Белая лань Нуэла

Пролог

Патрик Карнуэл занимался совершенно неподобающим главе клана делом, так заявили бы соседи, но и он сам, и его люди, конечно же, не считали зазорным самоличную заточку вождем ножей. Патрик хотел, чтоб все дела на землях его клана спорились, а как известно, хочешь сделать хорошо — сделай сам. Вот Патрик и делал. Там, где обычно главы клана лишь контролировали процесс или оценивали результат, вождь Карнуэлов мог запросто отогнать кузнецово подмастерье от наковальни или взяться за плуг. Лишь в одном месте его воля слабела — на кухне, где безраздельно правила мать. Впрочем, хозяйственными делами замка и всего Нуэла заведовала тоже она, через своих многочисленных помощниц, сама-то Эилид последние годы почти уже не покидала замковых стен, порядком сдав здоровьем. Патрик тогда всё никак не мог взять в толк, почему так вышло, ведь мать на его памяти всегда была красивой, бодрой, храброй… Многочисленных поклонников не останавливало даже то, что у её сына у самого уже дети… А потом едва ли не в одночасье волосы матери побелели, лицо испещрили морщины, кожа на руках ссохлась… Нет, старость не испортила эту женщину, скорее даже добавила величия гордой осанке и высоко вздернутой голове, но старость матери показала Патрику, что никто не вечен и время всё же идет… Даже смерти жён так на него не повлияли, как белоснежные волосы Эилид Карнуэл…

Патрик отложил точильный камень, придирчиво осмотрел лезвие ножа, довольно кивнул сам себе и отправил оружие в ножны. Мальчишки, что, стоя в стороне, наблюдали за ним, тут же подорвались: один, вихрастый, протянул фляжку, второй достал из короба очередной нож, поспешно освобождая его от ножен, третий заменил миску с маслом…

Патрик всем им улыбнулся, добродушно хмыкнув в усы. Надо же, вроде сам ещё вчера мальцом так же рвался помогать деду и дядьям, а уже разменял четыре десятка вёсен… Быстро время летит, быстро…

Патрик уже взялся снова за оселок, как со двора замка услышал какой-то шум.

Мальчишки тоже подобрались: как же, что-то творится, а они не там! Решив сделать перерыв и узнать заодно, что же так взволновало народ, Патрик наскоро вытер руки о дерюгу и направился вслед мальчишкам к воротам. На центральной площадке было не протолкнуться, но главе клана место освобождали, едва завидев.

— Белая лань! Это Белая лань! — восторженно шелестела толпа, и, пробравшись через человеческий затор, Патрик увидел её.

Эилид Карнуэл, Белая лань Нуэла, его почтенная мать, гордо шествовала к воротам. Несмотря на теплую погоду, на ней был простой твидовый плащ поверх платья из тартана клановой расцветки, скрывающий фигуру. Ни украшений, ни богатых тканей — ничего не показывало статус этой женщины. Лишь белые волосы в высокой прическе и следы былой красоты на лице, прямая спина и лёгкая поступь давали понять, кто стоит сейчас среди толпы.

Но Патрик знал, чего матери стоит этот проход. Он тут же протолкался к ней, подал руку. Эилид не стала артачиться, как бывало раньше, ещё всего лет пять назад, приняла руку, тяжело опёрлась на неё. И дальше они шли уже вдвоём.

Народ в замке и на улицах города, что начинался сразу за его воротами, едва ли не ликовал: старики умилялись виду матери и сына, вспоминали былое время, молодежь во все глаза смотрела на «ту самую Белую лань». Вождя в городе видели каждый день, его героическую мать последнее время — от силы пару раз в год.

— Если ты собиралась выйти в город, почему не сказала? — без упрека, но с неудовольствием спросил Патрик. — Сама же знаешь, мне спокойнее, когда с тобой кто-то есть…

— Я ещё пока не немощная старуха, — сверкнула оленьими глазами Эилид. — И я каждый год в этот день хожу на Кнок-Атар, но ты, как и любой мужчина, не запоминаешь даты.

— Ах, да. Прости. Я слишком занят…

— Заточкой ножей для молодняка, чтоб помнить, что в этот день ровно тридцать лет назад твой дед и его старший сын полегли за честь клана.

— Не начинай. И я до сих пор не знаю, как именно попрали эту честь.

— И не ты, и никто другой. Достало и того, что я рассказала о том бесчестье отцу и братьям. Не хватало ещё, чтоб бабье судачило о том, какой прекрасный муж мне достался.

— Ты сама его выбрала, — тихо заметил Патрик, — и это было почти полвека назад, неужели кому-то есть до этого дело?

— Есть. И ещё через полвека будет. Не забывай, Лэчи Мохнатый бок, твой дед и мой любимый отец не побоялся восстать против всего запада ради этого дела!

— Мы же воевали только с Кардоррами и их подпевалами, это не весь запад.

На это мать лишь гордо промолчала, но руку не убрала, продолжая упорно идти в сторону холма Кнок-Атар, где были похоронены её отец и старший брат. Холм, поросший вереском и обложенный по низу камнем был не то чтобы скрыт от человеческих глаз, но сюда редко, кто приходил просто так.

Когда они подошли к подножию холма, Эилид с трудом передвигала ноги, опираясь на сына уже всем телом. Патрик костерил себя на чём свет стоит за то, что не додумался поманить за собой кого-нибудь с телегой. В городе мать ни за что не села бы в неё, но потом, подальше от людских глаз, он этот вопрос уж как-нибудь решил бы.

Кое-как забравшись на холм, они замерли в молчании. Мать даже прикрыла глаза, словно говорила в мыслях с отцом и братом, Патрик же без особого любопытства рассматривал невысокий менгир, под которым хранился пепел его героических родичей. Городской клирик, этот сухой визгливый сморчок, до сих пор не оставлял попыток взбесить Патрика своими постоянными требованиями перенести прах в замковую усыпальницу или на городское кладбище. Или, на худой конец, установить человеческое надгробие, а не этот изрисованный каракулями валун. С его предшественником таких сложностей не было, этого же прислали из Даринширна, куда он попал из столичной Камры. Клирика откровенно злили это назначение и «северные варвары, полные суеверий и заблудшие в своих грешных верованиях». Сперва этот умник попробовал влиять на Эилид, как на старую почтенную женщину, к мнению которой все прислушаются, но после первой же проповеди мать, с сочувствием глядя на молодого ещё ведь мужчину, заявила, что не желает видеть его во дворе замка, пока он не наведается к любвеобильной Эдме и её пышным холмам. А уже после, подобрев и успокоившись, он может предстать перед ней снова. Эдме, добродушная красивая вдовица, с готовностью поддержала предложение Эилид, но клирика в замке вот уже лет десять так никто не видел.

— Мать… Ты не подумай дурного, но сейчас ты — единственная, кто знает, что было в те года, — со вздохом произнес Патрик, решившись попытать удачу. — Уйдешь ты, никто не будет помнить, а это ли не самое страшное в нашей жизни? Полвека почти прошло. Белая лань, расскажи.

Эилид медленно открыла глаза, перевела взгляд на сына:

— А вдруг случится так, что ты возненавидишь меня? Решишь, что я сломала твою жизнь?

— Тебя это страшит? Что я осмелюсь тебя осуждать? Мама, ты — моя мать. Ты дала мне жизнь, ты в праве её отнять. Никогда и ни за что я не посмею судить тебя. Я только хочу знать. Как твой сын, как глава клана, коим стал лишь благодаря тебе.

Эилид молчала долго, а потом тяжело вздохнула:

— Давай вернёмся в замок. Я устала стоять.

Патрик поджал губы, скрывая свою досаду, и подал матери руку, которая дрогнула, едва он услышал…

— Я уже устала стоять, а рассказ будет долгим.

Глава 1

Патрик нашёл мать в гербовом зале, в кресле у жарко растопленного камина в окружении внуков. Четырехлетний Грегг, как самый младший, гордо восседал у бабушки на коленях, упорно стараясь не клевать носом слишком явно.

Солнце давно уже скрылось за горами, замок постепенно отходил ко сну, но дети, все семеро от самых старших парней, до малышни, до сих пор были не в своих комнатах. Няньки сидели тут же, за столом, и чесали языками, но стоило Патрику шумно выдохнуть, все разом подскочили на ноги и, охая, принялись отдирать детей от бабушки и уводить спать. Каждому их них Патрик кивнул, каждого погладил по голове или хлопнул по плечу в зависимости от возраста, каждого обнял. Лишь Грегга взял из рук няньки и, обняв, поцеловал в лоб. Не хотелось выделять кого-то из детей, но этого мальчишку Патрик старался не обделять вниманием особо. Его мать, нежная хрупкая Эйнли, ушла слишком рано, не успев передать свою любовь первенцу. Грегг мать даже не запомнил.

— Па, ба рассказала про снежных козлов. Ты покажешь нам их? — с трудом разлепив глазки, спросил мальчик.

— Конечно, покажу. Завтра мне напомни, и пойдем на них смотреть, — тихим голосом пообещал Патрик.

— Биттен и Аод тоже хотят посмотреть, ты их возьми с нами, они вредничали, но хотят, я знаю.

— Мы все пойдем, — пообещал Патрик, прижавшись щекой к пушистой головке и пожелав сыну сладких снов, передал его на руки няньке.

Когда дверь в зал закрылась, Патрик потер уставшие глаза и прошел к столу, где заметил глубокую миску с овсяным печеньем, половину ягодного пирога и высокие бокалы с остатками кранахана. На каминной полке стоял хромированный чайник, к радости Патрика — горячий. Осень вступила в свои права, вечерами сильно холодало, и, хотя замок уже начали отапливать, придя с улицы, хотелось согреться и нутром. Заварив чаю себе и матери, Патрик с наслаждением опустился в глубокое кресло и вытянул ноги.

— Чем скорее я тебе всё расскажу, тем спокойнее станет у меня на душе, — тихо произнесла Эилид, грея руки о чашку.

Патрик не стал отвечать, чтоб не сбить мать с настроя, да и овсяное печенье оказалось на диво вкусным, совсем свежим.

— Это всё началось… ну да, почти полвека назад. Пятнадцать лет я жила спокойной жизнью, счастливая, в кругу любящих родителей и братьев. Детские забавы, учеба и обязанности, игры. Я ни в чём не знала горя и нужды. Но мой срок подошёл, и жизнь начала меняться…

Дирижабль вольготно и плавно плыл в сторону замка, постепенно снижаясь. На корпусе гондолы легко различался натянутый стяг, указывающий на принадлежность дирижабля и команды к клану, что владел этими землями.

Юная Эилид замерла на парапете замковой стены, едва стоя на месте от нетерпения. Внезапно поднявшийся ветер трепал подол её юбки из красного с зеленой, белой и синей ниткой тартана. Толстые светлые косы распушились, и волосы лезли в лицо, но Эилид упорно стояла на стене, рядом с площадкой, куда должен будет причалить небольшой дирижабль.

— Эилид, — раздался позади строгий голос матери, и девушка, поджав губы, осторожно обернулась.

Так и есть, Блэир Карнуэл, в девичестве Карлинн, стояла рядом, придерживая на груди плед той же расцветки, что и платье, как своё, так и дочери. Её волосы, уложенные вокруг головы, удивительным образом не растрепал ветер, они венчали голову Блэир, словно огненная корона.

— Мама? — Эилид подняла тонкую бровь, в надежде, что Блэир сама скажет, чем она недовольна: мать явно была не в духе, а если такое случалось, домашние старались или скрыться с глаз её подальше или умилостивить. Хоть в Блэир и было меньше пяти футов роста, рука у неё — тяжелая, как и взгляд, а пылкий нрав известен всем в Нуэле.

— Слезь со стены, Эилид, прошу тебя, — Блэир приблизилась к дочери, потянула её за подол вниз.

— Я не упаду, мама, ты же знаешь, как я ловка. И я с рождения лазаю по скалам получше многих…

— Не в этом дело, я тоже ножом попадаю в мишень за десять ярдов, но это не стоит показывать всем и каждому. Не забывай, кто ты. Внизу люди, и что они видят? Как женщина из семьи главы клана стоит на зубцах словно… Ты — Эилид Карнуэл, дочь вождя, сестра будущего вождя, будущая мать вождей…

— Так прямо и вождей, — улыбнулась Эилид, польщённая словами матери.

— На меньшее отец и не согласится, будь уверена. Лэчи любит тебя и не отдаст за проходимца и нищего, даже если ты сама попросишь, — фыркнула Блэир. — Ты — не простая девица из Карнуэлов. Ты — наша гордость, наша кровь, ты — это ты.

— А хочу быть как ты, мама, — Эилид приняла руку матери и послушно спустилась, отметив, что дирижабль уже пролетает над городом, что раскинулся под стенами замка.

— Ну так и будь, — усмехнулась Блэир, заботливо поправив на дочери укороченное драповое пальто. — Для этого надо всего лишь быть гордой, храброй и умной. Гордой, чтоб не позволить никому охаивать тебя и поступать с тобой дурно. Храброй — чтоб не спустить обидчику. Умной — чтоб не навредить этим себе. Тебе многое дано и позволено, но ты сама должна ещё больше. От тебя честь клана зависит даже больше, чем от братьев.

— Но я всего лишь женщина, — не поняла Эилид, но мать вздохнула:

— Увы. Это так. Но помни, кто твои предки, ты несешь ответ перед ними, даже будучи женщиной.

Дирижабль завис над площадкой, на которой появились люди, готовые помочь пришвартовать его. С палубы гондолы уже скинули канат, по нему ловко спустился молодой человек, торопливо огляделся, увидел Эилид и размашистым шагом направился к ней. Девушка, разом забыв все наставления матери, с радостным визгом бросилась к парню, тот ловко подхватил её за талию и закружил в воздухе так, что кружева нижней юбки взметнулись вверх.

— С возвращением, Кэден! — звучно чмокнула девушка новоприбывшего, когда он, наконец, поставил её на пол.

— С возвращением, сын мой, — Блэир тоже шагнула вперед и, внимательно осмотрев лицо молодого человека, добавила: — Кулаки парней из Даринширна тяжелы, как я посмотрю.

Кэден, чуть смутившись, запустил пятерню в буйную рыжую шевелюру, унаследованную от матери, а Блэир, внезапно улыбнувшись, добавила:

— Но, полагаю, твои тяжелы не менее.

Кэден улыбнулся уже открыто и широко, аккуратно прижимая к себе хрупкую фигурку матери.

— Ты привёз? — нетерпеливо подергала Эилид брата за рукав кожаной куртки. — Привёз?

— Ты мне как брату рада или курьеру? — насупился Кэден, и мать поддержала строгим взглядом, а потом шутливо пихнул сестру плечом: — Да, привёз. Целые четыре новые вышло, все купил.

Эилид взвизгнула от восторга и едва не пустилась в пляс, а потом готова была броситься помогать разгружать дирижабль, чтоб быстрее добраться до своих подарков, но Кэден развернул девушку и, ухватив за руки её и мать, пошёл под крышу, рассказывая:

— А ещё тканей новых привёз, даже шёлк и кисею. И энциклопедии последний том как раз вышел, из-за него задержались, хотел уж сразу купить… А ещё кучу писем и половина — отцу. Про Эилид.

— Уже? — осторожно спросила Блэир без особой радости.

— Ага, — Кэден, наоборот, был рад этим письмам, — каждый встречный меня спрашивал, отвечать уставал. Вот как наша сестричка популярна! На пир к излому зимы, как пить дать, целая толпа соберется.

— То есть как? — Эилид замерла на месте, вырвав ладонь из руки брата. — Ты о чём?

Мать с братом переглянулись с удивлением, и Блэир мягко произнесла:

— Эилид, об этом с лета говорит весь Нуэл. Одна ты, похоже, пропустила мимо ушей новость о том, что в этом году тебе предстоит выбрать себе мужа. Меня не очень радует расставание с тобой, но раз летом тебе исполнилось шестнадцать лет… Я в твои года уже была замужем и носила под сердцем первенца.

Эилид застыла на месте, вперившись взглядом в стену. Она и в правду не замечала разговоров о предстоящем замужестве, а выходит семья уже подыскивает ей супруга? Блэир верно поняла мысли дочери и решила оставить её одну, дабы та могла в тишине и покое обдумать новость, уведя сына.

А Эилид медленно вернулась на стену, с которой открывался прекрасный вид на родные горы и милый сердцу Нуэл…

— Все девочки с рождения знают, что им уготована судьба прожить почти всю жизнь в доме мужа, — Эилид отставила руку, пристроив уже пустую чашку на стоящий рядом табурет, — старая дева — позор семьи. Никто не хочет быть позором, а посему, чужой дом — это не такая уж и плохая участь. Везёт тем, кого выдают в свой же клан, а то и в соседний дом, но такие, как я, и мечтать об этом не смеют. Слишком ценна для клана, чтоб упустить шанс и не заключить с кем-нибудь сделку, но не настолько, чтоб оставлять при себе. Уж с тремя-то братьями как-нибудь справились бы с продолжением рода.

Мать горько усмехнулась, и Патрик с улыбкой вздохнул, он знал, что судьба решила совсем по-другому, иначе не был бы он главой этого клана.

— Но не думала я, что… Я гнала от себя тяжкие мысли и оказалась совсем не готова к новости о том, что уже зимой я должна буду назвать имя жениха. Ещё летом молва разнесла весть о том, что я готова быть женой. Кэден, твой младший дядя, едва ступил на мостовую Даринширна, куда, как обычно, летал раз в три месяца, был засыпан вопросами обо мне и письмами. А я ведь даже не гадала, зачем он притащил мастера калотипии в замок, чтоб запечатлеть моё изображение. Решила, чтоб развлечь нас всех и подарить всей родне картинки со мной, всеобщей любимицей. А ему калотипии нужны были, чтоб показывать всем, кто мной заинтересовался… Ну да не о том ты хочешь узнать. Осень прошла в приготовлениях. Уже к началу зимы моё приданое должно было быть готово и разложено по тюкам и чемоданам. Мать с ног сбилась, приводя замок в наилучший вид, ведь на пир к излому зимы собрались бы главы соседних кланов со своими сыновьями, внуками и племянниками. Любой, кто хотел назвать себя женихом, мог явиться на такой пир. Тебе ещё не довелось выдавать дочек замуж, но скоро наши девочки войдут в лета, вот тогда и узнаешь, каково это…

— Я не думаю, что дед позволил бы тебе самой выбрать мужа, — честно признался Патрик, отхлебнув чая. — Я бы тоже не разрешил. Надо же сперва всё о нём разузнать, даже сплетни собрать. Кто ж знает, что это за человек, на что живёт, сможет ли… А на смазливую морду повестись… Морда быстро в негодность придёт, а дом останется.

— Твой дед думал так же и долго беседовал со мной. Показывал портреты соседей, что смог достать, говорил, кто из них выгодная партия. Да я и своим умом всё понимала. Ясно, что кривого я не выбрала бы ни за какие деньги, но… Я выбрала твоего отца…

— Мама! Мама! — Эилид толкнула двери кухни так, что они с грохотом ударились о стены, напугав кухарок. Одна лишь Блэир ничего не уронила, не вскрикнула и не подскочила на месте, высокий статус и гордость не позволили ей показать слабость. Она даже за сердце не схватилась, лишь судорожно вздохнула и сурово посмотрела на дочь, поджав губы.

Эилид тут же смутилась, виновато улыбнувшись, и жестом поманила мать к себе.

— Мама, мы с отцом выбрали! — прошептала Эилид матери на ухо и потянула за собой в коридор, подальше от глаз и ушей любопытных домашних.

Блэир понимающе кивнула, азартно блеснув карими глазами, и задержалась лишь на минутку, чтоб дать указания по предстоящему ужину, а после торопливо выскользнула в коридор, плотно закрыв за собой двери.

— Ну, говори скорее, кто? Портрет есть?

— Ага. Калотипия, — Эилид вытянула из-за корсажа приклеенную к тонкой дощечке небольшую калотипию, где был отображён молодой человек лет двадцати, очень приятной внешности.

— Это же юный Кардорр? — прищурилась Блэир. — Хорош. А ещё лучше, что, говорят, дед в нём души не чает и потакает всем капризам. А если этот красавчик влюбился в тебя без памяти, будет все желания твои исполнять. И хорошо, что родители его давным-давно почили, никто над душой твоей стоять не будет. Отличный выбор, как по мне.

Эилид согласно закивала. Она именно потому и выбрала Дугэла Кардорра, что думала, как мать. Претендентов на её руку только из тех, кто заранее отписался, было больше пяти десятков. Половина из них оказалась умнее — они прислали свои портреты, что значительно увеличило их шансы. Портреты были самые разные. Калотипии от тех, кто хотел показать свои современные взгляды и достаток, графические рисунки, у кого детальные, не хуже калотипий, у кого наспех нацарапанные, словно в день отправки письма. Были и вычурные портреты маслом в резных рамках и овальные миниатюры. На тех, кто, по мнению отца, был недостаточно богат и знатен, не выгоден, Эилид даже не смотрела, дабы не бередить душу. Но из всех претендентов лишь при виде Дугэла Кардорра её сердце дрогнуло. Он был ненамного старше её самой, единственный и любимый внук вождя клана, выращенный им едва не с младенчества. Именно его прочили в наследники. Кардорры владели землями на западном побережье, город Дорр являлся одним из крупнейших портов Ханша, центром торговли, по численности их клан был равен Карнуэлам… А ещё Дугэл был хорош собой и молод.

Лэчи Мохнатый бок с одобрением принял решение дочери, с гордостью кивнул, огладив пышные усы. Эилид в душе едва не лопалась от счастья, что отец так ей доволен, потом выпросила калотипию и поспешила к матери. Блэир была довольна не меньше. Подхватив дочь под руку, повела её на замковую стену — секретничать и наставлять по женской части. Эилид не краснела и уже не смущалась, откуда и как берутся дети, она и в десять лет в подробностях знала, но мать говорила о другом: как вести себя, чтоб муж был доволен, как вызвать лишь нежность, страсть и трепет, как добиться уважения и почитания. Как проявлять женскую хитрость. Как добиваться своего и как понять, что лучше скрыться с глаз.

Этому Эилид внимала с интересом. Ей казалось, что мать с отцом живут в любви и согласии, даже пылкие ссоры им в радость, но слушая мать, понимала, что эти мир и согласие — огромный труд. Заслуга матери. И дабы в её собственной семье был покой, ей самой придётся постараться.

— Мужчины не злы по своей природе. Они заботятся о нас. Оберегают и защищают. И мы за это должны их ценить и уважать. Но и мы заботимся о них не меньше. А значит, и твой мужчина должен понимать, что тебя надо ценить и уважать.

— Но если он не захочет понимать? Или перестанет уважать?

— Твоя задача сделать так, чтоб захотел и стал. Если ты провинилась — примирись, даже если обида будет сжимать горло и рвать сердце, иди к миру в семье. Но если твоей вины нет, если тебе причинят обиду за просто так… Не смей спускать. Ты дочь Лэчи Мохнатого бока Карнуэла, сестра своих братьев! Муж — твоя защита и опора, если он не сможет отомстить за тебя или, пуще того, обидит сам… — Блэир резко обняла Эилид и прошептала в самое ухо: — Ты родилась Карнуэл. Перейдя в другой клан, по крови ты — женщина Нуэла. Не в наших традициях покидать… но помни… Тут тебя любят и всегда ждут. И не важно, есть у тебя муж или нет. Отпустил он тебя или нет. Двери Нуэла для тебя всегда будут открыты. И здесь никто твоим обидчикам не спустит.

Голос Блэир дрогнул, она ещё крепче обняла дочь, а та, широко распахнув глаза, шмыгнула носом, осознавая, к чему её призвала сейчас мать.

— Обещай мне, — снова прошептала Блэир. — Никогда и никому… Пусть ты всего лишь женщина, но твой род не ниже других. Твой клан не слабее других. Твоя семья любит и ценит тебя. Обещай мне, Эилид. Из моего маленького олененка ты превратилась в прекрасную лань. И хоть у ланей нет рогов, они не беззащитны. И ты будешь такой.

— Обещаю, мама, — твёрдым голосом произнесла Эилид, отстраняясь и смотря матери прямо в глаза. — Я не спущу обидчику, будь он хоть мой муж, хоть глава клана, хоть кто. Я знаю, кто я и буду помнить всегда. Я Эилид Карнуэл. Дочь вождя и внучка вождей. Я — твоя дочь.

Блэир серьёзно кивнула, спокойно стряхивая слезу из уголка глаза, и с облегчением произнесла:

— Теперь моя душа спокойна. Я без страха и сомнения отпущу тебя в чужой дом, моя прекрасная лань. Белая лань.

Излом зимы традиционно отмечали шумными и богатыми пирами. Вожди кланов предпочитали не покидать родовые земли в такое время, лишь очень веская причина могла сподвигнуть их на это. За свои шестнадцать лет Эилид лишь единожды вместе с семьёй встречала излом зимы не дома. Два года назад долгожданный двоюродный племянник матери захотел появиться на свет именно перед изломом, нарушив всем планы, но несказанно обрадовав. О чём было телеграфировано Блэир, а та в момент собрала всю свою семью, в тот же день отбыв на юг, на другой конец Ханша, где жил клан Карлинн.

В этом году в замке Нуэл ожидалось невиданное множество гостей. «Выбор жениха» — древнейшая традиция, как и сами пиры на излом зимы. Всё должно было быть идеально, но, как всегда, не было. Блэир ежечасно пила успокаивающие настойки, но они уже не помогали ей справляться с собой. По замку постоянно слышались гневные вопли матери: на недочищенное столовое серебро, на неподшитые шторы, на невыбитые гобелены, на недобродивший эль… А уж когда мать обнаружила, что на одном из платьев Эилид, в котором она должна будет появиться на пиру, распустилась вышивка… Лишь вмешательство отца спасло золотошвеек от немедленной казни. Блэир уже давно не метала ножи, но вспомнила молодость очень быстро, сноровка никуда не делась. После того скандала пришлось ещё и дверную панель полировать…

Женщинам Нуэла подготовка к пиру уже давно была не в радость. Блэир металась по замку, проверяя, всё ли доделано, сделано и переделано, Эилид готова была прятаться от портних и белошвеек, которые дошивали, перешивали и зашивали её новые и старые наряды и бельё, поварихи готовили день и ночь, не забывая отгонять от кухни и погребов непрошеных гостей. Мужчины слонялись по замку, изнывая от безделья и отсутствия внимания, затевая каверзы и порываясь снять пробу с эля и заготовленных блюд. По началу это всех развлекало, но чем меньше времени оставалось у женщин, тем злее те становились, и руки их тяжелели. И трех дней не прошло после материного срыва, как старший из братьев Эилид, который даром, что разменял двадцать четвертую зиму и сам уже был женат, попался на воровстве копченого окорока, и был тяжело бит заметившей его судомойкой, которая как раз отмывала черпаки. На его счастье женщина была на кухне одна, но и её гнева достало, чтоб разукрасить лицо, руки и спину наследника клана. Блэир и главная повариха о происшествии узнали уже потом, Дарвид успел вместе с братьями сбежать охотиться на белых козлов. Эилид очень просилась с ними, и братья согласны были её забрать, но отец не позволил, всё же Эилид готовилась стать невестой, которой уже не подобает лазить по горам, охотясь на коз.

Иными словами, излома зимы Эилид ждала с таким нетерпением, какое не испытывала за все шестнадцать лет жизни. Не нужны были вкусная еда, подарки, развлечения, просто хотелось, чтоб вся эта кутерьма как можно быстрее закончилась. Желания юной дочери вождя разделяли многие, а в глубине души, наверное, даже все…

— До излома оставалось, наверное, чуть больше недели, когда в замок стали доставлять подарки, — фыркнула Эилид, и морщины на её лице стали чётче. — Традиция, что уж тут скажешь. Как же — приехать на пир, ещё и такой значимый, и не одарить хозяев. В основном привозили на моё имя, но и отца хотели задобрить, а особо ушлые — и мать. Отец не сказал мне, отписал ли он Кардоррам о нашем решении, но в числе первых доставили подарок от твоего папаши. И мне уже не было дела до других пакетов и коробок.

— Что же такого преподнес тебе мой папаша? — не смог скрыть улыбки Патрик, заметив, что мать даже сейчас, спустя столько лет и столько горя, не равнодушна к подарку своего мужа.

— Книги. Книги, сын. Собрания сочинений, сборники, энциклопедии, словари… Не бульварное чтиво, не любовные сопливые сказки, а больше пяти десятков томов… серьезных книг. И это был подарок мне. Не Нуэлу, не моей семье, а мне одной. И этим Дугэл Кардорр покорил меня.

— И подписал себе смертный приговор, — не удержался от усмешки Патрик, поднимаясь на ноги. Прерываться мать и не собиралась, а овсяное печенье в миске давно уже закончилось. Благо снеди на столе оставалось ещё много. На ночь так точно хватит.

— Приговор этот он навлек на себя сам! — сверкнула оленьими глазами Эилид. — Я была ему верной женой! Всегда послушной и согласной с ним во всём! И года не прошло, как родила ему тебя, крепкого здорового сына! И как родила: не вскрикнула ни разу, лишь шипела и молилась, но голос не подавала, чтоб не опозорить ни себя, ни его!

Этого Патрик о своем появлении на свет не знал и зауважал мать ещё больше. Он был свидетелем рождения не всех своих детей, но большинства, и хотя в комнату к жене (что первой, что второй) его не пускали, даже толстые стены замка не могли заглушить эти вопли. Хрупкая Эйнли лишь прерывисто кричала тонким голосом, тогда как Юбх ругалась так, что повитухи краснели. Хотя Юбх и в обычном настроении крепким словцом не брезговала. Но мать и тут не сплоховала.

— А что ты подумала об отце, когда, наконец, увидела?

— Что он красавец, каких мало, и мне придется не вылазить из постели хотя бы первые годы, чтобы не пришлось отгонять девиц и позориться, — проворчала Эилид. — Да кто ж знал…

— Как прошел сам пир?

— Без драк и ссор, если ты об этом, — фыркнула Эилид. — Столько людей в зале я не видела ещё никогда. Мне казалось, что собралась половина Ханша. Но удовольствия от пира не получила. Шагу ступить не могла, чтоб на меня не пялились, оценивали, как… Я с детства знала, что хороша, но к такому вниманию не была готова. Даже, когда я назвала имя твоего отца, взгляды не пропали. Братья потом рассказывали, что некоторые вожди не смирились с поражением и всерьёз вознамерились меня украсть. В открытую заявляли прямо там, на пиру.

Эилид улыбалась, вспоминая. Ещё бы, чтоб задумать такое, надо иметь… много храбрости. Нет, девиц в Ханше утаскивали едва ли не каждую седьмицу, но обычно либо с молчаливого согласия, либо после договорённости с родичами, либо по такой большой любви, ради которой не страшно получить и кучу кровных врагов в придачу. В случае кражи женщины из семьи вождя клана кровниками становился весь клан, поэтому таких старались лишний раз не воровать, даже заручившись согласием.

Как раз на той седьмице разборки из-за такого воровства дошли аж до самого Патрика. В отдаленной деревне едва не случилась настоящая бойня, когда одну местную красотку украли самым обычным образом. Только вот её семья была не в курсе, подружки девушки тоже не замечали с её стороны любви к горе-жениху, но тот заявлял обратное и девушку отдавать отказался. Да ещё и показать родне не захотел. Те заподозрили неладное. Семьи были большими, и в повальном смертоубийстве полегла бы половина деревни. Своими силами староста уладить миром конфликт не смог и послал за вождём. Патрику же никто заступать дорогу не посмел.

В Нуэл вождь вернулся с тяжёлыми думами и в тот же день собрал у замка всех старшин семей и городского клирика и приказал: любой, кто, украв девицу против её воли, причинит ей вред и лишит свободы, будет судим и наказан. А если клирику для обряда приведут девицу против воли её и родни, о чём у него возникнут сомнения, либо она прямо скажет, никакого обряда не проводить и ташить всех к вождю на суд. Понятное дело, к жизни ту девицу вернуть бы никак не вышло, но в память о том, как яро она противилась чужой воле, до того яро, что лишилась за это жизни… Оставить её (и многих до неё) неотомщенной Патрик не мог. У него самого подрастали две красавицы-дочки, и от одной мысли, что кто-нибудь посмел бы тронуть их, в бешенстве сводило скулы.

Но всё равно, дурёхи-бабы считали лестными такие вот мысли. Как будто по-другому удаль свою и твердые намерения показать нельзя. Патрик вот своих жён не воровал, и мыслей таких не было. Правда, Юбх в жены ему выбрала мать, уж очень выгодная партия она была. Таковой и оказалась, прожив с Патриком пятнадцать лет и подарив восьмерых детей, шесть из которых живы и здоровы и по сей день. И, как знать, подарила бы ещё, если б не та проклятая охота… Эйнли Патрик выбрал уже сам, но счастье было недолгим. Вторые роды бедняжка не перенесла, как и новорожденный сынок.

— О чём ты думаешь? — Эилид вырвала сына из грустных мыслей своим вопросом и протянула кружку: — Добавь мне, горло пересохло.

— О жёнах своих думал. Юбх ведь, как и ты, в новый дом переехала.

— Юбх у нас нравилось, она сама нарадоваться не могла. В доме отца она скучала. А Эйнли с соседней улицы переехала, так что у них удачно всё сложилось.

— А у тебя как в Дорре всё сложилось?

— А у меня… сложно сложилось.

Глава 2

До города Дорра Эилид добиралась на дирижабле, но это её не удивило. Аэростаты сновали по всему Ханшу, в Даринширн и к соседям Карнуэлы обычно на них и добирались. Пожалуй, единственный транспорт, на котором девушка ещё не путешествовала — это паровозы. С поездами в Ханше всё было плохо. Камра честно попыталась проложить пути в своей, как она называла, «провинции», но особенности земли — холмы, горы, острова — не дали этого сделать быстро и без особых денежных затрат. Да и местные едва ли не в открытую смеялись, что эти «железные коробки» останавливать и грабить — проще простого. В итоге Камра ограничилась прямым (на самом деле сильно извилистым) путём до Даринширна, в каком-то смысле столицы Ханша, и свою деятельность свернула. Зато дирижабли стали основным видом транспорта, вместе с паромобилями, способными передвигаться по сложной местности.

Свадьба прошла в Нуэле, как и положено, шумно и дорого, на зависть всем соседям. Лэчи не поскупился не только на угощения, но и на развлечения, отправив Кэдена лететь в соседнюю страну и привезти известных циркачей, которые как раз гастролировали на побережье. Артисты даже артачиться не стали, сразу погрузились на дирижабль, и на своей свадьбе Эилид с восхищением смотрела представление воздушных акробатов и глотателей огня, на гибких танцовщиц в непривычно коротких юбках, на загадочного заклинателя змей и фокусника…

Цирки, бывало, и прежде заезжали в Ханш, но этот отличался от прочих красивыми и дорогими костюмами, эффектными номерами и простотой, с которой артисты держали себя. В восторге остались все.

От своего молодого, спокойного и красивого мужа Эилид тоже была в восторге. В ещё большем восторге был вождь Кардорров, мужнин дед Бернард. При каждом удобном случае он восторгался Эилид, мечтал о правнуках, кои непременно унаследуют красоту матери и её степенность. Эилид, помня наставления собственной матери, в почтении молчала, со всем соглашалась и мило улыбалась, вызывая ещё большие восторги. Блэир даже шепнула дочери, что, как ей кажется, старый Кардорр и сам был не прочь жениться на такой умнице и красавице, да время его уже прошло. Эилид после этих слов молча воздала хвалу предкам, что дали ей в мужья всё же внука, а не деда.

В том, что Эилид выдали за чужого человека, был и огромный плюс: женой ей предстояло стать уже в доме мужа, а посему девушке не нужно было мучиться в ожидании первой брачной ночи, она знала, что сегодня ляжет спать одна, а значит, можно не теряться в догадках, как оно всё пройдёт, и просто наслаждаться праздником. Возможно, именно этим была вызвана молчаливость Дугэла, ему-то, как и любому мужчине, наверняка, хотелось поскорее остаться с молодой женой наедине.

По традиции свадьбы справляли с приходом весны, через полтора месяца после излома зимы. Обручённые молодые всё это время не виделись, но поддерживали переписку. В первом же письме от нареченного Эилид нашла три слова с ошибками и сильно смутилась. Это заметила Анстис, жена старшего брата, которая проходила мимо и, узнав, в чём сложность, мягко улыбнулась. А потом рассказала, что, когда будущий муж писал письма ей, она вообще не могла понять его корявый почерк, а отвечать что-то было надо. И ей на помощь приходил городской клирик, единственный, кто смог разобрать эти каракули. Ошибок там было даже больше, но самое ужасное: юный, влюбленный по уши, парень не выбирал выражений, описывая красоту невесты и свои намерения в её адрес, особенно за дверями их будущей спальни. Девушка-то была спокойна, а вот клирик воспринял всё слишком близко к сердцу.

Анстис, пожав точеными плечами, заметила, что мужчины редко отличаются усидчивостью и любовью к наукам, им милее сердцу охота, свары с соседями и прочие развлечения, да и три ошибки на лист — это не так уж и страшно. Но в ответе посоветовала не писать особо длинные и сложные слова. Чем проще написано, тем лучше. Эилид вняла совету, старалась писать совсем не заумно, но много, описывая свои мечты и желания, спрашивая Дугэла обо всем на свете, чтоб, войдя в замок Дорр, быть готовой если не по всему, то многому.

Дугэл отвечал коротко, точно и по делу, явно поняв мысли невесты, описывал как устроены дела в клане и городе, как идёт торговля, что им предстоит сделать и что сделано недавно… Эилид совсем не хотела лезть в дела мужчин, ей хватало чисто женских забот, и сразу попросила рассказать о замке, хозяйстве, мягко заметив, что торговля — это, конечно, интересно, но она в ней не очень понимает, а вот вопросы снабжения её занимают очень. Дугэл написал, но и добавил, что торговые дела важны не менее, и он про них ещё расскажет. Эилид печально вздохнула и пообещала себе честно и со смирением обязательно послушать. Хотя, конечно, кухня и поля её волновали больше. Но мужа нужно уважать, как и любимую его тему разговоров.

Свадьбу отметили, и на следующий же день молодожены, как только та часть гостей, что отбывала вместе с ними, проспалась и опохмелилась, погрузились на дирижабль и улетели в Дорр. Эилид к отъезду отнеслась спокойно, родню она ожидала увидеть не раньше, чем через полгода, но писать можно будет хоть каждый день. Вождь клана к ней благоволит, муж предельно вежлив и внимателен, судя по всему, брачная жизнь начинается очень даже хорошо. Эилид была готова к тому, что не все в Дорре будут рады её приезду. Наверняка, у Дугэла остались сердечные подруги, друзья, с которыми он проводил своё время и которое теперь будет делить ещё и с женой. Но вот уж от кого Эилид не ожидала неприязни, так это от старой няньки мужа, которая смотрела за ним с рождения и была ему близка до сих пор. Едва увидев молодую жену своего воспитанника, она, не скрываясь, скривилась и фыркнула:

— А потощее найти не могли? Чего нам эта доходяга родит?

Эилид каким-то чудом смогла не измениться в лице, лишь поджала губы, но ответить не успела, за неё это сделал Бернард Кардорр:

— А ты не завидуй, бочка старая. Мамка её ещё мельче и тоньше, а шестерых родила, и четверо вон живы-здоровы. Всё, чего надо родит, не хуже, чем у других. А может и получше. А ты, девочка моя, не слушай эту колоду, пошли, покажу чего…

Эилид взглядом спросила разрешения мужа, как примерная жена, и лишь дождавшись его кивка, торопливо последовала за Бернардом. Тот же привел её в… библиотеку. Огромный зал, полный книг, диковинных устройств и предметов так поразил девушку, что она, забывшись, ахнула в восторге. Вождь довольно улыбнулся и огладил пышные седые усы:

— Вот как знал, что тебе понравится. Мы как с отцом твоим переписываться стали, он сразу написал, что ты к рукоделию не очень-то душой лежишь, зато книжки любишь безмерно. А я и подумал, так оно ж к лучшему ж! Баб у нас и так хватает шить да мастерить, а умная невестка одна на сотню. Мы с Дугэлом когда о подарках кумекали, он, балбес, собирался тебе шелков да каменьев послать сперва, да побольше, а я ему по лбу-то постучал и говорю: на кой ей тряпки и цацки, отец-то поди с головой в них зарыл. То ли дело книжки! Самое ценное-то сейчас в мире что?

Бернард выжидающе уставился на Эилид, и та, уже успев понять, что вождь Кардорров хоть и стар, но совсем не глуп, спокойно ответила:

— Знания.

— От умница ты моя! Именно, что знания. Внучек мой никак пока своей головой до этого не дойдет, но ничего, послушный и не дурак, и то радость. А с тобой поумнеть должен. Лишь бы эта старая карга ему ещё голову бы не дурила, ей всё кажется, что он без неё пропадет, тенью всё за ним ходит, разве что с ложки не кормит и задницу не подтирает. Сослать бы её куда подальше, да Дугэла жалко, она ж его с несмышлёныша нянчила. Но ты её не бойся. Поворчит и успокоится, поймет, что лучше тебя нам во всём Ханше не сыскать.

Эилид послушно кивнула и, опустив глаза, спросила:

— А можно мне будет сюда приходить? Когда я буду свободна от дел, конечно. Если буду. Можно?

Бернард, улыбаясь, кивнул, но тут же скорчил недовольную рожу: в дверном проёме возникла нянька мужа и, бросив на Эилид злобный взгляд, процедила:

— Пошли, покажу комнаты, и с ключницей познакомитесь…

Не дожидаясь ответа, женщина развернулась и зашаркала по коридору. Эилид, не понимая, чем заслужила такое отношение, поспешно опустила глаза. Бернард же, тяжело вздохнув, слегка подтолкнул девушку к дверям и произнес:

— Иди давай, а вечером посидим ещё. А пока селись, да с домашними знакомься.

Эилид быстро кивнула и, подтянув подол юбки, поспешила в коридор.

— Житьё моё было сносным, чего уж юлить, — перебирая мохнатый край пледа, которым укрывала ноги, вздохнула мать. — Вождь во мне души не чаял, домашним я тоже приглянулась, да и видели они, как он добр ко мне. Если говорила, что надо — делали. Да и не приказывала особо. Зачем, если можно попросить? Ни с кем не ссорилась. Одно огорчало — Льялл меня просто ненавидела. А я никогда и не знала, что это такое, когда тебя не любят. Ей всё не нравилось, ко всему она придиралась, а я… Жаловаться? Кому? Она на людях ко мне не цеплялась, муж любил её как родную мать и точно не встал бы между нами. Бернард и сам хотел от неё избавиться, да… И я нашла выход, я избегала её. А потом я забеременела и понадеялась, что это умаслит её. Но стало только хуже. Я всё делала не так: если долго спала — плохо, если рано вставала — плохо, если шла гулять — не берегла себя, если сидела в комнате — вредила ребенку. Не то ела, не так ходила…

Эилид со злостью бросила край пледа и прошипела:

— Старая карга! Сколько крови она мне попила! Но когда ты родился, я потребовала у Бернарда, чтоб её и близко не подпускали к детской. Это был первый и последний раз, когда я что-то требовала у них.

— Когда я родился, что-то поменялось, да? — заметил Патрик. — Ведь и двух лет не прошло, как…

— Поменялось. Бернард сильно сдал здоровьем, он дождался правнука, был счастлив и со спокойной душой назначил Дугэла своим наследником. Претенденты были ещё, хоть все и понимали, что именно Дугэл им станет. Меня твой прадед любил и ценил. Последние месяцы я всё время почти проводила рядом с ним. Он так любил смотреть, как ты играешь. Бернард уже почти не вставал с постели, а я приносила тебя к нему, и он словно молодел лет на десять. Он рассказывал тебе сказки, ты их не понимал, но улыбался. Играл с тобой. Тебе было почти полтора года, когда он умер. Я очень скорбела о нём. Он был прекрасным человеком.

Патрик с удивлением заметил, как одинокая слеза скатилась по щеке матери. Эилид не стала отворачиваться, чтоб поспешно её стереть. Обычно мать не позволяла себе показывать слабость, но Бернард Кардорр, видимо, был достоин этого.

— А после его смерти для меня… изменилось всё…

Был ещё не поздний час, но осенью темнело рано, газовые лампы уже освещали коридоры замка. Эилид, прижимая к себе книгу, которую вынесла из библиотеки, тихим шагом направлялась к себе в комнату. Раньше, когда чудом урывалась свободная минутка (когда она уже закончила с делами и муж не вызвал её к себе), она всегда бежала в библиотеку, где с упоением читала едва ли не всё подряд. Бывало, что там она встречала и Бернарда, тогда они больше беседовали. Дугэла в библиотеке Эилид не видела ни разу. Если же она уставала от шумных пиров или частых посиделок, то, с разрешения мужа, тоже отправлялась сюда, в тихую уютную библиотеку. Никому особо не было дела до привязанности Эилид к книжкам, одна Льялл постоянно фыркала, что жена наследника слишком задирает нос и изображает из себя шибко умную, и вместо того, чтоб рукодельничать, как все приличные жёны, просиживает задницу среди никому не нужных книг.

Эилид привычно не обращала на эти выпады внимания. Книги, а после и сын, были единственной радостью в этом месте. Со смертью Бернарда стало и вовсе тоскливо. Дугэл женой не интересовался совсем. Первые месяцы он исправно проявлял вежливость и заботу, часто навещал её по ночам, но стоило ей понести, резко охладел. Эилид его не винила, ей и самой было спокойнее от того, что они не навредят малышу в её утробе, тем более, что Дугэл её не оставил, нет. Он по-своему оберегал её, особенно на людях.

Но вот Патрик родился, а прежнего участия не появилось. Когда сыну исполнилось полтора года, Эилид набралась смелости самой приласкать мужа, но тот лишь отстранился. Всю ночь молодая жена ломала голову над тем, чем она не угодила. Она показала себя как отличная хозяйка. Да, вышивать так и не научилась, но в замке под её присмотром всегда было чисто, домашние — одеты и здоровы, на кухне кипела работа, еда была сытной и разнообразной, гости никогда и ни на что не жаловались, она сама развлекала их беседами, песнями и танцами, и даже выучилась у Бернарда играть в шахматы. Роды не попортили её фигуру и лицо, она всё так же хороша собой. В чем же её вина, что муж охладел к ней? Она ни в чём ему не отказывала, даже, уходя из комнаты раньше него, всегда спрашивала, отпускает ли он её. Где же она допустила ошибку?

Эилид уже твёрдо решилась написать матери, кроме неё никто не даст совета. Когда дирижабль Кардорров подлетал к причальной мачте, Эилид всё гадала, какая семейная жизнь будет у неё с мужем? Как у старшего брата и Анстис, полная бурных ссор и страстных примирений? Настолько страстных, что даже рождение двух детей не умерило пыл? Или как у родителей? Порой спорящих по пустякам, но верных друг другу и ценящих свою вторую половину, сроднившихся настолько, что и разделить нельзя? А получилось всё совсем не так.

Получилось никак. Эилид уже давно пришла к мысли, что она сама Дугэлу особо-то и не нужна, он женился на ней по настоятельному совету деда, ради выгоды клана. Приданное за Эилид давали значительное, родство с Карнуэлами, которым принадлежали все северные острова Ханша, само по себе давало много привилегий. Да хоть бы и беспрепятственный проход во фьорд для пароходов и дирижаблей с северного торгового пути…

Но что-то подсказывало Эилид, что муж не просто к ней равнодушен, он ею недоволен. А вот почему…?

— И как думаешь, где? Опять в своей читальне!

Эилид замерла, услышав знакомый и ненавистный скрипучий голос, и подкралась ближе к двери. В кабинете Дугэла была ещё и Льялл, которая явно опять возмущалась поведением Эилид.

— У меня каждый раз аж зубы сводит от обиды, когда она рот открывает, строит умную, а тебе позориться за неё. Хорошо хоть гости — люди приличные, поддакивают и молчат, не выговаривают тебе. Я ж тебе сколько раз говорила, не пускай её к людям, надо тебе срам этот терпеть!

— В башне её запереть, что ли?! — огрызнулся Дугэл. — Она мне законная жена!

— Сколько у тебя этих жен ещё будет! А от этой давно пора избавиться, сына родила и хватит с неё. Нашел же дед эту белобрысую метёлку, ладно страшная, так ещё и двуличная. Тебе всё в рот смотрит, а на людях позорит! Нормальная жена, если уж муж позволил рядом сидеть, молчит да кивает, если спросят, этой же всё чего-то надо! Говорила я тебе, что дикари они там на севере, дикие, без стыда и совести, вот помяни моё слово, ей родня велела, как пить дать, тебя с ума свести и опозорить! Все потешаются соседи-то над нами!

— Мне никто ещё не высказал же… — неуверенно протянул Дугэл, но Льялл с жаром перебила его:

— Так потому что деда боялись, ему любую придурь прощали, а тебя жалеют просто. А за глаза смеются, да ты и сам своей головой до этого дошел, что я, не вижу, что ли?

Эилид за дверью стискивала книжку, впившись зубами в корешок, чтоб не закричать от обиды. Слёзы лишь чудом не лились из глаз, хотелось с ноги открыть дверь и вломиться в кабинет, чтобы… Обида стискивала горло, к счастью не давая издать и звука. Вот значит, как?! Она терпела всех этих чужих людей, которые таскались в замок через день, чтоб послушать её пение, обсудить с ней новости и волнующие темы, потому как собственный муж и двух слов связать не может и в жизни своей ни одной книжки не прочёл, а она ещё и виновата? Это она — посмешище?! Это она портит любимому мужу жизнь?!

Эилид не унаследовала буйный нрав матери, от сейчас ей хотелось рвать и метать. Но весь гнев разом пропал, когда старая Льялл прошептала:

— Убрать её надо отсюда, и будешь ты счастлив, мой мальчик. Не будет у тебя с ней жизни. Найдем нормальную, красивую, какую сам захочешь. А эту…

— Как я с ней разведусь?! Она мне сына родила! — едва ли не с отчаянием в голосе проговорил Дугэл. — Понятно, что не пустоцвет. Да и приданое её вернуть тогда придется, а это знаешь сколько? Мы его потратили уж давно, всё, что в деньгах было.

— А зачем с ней разводиться? — удивилась Льялл.

— Так если просто отравить, папаша явится выяснять! Ты бы его видела!

— Значит, надо сделать так, чтоб не явился. И чтоб выяснять не надо было.

— Подстроить несчастный случай?

— Так лучше ж можно сделать, несмышленыш ты мой. Весь замок знает, что не приходишь ты к ней. Оно и понятно, у Лейси хоть подержаться есть за что, а на Минэд посмотреть приятно, не то, что на эту твою. А если баба без мужика долго будет, она и сама по сторонам смотреть начнет. Если уже не смотрит. Но твоя дура пока не смотрит, я бы знала. А зря, проще бы нам было. Всего-то и надо, что подловить её на горячем, да на люди позор её вытащить. Просто ж, а?

Просто, согласилась Эилид. В Ханше с этим было просто. Если жену заставали за изменой, то прощали и об том молчали, если так было выгоднее, либо убивали на месте. Клан жены даже не пытался её защитить или мстить, ведь это был позор, такой позор, что лишь смерть его прощала.

И выхода у Эилид не было. Дугэл казнит её и будет в своём праве. И не важно, соблазнится ли она, возьмут ли её силой или просто скажут, что велят…

— И тогда можно будет её прилюдно казнить и… — от радости в голосе Дугэла хотелось расцарапать ему холеное лицо.

— А можно ещё лучше сделать, — не унималась Льялл. — Она тебе кровь пила и позорила, так и ты отплати тем же. Ты ж можешь сказать, что любишь её безмерно, мать сына опять же, рука на неё не поднимается. Но и простить нельзя, так пусть родня её себе забирает! Они такую тварь воспитали бесстыдную, пусть теперь и живут с ней дальше, а хотят, так сами убивают.

— Вот это ты умная, няня, — с восхищением протянул Дугэл, а Эилид с ним согласилась.

Лучше «мести» и не придумать. Эилид достаточно наслушалась стыдных историй от подружек и кухарок, но о подобном даже они говорили шепотом, и никто не мог назвать конкретные имена, чтоб подтвердить, что такой ужас действительно случался. Убить своё дитя — навлечь грех на весь клан. Принять дочь-потаскуху — и ни один клан больше не породнится с теми, кто вырастил такое непотребство.

Похоже, смерть была единственным выходом, но… Патрик. Сын. Который будет знать, что его мать была шлюхой. И какая судьба его ждёт? Пусть первенец, но от нелюбимой жёны, которую запомнят, как…

Дугэл и Льялл с радостью обсуждали, как Эилид с позором будет выдворена из Дорра, а сама Эилид твердо решила, что в этом месте она не останется. Она уйдет и заберёт сына с собой, а чтоб ублюдок-муж не потребовал её и Патрика назад, она расскажет всё отцу. Но как доказать?

— А кто у нас позарится на неё? — озадачился тем временем Дугэл.

— Из замка не надо никого. С окраин бы… А вот хоть бы и моего внучатого племянника позвать. Он парень видный, до девок охочий. Мать уж замучалась от них отбиваться. И предлог опять же благовидный, меня повидать. И познакомлю я их легко. Прям на виду у всех. А он потом назад уедет, о нём никто и не вспомнит.

— Давай, напиши ему прямо сейчас, да с намеком, чтоб ужом вокруг неё сразу виться начал, как увидит. И денег я ему заплачу за это сколько скажет, лишь бы избавиться от неё побыстрее.

— Пишу, пишу, долго ли тут писать. Ты только на почту сам отнеси, ноги уж не ходят…

Эилид уже знала, что ей делать. Она бесшумно отошла от двери и заскользила вдоль стены, шагая всё быстрее, пока не сорвалась на бег. Почта, ей нужно быть на почте. Раньше, чем на рассвете письма не заберут из ящика. У неё есть время до рассвета. Когда доставят письмо Льялл, она просто заберёт его и покажет отцу, как доказательство.

А когда письмо будет у Эилид, она отсюда уедет. Заберёт Патрика и уедет. А сейчас — на почту.

— Так вот значит в чём было дело, — стараясь сохранить голос ровным, первым нарушил тишину Патрик.

Мать смотрела в огонь, стискивая тонкими пальцами ткань пледа, и словно ждала приговора.

Патрик не знал, как ему реагировать. Не понимал, почему мать боялась открыть ему правду столько лет. Для него сейчас всё было предельно ясно: его вырастила мать, дед и дядья. Его дом, его клан — Карнуэлы. Родного отца он не помнил и не знал. Ему рассказывали о нём, но лишь о том, что он был, а после вражды кланов его не стало. К чести Эилид и её родни, никто не охаивал Дугэла Кардорра. О нём просто старались не вспоминать. Но сейчас, услышав, что этот человек хотел сделать даже не с матерью первенца, а просто с пусть и нелюбимой, но женой…

Патрик Карнуэл не помнил Дугэла Кардорра, но он его ненавидел.

Любой с рождения знал, что брак — это договор. Между двоими, между семьями, между кланами. Повезло с супругом — хорошо. Не повезло — терпи и учись с ним жить. Если ты смел и силен — разводись, если позволено. Если выхода совсем нет… Не секрет, что от неугодных супругов избавлялись. Но что б так? Чтоб поступить так с матерью своего первенца? Подстроить и подставить, а после ещё и с позором отдать в родной клан, зная, что там её ждёт смерть, а клан после такого сам может броситься на ритуальные мечи?

В голову к Патрику закралась мысль, о том, что… А если б какой-то ублюдок, кому бы он сам отдал свою кровинку, захотел бы поступить так с его дочками? С застенчивой скромной Кензи или с хохотушкой Кенной?

Теперь Патрик отлично понимал, почему Лэчи Мохнатый бок самолично отправился удавить зятя. Понимал, почему дядья не смогли стерпеть и пошли с ним. Понимал, почему поднялся весь клан… Такое невозможно простить.

О том, что его трясёт от ярости, Патрик понял лишь тогда, когда почувствовал на своём кулаке холодную ладонь матери.

Эилид смотрела на него обречённым взглядом и медленно, но четко произнесла:

— Я поступила так, чтоб защитить тебя и родной клан. Если б мне пришлось, поступила бы так снова. Я не виню твоего отца в его решении избавиться от меня. Не я первая, не я последняя нелюбимая жена, которая не смогла добиться расположения мужа, и это моя вина, но я никогда не прощу Дугэла Кардорра за то, что он хотел навредить моему клану и, кто знает, моему сыну. Я даже приняла бы смерть, но допустить, чтоб мой клан… И мой сын знал бы мать, как…

Голос Эилид сорвался, и Патрик резко наклонился вперед, взяв ледяные руки матери в свои, осторожно сжал:

— Мама. Ты всё сделала правильно. Даже не думай, что в чём-то не права. Как ты могла решить, что я буду тебя ненавидеть, узнав правду?

— Потому что если б я не увезла тебя, ты мог бы стать наследником Кардорров… Потому что я решила всё за тебя…

— И правильно решила. Я не хочу себе другой судьбы.

Эилид судорожно вдохнула, а выдохнула уже с облегчением, несмело улыбнулась…

— Расскажи мне, что случилось дальше. Я теперь хочу знать, как оно было на самом деле.

Эилид стояла посреди своей спальни, судорожно сжимая в ледяной руке письмо Льялл. Достать его из почтового ящика не оказалось проблемой, отмыкать замки Эилид братья научили уже в три года… Сначала она хотела донести письмо отцу нераспечатанным, но червячок сомнения толкнул её руку к поясу, где на тонком ремешке крепились ножны с маленьким клинком. Высокие сапожки вполне позволяли носить за голенищем и настоящий черный нож, но его дозволялось использовать только мужчинам. Женщины же при желании довольствовались аккуратными клинками в три дюйма и носили их больше для своего спокойствия, но иногда и пускали в дело. Как сейчас Эилид, разрезая конверт. Почерк у Льялл был ужасный, корявый и кривой, ошибки — через слово, но Эилид прочла и похолодела.

Старая сука писала своему «милому племянничку», приглашая навестить её в замке и обещая познакомить с «северной красавицей, наскучившей мужу», которую нужно было приласкать, да так, чтоб это видели все и одними ласками не ограничиться. А если красавица вернётся к родне с несмываемым позором, сестрицу племянничка Льялл представит Дугэлу, и та легко займет место северянки.

Когда Эилид трясущимися руками отложила письмо, ей хотелось устроить в комнате погром: разорвать на лоскуты дорогое парчовое покрывало, разбить все подсвечники и зеркало, сорвать тяжёлые портьеры… Но она сдержалась. Вместо этого глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Получилось плохо, но с этажа ниже донёсся бой часов — пробило полночь. А значит, у Эилид не так много времени, чтоб всё подготовить.

На почте, когда ей так легко удалось вытянуть из ящика письмо Льялл, Эилид сразу решила, что ей делать: побежала на вокзал, на другой конец города, чтоб узнать время отправления дирижаблей и выстроить маршрут. В полночь улетал аэростат в Линн. Сначала Эилид зацепилась за мысль отправиться к родне матери, но она никак не успела бы собраться… Прямого дирижабля до Нуэла не было. В полдень отправлялся борт до Торка, от которого до Нуэла можно было бы добраться и на паромобиле, а там уж на пароме, но Эилид знала, что Карторки и Карнуэлы враждуют уже полвека, и соваться к ним не стоит, там ей точно никто не поможет. С Каргиллами, что жили чуть дальше, её клан не враждовал, но о них ходила такая слава, что связываться с ними никто не хотел. С них станется отправить её Дугэлу обратно, ещё и денег потребовать. Так что рейс до Гилла Эилид тоже исключила. Зато за два часа до полудня улетал дирижабль до Дирнала… Она успеет собраться, далековато от северных островов, конечно, но зато туда можно вызвать родню. Братья довезут её на их собственном дирижабле. Да, это вариант.

Определившись с маршрутом, Эилид набралась смелости и вернулась на почту, где в одиночестве дремал ночной сторож. В темное время суток письма обычно не отправляли, и старичок откровенно скучал. Хотя бывало, что срочные сообщения дирижабли и гонцы приносили и ночью. И относили тоже.

Эилид постучалась и решительно вошла в полутемное помещение. Колокольчик над дверью звякнул, привлекая внимание к посетителю. Сторож уставился на Эилид во все глаза и как на ночную гостью, и как на жену вождя, ведь таких светлых волос во всём Дорре ни у кого больше не было, а платье из кланового тартана могла носить лишь женщина из семьи вождя. Из-под длинного пальто выглядывал только подол, но сторожу и этого хватило, чтоб понять.

— Моя госпожа, что вы в такой час тут делаете одна? — переспросил старик, спешно поднимаясь. — Что случилось, на вас лица нет!

— Мне… Мне нужно отписать в Нуэл, срочно!

— Госпожа моя… — сторож с сомнением и непониманием уставился на Эилид, явно гадая, почему она посреди ночи сама прибежала на почту, вместо того, чтоб велеть отнести письмо кому-то из домашних.

Но Эилид предвидела расспросы и прошептала:

— Я не хотела никого будить, это ведь моя прихоть. Я так испугалась…

— Чего испугались? — старик сразу перевел взгляд на дверь: в Дорре обычно было спокойно, в торговом городе за порядком следили строго, но мало ли…

— Вы скажите, что я по глупости… — опустила глаза Эилид. — Но я так четко видела этот сон… Я уверена, это не просто дурной сон! Мой дед, Рори Карлинн, мать писала, что он плох, и я видела… А ещё он уводил за руку маму и… О, предки…

— Ну-ну, будет вам, — сторож протянул руку через стойку и похлопал Эилид по плечу. — Всем сны всякие снятся. Наверняка, думали об этом перед сном, вот и привиделось. Всё с маменькой вашей хорошо, сон просто.

— В месяц Сауня? — прошептала Эилид, и старик тут же посерьёзнел.

— Это я запамятовал, — со вздохом произнес он и пододвинул к Эилид лист бумаги и чернильницу с металлическим пером. — Пишите скорее.

Эилид возблагодарила предков, что так удачно вчера начался октябрь месяц. В Ханше же он считался последним месяцем осени, временем, когда природа готовится заснуть, когда собирали последний урожай и отмечали окончание страды. Когда граница между миром людей и миром тех истончалась. И к знакам, видениям и приметам прислушивались особо.

Конечно, в Ханше с таким не шутили, но Эилид пообещала себе попросить прощения и у матери, и у этих самых предков, чтоб в канун самого Сауня они не пришли к ней лично спросить за такую «шутку».

На случай, если письмо прочитают до отправления или перехватят, Эилид постаралась намекнуть матери обо всём самом главном, но сделала это так, чтоб никто и догадаться не смел.

«Дорогая мама, мне приснился ужасный сон, я до сих пор не могу от него отойти и горячо прошу тебя, отпишись мне сразу же, как прочтешь. Я боюсь толковать его сама, но мне очень не нравятся мои мысли. Надеюсь лишь, что ты поймёшь всё правильно и успокоишь меня.

Мы стояли с тобой на нашей стене, где ты научила меня тому, как быть тобой. Где я дала тебе обещание, которое я выполняю сейчас. Мимо нас на восход пробежала лань, она плакала и словно бежала от кого-то. И рухнула со стены вниз в заросли дрока. Ты побежала к ней, но, когда я догнала тебя, ты уже стояла над ней, пытаясь помочь. Но тебя отвлёк дедушка Рори и увел за собой.

Мама, прошу, пойми, что значит этот сон. Я буду очень ждать твоей помощи, как можно скорее».

На восток от Нуэла располагались земли клана Кардирнал, символом которого был утёсник, но в самом Нуэле его называли дроком. Мать должна понять, что к чему, и выслать кого-нибудь ей на помощь. Эилид позавтракает вместе со всеми, потом скажет, что хочет погулять с сыном. Этому никто не удивится, и раньше полудня её не хватятся. Да, дирижабль Дугэла быстрее, и есть шанс, что муж просчитает маршрут Эилид, но братья уже будут в Дирнале, когда туда прилетит сама Эилид. Если Господь будет милостив и предки помогут, они не встретятся.

Сторож аккуратно принял письмо, подождал пока чернила высохнут, свернул должным образом и пообещал сейчас же отнести на голубятню. Денег от Эилид он брать отказался, но она всё равно оставила нужную сумму на стойке. Эилид, конечно, надеялась, что письмо дойдет до Нуэла, и мать всё правильно поймет, но на случай неудачи нужно быть готовой добираться до родни самой.

И вот сейчас Эилид стояла посреди своей спальни, полная решимости. Осталось собраться…

Дорр не должна покинуть жена вождя с наследником, её легко узнают даже просто по одежде. Среди её приданого был один большой чемодан, который мать наказала без надобности не открывать. Там хранилось её свадебное платье и… Полное одеяние для женщины из клана Карнуэл: платье из родного тартана, теплая шерстяная рубашка, шерстяная же юбка, комплект белья из плотного хлопка, чулки и шаль из шерсти горных коз, плед родной расцветки… Вроде как, чтоб предаваться воспоминаниям о девичестве или же… Словно мать знала, что эта одежда ей может понадобиться.

Интересно, а у матери в спальне хранится подобный сундук? А у Анстис?

Откинув и без того ужасные мысли, Эилид вытащила вещмешок, с которым обычно ходила по городу, если была необходимость, и положила на кровать, направившись в гардеробную комнату, что как раз располагалась между её спальней и детской. Ей нужно взять одежду для Патрика, сама она обойдется и тем, что будет на ней, деньги, что также лежали в чемодане, и еды в дорогу. Какое счастье, что Патрик уже ест твердую пищу: галеты и печенье легче перенесут путешествие. На вокзалах можно будет покормить малыша похлебкой, если на дирижабле не будет кухни. Фляжек с водой надо будет взять побольше… Особенно Эилид пугала вероятность детских неожиданностей, хотя Патрик уже хотя бы даёт понять, что их время пришло, но сменной одежды ему надо будет взять, на всякий случай, с запасом. А ещё лучше…

Эилид широко улыбнулась, впервые за последние несколько часов.

Дорр покинет женщина из клана Карнуэл с… дочкой! Под шерстяную шапочку Патрику в любом случае она оденет чепчик, а если на чепчике рюшек будет вдвое больше, все поймут, что это девочка! Да и сам Патрик такой милый, что по красоте затмит многих девочек. Эилид, не сомневаясь, отхватила от своей нижней рубашки кусок кружева с рюшами и принялась пришивать к шапочке. Да, с иголкой она не дружила, но уж такую мелочь пришить сможет, если и криво, не страшно. Эту шапочку она наденет на Патрика уже на прогулке. А чтоб её тартан не был заметен под плащом, она ловко отхватила юбку от сегодняшнего платья — натянет поверх родного, когда будет выходить из замка, а потом скинет. Воду и печенье она возьмёт утром на кухне, сменные вещи уже уложены в мешок. Шалью она утеплит комбинезон Патрика, настолько плотно связанный, что в нём малыш даже ходить сам почти не может, зато ему в нём тепло. Да, нести его придется на руках, но женщины Ханша уже давно приноровились приматывать к себе детей пледами для удобства.

Вещмешок Эилид спрятала под кровать на случай, если кто-то в комнату войдёт, особенно в её отсутствие, и решила хотя бы прилечь, не особо надеясь, что сможет заснуть, хотя сон бы ей не помешал. Да только спать было страшно, вдруг Дугэл решит ускорить наступление своей снова холостой жизни… На всякий случай Эилид закрыла комнату на засов, поставила перед дверью стул и положила под подушку нож.

— Никогда бы не подумала, что буду ждать врагов в доме, который считается моим, — прошептала в темноту Эилид. От осознания этого стало так противно, что захотелось плакать от жалости к себе, но она сдержалась. Нельзя. Она — Эилид Карнуэл. Она — дочь своих родителей. Она не может себе этого позволить.

Эилид проснулась рано, но это уже вошло у неё в привычку. В замке Нуэла она, бывало, валялась в постели до полудня, если зачитывалась перед сном, но в Дорре уже не могла себе этого позволить. Завтрак обычно начинался в восемь часов утра, а до него ещё предстояло наведаться на кухню, поговорить с ключницей… Работа в замке была отлажена, как механизм паровых котельных или часов, все, кто в нём жил и работал, всегда знали, что им делать и без контроля жены вождя, но так было заведено. Так всем было спокойнее. Эилид только в Дорре осознала, почему мать с такой усталостью падала по вечерам в своё любимое кресло у камина, а замок Нуэла был всё же меньше, чем замок Дорра.

В гардеробной Эилид с отвращением выбрала одно из ставших привычными за два с лишним года платьев теперь уже чужой расцветки, хотя фасон остался прежним: широкая юбка, узкие рукава, высокий ворот, шнуровка по бокам, двухслойные рюши на груди, которая пусть не сильно, но изменилась после года кормления Патрика. В девичестве Эилид платья отличались лишь оборками на рукавах, что подчёркивало её несамостоятельность и отстранённость от хозяйственных дел. Но сейчас эти самые дела не ждали, и Эилид уже натягивала платье через голову, примериваясь как затянуть шнуровку.

Дугэл бывало, что пропускал завтраки, и Эилид истово надеялась, что и в этот раз он не спустится, хотя лёгкую дрожь в руках скрывала с трудом. Дабы успокоиться, она первым делом зашла в комнату к Патрику. Тот уже вовсю бегал по детской, гоняя по толстому ковру туго набитый тканевый мяч. Его младшая нянька, пятнадцатилетняя Алин, бегала и играла с шустрым мальчишкой весь день, тогда как взрослая Кам, сама уже мать троих детей и бабушка четырех внуков, внимательно следила, чтоб наследник всегда был тепло одет, сыт и здоров. Каждую свободную минуту Эилид приходила в детскую комнату или в сад, разбитый под внутренней стеной замка, где Патрик гулял, если позволяла погода. Ей перепадало мало времени сына, как считала сама Эилид, но Кам с возмущением заявляла всегда, что у женщин её положения вообще не принято самостоятельно вскармливать детей, что уход за ними и присмотр — это дело нянек. Да и тот факт, что первые полгода жизни Патрика Эилид часто ночевала в его комнате, тоже Кам не одобряла. Она вообще ревностно относилась к своим обязанностям, похоже, что в Дорре к нянькам наследников было своё особое отношение. Но Эилид радовало хотя бы то, что к Льялл старшая няня Патрика была настроена если не враждебно, то не добродушно точно. Каждый раз Кам, гордо задрав нос и замедлив шаг, проплывала мимо Льялл, даже не смотря в её сторону. Эилид не стала уточнять, но похоже, что статус няни наследника вождя был выше, чем у няни самого вождя. Дома, в Нуэле, у всех детей тоже были няньки, но Эилид не помнила, чтоб между ними была какая-то вражда. Да и мать всегда строго контролировала своих чад, тоже всё свободное время уделяя семье.

— Доброе утро всем, — улыбнулась Эилид, опускаясь на колени и протягивая руки к сыну. — С добрым утром, моё солнышко!

Патрик, услышав голос матери, сразу развернулся и побежал к ней. Рыжину в волосах он явно взял от Блэир. У Дугэла волосы были скорее соломенного цвета, у Эилид, как и у всех северян, цвет волос был такой светлый, но его можно было бы назвать почти белым, но говорили, что он вроде как платиновый. Патрик же всем напоминал солнечный лучик: и бойкостью, и рыжиной в волосиках, и широкой улыбкой.

— Ты сегодня должен хорошо покушать, ведь мы пойдем гулять!

Патрик уже знал, что «гулять» — это бродить по городу, где можно встретить столько всего интересного, поэтому счастливо заулыбался, тараторя про порт. Ему нравилось смотреть на погрузку товара на корабли, на работу кранов.

— После завтрака у меня появилось свободное время, я хочу погулять с Патриком в городе, — пояснила Эилид нянькам. — Оденьте его потеплее. И, Алин, прихвати с собой печенья, вдруг появится желание погрызть.

Няньки не удивились словам Эилид, она каждую неделю так гуляла с сыном. Поначалу в сопровождении обоих нянек, потом Кам стало тяжело долго ходить по городу, и она оставалась в замке.

Поиграв с сыном, вдоволь наобнимав и нацеловав, Эилид вернулась к себе, вытянула дорожный мешок, засунула его в одну из наволочек и написала записку главному городскому клирику, одному из немногих людей в городе, с кем ей было приятно общаться. Преподобный отец Лоф — ставленник Камры, но за многие годы уже притёрся к нравам и обычаям Ханша, его уже почти считали своим. «Почти» — потому что в Ханше отлично помнили, как камрийские священники в годы противостояния Камры и Ханша переступали собственные принципы и выдавали камрийским властям партизан и недовольных. С тех пор прошло много лет, но к церкви в Ханше по-прежнему относились настороженно и без всякого рвения, посещали лишь по необходимости. Эилид саму доррскую церковь посещала не часто, но отец Лоф был не просто умным человеком, но ещё и собутыльником Бернарда Кардорра, поэтому с Эилид был прекрасно знаком и опекал её. Ему Эилид и написала с просьбой придержать у себя посылку.

На кухне же она запаслась галетами, печеньем и водой, упаковала в наволочку, плотно завязала и поймала первого же пробегавшего мимо мальчишку.

— Как тебя зовут? — сжимая в руках этот куль, спросила Эилид.

— Вили, моя госпожа, — мальчик, похоже, сам не верил тому, что его остановила жена вождя, и пусть и не испугался, но явно не знал, как себя вести.

— У меня будет к тебе поручение, юный Вили. Ты знаешь, как пройти к городской церкви?

— Конечно, моя госпожа, конечно, знаю! Это ж всего ничего отсюда, сразу как выйдешь по правую руку, до перекрестка, а пото…

— Отлично. Тогда ты сейчас пойдешь туда, отдашь этот мешок преподобному Лофу и передашь ему эту записку, тут я написала, что с ним делать. Справишься?

— А то! То есть, конечно, госпожа, конечно, справлюсь! — Вили едва не светился от гордости, что именно ему поручили такое важное дело, и уже аккуратно, словно сокровище, прятал записку в карман курточки.

Мешок для мальчишки был великоват, зато не так уж тяжел, но Вили уже унёсся в сторону дверей, торопясь выполнить поручение. Эилид, облегчённо вздохнув от того, что половина дела, считай, что сделана, направилась в столовую, по пути решая вопросы с ключницей и перепроверяя готовность замка к зиме. По сути, ей этим заниматься уже не было смысла, но и подвести себя под подозрение не хотелось. Да и простые люди не виноваты, а том, что их вождь оказался такой сволочью.

Которая, как назло, обнаружилась в столовой.

Переступив её порог и увидев мужа на привычном месте, Эилид едва не решила смалодушничать и притвориться больной, но вовремя одумалась и села за стол. Обычно они не вели светские беседы за завтраком, как и за обедом, и за ужином тоже, Эилид лишь из вежливости задавала парочку вопросов, получала на них сухие ответы и отдавала всё своё внимание еде. Не так уж и страшно будет посидеть полчаса рядом с этим человеком, чьё внимание было направлено на утреннюю газету. Дугэл оторвался от неё лишь на миг — поприветствовать супругу. Эилид такое положение дел более чем устроило, и она засела за еду. Она не сомневалась, что её ночная отлучка уже известна Дугэлу, но он не расспрашивал. Под конец завтрака Эилид заставила себя улыбнуться мужу и спросить:

— Я хочу прогуляться с Патриком в порт. Не хочешь сходить с нами? Погода вроде бы удачная, ветра…

— У меня запланирована встреча через час. Не получится, — не отрывая глаз от газеты, ответил муж.

Пришлось делать вид, что слегка расстроена, хотя в душе Эилид ликовала.

— Тогда я пойду собираться, если ты не против. После обеда у меня тоже запланированы дела и…

— Да, конечно, иди, — поспешно кивнул Дугэл.

В свою комнату Эилид едва не бежала. Первым делом она велела нянькам готовить Патрика, а сама, заперев обе двери в комнату, принялась спешно стягивать с себя всю одежду. По трубам, что располагались вдоль стены, уже давно пустили горячую воду для отопления, за ночь комната так нагрелась, что по ней можно было спокойно расхаживать хоть голышом. Но Эилид торопилась: она надела на себя всё нижнее белье из своего сундука: и хлопок, и шерсть, натянула платье из родного тартана, накинула сверху отрезанную юбку от платья из чужого. Довершили её облик шарф и драповое пальто до середины бедра, которые Эилид тоже нашла в своем сундуке, на самом дне.

Замок Эилид, Патрик и Алин покинули без проблем. Времени было с запасом, но Эилид не стала рисковать, сразу заявив, что хочет навестить преподобного Лофа. Алин едва не застонала от безысходности: клирика она терпеть не могла, тот постоянно замучивал её нравоучениями и нотациями, больше забавы ради, конечно, но девушка этого не понимала и лишь злилась.

— Если тебе совсем невмоготу общаться с ним, можешь подождать меня у церкви, — предложила Эилид. — А ещё лучше, надо было прихватить с собой бутылочку того эля, что они так любили распивать с Бернардом…

— Так, может, я сбегаю за ней, а вы пока поговорите? — оживилась Алин.

— Чтобы снова на час заболтаться с тем длинноволосым на воротах? Куда только твоя мать смотрит.

— Так я же просто болтаю, мы разговариваем, госпожа! — возмутилась Алин, хотя глаза её загорелись.

— Знаю я, чем заканчиваются подобные разговоры, — нахмурилась Эилид, — но элю преподобный бы обрадовался.

— Так я мигом, госпожа!

Эилид даже слова сказать не успела, как юная вертихвостка уже побежала назад к замку. На то и был расчет. Алин точно заболтается со своим ухажёром, да и церковь тут уже рядом, дирижабль отправляется через час, Эилид успеет…

Преподобный Лоф очень обрадовался невестке своего старого друга, первым делом осенил её и Патрика крестным знамением и тепло обнял обоих. В нём Эилид никогда не сомневалась и даже не удивилась, что от него не укрылся её настрой.

— Что с тобой, дочь моя? — первым делом спросил клирик, когда они разместились на передней скамье церкви, одни во всём зале.

— Я отправляла к вам мальчишку, Вили, он принес то, что я передала?

— Да, конечно. Подожди тут, я сейчас…

Пока клирик ходил за мешком, Эилид быстро развязала лямки и скинула лишнюю юбку, аккуратно сложила её и принялась переодевать детский чепчик, который легко уместится у неё в кармане.

Преподобный Лоф умел ходить так бесшумно, что его не выдало даже эхо, что царило в церкви. Эилид едва не вздрогнула, когда за её спиной раздалось:

— Что с тобой творится, дитя моё?

— Преподобный… Я хотела вам сказать… Поблагодарить за то, что вы — один из немногих, кто делал мою жизнь тут приятной.

Оставив Патрика играть с откидным генуфлекторием, Эилид поднялась и, вопреки всем приличиям, взяла клирика за руку:

— Боюсь, мы с вами больше не увидимся, но я благодарна вам за участие в моей жизни.

— Зачем тебе этот мешок? Что ты задумала?

— В мешке было печенье, которое я попросила вас раздать детворе, чтоб умаслить предков. Ночью мне приснился странный сон, и так я хотела отвести беду, — четко и медленно произнесла Эилид, протянула клирику пустую наволочку. — Печенье вы уже давно раздали, мешок, если спросят, можете вернуть в замок.

— Ты просишь меня солгать? — понимающе прошептал преподобный.

— Помочь. Я прошу помочь. А это я попрошу сжечь, — твердой рукой Эилид протянула свёрток с юбкой, — прямо сейчас. А нам с Патриком пора. Когда заглянет Алин, вы честно скажете ей, что я не дождалась её и уже ушла. В замок.

— Эилид, дочь моя. Я знаю тебя так мало времени, но верю, что ты разумна и тверда в своих словах. И если ты решила что-то для себя, значит, так надо. Светлой памяти Бернард любил тебя как милую внучку, коей у него никогда не было, и верил в тебя. Из любви к тебе и в память о нём я возьму грех на свою душу.

Слёзы навернулись на глаза Эилид, и она рывком обняла клирика, зная, что к грехам они относились так же строго, как и ханшайцы к памяти предков.

Прошептав «спасибо», Эилид отступила на пару шагов и низко поклонилась, прижав ладонь к сердцу. Преподобный Лоф жил в Ханше очень долго и знал, что означал этот жест, особенно от члена семьи вождя. Он с трудом сохранил на лице спокойное выражение и поклонился в ответ, но не так низко и держа руки опущенными, принимая благодарность и безграничное почтение, а значит, и покровительство клана Карнуэл.

Церковь Эилид покидала в спешке, ей не хотелось столкнуться с Алин. Патрик был надёжно примотан к матери пледом и с интересом глазел по сторонам, спрашивая обо всем, что видел, а уж когда они подошли к воздушному порту, где у причальных мачт покачивались дирижабли…

В самом здании вокзала толпился народ, большинство с тюками, мешками и сумками. Женщин было ненамного меньше мужчин и вокруг каждой прыгали дети, шум стоял невероятный. Об отправлении дирижаблей даже не объявляли — били в колокол, привлекая внимание, и меняли объявления на стенде. Патрик притих и скуксился, Эилид сразу же положила ему в рот кусочек овсяного печенья, пресекая плач. Касс было целых две, так что очередь в них двигалась довольно быстро. Когда Эилид подошла к окошку, носатый мужчина по ту сторону даже не смерил её взглядом, лишь спросил номер рейса, бросил, что за ребенка нужно доплачивать, и назвал цену. Эилид поспешно протянула деньги, с шипением потерев спину: всё же весил Патрик уже немало и за время стояния успел съесть целых три печенья, а присесть в очереди было некуда.

А ещё Эилид нервничала, боясь попасться на глаза кому-то, кто её знает. Она обнадёживала себя тем, что на вокзале каждый занят собой, но и следить за порядком в таких местах должны особо. Если её уже ищут… До отправления дирижабля было ещё полчаса, но кассир так медленно выписывал билет, так долго пересчитывал деньги…

Когда несчастная бумажка с печатью и номером рейса и причальной мачты оказалась у Эилид в руках, она едва не всхлипнула от радости и поспешила выйти из здания вокзала, лучше они погуляют под дирижаблями и первые окажутся на борту. Хоть немного она успокоится, лишь когда этот полужесткий, даже на вид старый дирижабль покинет Дорр, а полностью — когда окажется в Нуэле.

Но вот посадка началась, и Эилид стояла первая в очереди на лестницу, благо что дирижабль пришвартовался на холме и нависал над площадкой низко. Её, как женщину с ребенком, проводили под руки, быстро проверили билет и впустили в гондолу. Не сказать, что там было намного теплее, но хотя бы не так ветрено. Рейс считался недолгим, отдельных кают не предполагалось, лишь столы, стулья и лавки. Багажный отсек сейчас был открыт, туда сгружали поклажу пассажиров.

В назначенное время лестницу убрали, послышался гул… И дирижабль отправился в полет… Покинуть Дорр вроде бы удалось.

Глава 3

Полет на дирижабле с почти двухлетним ребенком оказался совсем не таким, как предполагала Эилид. Сложность образовалась совсем не в том, что малыш Патрик мог намочить одежду или отказаться есть ту кашу, что ему великодушно приготовили на борту. Ему просто почти сразу стало скучно. Эилид наивно решила, что смотреть в окна ему будет интересно, но Патрик на красивые виды вообще не обратил внимания. Если ему что и понравилось, так это оставлять на стеклах отпечатки ладошек и тыкаться в них носом, радуясь мутным пятнам. Сидеть на месте мальчик и не подумал, мигом оббежав весь зал и заглянув в каждый угол, подергав всех пассажиров и со всеми поговорив о чём-то важном, только ни они, ни, местами, сама Эилид не понимали, о чём. Но главное, что понимал Патрик и был ответами доволен. К полудню, поев каши, мальчик начал клевать носом. Всего в пути им предстояло провести почти пять часов, два из которых уже прошли. И Эилид даже была рада, что сможет отдохнуть (да хотя бы просто посидеть) немного, пока Патрик спит на расстеленном на лавке пледе.

На соседней лавке укладывало младших детей семейство Кардирналов, что приезжало в гости к старшей дочери, которая вышла замуж за Кардорра и недавно родила своего первенца. Об этом Эилид рассказала мать семейства, очень общительная и деятельная женщина. Это она взяла на себя переговоры по кормлению детей, она же сейчас обвела попутчиков грозным взглядом, и те, кто хотел продолжать свои беседы, перебрались подальше от того угла, где разместили спящих малышей.

Эдме Кардирнал смотрела на Эилид с тщательно скрываемой жалостью. Похоже, женщина решила, что у молодой девушки с ребенком какое-то горе, и Эилид её не переубеждала. Для себя она придумала историю о том, как они с мужем ездили по его делам в Дорр, но ей с сыном пришлось срочно вернуться к заболевшему свёкру, а муж остался в Дорре, чтоб не сорвать сделку. Сперва ей в голову пришла слезливая история о том, как муж забрал её из клана без согласия родных, а потом скончался, а свекровь её, бесприданницу, терпеть не могла и отправила назад, к родне, но решила, что это уж слишком, хотя подобные сюжеты были очень частыми в балладах. И, судя по тому, что каждая вторая была с похожим сюжетом, да и взгляд Эдме сразу стал от чего-то понимающим, похоже, что баллады не так уж и приукрашены.

Патрик заснул моментально, хотя Эилид сомневалась, что он, привыкший спать с своей мягкой теплой кроватке в тишине детской комнаты, вообще сможет прикорнуть тут — в зале на лавке, под шум разговоров и мотора.

— Сходи до кухни, — шепотом велела Эдме, когда дети заснули, — чаю хоть принеси нам, так-то кашу всю, чей, съели.

— У меня печенья много есть, — кивнула Эилид, аккуратно поднимаясь, — нам хватит.

— Ага. Я посмотрю за твоим, ты не волнуйся.

Рюшки на чепчике Эдме не запутали, она поняла, что Патрик мальчик ещё до того, как Эилид впервые пришлось позвать сына по имени, когда он залез на подоконник. Покровительству этой взрослой женщины Эилид была даже рада. Это в замках и городах она — на своём месте, привычная к почтению и участию со стороны соклановцев, но сейчас Эилид — лишь одинокой молодая женщина с ребенком на руках, без родни и статуса. Да, свадебная брошь её защитит в случае чего, но показывать её людям Эилид не хотела. Девиц в Ханше частенько уводили, но не чужих жён (а уж матерей чужих детей и подавно), а свадебная брошь на платье — символ замужней женщины. Брошь Эилид была дорогой, слишком дорогой, чтоб выставлять её на обозрение сейчас: два переплетённых сердца и корона над ними из чистого золота, чертополох со вставленным крупным гранатом. Любой дурак заподозрит неладное. Первый мыслью Эилид было оставить брошь на туалетном столике, чтобы Дугэл понял — она обрывает их связь, оставляя подаренный им символ любви и верности, но разум остановил чувства: брошь ещё может послужить защитой, да и по традиции их передавали первенцам, а такой у Эилид уже есть.

На кухне каши ожидаемо не оказалось. Та, что осталась, уже была давно подъедена, новую варить не собирались. Пассажирам команда дирижабля предлагала горячий чай, галеты и эль, все, кто хотел перекусить чем-то существенным по дороге, везли еду с собой. Запахи копчений и вареных яиц витали в воздухе, ещё сильнее раззадоривая чувство голода. А есть хотелось очень. А ещё болела спина и руки. Попросив чая, Эилид понесла стеклянные стаканы в металлических подстаканниках в свой полный спящих детей угол.

Эдме встретила её взглядом не благодарным, а скорее настороженным и недовольным и, когда Эилид аккуратно присела на край лавки, наклонилась и прошептала:

— Ты плечи-то ссутуль. Нечего лебедем выступать.

У Эилид внутри всё оборвалось: этого она не предусмотрела. На ней не было украшений, её плащ — самый обычный, а на платье накинута шаль… Даже обувь она надела старую, изношенную. Но её руки и спина не натруженные, кожа нежная, а волосы чистые. Должно быть по ней заметно, что…

— Ну чего ты обмерла вся? — улыбнулась Эдме краем губ. — Сиди спокойно. Где там твоё печенье?

Сердце Эилид билось, как пташка в клетке, руки дрожали, когда она развязывала шнурки заплечного мешка. Оглядев украдкой зал, Эилид немного успокоилась — на неё никто не пялился, но лучше следить за собой, не зря Эдме обратила на это внимание. К чести Эдме, она больше не говорила на эту тему, обсуждала полёт, рассказывала о своём новорожденном внуке, о детях. Эилид слушала, где надо поддакивала и улыбалась, задавала вопросы. О себе не говорила совсем. Так будет лучше: чем меньше Эдме о ней знает, тем в большей безопасности будет. В том, что Дугэл будет искать жену и сына, Эилид не сомневалась, как и в том, что он выяснит, куда она отправилась. Дирижабль — самый простой, быстрый и безопасный способ для побега, а маршрут определить тоже не сложно. Дугэл, конечно, не особо одарён умом, но он не дурак. А не догадается сам, ему подскажут.

Откусывая печенье, запивая его чаем и слушая рассказы Эдме, Эилид с горькой усмешкой осознала, как ошибалась. Она по глупости своей решила, что, едва сев на дирижабль, окажется почти что в безопасности, но как же это не так!

Дирижабль мужа быстрее, шанс, что он прилетит в Дирнал почти в одно время с ней, более чем высок. Если её не перехватит кто-то из братьев, что ей делать? Письмо её могли отправить и на рассвете, и гораздо позже, но даже если и так, голуби летают с той же скоростью, что и дирижабли, кто-то из родни точно должен успеть встретить её. Если письмо вообще отправили…

А если нет…

Тогда у неё два пути: отправить письмо из Дирнала и ждать или добираться до земель Карнуэлов самой. И оба варианта ей не нравились. Да, у неё хватило бы денег снять комнату на время ожидания, но тогда пришлось бы сообщить работникам вокзала, чтобы ей сказали о прилёте братьев. А значит, выдать себя. О ней скажут, как братьям, так и Дугэлу, когда он спросит. А сидеть в зале ожидания неизвестно сколько часов с маленьким ребенком — это смерти подобно. Добираться самой… До парома, что доставит её в земли родного клана, надо ещё доехать по холмам и предгорьям, пешком она точно не дойдет, а нанимать кого-то… кто согласится? И она не доверяет чужим людям. Она даже вождю Кардирналов не доверяет, хотя могла бы заявиться прямо в замок. И он отправил бы её либо в Нуэл, либо в Дорр.

О великие предки, пришлите братьев в Дирнал как можно скорее!

Из тягостных мыслей Эилид вырвала Эдме, положив теплую пухлую ладонь ей на плечо, несильно сжала, мягко, успокаивающе улыбнулась.

Эилид несмело улыбнулась в ответ, а старшая подруга тихо произнесла:

— Мой брат встретит нас на вокзале. Давай, он и вам поможет. Проводит.

Слёзы сами навернулись на глаза Эилид, но она виновато качнула головой:

— Лучше не надо. Вам его помощь нужнее.

Эдме и так слишком много сделала для Эилид по своей душевной доброте, очень не хотелось подставлять её и её семью под удар. В глазах женщины отразилось беспокойство, но настаивать она не стала. Лишь шевельнулась неловко, словно хотела потянуться обнять, но в последний момент бросила взгляд на других пассажиров и одернула себя.

Дети проспали почти два часа и проснулись полными сил. Матери их даже толком отдохнуть не успели, но успокаивало то, что Дирнал уже виднелся на горизонте и команда дирижабля уже начала готовиться к снижению. Патрик разделял общий ажиотаж и снова начал везде лезть, Эилид с шипением поднялась на ноги и принялась ходить за ним. Молясь всем богам и предкам, чтоб по прилету её уже ждали.

Ждали братья, но никак не муж.

Пассажиры дирижабля сгрудились у лестницы, дети шумели и рвались бежать домой, женщины с облегчением вздыхали и благодарили предков за удачный и безопасный полёт, мужчины что-то обсуждали…

Эилид спускалась по лестнице, намертво вцепившись в Патрика и судорожно нащупывая носком сапожка ступеньки. И при этом шарила глазами по пришвартованным дирижаблями, выискивая родной стяг. Но аэростатов было много: какие-то, как и прибывший из Дорра, высаживали пассажиров, какие-то готовились к отправлению, иные просто покачивались на ветру. Причальная мачта имелась в каждом замке, а то и деревне, но крупные вокзалы — только в нескольких важнейших городах, но зато сообщение меж ними было регулярное. В Нуэл дирижабли прилетали несколько раз в неделю: доставляли грузы, почту, гостей… Но если Нуэл — крупный город, в нём живёт больше полусотни тысяч человек, то Дирнал — ещё крупнее… Логично, что тут такой мощный транспортный узел.

Но взгляд Эилид никак не выхватывал знакомого тюленя, что смотрел со стяга Карнуэлов. И не важно, что он ей никогда не нравился, что она считала благородных белых горных козлов куда более достойными герба своего клана, чем каких-то тюленей, сейчас она за синее знамя с этим ластоногим готова была расцеловать каждого его собрата, что заплывал в нуэльский фьорд.

У входа в здание вокзала Эдме со своим семейством попрощались с Эилид и Патриком и скрылись из виду. А сама Эилид, слушая краем уха болтовню сына, принялась проталкиваться в центр зала, с надеждой ища глазами хоть кого-то знакомого. В зале было шумно и многолюдно, все куда-то спешили, что-то обсуждали, на очередную женщину с ребенком никто не обращал внимания, но Эилид это не успокаивало, наоборот, она лихорадочно оглядывалась, с каждым мгновением готовая закричать в голос. И вскрикнула-таки, когда тяжёлая рука опустилась ей на плечо. Патрик, испуганный возгласом матери, притих, глядя ей за спину, а Эилид медленно со страхом обернулась. И не смогла сдержать слёз облегчения — на неё с непониманием и недоверием смотрел Кэден. Эилид боялась, что лишится чувств, силы разом оставили её, когда она осознала, настолько устала, боясь, и, наконец, сейчас оказалась рядом с родным человеком, который её защитит. Непременно защитит.

Видя состояние сестры, Кэден резко привлек её к себе, стараясь не придавить Патрика, и начал оглядывать зал, выискивая угрозу, но Эилид справилась с собой и прошептала:

— Увези нас отсюда, скорее.

— Что стряслось? В двух словах, — продолжая приобнимать Эилид за плечи, Кэден вел её через зал к выходу, жестом велев кому-то из своих людей готовиться к отлёту.

— Я сбежала от мужа, — горько выдохнула Эилид. — Но это четыре слова.

— Мать так и сказала, что это из-за него. И хоть я не знаю, что у вас там стряслось, морду набить ему я готов прямо сейчас, — тихо прорычал брат, — ты белая, как смерть и взгляд шальной. Раз эта тварь довела тебя до такого, да ещё и не довезла до дома… Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться в дороге?!

— У меня не было выбора, если б я не ушла… Так я уберегла всех нас!

— После расскажешь, сейчас главное добраться до дирижабля, и только нас здесь и видели. Давай мелкого, ты еле на ногах стоишь.

Эилид сомневалась, что Патрик вспомнит своего дядю и пойдет к нему на руки, но Кэден всегда умел располагать к себе людей, особенно детей и девиц, так что племянник был покорен одной лишь улыбкой. Кэден вывел их через противоположный вход, что разом объяснило, почему Эилид не увидела дирижабль Карнуэлов. Идти через поле пришлось довольно долго, но с приближением аэростата на сердце у Эилид становилось легче. Пока сзади не послышался оклик:

— Эилид!

Она чудом не споткнулась, вцепившись в локоть брата, но тот ловко развернулся и тут же впихнул Патрика в руки матери и твердо приказал:

— Иди к дирижаблю. Быстро.

До дирижабля оставалось ярдов двадцать, Эилид собрала все оставшиеся силы и почти побежала вперёд. Их люди на гондоле и около уже ждали её, протягивали руки.

От неё не укрылось, что у многих при себе оружие, а трое открыто целятся из ружей в кого-то позади Эилид. Патрика, протестующе вякнувшего, сразу кто-то забрал, взбежал вместе с ним по лестнице, самой Эилид так старательно помогали подняться, что едва не закинули на борт, от чего она чудом не приложилась носом о перила. В открытом окне она видела, как Кэден уже говорит о чём-то с подошедшим Дугэлом, которого окружали несколько человек из его клана. Разобрала лишь «отец напишет», «потом», «знать тебя не хочу». Дугэл был более эмоционален и постоянно указывал на дирижабль, наверное, требовал вернуть жену и сына, но брат твердо выставили вперёд руку, в которой блеснул металл револьвера.

Неведомая сила разрывала Эилид пополам. Ей хотелось подбежать к мужчинам и высказать за все пережитые страхи и обиды, не выбирая выражений. И влепить пощечину, а то и две. И в то же время Эилид готова была прижать к себе Патрика и спрятаться в самом дальнем углу гондолы, чтоб никто и никогда её не нашел и не заставил вернуться в Дорр. Ей было так противно от одной мысли, что рядом человек, который из-за своей слабости и невежества готов был опозорить и всё равно, что уничтожить ни в чём не повинный клан, женщину, которая была ему честной женой и матерью первенца! Ханш — это Ханш. В этих землях ценят не уголь и самоцветы, что изобилуют в горах, не шерсть овец и их нежное мясо, а память. Память о предках, память о прошлом. Как могла Эилид простить желание оставить о ней такую память? И ладно бы о ней одной, обо всём клане? Который запомнил бы её, как… Родной сын знал бы её, как…

Эилид не выдержала, убедилась на ходу, что Патрик под надёжной защитой, и метнулась к выходу. Прикончить ублюдка ей никто не даст, но холеную физиономию она ему исполосует так, что ещё долго своим шлюхам на глаза не покажется!

Но Эилид даже до двери не добежала, её кто-то схватил сзади и приподнял над полом, предвидя, что женщина будет вырываться. Сколько бы Эилид не брыкалась, сколько не метила локтем в лицо своего соперника, толку было ноль. Пока она боролась, на гондолу вихрем взлетел Кэден, ещё на подходе отдавший команду отправляться в путь, судя по тому, что двигатель заработал ещё до его появления. Люди с ружьями не отходили от окон, пока дирижабль не набрал необходимую высоту.

— Вот даже не знаю, что меня удержало, руки так и чесались, — проворчал Кэден, прислонившись спиной к стенке.

— Я сама уже хотела выйти, но спасибо… Брону, удержал, — Эилид виновато и вместе с тем с благодарностью улыбнулась плечистому парню, что не дал ей натворить глупостей.

Тот лишь успокаивающе усмехнулся и ушел по своим делам.

— Знаешь, я даже не хочу сейчас спрашивать, то у вас там произошло, чтобы не сорваться и не разбить-таки ему морду, — фыркнул Кэден и огляделся: — Ну? Где там мой племянник? Полгода его не видел, если не больше. В Нуэле мать к нему вообще никого не подпустит, так что сейчас моё время…

Надувшегося и вредничающего Патрика передали Кэдену, и тот, подняв мальчишку на вытянутых руках, принялся с ним играться. Все незанятые соклановцы, даром что мужчины, сгрудились вокруг них, разглядывая первого внука своего вождя, мальчика, а не девочек, которых народилось у Анстис уже две. Эилид, скромно присев на лавку, смотрела на это и разрывалась от желания сообщить всем, что Патрик не вернется к отцу в Дорр, как и она сама, и будет расти в Нуэле. И зваться будет Патрик Карнуэл.

И она сделает всё, чтоб так и было.

Глава 4

Встречать дирижабль собралось всё семейство, Эилид видела эту толпу из окна аэростата, который шел на снижение, и пока привязывали тросы к мачте. Среди встречающих была даже Мередит, молодая жена старшего брата, второго сына вождя клана, которая, судя по размерам её живота, должна была родить со дня на день. Даже маленькие племянницы были тут. Ни пронизывающий ветер, ни сумерки семейство от такой встречи не удержали.

Кэден хотел свести Эилид под руку, но она отказалась. От решения отца сейчас будет зависеть её судьба и не нужно ставить любимого брата под удар. Кэден спустился первым и внимательно следил за тем, как Эилид, держа на руках сына, медленно нашаривала носком сапога ступеньки. Едва она встала на каменную площадку, Блэир рванулась к дочери, но Лэчи коротким жестом остановил жену, сам выступив вперёд.

У Эилид внутри всё оборвалось. Что этим хотел сказать отец?

Девушка в мыслях приготовилась к худшему, но всё равно высоко подняла голову. Если она тут нежеланный гость, значит, уйдет к морю, и клан о ней забудет, но Патрика клан примет. Отец не посмеет отказать малышу в защите, право просить помощи и получить её для детей соблюдается строго, даже самыми неистовыми или, наоборот, прогрессивными кланами. А Эилид защиты для сына не попросит, потребует. И если ей откажут, она созовет весь клан и судить тут будут уже старшины…

Предаваясь трагичным мыслям, Эилид едва не прослушала то, что говорил отец. Лэчи встал перед дочерью, смерил её тяжёлым взглядом и вздохнул:

— Я не знаю причин твоего решения, но я знаю тебя. Если б у тебя был другой выход, ты бы так не поступила. А значит, твоё решение верное, правда — твоя. И я её принимаю.

Эилид хотелось закричать в голос от облегчения, но она и вдохнуть не успела, как отец уже сжал их с Патриком в своих медвежьих объятиях, а после отпустил и забрал из её рук внука. Патрик внимательно смотрел на деда, даже глазами не хлопал, а потом широко улыбнулся и взмахнул руками, пытаясь добраться до пышных белых усов.

Лэчи лишь хмыкнул и, наклонившись, поставил мальчика на пол, крепко держа за руку:

— Ну, делай первый шаг в своём новом доме, юный Патрик. Патрик Карнуэл.

Мальчик с серьезным видом шагнул вперёд, не упал, даже не покачнулся, но дед снова поднял его, подкинул вверх и усмехнулся:

— А теперь пошли смотреть зверьё!

Зверьём у них называли чучела животных: охотничьих трофеев, что размещались в главном зале замка, среди гобеленов, гербов, военных трофеев и портретов предков. Любимым занятием детей было разглядывать эти интересности, а взрослых — рассказывать о них.

Всё семейство медленно спускалось вниз, но никто не наседал на Эилид с расспросами, мать молча взяла её под руку и спокойно шла рядом. Патрика у своего мужа она пока отвоевывать не рискнула, хотя жадно рассматривала. Краем уха Эилид слышала распоряжения братьев о комнате для неё самой и Патрика, о поисках няни… Каково теперь будет Кам и Алин? Как переживет потерю своего статуса пожилая женщина? Как сильно накажут юную Алин? Эилид обезопасила её как могла: отослала с поручением, попросила солгать преподобного Лофа, но ведь… Мать Алин так радовалась, когда девушку назначили в няньки, так надеялась, что Эилид подберёт достойную партию и даст хорошее приданное. Эилид и собиралась, но Дугэл вставил палки в колеса всем… Что мешало ему отказаться от затеи Льялл, осадить вредную старуху? Но он выбрал другой путь. Зря. Эилид теперь лишь надеялась, что отец, узнав правду, охает зятя всеми возможными словами и потребует развода, незачем делать их ссоры достоянием гласности.

Сытный ужин, теплый зал, родные рядом, улыбающийся сын, что ещё может быть лучше? Безопасность. Теперь Эилид чувствовала себя в безопасности, и хотелось плакать от счастья. Кэден, что сидел рядом, как почувствовал её настрой — просто, как в старые времена, обнял за плечи, притянув к себе, и Эилид тут же с благодарностью опустила голову ему на плечо, а затем украдкой смахнула одинокую слезу, не переставая улыбаться.

Не многие жены (тем более с детьми) решались уйти от своих мужей, никому ещё не удавалось. До неё. Ей удалось.

— А теперь я хочу поднять кубок! — поднялся из-за стола отец, держа в правой руке серебряную посудину, больше похожую на ведро. — За Белую лань Нуэла. За Эилид, которая решилась сделать то, что сделала. Сегодня я не спрошу у тебя ни о чём, я счастлив, что вы дома, что вы целы и невредимы, но завтра я хочу знать всё.

Эилид поспешно встала, твердо кивнула, поднимая, руку со своим бокалом. До ночи дел ещё много, но сейчас она может просто побыть со своей семьёй, разве это не истинное счастье?

Кубок пролетел мимо Эилид и со звоном впечатался в стену, разлив по ней вино, а потом поскакал по каменным плитам пола. Эилид не вздрогнула. Не дернулась она, и когда со стола полетели письменные принадлежности, а после и сам дубовый стол был опрокинут. Стол был тяжёлый и добротно сделанный, служил их семье ни одно поколение, но отцовских сил хватило бы на это и без того бешенства, которым он пылал.

В противоположном углу вжалась в стену мать, успевшая выхватить из рук мужа злосчастное письмо за долю секунды до того, как тот взорвался бранью. Эилид даже порадовалась, что на эту тяжёлую беседу из женщин больше никого не позвали, бедняжка Мередит вообще могла бы со страху разродиться.

Братья тоже не молчали. Кэден так саданул по оконной раме, что по стеклу пошли трещины и ругал себя за упущенную возможность «пристрелить ублюдка прямо там». Дарвид упорно не понимал логики Дугэла, у которого не то что рука, мысль поднялась на мать собственного ребенка, первенца, сына!

— Так подумать, мне что, Анстис придушить надо за то, что двух девок мне родила за три-то года, а не мальчишку? — ошарашенно качал он головой. — Да каким же слепым идиотом надо быть, чтоб от такой женщины отказаться?! Не жена же, а сокровище, знай хвались да любуйся!

Средний брат — Лаклан — возмущался тем, что Дугэл в свои почти двадцать пять лет держался за юбку няньки и потакал её бреду, не защитил предками данную в жены женщину, не проявив к ней уважения и дальновидности и тем самым оскорбив весь их клан и опозорив свой. И все вместе с отцом они бесились от того, что их дочь и сестра оказалась не оценена по достоинству. И конечно же, от того, что поганый щенок посмел замахнуться на честь Карнуэлов.

Эилид молчала, боясь сделать лишнее движение. Мужчины в гневе были страшны, каждый больше чем на голову выше её самой и гораздо крупнее, они могли навредить ненароком. Блэир так вообще забилась в самый угол, лишь смотрела на своё семейство широко раскрытыми глазами. Эилид видела, как мать глядела на неё: с ободрением и торжеством, на сыновей — с гордостью, на мужа — с благодарностью. Блэир не боялась, она была спокойна, а значит, не стоит переживать и Эилид.

Отец слушал её рассказ молча, лишь хмурился с непониманием, когда она винилась в том, что муж к ней охладел и она не смогла удержать его «любовь», в том, что всё свободное время тратила на книги и сама привечала гостей. В их доме были другие порядки. Ни одни посиделки не обходились без четы хозяев замка, так было принято, бывало, что отцу надлежало покинуть гостей, и тогда он со спокойной душой оставлять с ними мать, зная, что никто не заскучает, не обидится и не уйдет голодным. Эилид знала, что Блэир порой выходила к гостям и с больной головой, и уставшая, но никто и мысли не допускал, что хозяйка может не поприветствовать гостей! А уж книги… Лэчи Мохнатый бок читать не любил, но детей грамоте учиться заставлял, сыновей — так даже палкой. И книги им выписывал исправно. И хвалил, если кого заставал за чтением. Отчасти поэтому Эилид и была у него в любимицах. Поэтому-то отец не усмотрел в рассказе дочери ничего такого уж ужасного, пока она не пересказала подслушанный разговор и не передала письмо Льялл в качестве доказательства. После этого и начали летать кубки.

Когда все охолонули и вернули стол на место, снова расселись по креслам, принялись сверлить друг друга взглядами. Эилид понимала, что не часто подобное в Ханше случалось, а у них в клане точно впервые, и как быть, как поступить ни отец, ни братья не знали. Да Эилид и сама не знала. Она истово надеялась на развод, но церковь позволяла его лишь в том случае, если один из супругов оказывался бесплодным, либо если вскрывалась правда о близком родстве. Даже совершение преступления (в том числе и измены) не считалось весомой причиной для развода… И отец об этом знал, увы.

— Значит так, — тяжко вздохнул, наконец, Лэчи, подняв глаза на дочь, — ты сама, и Патрик тоже, из замка — ни ногой. Кэден, будешь с ними рядом неотлучно. Эилид, в Дорр ты не вернёшься. Не сумел этот идиот тебя оценить, его беда. Назад не отдам. Он дурак, ведомый, а я дочь хоронить не хочу. Это моё слово.

Эилид серьезно кивнула, глядя на отца с благодарностью.

— А Патрик? — уточнила Блэир.

— А чего «Патрик»? — вскинулся Лэчи. — Я его сейчас в клан приму по всем правилам и всего делов.

— Ну так Дугэл же от него не отказывался, — скривился Лаклан, — он же его наследник пока. Мы его вроде как отбираем…

— А что, не было в истории случаев разве, когда наследники одного клана делали себя наследниками другого? Тот же Кромрих Карширон, он так-то был рождён Карторком. Но когда с братом поссорились из-за наследства, взял имя бабки по отцу и стал вождем Карширонов, — напомнил отец.

— Ну так сами же делали, а Патрик даже говорить-то не умеет…

— Ещё как умеет! — вскинулась Эилид, готовая вцепиться в любую возможность отобрать сына у мужа.

— Если подумать, у нашего клана в младшем поколении пока нет наследников мужского пола, — подала голос Блэир. — И если перейти в другой клан может любой взрослый человек, будь то мужчина или женщина, ребенок ведь не взрослый и за него решают родители. Эилид — родитель и по закону её права на сына пусть не такие же как у мужа, но они есть. А вес Лэчи как вождя больше, чем у Дугэла. И если отбросить гордость, мне, откровенно сказать, страшно за жизнь малыша. Кто позаботится о нём без матери? Кто защитит, когда новая жена решит избавиться от него или кто-нибудь захочет выместить на нем обиду и злость?

Эилид передёрнуло от этих слов, братья тоже не остались равнодушными: послышалось ворчание и треск сломанного Дарвидом карандаша.

— Я костьми лягу, но мальчишку не отдам туда, — прорычал Лэчи. — Сей же час принимаем в клан. Захочет, когда вырастет, перейдет обратно. Народу я расскажу, как есть, не стану лишь говорить, как именно этот умник собирался нас опозорить. Нечего на посмешище выставлять его ещё больше. Сами ж в мужья выбрали, сами виноваты. Поднимайтесь, старшины уже собираются… А потом решим, что дальше делать.

Пар от горячей воды поднимался над бортами медной ванны, в которую по шею погрузилась Эилид. Замок затих, те, кто ещё не спал — готовился по сну, и Эилид могла позволить себе расслабиться. Наконец-то она дома. Наконец-то ей не надо бояться, куда-то бежать, продумывать пути и варианты.

Патрик, который первую ночь провел с матерью в её постели, теперь спал в своей кроватке, рядом с ним была новая няня, семнадцатилетняя Келли, которая очень обрадовалась назначению. Девушка совсем недавно переехала к тетке из деревни и никак не могла найти себе работу по душе, а когда ей предложили заботу о маленьком Патрике, с удовольствием взялась за дело. Она немного походила на Алин и сразу нашла общий язык к Патриком, да и Эилид она понравилась. В Нуэле обычно у детей было по одной няньке, не как в Дорре, но едва известие о том, что Эилид с сыном вернулась в клан, разнеслось по городу, в замок, запыхавшись, ворвалась Слэйн — нянька самой Эилид — с требованием показать дитё воспитанницы и отдать на воспитание ей. Отказать ей, конечно же, не смогли, но в силу возраста и наличия собственной семьи, на ночь Слэйн пришлось уходить к себе домой. Эилид и комнату-то сыну отказалась подыскивать, лишь велела отгородить лёгкой ширмой часть своей спальни — вот и получилась детская. И сын перед глазами всегда будет. Ванная комната располагалась за стеной, смежная с гардеробной, но Эилид готова была услышать всё, что надо и сорваться с места в тот же миг, но вроде бы никаких страшных звуков из спальни не доносилось.

А пока она откинула голову на бортик и с блаженством вздохнула. Как мало человеку надо для счастья! Когда-то она считала самыми своими счастливыми воспоминаниями дни дарения особо памятных подарков, свадьбу, рождение сына… Но только сейчас поняла, что вот оно, счастливое воспоминание — о сегодняшнем утре, когда отец сперва понял и принял её сторону, а потом перед старшими клана…

Эилид страшилась того, что в запале отец раскроет её неприглядную историю, но он сказал лишь о том, что глупый муж, которому отдали самое дорогое, не оценил жены и от дурости и надуманных обид не просто решил её погубить и избавиться от неё, но и подставить, опозорив, целый клан, который никогда не делал ему зла. Старших это возмутило, особенно, когда отец подтвердил, что у него есть доказательства задумки. Побег Эилид никто не осудил, наоборот, все ликовали, что она додумалась до этого и решилась на такой страшный шаг. И отец даже сказать не успел, как потребовали не отдавать Эилид мужу. Она бы и сама не вернулась, но то, как родной клан встал на её сторону, скрыл её за своими спинами, грело душу.

С принятием в клан Патрика всё оказалось сложнее. Заиметь наследника (здорового крепкого мальчика) хотели все, но многие сомневались. В ком-то взыграла мужская солидарность, в ком-то — дальновидность и осторожность. Все понимали, что просто так Кардорры ребенка не отдадут. И тогда Лэчи поступил просто — обратился к самому стойкому спорщику:

— Эй, Грегор, а ты ведь сам и года не прошло, как выдал свою Гленну, а? И каково будет тебе, если она заявиться с дитём к тебе под дверь, как моя Эилид? Отдашь своего внука Карсорлам? Папаше, который хотел погубить твою дочь, который будет растить твоего внука в ненависти к матери, охаивая её? Или, не допусти предки, под шумок пришибет или сгноит, чтоб не мозолил глаза? А не он, так новая жена, чтоб под ногами в наследстве не мешался? И дитё никто не защитит, зато «по чести»!

На это никто не посмел возразить. У всех были дочери и сестры, у большинства уже и внуки. Никто не хотел такого своим. Грегору под шумок даже хотели намять бока за прошлое упорство и за глупость, что сам не догадался, что ждёт мальчика в чужом клане. После этого Эилид вынесла сына к мужчинам, и дальше вопрос был решён быстро. Гуляния по такому торжественному случаю затянулись до вечера. Когда женщины ушли укладывать детей, мужчины ещё продолжали возлияния, и Эилид порадовалась, что может расслабиться и принять ванну вместо того, чтоб спускаться в зал и руководить перемещением мужских тел по их покоям. Хозяйкой, а значит и главной, в замке была мать, и Эилид нисколько не жалела, что вернулась к началу. Нет, безусловно, она станет помогать по мере сил и набранного опыта, но и времени на сына и на себя у неё появится больше. Это радовало.

Дверь в ванную комнату открылась, но Эилид не вздрогнула, в родном доме ей нечего бояться. В комнату, освещённую лишь несколькими керосиновыми лампами, тихо вошла Блэир, аккуратно затворив дверь.

— Малыш Патрик чудо как хорош, — с порога умилилась женщина, — даже ты не была таким милым ребенком, как он. Просто белёк.

Не переставая улыбаться, Блэир прошла в комнату и опустилась на стул рядом с ванной:

— Спит и видит сладкий сон. Келли тоже спит, я не стала её будить, сразу прокралась сюда.

Мать замолчала, сложив руки на краю ванной и опустив на них голову.

— Всех мужчин развели? — с мягкой улыбкой поинтересовалась Эилид.

— О, да, — устало вздохнула Блэир и поделилась с дочерью: — Мередит меня беспокоит. Она прошлой зимой так страшно болела, думали не оклемается. И летом тоже кашляла. Как рожать будет…

— Думаешь, не перенесёт? — насторожилась Эилид.

— Ой, не знаю. Я, когда о ней узнавала, всё о хорошем слышала. У них в роду все плодовитые и здоровые, это по отцу, а мать у неё из мелкого клана и вроде как сама слабенькая была, вторыми родами умерла. Что-то мне подсказывает, девочка в неё пошла.

— Если даже, не допусти предки, что и случится, ребенка мы всё равно не оставим. Что я, что Анстис, обе молодые, станет нашим.

— Да Лаклан её уж больно любит, прикипел он к ней. Не знаю, как перенесет её уход, если что…

— Они же год всего женаты, — усомнилась Эилид: она присутствовала на свадьбе брата, хотя переезд с крошкой Патриком и доставил неудобства, но не поздравить Лаклана Эилид не могла, и не заметила тогда меж новобрачными особых чувств.

— Ну вот так, — развела руками Блэир, — он и на портрет-то её не смотрел даже толком, а когда сюда привезли — глаз отвести не смог. Кто этих мужчин разберёт. Ты мне лучше расскажи, как ты всё провернула так ловко, у меня аж душа поёт, что ты у меня такая умница!

— Твоими трудами и уроками, мама, твоими трудами…

Патрику начало казаться, что мать заснула, так долго она просто смотрела в огонь. Сам он уже успокоился и руки его не дрожали от злости. Патрик был горд решением деда, хотя, конечно же, ничего из событий тех лет не помнил, но легко мог представить, как Лэчи Мохнатый бок держит его на своих сильных руках перед толпой и заявляет всем, что в клане Карнуэл появился новый член. Замок Карнуэлов всегда был его единственным домом, Дорр он не помнил и ни разу там не был. Да и не хотел никогда. Хотя, должно быть, его старые няньки ещё живы, Алин так наверняка. Единственный, с кем в Дорре Патрик хотел бы познакомиться — это преподобный Лоф, но надеяться на то, что клирик до сих пор жив — глупо. Теперь, зная, чей он сын, Патрик удивлялся тому, что при нём никто и никогда не поминал отца, ни простым, ни злым словом, хотя все люди разные и поддеть вредного мальчишку — святое дело, а вредничать Патрик любил. Зато все всегда с благоговением говорили о его матери. Выходит, не просто так Эилид позволили решать дела клана, когда взрослых мужчин в семье не осталось…

— Следующий год после нашего возвращения стал для клана тяжёлым, — произнесла, наконец, мать. — Мередит, жена моего второго брата, умерла родами. Её сын был слабым и болезненным, мы не верили, что доживёт до лета. Но он дожил. И даже больше. Ты, может, помнишь его — Кадди его звали. Мама надеялась, что яркое имя спасет его, даст жизни. В шесть лет он заболел скарлатиной, которая унесла тогда ещё детские жизни в городе, но он… Твой дядя Лаклан не оправился от смерти жены. Новую он брать не хотел, а потом уже стало поздно. Твоя тетя Анстис родила в тот год близнецов, мальчиков, к радости отца. Но роды были тяжёлые, еле выкарабкалась, и больше детей у неё не было. Но четверо детей — не так уж мало.

— Мама, а почему ты с тех пор так и не вышла больше замуж? — этот вопрос волновал Патрика давно, но спрашивать раньше казалось неприличным.

— А я не могла, — как-то просто усмехнулась Эилид. — Я же была женой твоего отца.

— Так вас же должны были развести, это самое правильное решение! — возмутился Патрик и только потом понял, что никогда не слышал, чтоб о его матери говорили, как о свободной женщине, готовой вступить в брак. В зрелом возрасте, да, её многие звали замуж, но в пору его детства — никогда.

— Это был первый и последний раз на моей памяти, когда отцу понадобится совет клирика, — улыбнулась Эилид, и морщинки у её глаз проступили чётче. — Преподобного Татси и в кабинет-то раньше не приглашали, как он робел! Отец не стал откладывать мой вопрос с долгий ящик, сразу спросил, по какой причине можно разорвать брак. А причины-то и не нашлось. Отец Татси одно лишь смог придумать: если б какой врач подтвердил, что я не смогу больше иметь детей, тогда можно было бы подать прошение, но я тогда была здорова, как горная коза. Да и найди мы врача, кто подделал бы документ, как бы на мне это отразилось? Слухи разносятся быстро. Сама я не собиралась вступать во второй брак, мне хватило и первого, но отец и не думал сбрасывать меня со счетов, единственная дочь же. А пока отец с клириком гадали, твой папаша строчил письма.

— Кому?

— Мне, отцу. Прикинулся дурачком, придумал себе, что мой побег — просто выходка заскучавшей дурёхи-бабы, решившей навестить родню. Спрашивал, когда прислать за нами дирижабль, всё ли у нас хорошо… Я не отвечала. Рука не поднималась взять перо и написать. Я не хотела с ним говорить, пусть и через письма. Но объясниться было надо.

— Ты всё же написала?

— Мы написали. Мы — это я, отец и мама. О том, что я не вернусь, и клан знает о его гнусных намерениях. Писала твоя бабка, сглаживая речь своего гневливого супруга. Напиши письмо отец своей рукой, войны было бы не избежать прямо в том году. И твоя же бабка подсказала своего рода выход из всей этой ситуации. Хитрую и жестокую ответную месть. Такую, что отец согласился на неё сразу, как ему разъяснили все последствия для Кардорров.

— И что же придумала бабушка Блэир? — с улыбкой спросил Патрик. Свою бабку он помнил отлично и любил всем сердцем, столько пыла в ней было! Даже под конец жизни она всегда оставалась верна себе.

— Придумала… Не просить о разводе. Оставить всё, как есть.

Такого Патрик не ожидал услышать. Но на губах матери не было и тени улыбки, значит, она не шутила.

— Не разводиться? После всего?!

— Именно. Мама понимала меня как никто, знала, что новый брак мне противен, и я ни за что не оставила бы тебя ради второго мужа. И таким образом она оберегала меня. А ещё это прекрасная месть. Отличное унижение — сбежавшая от мужа жена, унесшая наследника. И не дающая мужу жениться снова. Безусловно, Дугэл мог бы признать всех своих бастардов и назвать своими наследниками, но какой клан отдаст ему свою женщину в конкубины? Пока действует наш брак, ни одна церковь не обвенчает его снова. А такое положение пошатнет позиции Дугэла как вождя, с кланом, где допустили такое, никто не захочет иметь дел.

— А деда не остановило то, что и твой поступок… Мог озадачить другие кланы? Если ушла одна женщина, что мешает так поступить другим? И будут жены из Карнуэлов уносить наследников своих мужей…

— Я ушла не просто так, ушла спасая свою жизнь и честь, спасая будущее своего сына. Об этом было известно всему клану, а значит, и остальным. Так я защитила наших женщин: с тех пор знают, что обиды мы не прощаем и не стерпим. И каждый, кто посмеет задумать дурное, должен быть готов получить ответ, — отчеканили мать, и Патрик вынужденно признал, что за всё время ему ни разу не довелось быть свидетелем или участником спора меж кланами по такому вопросу. Эилид оказалась права, их женщин берегли. Интересно, понимала ли мать тогда, какие последствия возымеет её бегство? В этом Патрик сомневался при всей любви к родительнице: тогда её волновали лишь их с Патриком жизни. И память среди потомков.

— Два года нам удавалось тянуть эту историю, — вздохнула Эилид. — Нам было выгоднее, чтоб Дугэл смирился. Он честно играл по нашим правилам, но потом понял, что мы непреклонны, и тон переписки изменился. Про тебя Дугэл даже не писал, до него дошли вести, что тебя приняли в наш клан, и он не стал за тебя бороться даже на словах. Это бесило моего отца больше всего. Да всех в семье злило. Братья не понимали, как можно отказаться от своего ребенка, пусть и от нелюбимой жены, даже Анстис порывалась слетать в Дорр и надавать зятю оплеух. Дошло до того, что Дугэл честно написал, что раз я не хочу разводится, живая я ему не нужна. О-о-о, что после этого началось…

— Были покушения? — изумился Патрик.

— Я бы сказала, даже хуже. При нас с тобой всегда был твой дядя Кэден, мой самый любимый брат. За нами приглядывал весь клан, и подобраться к нам с оружием было сложно. Но вот попытаться отравить… И горе-отравителей ловили даже не в замке, в городе! На рынке и в лавках, — Эилид скрыла лицо в ладонях, покачала головой. — Тогда уже что-то скрыть стало невозможно, о сути переписки узнали в городе, и народ возмутился…

— И началась вражда?

— И началась вражда.

Глава 5

Завтрак начался как обычно: всё семейство, включая детей с няньками, собралось за столом, на котором привычно красовались колбасы, черный пудинг, яйца, бобы, овощи и грибы, овсяные лепешки, копченая сельдь, мед и желе. Детей даже ещё не успели увести, когда в столовую ворвался один из посыльных и передал вождю записку. Обычно глава клана разбирал почту после завтрака, лишь самые срочные донесения передавали сразу в руки, поэтому Лэчи развернул клочок бумаги тут же. И, пробежав глазами, шарахнул кулаком по столу.

Няньки похватали протестующих детей и потащили на выход, женщины испуганно замерли, мужчины выжидающе уставились на главу клана. Лэчи глубоко вздохнул и, прикрыв глаза широкой ладонью, выдохнул:

— Кэден телеграфировал. Он возвращается из Даринширна раньше срока. Юного Греима, внука Кривоухого Лиля, привезут. Вечером сжигать будем.

Анстис прижала пальцы к губам, с трудом не охнув. Блэир отложила с колен салфетку, собираясь подняться на ноги, Эилид поняла мать: та собиралась идти к семейству Лиля Кривое ухо, чтоб сообщить горестную новость и поддержать его. Дарвид первый спросил:

— Кэден написал, как это произошло?

— В драке с Кардоррами.

Сердце Эилид сжалось, захотелось спрятать лицо в руках: это её вина. Вот уже полгода по всему Ханшу то тут, то там собачились Кардорры и Карнуэлы. На рынках, в пабах, в церквях, на вокзалах… Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, старики со стариками… Слово за слово, удар за ударом — Эилид ждала, что рано или поздно кто-то окажется слишком неосторожен. И первой жертвой стал задиристый Греим, любимец своего бойкого деда, в которого пошел и лицом, и норовом. И это по её вине.

Она хотела увязаться за матерью, понесшей скорбную весть, но та твёрдым жестом остановила Эилид и жёстко произнесла:

— Не строй из себя святую мученицу. У каждого человека своя голова на плечах и свои руки из них растут. Хватило ума влезть в драку — с этого ума и спрос. Оказалась рука нетвердой, что ж, значит, такова судьба. Когда ты уже зарубишь себе на носу: никто в клане и не подумает винить тебя. Ты, наоборот, спасла всех от позора. И раз так, неси это бремя на своих плечах. Моё сердце говорит, что им ещё придется поднапрячься.

Блэир ушла, а Эилид так и осталась терзать край гобелена, пытаясь примириться с собой.

А потом донесения о смертях стали приходить постоянно.

Когда через пару месяцев пришла эта весть, Эилид думала, что хуже уже не станет…

Вечером, когда вся семья собиралась на ужин, не досчитались Лаклана, но привратник сообщил, что господин как утром уехал на юг, проверять готовность полей к сбору урожая, так и не вернулся. Кто-то из детей вспомнил, что дядя обещал привезти им новые игрушки, и все решили, что Лаклан завернул на ярмарку за подарками детям. Но к ночи он не вернулся, как и на следующее утро. К обеду Блэир начала волноваться, к ночи встревожился и Лэчи, понимающий, что даже сильно упившись в пабе к этому времени уже вполне можно успеть проспаться, чтобы сесть за руль и рычаги паромобиля, чтоб вернуться домой. Ну или хотя бы послать какого-нибудь голубя. На следующий день отец начал всерьёз раздавать поручения о поисках своего второго сына, но весточка пришла раньше. Короткое письмо и черный нож, который в семье узнали бы всегда.

Блэир не нужно было читать письмо, чтоб всё понять. Её сил хватило лишь припасть к стене и чудом удержаться на ногах. Эилид, сама ошарашенная, метнулась к матери, но Анстис успела раньше, только замерла рядом, не решаясь вмешиваться в горе матери, потерявшей ребенка. Взрослого ребенка, которого растила и воспитывала, знала больше двадцати лет, которым гордилась и успехам которого радовалась. Молодые женщины переглянулись с ужасом в глазах. Они обе были матерями, обеих предки уберегли от кошмарной участи потерять своих малышей, но страшно представить какого это — потерять своего взрослого ребенка, не несмышленыша.

— Позови лекарку, — попросила Эилид, и её невестка, подхватив подол, убежала в сторону кухни. — Мама, идем, тебе надо прилечь.

Настойка пустырника и полыни, принесенная старой сухонькой лекаркой, так и осталась на столике, Блэир пожелала остаться одной и выпроводила всех из своей спальни. Под дверью осталась её служанка, а Эилид метнулась в кабинет отца, где он с братьями обсуждал печальное известие.

— Его убили, — заявил Лэчи, едва Эилид без стука ворвалась в кабинет, — в пабе, где он пережидал дождь, оказалась троица Кардорров. Они на него напали так, что он даже обернуться не успел. Едва имя от хозяина услышали.

— Их поймали? Задержали? Это же не драка была, это убийство! Без предупреждения! — Эилид готова была закричать от злости — в Ханше дрались каждый день и частенько калечили и убивали в процессе, но это было одно, и судили за такое не строго, а вот умышленное убийство, когда бьют, не высказав намерений, за такое наказание было совсем иным.

— Не удерживал их никто, — скрипнул зубами Лэчи, — деревня не наша, им дела до наших распрей нет. Хорошо хоть написали, тело сохранили, правду рассказали, как было. Я людей уже отправил.

— Но ты же не оставишь это просто так?! — Эилид переводила взгляд с отца на братьев, и ей не нравилось, что вместо криков, ругани и злости, всё, что она наблюдает — это хмурые лица и сумрачное молчание.

— Не оставлю. Письмо сейчас напишу, хотя никакой платы на убийство нам не надо, но и стерпеть мы не можем…

— Я не помню дядю Лаклана, — поделился с матерью Патрик. — Только по рассказам.

— Это и немудрено, — горько вздохнула Эилид. — После смерти Мередит он совсем интерес к жизни потерял, до вас, детей, ему дела вообще не было, избегал, особенно родного сына. Подарками откупался. Кэден, вон, постоянно с вами нянчился. До сих пор помню: захожу я в сад, а он вас, и мальчишек, и девчонок, ножи метать учит. Ой, как мы его с Анстис по этому саду гоняли! Додумался же, карапузов… Про Лаклана-то все хоть и молчали, а одно думали: может, и слышал он тех парней, да жить не хотел. Вот и подставился под нож.

— Дед отомстил?

Эилид отвернулась к окну, словно хотела высмотреть что-то в темноте, и усмехнулась:

— Лучше бы не мстил. И не лежал бы тогда под камнем на холме сейчас. Убийц он нашел, устроил облаву, на землях Кардорров. Сожгли их деревню. Честь по чести. Много шума было. Соседний клан тогда резво предложил устроить встречу вождям, место выделил, людей. Сомневаюсь, что помирить хотел, скорее уж чтоб перебили уже друг друга и не трогали их земли. Да только ни тот, ни другой вожди мириться не собирались. Бойня там была, а не переговоры. А Дугэл так вообще не явился. Людей своих послал, а те шатры расстреляли сразу и сбежали. И отец, и Дарвид там погибли… Мать три дня не вставала. Кэдена мы с Броном насилу удержали. Я-то что, лишь умоляла одуматься и не рубить с горяча, Брон же в зубы сразу дал, чтоб угомонить. Но они с детства лучшие друзья были, ему можно… Но не перед ними мне было горько и совестно…

Эилид уже несколько минут столбом стояла перед дверью в спальню Анстис и никак не решалась постучать. Мать заперлась в своей комнате и не желала делить своё горе ни с кем, Кэдена заперли в его покоях, где они с Броном уже второй день пили виски. Все заботы о замке, клане и детях легли на плечи Эилид, но она справилась. А сейчас, когда получилось урвать свободную минуту (которая на самом деле выпадала и раньше, но смелости Эилид тогда ещё не набралась) стояла перед дверью новоиспеченной вдовы. После короткого стука Анстис разрешила войти, и Эилид, ступая тихо-тихо и стараясь не шуршать платьем, прошла на середину комнаты.

Анстис сидела на кушетке у окна и невидящим взором смотрела во двор замка. Окно было прикрыто неплотно, и из него нещадно дуло. Осень выдалась хоть и теплая, но здоровью это не способствовало. Эилид решительно подошла, закрыла окно и… упала перед невесткой на колени.

— Прости меня, прости, если бы не я, не мой побег, ничего этого не случилось бы и Дарвид не оставил бы тебя и…

Анстис шевельнулась, медленно перевела взгляд на Эилид, слушая её покаяние. А потом, сморгнув, коротким жестом велела Эилид поднять голову, а затем отвесила ей пощечину и процедила:

— Хватит нести чушь! Да, мой муж погиб. Во вражде с другим кланом. Но он погиб с честью, защищая своё. Свою семью, мстя за неё. За что мне винить тебя? За то, что ты дала ему возможность умереть достойно, а не от ритуального меча, в попытке хоть так стереть страшный позор? За то, что подарила нам время, за которое у нас родилось двое прекрасных сыновей? За то, что мои дочери по-прежнему происходят из сильнейшего и знатнейшего клана севера, а не отпрыски обесчещенных ничтожеств, которых никто не примет в свою семью? Да, мои дети вырастут без отца, но в сильном клане, где о них позаботятся, они ни в чём не будут нуждаться, и их никто не посмеет обидеть. Да, я теперь вдова, и моё горе велико, но ты потеряла больше. Что значит потерять мужа, по сравнению с потерей двух братьев и отца? Хотя мужа ты тоже потеряла. В этом мы схожи.

Эилид молчала, стараясь не показывать, как её бьёт дрожь, а Анстис, чуть помедлив, добавила:

— Я об одном прошу, именем моих сыновей, не оставь это безнаказанным.

— Не оставлю. Мы не оставим.

Траур продлился неделю.

В Ханше не принято было убиваться и горевать, когда надо делать дела. Если хочешь — страдай молча, но, когда клан в состоянии активной вражды, когда людей надо кормить, урожай — собирать и готовиться к зиме, некогда даже думать о стенаниях. Пока Блэир предавалась допустимому унынию, замком управляла Эилид, но на четвертый день мать выбралась из своих покоев, собранная, строгая и решительная. Рыжие волосы её потускнели, лицо — бледнее снега и синяки под глазами никак не красили женщину, но она уже не считала нужным делать себя красивой. Не для кого. Первым делом она принялась подыскивать младшему и единственному из оставшихся с живых сыновей подходящую партию. До поры до времени ему давали волю, но сейчас продолжение рода стало первостепенным вопросом. Обретавшаяся в замке вдова младшего брата отца Эилид в первый же вечер высказала Блэир за её слишком равнодушное к трагедии поведение. Эилид присутствовала при этом, сидя с женщинами в зале и рассматривая портреты и списки невест, и готова была грубо ответить, но мать лишь подняла голову и смерила всех присутствующих холодным взглядом, а потом перевела его на свояченицу:

— Кто я, по-твоему?

Та в замешательстве опустила глаза, но сдаваться не решилась и снова посмотрела на Блэир, а она жёстко произнесла:

— Я — урождённая Блэир Карлинн. Тебе напомнить, что это за клан? Где наши земли? Напомнить о том, что это мои предки и моя семья первыми всегда встречала камрийцев у Перевала? Что это мой клан стоит на рубежах Ханша? Что наше знамя — огонь костра? Женщины моей семьи привыкли терять своих мужей, братьев, отцов и сыновей. Нас этому учат с рождения. В моём клане для мужчин возможность умереть от старости в постели — редкость и роскошь. Их дело — жить и умереть с честью. А наше дело, с честью принять их смерть и с честью проводить в последний путь. Скорбеть в душе мне никто не запретит, но я — дочь вождя, вдова вождя и мать вождя. Мне некогда скорбеть.

Вдову дяди Эилид потом как-то не замечала довольно долго, она не решалась показываться на глаза, а сама Эилид приняла слова матери близко к сердцу, да и Анстис тоже. Она первая подошла к Эилид и коротко сообщила, что воспитание детей берет на себя, чтоб у Эилид было больше времени на помощь матери и брату.

Кэдена трагедия озлобила. Сердцем он рвался мстить, но умом понимал, что сейчас он — последний из взрослых мужчин клана. Бывали моменты, когда он впивался взглядом в небо на западе и надолго погружался в тяжёлые мысли, и тогда Брон, неотступно следовавший за другом, отправлял кого-нибудь за Эилид, лишь ей удавалось привести брата в чувства. И лишь при ней, да лучшем друге Кэден мог выговориться. Нежданно он стал вождем, чего никогда не хотел, боль от смерти отца и братьев оказалась слишком сильна. Кэден боялся ответственности и потерь.

Потерь боялась и Эилид. Ей было горько от того, сколько безвинных людей погибло, страшно от того, что в этой дикой войне она могла потерять последнего, любимого брата. А если он падет, то и сына.

И она решилась наступить на горло самой себе. Писать в Дорр напрямую было рискованно, поэтому она отправила письмо Эдме Кардирнал, с которой поддерживала переписку всё это время. Женщина не удивилась, когда узнала, какого рода Эилид, и отказалась принимать богатые подарки от неё, но теплоту общения они сохранили. В конверте было ещё одно письмо, которое Эилид попросила переслать её нерадивому мужу. В нём она просила о перемирии, согласна была признать себя бесплодной, чтоб церковь развела их честь по чести, готова была вернуть все его подарки и не спросить назад своего приданного. Если б об этом письме узнали в её клане… Эилид даже страшно было представить… но она решилась на этот шаг, поставила себя и своё будущее на кон, лишь бы уберечь людей.

Ответное письмо от Дугэла также пришло через Эдме. Эилид открывала его дрожащими руками, с надеждой и страхом. А после швырнула на стол, в последний момент передумав бросать в огонь камина.

Этот сукин сын издевался. Писал, что ему бальзамом на душу излилось её унижение. И просьба о перемирии — всего лишь страх, а не забота, и ему плевать на её людей. И на своих тоже, они лишь средство в борьбе, которая его забавляет.

О письмах Эилид никому не сказала, лишь надёжно спрятала то, что от Дугэла. У неё оставалась надежда, что эти слова — лишь бравада и попытка её разозлить. А потом всё время и мысли заняла подготовка к смотринам: Блэир подобрала невесту, и Кэден отправился на запад.

А вернулся с пулей в животе и простреленным плечом.

Возвращения дирижабля так скоро никто не ждал, поэтому, едва о нём разнеслась весть, когда он показался на горизонте, Эилид уже стояла на стене замка и своими глазами видела, как спешно сгружают Кэдена, как помогают спустится остальным парням. Все потрёпанные, по большей части окровавленные, они даже не подняли глаза на Эилид: как и все, знали, что рана в живот — это гарантированная смерть. Они и привезли-то Кэдена в Нуэл не для того, чтоб семейный врач поставил парня на ноги. А чтоб он успел попрощаться с матерью и сестрой перед смертью.

Пока Кэдена укладывали на кровать, и врач осматривал его, Эилид, стараясь сохранить твердость голоса, отвела в сторону Брона, повязка на голове, которого давно уже пропиталась кровью. Поняв, что врачу сейчас не до кого, сама начала осторожно снимать тряпку, чтоб промыть рану.

— Говори, что случилось, — потребовала Эилид, стирая кровь льняным лоскутом.

— Мы добрались нормально, а на вокзале столкнулись с ватагой Кардорров. Может, и прошли бы мимо, но Кэден углядел твоего мужа. А тот, дурак, не смолчал, тоже нас увидев.

— И что? Ты не мог увести Кэдена, вы же торопились!

— Я почти увёл, но Дугэл привет тебе передал. А Кэден как с цепи сорвался, спросил: «А сыну не передать?». «У меня нет сына» — сказал твой муж. «И жены тоже скоро не будет», добавил. Тут уже никто из наших не мог стерпеть.

Эилид готова была зарычать от глупости мужчин! Отправляя Кэдена с вдвое большим, чем обычно отрядом, она была уверена, что парни уберегут её брата. А вместо этого они устроили бойню. В Ханше каждый сам себе был защитником и охранником. Для членов правящих семей считалось позором прятаться за спинами других или стенами замков. Они должны подавать своим кланам пример. Кэден долго спорил с матерью, когда она велела набрать людей в сопроводительный отряд для его безопасности. Твердил, что с ним его друзья, и он им всецело доверяет.

Не уберегли друзья.

Эилид закончила промывать рану и отошла к столу, где доктор разложил свои лекарские инструменты, пока занимался Кэденом. Эилид, жестом указав на Брона, потребовала у помощника врача чистые бинты и средство для очистки раны, которые ей тут же дали.

Оказывать помощь при ранениях в Ханше тоже умели все. Уж промыть и перевязать — так точно. Народ, у которого и день мне проходит, чтоб кто-то с кем-то сцепился, привык сам о себе заботиться.

— У нас есть потери? — вернувшись к Брону, спросила Эилид.

— Двое точно. Четверо сильно ранены, но не смертельно. Остальные, так, по мелочи.

Разбитую голову и простреленное плечо Брона Эилид за мелочь не считала, поэтому быстро накладывала повязку. У неё ещё много дел: проверить лазарет, написать клану неудавшейся невесты, распорядится о целебном питье и еде для раненных, организовать прощание с погибшими… Эилид сомневалась, что Блэир сейчас вообще отойдет от кровати сына. Значит, замок снова на ней, Эилид.

Кэден потерял много крови и до самого утра пребывал в беспамятстве, лишь на краткий миг на рассвете он сумел очнуться, чтоб улыбнуться матери и сестре, что склонились над его кроватью. И тихо отошёл в мир иной.

Врач констатировал смерть. Блэир молча уткнулась в матрац, но плечи её дрожали. Эилид же на нетвердых ногах вышла в коридор, уцепилась тонкими пальцами за шершавую каменную стену. Её захлёстывала паника.

Как же так? Как быть? Сколько она себя помнила Кэден всегда был рядом: присматривал за ней, играл, учил, заступался за неё. Он единственный из братьев ни разу не отмахнулся от неё, надоедливой младшей сестрёнки. Даже уезжая в Дорр, Эилид знала, что здесь её всегда ждёт Кэден и он примчится на другой конец Ханша, если она позовет.

И как же теперь быть? Как же она без него…

Эилид не плакала от дикой обиды на Льялл и нерадивого мужа, не лила она слез и по Лаклану, понимая, что для него самого это, наверное, был лучший исход. Оплакивать отца и Дарвида ей было некогда.

Но сейчас, сползая по стене на каменный пол, зажимая ладонями рот, чтоб не разбудить людей, Эилид тряслась от рыданий.

Она не слышала и не видела того, что творилось вокруг. Как покинули комнату врач с помощником, как в коридор, покачиваясь, вышел Брон. В себя её привело тепло.

Брон, верный друг брата, которого она знала с детства, который из вредности вплетал ей в волосы траву, а она строила ему рожицы и жаловалась Кэдену, когда ей в ответ трава прилетала уже в рот, по-простому опустился на пол рядом и прижал к себе. Сколько они так сидели Эилид не знала. Солнце уже появилось над горами, когда она пришла в себя. И все для себя решила.

Отстранившись, она подняла глаза на Брона и попросила:

— Собери людей. Как можно больше. Я хочу с ними говорить. Это безумие началось с меня. Я его и закончу.

Эилид стояла у окна, наблюдая, как внушительный внутренний двор замка заполняется людьми. На её зов пришли едва ли не все мужчины Нуэла, кто уже или ещё мог таковыми называться.

Что ж, она сама их о том просила. Терять Эилид было уже нечего.

— Я всё принес, — за спиной раздался голос Брона. — Ты не хочешь сказать, что задумала? Я не навязываюсь, но ты даже с матерью не говорила…

— Идём вниз, — оборвала его Эилид и забрала с подоконника конверт и свою свадебную брошь.

Брон последовал за ней, осторожно неся в руках ножны с мечом: меч, который переходил от отца к сыну в её роду сотни лет, пока ими ещё пользовались. Пистолеты давно вытеснили мечи из рук мужчин. Но в каждом роду Ханша, в каждом доме бережно хранилось оружие предков. Их даже касаться могли лишь члены рода, но в роду Эилид мужчин не осталось, и она доверила семейную ценность лучшему другу брата.

Когда они с Броном вышли во двор, встав на коротком каменном крыльце, огромная толпа разом затихла.

У Эилид от усталости и страха дрожали ноги, но руки она крепко прижала к животу. Лишь бы голос не подвёл…

— Я благодарю всех, кто пришел сейчас. У меня скорбная весть. Сегодня на рассвете… умер от ран мой брат Кэден.

Голос всё же дрогнул, но вряд ли кто это заметил. Толпа взволновалась, крики, шёпот, качание головой… Дав людям время осознать, Эилид высоко подняла руку, привлекая внимание и призывая к тишине. А после продолжила.

— На вокзале дирижаблей его отряд пересекся с отрядом Дугэла Кардорра. Подробности вам расскажут. Как результат, мой брат был ранен, но его успели привезти в родной дом, где он скончался. На глазах моих и нашей матери… Дугэл Кардорр тоже ранен, но не смертельно. Я… Я позвала вас не просто так. Не только, чтоб сказать о смерти брата. Наш клан не останется без главы, есть племянники и мой сын, мы вместе вырастим из них достойных юношей. Я буду надеяться, вы не откажете мне в этом.

Толпа снова взорвалась. Эилид разобрала заверения, что мальчишек научат всему, что надо, что женщины семьи будут под защитой мужчин клана, проклятия в адрес мужа…

И снова она подняла руку, в этот раз зажимая в ней злосчастный конверт.

— Я должна повиниться перед вами. Когда из моих братьев в живых остался лишь Кэден, я… никого не спросясь, написала мужу. Я виню себя в том, что из-за его подлости и моего побега страдают оба клана, гибнут люди. Я боялась за свой клан и написала мужу. Наступив на горло своей гордости, я просила его о мире. О прекращении вражды. Я готова была назваться бесплодной, чтоб он мог развестись со мной по закону церкви и взять новую жену, какую он захочет сам. Я готова была вернуть ему все подарки и не взять ничего из приданного, лишь бы мы забыли о распрях.

Эилид знала, какую реакцию ей ждать, и сама замолчала. Но толпа молчала тоже. Мужчины смотрели на неё, и в их глазах она не видела ярости и злобы от её позорного самоуправства.

— Что он ответил?! — крикнул кто-то.

В ответ Эилид развернула конверт и громко прочитала письмо.

Тут уже молчать никто не стал. Но, насколько Эилид разобрала, ругали не её, а Дугэла. Со слабой надеждой она слушала и понимала, что её предложение вроде как считали выгодным и разумным. А мужа — идиотом без последних мозгов.

— Мой муж не внял моим словам! — перекричала она толпу. — Не захотел мирно расстаться по законам церкви! Значит, расстанусь с ним я. По закону Ханша. И тогда уже ничто, никакие связи не удержат нас от мести. И возмездия!

Это её решение встретили с ликованием. Эилид была разумной, она понимала, что мирной жизни у её клана в ближайшие лет десять не будет. Без сильного вождя клан слаб, а слабым в Ханше нет жизни. Если их не добьет Дугэл, так любые из соседей. И мужчины на площади тоже это понимали. И они, как и сама Эилид хотели решить этот вопрос так, как привыкли их предки. Решить раз и навсегда.

— Мюр! Сын Лиля Кривое ухо, здесь ли ты? — прокричала Эилид, всматриваясь в толпу.

Над ней взметнулась рука, и мужчина начал проталкиваться к крыльцу. Ему дали дорогу, и вот уже плечистый кузнец стоял перед Эилид. Мюр, которому Эилид годилась в дочери и не доставала до плеча, смотрел на неё едва ли не с обожанием.

— Так вышло, что твой сын стал первым, кто пал в этой распре. И я хочу, чтоб именно ты положил начало её концу.

Все, мало что понимая, смотрели на Эилид, а та, держа за самый кончик золотого сердца свою свадебную брошь, показала её людям.

— У нас принято, что свадебный подарок, символ верности и любви, передают первенцу или возвращают. Бывало, что и оставляют себе. Но я поступлю не так. Мою любовь и верность попрали. А если так…

Эилид наклонилась и положила на каменные плиты золотое украшение и жестом велела Брону передать семейную реликвию в руки Мюру.

— Именем своего сына и сыновей моих братьев, памятью о них и моём отце, я называю клан Кардорр кровными врагами клана Карнуэл. И пусть разобьётся последнее звено, что связывало два клана!

Мюр понял, чего от него хотела Эилид, твердо кивнул и, держа меч как сокровище, решительно опустил.

Обломки золотой броши искрами брызнули в стороны, Эилид, последняя из детей своего отца, объявила войну.

Глава 6

Война… Патрик знал, что значит объявить в Ханше войну. Ссоры, свары, драки — это здесь норма жизни. Ссоры возникали постоянно, порой на пустом месте: не поделили последнюю бутылку виски в пабе, не сошлись во мнениях, загуляли с чужой женой… Но и по важным причинам тоже: у кого-то увели овец, скосили траву на чужом поле… Только вчера в «Бодливом козле» вусмерть подрались два старика, как позже выяснилось, из-за красотки, за которой оба ухлестывали шестьдесят лет назад. Их разняли, лишь когда поняли, что стариканы не шутят, когда уже стало поздно: пробитая голова у одного и сломанная челюсть у второго. Они знали друг друга с рождения, жили на одной улице, в соседних домах. Хоронить их прах тоже будут в соседних могилах. Но их семьи не будут враждовать. Понимая, что к чему.

Если ссора касалась всего клана, то конфликт мог разрастись, но течь вяло, иногда обостряясь, порой к взаимному удовольствию сторон. Многие кланы десятилетиями так враждовали. Устраивали набеги, грабежи, угоняли скот. Патрик отлично понимал, почему его дед не объявил войну Кардоррам, живущим так далеко, сразу. Смысла особо не было. Порой вражда была очень выгодным делом, позволяя обогатиться и заключить союзы с теми, кто не согласился бы в простое время. Честь и гордость могли отойти на второй план, если прибыль обещала быть большой. А когда начались смерти, вот тут уже стало не до шуток. Но война… Объявление кровным врагом могло привести лишь к одному: полному уничтожению клана. Любого из враждующих. А иногда и обоих. Это была тотальная резня, убийство людей и присвоение себе после их земель и богатств. И, как следствие, переделку карт и сил в Ханше. Поэтому войны в Ханше были редкостью.

Вражда — это нормально. Война — лишь когда иначе быть не могло.

— Как долго длилась эта «война»? — просто спросил Патрик.

— Один день, — бросила мать. — Дольше людей собирали. Кардорры нас и не ждали вовсе. Думали, что мы начнём зализывать раны и прятаться ото всех. А мы погрузились на дирижабли и паромобили и нагрянули к ним.

— Я не верю, что ты допустила бы пустую резню.

— О, поверь, я и ехать не собиралась. Мне было всё равно тогда, я хотела лишь одного, чтоб твоего папашу прирезали, как барана и порадовали меня этим известием. Я не воин. Не стратег. Какой толк от меня на поле боя?

— Ты — символ.

— Вот именно. Брон так и сказал. Они с матерью уговорили меня отправиться с кланом. Не допустить лишних смертей. Поэтому сперва мы напали на замок. Решать, что и как делать, я доверила мужчинам. Я же придумала свой хитрый план…

Эилид ориентировалась в замке Дорра лучше всех своих людей вместе взятых и стремительно шла к покоям своего бывшего мужа. Карнуэлы прибыли в Дорр рано утром, по темноте, удачно подгадав время. Быстро и чётко замок грамотно отрезали от всего города, чтоб стражники не успели поднять тревогу, а в самом замке… Тем, кого встречали в коридорах, не везло.

Дорр был богатым городом, жечь и громить его было глупостью. Да и на сам клан Кардорр Эилид не злилась, её интересовал конкретно один человек. Если он умрет, наследником назовут шестнадцатилетнего Леннокса Кардорра, а с ним у Эилид будет разговор короткий.

Она решительно шла вперёд, время от времени отходя в сторону, когда мимо проносились мужчины её клана, чтоб сцепиться с возникающими в коридорах Кардоррами. Брон, не смотря на ранения, шагал рядом. Спокойно перешагивала и обходила тела на полу, поднимая юбку, чтоб не испачкать в крови. И даже не удивлялась самой себе, своему внезапному безразличию к крикам, хрипами, ругани. Она не узнавала лиц, хотя кто-то и выкрикивал её имя перед смертью. При ней раньше и скот-то не забивали, а тут такое… Но Эилид собиралась сделать кое-что пострашнее созерцания быстрой, лёгкой и скорой смерти.

Большая часть людей осталась рядом с замком, готовая в любой момент сокрушающей живой волной хлынуть в город. Они лишь ждали сигнала. Или повода.

У покоев вождя клана, в крыле, где жило всё семейство, разыгралась настоящая бойня: охраны тут находилось больше всего.

Спальня Дугэла, большая и богато украшенная была и без того полна людей: сам вождь, врач, его помощники, прислуга и, конечно же, верная Льялл. Все они с ужасом смотрели, как в комнату ворвались чужие люди, взяв их на прицел. Когда в спальню медленно вошла Эилид, старая нянька поняла для себя всё. Но Эилид не обратила на неё внимания, её мысли были заняты другим.

Обведя присутствующих тяжёлым взглядом, Эилид приказала:

— Выведите отсюда всех. Кроме вождя. И подождите за дверью.

Мужчины, особо не церемонясь, принялись выталкивать всех в залитый кровью коридор. Лишь Брон не сдвинулся с места и прямо заявил:

— Я тебя одну с ним не оставлю.

— Я должна говорить с ним наедине, — бросила Эилид.

— Не обманывайся его ранением, я тоже ранен и что? Что ему мешает встать?

Эилид оценивающим взглядом прошлась по мужчине на кровати: бледный, худой, с запавшими глазами и ссадинами, перемотанным торсом и рукой. Он не выглядел здоровым, но всё равно выжил после той стычки на вокзале. А её брат — нет.

— Что, боишься, я наврежу своей жене? — хрипло усмехнулся Дугэл, пытаясь сесть.

— Тут нет твоей жены, — спокойно произнесла Эилид. — И жены у тебя больше нет. Ты свободен, как и хотел.

Под непонимающим взглядом Дугэла она сняла с пояса мешочек, развязала тесёмки и высыпала на покрывало обломки свадебной брошки. Золото и камни блеснули в свете газовых ламп.

— Стало быть… — сглотнул Дугэл, но Эилид его перебила:

— Ты не захотел решать, не захотел мира. Я решила. Наши кланы ничего теперь не связывает. И мы пришли спросить сполна за все обиды. Брон, выйди.

Тот стоял, как и прежде, и яростно сверкнул глазами:

— Я клялся Кэдену, что уберегу тебя и твоего сына, если он сам не сможет! Я не оставлю тебя тут одну.

Эилид начала терять терпение, развернулась к Брону и твердо протянула руку:

— Дай мне пистолет. Из этой комнаты выйду лишь я. В любом случае. Но прежде мне нужно поговорить с ним. Я даю слово, если он дернется, я выстрелю. С такого расстояния я не промахнусь.

Ругаясь, Брон отдал один из пистолетов и вышел из комнаты. Эилид же не отрывала взгляда от бывшего мужа. Даже раненый и ослабленный, ненавистный, он всё ещё был красив: соломенные волосы, большие серые глаза, точёные черты лица…

— Что с моими людьми?

Такого вопроса Эилид не ожидала. Не от того человека, который сам написал ей, что ему плевать на соклановцев.

— Кого встретили — убили. Город пока спит. Пока. И от тебя зависит, с какими звуками он проснется.

Эилид не хотела говорить долго, качнула головой, собираясь с мыслями:

— У меня к тебе предложение. Да, я ненавижу тебя всеми фибрами души. И ты умрёшь. Сейчас. Но я не хочу, чтоб погибли другие. Поэтому даю тебе выбор. Не согласишься, я пристрелю тебя, и резни не избежать. Земли твоего клана станут нашими, всё твоё семейство убьют, несогласных — тоже. Впрочем, ты и сам знаешь, как оно бывает. Согласишься, — и я предложу Ленноксу дать клятву верности моему клану, и за это сохраню земли и жизни. Твой клан уцелеет. С обязательствами, но уцелеет. Если Леннокс окажется разумен. И если ты сам этого хочешь.

Эилид замолчала, давая время подумать. Гордость или забота, что победит в этом человеке?

— И чего ты хочешь, чтоб так случилось? — спросил, наконец, Дугэл.

Эилид аккуратно достала из ворота платья цепочку с колбочкой, качнула ею в воздухе:

— Это яд. Быстрый, но мучительный. Выпьешь сам — я иду к Ленноксу. Нет — умрёшь от пули, легко и быстро. Как настоящий мужчина, с честью.

— Тебе так важно, чтоб я страдал?

— Считаешь, у меня нет для этого желания причин?

— Где же ты вычитала этот способ? В своих любимых книжках?

— Какая разница?

— Если я… Ты дашь слово, что пойдешь к Ленноксу?

— Клянусь жизнью сына и матери, они всё, что у меня осталось. Примешь смерть от яда, и я сразу пойду к нему. В резне могут погибнуть и мои люди. Я этого не хочу. Решай быстрее, в коридоре уже волнуются.

Эилид слышала ворчание за дверью и хотела покончить с этим делом. Её месть была поистине изощрённой. Яд — оружие женское. Мужчине принять от него смерть, ещё и из рук женщины… Сложно придумать смерть более низкую…

Но Дугэл решил, и за это решение Эилид в глубине души его зауважала.

Когда Эилид вышла в коридор, на неё в ожидании уставились десятки глаз.

— Приведите в главный зал Леннокса Кардорра. Теперь он глава клана, и я хочу с ним говорить. Доктор, подтвердите смерть Дугэла Кардорра. Пока сигнал к бойне не давать. Но людям скажите, что от решения нового вождя будет зависеть, случиться ей или нет.

Эилид дождалась слов врача и спокойно вышла. Она думала, что вид мучений бывшего мужа доставит ей извращённое удовольствие, от этого не произошло. Но в своём решении она осталась тверда. А в коридоре Льялл, постаревшая за эти годы словно на десяток лет, смотрела на неё как на привидение, со страхом и злостью, но молчала. Ей хватило ума не задевать Эилид, а та, по большому счету, и не собиралась приговаривать старую няньку к смерти — не простила, нет, но какой в этом смысл? Кто Льялл теперь — без своего воспитанника? Достаточно и того, что старуха будет жить в страхе неведения за свою судьбу всю оставшуюся жизнь. На её счастье, соклановцы Эилид не знали, кто она такая, и какую роль сыграла в прошлом, иначе не сносить бы ей головы, а сама Эилид лишь скользнула по старой няньке холодным взглядом и пошла в главный зал замка. Там её уже ждали.

Её люди не церемонились с Кардоррами, судя по их внешнему виду, вытащили прямо из постелей. Нынешний вождь был испуган, но старался держать голову высоко, хоть руки у него и тряслись. Рядом с ним, держа за предплечье, стояла мать, смертельно бледная, но решительная, готовая в любой момент закрыть его собой. Эилид её отлично понимала. И сделала жест своим, чтоб отошли подальше. Она помнила Леннокса нескладным подростком, его мать рано овдовела и всех сторонилась. Они с Эилид так и не успели подружиться. Что ж, это даже к лучшему.

Известие о том, что он теперь — глава клана, Леннокса не обрадовало. Парень не был глупцом, понял, что произошло и почему. Эилид было всё равно, что он думает о ней, насколько ненавидит. Но его мать, молчаливая Грир, сжимала руку сына, сдерживая его порывы, Эилид видела. И тем самым расположила к себе. Значит, мать умна и осторожна. Есть надежда, что сын пошел в неё.

Её надежда оправдалась. Ленноксу было достаточно одобрения матери, чтоб дать клятву верности. И Эилид смогла вздохнуть с облегчением, впервые за все эти года. Наконец-то.

Эпилог

Когда Патрик закончил свой рассказ, за окном уже давно стемнело.

Иннис, жена его единственного дожившего до зрелых лет сына, по иронии судьбы самого младшего и болезненного, уже несколько раз заглядывала в залу, недовольно поджимая губы, но прерывать не смела. Да разве Патрик враг своим внукам? Неужели он не отправил бы их спать, если б их клонило в сон?

Его внучата-погодки смотрели на него ясными глазками, слушали с интересом и задавали вопросы. А он и рад был на них отвечать.

— А я на неё похожа, деда? — дёргая Патрика за рукав и ёрзая на жёстких его коленях, требовательно спросила Мэрид, его любимица, его белый горный козлёнок.

— Пока рано судить, — погладив девочку по белым волосам, убранным в тугие косички, улыбнулся Патрик, наблюдая за тем, как его старший внук, шебутной Рори, прыгает по зале, сражаясь с воображаемыми врагами из рассказа деда.

— Я буду, как она! — вздёрнув нос, заявила девочка. — Такая же красивая! И умная. И ты будешь мной гордиться! Я прославлю клан, как она!

— Когда-нибудь — обязательно, — улыбнулся Патрик. — Если доживу, увижу.

— А ты доживи, — потребовала Мэрид, решительно кивнув. — И тогда увидишь, я стану, как Белая лань.

— Пока ты ещё только козлёнок, — улыбнулась Иннис, входя в комнату и отлавливая своего первенца. — А козлятам давно уже пора спать.

— Ну, ма-а-ам! — пытаясь забраться повыше на кресло, проныл Рори, всё ещё пребывая в своих фантазиях.

— Я почитаю вам перед сном сказку, идёмте, — снимая дочь с коленей деда, пообещала Иннис.

— Нам дед такую историю рассказал, что нам какая-то сказка! — фыркнул Рори, всем видом показывая, как он недоволен и не хочет идти спать.

— Ну, конечно, никакая сказка не интереснее рассказа о Белой лани Нуэла, — мягко улыбнулась Иннис.

— Я стану как бабушка Эилид, — заявила матери Мэрид.

— Ну, конечно, станешь, — не стала спорить Иннис, обменявшись с Патриком понимающими взглядами. — Только для этого нужно сперва вырасти. А для этого надо спать. Ведь во сне дети растут.

— Тогда я пойду, — решила Мэрид и крикнула брату: — Рори, я иду спать, чтобы стать как Белая лань!

— А как кто я стану тогда? — озадачился Рори.

— У нас много знаменитых предков, выберешь любого, — улыбнулся Патрик, — но я расскажу о них завтра. Новый день — новая история.

— Деда, — Мэрид уже взялась за ручку двери, но обернулась. — А бабушка Эилид была счастлива?

Патрик на миг замер. Вопрос внучки застал его врасплох — и в то же время был самым верным из всех, что она могла задать.

— Ступайте, — сказал он вместо ответа. — Завтра всё расскажу.

Иннис, почувствовав что-то в голосе свёкра, поспешно увлекла детей прочь. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре.

Патрик ещё посидел немного у камина, глядя на догорающие угли, а потом медленно поднялся и пошёл в комнату матери.

Здесь ничего не изменилось с того дня, как её не стало. Та же тяжёлая мебель, тот же выцветший гобелен на стене.

Он опустился в кресло, где она любила сидеть, прикрыл глаза — и воспоминание пришло само собой.

— Я хочу спросить тебя ещё кое о чём, — сказал тогда Патрик. — Если позволишь.

Эилид подняла на него глаза — усталые, но живые, с тем самым оленьим блеском, который не погас в ней даже сейчас.

— Спрашивай.

— Почему ты больше не вышла замуж? Я понимаю, что в другой клан тебя не отпустили бы. Но и среди наших нашлось бы немало достойных. Ты была молода, хороша собой, за тобой стоял целый клан. Любой счёл бы за честь…

Эилид усмехнулась — невесело, но и без горечи.

— Ты прав, желающие находились. Но, во-первых, я была замужем. Формально — до самой смерти твоего отца. Это тебе известно. А во-вторых… скажи, сын, что случилось бы в клане, если бы я выбрала кого-то из наших?

Патрик задумался. И сам кивнул, понимая.

— Мужчины передрались бы.

— Именно. Я была не просто женщиной. Я была — Белая лань. Символ. Знамя. Тот, кто получил бы мою руку, получил бы и влияние. И нашлись бы те, кто с этим не смирился. Начались бы склоки, распри, а то и хуже. Клан, который мы с таким трудом спасли, разодрали бы в клочья. Я не могла этого допустить.

Патрик хмуро кивнул. Она говорила правду. И всё же…

— Но… — он запнулся, чувствуя, как неловко будет спросить. Но пересилил себя. — Мама, прости за дерзость. Но любовника-то ты могла завести? Тайно. Человека, который был бы опорой. Который был бы рядом. Я не помню, чтобы ты кого-то выделяла. Никогда.

Эилид вдруг рассмеялась. Негромко, гортанно, так, что морщинки у глаз стали глубже, а в них зажглось что-то совсем молодое, озорное.

— Ох, Патрик, Патрик… — она покачала головой, вытирая выступившую слезу. — Ай да сынок. Всё видел, ничего не заметил.

Он замер, не понимая.

— Ты действительно думаешь, что я жила одна? Все эти годы? — она подалась вперёд, положив холодную ладонь на его руку. — Ты был слеп, сын мой.

И тут до Патрика дошло.

Он перебирал в памяти лица, имена, годы. Человек, который всегда был рядом. На всех советах. Во всех походах. За обеденным столом. В коридорах замка. Который нянчил его, ещё мальчишку, когда мать была занята. Который первым вставал на защиту, когда кто-то поднимал голос на Эилид. Который держал её, когда она рыдала у стены после смерти Кэдена.

Брон.

— Брон? — выдохнул Патрик, и это прозвучало и как вопрос, и как утверждение.

Эилид не ответила. Только чуть заметно улыбнулась и отвела взгляд в сторону — туда, где на стене висел тяжёлый гобелен.

Патрик поднялся, подошёл, отодвинул край ткани. И замер.

На шершавом камне, выцарапанном глубоко и аккуратно — как если бы это делали много раз, возвращаясь к одному и тому же месту, — был рисунок. Два переплетённых сердца и корона над ними. Не золотая брошь, не гранаты. Но тот же самый знак.

— Он никогда не просил ничего взамен, — тихо сказала мать за его спиной. — Ни руки, ни имени. Он просто был рядом. Всегда. А это… — она кивнула на стену, — это была наша клятва.

— Почему ты не сказала мне раньше? — не оборачиваясь, спросил Патрик. В горле стоял ком.

— А что бы изменилось? — спокойно ответила Эилид. — Брон умер. Я жива. Легенда осталась легендой. Но ты спросил — я ответила.

Она помолчала и добавила почти шёпотом:

— Я была счастлива, сын. По-своему. Пусть и не при людях.

Патрик аккуратно опустил гобелен, повернулся к матери, наклонился и поцеловал её в белые волосы.

— Спасибо, — сказал он. — Что рассказала. И что была счастлива.

Патрик открыл глаза. В комнате было темно, только луна светила в окно.

Он медленно поднялся, подошёл к стене и снова отодвинул гобелен.

Два сердца и корона — всё ещё здесь. Время не стёрло их. Пальцы легли на шершавый камень, повторяя выцарапанные линии.

— Была, мама, — тихо сказал Патрик в пустоту. — Была.

Он постоял ещё немного, потом аккуратно опустил ткань и вышел в коридор.

В замке было тихо. Внуки спали. История матери — и её тайна — остались с ним.

Он шёл по длинной галерее, и в голове звучали слова, которые он никак не мог забыть.

Новый день — новая история.

Патрик усмехнулся в усы. Завтра он расскажет Мэрид правду. Не всю — так, как рассказывают детям. А когда вырастет — тогда и узнает больше.

Но одно девочка услышит уже завтра:

Белая лань Нуэла была счастлива.

25 октября 2019 - 7 февраля 2020, Нижний Новгород