделся с Натальей больше.

Я не спорил. Но в груди всё ёкнуло. Потому что знал — она говорит это не от злобы. А от страха.

Боялась потерять снова.

Глава 10.1 Герой не моего сердца

Слабый, едва различимый голос звал меня: — Наталья… Наталья... Точно также, как тогда, у самого края обрыва.

Я резко вдохнула и очнулась. Виски ломило, всё тело ныло от усталости, но первое, что я увидела — знакомый белёный потолок, а затем тонкое чириканье в углу. В клетке, дрожа на тонких лапках, прыгала канарейка. Как только я открыла глаза, она оживлённо запела, будто тоже почувствовала моё пробуждение.

Я была дома.

Сначала это показалось мне блаженной иллюзией — слишком ясной, чтобы быть правдой. Я моргнула раз, другой. Потолок не исчез. Канарейка не умолкла. И тогда я вдруг, сама не понимая как, расплакалась. Горячие слёзы покатились по щекам — тихие, щемящие, не от боли, а от чего-то большего.

Я не знала — была ли вся эта страшная история сном, бредом, или… правдой. И всё же тело помнило. Каждая царапина, каждая тянущая боль в мышцах, натертые ладони, и саднящее, обожжённое хлыстом плечо — всё подтверждало: я выжила. Это было. Всё было.

И я — жива.

Яркими, болезненными вспышками в голове пронеслось всё пережитое: душный шатёр, хриплый голос Атамара, его грязные руки, запах пота и дыма, стук сердца в груди, как барабан перед казнью… Страх. Бегство. Горы. Обрыв. И — Батыр.

Я резко открыла глаза шире и за озиралась по сторонам. Где он?

—Батыр? — прошептала я одними губами, не то взывая, не то спрашивая. — Где ты?

Но в комнате было тихо. Ни мальчишеской фигуры, ни тех ясных голубых глаз — никого. Только канарейка продолжала выводить свою звонкую трель, будто и не ведала, что в мире может быть горе.

В это мгновение в комнату заглянула рыжеволосая служанка. Увидев, что я проснулась, она ахнула, прижала руки к груди и тут же выбежала из комнаты, громко зовя кого-то.

Спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и в комнату почти вбежали мать и Левушка.

—Наташа!.. — голос матери сорвался в плач, и она бросилась ко мне, обнимая так крепко, словно пыталась вновь родить меня из своих объятий. — Господи, родная моя, девочка моя… ты жива… ты вернулась!

Я чувствовала, как её руки дрожали, как к глазам подступали слёзы. Левушка взобрался на кровать с другого края и сжал мою ладонь своими крошечными пальцами.

— Ты нас так напугала… — матушка гладила мои волосы, целовала в висок. — Три дня ты была как в горячке… то открывала глаза и не узнавала никого, то снова проваливалась в сон. Слуги говорили, ты всё шептала что-то… имя брата, "Батыр", ещё что-то. А я сидела рядом, боялась дышать…

Я ничего не могла сказать. Только слушала, вдыхала родной запах её духов, ощущала тепло Левушкиной руки и чувствовала, как по щекам вновь катятся слёзы — теперь уже не от страха, а от того, что я дома. Я действительно дома.

Выслушав матушкины слова, я с трудом приподнялась на локтях, несмотря на боль и слабость, и, будто хватаясь за единственную мысль, прерывисто спросила:

—А... мальчик? Батыр... Где он? Он был со мной… Он помог мне сбежать…

На мгновение лицо матушки словно окаменело. Я сразу заметила, как в её взгляде мелькнуло что-то холодное — тревога, может, отвращение, а может, просто страх.

—Мы… — она запнулась, — мы нашли только тебя, Наташа. Рядом никого не было.

Всё внутри сжалось. Я словно вновь упала в ледяную реку. Мы были вместе… Я держала его… Я… я не могла отпустить…

—Значит… — губы пересохли, — значит, он… утонул?Упал в ущелье?

Тело сотрясла дрожь, глаза заслезились, паника подступила, накрывая с головой. Нет. Только не он. Маленький, храбрый, со светлыми глазами и деревянным крестиком в кулаке…

—Наташа, милая, прошу, не мучь себя, — матушка обняла меня, её ладони дрожали не меньше моих. — Алексей уже знает. Он приказал прочесать окрестности. Лагерь этих дикарей найден. Если мальчик жив, его обязательно отыщут. Обязательно.

Я судорожно кивнула, но в голове всё ещё звучал крик Атамара, хлыст, Батыр, пыльная дорога… всё перемешалось.

—Так… — я сглотнула, — выходит, это… это Ордынцев меня спас?

Матушка взглянула на меня с той теплотой, с какой, должно быть, смотрят на спасённое дитя.

—Да, Наташа. Именно он. Он поднял весь гарнизон. Он добился права на обыск, выехал с людьми в поле, рисковал… всем. Ради тебя. Он и привёз тебя домой… на руках.

Я закрыла глаза.

На руках…

Но я помнила другое.

Горный обрыв, горячие руки, голос… не холодный, не властный. Знакомый. Родной. Но кто?

Значит, правда снова была закопана глубже слов.

Мать, продолжая говорить, поведала, что лагерь горцев захвачен, и теперь над ними идут суды по всем имперским законам. Правосудие восторжествует, говорила она, как будто это могло стереть следы хлыста на спине или убрать вкус страха из горла.

Я лишь кивнула, не в силах больше говорить. Но перед тем как они вышли, я слабо прошептала:

—Матушка… пожалуйста… мальчика… найдите… он… он не должен остаться там…

Мама, остановившись у порога, повернулась ко мне. В её взгляде было обещание, и в нём я, несмотря на внутреннюю тревогу, нашла утешение.

—Обязательно, Наташа. Я передам всё Алексею. Всё.

Она взяла Левушку за руку, и они направились к двери. Я проводила их взглядом, но вдруг, будто сама себя не узнав, вслух спросила:

— А… Гриша Быстрых? Он не приезжал?

Матушка остановилась. Несколько долгих секунд она молчала, и только потом, спокойно, почти отстранённо сказала:

—Нет. Кроме Ордынцева… никто.

Дверь за ними закрылась.

А в груди у меня что-то болезненно кольнуло. Почему-то хотелось… нет, нужно было, чтобы именно он был рядом. Не как герой. Не как спаситель. А просто… как Гриша. Мой Гриша.

…

Дни выздоровления тянулись вяло, как густой мед. Я понемногу приходила в себя — сначала смогла сесть, потом сделать шаг, потом пройтись по комнате, придерживаясь за мебель. Но вместе с телом просыпалось и раздражение.

Меня не выпускали даже на террасу, а всех гостей мать категорически не принимала. Я так тосковала по Лене — по её хохоту, сплетням, её бесконечным восторгам и страстям. Но вместо живого голоса — лишь письма.

Каждый вечер я строчила ей ответ, держа карандаш трясущимися пальцами, а утром мне приносили её послание, полное заботы, тревоги и, конечно же, новостей.

Оказалось, весь уезд гудел, как улей. Когда меня нашли, многие подняли бокалы в мою честь — как будто я вернулась с войны. А уж Ордынцева как только не превозносили! Кто-то уверял, что он в одиночку прорвался в горный лагерь, кого-то заколол, кого-то задушил…

Да что там — один мальчишка даже говорил, что он летел на чёрном жеребце, весь в крови, с мечом наперевес! Я только фыркала. Эта история не имела ничего общего с тем, что случилось. Но, как видно, людям было нужнее не правда, а красивая легенда.

Сейчас я сидела в мягком плетёном кресле, укутанная в тонкое покрывало. На столике рядом — чашка настоя из трав, письмо от Лены, чернильница, и полупустой лист. Я аккуратно прикусывала перо и думала, как бы ей ответить, чтобы и не соврать, и не расплакаться. По комнате суетилась Юлия — моя служанка. Она меняла бельё и вполголоса делилась сплетнями.

— А этот слуга, ну тот, из кухни — застукали его с прачкой в сарае! — шептала она. — Прямо на мешках с луком! Господь с ним, но теперь вся прислуга судачит…

Я слушала краем уха, кивая машинально. Было тепло. Солнечный луч лениво скользнул по полу. И тут — стук в дверь.

Я вздрогнула.

Юлия тут же выпрямилась.

—Кто бы это? — пробормотала она и поспешила к двери.

Быстро пригладив волосы и придав голосу как можно больше спокойствия, я негромко сказала:

—Войдите.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник Алексей Ордынцев. В руках он держал аккуратную корзину, перевязанную тёмной лентой. Из-под крышки выглядывали яркие персики, виноград и завернутые в тонкую бумагу восточные сладости.

Он остановился, заметив меня — растрёпанную, в лёгком домашнем платье. Взгляд его на мгновение задержался — слишком долгим, чтобы не заметить. Но уже через секунду он овладел собой, как всегда.

—Прошу прощения за внезапность, — негромко сказал он. — Я был по делам у вашего отца, привёз кое-какие бумаги. И… решил навестить вас. Увидеть собственными глазами, как вы себя чувствуете.

Я чуть приподняла брови.

—Какой неожиданный гость, — сказала я, стараясь улыбнуться.

Он, кажется, смутился своей реакции. Быстро отвёл глаза и осторожно поставил корзину на столик у окна.

—Надеюсь, вы простите за… бесцеремонность. Я не хотел тревожить.

—Напротив, — мягко ответила я. — Спасибо вам. Мне действительно лучше. И... спасибо вам за всё. За то, что спасли меня.

Он чуть напрягся. Я заметила, как сжались его кулаки, и как будто лёгкий румянец коснулся его скул. Он молчал — слишком долго для благодарности. Я решила, что он просто не умеет принимать похвалу. Есть люди, которым легче совершить подвиг, чем выслушать "спасибо".

— Я просто сделал то, что должен был, — наконец сказал он, глухо. — Никто не мог остаться в стороне.

Я кивнула. Мне почему-то стало неуютно — как будто под этой сдержанностью скрывалось что-то ещё. Как будто он боролся не с воспоминаниями, а с собой.

Я не выдержала и задала мучивший меня вопрос:

— А… про мальчика… Про Батыра, что-нибудь слышно?

Он будто сжалился на мгновение, потупил взгляд.

— К сожалению, нет. Но мы уверены, что он не упал в ущелье. Возможно… очнулся и ушёл в горы. Испугался. Всё-таки… племя могло начать его искать. Но мои люди — ищут. Мы не оставим это, — добавил он, слишком быстро, будто торопясь уйти от темы.

Я кивнула. Слегка. Сдерживая грусть. Сжимая пальцы. Как-то не верилось, что ищут. Слишком уверенные были у него слова, слишком спокойные. Слишком — аккуратные.

Он тоже это почувствовал. Повисла тишина. Тягучая, неловкая. Алексей отвёл взгляд, будто собирался с мыслями. Я увидела, как чуть дрогнули его губы, будто он хотел что-то сказать. Важное. Личное. Но... не сказал.

Он поднялся. Поправил сюртук, снова стал собранным, холодным.

—Мне пора. Дел много. — Его голос снова стал сух и выверен. — Выздоравливайте.

Он кивнул и вышел.

Я осталась сидеть в кресле, глядя на дверь, которая медленно закрылась за ним. И только одна мысль не выходила из головы: Что же он всё-таки хотел сказать?

И… почему не сказал?

Глава 10.2 Герой не моего сердца

Наконец-то я смогла вдохнуть полной грудью. Не сквозь оконную раму, не у двери, где мать стояла тенью за спиной, а по-настоящему — на ветру, под открытым небом, с запахом земли, конского пота и зелёной листвы.

Матушка наконец разрешила мне выходить за пределы дома — не дальше конюшни, конечно, но и это уже было свободой. Она всё ещё не сводила с меня глаз, будто боялась, что я исчезну. Будто я — тень, мираж, и стоит отпустить руку — растаю. Но я была настоящая. Боль в ногах, шрамы, лёгкое головокружение — всё говорило об этом. И я жила. Только душа… всё ещё будто застряла там, в горах.

Я стояла возле Лилии — моя верная кобыла тихо жевала морковку, посапывая. Я гладила её по морде, и в какой-то момент к ней прижалась лбом. Она замерла, будто поняла. В это мгновение послышались лёгкие шаги и радостный голос Левушки.

—Наташенька, смотри, я принёс ещё! Он всё съел с утра!

Я обернулась. Левушка гордо держал ведёрко с морковью. Его пони действительно выглядел... солидно. Бока округлились, грива стала лосниться.

Я невольно усмехнулась. "Если бы Григорий увидел это чудо… он бы рассмеялся," — подумала я. И в ту же секунду сердце сжалось.

Григорий.

Имя пронзило, как шип от розы. Так нежно, так резко.

Я будто почувствовала его запах — степной ветер, табак, пыль. Услышала его хрипловатый голос.

Он ни разу не приехал. Не написал. Не узнал, как я. Я не знала — сердиться ли на него, или скучать. Но сердце уже выбрало за меня.

Левушка восторженно кормил своего пони, а я присела на скамеечку у стены конюшни, натянув на плечи платок — ветерок был прохладным.

— А правда, Наташ? — снова заговорил он, глядя на меня с тем сияющим, наивным взглядом, который мог быть только у ребёнка. — Правда, что господин Ордынцев — теперь твой принц?

Я замерла. — Почему ты так решил?

— Ну как же! — Левушка даже всплеснул руками. — Он тебя спас! На белом коне! Прям как в книжке, про рыцарей. Теперь вы поженитесь и будете жить долго и счастливо… Слуги так говорят. Что он почти как папа теперь. Только… молодой.

Я усмехнулась. Горько.

Вот так всё просто — для него, для всех. Белый конь. Спасение. Свадьба.

Я отвернулась и тихо сказала:

— Я не знаю, Лёвушка… боюсь, сказки не всегда такие добрые, как кажутся. И не всегда принцы — те, кого мы ждали.

Он нахмурился, не поняв. Но больше не спрашивал.

Я гладила Лилию, а сердце моё всё сильнее сжималось. Ордынцев… Он добр ко мне. Он сильный. Он спас меня. Но почему же, когда я думаю о нём, внутри всё молчит?

А когда вспоминаю другого — сердце стучит, будто хочет вырваться из груди?

...

Неожиданно за обедом собралось всё семейство. Даже отец, вечно в разъездах, впервые за долгое время сидел с нами за столом, спокойно разрезая мясо и поглядывая на меня поверх очков.

—Ну-с, Наталья, — произнёс он, откладывая нож, — как ты себя чувствуешь? Есть ли у тебя какие-нибудь желания?

—Всё хорошо, папенька, — ответила я тихо, глядя на тарелку. — Было бы очень приятно… если бы вы позволили приезжать гостьям.

Я специально не произнесла имени. Но, конечно, намек был очевиден. Елена. Я так по ней скучала.

Не успела я закончить, как матушка тут же подхватила:

— Я как раз об этом думала последние пару дней, — её голос звучал тепло, почти радушно, — нужно дать людям понять, что с тобой всё в порядке. Мы устроим бал. Небольшой, в узком кругу. Человек на сто.

Я чуть не поперхнулась. "Небольшой"? По матушкиным меркам — это скромно, конечно…

— К концу недели, — продолжила она, будто это был обычный будничный вопрос, — времени хватит. Всё устроим. И, пожалуйста, напиши пригласительное письмо для господина Ордынцева. Поблагодари его. И пригласи лично. Он этого достоин. Всё-таки… он спас тебе жизнь.

Она сказала это с таким выражением, будто ставила финальную точку в деле. Отец кивнул, даже Лёвушка оживлённо закивал, как будто знал, что это важно.

Я кивнула тоже. Вежливо. Учтиво. Как положено.

—Конечно, мама, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это разумно.

Но внутри меня что-то невидимо дрогнуло. Какой-то внутренний голос — глухой и упрямый — прошептал: Это не твой выбор.

Я его не слушала. Сейчас — нельзя. Вокруг уже зазвучали голоса, обсуждение угощений, цветов, музыки. Все говорили одновременно. Все ждали этого бала, как подтверждения, что всё снова стало на свои места.

А я сидела, поглаживая край скатерти, и думала только об одном: Что, если всё это — обман? Что, если всё только начинается?

…

День бала настал куда быстрее, чем мне хотелось. Всё это суетливое оживление в доме, запахи выпечки, хлопоты матушки, сбивались в шумную какофонию, от которой хотелось спрятаться под кровать. Но нельзя.

Я сидела у окна, а рядом Елена — за моим туалетным столиком, накручивала локон за локоном.

—Всё-таки я тебе завидую, — вдруг сказала она с вздохом. — Ну честно. Прямо как в романах. Рыцарь спасает свою даму из плена и приносит домой. Ордынцев — настоящий герой.

Я медленно обернулась, не меняя выражения лица.

— Ты бы и суток не выдержала, — сказала я холодно. — Ни воды, ни еды. Связанные руки, пыль, кровь, и страх, от которого сводит виски. Очень романтично, правда?

Она закатила глаза и состроила смешную гримасу.

—Вот опять ты. Черствая ты стала, Наташ. Даже пофантазировать не даёшь! Я же не всерьёз… Хотя, может, чуть-чуть. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь ради меня рискнул жизнью. Хоть раз.

Я не ответила. Только поправила складку на платье.

—Кстати, — продолжила Елена, резко сменив интонацию, — Пожарова опять разошлась. На последнем вечере рассказывала, будто ты… ну… могла быть не совсем чиста после плена. Или что у тебя теперь шрам на лице, изуродовавший тебя до неузнаваемости.

—Зависть, — пробормотала я, не моргнув.

—Ага, — кивнула подруга. — Зависть из Маргариты льется, как уксус. Она уверена, что бал для того и устраивают, чтобы всем показать: "Смотрите, Наталья жива и красива!" А вдруг и правда шрам? А вдруг изувечена? И вообще, она уже пару раз обмолвилась, что Ордынцев должен бы обратить внимание на… кого-то другого.

— На неё, например?

—Ну… — Елена хмыкнула. — А кого ещё?

Я опустила взгляд на зеркало, глядя в собственные глаза. Целая, да. Но разве прежняя? Нет. Не прежняя. И, кажется, навсегда.

Я фыркнула снова, на этот раз чуть более по-девичьи, играючи. Поднялась с кровати и подошла к зеркалу, поправляя локон у виска. — Ну что ж, — произнесла я, глядя на своё отражение. — Покажем Маргарите, как выглядит настоящая светская леди. Не обиженная девчонка, а достойная дочь своего рода.

Мы с Леной рассмеялись. Её смех — светлый, озорной — немного отогрел меня изнутри. Хоть на миг.

Слуги сновали по поместью весь день, подавая звуки торопливых шагов, стуком посуды и шелестом скатертей. Во второй половине дня гости уже начали съезжаться: знакомые лица, улыбки, сплетни, маски вежливости. Всё по правилам.

Я спустилась по ступеням в светлом, почти невесомом платье цвета топлёного молока. На талии — широкая атласная лента лилового оттенка. Простое, почти девичье. Без утончённых кружев и дорогих украшений. Но в этом было что-то особенно… чистое. Лена даже прошептала, взяв меня под руку: — Шрамов не видно совсем. Совсем.

Я лишь кивнула. Шрамы, быть может, и ушли с кожи, но не из сердца. Они там, в каждом сне, в каждом порыве ветра, слишком похожем на хлыст. Невольно я коснулась заколки в волосах. Той самой — с праздника. Сделанной Григорием. Она была почти незаметна, спрятана среди локонов, но для меня — как оберег. Как напоминание.

В дверь постучали. — Девочки, — раздался голос матушки, — пора спускаться.

Она вошла в комнату, окинула меня внимательным, почти придирчивым взглядом. Поджала губы — одобрительно. — Хороша, — кивнула она. — Не хуже принцессы.

Я ничего не ответила. Просто пошла вперёд. Сквозь коридоры, под взглядами слуг. Навстречу тем, кто считал меня героиней, и тем, кто надеялся увидеть падшую. Но я была выше первых, и вторых.

Перед самым входом в зал, украшенный фонарями, гирляндами и букетами белых роз, мы столкнулись с Алексеем Ордынцевым. Я едва не споткнулась от удивления. Он… он был в костюме, сшитом в тон моему платью.

Светлый фрак, изысканный жилет, нежная сиреневая деталь на шее, перекликавшаяся с моей лентой на талии. Мы выглядели как тщательно подобранная пара на маскараде.

Я посмотрела на матушку — взглядом, полным немого вопроса. Елена на фоне радостно всплеснула руками и прошептала с восторгом: — Ох, как романтично! Да это просто как в романе! Герой и героиня на балу!

Матушка, уловив мой взгляд и, кажется, заметив, как сжались пальцы Алексея, вздохнула и, тронув его за локоть, сказала: — Простите меня, Алексей Семёнович, если вышло неловко. Просто… все гости сегодня в светлом. Это был мой каприз — сделать вас героями вечера. Ведь я никак не могу отблагодарить вас по-настоящему… Наталья не должна быть такой… снобкой.

Ах, матушка, если бы вы знали. Я, в отличие от вас, никогда не чувствовала себя выше других. Просто… не люблю фальшь. И всю эту показную театральность. Но я понимала: спорить — значит испортить вечер. И не только себе.

Я чуть выдохнула, стараясь сохранить лёгкую, ироничную интонацию: — Ну что ж, Алексей Семёнович… готовы быть моей партией сегодня? Мы с вами сейчас, кажется, — как актёры в выездной труппе. Нас ждут взгляды и… наверняка, смешки. Надо отыграть роль достойно.

Он слегка склонил голову и, опустив глаза, коснулся губами моей руки. — Я не брошу вас, — сказал он просто.

Я хмыкнула, изобразив полуулыбку. Мы перешли порог зала — и окунулись в море света, музыки и шелеста шёлковых платьев.

Глава 10.3 Герой не моего сердца

Как я и предполагала, не успели мы с Алексеем Семёновичем исполнить первый танец, как по залу уже поползли шёпоты. Слухи, как яд на краешке бокала. Кто-то уже был уверен: вот она — идеальная пара, и к концу вечера мы непременно объявим о помолвке.

Я ловила на себе взгляды — любопытные, восторженные, завистливые — и невольно искала глазами матушку. Та, конечно, делала вид, что ничего не замечает. Но я слишком хорошо знала её. Её улыбка была слишком правильной, а взгляд — слишком сосредоточенным. Она прекрасно понимала, как злюсь я на весь этот спектакль.

Но больше всего настроение мне портила вовсе не мать. А он. Алексей. Его взгляд обжигал. Он будто поддался этой мишуре, этой атмосфере бала, и теперь следил за каждым моим шагом, каждым вздохом. Будто я — не женщина, а добыча, которой он намерен овладеть.

Первый танец, разумеется, был с ним. Он, как всегда, был безупречен: шаг в шаг, поворот в поворот, как в учебнике. В нём всё было выверено, грациозно — и до жути правильно. Но именно в этой правильности и была тревога. В каждом движении чувствовался контроль. Не только надо мной — над собой тоже.

Я смотрела ему в лицо, пыталась угадать: а способен ли он отпустить вожжи? Может ли он позволить себе быть не идеальным, не сдержанным, не покоряющим, а просто — живым? Или в нём тоже копится буря, которая когда-нибудь вырвется наружу, как в самый неподходящий момент срывается прирученный жеребец?

Мы кружились в танце, и я думала: кто же он для меня — партнёр, спаситель, наставник? Или всё-таки хищник в маске благородного рыцаря?

Я ещё раз взглянула на Алексея. Его профиль — точёный, собранный, будто высеченный из мрамора. Он был сосредоточен на танце, но в его взгляде таилась тень напряжённости.

—Слышали ли вы, — тихо спросила я, едва касаясь губами его плеча, — о том, что сейчас бродит по залу?

Он чуть повернул голову.

—Слухи? Да. Но ведь это всего лишь слова, — ответил он мягко. — Не стоит принимать их близко к сердцу.

—Главное, чтобы в них никто не поверил, — так же спокойно произнесла я, делая поворот. Наши руки скользнули друг мимо друга, и я остановилась ровно на мгновение, поймав его взгляд.

— Я вижу в вас спасителя, друга и… наставника, Алексей Семёнович. Не более. — Я сделала паузу, чтобы дать ему осознать сказанное. — Готовы ли вы принять это?

Он не ответил сразу. На краткий миг шаг сбился, ритм стал резче, как дрогнувшая нота в мелодии. Но он быстро собрался, вновь выправил танец. Его голос прозвучал сдержанно и ровно:

—Конечно. Ни о чём подобном я не думал.

Словно камень с души. Я выдохнула — негромко, почти незаметно, но мне стало легче. Мы закончили вальс. Я отвела взгляд, а он, вежливо поклонившись, исчез в толпе.

Может быть, и хорошо, что ушёл. Мне нужно было побыть наедине со своими мыслями. Пусть этот вечер останется лишь светским балом, а не прологом к чьей-то иллюзии.

Не успела я выдохнуть с облегчением, как наткнулась на прожигающий, недобрый взгляд Маргариты Пожаровой. Она двигалась сквозь зал, точно акула в водовороте кружев и атласа, — и целенаправленно шла ко мне.

— Ну что ж, — прошептала я себе, поправляя перчатку, — игра продолжается.

—Неужто и впрямь тебя удержали у горцев всего на пару дней? — проговорила Маргарита с ледяной улыбкой. — Я-то думала, ты… задержишься. Нашла бы себе кого-нибудь по вкусу. Говорят, у них нравы… горячие.

Я сжала веер в пальцах, но сдержалась.

— К счастью, Алексей Семёнович был достаточно благороден, чтобы меня спасти, — ответила я спокойно. — Чего, боюсь, не светит некоторым. Ведь кто добровольно рискнёт собой ради вас, Маргарита?

Я сделала паузу, чуть наклонив голову, и добавила с лёгкой усмешкой:

—Разве что на страницах дамского романа… где вы ещё можете быть желанны.

Маргарита побледнела, её губы дрогнули, но слов она не нашла. Только зло вспыхнула глазами и, подхватив юбки, буквально вылетела из зала.

Я осталась стоять, чувствуя на себе взгляды — чьи-то одобрительные, чьи-то удивлённые. Сердце билось чаще обычного. Но я не пожалела ни о слове. В этот вечер я позволяла себе быть такой, какой не осмеливалась быть прежде.

Я наблюдала, как Елена завершает танец с очередным унылым офицером, приставленным её отцом. Старый генерал и сам стоял неподалёку, сверля взглядом каждого мужчину в зале, словно решал — расстрелять или только на гауптвахту. Бедняжка Лена… С таким отцом ей всю жизнь и придется лишь полировать солдатские сапоги в гусарском кругу.

Я едва сдерживала усмешку, когда вдруг рядом оказалась матушка.

—Как Алексей Семёнович? — спросила она полушёпотом, будто с заговорщицкой улыбкой.

Я фыркнула.

— Вы же и так всё знаете, матушка. Или ваш тайный штаб сегодня на отдыхе?

Она бросила на меня строгий взгляд, но не сдалась:

— Я просто забочусь о тебе, Наталья. Всё это — ради твоего счастья.

«Или ради моего послушания», — едко подумала я, но вслух не сказала ничего.

—Алексей — добрый и порядочный человек, — продолжила мать. — Ты должна быть ему благодарна. Он… он тебя спас.

Я прикусила губу и, чтобы не сказать лишнего, просто кивнула. Скрепя сердце. Пусть будет благодарна. Пусть будет хорошей. На один вечер.

И тут, слава всем святым, в разговор вклинилась Елена — выскочила, словно из театральных кулис, схватила меня под руку и заговорщицки прошептала:

—Простите, госпожа Фролова, но я краду вашу дочь. Нам срочно нужно... промочить горло.

Мать закатила глаза, но отпустила. Я даже не оглянулась — мы с Леной уже растворялись в шуме зала, подальше от строгих взглядов и напыщенных речей. Хоть на минуту — снова дышать.

Мы с Еленой неспешно шли вдоль колоннады, когда она вдруг остановилась и ткнула меня локтем в бок:

—Смотри-ка, Маргарита вернулась. И вся такая... счастливая. Откуда столько радости?

Я глянула на Пожарову, расплывшуюся в довольной улыбке, и не сдержалась:

—Видимо, кого-то в темноте придушила и слопала. Вот и счастливая.

Елена прыснула со смеху, прижав платочек к губам:

— Ты становишься опасной, Наташа.

— Я просто восстанавливаюсь, — хмыкнула я, глядя вслед Маргарите, уносящейся куда-то прочь, будто павлин, уверенный в своей важности.

Бал тем временем набирал обороты. И, к моему удивлению, я наконец-то почувствовала себя частью этого вечера, а не выставленной куклой. Я пообщалась с Кабановыми — у них теперь были невестки, и весь их стол гудел, как ульей. Братья выглядели особенно комично рядом с новыми сёстрами Курочкиными — миниатюрными, остренькими девицами, на фоне которых братья казались великанами.

А Зоя Кабанова, конечно, была как всегда неугомонна. Она то поддевала братьев, то наставляла невесток, как «правильно обуздывать этих громил». Я смеялась от души. Было по-настоящему тепло, по-домашнему.

Но внутри всё же таился один вопрос: Алексей Семёнович так и не появился в зале. Ни на ужин, ни на тосты, ни даже чтобы, как полагается, попрощаться с хозяевами. Возможно, я его обидела? Или он действительно решил, что больше не нужен мне?

На прощание я обняла Елену, пообещав скоро написать. Уже направляясь в свои покои, я мысленно составляла строки письма Алексею — лёгкие, тёплые, может, даже с извинением. Нужно было подбодрить его, напомнить, что он мне дорог. Хоть и по-своему.

И вдруг — вспышка. Мысль.

А может… и Григорию написать?

Я замерла на ступеньке, сердце дрогнуло. Но тут же взяла себя в руки. Нет. Нельзя. Не сейчас. Не так.

И, чуть крепче сжав веер, я поднялась по лестнице.

…

Дверь хлопнула за моей спиной, и я будто ослепла от этого звука. Всё внутри звенело. Я прислонилась к стене, холодной, как чёртовы взгляды за этим вылощенным балом. Постепенно сползла вниз, чувствуя, как ткань платья натянулась на коленях. Плевать. Пусть помнётся.

Слёзы потекли сами — без вздохов, без истерики. Я просто сидела и молчала. Потому что кричать не было смысла.

Я ненавидела её. Проклятая выскочка. Наталья. С того дня, как она появилась в нашем уезде, моя жизнь стала разваливаться, как карточный домик. Её случайные взгляды, её нарочитая скромность, эти глупые платья в стиле "ах-какая-я-наивная", её неуклюжесть, которую все называли «обаятельной». А теперь ещё и плен, и геройство, и все ахают, ох как переживали.

Я тоже могла быть героиней. Я тоже могла страдать красиво, если бы мне позволили.

Но она — она отняла у меня всё. Внимание. Почёт. И главное — Алексея.

А он ведь… он ведь был моим. Не прямо, нет. Но был. Он не смотрел на меня с влюблённостью, но я видела — он уважал. Он знал цену настоящей женщине. Той, что держится прямо, сдержанно, не пускает сопли на балах. Он видел во мне равную. Достойную.

А потом появилась она. Эта… кукла с глазами на мокром месте. И всё рухнуло.

Я вытерла лицо платком, стараясь дышать ровно, но всё равно всхлипнула. Как же это больно.

Он никогда… никогда не смотрел так ни на кого, кроме неё. Ни на одну женщину, ни на одну девицу на балах, ни на меня — никогда. А с ней он… он будто расцветал. Его взгляд, движения, голос — в них была жизнь. А со мной — только учтивость, вежливость, нейтральность. Годы... и ни капли жара.

А ведь я старалась. И ради семьи, и ради себя. Братья, отец — они всё твердили: я должна быть лучшей. Прекрасным цветком, гордостью рода Пожаровых, достойной спутницей для Алексея Ордынцева. Союз с ним был не только честью — он был шансом. Мы могли бы вытащить наши дела из болота, вернуть уважение, укрепить связи.

Но всё пошло к чёрту, когда появилась она. Наталья.

Я всхлипнула ещё раз — громче. И вдруг почувствовала… взгляд. Вздрогнула. Подняла глаза.

Он был здесь.

Алексей Семёнович.

Сидел в полутьме гостевой комнаты, на низком диванчике, с сигарой в одной руке и бокалом в другой. Виски или, может, что-то крепче. На его лице было то выражение… которое я не могла понять. Усталость? Злость? Боль? Он не смотрел прямо на меня — нет. Он будто смотрел сквозь.

Я замерла на месте.

Он знал, что я здесь. Просто не поднимал взгляд. Или не хотел.

Я почувствовала, как в груди поднимается обида и что-то отчаянное. Я должна была уйти — гордо, молча. Но ноги не слушались. Я стояла, как статуя, сжимая в руках платок.

Внезапно сглотнула, чувствуя, как по щекам всё ещё текут слёзы. Хотела отвернуться, скрыться, ускользнуть — но не успела.

—Стой, — произнёс он.

Я застыла. Его голос был тихим, но в нём не было мягкости. И не было строгости. Только усталость… и что-то ещё, непонятное.

Он встал. Шаг за шагом подошёл ближе. Я не могла пошевелиться. Внутри будто всё сжалось, замерло. Каждый его шаг отзывался в груди тугим, пульсирующим эхом.

Я не знала, что он хочет. Не понимала, зачем тянет ко мне руку. Хотела спросить, зачем… но дыхание перехватило.

Он приблизился. Слишком близко.

А потом — коснулся. Резко. Жадно. Его поцелуй был горячим, неожиданным, будто вызов и исповедь в одном. Я замерла в его объятиях, не зная — бежать или остаться.

Словно лёд и пламя одновременно. Вкус сигар на его губах смешался с моей сладкой помадой. Меня трясло. Не от страха — от того, что я не знала, радоваться или бояться.

Он целовал так, будто искал в этом спасение. А я — будто впервые почувствовала, что такое боль от счастья. И счастье от боли.

Алексей отстранился. Мгновение ещё — и тишина. Только моё учащённое дыхание, да слабый запах табака, впитавшийся в воздух.

Мне почудилось… будто бы он прошептал: — Не то.

Но я не была уверена. И, может, не хотела быть уверенной.

Щёки пылали. Губы дрожали. Я глупо выдохнула, пряча смятение за наигранной строгостью: — Алексей Семёнович… и что теперь? Я должна волноваться за своё имя? За благопристойность?

Он посмотрел на меня. Этот взгляд — будто молния: яркий, но холодный. Словно в этот миг он впервые осознал, что сделал.

— Простите, — сказал он резко. — Мне… нужно идти. И, не дожидаясь ответа, почти выскользнул из комнаты.

Дверь за ним тихо закрылась. Я осталась одна.

Некоторое время просто стояла, растерянная, с ладонью у губ. Кожа ещё чувствовала его прикосновение. Лёгкую щетину. Вкус ментола.

Я не верила, что это произошло. Но оно было. По-настоящему. Я выдохнула. — А может… всё только начинается?

И, не зная — наивна ли я сейчас, или уже победительница, — подняла голову, улыбнулась своему отражению в зеркале и вернулась в зал.

Глава 11.1 Охота и мишени

После бала начались спокойные дни. Спокойные… если не считать моих мыслей.

Я уже окончательно пришла в себя — тело зажило, шрамы почти не беспокоили, только иногда, в ненастье, чуть тянуло в спине. Но это было не страшно. Я снова могла ездить верхом, и в этом находила странное, упрямое утешение. Сегодня Лилия шла ровно, мягко ступая копытами по влажной дорожке, уводящей вокруг поместья, и я гладила её по холке, вдыхая запах августа — сухой травы, теплой пыли и конского пота.

Мать, правда, строго-настрого запретила мне выезжать за пределы усадьбы. С её точки зрения, я и так слишком рано вскочила в седло. Но мне нужно было это — просто дышать и ехать вперёд. Я не решилась перечить ей совсем, но позволяла себе маленький круг вокруг яблоневого сада. Терпимость по-нашему.

Мы неспешно двигались в сторону дома, и мысли сами собой возвращались к тому, кого я видеть не желала… и ждала. Алексей Семёнович Ордынцев.

С тех самых пор — ни письма, ни весточки. Ничего. Молчание. Как будто и не было ни бала, ни... того странного напряжения, что витало между нами. В поместье шептались, будто его видели с Пожаровой на одном из вечеров.

Кто-то даже утверждал, что они мило беседовали в уголке зала, уставившись друг другу в глаза. Разумеется, никто не мог подтвердить этого. Но слухи... слухи всегда находят способ добраться до ушей.

И что самое обидное — я… я чувствовала укол. Не ревности, нет. Скорее — недоумения. Разочарования. Разве прилично так исчезать, не объяснившись? Даже не поблагодарив за вальс.

Я хмыкнула про себя, натянула поводья и собиралась свернуть к дому, когда на дорожке возник Левушка — раскрасневшийся, босой, с веточкой в волосах и весёлым лицом.

—Наташ! — крикнул он. — Матушка зовёт! Обед! Отец уже за столом, а ты где шляешься?

Я улыбнулась, мягко похлопала Лилию по шее и развернула её к конюшне. — Вот шляюсь, как видишь, — поддразнила я брата. — А ты, между прочим, весь в репейниках.

—Это неважно! Там пирог с вишней!

Ах, вишнёвый пирог. Пожалуй, есть смысл поторопиться.

Я переоделась и, распустив волосы, спустилась к обеденному столу. Отец, что было редкостью, уже ждал нас, усевшись на своё место. Это означало одно: новости. И, скорее всего, такие, от которых у матушки снова поднимется мигрень, а у меня — желание сбежать в конюшню.

—Дорогие мои, — начал отец, не дожидаясь, пока подадут суп. — Решено. Через неделю начинаем охоту. Несколько дней, может неделя. Поместье — наша база. Друзья съедутся, уже посланы гонцы. Всё как в былые времена.

Я невольно нахмурилась. Сказки о «весёлых охотничьих днях» редко заканчивались весело для женской половины дома. Это значило одно: толпы гостей, нескончаемые хлопоты, суета, сервизы, сбежавшие слуги, обиженные тётушки, и ноль личного пространства.

Матушка тоже приуныла, но, разумеется, изобразила благосклонную улыбку.

—Мы, конечно, всё устроим… как всегда, — мягко сказала она, и уже по складке у неё между бровями я поняла: в голове она мысленно составляла список комнат, пар коней, запасов на кухне и, скорее всего, прикидывала, куда спрятать хрусталь.

— Я тоже хочу! — воскликнул Левушка, зацепившись за слово «охота» как за новую игрушку. — Папенька, ну пожалуйста, я буду вести себя тихо, стрелять не стану, только рядом пойду!

— Ни в коем случае, — отрезала матушка. — Ты не с Луком и стрелами играешь, а на настоящую охоту просишься. И после всего… — она осеклась и посмотрела на меня. — Нет.

Я поймала её взгляд. Да, страхи её не отпускали. Словно любое событие теперь поджидало нас за дверью, чтобы сорваться бедой. Я кивнула ей слабо. Я понимала.

Но едва мать успокоила сына, как поднялся новый повод для её оживления.

—Кого ждать, Саша? — поинтересовалась она у отца, наливая себе бульон. — Надо знать, чтобы распределить гостей. Будет ли господин Кабанов с супругой? Или, прости Господи, с новой пассией?

—Будет, конечно, — хмыкнул отец. — И не один он. Ордынцев приедет.

Имя прозвучало буднично, как будто речь шла об очередном охотничьем псе. Но матушка тут же оживилась. Повернулась ко мне с сияющим выражением, почти с заговорщицкой улыбкой.

— А то что-то и впрямь, давно мы не слышали о нём. Ни весточки, ни записки. Наташа, ты ничего такого не говорила ему на балу? Не обидела, часом?

Я едва сдержала смешок.

—Нет, мама, ничего обидного. Всё было вполне прилично. Мы просто… потанцевали.

— Ну и хорошо, — кивнула она. — Я надеюсь, ты всё-таки благодарна ему. Он человек достойный, серьёзный. И нечасто такие встречаются. Не стоит отталкивать тех, кто рядом.

Я ничего не ответила. Лишь поднесла к губам чашку с компотом и задумалась.

Не стоит отталкивать… А если он сам ушёл?

Он не ответил ни на одно письмо. Ни слова, ни строчки. И да, я чувствовала укол — то ли разочарования, то ли гордости. Словно он ждал от меня признания, а когда его не получил — исчез. Исчез, как мужчина, который не привык к отказу.

И теперь должен снова появиться в доме. Под одной крышей. Словно ничего не было.

Натянутый вежливостью визит — или проверка?

Всё это раздражало меня. И мне не хотелось признавать, насколько сильно.

…

Утро выдалось ясным, но прохладным. Воздух щекотал кожу, и в нём стоял особенный запах — дыма от каминов, хвои, сырой земли и чего-то предвкушающего. День охоты.

Поместье проснулось на рассвете. Мы с матушкой сновали по дому, как две тени в шелестящих юбках — проверяли, досматривали, распоряжались. Провизия — на места, оружие — к стене, слуги — по углам, а вино — туда, где найдёт только ключник.

Я не успела заметить, как наступило утро следующего дня. В голове шумело не от вина, а от усталости. Я стояла у крыльца рядом с матушкой, разглядывая извилистую дорогу между деревьев. Лёвушка вертелся позади нас, как пёс на привязи, но под пристальным взглядом матери старался не хныкать.

—Только попробуй сегодня оплошать, Наталья, — произнесла матушка, поправляя кружевной воротник моего пальто. — Чтобы всё было безукоризненно. И никаких самовольных выходок. Даже не вздумай втихую сбежать за отцом на охоту. Я тебя знаю.

Я закатила глаза.

—Это было один-единственный раз, мама. И мне тогда было двенадцать.

—Угу, — фыркнула она. — А мозгов и сейчас не больше.

Мы оба замолчали, но я, честно говоря, едва сдерживала улыбку. Взрослая уже, а она всё пытается оберегать, как фарфоровую статуэтку. Хотя, после всего… может, в чём-то она и права.

Тишину вдруг разорвал звук. Сначала лёгкий гул, затем всё отчётливее — топот копыт, ритмичный, уверенный. Я прищурилась, пытаясь разглядеть сквозь рощу.

—Едут, — тихо сказала матушка.

И действительно, из-за поворота показались первые всадники. Залихватские силуэты, цветные плащи, охотничьи шляпы, украшенные перьями. Скачущие к нам, как картинка из охотничьего романа.

На одном из самых высоких и тёмных коней ехал он. Алексей Семёнович Ордынцев.

Я сразу его узнала — несмотря на расстояние. Его посадка в седле — безупречная, выправка — почти аристократически строгая. Он ехал чуть впереди остальных, и по тому, как матушка расправила плечи и поправила платок, я поняла: она ждала этого появления.

А я?

Я не знала.

Я просто смотрела. На мужчину, которого вроде бы знала… и в то же время — всё меньше понимала.

Кареты одна за другой подкатывали к парадному входу, колёса шуршали по гравию, лошади фыркали в утреннем воздухе. Шум, суета, запах табака и парфюма. Настоящий приезд.

Первые подъехали Кабановы — как всегда шумные, как всегда обнимательные. Павел Иванович, едва слез с коня, сгреб в медвежьи объятия моего отца, чуть не подняв того над землёй. Я едва сдержалась, чтобы не усмехнуться — каждый раз одно и то же.

Следом — Елена. Сияющая, как всегда, будто ей вручили корону, а не просто пригласили на охоту. Мы обнялись крепко, по-настоящему. За ней, неторопливо, шагал её отец — грозный генерал Краснов, с вечным взглядом, будто он оценивает полк. Я сдержанно поклонилась, и он кивнул мне, строго, но по-доброму.

А вот и он.

Алексей Семёнович.

На вороном жеребце, в светлом охотничьем камзоле, будто нарочно подобранном под цвет его глаз. Он выглядел уставшим, но выправка — всё та же. И всё бы ничего, но... он почти не смотрел в мою сторону. Один раз — мимолётно, второй — будто случайно, третий — намеренно отвернулся.

Я прищурилась. Ну-ну.

Я ни слова не сказала. Только продолжила вежливо здороваться со всеми. Но внутри зашевелилось что-то острое. Он даже не подошёл.

Когда слуги разобрали чемоданы, дорожные плащи и оружие, матушка, вся сияющая от гордости за наше поместье, взяла инициативу в свои руки.

—Прошу ко столу, господа, — произнесла она. — Путь был долгим, пусть тело отдохнёт и желудок порадуется!

Гости засмеялись, охотно закивали и потянулись внутрь. Я шла рядом с Еленой, но уголком глаза всё ещё ловила движения Ордынцева. Он шёл чуть позади, с кем-то разговаривал, но явно избегал пересекаться со мной.

И всё же… я его чувствовала.

Будто между нами натянута тонкая струна. И чем он дальше — тем громче она звенит.

Обеденный зал, как всегда, утопал в шуме голосов, звоне приборов и ароматах пряного жаркого. Матушка, сияя, как хозяйка бала, усадила меня по правую руку от себя — ближе некуда, будто я могла вдруг сбежать. А по левую... конечно же, он.

Алексей Семёнович сидел прямо рядом. Ну как — физически рядом. Эмоционально — на другом конце стола, если не на другом конце света.

Он увлечённо беседовал с Кабановым-старшим, то подливая ему вина, то кивая с каменным лицом. Не то чтобы я нуждалась в его внимании... Но именно это пренебрежение раздражало. Меня не злила холодность, меня раздражала его избирательная вежливость.

Я сделала вид, что поправляю подол платья — и слегка, точно рассчитав силу, пнула его по голенище сапога.

Он вздрогнул, резко выпрямился, едва не опрокинув бокал, и... выронил вилку. Я с абсолютно невинным видом повернулась к нему.

—Алексей Семёнович, всё ли в порядке? — спросила я тихо, склонив голову чуть вбок, как беззаботная кошка, только что разодравшая обивку кресла.

Он бросил на меня обескураженный взгляд — и, впервые за всё это время, наконец посмотрел мне в глаза. Не над, не мимо — прямо. В этих глазах мелькнуло что-то — не то упрёк, не то сдержанная досада, не то... слабое восхищение?

—Всё в порядке, — ровно сказал он и нагнулся за прибором, который тут же был заменён заботливым слугой.

Матушка не заметила ничего. Или сделала вид, что не заметила. А я сделала глоток вина, позволив себе едва уловимую улыбку.

Если он решил играть в «равнодушие» — я могу сыграть в «разрушение». Кто кого.

—Давно вас не видела, Алексей Семёнович, — тихо сказала я, повернувшись к нему. — Как поживаете? Как ваш Уголёк?

Мужчина отложил вилку, посмотрел на меня с вежливой отстранённостью.

—Благодарю. Всё в порядке, — ответил он. И после короткой паузы добавил: — Конь в строю.

Вот и всё. Ни улыбки, ни встречного вопроса. Будто бы мы впервые за год познакомились. Или наоборот — будто нас с ним никогда и не было. Я попробовала ещё пару фраз: пошутила про охоту, упомянула погоду, намекнула на Левушкины рассказы о герое Ордынцеве. Всё тщетно.

Он отвечал коротко, будто соблюдая протокол. Ни тёплого взгляда, ни мягкой усмешки, ни — чего я, признаться, ждала — даже раздражения. И тогда я замолчала. Разговаривать с дверью проще.

…

После обеда мужчины разбрелись по двору: кто к стойлам, кто к оружейной. Матушка занялась инструктажем прислуги, а дамы переместились в большую гостиную. Воздух тут был насыщен лавандой, пудрой и пересудами.

Я с Еленой устроились поодаль, на любимом матушкином диване под высоким окном. Она придвинулась ближе и шепнула с заговорщицким видом:

— Ты не поверишь, но буквально вчера Ордынцева и Пожарову видели на приёме у князя Сорокина. Вместе. Одеты — в комплект. Она была в розовом, он — с платком такого же оттенка.

Моё сердце будто споткнулось.

— И что? — равнодушно бросила я, глядя в чай, который внезапно перестал казаться сладким.

— И что? — переспросила Елена. — Ты будто не знаешь, что это значит. В комплекте! Перед публикой! Да ещё на приёме, где все сплетницы уезда...

Я не ответила. Лишь поправила складку на юбке и отвернулась к окну. Где-то за ним кричала воробьиная стайка. Беззаботно. Свободно. Не то, что я.

— А ты что думаешь? — всё-таки спросила подруга.

Я молчала. Потому что не знала, что думать.

—Видимо, потому он и избегает меня, — выдохнула я, стараясь улыбнуться, но внутри что-то дрогнуло. Неприятно, цепко. Словно игла попала в кожу, и я не могу понять, откуда.

Елена удивлённо вскинула брови.

—Так Пожарова добилась-таки своего? Вот ведь... — она шумно выдохнула. — Сколько же лет она плела вокруг него паутину... и всё-таки запутала.

Я дернула плечом, будто стряхивая с себя раздражение.

— Ну и прекрасно, — фыркнула я. — Больше не придётся тратиться на грелки.

—Грелки?

—Да. Знаешь, каково это — стоять рядом с человеком, от которого веет декабрьским ветром? По сравнению с ним, уральская зима — благословение.

Я ущипнула Елену за руку, и она рассмеялась, но стоило ей отвернуться, как моя улыбка медленно сползла. Взгляд упал на сложенные руки. На ногти, где ещё оставались следы розовой пудры. Я сказала, что рада. Но почему же в груди — так горько?

На дворе уже стояли лошади. Мужчины готовились к выезду, а женщины, как водится, собирались их провожать. Одна за другой дамы протягивали носовые платки — вышитые, благоухающие, наполненные суевериями и тихими признаниями. Я хотела вручить отцу — уж кого-кого, а его точно стоило уберечь от дурного ветра. Но меня опередила матушка: суетливо, со щебетанием, повязала его шейный платок и ещё поцеловала в щёку.

Я осталась с платком в руке.

Медлила. Но всё же шагнула вперёд и остановилась перед Алексеем Семёновичем.

Он резко поднял на меня глаза. Словно не ожидал — или не хотел. Секунду молчал, будто собирался отступить. Но всё же принял платок. Кивнул. Благодарственно, но сдержанно. Почти по-военному.

—Удачной охоты, — сказала я, тихо.

Он что-то пробормотал в ответ и сразу отвернулся.

Когда мужчины ускакали, подняв тучу пыли на дороге, я ещё долго стояла на крыльце. Ветер шевелил мои локоны. Лилия фыркнула в конюшне. А сердце сжималось. Как странно всё выходит. Когда я была нужна — он был рядом. А теперь, когда мне хотелось просто понять... он исчезает.

Глава 11.2 Охота и мишени

Следующий день начался суетливо. Матушка бегала по поместью, отдавая указания слугам, а я, понурив плечи, выполняла роль покладистой дочери. Улыбалась гостям, обсуждала с дамами прошедший бал и восхищалась охотничьими историями, в которых, как водится, правды было меньше, чем в сказках.Скучно. Пусто. Будто душу мою кто-то вычистил веником и оставил на сквозняке.

Но всё изменилось в одно мгновение.

На коне, в окружении двух запылённых слуг, въехал отец. И за ним — повозка. Сердце сжалось ещё до того, как я поняла, что именно происходит. Ордынцев. Лицо бледное, глаза закрыты. Грудь едва приподнималась. Кровь. Столько крови...

Я замерла. Всё внутри застыло, будто время вернулось назад. Тот шатёр. Страх. Бессилие. Леденящее ожидание смерти. Я чуть не упала, но Лёвушка успел подхватить меня за локоть. А потом — всё в тумане. Всполохи голосов, бегущие слуги, крики матушки. Его перенесли в гостевые покои. Врачей вызвали немедленно.

До самого вечера никто не знал, выживет ли он.

Мы с Еленой сидели в гостиной, но я не слышала ни одного слова. Ни о новых нарядах, ни о лошадях генерала. Перед глазами стояло только его лицо — безжизненное, мраморное. Я и не думала, что могу так бояться.

И вот, под вечер, двери в его покои открылись. Вышел главный врач — усталый, осунувшийся.

—Пуля извлечена. Рана зашита. Всё остальное — за телом. У него крепкий организм. Надеюсь, переживёт.

Надежда. Слово, от которого меня бросило в дрожь.

Матушка велела тут же подготовить комнату для его выздоровления. Она распорядилась, чтобы всё было на высшем уровне. Отец, убедившись, что Алексей Семёнович в надёжных руках, уехал обратно к охоте. Не растерялся — таков уж он, военный.

А я...

Я попросила разрешения помогать. Дежурить со служанкой. Протирать лоб, менять повязки, приносить лекарства.

Матушка кивнула, не задавая лишних вопросов. Слава Богу.

Мне нужно было быть рядом. Нужно было знать, что он — жив...

Комната была полутёмной, лишь слабое пламя лампы колыхалось в углу, бросая дрожащие тени на стены. Я осторожно закрыла за собой дверь. Запах трав, спирта и пота ударил в нос, горький, тревожный.

Он лежал бледный, почти прозрачный, как будто вся кровь, что давала жизнь, вытекла вместе с той злополучной пулей. Перевязи туго стягивали грудь, под ними слабо поднималась и опускалась его грудная клетка. Лоб блестел испариной. Он бредил — тихо, будто шептал что-то кому-то, но слова сливались в неразборчивый поток.

Я подошла ближе. Сердце сжималось. Это не был тот Алексей Семёнович, которого я привыкла видеть — сдержанного, невозмутимого, словно вырезанного из камня. Сейчас передо мной лежал человек, уязвимый, измученный, беспомощный. И мне стало страшно.

Я опустилась на край кровати, прогнала служанку — та только молча кивнула и ушла, благодарная за замену.

Влажная ткань на его лбу уже нагрелась. Я взяла другую, смочила в прохладной воде и отжала, аккуратно коснулась кожи. Он дернулся. Я испугалась, но не отпрянула — просто гладила его лоб, виски, щёку, будто пытаясь забрать жар себе.

—Потерпи... — прошептала я. — Ты сильный. Ты справишься.

Врач сказал, что эта ночь решающая. Мы ничего не можем сделать — только ждать. Смотреть, как его тело борется.

А я... Я и не знала, что чувствую. Жалость? Привязанность? Или что-то большее?

Он снова что-то прошептал. Я наклонилась ближе, но разобрать слова не смогла. Только уловила своё имя. Наталья. На губах его, имя — моё.

Моё.

На глаза навернулись слёзы. Я взяла его ладонь — горячую, влажную — и прижала к своей щеке. Хотелось только одного: чтобы он открыл глаза. Улыбнулся. Сказал своё привычное «вы чересчур упряма, барышня Фролова».

И всё бы стало на свои места.

Но он продолжал бредить.

А я — сидела рядом. До самого утра.

Минуты тянулись, как раскалённая смола. В комнате царила тишина, прерываемая только его сбивчивым дыханием и редким скрипом кровати, когда он вздрагивал в лихорадке. Мне казалось, что каждое движение, каждый новый шепот — предвестие чего-то страшного. Я замирала от малейшего его вздоха, боясь, что вдруг… вдруг сердце остановится.

Я всматривалась в его лицо, болезненно-бледное, влажное от жара. Оно будто изменилось — не было привычной отстранённой сдержанности, маски, которой он так мастерски пользовался. Нет… передо мной был не Ордынцев, офицер, полковник, герой бала, а просто человек. Ранимый. Живой. Чужой и близкий одновременно.

Мой взгляд невольно скользнул ниже — к ключицам, к перебинтованной груди, где едва заметно ходила дыханием мускулистая грудная клетка. Я опустила глаза, смущённая. Даже это — его тело — было собранным, выдрессированным, как и вся его сущность. И почему-то это поразило меня. Он всегда казался холодным, почти мраморным. А сейчас... такой живой, почти беззащитный. И от этого страшно притягательный.

Я отвела взгляд и занялась тряпкой, снова промачивая её в тазу, как вдруг…

—Ирина… Ирина… — глухо сорвалось с его губ.

Я замерла. Сердце сжалось. Что?

—Ирина…

Голос был хриплый, рваный, но имя — отчётливое. Не моё. Чужое.

Кто она? Женщина из прошлого? Любовь? Потеря? Я не знала. Но имя это жгло уши, словно меня застали в чем-то недозволенном.

Я едва не уронила тряпку, подняла глаза — а он уже начинал метаться. Его тело дрожало, руки сжались в кулаки, зубы стучали. Судорога. Я в панике кинулась к нему, прижала ладонь к лбу.

Я испугалась. Он метался в судорогах, словно в горячке сражался с невидимым врагом. Лицо его исказилось, дыхание стало рваным, он что-то бормотал, — всё громче, всё не понятнее.

Я схватила его за плечи, но он не чувствовал. Тогда я, не раздумывая, опустилась на постель рядом, обняла его — аккуратно, как раненого зверя — и прижалась щекой к его виску.

—Тихо... Тихо... Я здесь. Слышите? Я рядом, Алексей... — шептала я, гладя его по голове.

Он постепенно затих. Дыхание всё ещё было прерывистым, но движения прекратились. Он лежал, прислушиваясь будто к моему голосу, будто ловил его в беспамятстве — как спасение.

Я не знаю, сколько мы пролежали вот так. Время расплылось. Только шепот. Только тепло. Я меняла повязку, снова и снова смачивала ткань в холодной воде, возвращалась к нему и,е не разжимая его пальцев, следила за тем, чтобы лихорадка не вспыхнула вновь.

Под утро в комнату неслышно вошла служанка. Она кашлянула, склонилась:

—Леди… вам пора отдохнуть. Позвольте, я останусь на смену.

Я хотела встать… но не смогла.

Алексей бессознательно держал меня за руку. Крепко, так, будто даже во сне не хотел отпускать.

Я фыркнула, сдерживая смешок и слёзы. Осторожно высвободила пальцы — но стоило мне подняться, как мне показалось… будто черты его лица изменились. Стали… грустнее. Одинокими.

И мне вдруг стало тяжело уходить. Будто предавала. Но я всё же вышла. В коридоре мне было трудно дышать. И не от усталости.

…

Ордынцев очнулся под вечер. Я как раз сидела у окна, читала — или делала вид, что читаю: мысли блуждали где-то далеко. Когда я перевернула страницу, взгляд сам собой скользнул к кровати — и я едва не выронила книгу.

Он смотрел на меня. Внимательно. Долго. Вдумчиво. Словно наблюдал уже давно, просто не подал виду. Его глаза были чуть затуманены, но ясны.

Я смущённо улыбнулась, поспешно закрыв роман.

— Вы пришли в себя… Как вы себя чувствуете? Нужна вода? Врач? — заговорила я, будто торопясь заполнить тишину.

Он медленно повернул голову. Голос был хрипловатый, но уверенный:

— В порядке… Я… сколько я был без сознания?

—Почти два дня. — Я прикусила губу. — Врачи сказали, что всё уже позади. Осталось только восстановление.

Он помолчал, а потом спросил, чуть тише:

— Ты всё это время была здесь?

Я кивнула. — По очереди со служанкой. Мы ухаживали за вами.

Я заметила, как чуть зарделись его уши. Эта мелочь почему-то рассмешила меня. Он такой всегда сдержанный — и вот, краснеет, как мальчишка. Забавно.

Он отвернулся, глядя в потолок.

—Прости, — негромко сказал он. — Что предстал перед тобой в таком виде.

Я хихикнула, вставая. — Это вы ещё в бреду себя не слышали. Хотя… пожалуй, и к лучшему.

Он снова повернулся ко мне — с усталой полуулыбкой. Что-то в его взгляде стало мягче. Теплее. Но я не задержалась.

—Отдыхайте. Я сейчас позову служанку.

Уже подойдя к двери, я обернулась на секунду.

— И, пожалуйста, постарайтесь больше не попадать под пули. Иначе я начну думать, что вы делаете это нарочно.

Он даже не успел ничего ответить — я уже исчезла за дверью. Но мне чудилось, будто вслед за мной летел тихий, благодарный взгляд.

…

Когда стало известно, что Алексей Семёнович пришёл в себя, поместье будто выдохнуло с облегчением. Все ходили на цыпочках, делали важные лица, и даже повариха с утра пекла пироги с особенно пышной корочкой — на здоровье, мол.

Женская половина — особенно те, кто искал женихов себе или своим дочерям, — только и говорили о нём. — Какой завидный холостяк! — Такой статный, воспитанный, и титул, и поместья, и с фронта вернулся, и даже ранен — ну прям герой романа! — Надо бы его пригласить на чай, он ведь, кажется, любит марципан?

Мы с Еленой сидели в гостиной и слушали все эти перешёптывания, лениво попивая чай. За окном лил дождь, день был сер и размыт, как акварель. Настроение — под стать.

Я вздохнула. Стоило Алексею открыть глаза — как возле него образовалась целая свита. То слуга несёт суп, то экономка поправляет шторы, то какой-то соседский мальчик заходит посмотреть на "настоящего раненного героя". А я… Я внезапно стала нежеланным гостем.

Вчера ещё я поила его с ложечки и вытирала лоб от испарины. А сегодня — «непристойно, барышня». Теперь я, оказывается, не должна входить в покои мужчины без сопровождения и позволения. Ну да, конечно. А когда он бредил, звал кого-то — никто и не вспомнил о приличиях.

Я криво усмехнулась, пряча ухмылку за чашкой.

— Ты опять бурчишь про себя, — прошептала Елена, наклоняясь ко мне. — Осторожно, а то у тебя брови сведутся в одну сплошную линию.

Я фыркнула.

—Просто… забавно, как легко меняется взгляд у людей. Вчера была спасительницей, сегодня — потенциальный источник сплетен.

—Так ты же и есть сплошная интрига, Наташенька. — Елена улыбнулась, дразнясь. — Интрига в белом платье. Его личная сиделка. Ещё немного, и кто-то обязательно решит, что ты выносила ему поднос с бульоном в пеньюаре.

Я закатила глаза. — Вот только этого не хватало.

В гостиной загудел гром. За окном ветер мотал деревья. А где-то, этажом выше, Алексей, возможно, вновь засыпал — уже без жара, без боли. — Ну, — Елена подалась ближе, её глаза загорелись. — А теперь рассказывай. Всё. Сначала и до конца.

Я отставила чашку и сделала вид, будто не понимаю, о чём она.

—Что всё?

— Не притворяйся! — зашептала она, заглядывая мне в глаза. — Ночь. Он. Ты. Лихорадка. Полуголый Ордынцев. Ты же была рядом. Что происходило?

Я вздохнула, пытаясь выглядеть невозмутимо. — Он бредил. Был в жару. Я просто… ухаживала. Меняла повязки. Обтирала. Больше ничего.

Я, разумеется, умолчала про Ирину. Кто бы она ни была — это личное. Не моё.

— Но ты его видела! — Елена театрально зажала рот рукой. — В таком виде! Говорят, у него тело, как у античного божества. Правда?

Я приподняла бровь, поджав губы от усмешки. — Аполлон бы сбежал со сцены, увидев Ордынцева.

—Наташа!

— Каждый рельеф, каждая линия — будто выточены искусным ваятелем. Ни один художник не осмелился бы даже кисть поднять, чтобы передать его форму.

—Перестань, — пискнула Елена, пунцовея. — Это уже неприлично.

Я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Смотреть, как Елена покрывается румянцем от макушки до ключиц — бесценно. Но тут с боку раздалось:

— А про кого это вы говорите?

Мы вздрогнули. Я чуть не уронила чашку.

Лёвушка стоял в дверях, склонив голову набок.

—Лёва! — выпалила я, вскакивая. — Ты что, подслушивал?

— Я не подслушивал! — возмутился он. — Вы сами громко шепчетесь. А если больше двух — это уже вслух.

Он обиженно фыркнул и умчался по коридору, крича: — Расскажу папе, что вы про чьи-то рельефы болтали!

Я закатила глаза. Елена хихикнула, прикрываясь веером.

—Вот зачем, — шепнула она сквозь смех, — ты его отпускала из детской?

—Ошибка всей моей жизни, — буркнула я. — Но теперь зато у него будет пища для размышлений до старости.

Мы переглянулись — и прыснули, заливаясь смехом. А потом, будто ничего и не было, продолжили обсуждать, кто из гостей на этой охоте хочет не дичь подстрелить, а жениха — и у кого из дам на балу платье было слишком открытым для светского приличия.

К обеду Алексей Семёнович, наконец, вышел из своей комнаты. Вошёл в зал медленно, но сдержанно, как всегда — будто ничего не случилось. Лишь чуть более бледное лицо и тугая повязка под воротником напоминали, что он недавно едва не умер.

Матушка, конечно, всполошилась. — Вам бы ещё отдохнуть, Алексей Семёнович! — заговорила она тревожно. — Наоборот, — мягко ответил он. — Если я не начну двигаться — заживу костенеющим деревом. И, видимо, такое сравнение её вполне устроило: она кивнула и дала отмашку подать суп.

Стол был длинный, и за ним теперь сидели исключительно дамы — да ещё Лёвушка. Мужчины разъехались или еще не вернулись с охоты. И бедняга Ордынцев оказался в центре этого вихря: дамы щебетали, смеялись, бросали взгляды — кто ласковые, кто хищные.

Я едва сдерживалась, наблюдая, как две главные соперницы в почтенном возрасте — мадам Стружева и тощая мисс Унтерберг — устроили молчаливую дуэль за место по правую руку от него.

Стружева, пухлая и тяжёлая, уверенно плюхнулась первой. Мисс Унтерберг, тонкая, как стеклянная игла, попыталась «соскользнуть» между стулом и локтем — мол, как бы случайно. Но Стружева заняла позицию моста через Дунай и не сдвинулась ни на пядь.

Я давилась от смеха в платочек.

Ордынцев, сдерживая ухмылку, поднялся и… великодушно уступил своё место мисс Унтерберг. А сам уселся рядом с моей матушкой. На что матушка смерила взглядом обеих дам так, что у той даже вилка задрожала в руке.

В результате, место рядом с Алексеем так и осталось свободным. И кого, думаете, туда посадили?

Конечно. Лёвушку.

— Я буду следить, чтобы вас больше не стреляли, — серьёзно сказал он, глядя на Ордынцева.

А я, сидя рядом, чуть не поперхнулась от неожиданности. Алексей же выдержал паузу — и коротко кивнул:

—Благодарю, мой друг. Теперь я спокоен.

Он даже не посмотрел на меня, но я заметила, как уголки его губ чуть дрогнули. И вот мы сидели: я — рядом с братом, он — по другую сторону. Словно между нами теперь всегда будет Лёвушка — и пара столетий разницы.

Обед тянулся как ни в чём не бывало — по крайней мере, внешне. Алексей Семёнович, окружённый дамами всех возрастов, мужественно отбивался от их вежливых (и не очень) допросов. Я же лишь украдкой посматривала на него из-за плеча Лёвушки, изредка усмехаясь в тарелку. Не могла не признать — он держался стойко. Почти герой.

К счастью, матушка вовремя вмешалась и переключила внимание на безопасную тему. Алексей тут же воспользовался возможностью и заговорил с Лёвушкой, как будто только ради него и пришёл на обед. Мальчишка, разумеется, был в восторге.

— А вы знаете, мы с учителем сейчас про богов проходим, — гордо заговорил Лёвушка, увлечённо размахивая ложкой. — Греческих и римских! Там такой порядок у них... У одного в подземелье мрачном всё, у другого — солнце, а у третьего — молнии! Он запнулся, моргнул, потом добавил: — А ещё Аполлон был. Он очень красивый был. И стрелял из лука. Вот бы и мне так!

Алексей кивнул, сдержанно, с лёгкой улыбкой. — Аполлон — не худший из примеров, — ответил он, глядя на мальчика. — Но ты лучше сам реши, кем хочешь стать.

— Я хочу быть как Марс! — выпалил Лёвушка. — С мечом и шлемом! И всех побеждать! Только чтобы без войны, а просто так.

— Тогда тебе стоит стать генералом, — заметил Алексей. — Ага! Как у Елены папа!

Наталья в это время лениво крутила вилку в руках, но всё больше слушала. Теплота в голосе Ордынцева, мягкость, с которой он разговаривал с её братом — удивляла. Он был совершенно не похож на того человека, что молча избегал её взгляда за столом.

Но ни единого слова — ей.

Она вздохнула и отпила воды. Может, он и правда холоден, как говорят. Или просто старается быть таким. Только сердце почему-то не верит.

И я бы ещё могла сносно пережить весь этот фарс, если бы не одно.

Если бы Лёвушка внезапно не подошёл вплотную к Алексею Семёновичу и не спросил — почти шёпотом, почти заговорчески: — А правда, что у вас тело как у Аполлона?

Я поперхнулась. Именно в тот самый момент, когда сделала глоток воды.

Хрипя и кашляя, я с ужасом смотрела, как Алексей замирает. Он медленно повернул голову к брату — будто пытаясь осознать, услышал ли правильно. — Что ты имеешь в виду, Лев? — спросил он, голосом таким ровным, что мне захотелось встать и убежать прямо сейчас.

—Ну… — Мальчишка наивно почесал нос. — Говорят, каждый рельеф вашего тела будто создан искусным мастером. Это правда?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица… и тут же приливает с новой силой. Уши пылали. Щёки горели. Я была готова утопить брата в собственной тарелке. Алексей приподнял брови. — Кто же это говорит?

«Не смей, Левушка. Не смей…» — умоляла я взглядом, практически сверлила ребёнка глазами. Он взглянул на меня, будто впервые осознал, что происходит. Замер. А потом, совершенно невозмутимо повернулся к Алексею и сказал: — Это секрет.

Моя душа покинула тело.

Я почувствовала, как взгляд Алексея переместился на меня. В его глазах мелькнуло узнавание. Потом — понимание. А затем… он сдержанно хмыкнул и отвёл лицо, но плечи его вздрагивали. Он смеялся. Он. Смеялся. Надо мной.

Я вскочила. — Простите… Мне… Мне нехорошо. И, не дожидаясь ничьих слов, вылетела из-за стола, прижимая к щекам ладони. Казалось, лицо горит, как угли в камине.

«Убью Лёвушку. Медленно. Сначала лишу сладостей, потом книжек…»

Мне пришлось запереться в своей комнате, словно в крепости. Я даже шторы задвинула — как будто сам свет дня мог напомнить мне о том позоре, что я пережила за обедом. Всё внутри меня кипело от стыда и злости. На Лёвушку, на Елену, на саму себя. Особенно на себя.

Я уже начинала успокаиваться, когда дверь тихо скрипнула — Елена, конечно. Явилась, будто по зову внутреннего злорадства.

—Наташа… — Она едва сдерживала смешок. — Это правда было?.. Он правда спросил у него?.. Прямо так и сказал?..

Я кивнула, мрачно уставившись в подушку. — Каждое слово. И с выражением.

Она прыснула. Настоящий взрыв смеха. Но тут же, на третьей смешинке, замерла. — Подожди… — прошептала она, осознавая. — Это же я так сказала про его… про его… ну, ты поняла!

Теперь покраснела она. Как мак. — Я это вслух говорила? — прошептала она в ужасе. — Ага. Причём с таким восторгом, что у стены побелка покраснела, — буркнула я.

Мы посмотрели друг на друга. И обе рассмеялись. Сначала тихо. Потом громче. И в этом смехе растворилось моё напряжение.

—Лёвушка — предатель, — заключила я, утирая слёзы. — Ни тебе конфет, ни тебе книжек до конца года.

— И в монастырь, — подхватила Елена. — Пусть молится за грехи… свои и наши.

Мы снова захохотали. А потом надолго затихли, лёжа на кровати и глядя в потолок. Только вот внутри меня всё ещё что-то тянуло. Не от смеха. От взгляда Алексея, от его улыбки, оттого, как он понял — и не осудил. Только усмехнулся.

И эта усмешка всё ещё не давала мне покоя.

Глава 11.3 Охота и мишени

Следующий день прошёл спокойно. Мужчины всё ещё не вернулись с охоты, а в поместье воцарилась ленивая тишина. Казалось, дождь вымыл из воздуха всё напряжение последних дней. Только вот матушка, будто почуяв затишье, с самого утра принялась суетиться, как встревоженная наседка. А когда я неосторожно зашла на кухню, меня тут же схватили в плен.

—Наталья, дитя моё, ты должна развлекать Алексея Семёновича. Он ещё не оправился. Ему будет скучно одному, — строго сказала она, сжав мои плечи, словно не давая иного выбора.

Так я оказалась в его покоях. Он уже сидел в кресле у окна, с книгой на коленях. Вид у него был бодрый, даже слишком бодрый для человека, который едва не умер.

— Вы хорошо выглядите, — сказала я, едва сдержавшись, чтобы не добавить "слишком хорошо для больного".

—Благодаря заботливому уходу, — с лёгкой полуулыбкой ответил он. И я снова почувствовала, как между нами пробегает тонкая, невидимая нить.

Впрочем, ни словом, ни взглядом он не напомнил о позоре за обедом. И за это я была ему благодарна. Мы начали партию в шахматы — вдруг он спросил, не хочу ли я сыграть.

— А вы откуда знаете, что я люблю эту игру? — спросила я, подозрительно прищурившись.

Он пожал плечами, делая первый ход. — Я умею наблюдать.

Партия началась — и, к моему удивлению, он сразу же пошёл в наступление. Без любезных уступок, без кавалерийских манёвров ради светской игры. Чистая стратегия. Чистый бой.

Я ощутила азарт. Мои пальцы уверенно переставляли фигуры, я выстраивала оборону, как в те столичные вечера, где в дымке сигар и бликах люстр против меня сидели гордые, медлительные графы и вальяжные князья. Но Алексей был не таким. Он атаковал — решительно, бесцеремонно. Почти дерзко.

—Признаюсь, вы играете выше моих ожиданий, — вдруг сказал он, откинувшись в кресле.

Я фыркнула. — А вы ниже моих.

Он усмехнулся, как будто это его даже порадовало.

Но в глубине души я чувствовала: за этой партией происходит что-то большее, чем просто игра. Он словно проверял меня. А я — защищала не только своего короля, но и то, что ускользало между нами в каждом взгляде, в каждом молчании.

Мы неспешно делали ходы. Я наслаждалась этой странной тишиной между словами, когда каждый шаг фигуры по доске будто создавал ритм нашей беседы. Алексей расспрашивал — спокойно, ненавязчиво. О пансионате, о том, чему нас там учили, о девицах с благодарностью на лицах и затаённой тоской в глазах.

Я отвечала сдержанно, но не холодно. Мне казалось — это разговор друзей. Удивительно, но с ним, несмотря на всё, было… легко. Будто в шахматной партии он и вправду был ближе, чем в любые другие моменты нашей странной дружбы.

И вдруг, сама не зная зачем, я спросила:

— А кто такая Ирина?

Он как раз ставил ферзя — и рука его дрогнула. Фигура соскользнула и упала на доску с глухим стуком. Он молча поднял её и решительно вернул на место. Но что-то в его взгляде изменилось.

Глаза, всегда такие сосредоточенные, вдруг стали отрешёнными. Будто его отбросило в другое время, в другой мир. Он не смотрел на меня, и даже не на доску. Просто... в сторону. Туда, где хранилось что-то важное — и, кажется, давно потерянное.

Мне стало не по себе. Я не ожидала, что этот вопрос ранит его так открыто. На секунду захотелось всё отыграть назад, сказать, что просто вспомнила имя, случайно, без смысла. Но было поздно.

Чтобы как-то разрядить молчание, я уставилась на доску и заметила:

—Кстати… вы ошиблись. Вы поставили ферзя не туда.

Он не ответил.

Я собрала хладнокровие, передвинула фигуру и с озорной торжественностью сказала:

—Вам шах и мат!

Сложила ладони лодочкой и игриво похлопала.

Он, будто очнувшись, медленно опустил взгляд на доску. Его брови приподнялись — и вдруг я увидела на его лице выражение... мальчишки, который нашёл лягушку в кармане сюртука.

— Вы хотите сказать… я проиграл? — с лёгким смехом спросил он.

—Никакого сомнения! — отрезала я.

— Но я же… — он подался вперёд, вглядываясь в доску. — Минуточку… вы передвинули моего ферзя. Он стоял совсем в другом месте.

Я театрально всплеснула руками.

—Клевета! Я никогда не мухлевала!

—Ну-ну… тогда прошу вас составить официальное прошение в Верховную шахматную палату.

Он рассмеялся — тихо, искренне, с тем тёплым, почти домашним звуком, который у него редко удавалось услышать.

В этот момент в комнату вошёл слуга.

—Простите, но господа и дамы уже ждут вас к обеду.

Я с сожалением поднялась, пока Алексей аккуратно ставил фигуры обратно. Мы вышли из комнаты — бок о бок, молча. И всё же между нами будто витала недосказанная нота — имя, сорвавшееся с его губ в лихорадке, и взгляд, в котором пряталась боль.

Кто же ты, Ирина? — подумала я, спускаясь по лестнице в оживлённый зал. И почему твоё имя всё ещё оставляет рану в его сердце?

...

В тот день я планировала уделить немного времени Лилии — проверить упряжь, вычистить шерсть, поговорить с ней тихонько, как всегда. Но стоило мне только выйти во двор, как за спиной раздался знакомый голос.

— Я не могу допустить, чтобы вы работали в одиночку.

Я медленно обернулась.

Алексей. Привычно опирался на колонну, скрестив руки на груди, с этой своей насмешливой тенью в уголках глаз. Как будто мы в пансионате, и он поймал меня на какой-то шалости.

— Вы же ранены, — напомнила я, прищурившись. — Вам положен покой.

Рядом фыркнула Елена. Я едва заметила, как она хотела пойти со мной — но, увидев настойчивый взгляд Ордынцева, театрально закатила глаза.

— Ну и прекрасно, — бросила она. — Я как раз хотела заглянуть в библиотеку.

Я посмотрела на неё внимательно — слишком поспешно она отвернулась. Библиотека… там обычно сидит Лёвушкин учитель. Ох уж эта моя подруга. Усмехнулась про себя.

—Хорошо, — выдохнула я, глядя на Алексея. — Но обещайте одно: вы просто сидите в стороне и ничего не делаете.

—Сидеть в стороне — не в моих правилах, — отозвался он с лёгкой ухмылкой.

На конюшне стояла тишина и тёплый запах сена. Лилия приветливо заржала, завидев меня. Я потянулась за щёткой, но Алексей неожиданно перехватил её. Я хотела было возмутиться — раненный, дерзкий, да ещё и командует! — но он уже уверенно прошёл к лошади.

—Алексей Семёнович… — предупредила я. — Она не любит чужих.

—Посмотрим, — только и сказал он.

Я замерла. Лилия дернула ухом, фыркнула… и осталась стоять. Не отшатнулась, не топнула копытом, как обычно. Просто... позволила. Он аккуратно провёл щеткой вдоль спины лошади, и та даже не вздрогнула.

Я не знала, кто удивлён больше — я или сама Лилия.

— Ну надо же, — выдохнула я. — Вы ей понравились.

Он бросил в мою сторону почти мальчишеский взгляд — торжествующий, лукавый, тёплый. И я вдруг поняла, что вот этот Алексей, с распахнутыми рукавами рубашки, с чуть растрепанными волосами и довольной улыбкой — он совсем не тот неприступный офицер, что однажды окутал меня холодом и молчанием.

Он был… живым.

И, к моему собственному ужасу, очень опасным.

Я уже хотела было снова отнять у него щётку, как заметила, что он слегка поморщился — движение явно отдалось болью.

—Отдайте, — сказала я резко. — Вам нельзя так тянуться. Рану потянете.

— Я в порядке, — отмахнулся Алексей, ловко уворачиваясь от моей руки, словно мальчишка. И, к моему раздражению, ещё и хихикнул.

— Ах так? — я разозлилась и попыталась схватить его за запястье, но он увернулся. Я носилась за ним по стойлу, а он, смеясь, пятился назад, как будто мы не на конюшне, а в саду на игре в жмурки.

Но, конечно, на моём пути нашлось ведро.

Нога зацепилась, я вскрикнула — и уже летела вперёд, когда он поймал меня. Удержал.

Я замерла в его объятиях. Он тоже. Его рука лежала на моей талии, дыхание сбилось, а глаза… глаза были очень близко.

Неловкая пауза повисла в воздухе.

—Вот же упрямец… — выдохнула я почти неслышно.

Лилия фыркнула и, будто насмешница, лягнула стоящее рядом ведро. Оно опрокинулось, и струя ледяной воды хлынула мне на подол. Я взвизгнула и отпрянула.

— Ну спасибо, красавица, — проворчала я, оглядывая мокрую юбку.

Алексей рассмеялся. Весело, по-настоящему. Не сдержанно, не с насмешкой, а будто в нём проснулся кто-то совсем другой — тот, кем он был до всех этих ран, войн, дворцовых интриг. Я впервые увидела его без брони.

—Вам смешно?! — я прищурилась и, не раздумывая, черпнула из бочки ладошкой и брызнула на него.

Он отшатнулся, но успел поймать мою руку.

—Опасная игра, — сказал он, усмехаясь. — Вы уверены, что хотите начать водную битву с раненым человеком?

—Учитывая вашу ловкость — вполне, — огрызнулась я и снова плеснула.

Он не остался в долгу. И хотя мы не устраивали полноценной потасовки — всего лишь пара капель туда-сюда, пара смехов — но это был момент. Живой, настоящий.

Алексей смеялся. По-настоящему. Молодо. Задорно.

Я смотрела на него — мокрого, чуть растрёпанного, с каплями воды на виске — и мне стало тепло. Слишком тепло.

Когда мы вошли в поместье, насквозь мокрые, с промокшими подолами и каплями, стекавшими с волос, насвстретило строгое матушкино лицо.

— Да вы что, совсем с ума сошли?! — возмущённо воскликнула она. — Алексей Семёнович, вы только поправляться начали! А ты, Наталья, где была? Почему не проследила, чтобы он не вытворял глупостей?

—Мама, — вздохнула я, — он не ребёнок. Не восемь же ему лет, чтобы я с ложкой за ним бегала. Пусть сам…

Но договорить я не успела.

—Нет-нет, Анастасия Сергеевна, — вдруг подал голос Алексей, делая невинное лицо. — Это она меня облила. Издевалась, можно сказать. Я всего лишь стоял. Совсем спокойно.

Я замерла. А потом медленно повернулась к нему. Он стоял — с самым невинным видом на свете. А в уголках губ — едва заметная ухмылка.

Ах ты…

Не выдержав, я резко отступила на шаг и, якобы случайно, придавила его ногу каблучком. Не сильно. Но вполне ощутимо.

Он едва слышно охнул.

—Наталья! — строго выкрикнула матушка.

Но я уже развернулась и гордо, с высоко поднятым подбородком, ушла по коридору, оставляя за собой след мокрых капель и негодования.

За спиной я услышала, как Алексей с трудом сдерживает смешок. Уж кто-кто, а он явно наслаждался этой «войной».

Глава 11.4 Охота и мишени

Лучи утреннего солнца пробрались сквозь шторы и ткнули в лицо. Я поморщился, открыл глаза. Потянулся — и сразу же пожалел: тянущая боль в боку напомнила о себе. Стиснув зубы, выдохнул.

Смешно. Меня ранили, а я называю это отпуском. И правда — редкое состояние: тишина, никто не тормошит, не требует отчётов, не вызывает на экстренное совещание. Я мог спать. Мог есть. Мог... смотреть, как она смеётся.

Пожалуй, только ради этого стоило пролить пару капель крови.

Но врач сегодня с утра заговорил о выздоровлении. Значит, пора собираться. Пора возвращаться к уезду, к бумагам, к дозорам. К недосыпу, к привычному одиночеству.

Я смотрел в потолок, считая птичьи крики за окном, и чувствовал, как внутри всё пустеет. Странное ощущение — будто то, что я здесь нашёл, ускользает.

Поднялся, надел форму. Привычная ткань, привычный ворот — всё возвращало к тому, кем я был до этих нескольких дней. До неё. Сегодня, по словам врача, я вполне мог покинуть поместье. Но я не спешил.

Хотел… растянуть. Уловить ещё хотя бы час её смеха. Уловить хотя бы взгляд, брошенный через плечо.

Я брёл по коридору, размышляя, как бы… невзначай… провести с ней последний день. Или вечер. Или хотя бы пару слов зацепить. Всё что угодно — только не уйти в молчании.

И вот судьба, не дожидаясь моих планов, сама выстроила случай.

Наталья стояла у двери. Недовольная, нахмуренная — как всегда, когда её заставляют ждать. И, чёрт побери, в этом было столько живого. Настоящего.

Я улыбнулся прежде, чем успел подумать. Анастасия Фролова, должно быть, снова решила, что устроит мне семейное счастье. Как и половина уезда. Каждая мать здесь видит во мне идеального зятя — благо титул, благо вдовец.

Но если бы это была Наталья… Если бы это была она, а не кто-то из этих жеманных девиц с масками вежливости и взглядами в расчёте…

Я бы, пожалуй, не возражал. Я бы...

В груди кольнуло. Её слова. «Я не вижу в вас только друга».

А потом: «Я не могу…»

Всё одновременно. Как нож. Как спасение. И как будто, едва подумал — снова оказался у черты. Шаг туда — и всё изменится. Или сломаешься.

Мои мысли всё ещё вертелись вокруг одного — того поцелуя. Не с Натальей. С Маргаритой. Глупость. Слабость. Мгновение, за которое я ненавижу себя.

Я не любил Маргариту. Никогда. Она была красивой, да. Умной — без сомнения. Но её слёзы в тот вечер… они выбили из меня то, что я должен был сдержать. Я хотел утешить — но дал ей надежду. Я хотел закрыться, забыться с Маргаритой — но отдалился от той, к кому сердце тянулось на самом деле.

Теперь… теперь я не мог смотреть Наталье в глаза. Именно поэтому, когда она вдруг спросила, как моё самочувствие, я почти вздрогнул.

—Хорошо, — коротко кивнул я. — Уже почти не болит.

Она не сказала ничего лишнего. Просто пошла вперёд, а я — за ней. Мы позавтракали вместе, в кругу семейства Фроловых, как будто ничего не произошло. Как будто не было бессонных ночей, её руки на моём лбу, её взгляд, когда я впервые очнулся. Как будто я не слышал, как она всхлипывала, думая, что я сплю.

Я хотел сказать ей спасибо. И тысячу других слов — тех, что роились в голове, но не могли пробиться наружу. И вдруг она сказала:

—Мама попросила, чтобы я провела с вами день. Чтобы не скучали, — и добавила с легкой улыбкой: — Так что, Алексей Семёнович, готовьтесь. Сегодня вы у нас гость, и развлекать вас — моя прямая обязанность.

Я едва не рассмеялся. Было что-то детское в том, как она выпрямилась, скрестив руки, будто генерал, готовящий строевой смотр. И что-то до боли сладкое — в том, как она смотрела на меня, будто всё это действительно важно.

Я кивнул. Если бы только она знала, как легко ей удаётся развлекать меня… Достаточно просто быть рядом.

Я и представить не мог, что обычный день может быть таким… живым.

Наталья фехтовала с Левушкой на словах, то ругала Лилию за шалости, то срывалась на весёлый смех, когда ветер уносил её шляпку. Всё это было — настоящее. Никаких масок, никаких лживых улыбок, к которым я так привык. Только она — искренняя, яркая, свободная. Я поймал себя на том, что не свожу с неё взгляда. Не могу. Какой же я дурак…

Пикник оказался неожиданно уютным. Елена щебетала с Левушкой, Наталья старалась делать вид, что не замечает моего взгляда — но я видел, как румянец лёг на её щёки. Мальчик, конечно, совсем не помогал. — А вы, правда, можете одним ударом человека сбить? А в прыжке? — спрашивал он, глядя на меня с восхищением.

Я рассмеялся, но не успел ответить — Наталья вспыхнула и кинулась теребить брата за щеки: — Глупости не говори, шалопай!

И в этот момент я вдруг подумал… А если бы всё было иначе? Если бы не служба, не долг, не стены между нами. Если бы я мог остаться — просто вот так, каждый день… быть рядом.

Мы сидели на пледе, солнце клонилось к закату. Ветерок игрался с травой, и Наталья тихо улыбалась, глядя вдаль. И я понял. Всё. До конца.

Я больше не хочу прятаться. Не могу.

Слишком поздно — я уже выбрал. И это не долг. Не выгода. Не расчёт.

Это она.

Когда Наталья потащила меня в библиотеку, я не стал сопротивляться — хоть и знал, что у неё на уме. Эти её блестящие глаза, дерзкая улыбка… Я чувствовал себя загнанным в ловушку. Но, признаться, это была та ловушка, в которую я с радостью ступил бы вновь и вновь.

—Вы, говорите, знаете свод законов Империи наизусть? — спросила она с прищуром, усаживаясь напротив, будто судья. Я кивнул, усмехнувшись. — Не хвастался, а лишь обмолвился. Но если вы желаете — проверьте.

Началась импровизированная дуэль. Она вычитывала положения, хитро закрученные параграфы, а я отвечал. Один за другим, спокойно, почти лениво. Но внутри я кипел — не от напряжения, нет, — а от её взгляда. С каждым правильным ответом я ловил этот особенный блеск. Восхищение. Настоящее, чистое.

— Ну и где же ваш приз? — спросил я, позволив себе наклониться чуть ближе. Она фыркнула, наигранно подняв подбородок. — Если вы так настаиваете, милостивый государь, обратитесь в верховную палату с жалобой. — Вы предлагаете суд? — Я предлагаю… проигравшим смириться с поражением. — Вы лукавите. — А вы ведётесь.

Она хихикнула. И эта её лёгкость... как солнечный луч в закрытой комнате. Я больше не хотел отпускать этот свет.

Ужин прошёл в более официальной обстановке. Я снова был в мундире, снова среди гостей, вновь слышал одни и те же вопросы: как рана, как лес, что добыли. Но весь мой слух был направлен на неё.

— А какая у вас самая впечатляющая добыча? — вдруг спросила Наталья. — Лось, — ответил я. — Весом под полтонны, с рогами, которые теперь украшают мою гостиную. Был ранен, но не отступил. Шёл прямо на нас.

Я не стал говорить, что это был тот самый выстрел, который изменил мой взгляд на жизнь. Тот, после которого я понял — завтра может не быть.

— Вы должны как-нибудь пригласить нас, — с живым интересом сказала она. — Я никогда не видела восточную дичь.

Эти слова… они остались у меня под кожей. "Пригласить нас..." — будто бы мы уже были чем-то общим. Семьёй. Жизнью. Домом.

…Мы шли вдоль аллеи в саду, и я будто замедлил шаг времени, стараясь запомнить каждое движение, каждый её взгляд. Она увлечённо расспрашивала меня о моём поместье, о садах. Я говорил с восторгом — не столько о деревьях, сколько для неё. Словно хотел оставить ей кусочек своей земли, своего мира.

Из окон моего дома действительно открывается вид на абрикосовые рощи — целые гектары благоухающих деревьев. Весной там стоит такой аромат, что голова кружится. Я рассказывал об этом, а она слушала, затаив дыхание. Глаза её светились детской искренностью. — В Петербурге я такого не видала, — сказала она мечтательно. — Хотелось бы… увидеть своими глазами.

И остановилась у пионов. Её пальцы нежно коснулись лепестков, словно боялась разбудить цветок. В этот миг я увидел её такой… родной. Бесконечно далёкой — и пугающе близкой.

Всё во мне сжалось. Эти дни были для меня глотком жизни, теплом, которого я не чувствовал с тех пор… слишком давно. Но сегодня я должен был уехать.

Вернуться туда, где меня ждут дела — и пустота. И я… не захотел прощаться.

Не думая, не рассчитывая, шагнул вперёд — и обнял её со спины. Тёплый, чуть пряный аромат её волос ударил в голову, и я почувствовал, как теряю контроль. Слова сами рвались с губ.

— Я не могу… — прошептал я. — Не могу быть просто другом. Поймите… я люблю вас. С первых дней. Вы врываетесь в мои мысли, остаётесь в сердце. Я хочу быть рядом. Жажду этого. Всей душой.

Я говорил, а она замерла. Потом — резко вывернулась из моих рук.

Я увидел её лицо. Не ответ — нет. Смущение. Гнев. И… страх. Такой чистый, колючий страх, будто я испугал её до глубины души.

Я раскрыл рот, чтобы… извиниться, оправдаться, отмотать назад. Но она уже развернулась и побежала прочь — в сторону поместья. Без оглядки.

Я не стал догонять.

Стоял, как прибитый. Я снова всё испортил. Разрушил свой короткий, зыбкий рай — собственными руками.

Рядом с ней я… не могу себя сдержать. И именно в этом — моя вина.

Вина будто наливала меня свинцом изнутри. Каждый шаг давался с трудом — не от боли в ране, а от того, что болело в груди.

Я дошёл до крыльца, едва не оступившись на последней ступени. Остановился, глубоко вдохнул, собрался. Надел маску. Ту самую, что годами спасала меня от людских взглядов. И с ровным голосом сообщил Анастасии Фроловой, что срочно вынужден покинуть поместье — появились неотложные дела в уезде.

Она всплеснула руками, было возразила, но увидев мой взгляд, лишь кивнула. Я уже собирался уходить, когда взгляд сам скользнул вверх — к её окну. Тюль была отдёрнута. На подоконнике стояла та самая золотая клетка. В ней металась маленькая канарейка, судорожно билась о прутья, будто пыталась сбежать — то ли от страха, то ли от чего-то невыносимо важного.

Сердце заныло. — Прости… — прошептал я одними губами.

Поджав губы, отвернулся. Мысли стучали в висках. Потерял ли я её? Или ещё могу… ещё имею право попытаться всё исправить?

Я не знал ответа. Знал только одно — я уезжаю не в уезд. Я бегу.

Карета покатилась прочь от поместья. А я даже не обернулся. Не позволил себе.

И только сжал ладонь — будто в ней ещё оставалось её тепло.

Глава 12.1 Сердце под замком

Я проснулась ещё до первых криков петуха — будто вынырнула из сна, которого и не было вовсе. Сквозь щель ставней сочился тусклый предрассветный свет, и я смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. Внутри всё было тяжёлым, будто в груди лежал холодный камень.

Вспышками возвращался вчерашний день. Мы смеялись, обедали на лугу, играли в шахматы… Алексей шутил, Левушка дергал меня за рукав, Елена закатывала глаза. Казалось, я снова была в тех временах, когда всё было просто.

Но потом — сад. Запах пионов. Шорох травы. И те руки, что сжали меня крепко, как будто боялись упустить.

Я до сих пор не верила, что это случилось. Он — Алексей Семёнович — говорил, что любит. Его голос был хриплым, несдержанным. А я… Я только чувствовала страх. Панический, безысходный. Не потому, что он страшен. А потому, что моё сердце… не откликнулось. Оно молчало. Оно не хотело. Оно будто замкнулось.

Я лежала так, пока дверь не скрипнула и служанка не вошла с привычной суетой: — Сударыня, пора вставать, барыня ждёт вас к столу.

Я не ответила. Только села на постели и позволила себя одеть — автоматически, будто марионетка.

За завтраком всё казалось прежним — серебро поблёскивало, матушка сдержанно обсуждала с поваром меню, Левушка что-то лепетал про уроки. Но мне казалось, будто всё стало бледнее. Будто кто-то снял стекло между мной и миром. И я смотрела сквозь него, уже не чувствуя тепла.

А его не было. Алексей уехал.

И внутри у меня было пусто. Не больно. Не жалко. Просто — пусто.

Матушка, как всегда с утра, сияла неуместным оптимизмом и, прихлёбывая чай из любимой чашки с золотым ободком, принялась расспрашивать:

—Ну, деточка, как вчерашний день? Алексей Семёнович, надеюсь, не скучал? Вы ведь так славно провели время?

Я пробормотала что-то невнятное, уткнувшись в тарелку с остывающим супом. Слова прилипали к горлу, будто кто-то зажал мне рот изнутри. Спасение пришло в лице Елены. Моя подруга, кажется, сразу почувствовала, что я вот-вот сорвусь — и, не моргнув, подхватила разговор:

—Ах, всё чудесно, матушка Анастасия Аркадьевна! Алексей Семёнович был в восторге. Наташа даже почти выиграла у него в шахматы. Почти! — она хохотнула, как актриса на сцене, и этим отвела взгляд матери от моего лица.

Я молчала. Мир казался приглушённым. Еда не имела вкуса, голос Елены доносился будто сквозь вату. Внутри меня всё было холодно, тускло — как в заброшенной комнате без окон.

После завтрака Елена молча схватила меня за запястье и потащила к себе. Я не сопротивлялась. Мы вошли в её комнату, дверь захлопнулась, и тишина вдруг оглушила.

—Ну, выкладывай, — потребовала она, оперившись на подоконник.

Я пыталась держаться. Хотела отмахнуться, соврать, пожать плечами. Но как только открыла рот, из меня вырвался рывок боли — слёзы. Горячие, злые, отчаянные. Не от слабости. От бессилия. От ощущения, что всё ускользает, и я не знаю, за что держаться.

— Я не знаю, Лена… что мне делать. Я не хотела… не думала…

И всё выплеснулось — сцена в саду, объятия, слова, от которых будто кожу сожгло. Я говорила сквозь всхлипы, путаясь в чувствах и словах, как тонущий в водорослях.

Когда замолчала и вытерла слёзы ладонью, Елена только выдохнула:

—Постой. Алексей? Признался тебе?

Она на миг задумалась, а потом сощурилась и язвительно добавила:

— А как же Пожарова? Он что, теперь решил стать… дамским угодником?

Я покачала головой, чувствуя, как от этих слов ещё сильнее сжалось сердце:

— Я не знаю. Я не понимаю его. Для меня он был… больше, чем просто мужчина. Он был старшим, серьёзным. Наставником. Другом. Не таким. Не с таким взглядом… не с такими словами…

Я сглотнула.

—Мне и в Петербурге писали стихи. Один даже на балу колени преклонил. Но никто… не смотрел на меня так. С ожиданием. Будто… я должна что-то решить. Что-то отдать. Это страшно, Лена. Очень страшно.

Мы замолчали. Я смотрела в окно, где на стекле медленно стекала капля дождя. Мир был всё таким же, но во мне что-то перевернулось.

—Хорошо, — наконец сказала Елена, прищурившись. — А Гриша?

—Что Гриша? — переспросила я, не поняв.

— Он ведь тебе тоже не признавался?

Я моргнула, сбитая с толку:

—Нет. Конечно, нет. Гриша… он просто был добр ко мне.

Елена рассмеялась в полный голос, почти зло:

—Ты, Наталья, слепа как весенняя курица! Даже мне, дурочке, было видно, что он влюблён в тебя с первой встречи! Ты не видела, как он смотрел на тебя? Он бы землю раскопал, если бы ты вздохнула в сторону. Да он за тобой глаз не сводил.

Я покачала головой, ошарашенная.

—Такого не может быть…

Но сердце предательски сжалось.

— Ты же сама мне писала, как матушка отругала тебя за встречу с казаком, — фыркнула Елена, вскинув брови. — Думаешь, она просто так разозлилась?

Я нахмурилась и опустила взгляд. Пальцы машинально перебирали узор на покрывале, будто в нём был зашифрован ответ, которого мне так не хватало. В голове всплывали образы один за другим: Гриша, стоящий у ворот с тревогой в глазах… Гриша, молча протягивающий мне платок… Его рукопожатие — крепкое, будто держал не мою ладонь, а весь мой мир. Его молчание. Его взгляд.

Я пыталась найти в этих воспоминаниях то, о чём говорила Елена. Любовь. Но… не могла.

— Он никогда не говорил ничего лишнего, — прошептала я. — Ни одного комплимента, ни единого… намёка. Он держался сдержанно. Почтительно. Разве так ведёт себя человек, который влюблён?

Елена фыркнула, и я даже не глянула в её сторону — знала, что сейчас будет.

—Вот вы, аристократки… — сказала она, закатывая глаза. — Вам, чтобы поверить в чувства, подавай стихи, поклон до земли и вздохи при луне. А у простого человека любовь — она в поступках. Он бы за тебя в огонь прыгнул, дурочка ты моя.

Я не ответила. Сидела молча. А в груди гулко отзывались её слова. Может быть, я действительно ничего не замечала? Может быть, была ослеплена собственными представлениями о том, как «должна» выглядеть любовь? Гриша… он ведь никогда не отстранялся. Никогда не осуждал. Всегда был рядом. Просто… рядом.

—Знаешь, — сказала Елена чуть тише, — если всё это не выходит у тебя из головы, напиши ему письмо. Спроси напрямую. Если ответит — всё станет ясно. А если нет… то и это будет ответ.

Я усмехнулась, лёжа на подушке.

— И что мне ему написать? «Милый Григорий, как вы провели вчерашний день? Не скучаете ли по моей канарейке?» — голос мой звучал насмешливо, но в самой себе я ощущала лишь усталость.

—Просто пиши, — отмахнулась Елена. — Без всех этих «как звучит», «как будет воспринято». Пиши, что крутится внутри. Хватит думать.

Я молча встала. Подошла к письменному столу, как на суд. Села. Провела пальцами по крышке чернильницы, коснулась пера. Передо мной лежал ослепительно белый лист бумаги. Пустой, как и я сейчас внутри.

Канарейка на подоконнике сидела тихо. Когда я подняла на неё взгляд, она коротко чирикнула… и тут же отвернулась. Словно отразила моё собственное состояние.

—Нет, — прошептала я. — Сейчас в голове каша. Я напишу потом.

Я отложила перо. Лист остался чистым. А мысли продолжали метаться, как та самая канарейка в золотой клетке — от одного угла к другому, не находя выхода.

Уже несколько дней подряд я садилась за стол, брала перо… и ничего. Пустой лист передо мной оставался таким же белым, как и в тот первый раз. Я пыталась — честно пыталась — начать письмо Григорию.

Хотела хотя бы просто поговорить, но каждый раз, стоило мне прикоснуться к бумаге, как внутри всё замолкало. Пустота. В груди — ком. В голове — шум ветра и сцена в саду, прокрученная уже, кажется, сотню раз.

Я даже не заметила, как охота подошла к концу, как гости один за другим стали уезжать. Меня словно не было — я блуждала где-то в собственных мыслях, как в осеннем лесу без тропы. Только голос матушки вернул меня к реальности: она окликнула меня, и я, словно по команде, обняла Елену на прощание. Та наклонилась и шепнула:

—Выбрось из головы. Хватит накручивать, Наташа.

Я кивнула, но не ответила.

Мы с матушкой стояли на крыльце, когда она, уже собираясь идти к себе, вдруг замерла и внимательно на меня взглянула:

— Ты как себя чувствуешь? — спросила она, прищурившись. — Что-то ты в последнее время бледная, да и ешь плохо.

Я выдавила из себя слабую улыбку и тихо пробормотала:

—Всё хорошо, матушка. Вероятно, дичь тяжеловата для меня…

Она кивнула рассеянно, но тут же продолжила:

— А Алексей Семёнович тебе не пишет? Ни одной весточки, ничего… А я переживаю — зажила ли его рана? Ты бы написала ему, Наташа. Узнала, как он себя чувствует.

Я замерла, не зная, что ответить. Письма, письма, письма… Почему все вдруг хотят, чтобы я писала письма?

Но, подумав, я поняла — в её просьбе был смысл. Может, именно поэтому я так себя и чувствую: потому что между нами с Алексеем зависло что-то не выговоренное. Не поставлена точка. Неясность. Неравнодушие. Может быть, мне действительно стоит это сделать… просто, чтобы расставить всё по местам.

Я кивнула и выдавила спокойный ответ:

—Хорошо, матушка. Я напишу.

К вечеру я наконец решилась. Села за стол, зажгла свечу и, не раздумывая больше, окунула перо в чернила.

Мне было важно не выбирать слова, а просто сказать то, что давило на сердце. Я написала, как есть — поблагодарила Алексея за всё, за дни, что он провёл в нашем доме, за заботу, за доброту. А потом... извинилась. За то, как отреагировала в саду. За испуг. За молчание.

Но и солгать я не могла. Написала честно, что не знаю, что чувствую к нему — точнее, знаю: не любовь. Почтение — как к человеку, которого уважаю. Симпатию — как к другу. Беспокойство — как к тому, кто стал мне небезразличен. Но не любовь.

И сердце моё не готово лгать, не готово принимать обещания, если оно само не говорит «да».

Когда я дописала и поставила последнюю точку, мне стало легче. Не хорошо — нет. Но как будто на миг вокруг стих шум мыслей, и я услышала собственное дыхание. Я перечитала письмо в свете дрожащей свечи, аккуратно свернула его, подпалила край фосфором и прижала печать.

Маленький конверт лежал передо мной — тёплый от моих пальцев, будто в нём билось что-то живое. Я выдохнула. Теперь всё должно было встать на свои места. Или хотя бы сдвинуться с мёртвой точки.

…

На следующий день я получила письмо от Алексея. Узнав почерк на конверте, я чуть не уронила его — ладони вспотели, а сердце предательски сбилось с ритма. Подавив волнение, я осторожно разрезала сургуч и развернула бумагу.

Он писал сдержанно, почти официально, как будто между строк стоял сам, с прямой спиной и сложенными за спиной руками. Он извинялся — спокойно, без драм.

Писал, что сожалеет о своём порыве, но благодарен за откровенность и уважает моё решение. Надеется, что не сжёг мосты. И если я не против, хотел бы и дальше писать мне. Просто письма — без ожиданий, без давления. Как раньше.

Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. И впервые за много дней улыбнулась — едва заметно. Он понял. Он услышал.

Я ответила. Коротко, но от души. Согласилась — пусть пишет. Может, это и есть тот путь, по которому мы теперь должны идти. Не как мужчина и женщина, а как два человека, что просто… рядом.

Прошло несколько дней. Мы действительно обменивались письмами. Лёгкими, спокойными, почти безобидными. Алексей держал тон — осторожный, дружеский. И я чувствовала, как постепенно возвращаюсь в себя. Мои мысли перестали метаться, будто птицы в клетке. Воздух снова наполнился запахами лета. Даже канарейка снова запела.

За завтраком матушка, как всегда, была в курсе всех новостей уезда. Между тостами и глотками кофе она рассказывала про казначеев, о дворянской дочке, уличённой в неподобающей связи, и о каком-то бедняге, которого застукали с любовницей. Всё, как обычно.

Потом она перевела разговор на тревоги на границе — поговаривали о стычках, каких-то пересечениях. Я молчала, но взгляд её тут же нашёл меня.

— А что Алексей Семёнович пишет? — спросила она, слишком невинно прихлёбывая чай.

—Почти ничего, — ответила я спокойно. — Он говорит, что всё под контролем.

Матушка хмыкнула довольно. — Вот и славно. У него ведь железная рука. Если он сказал, что всё спокойно — значит, так и есть.

Я кивнула, но взгляд мой скользнул в окно. Там ветер раскачивал сирень, и в этом лёгком движении было больше покоя, чем во всём уездном свете.

Глава 12.2 Сердце под замком

После завтрака я оседлала Лилию и выехала за ворота. Хотелось просто… проехаться. Не думать. Не говорить. Летний ветер трепал подол платья, солнце щекотало шею, и лошадь весело фыркала, будто тоже была рада этому утру.

Я вдруг вспомнила праздник — тот день, когда на скачках мы с Гришей соревновались. Как я лихо вывернула перед его носом, а он потом ругался, возмущённый и поражённый одновременно. Как его лицо вытянулось, когда я сказала, что обучалась верховой езде в пансионе. Он тогда недоверчиво покачал головой, а потом улыбнулся. Широко. По-настоящему.

Я тоже улыбнулась. Тепло так, невольно.

Наверное, я действительно напишу ему сегодня.

Вернувшись в поместье уже под вечер, я поднялась в комнату, умылась, зажгла свечу и села за письменный стол. Бумага хрустнула под рукой. В голове всё ещё шумел ветер.

«Дорогой Григорий…» — я вывела осторожно, будто боясь испортить тишину.

Я писала ему просто. Спрашивала, как он, как здоровье, как его близкие. Пересказала вкратце последние дни, совсем немного, избегая ненужных подробностей. Про Алексея не было ни слова. Лишь в самом конце я упомянула похищение — что со мной теперь всё хорошо, я жива, здорова, и не стоит тревожиться, если вдруг он беспокоился.

Мне вдруг стало легче. Я вздохнула, взяла сургуч и уже потянулась за печатью, когда в дверь негромко постучали.

—Барышня, — раздался голос служанки. — Левушка не может уснуть. Просит вас. Только вас.

Я улыбнулась. Конечно. Он снова хочет, чтобы я читала ему те самые сказки, которые матушка строго-настрого запретила — «недопустимые, чужеземные, вредящие православному воображению». Особенно одну — про деревянного мальчика с длинным носом.

Я запечатала письмо и отложила его на край стола.

—Сейчас иду, — крикнула я, поднимаясь.

Канарейка в клетке тихо чирикнула — будто в знак согласия. Я провела пальцем по спинке стула, посмотрела в окно, где закат только-только начинал золотить край неба — и вышла из комнаты.

Когда я вернулась в комнату после Лёвушки, то не сразу поняла, что происходит. Всё встало на свои места, когда я увидела матушку, стоящую у стола, с моим письмом в руках.

Моим письмом Григорию.

Я встала, будто вкопанная. Мысль ударила в голову — я не запечатала его. Оставила, как дура, на виду. И в следующий миг щёку обожгло — матушкина пощёчина, быстрая и сильная.

—Как ты посмела?! — закричала она, и её голос звенел, как треснутая медь. — Ты… ты всё это время не забыла этого казака?! Переписываешься с ним?! Кто тебе дал на это право?! Кто тебя этому научил?!

Я стояла молча, пока она металась по комнате, размахивая письмом, будто это был компромат на изменницу.

— Ты выбираешь этого низкорожденного?! Эту грязь, когда у тебя был Алексей?! Когда он… он… дворянин! Уважаемый человек! Что он в тебе нашёл, спрашивается?!

И тогда во мне что-то оборвалось.

—Алексей признался мне, — прошептала я, потом громче, чётче: — И я ему отказала.

Матушка застыла. Губы её задрожали от ярости. Вторая пощёчина. Резкая. Ещё сильнее. Голова у меня дёрнулась вбок, глаза защипало, но я не закричала. Я только рассмеялась — глухо, зло, на грани истерики.

—Да, отказала, — выдохнула я, хватая пачку писем с комода. — Он всё знает. И принял это. Потому что, в отличие от вас, матушка, он уважает моё сердце.

Я швырнула письма к её ногам.

—Хотите копаться в чужом? Так вот, читайте. Всё — читайте!

Она была потрясена. Глаза её метались между письмами, моим лицом, письмом Грише. Лицо побледнело, а потом снова налилось злостью. И в третий раз её ладонь ударила меня. Я пошатнулась, упала на колени, уткнулась в ковёр, смеясь и плача одновременно.

— Ты из этого дома выйдешь только как невеста! — прошипела она, сминая и разрывая письмо. — Иначе — никогда!

Сквозь шум в ушах я услышала, как хлопнула дверь. Она ушла.

Я осталась лежать на полу, прижимая ладонь к горящей щеке. Щеки текли слёзы. Смех исчез. Осталась только горечь. И в этой тишине вдруг, как отголосок далёкой надежды, раздалось слабое щебетание канарейки. Она сидела в своей клетке, у окна, и глядела на меня, словно пыталась понять, зачем мы, люди, так усложняем свою жизнь.

…

Как и обещала, матушка не ограничилась одной пощёчиной — она лишила меня свободы. На следующее утро, не дав мне и чашки чая, в комнату вошёл отец.

Обычно он был тих и сдержан, не вмешивался в женские дела. Но не в этот раз. Очевидно, ему преподнесли ситуацию в нужных красках — без деталей, без моего взгляда. Только матушкин голос, уверенный, возмущённый, непреклонный.

—Отныне, — сказал он, глядя на меня сурово, — ты не выйдешь за порог без сопровождения. И я не о служанке говорю, Наталья. Я о людях, которые служили мне верой и правдой. Мужчины, которым я доверяю. Они будут следить за всем, что происходит — и за тобой в том числе.

Я только сжала губы. Он говорил так, будто я преступница. Будто я совершила нечто ужасное, недопустимое. А ведь я всего лишь написала письмо. Письмо, которое так и не дошло…

Когда он ушёл, я закрыла дверь и повернула ключ. Я не хотела ни видеть, ни слышать никого. Служанка приходила по расписанию — принести еду, убрать, помолчать в углу. Мне не позволяли писать ни Елене, ни кому-либо ещё. Ни перьев, ни бумаги, ни чернил — ничего.

Кроме одного исключения: письма от Алексея.

Служанка приносила их аккуратно перевязанными. И приносила ответные листы. Мне разрешили переписку с ним. Видимо, в этом видели надежду — на исправление, на здравый выбор. Но никто не знал, что в этих письмах не было признаний. Не было тоски, любви, мольбы.

Мы писали, как раньше. Просто. Спокойно. Он спрашивал о Лёвушке, о саде, о погоде. Я отвечала о розах, которые медленно распускаются, о дожде, о том, что Лёва скучает по охоте.

Это было моим спасением.

Маленькое пятнышко света в замкнутом мире. Что-то устойчивое, не изменившееся. Единственная нить, которая ещё держала меня в прежней жизни — не свободной, но знакомой.

Вечером я сидела у раскрытого окна. Воздух был тёплым, душным — августовский зной не спешил отпускать день. Я держала на коленях книгу, но глаза скользили по строкам, не выхватывая смысла. Мысли, как надоедливые мухи, роились и не давали покоя.

Что делать? Как выбраться из этой удушающей клетки, в которую матушка сама меня загнала — и ещё поставила стражу у дверей? Я не преступница. Я не сделала ничего ужасного. Но всё моё существование, кажется, теперь сводится к контролю и нравоучениям.

Кто сможет повлиять на неё? Отец? Нет… Он уже сделал свой выбор. Он всегда выбирает её сторону. Он не видит меня. Не хочет видеть. Я прикусила губу. Единственный человек, к кому матушка хоть иногда прислушивается… это Алексей.

А если… попросить его поговорить с ней? Попросить не как жениха, не как мужчину, а как друга. Как единственного человека, к чьему мнению она может отнестись серьёзно.

Я отложила книгу на подоконник и глянула в сад. И вдруг — сердце ёкнуло.

Мелькнул силуэт. Всего на мгновение. Красная рубаха, казачий силуэт, уверенная посадка. Там, в глубине сада. Там, где, казалось, давно уже никто не ходит.

Гриша?

Я резко подалась вперёд, схватилась за раму. Глядела, пока глаза не заслезились от напряжения. Но там никого не было. Только колышущиеся тени, словно играли со мной.

Я вернулась на место и уселась, дрожа. Наверное, померещилось… Глупости. Просто я слишком много думаю о нём. И о свободе.

Прежде чем лечь, я перечитала последнее письмо Алексея. Он писал, что скоро вернётся в уезд.

Я сжала письмо в руках. Да, я поговорю с ним. Попрошу его. Возможно, он — мой единственный шанс достучаться до матушки. Пусть хоть кто-то скажет ей, что я не вещь. Не тень. Не кукла.

Я закрыла глаза и снова увидела этот силуэт в рубахе, на фоне закатного света. Был ли это он? Или лишь моё уставшее сердце нарисовало его из желания?

Оставшись в комнате, я достала письмо от Алексея. Бумага уже чуть помялась от того, как я вертела её в руках весь вечер. Он писал, что скоро будет в уезде.

Я читала строки раз за разом, будто ища в них что-то между букв. «Может быть, он поговорит с матушкой… Успокоит её. Он ведь… рассудителен. Ей он нравится. Его она слушает… Может, ему она поверит…» — крутились мысли в голове, одна за другой, цепляясь как бусины.

Я сжала письмо пальцами. Алексей… он всегда был рядом. Спокойный, уравновешенный, умеющий говорить с людьми. Если кто и сможет вразумить матушку, то, может быть, именно он. Он, а не я.

Но почему тогда… почему, когда я думаю об этом, моё сердце сжимается будто сильнее? Не от облегчения. От чего-то другого. Глухого, тяжёлого. Словно я сама отдаю ему в руки ключ от своей клетки.

И боюсь, что, даже если он откроет замок, я уже не смогу выйти.

…

Наконец-то я дождалась этого дня. Выезд из поместья. Пусть и ненадолго, пусть всего лишь на молебен — но всё же выезд. Для меня это был как глоток воздуха после долгого заточения. Как шаг за порог клетки.

Карета медленно катилась по пыльной дороге. Мы ехали всей семьёй. Отец, матушка, Лёвушка и я. Внутри было душно не от жары, а от молчания. Только отец с Лёвой разговаривали — мальчик сыпал вопросами: «А будет ли архиерей?», «А в церкви и правда поют по-другому?», «А много ли людей соберётся?». Отец терпеливо отвечал, даже улыбался.

Я молчала. Матушка — тоже. Мы говорили лишь для приличия. Сухо. Отстранёно. Я не могла простить ей пощёчины. И... того, что она читала моё письмо. Чужими глазами трогала мои слова, мои чувства.

А она, конечно, не могла простить моего упрямства, моего — как она сказала — своеволия. Всё, как всегда. Мы были в состоянии хрупкого перемирия, похожего на натянутую струну.

Отец то и дело косился на нас с беспокойством, надеясь, видимо, что вот-вот мы скажем друг другу что-то человеческое. Лёвушка, кажется, чувствовал напряжение, но делал вид, что всё в порядке. Старался шутить. Но шутки его тонули в вязком воздухе нашей кареты.

А мне оставалось лишь смотреть в окно. На мелькающие деревья. На небо. И молиться — не богам, нет, — молиться себе, чтобы выдержать этот день. Чтобы дышать.

На молебен приехала и Лена — и, боже, как же я обрадовалась её увидеть. Впервые за много дней я наконец-то могла поговорить с кем-то по-настоящему живым, близким, понимающим.

— Ну конечно, — фыркнула она, едва я подвела её в сторону от чужих ушей. — Я сразу поняла, что твоя матушка тебя наказала. Слишком уж внезапно ты исчезла. Без писем, без прогулок, без всего.

Я опустила глаза, но она уже продолжила:

—Между прочим, ты обросла слухами. Кто-то говорит, что ты сбежала из дома с возлюбленным. Кто-то, что ты... беременна от казачка. А самая безумная версия — что тебя отправили в монастырь за грехи.

Я не удержалась — хмыкнула. Вот значит как. Теперь я — героиня местных бульварных историй. Неудивительно, что матушка решила вдруг «вывести меня в свет». И не куда-нибудь — а в церковь. Показать, так сказать, всем, что дочь её всё ещё жива и, по крайней мере внешне, целомудренна.

Но что действительно сбило меня с толку — это её разговор с батюшкой. Долгий. Подозрительно долгий.

Они стояли у алтаря, почти шептались, хотя матушка периодически кивала слишком резко, будто... соглашалась на что-то заранее спланированное.

Я вглядывалась в их силуэты, щурясь от света восковых свечей, и вдруг нелепая мысль пронеслась в голове. А что, если... она решила, что во мне поселился бес? Хочет изгнать его? Я мысленно закашлялась от абсурдности, но вместе с тем — сглотнула. Вряд ли, конечно. Хотя... зная мою матушку…

Вскоре беседа закончилась. Она вернулась ко мне, явно довольная, с тем выражением лица, каким бывает только тогда, когда уверена, что всё рассчитала до мелочей.

Я попрощалась с Леной, нехотя уселась в карету. Всё время до отъезда украдкой поглядывала на матушку. Та сидела, сложив руки на коленях, с невозмутимым видом — почти счастливым. Я поёжилась. Может, всё-таки… бесов?

Чувство паранойи, если уж быть откровенной, с каждым днём крепло во мне, как закваска в хлебе. Матушка... изменилась. Не резко, нет. Но достаточно, чтобы я насторожилась.

Она стала… мягче. Почти ласкова. Не придиралась к моей осанке, не комментировала моё выражение лица, не цокала языком, завидев, что я снова читаю за обедом. Наоборот — кивала, интересовалась, как я спала, даже пожелала доброго утра с каким-то напускным теплом.

Я не могла это терпеть.

Если бы она снова орала — всё было бы понятно, привычно, по-семейному. Но эта… доброжелательность? Нет, в ней точно что-то зреет. И я не знаю, что хуже — материнская пощёчина или материнское «улыбнись, милая».

Я даже спросила у отца — что происходит? Почему она такая? Но он лишь пожал плечами, уткнувшись в газету, как будто там, между строк новостей о налогах и урожае, была спрятана его душа.

И вот — утро. Завтрак. Я как всегда ковыряю овсянку, Лёвушка рассказывает о своём сне, и тут — она. Матушка, конечно.

— Ах да, чуть не забыла! — произнесла она с тем самым тоном, от которого у меня мороз по спине. — В поместье в ближайшее время будет бал. В честь крестин. Наши дальние родственники приедут крестить младенца, ну, помнишь ту ветвь от Пожаровых… Или, неважно. Батюшку мы пригласили в дом. Всё будет скромно, по-домашнему. Но ты, милая, тоже будешь участвовать в подготовке. Поняла?

Я на миг застыла. Бал? Крестины? Батюшка в доме?

А потом… потом пришло облегчение. Настоящее. Значит, всё же не экзорцизм. Не кадило с заговором. Не святая вода в спальне. Бесов, по всей видимости, из меня всё-таки не собираются изгонять.

—Конечно, матушка, — ответила я, возможно, чуть слишком бодро. Она одарила меня лёгкой улыбкой. Настолько лёгкой, что от неё стало ещё более не по себе.

Глава 12.3 Сердце под замком

Как и обещала матушка, дел у меня хватало по горло. Я не успевала не то что думать — письма Алексею тоже оставались без ответа. Оказывается, он будет на балу. Впрочем, я не возражала. Даже наоборот — может, удастся поговорить с ним наедине. Мне сейчас очень нужен союзник. Рассудительный. Взрослый. И, желательно, на стороне здравого смысла.

И вот он — день бала.

Я сидела перед зеркалом, поправляя волосы и приглядываясь к своему отражению. В боковом зрении — Елена, развалившаяся на кровати с каким-то новомодным романом. Смеётся.

— Ну ты посмотри, — протянула она, — вся знать уезда на крестинах. Матушка твоя так старалась, будто собирается крестить незаконного сына императора. Или, не дай бог, его брата.

Я фыркнула. Но потом осеклась и метнула в подругу губкой от пудры:

— Не говори так, Лена. У стен, знаешь ли, уши.

Елена закатила глаза, но послушно умолкла. Я, вздохнув, снова повернулась к зеркалу.

—Хотя, — пробормотала я, поправляя белую ленту в причёске, — ты права. Даже Пожарова приглашена. А ведь матушка не переносит её с детства. Что-то тут не так.

Платье на мне было белое — лёгкое, воздушное, с полупрозрачными рукавами и тонкой вышивкой. Его выбирала матушка. Я не возражала, но внутри росло странное чувство. Белое? Крестины? Но не меня же, в самом деле, крестить собрались?

Я нахмурилась и тронула подол платья.

— Не понимаю, что у неё на уме… — пробормотала я вслух. — Белое. Всё белое. Как будто...

Я не успела закончить.

В покои постучали. На пороге — один из слуг, в безупречном жилете и с привычной вежливостью:

—Хозяйка просит барышень спуститься. Церемония скоро начнётся. Все уже в сборе.

Я почувствовала, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника. Белое платье. Все в сборе. Церемония.

С трудом сглотнув, я встала. Пора.

Я ловила себя на мысли, что всё внутри сжато в ожидании. Приехал ли он? Алексей… Он уже здесь?

Когда мы с Еленой спустились вниз, зал уже был полон. Шелест платьев, блеск драгоценностей, приглушённые разговоры и неизменный аромат дорогого парфюма — всё это сливалось в один гул. Но его я не увидела.

Матушка вышла нам навстречу. Её взгляд, быстрый и цепкий, метнулся между мной и дверьми, а потом она чуть наклонилась ко мне, будто бы между прочим:

—Ордынцев задерживается. Он будет к началу бала.

Она знала, кого я ищу.

Церемония началась — пение, священник, младенец, завернутый в тончайший батист. Всё выглядело достойно и даже трогательно. Я смотрела на эту картину, как будто со стороны, как будто не я здесь, а кто-то другой — спокойнее, проще, счастливее.

А потом внезапно подумала: а ведь и у меня когда-то будет ребёнок.

Моё сердце дрогнуло. Какой он будет? Наверное, светлый, как я. Но глаза… Я представила себе эти глаза — голубые, ясные, чистые, как небо. Как у… Гриши?

Я тут же опомнилась, сжав веер в пальцах. Зачем я так думаю? Почему?

С трудом отвела взгляд и начала смотреть по сторонам, стараясь отвлечься.

И вот она — Пожарова.

Разумеется, даже на крестины она явилась так, будто собиралась пленить невесть кого. Туалет на грани приличия, губы алые, взгляд уверенный и ленивый. Она знала, что привлекает внимание. И определённо старалась. Только вот для кого? Для Алексея?

Я поймала себя на том, что мне хочется знать. Что мне небезразлично, как он поведёт себя рядом с ней. Правдивы ли слухи? Действительно ли она… его?

Крестины закончились быстро. Гости начали перемещаться на веранду, где всё уже было готово к балу. Я задержалась на пару шагов, поправляя перчатку, и украдкой оглянулась на Пожарову. Она шла медленно, подчеркнуто грациозно, как кошка. Ждала ли она его появления так же, как и я?

Алексей Семёнович… где вы?

Как и говорила матушка, Алексей прибыл ровно к началу бала. Но что меня удивило — он приехал не верхом, как обычно, а на экипаже. Это казалось мелочью, но в его случае… нет, это было чем-то большим. Сдержанность? Официальность? Или... демонстрация?

Служанка шепнула мне об этом почти с важностью. Я кивнула, словно это что-то проясняло. Хотя на деле — всё только путалось.

Когда он появился на веранде, в толпе тут же поднялся лёгкий ропот. Плечи дам слегка поворачивались, веера замирали, взгляды — один за другим — скользили от него ко мне.

Я не сразу поняла, почему. А потом увидела его наряд — светлый, элегантный, даже немного нарочито праздничный. И тогда я поняла.

Он был в костюме, идеально подходящем моему платью. Комплект. Парная обёртка.

Я стиснула губы и медленно повернула голову к матери. Та улыбалась, сложив руки на поясе, будто всё идёт по какому-то её тайному плану.

Конечно. Конечно она решила сыграть свадьбу без моего ведома. Пусть и символическую.

Алексей поздоровался с роднёй, с крестными, с хозяевами бала. Всё безупречно. И слишком безупречно — в этом была какая-то нарочитость.

Затем он подошёл ко мне. Вежливо, чуть склонившись, поцеловал мне руку. Его губы едва коснулись перчатки, но сердце всё равно дрогнуло. Машинально. Рефлекс. Не чувство.

—Разрешите пригласить вас на первый танец? — прозвучал его голос, спокойный и ровный.

Я кивнула. Почти автоматически. И он повёл меня к середине зала.

Шаг. Поворот. Музыка. Всё как всегда. Почти.

Я украдкой посмотрела на него. Он выглядел... так же. И в то же время совсем иначе. Как будто между нами стояло стекло — тонкое, но прочное. Раньше было легче. Природней. Мы могли просто говорить, просто молчать. А сейчас...

Сейчас между нами был сад. Тот вечер. Его признание. Мои слова. Его молчание потом. Всё это теперь лежало в воздухе, как невидимая пыль, от которой невозможно избавиться.

И всё же — мы танцевали. Словно ничего не случилось. Только вот сердце моё всё чувствовало.

Молчание между нами затянулось. Музыка текла, люди кружились в танце, а я чувствовала, как мои мысли будто заплетаются в банты на юбке.

Наконец, я решилась прервать тишину:

—Простите... — проговорила я тихо, не глядя ему в глаза. — За мать. Похоже, мы снова стали жертвами одной из её… затей. Все вокруг пялятся, как будто мы уже обвенчаны. Только фаты не хватает.

Я попыталась улыбнуться, но получилось скорее натянуто. На мгновение я взглянула в сторону и тут же заметила Маргариту. Она стояла у колонны и смотрела на нас так, будто могла испепелить взглядом. Лицо у неё было мрачнее грозовой тучи. Мне стало её даже немного жаль.

Почему он не подошёл к ней? Почему даже не взглянул? Ещё пару недель назад я бы подумала, что они...

Но мои мысли прервал его голос. Ровный, сдержанный — с лёгкой прохладой:

— Я несколько дней скакал без остановки. Если честно, мне всё равно, в чём я приехал и кто на нас смотрит. Хотел бы просто провести вечер спокойно. В хорошей компании.

Он посмотрел на меня, но взгляд был непроницаемым.

— И мне плевать на то, что говорят люди, — добавил он, чуть отворачиваясь.

Я фыркнула. Едва заметно, но довольно искренне. И кивнула.

Вот он — тот самый Алексей Семёнович. Сдержанный, усталый, прямой. Такой, каким я его помнила.

И почему-то... мне стало легче.

Вечер проходил неожиданно спокойно. Казалось, между мной и Алексеем больше не было той напряжённой тени, которая витала после садовой сцены. Мы вновь могли говорить — просто, по-дружески, даже посмеяться вместе с Еленой. Как будто ничего и не было.

Елена, стоя рядом, не удержалась от колкого замечания:

—Алексей Семёнович, давно ли вы стали следовать последнему слову моды? — она прищурилась лукаво, глядя на его светлый костюм.

Он слегка смутился, поправил манжету и ответил с привычной сухой иронией:

— Не стоит переоценивать мои вкусы, барышня. Наряд подобрали мои слуги. Возможно, втайне сговорились с вашей подругой.

Я не смогла сдержать улыбку. В нём снова чувствовался тот самый Алексей — сдержанный, немного колючий, но честный. Я уже почти расслабилась… как вдруг на середину веранды вышла матушка.

Она подняла бокал и, осмотрев гостей, провозгласила с широкой улыбкой:

—Дорогие друзья, прошу всех в зал! Мы подготовили угощение, и праздничный стол уже ждёт вас в поместье.

Я нахмурилась. Мы не обсуждали этого. Никаких разговоров о застолье не было. Мать, конечно, часто действовала по наитию… но всё же.

Алексей, не сказав ни слова, подал мне руку.

Я взяла его локоть и, краем глаза продолжая наблюдать за матерью, вместе с гостями направилась к поместью. Внутри меня зарождалось странное, неуютное чувство. Как будто всё это — часть плана, о котором мне снова забыли рассказать.

Гости расселись за длинным столом, покрытым белоснежной скатертью, усыпанным яствами. Я оказалась зажата между матерью и Алексеем. Елена — где-то в другом конце, рядом с отцом. Я не слышала, что она говорит. Всё вокруг было словно в тумане.

Сердце билось часто, тревожно. Будто птица в клетке — без объяснений, без причины. Я старалась выглядеть спокойно, но внутреннее напряжение только нарастало. Почему меня посадили именно так? Почему я не знала о застолье? Почему мать так… довольна?

И вдруг они встали. Отец и мать. Подняли бокалы.

Мать первой заговорила. Голос её был торжественен, лик её сиял.

— Мы благодарим всех, кто сегодня пришёл разделить с нами этот радостный день, — начала она. — Сегодня мы собрались по двум важным поводам. Первый — это крестины нашего дорогого племянника…

Она сделала паузу. Я вдруг почувствовала, как всё замерло.

— …а второй, — продолжила она, и теперь её глаза устремились прямо на меня, — не менее значимый для нашей семьи…

Наши взгляды встретились.

—Мама… — выдохнула я одними губами, с мольбой. — Нет.

Но она уже улыбалась и гордо произнесла:

— Мы рады объявить о скором брачном союзе между семьями Фроловых и Ордынцевых!

Гости ахнули, кто-то хлопнул в ладоши, батюшка, сидевший ближе к концу стола, встал и благословил «молодых».

Я вскочила. Сердце врезалось в горло, ноги хотели бежать. Убежать. Прочь. Но стоило мне отодвинуться от стула, как Алексей тоже встал — и взял меня за руку.

—Пожалуйста, — прошептала я. — Не надо…

Но он уже кивал гостям, благодарил, сдержанно, но уверенно. Поздравления сыпались, звон бокалов перекрывал мои мысли.

А я стояла. Оцепеневшая. В своей белой ленте, в этом нелепом, символичном платье. Как кукла на витрине. Не невеста — жертва.

Всё будто поплыло. Мой взгляд затуманился, дыхание стало рваным. Я повернулась к Алексею. Он стоял, сдержанно улыбаясь, как всегда — чуть холодно, чуть устало. Кивал, благодарил. И держал меня за руку. Крепко. Будто я — невеста на венчании, а пленный узник на допросе. Ухватил и не отпускает.

Я дёрнулась было, но мать уже стояла рядом, наклонилась и прошептала сквозь зубы:

— Не позорь нас. Сядь.

Ноги предательски подкосились, и я опустилась обратно на стул. Всё вокруг дрожало. Стены, свечи, голоса. Сердце било в висках. Я чувствовала, как дрожат мои руки. Всё тело было налито болью и чем-то липким, унизительным.

Я бросила взгляд на Елену. Она смотрела на меня в шоке. У неё даже рот немного приоткрылся. Я видела, как её пальцы вцепились в подлокотник стула. Она всё поняла. Всё.

А потом я случайно заметила Маргариту Пожарову.

В момент, когда кто-то громко пожелал нам «много детишек», она стиснула свой бокал с таким усилием, что тот треснул прямо в её ладони. Стекло резануло кожу — кровь капнула на пол.

Слуги уже бросились к ней, и она, шатаясь, вышла из зала, прижимая платок к руке. Гости загудели, кто-то ахнул, но быстро всё вновь утонуло в веселье. Оркестр заиграл туш.

А я… я сидела в белом платье, с замершим лицом, и чувствовала себя как снежная статуя в зале, полном огня.

Весь вечер я не сказала ни слова.

Он тоже молчал. Не задавал вопросов. Не пытался заговорить. Просто держал рядом — как охранник, как тень, как замок на двери. Рядом, но не со мной. Я не чувствовала в нём ни радости, ни страсти. Только железную решимость удержать меня — и всё.

Я однажды взглянула на него — и этого было достаточно. Он знал. Он знал о помолвке. Знал заранее. Знал — и не остановил. Не предупредил. Не защитил.

Он был в заговоре.

Когда гости начали прощаться, а оркестр сыграл финальные аккорды, я больше не могла сдерживаться. Наплевав на все приличия, я просто сбежала. Вырвалась, как могла. Пусть шепчутся — мне было всё равно.

Я захлопнула за собой дверь своей комнаты и… взорвалась. Ветер отчаяния сорвал с меня остатки сдержанности. Я размахивала руками, швыряла всё, что попадалось — подушки, книги, подсвечник, вазу. Что-то звякнуло, рассыпалось, что-то загремело в углу. Я не плакала — я выла, я металась. Я горела.

Мой взгляд упал на золотую клетку у окна. Канарейка, встревоженно прижавшись к прутьям, смотрела на меня блестящими бусинами глаз.

Подарок Алексея.

Я тоже в клетке. Моя клетка — из молчаливых сделок, чужих решений и лжи. И она сжимается. С каждым моим вдохом.

Я не думала. Я просто схватила накидку, подошла к окну, распахнула его настежь и, не раздумывая, перебралась через подоконник. Земля была чуть влажной, я спрыгнула — и побежала.

Куда? Куда угодно. Лишь бы подальше от этой душной тюрьмы, от громких тостов, от лжи в белом. Конюшня.

Лилия ждала. Моя хорошая. Моя свобода. Я почти не дышала, когда открывала стойло. Никого. Всё молчало. Луна светила тускло, но дорогу я знала вслепую.

Я вскочила в седло. Не оглядываясь. Ни на дом, ни на окно, ни на себя.

И мы поскакали. Прочь.

Прочь. Прочь. Прочь.

Глава 13.1 На краю

Я скакала на Лилии, не зная дороги, не ведая цели — прочь, только прочь от поместья, от всех этих стен, взглядов, речей. Поле золотого пшена расстилалось передо мной, и я будто бы летела сквозь него, слепая от слёз, глухая к миру.

Сегодняшний вечер, словно злой спектакль, вертелся в моей голове: танец с Алексеем, его сдержанная вежливость, крики гостей, лицо матери, торжественно объявляющей о помолвке… Я не хотела ни думать, ни чувствовать. Хотела исчезнуть.

Но внезапно Лилия взвизгнула, резко мотнула головой, её копыта забили по камням. Я подняла глаза — впереди зияла пропасть. Мысли застопорились. Сердце обмерло. Я не успевала. Не могла остановить...

—Наталья! — донёсся крик, будто сквозь толщу воды.

Из ниоткуда возник силуэт — всадник. Конь взревел рядом, и крепкая рука схватила Лилию за узду. Всё слилось в один миг: грохот копыт, запах пыли, хрип моего дыхания. Лилия резко затормозила, вздыбившись, и я едва не упала, вцепившись в гриву.

— Ты что творишь, дурочка?! — знакомый голос прорезал воздух. — Ты бы убилась!

Я моргнула. Передо мной стоял Гриша.

Я сползла с Лилии, ноги дрожали, руки не слушались. Гриша успел подхватить меня — сильные, тёплые объятия, пахнущие дымом и степью. Я не выдержала. Всё, что копилось во мне эти дни — страх, обида, ярость, бессилие — прорвалось слезами. Я рыдала, уткнувшись в его плечо, не стесняясь ни всхлипов, ни дрожащих рук.

—Всё хорошо… Я рядом, — шептал он, прижимая меня крепче. — Я не дам тебя никому в обиду.

Но я не могла остановиться. Меня трясло, как в лихорадке. И вдруг, посреди моего рыдания, он просто… поцеловал меня.

Нежно, будто спрашивая разрешения. А я… я не отстранилась. Сердце застучало сильнее, но уже не от страха. Я закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто быть — не дочерью, не невестой, не пленницей чужих решений. Просто собой. Просто рядом с ним.

Когда я отстранилась, дыхание всё ещё сбивалось, но слёзы высохли. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

—Всё хорошо… теперь хорошо, — прошептала я, опуская взгляд.

Гриша пристально смотрел на меня, будто стараясь запомнить каждую черту.

—Что случилось, Наталья? Почему ты была у обрыва?

Я села на траву, Лилия паслась неподалёку. И рассказала. Всё. Как в детстве, когда больно, и единственный способ дышать — это говорить. Про бал, про матушку, про объявление о помолвке… Про Алексея. Я слышала, как Гриша тихо выругался, но не перебивал.

—Мне было легче в плену, — выдохнула я. — Там хотя бы не притворялись.

Он молчал, потом сказал глухо:

—Знаешь… лучше бы я тогда сразу увёз тебя. В станицу. Спас — и не отпустил бы обратно.

Я взглянула на него с удивлением.

—Что?

Он сел рядом, подогнув ногу.

—Это я тебя спас, Наталья. Не Ордынцев. Мы с Михаилом нашли лагерь, мы шли ночью, по следам. Алексей хотел «официально» поднять поиски, но… слишком долго. Мы не ждали приказа.

Я застыла. Будто меня облили холодной водой.

—Но… мне сказали, что…

—Твоя мать? — усмехнулся он горько. — Они меня и на порог не пускали. Я приезжал. Почти каждый вечер. Хотел просто… увидеть, что ты жива. Но слуги только отворачивались. Алексей… он знал. Просто молчал.

Во мне вскипела злость. Даже не на Гришу — на тех, кто скрывал это. Я сжала кулаки. Мать. Алексей. Ложь.

Он сменил тему — мягко, почти ласково.

— А Батыр… помнишь мальчишку? Всё время про тебя спрашивает. Мечтает увидеть снова. Михаил взял его в ученики, тот теперь помогает в кузнице. Говорит: «Стану мастером — поеду искать Наталью».

Я улыбнулась сквозь слёзы. Этот упрямый, добрый мальчик… Он стал для меня почти как брат. Семья. Какая-то странная, скроенная из бед, но настоящая.

Я посмотрела на Гришу. Он сидел рядом — молчаливый, сильный, честный. А моё сердце, усталое и избитое, вдруг затрепетало — впервые за долгое время — от надежды.

Вечер, как заколдованный, затихал над полями. Мы сидели с Гришей в душистой прохладе среди колосьев и сена, будто весь мир исчез — остались только мы и лето, которое не хотело отпускать. Он рассказывал мне о станице, о Батыре, о тихих вечерах у кузни, где пахнет железом и хлебом. А я — о письмах, о бале, о том, как чувствую себя пленницей в собственном доме.

В какой-то момент он коснулся моих волос, осторожно, как будто боялся, что я исчезну. И оставил в локоне маленький цветок василька. Я опустила взгляд, смутившись, — он смотрел на меня так, как будто всё солнце мира было в его глазах.

Я вдруг заметила, как сгущаются сумерки.

—Уже совсем стемнело… — прошептала я. — Если в поместье узнают, что меня нет…

Гриша не дал мне договорить. Он взял мои руки в свои — крепко, но бережно.

—Наталья… если ты захочешь — только скажи. Я увезу тебя. Куда угодно. В степь, в горы, к морю. Подальше от этого ада. Мы начнём сначала. Только ты и я.

Он прижал меня к себе, и от этого объятия стало невыносимо тепло… так, что внутри всё сжалось. Я почувствовала, как слабеют мои колени. Ещё чуть-чуть — и я соглашаюсь. Ещё миг — и всё, что было, останется позади.

Я запрокинула голову и посмотрела в небо — высокое, с розовой зарёй и парой ласточек, которые крутились в воздухе, а потом, будто по договорённости, разлетелись в разные стороны.

Я отстранилась. С усилием. С болью.

— Я не могу, — прошептала. — Я… не готова. Пока не готова.

Он кивнул. Смотрел в сторону, будто прятал то, что творилось в глазах.

— Я понимаю.

И в этом было всё. Понимание. Боль. И принятие.

Я поднялась. Он помог мне сесть на Лилию. На прощание я наклонилась к нему.

— Я напишу, — прошептала. — Передам письмо через заколку… Помнишь, ту, что мы сделали на Ильин день?

Он молча кивнул.

Я пришпорила Лилию. Лошадь послушно рванула вперёд, оставляя позади шепчущий ветер и того, кто был готов подарить мне свободу. А я… я всё ещё не знала, что выбрать — свободу или судьбу.

…

По возвращении в поместье я с облегчением поняла — никто меня не искал. Ни шума, ни тревоги, ни взволнованных голосов. Всё было тихо, будто я вовсе не исчезала. Это… обидело.

Пришлось вновь карабкаться в комнату через окно, цепляясь за раму, стараясь не задеть юбкой выступы. Когда я ступила внутрь, запах пыли и сбившихся духов ударил в нос — я вспомнила, как всё раскидала перед побегом. Комната выглядела так, будто в ней бушевала буря. Даже клетка с канарейкой была перевёрнута.

Я аккуратно подняла её и поставила на подоконник. Птичка сердито чирикнула, повернулась ко мне спиной и задёргала крылышками — точно упрекала. Я усмехнулась сквозь усталость и прошептала: — Прости меня, малышка.

Сил не было даже раздеться. Я рухнула на постель в той же одежде, в которой скакала, и мгновенно провалилась в чёрный, вязкий сон.

...

Следующее утро было невыносимым. Казалось, каждый предмет в доме — предатель. Каждый взгляд, шаг, слово… Всё напоминало. О вчерашнем. О молчании Алексея. О лжи.

Я не могла понять, как теперь взаимодействовать с родными. Как дышать в этих стенах, которые, кажется, сомкнулись надо мной.

Они знали. Все знали. И никто не сказал мне ни слова. Мать — организовала помолвку, зная, что я… что я не люблю его. Что я умоляла её не принимать решений за меня. А она сделала самое страшное — отдала меня, словно товар. Без спроса. Без выбора.

От этих мыслей меня отвлекла робкая тень у двери. Служанка. Девушка дрожала, будто ожидала, что я сейчас швырну в неё вазу.

—Барыня… Вас ждут к завтраку…

Я долго смотрела на неё. Как будто сквозь. А потом вдруг кивнула.

—Хорошо. Скажи, что я спущусь.

Она моргнула — удивлённо и с облегчением — и исчезла за дверью.

Я осталась стоять посреди комнаты. Сердце больше не стучало в груди, как раньше. Оно будто перешло в режим наблюдения. Я не буду кричать. Не буду спорить. Это — их игра. Но теперь… я играю тоже.

Я спустилась к завтраку спокойно, размеренно, как будто всё в порядке. Как будто ничего не случилось. Мать сидела во главе стола, выпрямившись, как статуя императрицы. Отец наливал себе чай — и я заметила, как чуть дрогнула его рука, когда я вошла.

Моя отстранённость повисла в воздухе, как дым. Они оба это почувствовали. Но никто не осмелился сказать вслух. Мать встретилась со мной взглядом, ровным и холодным. Видимо, она решила, что раз я пришла — значит, всё приняла. Значит, подчинилась.

Отец… ему было не по себе. Я видела это. Он не одобрял, не принимал её методы, но и не остановил её. Не защитил меня. Значит — он тоже стал частью этого спектакля. Тоже виноват.

На счастье, мать не произнесла ни слова. Видимо, решила, что в её победе уже нет нужды в уговорах Всё решено. Даже батюшка ей подыграл. Что тут обсуждать?

Когда завтрак подошёл к концу, я медленно поднялась. Выполнила реверанс. Не тот лёгкий поклон, каким приветствуют родных, а тот, что совершают при дворе перед особами, которых уважают… но не любят. Формальный. Выверенный.

Как будто я говорила им: «Вы для меня теперь не больше, чем роль. Не больше, чем ширма.»

Молча удалилась к себе. Не грохнув дверью. Не бросив взгляда через плечо.

Поднявшись в комнату, я села к столу, взяла перо и начала писать письмо Елене. И не собиралась спрашивать у матери разрешения. Я просто отправлю его — и пусть попробуют запретить.

Как и следовало ожидать — матушка, добившись своего, сняла с меня почти все ограничения. Почти. Охранники всё ещё оставались. Как тени. Как якоря. Но, по крайней мере, я теперь могла выходить за пределы поместья, дышать другим воздухом. Делать вид, что живу.

Я сразу же решила, что буду как можно чаще выбираться в город. Стены родного дома стали невыносимо душными. Слишком много в них лжи, слишком много голосов, которые я больше не хотела слышать.

Глава 13.2 На краю

Сегодня мы с Еленой устроились в дамском салоне — одном из тех мест, где знатные барышни пьют чай, примеряют новые шляпки и перемывают косточки друг другу. Я смотрела в окно, на неспешную жизнь улицы, делая вид, что слушаю разговор подруги. В голове было другое.

Алексей исчез. Полностью. Матушка, не дожидаясь даже вопроса, заявила, что он отбыл по важному делу на границу. Сказала это вскользь, с тем лицемерным спокойствием, за которым я уже умела читать настоящее — всё идёт по плану. Мой план.

Я думала о нём. Он и правда решил, что я смирилась? Что я забуду всё, что чувствую — и буду рядом, покорно, навсегда? Он ведь знал, как я к нему отношусь. Почему тогда… почему он делает это?

Я задумалась: а что, если всё же поговорить с ним? По-настоящему. Без писем. Без чужих слов. Глаза в глаза. А вдруг... вдруг ещё можно что-то изменить?

Я уже хотела озвучить это Елене, как вдруг услышала её тихое:

—Ой-ой…

Она не договорила, но взгляд подруги был достаточно красноречив. Я обернулась.

В дверях салона появилась Маргарита Пожарова.

После нашей с Алексеем "помолвки", о которой я, собственно, узнала последней, Пожарова словно испарилась. Несколько недель её не было видно ни на балах, ни в гостиных, ни даже в церкви. Уезд зашептался: то ли в слезах уехала к родственникам, то ли заперлась у себя и крушит фарфор. Уж я-то точно знала, каково это — крушить всё подряд от злости.

Я с ней никогда не была близка. Но, увидев Маргариту сегодня, я вдруг подумала: она любит Алексея — а он её нет. Алексей любит меня — а я его нет. Это делает нас… сёстрами по несчастью? Странно. Горько.

Салон мгновенно затих, как только она вошла. Уверенный шаг, высоко поднятый подбородок, платье — красное, как вызов. Маргарита увидела меня сразу. В её взгляде не было колебаний. Она подошла — не к Елене, не к хозяйке салона — прямо ко мне.

Я только подняла взгляд, как в следующий момент холодный чай стекал по моим волосам, по вискам, по шее. Маргарита держала чашку, как трофей, и с ядовитой усмешкой прошептала:

—Неужели это дикарки с гор научили вас уводить чужих мужчин?

Салон замер. Дамы прикрыли рты веерами, кое-кто ахнул. Даже хозяйка, знавшая, как варить лучшие сливки в уезде, растерянно застыла с чашкой в руке.

А я… я сдержала смех. Правда. Смогла бы она вылить этот чай на мою матушку? Да та бы ей руку по локоть отрезала. Я посмотрела на Маргариту, потом — на испуганную Елену, которая уже потянулась ко мне с платком.

Я встала. Медленно. Чай стекал по платью, но мне было всё равно. Глядя прямо в глаза Маргарите, я прошептала:

—Даже так… он будет любить меня. А не тебя.

Секунда — и её лицо изменилось. Гнев исказил черты, глаза налились яростью. Она дёрнулась — хотела броситься на меня, но её подруги успели схватить её за плечи.

—Пусти! — бросила она одной из них. — Я покажу этой…

Но я уже развернулась и пошла к выходу. Елена спешно подхватила сумочку и пошла за мной, пока за спиной поднимался шум.

Уже на улице я наконец позволила себе выдохнуть. Тепло солнца, пыль на мостовой, стук копыт — всё было куда милее, чем затхлый воздух дамского салона.

— Ну ты даёшь… — прошептала Елена.

Я фыркнула.

— А чего она ожидала? Что я упаду на колени и буду извиняться?

Она покачала головой и добавила:

— У тебя чай в волосах.

—Плевать. Он хоть не такой липкий, как весь этот высший свет.

…

Следующие несколько дней были для меня странным затишьем. Таким, что даже ветер у окна казался затаившимся. Мы с родителями разговаривали исключительно официально. Ровно, вежливо, будто я — их гостья на пару дней.

И только с Лёвушкой я оставалась прежней. Он ничего не знал, он был чист, как стеклярус на ёлке. Мы с ним гуляли в саду, он показывал мне, как дрессирует своего пони, и смеялся, когда я притворялась строгим генералом.

Но даже эта временная идиллия не могла затмить письмо, которое я получила на третий день. Почерк — уверенный, чёткий. Алексей.

"Простите меня за всё, что произошло в день помолвки", — писал он. Я фыркнула. Простите? Ты знал, Алексей. Знал. Он объяснял, что сейчас задержан на границе. Но если я захочу — я могу пожить в его поместье. "Вы имеете на это полное право, ведь теперь это и ваш дом", — писал он. Мой дом? Вторая клетка — только с видом на абрикосы?

Но я всё же задумалась. Это действительно шанс вырваться хоть ненадолго из-под надзора. Без матери, без отца, без холодных обедов и недомолвок. Я смогу отдышаться. А заодно — поговорить с Алексеем, когда он вернётся. Может, у нас всё ещё получится расторгнуть это… «счастливое» соглашение.

Я молча прошла к матушке в гостиную, и, не говоря ни слова, подняла письмо. Она взглянула — и впервые за долгое время на её лице проступило то самое довольное выражение, которое я терпеть не могла.

Она, разумеется, решила, что я сдалась. Что приползла назад, как смиренная овечка, к её великому замыслу. Я не стала её разубеждать. На этот раз мне даже было приятно, что она ошибается.

Собрав вещи, я надела светлое платье — не из тех, что она выбирала. Без бантиков, без кружев, без лент, как у невесты фарфоровой. Я просто хотела быть собой. Когда карета отъехала от ворот, я наконец позволила себе выдохнуть. Я ехала в поместье Ордынцевых. Не к жениху. А к самой себе.

…

Меня встретил Степан — личный слуга Алексея. Мужчина в летах, с мягкими глазами и лёгкой сутулостью того, кто слишком долго носил подносы и чужие тайны. Он с почтительной улыбкой поклонился и предложил показать поместье.

Я кивнула — и шаг за шагом мы пошли вдоль аллеи. Всё было непривычно тихо. Ни шума гостей, ни перешёптываний слуг. Только лёгкий ветер в листве да сладкий, чуть пряный аромат… — Это абрикосы, — сказал Степан, заметив, как я замерла у края сада. — Такие… живые, — прошептала я.

Даже не знаю почему, но в этот момент мне стало легче. Будто все эти злые слова, чужие решения и тяжесть последних дней остались за воротами. Здесь пахло солнцем и чем-то детским. Я впервые по-настоящему порадовалась, что приехала.

Когда мы дошли до дома, Степан повёл меня к обеденному залу — и, к моему удивлению, там уже кто-то ждал. Пожилая женщина в тёмном платье, с высокой причёской и чётким взглядом. — Агафья Ивановна, — представился Степан. — Бабушка господина Ордынцева.

Я удивлённо моргнула. Алексей никогда не упоминал, что у него есть бабушка — и, тем более, что она живёт здесь. Женщина, казалось, прочитала мои мысли.

— Не серчай, голубушка, — сказала она, аккуратно поправляя накрахмаленный ворот. — Это я велела Степану молчать. Хотела посмотреть издалека… понять, что за девица покорила моего внука.

"Покорила", — я чуть не рассмеялась, но сдержалась.

Мы сели за обед. Разговор шёл размеренно. Я отвечала вежливо, но сдержанно. Внутри всё ещё была тревога.

Агафья Ивановна не задавала типичных светских вопросов. Её не интересовало, умею ли я танцевать мазурку или вышивать гладью. Она спрашивала: — Какие книги ты читаешь? — Любишь ли стихи? — А небо по утрам — глядишь на него? Или всё в себя замкнута?

Каждый её вопрос будто приоткрывал калитку — внутрь меня. Она не просто говорила, она изучала. Я вдруг поняла — эта женщина не глупа. Напротив. В ней было что-то от скупых пророчиц: властная, спокойная, проницательная. И в то же время — жёсткая, как сталь под кружевом.

Когда обед закончился, она сказала: — Ты непростая, девочка. Не дурочка, и это хорошо. А с Алексеем… ну, посмотрим, что выйдет.

Я не знала, что на это ответить. Но в груди почему-то защемило. Будто меня снова загоняли в клетку, только на этот раз — бархатную, с вышивкой.

Старушка подняла брови, когда я упомянула Лилию.

—Верховая езда — это дар. Никогда не отказывайся от седла, милая. Это — твоя дорога. Твоя судьба, — сказала она с неожиданной серьёзностью.

Я улыбнулась сконфуженно. Что она имела в виду? Неужели правда верит, что за увлечениями кроется предначертанный путь? Иногда мне казалось, что Агафья Ивановна говорит притчами.

…

Проснулась я на рассвете, вся в холодном поту. Сон был странный… и слишком живой. Я бродила по поместью Ордынцева, коридоры словно вытягивались, стены дышали тенью. И вдруг — я увидела женскую фигуру впереди. Легкую, будто сотканную из утреннего тумана. Я пошла за ней. Не знаю зачем. Просто чувствовала — должна.

Она уводила меня всё дальше… Но стоило мне протянуть руку — я проснулась. Резко. С рывком. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Я долго сидела, обхватив колени, глядя в полумрак. «Сны как знаки… Призраки чужой судьбы… Это всё Агафья Ивановна», — решила я. — «Всё её молитвы, кадила, иконы, свечи…»

…

Утром мы пошли гулять по абрикосовому саду. Он был прекрасен. Воздух пах сладко, как варенье. Свет пробивался сквозь листву, золотыми пятнами ложась на дорожки. Степан, всё такой же добродушный и немного рассеянный, шёл рядом, держа над бабушкой зонт. Он напоминал мне птицу-секретаря, следящую за порядком с важным видом. Мне даже стало немного весело.

«Как он вообще выживает рядом с Алексеем?» — хотела я спросить, но вслух озвучила лишь: — А как он вообще работает у него столько лет?

Агафья Ивановна хмыкнула: — Божья защита, — и больше ничего.

Мы сели на скамью, и как-то сама собой завязалась беседа о снах. Я, немного посмеявшись, рассказала ей свой ночной бред — о поместье, о женщине вдалеке.

—Показалось, наверное. Сказались переезды и постель непривычная, — махнула я рукой. — Всё это — от усталости.

Но когда я взглянула на Агафью Ивановну и Степана, на долю секунды их взгляды пересеклись. Быстро, как искра. Я заметила это — и притихла.

— Не бери дурного в голову, голубушка, — сказала она спокойно. — Сегодня вечером помолимся вместе. Душе нужно отдохновение. Сны — не всегда сны.

Я кивнула. Не потому что поверила, а потому что… не хотела спорить.

…

Молитвы, что мы читали накануне, не помогли.

Ночью всё повторилось.

Сначала — поместье. Безмолвное, будто вымершее. Я шла по его коридорам, слабо освещённым лунным светом, как по лабиринту. Всё вокруг казалось до боли знакомым, и в то же время... чужим.

И вдруг я увидела её.

Девушку. Тонкую, с волосами точно моего цвета. Она двигалась легко, будто плыла. На секунду я решила, что это я сама. Что мне снится отражение. Но… её движения были чужими. Слишком решительными. Она не искала — она вела.

Я побежала за ней. Комната за комнатой. Её спина мелькала перед глазами — и исчезала за поворотом, всё дальше, всё глубже. Я звала, но она не оборачивалась. И только на самом краю, почти растворяясь в полумраке, она остановилась. Я уже тянулась к ней рукой…

—Очнись, — прошептала она. Тихо. Почти нежно. Но в этом шепоте было… предостережение. Я ахнула — и проснулась, в холодном поту, со сжатыми кулаками и горлом, пересохшим от крика.

Глава 13.3 На краю

— Ваши молитвы, Агафья Ивановна, кажется, только распугали всех добрых духов, — сказала я утром за завтраком, потирая виски.

—Сон повторился. Только теперь… там была девушка. Такая же, как я. И она сказала — «Очнись».

Старушка застыла. Пальцы, державшие чашку, чуть дрогнули. Она медленно перекрестилась.

—Дом хранит тени, душенька, — проговорила она глухо. — И порой… чужую судьбу примеряет на живого.

Я нахмурилась. Что она имела в виду?

Степан, всегда весёлый и добродушный, опустил глаза в свою тарелку. Лицо его слегка побледнело. Я почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холод.

Но я не стала спрашивать. Видела — старушке было тяжело, что-то личное, что-то — о чём не говорят за столом. Я решила сменить тему.

— А можно ли мне… прокатиться вокруг поместья? Просто… размяться. Лилия скучает по движению.

Агафья Ивановна кивнула рассеянно, будто не услышала до конца.

Старушка, к моему удивлению, не только разрешила мне прокатиться, но и с удовольствием согласилась пойти вместе. Сказала, мол, хочет своими глазами увидеть, действительно ли я так хороша в седле, как говорил Алексей.

Мы отправились втроём: я, Агафья Ивановна и Степан, тащивший за нами зонт и плащ — на случай, если небо решит устроить сюрприз.

Русак фыркал и топтался с нетерпением. Я села в седло и, стоило мне тронуть поводья, понеслась по полю у сада. Делала круги, резкие повороты, даже пару кульбитов — просто от души, чтобы почувствовать ветер, сбросить тяжесть, выплеснуть всё.

Когда я резко развернулась, пронеслась мимо зрителей и отпустила узду — Степан так завертел головой, пытаясь уследить, что с него… слетел парик. Он с испугом схватился за голову, а бабушка громко расхохоталась.

— Ах ты господня гроза, — сквозь смех сказала она мне. — Вот так внучка, я понимаю! У нас в роду и впрямь давно не было огня.

Я только улыбнулась, присев в лёгком реверансе прямо в седле.

Вечером, расчёсывая волосы перед зеркалом, я хмыкнула. Всё-таки смогла поднять настроение старушке — не зря каталась. Взгляд скользнул по иконе, что бабушка принесла и поставила у изголовья.

«Суеверна ты, бабушка…» — подумала я с теплом, поджав губы. Но пусть. Она ведь переживает.

Я решила: завтра утром напишу Алексею письмо. Поблагодарю его за гостеприимство. Как-никак, воздух здесь легче, чем в моём родном доме.

Я легла, и сон пришёл быстро. Но... он снова был тот.

На этот раз — сильнее, отчётливее. Я почти догнала девушку. Та же фигура, та же походка, тот же бег сквозь коридоры. Но в самый момент, когда я почти коснулась её плеча — она исчезла. Растворилась в воздухе, прямо перед дверью в глубине дома.

Но прежде чем исчезнуть, она повернула голову — я наконец увидела её лицо, похожее на моё — и прошептала:

—Ищи.

Я проснулась. Села в постели. В комнате было тихо. Тикали часы. За окном — ни звука. Только моё сердцебиение стучало, как барабан.

Три сна. Один и тот же. Словно что-то… кого-то… зовут меня.

Я оделась и велела проводить себя в библиотеку. Степан, с видом обеспокоенного ангела, тихо шёл рядом, поглядывая на меня, будто я была больна лихорадкой.

—Всё в порядке, Степан, — сказала я ему. — Просто сон не даёт покоя. Хочу поискать старый сонник… вдруг найду объяснение.

Он кивнул, и мы пошли.

Идти пришлось долго — дом оказался куда больше, чем казался снаружи. На миг мне показалось, что я снова во сне, и женщина с длинными волосами вот-вот мелькнёт за поворотом…

Степан с лёгкой улыбкой сказал, что я могу пользоваться библиотекой как захочу, и удалился, пообещав вернуться вскоре. Я кивнула и оглядела помещение.

Библиотека была просторной, тёплой, насыщенной запахом дерева, воска и бумаги. Всё здесь дышало аккуратностью и… мужским присутствием.

Красно-зелёная обивка кресел, строгие линии шкафов, ровный порядок на полках — сразу было ясно: Алексей проводил тут немало времени.

Я прошлась по полу вдоль длинного письменного стола и с лёгкой улыбкой заметила тёмную, чуть затёртую полосу от ножки кресла. Вот оно — его место. Именно здесь он сидел, склонялся над бумагами, читал, писал…

Забавно, как такие мелочи вдруг кажутся близкими.

Я занялась поисками сонника. Как оказалось, книга была — но старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами, и, судя по почерку на обложке, её не открывали десятилетиями.

Я пролистала её взад-вперёд… но не нашла ни одной записи, похожей на мой сон. Ни женщины, ни слов, ни повторяющихся снов. Всё это казалось слишком конкретным для книги, в которой сны трактовались через чеснок, овцу или пролитую соль.

Я откинулась в кресле и глубоко вздохнула.

«В этом доме давно не было женской руки…» — пронеслось в голове. Неужели и вправду, с момента смерти его жены, здесь царит только тишина и порядок, вычищенный до блеска, но без души?

За окном раздался лёгкий стук капель. Тучи затянули небо, и пошёл мелкий дождь.

Степан всё не возвращался. Чтобы не сидеть без дела, я взяла подсвечник и решила прогуляться по коридору.

Он тянулся за библиотекой, длинный, прохладный, с мраморными вставками и строгими портретами на стенах. Многие двери были заперты, но чувствовалась рука заботы — ни пылинки, ни паутины. Словно всё поддерживалось в идеальном порядке… для кого-то. Или из-за кого-то.

Я свернула за угол, и вдруг… остановилась.

В свете моей свечи, дрожащем от сквозняка, на другом конце коридора вырисовывалась она.

Та самая дверь.

Из сна. Та же форма, та же тяжёлая резьба, с узором виноградной лозы вдоль косяка. Я сразу узнала её — с каким-то внутренним, пугающим знанием.

Я не дышала. Пальцы чуть дрожали на ручке подсвечника.

Это был не сон. Это здесь.

Подавив лёгкий озноб, я мысленно взмолилась, чтобы незнакомка из моих снов не вышла мне навстречу прямо сейчас… и не утащила туда, откуда уже не возвращаются.

Я подошла к двери медленно, словно сквозь воду. Сердце билось где-то в горле. Я дотронулась до ручки — и, к своему удивлению, обнаружила, что она не заперта.

Щёлк.

Дверь открылась мягко, почти бесшумно, словно сама впустила меня.

Внутри меня встретила пыль. Мягкий, приглушённый запах застоявшейся комнаты, в которой давно не ступала нога.

Я шагнула внутрь, словно в чужую жизнь. Это была спальня женщины — очевидно. Уголок зеркала, туалетный столик с позолоченным краем, на котором покоились пудреница и гребень, запорошенные сероватой пылью. Всё здесь дышало тишиной и… ожиданием.

И только одна деталь вызывала тревожную странность — у камина, на мраморной полке, стояла ваза с почти завядшими цветами.

Не сухие, нет — завядшие недавно.

Он… всё ещё приходит сюда?

Я хотела развернуться и уйти. Я должна была уйти. Я уже чувствовала себя виноватой — будто вторглась в тайное святилище. Но мой взгляд вдруг зацепился за белую ткань в углу комнаты.

Полотно. Накрытое простынёй.

Я остановилась.

Один только взгляд, один… Я просто взгляну.

Я шагнула ближе, потянулась, взялась за край — и ткань мягко сползла с картины.

И в тот же миг мир рухнул.

Будто колокола ударили у меня в голове. Один за другим. Гулкие, болезненные удары, пробивающие череп, сердце, лёгкие.

Я вцепилась в подставку, чтобы не пошатнуться. Глаза не могли оторваться.

На картине была… я.

Нет. Не я. Но… будто бы я. Та же посадка плеч. Те же черты — тонкие, упрямые. Такие же светлые волосы. Почти те же глаза. Только… в её взгляде была покойная тишина.

Я сделала шаг ближе. И увидела надпись в углу:

«Любимая жена — Ирина»

Меня словно облили ледяной водой.

Это не сон. Это она. Та, что зовёт меня во снах. Та, что уходит от меня по коридорам.

Я схватилась за грудь — не хватало воздуха.

Он… Он видел её во мне. Всегда. С самого начала. С самого первого взгляда.

Не я была нужна ему. Я была её отголоском.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Это платье… на балу… То самое. Такое же, как на портрете. Вот почему он тогда так смотрел на меня. Не потому что я была красива, не потому что он что-то понял. А потому что я была её отражением. С подначки матери.

Меня затошнило.

Я отшатнулась, словно от чего-то скверного. Картина поплыла перед глазами. Я хотела убежать, спрятаться, вырваться — но ноги подкосились, и я опустилась на пол, уронив лицо в ладони.

Слёзы хлынули сами. Я не могла остановить их. Они текли ручьём, вырывались из меня с рыданиями. Я — не я. Я — призрак. Тень. Копия. Меня не любили. Меня никогда не любили.

Я не услышала шагов, но внезапно почувствовала, как кто-то осторожно касается моего плеча. Я подняла глаза и увидела в дверях Степана. Он ничего не сказал — только взглянул на картину, потом на меня. И с какой-то тихой, почти отцовской бережностью накрыл полотно тканью.

Мы не проронили ни слова, пока он выводил меня из той комнаты.

Глава 13.4 На краю

Бабушка Агафья сидела в кресле, когда мы вошли. Её лицо помрачнело, как предгрозовое небо. — Что неминуемо, то будет, — проговорила она и перекрестилась.

Степан помог мне усесться. В руках у меня появился кружка — тёплая, с чаем и мёдом. Я даже не помню, как она туда попала. Пальцы дрожали.

—Спи, душенька, — прошептала Агафья. — Пей. Потом — говорим.

Но я не могла молчать. Я хотела понять. Хотела услышать правду. Хотела, наконец, проснуться, как велела та женщина в моих снах.

И бабушка начала говорить.

Они были знакомы с детства — Ирина и Алексей. Им прочили счастье. Радость. Будущее. Но жизнь распорядилась иначе.

После свадьбы Ирина стала хрупкой, словно фарфор. Сгорела — быстро, как свеча. Алексей верил, что это болезнь. Но бабушка знала правду.

—Она была с ребёнком, — шепнула она. — Но никто ему не сказал. Ирина хотела выносить. Упрямая, светлая девочка… Алексею было бы тяжело это знать. Он бы всё себе простить не смог.

Я прижала ладони к лицу. Мне было жалко Ирину — и жалко его. Но сильнее всего мне было… жалко себя.

— Он не любит меня, — прошептала я. — Он любит её, бабушка. Он видит во мне её. Это… несправедливо.

Агафья Ивановна кивнула. — Знаю. Он цепляется за тень. За отголосок. И сам себе судьбу портит.

Я сглотнула. Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему пустой.

— И что же мне делать?.. — спросила я тогда, глядя на огонь в камине, будто он мог ответить за Агафью Ивановну.

Губы у меня дрожали, голос был сдавленным. — Мы помолвлены. Родители устроили всё. Мне… мне некуда бежать.

Старушка сидела в своём кресле, укутанная в вязаную шаль, перебирала спицы. Посмотрела на меня чуть искоса, хмыкнула — не осуждающе, а с иронией, будто знала этот разговор наизусть.

—Алексей, — протянула она, — упрямый, да. Строптивый, как жеребец с больной ногой. Но насильно — не женится. Не тот он человек. Пусть и видит в тебе свою Ирину — ты ему не Ирина. И если ты скажешь "нет", — по-настоящему, — он поймёт. С трудом, с кровью, но поймёт.

Я прикусила губу. — А родители? Они не поймут. Они не услышат. Матушка… она…

—Матушка твоя, — прервала Агафья, — крепка, не спорю. Но и она не всесильна. Ты сейчас, девонька, на распутье стоишь. Две дороги перед тобой.

Одна — смериться. Надеть платье покойной. Стать тенью, которую Алексей будет гладить по волосам, шепча другое имя. Мягко лечь в эту роль, как в гроб. Только знай — жизнь не любит насмешек. Она за это дразнение мстит.

А другая дорога — бороться. Сквозь страх. Сквозь позор. Сквозь крики родных и сплетни общества. Выгрызать свободу своими зубами. Сломать решётку клетки.

И вспомнить, что ты — та, чья душа в седле рождена. Не забывай этого. Тебя не просто так тянет в поле, к ветру, к скачке. Ты не создана для золотых цепей.

Я долго молчала. Слова бабушки остались во мне как горящие угли.Я знала — решение должно быть моим. Только моим. Не Алексея. Не матушки. Не даже бабушки Агафьи.

— А что будет с ним? — прошептала я. — Если я скажу "нет"?

— Я с ним поговорю, — ответила старушка. — Как в детстве. Напомню, кто он есть. Если у него осталась хоть капля совести — он отступит.

На следующее утро я поняла — мне нужно домой. Поместье Ордынцева, ещё вчера казавшееся спасением, вдруг стало тесным, душным…Словно воздух здесь тянулся с привкусом чужих воспоминаний. Не моих. Не живых.

Когда я сообщила бабушке Агафье о своём решении, она лишь понимающе кивнула — будто всё предугадала. — Езжай, душенька, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Только запомни: живут не по долгу, а по сердцу. По долгу — только умирают медленно.

Я молча подошла, обняла её. Впервые — по-настоящему. Старенькое тело под шалью было как травинка — лёгкое, будто она вся из воздуха и молитв.

Почему-то внутри защемило. Я не могла объяснить, откуда это чувство… Но мне вдруг показалось — мы больше не увидимся.

Я не плакала. Только сжала губы, кивнула Степану, и мы молча пошли к экипажу. Абрикосовые сады, ещё вчера такие тёплые и золотые, сегодня казались чужими.

В этот момент я знала — теперь мне предстоит последний акт этой пьесы. Бал. Маскарад. И развязка.

Глава 14.1 Танец перед рассветом

Родной дом встретил меня радостными лицами родителей. Казалось, я вернулась с великой победой — именно так сияла матушка, когда бросилась ко мне, почти не давая переступить порог.

Она говорила быстро, нараспев, будто боялась, что кто-то перебьёт: про венчание, про бал, про назначение даты. Мол, Алексей уже дал своё согласие — и осталось только «согласовать детали».

Я натянуто улыбнулась, слушая её. И, как всегда в такие моменты, не могла удержаться от одного вопроса: что она чувствует, глядя на меня? Видит ли она перед собой дочь — живую, мыслящую, страдающую? Или лишь удобную фигуру на шахматной доске, которую она с азартом расставляет для очередной партии?

Я искала ответ в её глазах, но видела в них только свет — не от любви, а от триумфа. Матушка победила. Пока что.

Она сознательно сводила меня с Алексеем. Использовала даже образ покойной жены, чтобы пленить его. Даже платье на тот злополучный бал было выбрано не мной — и теперь я знала, чьей тенью оно отбрасывало складки на пол.

Может ли мать поступать так? Разве мать не должна оберегать свою дочь, а не толкать её в объятия мужчины, который влюблён не в тебя, а в призрак? Я больше не знала ответа. И, может быть, не хотела знать.

Нет, мать не обо мне думает. Это скорее попытка утешить собственные амбиции, вписать фамилию Фроловых в гербы уездной знати. Подмять под себя все и всех, стать главной хозяйкой не только дома — но и чужих судеб. А я? Я — просто средство. Симпатичная пешка, которую легко поставить в нужную клетку.

Но я не стала устраивать сцен. Не сегодня.

Я не сказала ничего — ни об абрикосовых садах, ни о бабушке Агафье, ни, тем более, о портрете в запертой комнате.Зачем? Слова всё равно бы не спасли.

Я буду играть. Буду той, кем они хотят меня видеть. Улыбчивой, вежливой, покладистой. Буду невестой. Буду украшением бала. Буду молчать.

До поры. Пока не решусь. Пока не наберусь храбрости сделать шаг, от которого затрепещет сердце.

…

Эти дни пролетели незаметно — будто я сама стала частью их торопливого водоворота. Шёл пошив платья, назначались парикмахеры, обсуждался список гостей. Я пробовала улыбаться в зеркала, примеряя на себя роль счастливой невесты. И, кажется, у меня даже получалось. Я не отвечала на письма Алексея — каждый раз, когда брала в руки чернильницу, меня словно сковывало. Зачем писать, если всё скажу лично? Сегодня. На балу.

Я сидела перед туалетным столиком и рассматривала себя в зеркале. Кожа казалась бледнее обычного, но взгляд был твёрд.

На кровати, подперев подбородок ладонями, лежала Елена — и как всегда, смотрела на меня с той своей чуткой насмешливостью, которая не позволяла лгать. Даже себе.

—Когда я смотрю на тебя, — вдруг сказала она, прищурив глаза, — у меня дурное предчувствие. Ты ведь что-то задумала? Только не говори, что нет.

Я фыркнула, не оборачиваясь.

— Ну что ты выдумываешь… — пробормотала я, поправляя локон у виска. — Всё хорошо.

Но внутри меня что-то дрогнуло.Интуиция Елены всегда была чертовски точной.

Елена хмыкнула, всё ещё не сводя с меня взгляда.

— Ну и как у тебя дела с будущим супругом? — протянула она с лёгкой издёвкой. — Неужели ты и правда смерилась с этой… навязанной женитьбой?

Я медленно повернулась к ней, вглядываясь в её глаза.

—Мне жаль Алексея. Только и всего, — произнесла я ровно. — Но я не смерилась. И не смерюсь. Ни с его чувствами, ни с выходкой родителей. Просто… я должна принять это гордо. Без истерик, без позора. Как дворянка. С высоко поднятой головой.

Подруга усмехнулась, перекатившись на бок.

—Хотела бы я уметь так же держать лицо, как ты… — пробормотала она. — И что же ты будешь делать с Пожаровой? Мстить?

Я покачала головой, поднимаясь со стула.

—Маргарита теперь — наименьшее из моих зол. Она уже наказана… вниманием, которого не получает. Издеваться над ней — значит уподобиться ей. А я устала играть в грязные игры.

Тут раздался лёгкий стук в дверь. За ней стоял один из слуг, низко поклонившись.

—Сударыня, матушка просит вас спуститься к гостям. Бал скоро начнётся…

Я кивнула и глубоко вдохнула. В этот момент мне показалось, что всё вокруг замерло — как перед бурей.

Я шла по лестнице, по мраморным ступеням, в зале уже слышалась музыка. Как я и предполагала — он уже был здесь.

Алексей Семёнович. Высокий, статный, в парадном мундире, словно сошедший с открытки — имперской доблести. Такой бы точно пользовался успехом при дворе… если бы, конечно, захотел.

Он стоял рядом с моими родителями, и в тот самый миг, когда я появилась на лестнице, его взгляд замер.

Я увидела это — едва заметное движение плеч, как будто он задержал дыхание.

Он узнал наряд.

Тот самый, в котором на картине была его Ирина.

Нет, я не собиралась переодеваться в нечто экстравагантное. Я просто… воспроизвела. До последней складки. Только теперь этот образ был моим. Сегодняшний вечер должен был всё расставить по местам — и для него, и для меня.

Я сошла по ступеням вместе с Еленой, в лазурном платье, слегка приподняв подол, и почувствовала, как весь зал на мгновение стих. Волосы я собрала в высокую косу, как на портрете. И всё во мне — осанка, шаг, взгляд — говорило: «Посмотри внимательно. Кого ты видишь? Меня — или её?»

Мать первая нарушила молчание:

— Мы уж заждались тебя, дочь. — В голосе у неё слышалось странное ликование.

—Приводили себя в порядок… всего-то, — парировала я легко, под руку с Еленой. И добавила, улыбнувшись: — Для особого случая, как вы говорили.

Алексей всё ещё молчал. Потом, словно спохватившись, проговорил:

—Вы… ты… — он запнулся. — Прекрасна. Тебе и не нужно было ничего менять.

Рядом я услышала, как Елена едва не прыснула от смеха. Прямая речь Алексея каждый раз сбивала её с толку.

Мать шагнула ближе, хлопнула в ладоши.

—Пора, пора, дети мои. Гости собрались, ждут молодых!

Я протянула Алексею руку. Он взял её медленно, как человек, очнувшийся от сна. Поцеловал. И мы пошли, шаг за шагом, в зал, где нас встретили овации и вспышки радости, лицемерной и настоящей.

Я шла вперёд с улыбкой. Но внутри меня — нарастал отсчёт.

…

Первый танец, конечно же, пал на нас.

Он протянул мне руку, я — холодно, почти машинально — вложила свою ладонь в его.

Когда заиграли первые ноты вальса, и зал отступил, расплывшись в свечах и хрустале, я посмотрела Алексею в лицо.

Он смотрел на меня… нет, сквозь меня. Как на привидение прошлого.

«С кем ты танцуешь, Алексей Семёнович? Со мной… или с нею?»

— Ты совсем не отвечала на мои письма, — вдруг проговорил он. Голос был тихий, но с обидой. — Я… даже переживал.

Я протяжно фыркнула.

—Занята была. Прогуливалась по абрикосовым садам… в твоём поместье. Составляла компанию Агафье Ивановне.

Он замер. — Ты… была в моём поместье? Мне никто не сказал. Ни слова.

—Да. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Я узнала там многое.

Он слегка побледнел, будто что-то понял, но тут же задал новый вопрос:

— А… что тебе понравилось? Что хотелось бы изменить? Я хочу, чтобы тебе там было хорошо. Чтобы ты чувствовала себя дома.

От этого напора — от его рвения, будто он уже мысленно устроил меня на чужом месте, в чужой жизни — у меня закружилась голова. Я видела, как в его взгляде нет меня. Там — чей-то тень. Образ, к которому он тянется.

И я вдруг остро, как никогда прежде, почувствовала себя куклой. Чужой проекцией. Он не меня любил — он любил эхо.

Я чуть не разрыдалась. Но сдержалась.

—Кажется, вы торопитесь… — прошептала я. — Мы ведь даже не супруги.

Он опомнился. Хмыкнул, даже смутился.

— Но обязательно ими станем.

И я ощутила, как его рука крепче сжала мою талию. Танец продолжался. А я считала удары сердца.

Весь вечер я наблюдала за ним.

Словно в пьесе с заранее написанным сценарием, я повторяла каждое движение, каждый наклон головы, каждый легкий поворот кисти — так, как делала она. Покойная.

Этим секретом со мной неохотно поделилась бабушка Агафья. В своём письме она сначала написала, что я «зову беду и путаю судьбы», но всё же — передала несколько старых жестов, повадок Ирины.

Я прочла их… и затаила дыхание. Неужели всё действительно совпадает?..

Я решила проверить.

Поднесла чашку к губам — так, как она.

Улыбнулась уголком рта — как она.

Положила руку на сердце — её движением.

А Алексей…

Он смотрел так, будто встретил призрак. Нет, возрождённую любовь. Он не просто любовался — он впитывал каждый мой жест, как глоток воздуха. И чем дальше заходила эта игра, тем холоднее становилось в моей груди.

Он не видит меня. Он видит её. Он любит её — через меня.

Мне стало не по себе. Хотелось сорвать с себя это платье, распустить волосы, выбежать прочь из этого зала.

Но я осталась.

Стояла, улыбалась, играла дальше. А внутри себя ощущала, как та самая золотая клетка — сжимается, всё теснее и теснее.

Я — не Ирина. Я — Наталья. И я не стану чьей-то тенью.

…

Вторая половина вечера прошла в полусне. Я сидела с Еленой у балкончика, на узких пуфиках, и почти не слышала музыку — только гул мыслей у себя в голове. Веер безвольно вертелся в пальцах. Сердце стучало глухо, как будто изнутри просилось наружу.

—Наташа… — Елена вдруг накрыла мою ладонь своей. — Что с тобой?

Я медленно подняла глаза. Хотела соврать. Сказать что устала, что духота, что платье слишком тугое… Но посмотрела в её глаза и поняла — нельзя. Хоть кому-то я должна сказать правду.

— Он… не видит меня.Он смотрит — и видит её.

Ирина живёт в каждом моём движении. Кажется, я просто тень, зеркало…

Елена сначала не поняла, а потом — её лицо побелело.

Она вчиталась в мой взгляд. Её книжная, наивная душа вдруг ощутила всю глубину трагедии. Она кивнула медленно, по-взрослому. И вдруг прошептала:

— Но ты же Наталья. Ты — не отражение. Ты не должна позволять… Если тебе нужна помощь — я рядом. Даже отец поможет, если надо. Только скажи.

Я улыбнулась сквозь грусть. Моя милая, чистая Елена. Ей всё кажется возможным. Всё поправимым. Но эта игра слишком тонка. Здесь не бывает простых путей.

—Есть кое-что, что ты можешь сделать, — сказала я и, опустив руку в складки юбки, нащупала то, что хранила при себе с той самой ночи.

Заколка. Простая, медная, с узором, выгравированным по краю. Мы сделали её с Гришей — вместе, на празднике. Когда он смотрел на меня так, будто видел невесту весны. Когда в поле он…

Я прикрыла глаза, вспоминая его прикосновение. Его голос. Его поцелуй.

Внутри заколки — свёрнутая, крошечная записка. Моё сердце.

Я вложила заколку в руку Елены. Она молча развернула пальцы, увидела тайник — и всё поняла. Без слов.

— Ты уверена?.. — шёпот её дрожал, как листок на ветру. — Ты правда… хочешь бежать?

Я только кивнула. И в этот миг — впервые за долгое время — почувствовала свободу. Из распахнутого окна донёсся порыв ветра. Он развеял мои волосы, точно унося с собой страх.

— Я передам, — прошептала Елена. — Обещаю. Обязательно…

Она вдруг разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Я обняла её и гладила по волосам, стараясь не дать себе заплакать тоже.

Прощай, Елена. Прощай, детство.

Глава 14.2 Танец перед рассветом

Елена удалилась, чтобы привести в порядок макияж, а я осталась одна — и, должно быть, впервые за весь вечер почувствовала настоящий покой. Я медленно вышла на террасу. Воздух был прохладным, звезды над головой — неподвижны, как чужие глаза. Я глубоко вдохнула — и в этот миг увидела её.

Маргарита стояла чуть в стороне, будто спрятавшись от чужих взглядов. Одна. Хрупкая, в роскошном платье. Держа в тонких пальцах бокал вина, она задумчиво смотрела вдаль, куда-то за кроны деревьев.

Я сразу поняла: она не хотела быть здесь. Я видела её лицо, когда матушка объявляла дату венчания.

Как она побледнела. Как сжала губы до крови, лишь бы не расплакаться. Как тихо исчезла с танцплощадки, слившись с толпой…

Но долг — особенно дворянский — жесток и упрям. Он не разрешает чувств, он требует улыбки.

Я подошла. Она услышала мои шаги, медленно обернулась, вытирая уголок глаза. Когда увидела меня, прищурилась и с ядом прошептала:

—Пришла позлорадствовать? Всем уже ясно, что ты победила.

Я чуть фыркнула. — Нет. Злорадствовать — не в моём вкусе. Она молчала, но и не прогоняла.

Молчание между нами — как шаткий мост: не держит веса, но позволяет перебраться.

—Когда нас выслали из столицы, — начала я, — я была… счастлива. Думала, что наконец заживу без интриг, без наблюдений, без цепей. Я мечтала о свободе, Маргарита. О такой, о какой нам не рассказывали в институте благородных девиц.

Она продолжала молчать. Я чувствовала, как дрожит её бокал в руке.

— Но оказалось, что здесь, вдали от Петербурга, всё даже строже. Жестче. Теснее. Те же маски. Те же правила. Только стены ближе.

Маргарита фыркнула, даже не глядя на меня:

—Мне что, теперь тебя жалеть?

Я улыбнулась.

— Нет. Мне не нужно сочувствие. Но знаешь… мне повезло. Появился один человек. Он показал мне, что можно жить иначе. Без притворства. Без фамильных портретов на стенах и страха за репутацию.

Я замолчала. Маргарита смотрела на меня, не мигая. Я видела в её взгляде — она не понимала. Не верила.

—Скоро я уйду. Совсем. И больше никто не заставит меня быть кем-то… кроме самой себя. Я благодарна этому человеку. Он стал для меня настоящим светом.

Я развернулась, чтобы уйти. Но на полпути остановилась.

— Он никогда не полюбит ни тебя… ни меня. Пока сам не откажется от прошлого.

Я не ждала ответа. Повернулась и пошла в сторону зала, чувствуя, как ветер играется с подолом платья.

Позади, едва слышно, раздалось:

—Совсем с ума сошла…

Я усмехнулась. Пусть сейчас она не понимает. Но однажды поймёт. Обязательно поймёт.

Праздничный бал подошёл к концу. Один за другим экипажи выкатывались со двора, увозя гостей, утомлённых вином, музыкой и светской вежливостью. Я стояла на крыльце, скрестив руки перед собой. Матушка настояла — точнее, потребовала — чтобы я лично проводила Алексея.

Он вышел ко мне во дворе, как всегда — выпрямленный, собранный. Но в этот раз — с искренней, почти мальчишеской улыбкой. На глазах у всех он наклонился к клумбе, сорвал цветок — алый, словно метка — и протянул мне.

—Для самой прекрасной девушки вечера, — сказал он негромко, будто это была тайна только между нами.

Над крыльцом тут же раздался дружелюбный смех: «О, смотрите, Ордынцев и романтиком стал!» Кто-то хлопнул его по плечу. Он только усмехнулся, не сводя с меня взгляда.

Я взяла цветок. Лёгкая улыбка тронула мои губы — жест рефлекторный, будто бы выученный. Я посмотрела ему в глаза. И вдруг — впервые за всё это время — в них не было холода. Только свет. Чистый, почти тёплый.

И что-то кольнуло в сердце. Тонкой иглой.

Он действительно… счастлив. По настоящему счастлив. Но не мной. Образом, что выстроила моя мать. Призраком из прошлого. Окойной Ириной. Он смотрит на меня — и не видит меня. И всё же — он улыбается.

Я не имею права чувствовать вину.

—Берегите себя, Алексей Семёнович… и… будьте счастливы, — сказала я. Сказала тихо, но ясно.

Он чуть удивился. Потом кивнул, чуть склонив голову:

— Несомненно буду. Через неделю… когда мы обвенчаемся… Я буду самым счастливым человеком на свете.

Я ничего не ответила. Лишь крепче сжала в пальцах стебель.

Алексей шагнул к карете. У двери он обернулся — на прощание — и, всё с той же светлой улыбкой, сказал:

—Ещё увидимся, Наталья Александровна.

Карета тронулась. Я осталась стоять на ступенях, как статуя, с цветком в руке. И только когда звук колёс затих, я позволила себе прошептать — почти беззвучно:

—Вряд ли увидимся больше.

…

Я снова сидела в саду. Уже третий день подряд, в одном и том же кресле, с раскрытой книгой на коленях, которую почти не читала. Слуги, проходя мимо, украдкой бросали на меня взгляды — с недоумением, с любопытством. Кто-то, быть может, шептался, кто-то качал головой. Но мне было всё равно. Пусть думают, что я схожу с ума. Может, так и есть.

Невеста, у которой через несколько дней венчание, не должна проводить часы в одиночестве среди увядающих клумб. Не должна мечтательно глядеть в небо, словно ждёт знамения с небес. Но я ждала.

Я ждала знак. И он настал.

Где-то из глубины сада донёсся звук — короткий, но отчётливый: «ку-ку»… и спустя несколько секунд — ещё одно:«ку-ку».

Два раза.

Я закрыла глаза и сжала пальцы на обложке книги. Сердце заколотилось.

Два дня. Через два дня я уйду. Убегу.

Это был условный сигнал. Я сама предложила его. Гриша… он назвал меня кукушкой ещё тогда, в шутку, когда мы впервые обсуждали, как звери перекликаются в лесу. Он умел подражать голосам птиц — с точностью до дрожи. И теперь, этот голос стал для меня зовом свободы.

Я помнила свою записку. Через Елену я передала всё, что могла: план усадьбы, расписание караулов, слепые углы на заднем дворе…И я знала, он поймёт. И поможет. И придёт. Я услышала его. Значит, он уже рядом. Уже всё готовит.

Я встала, медленно, будто боясь спугнуть своё собственное решение. Книга соскользнула с колен, я не подняла её.

Скоро всё закончится. Или начнётся.

Шаг за шагом я направилась в свою комнату. Сегодня мне предстояло многое. Я села за стол и достала бумагу. Руки дрожали.

Первым я написала письмо Елене. Я поблагодарила её за всё — за дружбу, за верность, за слёзы, за заколку. За то, что не пыталась остановить меня. Слов было немного, но каждое — с душой. Она поймёт.

Затем — два письма для Агафьи Ивановны. Одно — лично ей. Я написала, как благодарна за всё, что она сказала мне. За то, что открыла глаза.

Написала:«Я выбрала путь, который зовёт моё сердце. И я не променяю седло на клетку — пусть даже золотую».

Второе — для Алексея. Старушка передаст. Он заслуживает знать.

Я сидела, глядя на сложенные письма, и чувствовала, как сердце моё стучит, как крылья — ещё слабо, но уже по-настоящему — поднимаются во мне. До ветра… До ветра осталось два дня.

Я сложила последнее письмо и откинулась на спинку стула. Вздохнула. Казалось, пальцы всё ещё дрожали — не от усталости, а от напряжения, которое не покидало меня уже несколько дней. Мне казалось, я — как скрипка, натянутая до предела: чуть сильнее — и лопнет струна.

В этот момент в дверь тихо постучали. Я вздрогнула.

—Войдите… — прошептала я, чувствуя, как по спине прокатился ледяной озноб.

В комнату вошла матушка.

Она не выглядела гневной или торжествующей, как бывало раньше. На её лице была маска мягкости, но в её глазах всё равно сквозило то самое — надменное, несгибаемое, как у всех из рода Фроловых. Она села на край кровати, сложив руки на коленях, как будто пришла поговорить по душам. Необычно. И… тревожно.

—Как ты себя чувствуешь, доченька? Всё ли хорошо? — спросила она, не глядя мне в глаза.

Я молча кивнула. Каждое слово застревало в горле.

Она продолжала. Говорила, что всё делает ради моего блага. Что Алексей — партия исключительная. Что не каждая девушка может рассчитывать на столь выгодный союз. Она говорила красиво. Убедительно. Почти по-матерински. Почти.

Я смотрела на неё и чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Я не могла больше молчать.

— А если… — я с трудом проглотила ком — если я не хочу замуж? Пока. Хочу быть одна. Самой по себе?

На её лице промелькнула гримаса раздражения. Она фыркнула:

—Что за глупости ты несёшь, Наталья? Это недостойно благородной девушки. Вольнодумство не красит. Ты — не простолюдинка. У нас не так. У нас долг, честь, семья.

Внутри я криво усмехнулась. Вот она, истина. Мать никогда не отпустит меня добровольно. Никогда не поймёт, что я не вещь, не символ её победы над уездом. Я — просто я.

Когда она ушла, с холодной улыбкой и уверенной походкой победителя, я долго сидела молча, глядя на пол. А потом — встала. У меня оставалось ещё одно важное дело.

Я провела остаток дня с Лёвушкой. Мы гуляли по саду, играли в слова, он показывал мне, как дрессирует своего упрямого пони. Я старалась улыбаться, ловить каждый его взгляд, каждый смешок. Он — единственный, кто никогда меня не предал. Кто любит меня просто так.

Перед сном я поцеловала его в макушку и задержалась у кровати чуть дольше обычного.

Под подушку я спрятала для него небольшой конверт.

Письмо. Написанное на французском, чтобы взрослые не сразу поняли, если найдут. А Лёвушка… он будет читать его долго. Может, со словарём, может, с помощью наставника. Но он поймёт. Я написала, что люблю его. Что не бегу от него. Что просто иду за ветром. За свободой. И что однажды мы обязательно встретимся — в новом мире. Где он сможет быть кем угодно, а я — просто его сестрой, без масок и титулов.

После ужина я неслышно прокралась в кабинет отца, неся на подносе легкий перекус и чашку тёплого чая. Он, как всегда, был погружён в бумаги — помимо подготовки к венчанию, на него свалились и дела уездные.

Его лицо было сосредоточенным, губы поджаты, рука машинально чертила что-то в записях. Он не заметил моего прихода, пока я не поставила поднос на стол.

— Ты забыла, как стучаться? — проворчал он, не поднимая взгляда. Но в голосе не было злости. Я усмехнулась.

—Забыла. Но помнила, как заварить тебе чай с бергамотом.

Он всё-таки взглянул на меня — и уголок его рта дрогнул. — Садись, коль пришла, — буркнул он и потянулся за чашкой.

Я устроилась в кресле напротив, как бывало в детстве, когда приходила смотреть, как отец правит бумаги. Тогда он был для меня титаном — строгим, непоколебимым, как скала.

Сейчас… сейчас я видела в нём усталого мужчину с упрямыми чертами, который делал как умел. Который, возможно, не всегда понимал, как быть отцом — но всё равно по-своему любил.

Мы молчали несколько минут. Потом я вдруг спросила:

—Папа… а о чём ты мечтал в юности?

Он оторвал взгляд от бумаг. Долго смотрел на меня. Словно впервые за долгое время видел не дочь, а просто человека, у которого есть право спросить.

—Мечтал?.. — переспросил он, как бы пробуя это слово на вкус. Затем откинулся на спинку кресла и усмехнулся. — Знаешь, в лицее мы с друзьями клялись, что объездим всю Европу. Вдоль и поперёк.

Помолчал, потом пробормотал уже тише, почти с мальчишеским смешком: — …И побываем в самых лучших кабаках Парижа.

Я прыснула со смеху, прикрыв рот ладонью.

Отец покраснел. — Только не вздумай говорить об этом матери, — предупредил он, посерьёзнев.

— Конечно, не скажу, — усмехнулась я и подошла к нему.

Наклонившись, поцеловала в лысеющую макушку — так нежно, как будто прощалась.

—Спокойной ночи, папа.

Он буркнул что-то невнятное, а я вышла, прикрыв за собой дверь.

В груди жгло. Он, конечно, не идеален. Но я знала: он бы не держал меня, если бы всё зависело только от него. Он слишком любил мать. И, быть может, меня — просто не умел по-другому.

Глава 14.3 Танец перед рассветом

Утро выдалось ясным и таким… обманчиво спокойным. Солнце лилось в окно ровным, ласковым светом, будто ничего не знало о моих планах. Я проснулась до рассвета — сердце колотилось в груди, словно пробуждённое тревожным сном. Сегодня… Сегодня всё изменится.

Я долго лежала, глядя в потолок. Казалось, дом дышит, слушает, подглядывает. Доски под полом скрипят не так, шторы колышутся слишком резко. Я почти ждала, что вот-вот кто-то войдёт и скажет: «Мы всё знаем».

Но вместо этого вошли служанки, как всегда — с лёгкими поклонами, с привычными вопросами, с лентами в руках. Всё было по расписанию, как в театре. Только вот я — больше не актриса. Я — беглянка, что улыбается и машет, пока её лодка уже отвязана от берега.

Они заплели мне волосы, надели светлое платье. Слишком светлое. Слишком чистое, как будто смеялись надо мной. За столом уже ждали отец, мать и Левушка. Всё было… как всегда. Но и не как всегда. Вилки звенели о фарфор чуть громче, слова казались чужими.

— Мы тут с отцом подумали, — начала матушка с той своей напускной мягкостью, от которой я всегда чувствовала себя в клетке, — что стоит заранее подготовить комнату в поместье. Для тебя и Алексея. Вдруг вы захотите навестить нас после венчания.

Она улыбалась так тепло. Будто бы искренне. Будто бы не загоняла меня в этот союз, словно я пешка в шахматах.

Я кивнула. Натянуто. Как кукла.

—Конечно, матушка. Как вам будет угодно.

Мне хотелось разрыдаться. Но вместо этого я намазывала масло на хлеб, будто всё хорошо. Всё прекрасно. Ведь у меня будет муж, дом, комната для визитов. И не будет седла. Не будет свободы. Не будет… меня.

Левушка, как всегда, спас меня.

—Наташ, — зашептал он, придвигаясь ближе. — Мой пони совсем закапризничал… Он ни в какую не хочет гулять. Поможешь?

Я кивнула и тронула его волосы — родные, мягкие, тёплые. Только он никогда не предавал.

После завтрака мы с ним долго возились во дворе. Я гладила понурого пони, уговаривала его выйти, щекотала морду Левушки перьями, что торчали у него из шапки. Он смеялся, я смеялась с ним. И только внутри всё жгло: это — прощание. Может быть, он ещё не понимает, но я уже знала — это наш последний такой день.

А день и впрямь тянулся бесконечно. Часы будто шли вспять. Всё происходило как обычно, но каждое движение казалось мне тяжёлым. Как будто воздух сгустился. Как будто стены наблюдали.

Я вышла в сад. Села на ту самую скамью, где читала последние дни, делая вид, что всё в порядке. Но теперь я не могла ни читать, ни думать. Я просто смотрела, как солнечные пятна играют в листве, как пчёлы лениво кружат у цветов. Мир был прекрасен — и равнодушен.

Сегодня ночью я уйду. В седле. В темноте. Навстречу неизвестности. Но сегодня днём — я всего лишь дочь. Всего лишь невеста. Всего лишь актриса, играющая свою последнюю роль.

К обеду приехала Елена. Я сразу поняла по её взгляду, что она всё прочла — и поняла. Она умела читать не только письма, но и между строк.

Я встретила её с улыбкой, стараясь скрыть дрожь в пальцах, пока мы шли в мою комнату. Слуги не обратили внимания — они привыкли, что мы частенько уединяемся для бесконечных разговоров о нарядах и поэзии.

Но в этот раз было не до пустых разговоров.

Мы заперлись в комнате, и я сразу перешла к делу. Я протянула ей мешочек с серебром, сшитый из подкладки старого плаща, и несколько украшений, что могли бы сойти за родовое приданое. Голос дрожал, но я держалась.

Попросила её обменять их на чеканные монеты. Немного — только то, что можно спрятать в карман платья или зашить в пояс. Я не могла этого сделать сама. Любое движение вне дома за эти дни — как вспышка в темноте. За мной следят. Я это чувствую.

Елена всё поняла. Молча кивала, но в глазах у неё стояли слёзы. Я знала, что она будет плакать. Но я не ожидала, что это будет так… беззвучно. Словно в ней уже что-то оторвалось.

Половину дня мы провели в шёпоте, почти боясь собственного дыхания. Я пыталась успокоить её, повторяя, что мы ещё обязательно увидимся. Не здесь, не сейчас — но обязательно. Где-нибудь на другом краю карты. Где ветры другие, и земля не знает слова «поместье».

Она ревела каждую секунду. Настолько, что я испугалась: вдруг кто-нибудь услышит за дверью. Вдруг вся эта хрупкая конструкция рухнет. Вдруг мой план станет известен до заката.

С трудом, с лаской, с уговорами, я выпроводила её. Она обняла меня, будто в последний раз. И, наверное, так оно и было. Я не знала, увижу ли её снова. Но сказала себе — не сейчас. Сейчас не время для слабости.

Я закрыла дверь. И только тогда позволила себе выдохнуть.

Сославшись на лёгкое недомогание, я велела служанке никого не пускать. Пусть думают, что у меня мигрень — или слёзы от предсвадебного волнения. Пусть. Главное — оставить меня одну.

Я открыла ящик комода. И нашла его — то самое платье. Простое, свободное, в казачьем стиле, сшитое из плотной ткани, выстиранное до мягкости. Я купила его ещё тогда — перед самым первым балом в этом уезде. Купила из каприза. И как же оно пригодилось.

Я переоделась быстро. Движения были точными, уверенными. Как будто не я, а кто-то другой — новая я — собиралась в дорогу. Я сплела косу — крепко, надёжно, чтобы волосы не мешали, когда мы рванём в степь. Посмотрела в зеркало.

В отражении — невеста исчезла.

Передо мной стояла девушка, готовая к бегству. Не светская леди, не дочка генерала. А та, кто выбрала путь, даже если он ведёт в темноту.

Я тронула край зеркала, словно прощаясь.

—Жди, — прошептала я. — Я иду к себе. К жизни.

Я бросила взгляд в окно — вечер уже опускался на сад, небо потемнело, и по листве скользили первые тени. В груди кольнуло. Время. Совсем скоро. Я подошла к тумбочке, в который спрятала свои вещи — немногое: простая кофта, лёгкая накидка, перчатки и всё, что нужно в дороге верхом. Всё проверено по нескольку раз, всё на месте. Сердце стучало, как у лошади перед скачкой — в груди, в горле, в висках.

И вдруг — стук в дверь.

Я едва не выронила свёрток. Кто? Служанка? Или… неужели… мать? Но они с отцом уехали к друзьям, точно помню. Меня бросило в холод. Что, если их план раскрыт? Что, если Григорий уже пойман?.. Я заставила себя выдохнуть.

—Войдите, — сказала я, стараясь говорить ровно. В крайнем случае — скажу, что перебирала гардероб. Примеряла. Сама не знаю зачем. Женская прихоть.

Дверь открылась — и вошёл он.

Алексей.

На мгновение мир померк. В голове с силой пронеслись все возможные ужасы. Меня разоблачили. Он пришёл схватить меня за руку, позвать на исповедь, заковать в кольца будущей свадьбы… Я похолодела.

Но он улыбался. И в руках держал… корзину абрикосов.

— Ты выглядишь… необычно, — сказал он с тихим смешком, разглядывая мой наряд. — Неужели ты решила ограбить свою служанку? Это совсем не в твоём стиле.

Я натянуто улыбнулась. Хочется что-то ответить, но язык будто прилип к нёбу.

— Ты поздно… — сказала я, глядя то на окно, то на него. — Я не ждала гостей.

— Я просто… проезжал мимо, — ответил он, опуская взгляд, будто ему самому неловко. — Захотел пожелать тебе спокойной ночи. И… вот.

Он поставил корзину на стол. Абрикосы. Такие, как растут только в его поместье. Тёплые, чуть припылённые. Я сразу узнала этот сорт.

—Мимо проезжал, — повторила я про себя. Уголки губ дёрнулись. Вижу, как "мимо" ты ехал, Алексей Семёнович…

Он подошёл ближе. Я чувствовала, как взгляд его скользит по моему лицу, по плечам, по этому простому платью — тому самому, в котором я собиралась бежать. Он ничего не сказал. Но молчание было громче любых слов.

Алексей скользнул взглядом по комнате и вдруг замер. Я проследила за его взглядом — на моём столе, аккуратно сложенные, лежали принадлежности для верховой езды. Уздечка, перчатки, ремни…

—Странно, — задумчиво сказал он. — Я думал, такие вещи обычно хранятся в конюшне. Что они делают здесь?

Сердце моё сжалось, словно пойманное в ловушку. На секунду всё вокруг замерло. Я посмотрела на стол, потом медленно повернулась к нему.

— Я… — произнесла, стараясь говорить ровно. — Хочу завтра утром выехать на Лилии. Чтобы не будить конюха раньше времени, решила всё приготовить заранее.

Он понимающе кивнул, но я заметила, как в его глазах вспыхнуло что-то ещё — азарт или, может быть… предчувствие?

—Завтра я свободен, — сказал он, оживившись. — Если ты не против, я бы с удовольствием составил тебе компанию.

Я замерла. Ответ был очевиден, если я откажу — он заподозрит неладное. А если соглашусь…

—Это было бы неплохо, — выдохнула я. — Мы можем устроить гонку. Лилия против твоего Уголька. Посмотрим, кто кого.

— В этот раз, — улыбнулся он, — я вас не отпущу.

Я улыбнулась в ответ и повернулась к окну, всматриваясь в тьму. Где-то там, в густом саду, должен был появиться Григорий. Я ловила каждый звук, каждый шелест… Только бы Алексей не заметил.

—Наташенька… — вдруг произнёс он.

Я медленно повернулась. В его голосе звучала растерянность и что-то очень личное.

—Это странно… — продолжил он. — Я смотрю на тебя — ты здесь, рядом. Но… будто далеко. Будто ускользаешь от меня. Как дым.

Меня окатило холодом. Он чувствует. Чувствует, что я не с ним — ни сейчас, ни в мыслях, ни в сердце.

Я усилием воли выдавила из себя лёгкую улыбку.

—Вам стоит прекратить беседы с Леной, — сказала я. — А то вы перенимаете у неё склонность к романтизму и мечтательности.

Он рассмеялся, мягко, по-настоящему. И я почувствовала, как внутри сжалось всё — от вины, от нежности, от страха.

Он сделал шаг ко мне. Поцеловал мою руку. Долго держал её в своих пальцах. Его глаза говорили больше, чем он сам. Он хотел большего. И он сдерживался.

— Не буду вас мучить, — тихо сказал он. — Увидимся завтра?

Я кивнула. Не доверяя голосу.

— До завтра…

Он задержался на мгновение. Потом повернулся и ушёл.

Как только дверь за ним закрылась, я рухнула на пол. Подогнув под себя ноги, прижав ладони к груди, чтобы унять бешеное биение сердца.

Мне было жаль его. По-настоящему. И было стыдно за ложь.

Но… я написала ему письмо. В нём вся правда. Он поймёт. Он должен понять.

Глава 14.4 Танец перед рассветом

Я услышала… кукушку.

Один короткий крик, за ним второй. Сердце ухнуло в грудь. Он здесь. Гриша.

Я поднялась на ноги. Мои пальцы дрожали, но я заставила себя быть собранной. Осмотрела комнату — всё было готово. Сверток с вещами, перчатки, пояс. Осталось сделать последнее… последнее, что я могла.

Я прокралась в комнату матери. Там, среди флаконов и шелков, я оставила письмо. Не с упрёками — с правдой. Простой и ясной. Я любила её… но я не могла быть ею.

Затем — кабинет отца. На краешке его рабочего стола — ещё одно письмо. Тихое «прости», написанное между строк. За то, что я нарушаю их мечты, чтобы исполнить свою.

И, наконец, я остановилась у дверей Левушки. Он спал, свернувшись калачиком, как всегда. Я подошла к кровати и поцеловала его в лоб.

—Наташа?.. — сонно прошептал он, приоткрыв глаза. — Что ты тут делаешь?

Я улыбнулась сквозь слёзы.

—Пришла… попрощаться.

—Куда? — пробормотал он, зевая. — Куда ты идёшь?

—Навстречу мечте.

Он кивнул, будто понял.

—Иди. Только… будь счастливой, хорошо?

Он снова уснул, а я долго стояла, глядя на его лицо. Мне нужно было это благословение.

Вернувшись в комнату, я открыла окно настежь. Прохладный ночной воздух ударил в лицо. На подоконнике в своей клетке радостно пела канарейка. Последняя пленница в этом доме.

Я открыла дверцу.

—Вперёд, к свободе, — прошептала я.

Птичка колебалась лишь миг — и вспорхнула, взмыла в воздух, унеслась в тьму, растворяясь в порывах ветра.

Я тоже была готова. Готова вспорхнуть. Последний взгляд на комнату — на отражение себя в зеркале, на детские игрушки на комоде, на пустой стул у стола. Всё позади.

—Вперёд к свободе, — повторила я, будто обряд.

Схватив вещи, я выпрыгнула в окно и мягко приземлилась на землю. Впереди — ночь, сад, шёпот деревьев и… он. Григорий.

Я проскочила в сад — и на мгновение замерла, вглядываясь в темноту.

Он вышел из тени деревьев, словно вырос из самой ночи. Высокий, решительный, с напряжённым лицом. В следующее мгновение его руки обвили меня, сжали крепко, будто боялся, что я — мираж, растаявший от прикосновения.

— Ты пришла… — выдохнул он.

Но я не ответила — лишь подняла лицо, и тогда он поцеловал меня. По-настоящему. Нежно, неторопливо, но с такой силой, будто за этот один миг хотел сказать всё, что копилось в сердце. Я закрыла глаза и утонула в этом поцелуе — долгожданном, родном, настоящем.

Когда он отпрянул, в глазах его горел огонь.

— Я… я боялся, — признался он тихо. — Когда увидел Ордынцева входящим в дом — мне показалось, всё пропало. Я думал, ты не придёшь… что они тебя остановили.

Я коснулась его щеки.

— Я почти не пришла… Но… — я улыбнулась, — бабушка Агафья сказала мне, что моя судьба — седло. А я не готова променять его ни на какой покой. Даже на золотую клетку.

Он рассмеялся — негромко, облегчённо. Снова прижал меня к себе, а потом взял за руку и повёл по тропинке, укрытой ночной тенью.

Мы добрались до конюшни. Всё было так, как я написала в письме. Смена караула, слепая зона, отпертая калитка… Лилия тихо ржала в загоне, будто узнав меня.

Мы быстро оседлали её. Гриша взял поводья, и я, глядя на родной дом, в последний раз, почувствовала, как сердце замирает. Словно оно прощалось — с девочкой, которой я была.

—Готова? — спросил он.

Я кивнула.

—Всегда была.

И мы выехали — в ночь, в свободу, в наше завтра.

На опушке леса, в серебристом сиянии луны, нас встретили неожиданные знакомые.

Из темноты вышел Михаил, потирая руки от прохлады, а следом за ним показался Батыр — повзрослевший, крепкий мальчишка, в чьих глазах всё ещё сверкала прежняя решимость.

Он спрыгнул с пони и, не сказав ни слова, бросился ко мне.Я, соскочив с Лилии, подхватила его в объятия — тёплого, родного, дорогого.

— Ты подрос… — улыбнулась я. — И потяжелел, шалун.

— Я ел кашу! — гордо ответил он и прижался к ней крепче.

— С тобой хорошо обращались? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

—Лучше некуда, — ответил мальчик. — Михаил научил меня стрелять! И не только.

—Вот именно, — подал голос Гриша, отводя взгляд и хмурясь. — Эти два остолопа увязались за мной. Сказали, по-другому нельзя. Всю романтику испортили.

—Остолоп сам! — не растерялся Михаил, бросив в него огрызком яблока. — Эту юную наивную леди я не доверю волку в овечьей шкуре. Так что буду ехать с вами — голосом разума. А Батыра, ясное дело, одного не оставим.

Гриша фыркнул, Батыр согласно кивнул, я засмеялась. И впервые за долгое время — по-настоящему.

— Ну что ж, — проговорила я, — значит, нас четверо. Вчетвером и поедем.

Мы переглянулись. Один за другим сели верхом.

Позади оставалось всё: родовое гнездо, шепоты в салонах, ядовитые улыбки, свадебные перстни, холодные коридоры и мечты, обёрнутые в чужие ожидания.

А впереди была только дорога.

Дорога сквозь ночь, сквозь вольный ветер, сквозь лес и звёзды — к новому дню. К себе.

Под сиянием полной луны, мы скакали прочь — от правил, от приказов, от прошлого.

И теперь я была по-настоящему жива.

Конец.