Беларусь. Ты помнишь, как всё начиналось...

1. Жаркое лето 94-го. Исход

Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет. Евангелие от Луки, глава 11, ст.17

* * *

Горели торфяники.

Белесый удушливый дым стелился по полям, окутывал автострады, тихим воровским ходом лез в города. Даже в центре Минске по утрам, вместо желанной прохлады, в распахнутые окна многоэтажек заползал горький дым сгоревшей земли.

Вся Беларусь, казалось, этим летом насквозь пропахла горелым торфом, и не было спасения от нежданной напасти. В липкой, влажной июльской жаре вязло все — автомобили на дорогах, пешеходы на городских улицах, рабочие на заводах и стройках, даже пожарные на предательски дымящихся торфяниках. К трем часам дня жизнь в стране, казалось, замирала, изможденная невиданной жарой.

И лишь политические страсти никак не хотели подчиняться общему ходу вещей. В Беларуси на 10 июля 1994 года был назначен второй тур выборов президента республики (первого в истории этого государства) — от исхода этого голосования зависело будущее новорожденного государства; это, вне всяких сомнений, был выбор пути.

* * *

С 1991 года, с момента обретения нежданной (да чего уж греха таить, и нежеланной; более 90% белорусов на всесоюзном референдуме в свое время проголосовали за сохранение СССР) свободы, белорусское общество пребывало в состоянии полной деструктуризации и утраты ориентиров. Иными словами — в состоянии разрухи: экономической, социальной, политической.

Старый мир был разрушен, старые святыни низвергнуты, идеалы поруганы, идеология предана проклятию. Нового же взамен ничего полноценного предложено не было — кроме довольно странных идей Белорусского народного фронта, каковые (в отсутствие иных-прочих) были признаны (негласно) временной идеологией новорожденного государства.

Независимая Республика Беларусь существовала все эти три года в формате сильно подзатянувшегося ожидания. Ожидания чего угодно — то ли объединения с Россией (каковой это объединение на тот момент было — как зайцу стоп-сигнал, там все, кто мог, увлеченно грабили государственную собственность), то ли великого экономического рывка (который предрекался туземной либеральной экономической мыслью), то ли погромов (жертвой каковых, по кровожадным планам БНФ, должны были стать русские).

В общем, политическая жизнь юной республики была сверхнасыщена мессианскими ожиданиями.

* * *

Если подходить здраво, без каких-либо предубеждений, то реальных политических сил, имеющих право рассчитывать на успех на этих выборах, было три. Причем ни одна из них на большинство голосов на предстоящих выборах не могла претендовать даже в самых розовых снах, а о каких бы то ни было предвыборных коалициях между идеологическими антагонистами и речи быть не могло.

«Партия власти», если ее можно так было назвать — это Вячеслав Францевич Кебич (премьер-министр республики) и весь подотчетный ему партхозаппарат («красные директора»). У них, в отличие от остальных двух, были деньги и право использовать «административный ресурс» (как позже изящно назовут это явление политологи).

Но, опять же в отличие от прочих политических сил, у них фатально не было идей. Единственное, что Вячеслав Францевич мог предъявить электорату — это маловразумительные бредни об эшелонах с российскими деньгами, что кучкуются за Оршей, и аккурат на следующий день после его избрания ворвутся в Беларусь, неся народу счастье.

Всю весну Кебич, как на работу, катался в Москву, договаривался о чем-то с Черномырдиным (тогдашним российским премьером), и оглушал избирателей вестями, что вот-вот — и нас чохом примут таки в Россию.

Доездился же он до естественного результата — ему перестало верить даже его собственное окружение.

* * *

Россия в 1994 году ну никак не могла служить для белорусов образцом экономического процветания и политической стабильности.

Года еще не прошло, как «царь Борис» расстрелял из танковых орудий мятежный парламент, бывший на тот момент единственным препятствием лавинообразного сползания страны в болото неограниченного правого либерализма (как назовут позже эту политическую систему политологи), или, иными словами — в дикий азиатский рынок, чудовищно криминальный, густо замешанный на крови (каковой она была де-факто).

В России в это время полыхал раздел государственной собственности, причем «разделом» он был чисто номинальным. Правильнее было бы назвать этот процесс «захватом». «Делили» общенациональную собственность как раз именно те, кто должен был бы стоять на ее защите, обороняя интересы народа.

Вместо этого лихое ельцинское окружение рвало на себя все более-менее прибыльное, что на тот момент еще оставалось в стране, не останавливаясь ни перед какими преступлениями.

«Великие экономисты» искусственным сдерживанием курса рубля превратили любое производство в России на тот момент в убыточное. Сверхнизкие цены на нефть резко ограничивали даже этот источник экспортной выручки; вся страна жила на кредиты американских (или подотчетных американским международных) банков. Производство рушилось во всех отраслях экономики — но никого во власти, на удивление, это не смущало.

Главное было — урвать хоть что-нибудь; о будущем страны, казалось, уже никто не думал.

Естественно, объединять свою судьбу со столь непредсказуемым соседом желающих было едва процентов двадцать населения; объединиться большинство «унионистов» хотело с той Россией, какой уже не было — но об этом пропагандисты Вячеслава Францевича как-то стыдливо умалчивали.

Кроме всего прочего, экономическая ситуация в Беларуси тоже бодро шла к катастрофе, инфляция пожирала остатки еще советских денежных запасов, народ нищал со скоростью удивительной. Естественно, во всех этих бедах обвинялся глава правительства — он тогда де-юре отвечал за все. Провал в экономике никак на его рейтинг положительно повлиять не мог.

Кебич был — «вчера». Шансов стать «завтра» у него было крайне негусто, рассчитывать он мог от силы на тридцать процентов голосов — и то, если очень повезет (в смысле — вдумчиво поработают избирательные комиссии).

* * *

Второй по значимости (а по привлекательности их идей для электората — то и первой) политической силой были националисты.

Их идеи в это время были «исполняющими обязанности» государственной идеологии (хотя и неформально; официально национализм подвергался остракизму и поруганию с самых высоких трибун).

Но в Беларуси национализм был откровенно вторичен, неубедителен, а главное — его целей не понимало подавляющее большинство населения. Ведь Белоруссия — единственная из национальных республик СССР, где население говорило почти исключительно на русском языке! И в такой республике объявлять русских «оккупантами», «захватчиками» и «инородцами» — было по меньшей мере странно.

Ведь, действительно, если национализм и антирусские идеи наших прибалтийских соседей еще можно как-то объяснить — у них, худо-бедно, в период между мировыми войнами были собственные государства (каковые СССР закрыл, как проторговавшуюся пивную), этнически они сильно отличаются от русских, даже алфавит им Сталин оставил латинский — то белорусский национализм реально не имел под собой никакого разумного обоснования.

В 1991 году исполнилось почти двести лет, как с карты Европы исчезла Речь Посполитая — конфедеративное государство Польского королевства и Великого княжества Литовского. И минуло более четырехсот лет с того момента, как де-юре утратило свою самостоятельность и суверенитет это самое Великое княжество (1569 год, Люблинская уния).

То есть людей, реально живших в независимом белорусском государстве, не было вообще! Не принимать же, в самом деле, всерьез за «государства» два сомнительных новообразования — БНР времен кайзеровской оккупации и «местное самоуправление», созданное под эгидой Вильгельма фон Кубе и существовавшее в Беларуси в 1942-1943 годах?

У адептов белорусского национального государства не было подпитки историческими фактами, им негде было черпать мифы и легенды о «золотом веке Беларуси». По причине отсутствия таковой.

Мне возразят — не только у белорусов никогда не было (в обозримой исторической перспективе) собственного государства. Никогда не было своего государства и у украинцев. Тем не менее — они развели у себя такой национализм, что только держись!

Украинцы? Верно, у них тоже никогда не было собственного государства (ну, почти не было; авантюру Скоропадского, затем — Петлюры и ЗУНР мы опустим) — а смотри как разбушевались?

Украина, где в это время торжествовал пещерный национализм — совсем другая песня, диаметрально отличная от белорусской.

На Украине закваской национализма и антирусской истерии были жители западной части республики, главным образом — жители Ивано-Франковской, Львовской и Тернопольской областей (гуцулы из Закарпатья национализмом как-то особо не страдали, равно как и жители Черновицкой области). Их ошибочно тоже относят к украинскому этносу; на самом деле это не украинцы; это — галичане.

Галиция, Закарпатье и Буковина никогда в состав Украины (позже — Российской Империи) не входили (если не считать Украиной Киевскую Русь), а принадлежали то Великому княжеству литовскому (а Закарпатье — венгерскому королевству), то Польской короне, то Австро-Венгрии (Буковина — та вообще каким-то сомнительным румынам), и последнюю тысячу лет жили в отрыве от собственно украинцев.

Звериная ненависть галичан (особенно их интеллектуальной верхушки, уж какая она у них там была) к москалям мне лично вообще непонятна — москалей они до 1939 года видели только на картинках (ну, мельком они их узрели — в 1914-1916-м, в составе войск Юго-Западного фронта, и в 1920, как Красную Армию).

Но факт остается фактом — на Украине антирусская истерия и стремление к независимости могли опираться на многочисленное и политически активное большинство населения западных областей.

А в Беларуси?

Ситуация с точностью до наоборот.

Белорусские националисты могли опираться, главным образом, на экзальтированную городскую интеллигенцию — каковая, между нами, никогда серьезной политической силой не была. Активисты БНФ — это, в подавляющем своем большинстве, несостоявшиеся люди, из всех талантов могущие предъявить лишь один — умение говорить по-белорусски. Актив БНФ — неудачники-маргиналы, хотя в 1994 году их число было довольно значительным.

Почему так легла политическая карта?

Восточная Беларусь с 80-х годов восемнадцатого века входила в состав России (с 1922 года — в состав СССР) и к 1994 году была начисто лишена каких бы то ни было намеков на вирус национализма. «Белорусизация» в БССР конца двадцатых годов (попытка местной белорусской интеллигенции национально самоидентифицироваться) благополучно канула в Лету, население Восточной Белоруссии безоговорочно признавало в России «старшего брата» и ни о каких поползновениях к «дерусификации» общества даже не думало.

Западная Беларусь с 1920 (с Рижского мира) по 1939 год принадлежала Польше. Этнически, может быть, и близкому, но конфессионально враждебному государству. Соответственно, национальное угнетение, полонизация, запрет белорусского языка — ложились в глазах полешуков виной на поляков; времена же, когда Западная Беларусь (с 1792 по 1917 г.) входила в состав Российской Империи, на фоне польской оккупации большинством населения воспринимались как Золотой Век. По одной простой причине — русские были свои, то есть православные! «Своими» именно по принципу веры — ибо Западная Белоруссия была исключительно крестьянским краем, причем довольно забитым и глухим.

Приход Красной Армии в 1939 году воспринимался населением этой части «кресов всходних» как приход «большевиков» — в отличие от Освобождения 1944 года, когда пришли РУССКИЕ. Если в 1939 году пришли комиссары, то в 1944 году пришли наши — и с этого момента началась нормальная жизнь, а с конца шестидесятых — вообще замечательная.

Русских население Западной Беларуси (я уж не говорю о Восточной — там вообще можно поставить в тупик любого человека, задав вопрос о его национальности) все послевоенные годы идентифицировало как своих — не делая никаких отличий из-за говора или манер.

Замечу также, что русские, приехавшие в Западную Беларусь после войны — были в большинстве своем высокообразованными людьми (врачами, инженерами, агрономами, ветеринарами), и перенимать их речь считалось у автохтонов признаком высокой культуры. В семидесятые годы говорить по-белорусски в белорусских городах считалось до крайности неприличным!

Это, конечно, был перебор, и белорусский национализм, выпестованный туземной интеллигенцией в восьмидесятых годах, явился естественным ответом на неудержимую русификацию Беларуси. Но это было главным образом моральное сопротивление — и в этом качестве его поддерживал значительный процент населения страны (вернее, «республики»; о Беларуси как о стране говорить считалось смешным — страной, нашей общей страной, был СССР, позже — Россия).

Но как только Зенон Позняк заявил о том, что БНФ планирует репрессивные меры в отношении русских (для начала — заменив этнических русских этническими белорусами на всех государственных постах) — его акции покатились вниз со страшной скоростью.

У БНФ был шанс выиграть выборы — но лишь в том случае, если бы фронт продолжал нести знамя этнического возрождения, оставался бы глашатаем равенства белорусов с русскими. Как только в программных документах националистов были оглашены требования типа «Беларусь — для белорусов», а русские объявлены людьми второго сорта — он немедленно начал терять сторонников.

Белорусам чужд любой шовинизм — не важно, великорусский или местечковый. Лишь только Зенон Позняк провозгласил белорусов «солью земли» — от него немедленно отвернулись все более-менее здравомыслящие туземцы (не говоря уж о русских — для них в это время БНФ стал сродни НСДАП).

Рассчитывать на успех на выборах, опираясь лишь на оставшихся верными идеям фронта маргиналов — было просто смешно. Реально за лидера БНФ проголосовало бы никак не более пятнадцати-двадцати процентов избирателей.

Националисты, таким образом, были «завтра», которое не наступит никогда.

* * *

Третьей (и по количеству сторонников, и по финансовым возможностям, и по привлекательности их идей для населения) политической силой в Беларусь были либералы.

Белорусский либерализм — это нечто удивительное. Его корифеи — профессора политэкономии социализма, научного коммунизма, а также физики и математики — прочли уйму книг и могли внятно, четко, ясно объяснить, что же такое «либеральная экономика» — своим коллегам.

Одна заминка — они никогда не могли объяснить это населению республики. Простой белорус со средним образованием их просто не понимал! Ни Станислав Шушкевич, ни Станислав Богданкевич ораторами (в силу личных качеств) быть не могли в принципе!

У них, конечно, были сторонники — нарождающийся бизнес; но в это время для подавляющего большинства населения гораздо привлекательней будущей прекрасной либеральной независимой Беларуси была недавняя социалистическая Белоруссия (в составе СССР), в которой уровень жизни сельского населения и рабочих заводов был достаточно высок и, главное, стабильно высок.

Либеральная идея не прижилась на белорусских равнинах — не зря вся свора либеральных московских публицистов называла в свое время эту республику «перестроечной Вандеей». Шансы на выборах вождь либеральных интеллигентов, бывший спикер национального парламента Станислав Шушкевич, имел поэтому весьма и весьма призрачные.

Немаловажным аспектом катастрофического для либералов уровня доверия электората сыграл и тот факт, что их главарем был «беловежский подписант», человек, похоронивший СССР — этого ему не простили ни тогда, не прощают и сейчас. Он «замазался», и замазался по-серьезному; никакие его последующие благоглупости (дескать, не хотел, заставили, не виноватый я, они сами пришли) «за отмазку не хиляли», как говорят в Одессе. Он был злодей и нес клеймо злодея; а то, что господин Шушкевич был еще и ученым, доктором наук и профессором физики — делало его злодейство вообще безоговорочным.

За либералов готовы были проголосовать ну никак не более десяти процентов избирателей. Просто потому, что либерализм как идеология уж слишком был чужероден общинному, коллективистскому восточнославянскому менталитету (во всяком случае, на то время).

* * *

Кроме этих трех сил, имевших пусть весьма условные, но все же относительно реальные возможности стать во главе республики, в политической «подтанцовке» числились также (в роли претендентов на президентский престол) один из главарей белорусских коммунистов Новиков и гродненский «аграрий» Дубко.

Шестерку кандидатов замыкал малоизвестный могилевский директор совхоза, с 1990 года — депутат парламента, глава антикоррупционной комиссии Верховного Совета (чьим тщанием только что был отрешен от председательского места в парламенте записной либерал Станислав Шушкевич) — Александр Лукашенко. Единственный, кстати, депутат Верховного Совета, в свое время проголосовавший «против» ратификации беловежских соглашений.

Лето 1994 года — удивительное время. Бушевавшая в то время в Беларуси демократия была незамутненной, почти абсолютно стерильной, демократией из учебников и справочных пособий. Можно сказать, вопиюще натуральной.

То море лжи, лицемерия, ханжества, подлости и предательства, которым могло «похвастаться» время поздней Красной империи, привило белорусам устойчивый иммунитет ко всему неправедному — теперь каждый мало-мальски известный политик уличался прессой в любом, самом микроскопическом, проступке немедленно и с первых полос. Стасика Шушкевича Александр Лукашенко выгнал из боссов парламента за украденный ящик гвоздей!

Хотя пресса благоразумно не писала о настоящих имущественных преступлениях (да, по большому счету, и не знала о них), в коих были замешаны уходящие вожди Беларуси — тем не менее, каждый осведомленный человек знал, кто такой Мясникович, с кем делится прибылями Камай, сколько за последний месяц примерно украл тот или иной деятель власти.

«Вожди» чувствовали, что это их последние дни — и вместо того, чтобы насмерть биться за власть, предпочли набивать карманы, уступив поле информационной войны новым политическим силам, неудержимо стремящимся к власти. И способствовали (поневоле) тому, что эти новые политические силы смогли широко и громогласно преподнести избирателям свои идеи.

Выборы президента Беларуси летом 1994 года были на удивление честными — ни о каких грубых нарушениях, а уж тем более подтасовках результата, не могло быть и речи.

Объясняется это просто — ни одна новая политическая сила в тогдашней Беларуси не имела решающего превосходства, не имела рычагов эффективного воздействия на общество, не могла уверенно (грозя отступникам карами и прельщая сторонников пряниками) воздействовать на аппарат Избиркома. А старые руководители думали о другом — в их планы входило максимально обеспечить свою старость; любой ценой остаться у власти ни у Вячеслава Францевича, ни у его присных не было ни сил, ни воли.

Поэтому все три вектора политического развития вместе уравновешивали друг друга, и центр (Центризбирком) оставался статичен, не принимая ничью сторону.

Выборы были прозрачными — почти как в учебниках по демократии. Ибо те, кто писал для постсоветского пространства эти учебники, не мог (по этическим соображениям) написать о лоббировании, о «грязных» технологиях, о «черном» пиаре — в учебниках все было красиво и достойно.

И белорусский Центризбирком провел эти выборы по подобным справочным пособиям, в том числе с теледебатами (по всем каналам) между претендентами на высший пост.

В результате этого произошло то, что произошло.

Победил человек, который не принял сторону ни одной из трех ведущих политических сил.

Победил человек, который не захотел делить население республики ни по политическим взглядам, ни по социальному статусу, ни по национальной принадлежности, ни по имущественному положению.

Победил человек, который, в отличие от всех иных прочих претендентов, готов был взять на себя ЛИЧНУЮ ответственность за судьбу страны.

Который стал поэтому президентом ВСЕХ БЕЛОРУСОВ.

2. Пост принял!

А вы не пробовали тушить пожар в сумасшедшем доме во время наводнения?

* * *

Впрочем, исход второго тура не был накануне решающего голосования еще так однозначно очевиден.

«Вождь» радикальных националистов Зенон Позняк в первом туре получил поддержку 12,82% избирателей, за Вячеслава Францевича проголосовало 17,4% — то есть их совокупный электорат, по крайней мере, равнялся числу сторонников Лукашенко (за которого проголосовал 31% избирателей).

Посему главной интригой второго тура было — на чью сторону перейдут предпочтения тех, кто в первом поставил на разных аутсайдеров.

Помочь белорусам в этом вопросе вызвалось телевидение — в первый (кстати, и в последний) раз на всю страну по первому белорусскому каналу в прайм-тайм прошли теледебаты между претендентами на высшую должность в стране.

Кебич был неубедителен. Он потел, заикался, сбивался с мысли, повторялся. Говорил правильные банальности и, по сути, откровенно уклонялся от личной ответственности за все содеянное его правительством за куцые годы белорусской независимости. Ну разве же можно было перед решающим голосованием вещать с телеэкрана подобные вещи?

«В Беларуси должно быть создано общество высокой экономической эффективности и социальной справедливости, гарантирующее каждому человеку право на труд, бесплатное базовое образование и медицинское обслуживание, пенсионное и социальное обеспечение».

Да мура это все! Разговоры ни о чем, дебаты в пользу бедных.

Лукашенко выглядел внушительно. Во-первых, он старательно избегал безличных предложений. Фразы типа «должно быть создано» он решительно менял на «мы создадим» — тем самым, принимая на себя личную ответственность за будущее страны. Во-вторых — Кебич лил сахарную водичку, Лукашенко же вещал горькие истины.

«Отвести государство и народ от пропасти — вот первостепенная задача президента. Предстоит довольно трудная работа, которую никто, кроме нас, не сделает», — это было сказано достойно и убедительно.

Лукашенко брал на себя личную ответственность за будущее страны — Кебич старательно этой ответственности избегал. Учитывая, что теледебаты смотрело более 90% населения страны — исход воскресных выборов после таких такой публичной дискуссии предугадать было нетрудно.

Но такого триумфального успеха не ожидал никто — за Лукашенко во втором туре проголосовал 81% избирателей, Вячеслав же Францевич получил жалкие 14.2% — на три процента меньше даже, чем в первом туре.

Это было очевидное банкротство прежней власти — и очевидные же надежды нации на новую политическую силу, воплощенную в новоизбранном президенте.

Впрочем, эта новая политическая сила еще должна была обрести устойчивую платформу, определится с формой власти, выбрать вектор развития. Ничего этого не было ни у избранного президента, ни у его команды, ни тем более — у его оппонентов.

* * *

Не надо забывать, что на дворе был девяносто четвертый год — время расцвета самого что ни на есть махрового либерализма на всем постсоветском пространстве.

Народы, в одночасье лишившиеся прежних идей, впитывали, как губка, советы всяких консультантов из бесчисленного числа западных фондов, вдруг в одночасье озаботившихся дальнейшим процветанием государств СНГ.

Считалось, что возведя на пустом месте (пустом политически — благодаря деятельности КПСС-КГБ, само понятие политического процесса в СССР окрашивалось в густые уголовные тона, и всякое «занятие политикой» в глазах советского человека означало неминуемый срок в дальних сибирских лагерях) сверкающее здание представительской демократии, оные бывшие советские народы в одночасье обретут экономическое процветание.

И самое смешное — многие этому верили! Почему-то считалось, что, бросив в урну бюллетень с избранной им самим, а не назначенной сверху фамилией, гражданин вмиг обретет материальное благополучие.

«Благодетели» из-за бугра старательно прививали народу мысль о том, что, сменив тоталитарное прошлое на демократическое будущее, этим он обеспечит свое сытое настоящее.

Подобный бред в это время крепко укоренился и в Белоруссии. Опять же, «благодаря» отсутствию политической культуры население не разделяло даже эти два базовых понятия — «представительская демократия» и «открытая либеральная рыночная экономика».

Впрочем, по ходу, не разделяли эти понятия и элиты постсоветского пространства. Раз уж строим демократические государства — значит, долой экономические барьеры, либерализм — светлое будущее человечества!

И начали стремительно гробить свою собственную промышленность и сельское хозяйство.

Девяносто четвертый год — время лавинообразного нарастания импорта, одновременно — такого же лавинообразного крушения собственных производств.

В Беларуси это было время, когда стоимость трактора МТЗ-82 составляла всего три тысячи долларов, и огромный завод, дающий работу тридцати тысячам человек, балансировал на грани банкротства.

22 июля произошла первая остановка конвейера МАЗа — второго белорусского промышленного гиганта, и десятки тысяч рабочих застыли в тревожном ожидании, не зная — будет ли завтра работать флагман экономики, или будет продан с молотка западным «инвесторам» и закрыт. А такие планы были!

* * *

За три года существования Беларуси в независимом формате цены на основные продукты питания и промышленные товары выросли в три тысячи раз, национальный доход сократился на 32%, падение производства в промышленности составило 34%, в строительстве — 32%.

Причем ухудшение ситуации двигалось по нарастающей — по сравнению с 1993 годом, в 1994 году промышленное производство упало вдвое.

Кризис обострялся.

Людей, прочитавших все учебники по рыночной экономике, в Беларуси хватало. Но в наличии не было никого, кто бы реально знал, что нужно делать — экономический кризис в стране произошел впервые, как с ним бороться — было неизвестно.

Деятелей, старательно раздувавших щеки и важно ронявших умные слова «реструктуризация» и «биржевой индекс», и народ, и окружение нового президента всерьез принимали за специалистов в доселе невиданной рыночной экономике.

Нужна была программа выхода из кризиса — разработку ее поручили тем, кто лучше всех мог выговорить словосочетание «диверсификация валютных рисков».

Какую программу могут создать люди, всерьез уверовавшие в либеральную панацею от экономических бед? Правильно. Они напишут либеральную программу — программу крушения внутреннего производства в угоду неким мифическим ценностям открытой экономики.

То, что белорусские предприятия в условиях оной открытой экономики мгновенно станут банкротами — на самом деле, для этих деятелей не имело особого значения.

Главное — чтобы было, как в книжке.

19 июля доклад, наметивший основные пути выхода из кризиса, был написан. Его авторы — Мясникович, Богданкевич, министр финансов Янчук и министр экономики Линг — не мудрствовали лукаво.

В книжках в подобной ситуации рекомендовалось резко ограничить расходы государства на разные ненужности — типа армии и социальной сферы — значит, так и надо сделать.

Национальный банк должен быть независимым от всякого над собой надзора, и его главной целью является стабилизация обменного курса национальной валюты — гут, значит, так тому и быть. Для улучшения ситуации в розничной торговле надо поднять цены — значит, они будут подняты. На такую высоту, чтобы народ мог только умильно взирать на заваленные харчем прилавки и глотать голодную слюну.

Такой доклад президентом одобрен не был — тем не менее, ничего другого в качестве пожарного инструмента под рукой не оказалось.

Посему некоторые рекомендации многомудрых мужей все же обрели жизнь.

29 июля были резко повышены розничные цены на мясо — на свинину на 86%, на говядину — на 55%, на колбасы — на 65%.

Но рост цен уже не компенсировал нарастания денежной массы. Поскольку производство падало, поступления в казну ежемесячно сокращались — правительство лихорадочно продолжало выписывать самому себе «кредиты Национального банка», то есть элементарно рисовать новые миллиарды не обеспеченных ничем бумажных денег.

Курс доллара на конец июля составлял 27 тысяч белорусских рублей за один американский. При том, что цена буханки хлеба была 3900 рублей, литра молока — 2100, а килограмма сметаны — 18000, было очевидно, что девальвация национальной валюты есть прямая производная «вброса» в экономику лишних денег.

Но не «вбрасывать» эти деньги правительство уже не могло — печатный станок стал почти единственным источником выплаты зарплат, пенсий, пособий и стипендий.

Инфляция в августе достигла рекордных показателей — 53%!

10 сентября курс американского доллара к белорусскому рублю достиг 1:4,015 (18 августа произошла виртуальная деноминация — белорусов попросили считать деньги по номиналу, ранее они, держа в руках белорусскую бумажку в десять рублей, называли ее сторублевкой).

Наконец, 15 сентября на стол президенту легла долгожданная антикризисная программа в новой редакции.

* * *

Программа эта оказалась довольно своеобразной.

В экономической сфере все вроде было архилиберально: жесткая финансовая политика, углубление рыночных реформ, сворачивание социальных программ. Все по лекалам спецов из МВФ.

Но в сфере государственного управления проект реформы предусматривал совершенно иные шаги, нежели предписываемые правилами «представительской демократии», более того — кардинально отличные от рекомендуемых «доброжелателями» из-за Буга.

Либеральная модель в начале девяносто пятого года натолкнулась в Беларуси на невидимый порог, который не смогла преодолеть тогда — и который не может перейти и сейчас, спустя десять лет.

Это был первый сбой в доселе победоносном шествии глобализма как системы политико-экономических взглядов по просторам бывшего СССР.

Случилось то же, что имело место на белорусской земле за пятьдесят четыре года до описываемых событий.

Так же, как непобедимый до той поры вермахт в июне сорок первого, взяв Смоленск, все еще не мог овладеть цитаделью над Бугом — так и Беларусь для доселе триумфального шествия либеральной идеи по республикам бывшего СССР вдруг неожиданно стала Брестской крепостью.

Так вот, Программой была предусмотрена реформа государственного управления и создание эффективной властной вертикали, замкнутой на президента — вместо всеобщей выборности всех и вся, как это вроде бы и положено при господствующем либерализме.

Программа предусматривала строгое подчинение исполнителей на местах главе республики и четкую иерархическую систему власти — а отнюдь не бурлящий котел бесконечных выборов на все мыслимые и немыслимые посты, в котором будут безнадежно утоплены все благие начинания. И который на выходе даст не свободное общество свободных людей, а бесконечные бандитские разборки и жизнь по законам джунглей — что, в общем, и произошло в это же время в России.

В Беларуси этого не случилось.

Выборность руководства областей, районов, городов и сельсоветов лишала власть в тех условиях даже намека на управляемость страной, и поэтому президент счел необходимым эту лавочку прикрыть, а руководителей на местах — назначать.

Ему, как воздух, нужны в тот момент были должностные лица, зависимые от его решений, которые будут беспрекословно выполнять его распоряжения, его волю — потому что к этому времени, вдобавок к экономическому кризису, в Беларуси стал назревать кризис политический.

* * *

Подобного сценария развития событий, впрочем, следовало ожидать.

Белорусский парламент, по мнению его вождей, являлся полномочным представителем народа, более полномочным, чем президент, и, следовательно, депутаты имели полное право на принятие политических решений. Любых. В том числе и главным образом нужных тем людям, которые этих самых депутатов кормили с рук и щедро вознаграждали за разные полезные действия в нужном ключе.

Но ответственность за подобные решения, выгодные определенным экономическим группам (рука не поворачивается писать — «мафиозным кланам») депутаты разумно решили переложить на плечи президента — как главы исполнительной власти.

Подобный расклад давал в руки парламента столь желанную всеми государственными деятелями сладкую (и несбыточную доселе) мечту — власть без ответственности. Ничего удивительного поэтому нет в том, что новоизбранный президент Беларуси не захотел отвечать за решения парламента. Посему углубление политического кризиса стало неизбежной реальностью.

27 сентября, при открытии 16-й сессии Верховного Совета, его спикер Мечислав Гриб заявил, что «кризис все более угрожает реальному экономическому и политическому суверенитету Беларуси».

Золотые слова! Вот только депутаты решили, что смогут самостоятельно найти выход из катастрофического положения республики, дело же президента — добросовестно исполнять их веления. Если же, вопреки чаяниям «народных избранников», их многомудрые решения к выходу из кризиса не приведут, а наоборот, страна с жутким воем ухнет в безнадежную экономическую пропасть — не беда! За этот провал народ должен будет строго спросить с президента — зачем, дескать, он допустил столь безответственные шаги? Сымай за это шапку Мономаха! Или что там у тебя заместо нее? В общем — геть!

И ареной борьбы с президентом за столь желанную власть без ответственности деятели парламента выбрали Овальный зал, оружием избрав законопроекты.

Лукашенко предложил парламенту обсудить Жилищный кодекс, принять закон о бухгалтерском учете — вместо этого лидер оппозиции Позняк потребовал изменить закон о президенте, а спикер парламента — рассмотреть закон о Верховном Совете. Вожди недовольных в парламенте все громче требовали перераспределения полномочий.

По этому поводу депутат С.Бабченок обронил пророческую фразу: «Мы незаметно принимаем стойку боксера. Так же незаметно встанем по разные стороны баррикад».

* * *

В целом ситуация осени девяносто четвертого в Беларуси была весьма схожа с событиями годовалой давности в Москве. Здесь, как и в России, повторился кризис двоевластия — парламент требовал от президента своей доли в управлении страной, свой кусок власти, а также урезывания полномочий президента в пользу парламента.

В России подобное противостояние вылилось в кровопролитие, расстрел парламента из танковых орудий и прочие кровавые ужасы, в Беларуси обошлись без большой крови — но и цена вопроса была несопоставима.

В октябре девяносто третьего Ельцин фактически обрел право единоличного решения вопросов собственности на все российские богатства. Цена такой победы была баснословна, ради нее можно было не только Верховный Совет РСФСР расстрелять — четверть населения России можно было перебить, не поморщившись.

Лукашенко же боролся за право самостоятельного управления разоренной заштатной республикой на краю карты, все ресурсы которой — десяток калийных шахт, умирающие заводы, колхозы на грани банкротства и десять миллионов полуголодных жителей. Развязывать ради власти в подобной нищей республике кровопролитье — это был перебор.

Ельцин убивал соотечественников для спокойного, без вмешательства со стороны, дележа государственной собственности — Лукашенко боролся с парламентом во имя того, чтобы самостоятельно отвечать за свои собственные решения.

По сути, Лукашенко лишь добивался того, чтобы претворить в жизнь простую формулу: «Не бывает власти без ответственности» — и для этого начал постепенно осуществлять тогда еще четко не очерченную, но в целом уже достаточно определенную, программу действий.

Президенту одновременно предстояло решить две задачи: остановить крах национальной экономики и одержать победу в борьбе за власть с собственным парламентом.

* * *

Первая попытка установления властной вертикали, завязанной исключительно на президента, произошла в первых числах октября — были упразднены местные Советы. Попытка эта не удалась до конца — уже через полтора месяца, 21 ноября, Конституционный суд принял решение о восстановлении прав местных Советов на свою долю власти.

Тем не менее в условиях назначения президентом руководителей всех уровней, начиная с районов, эта доля стала стремительно сокращаться, как шагреневая кожа.

30 октября вновь встал конвейер МАЗа. Это уже было не просто звоночком — это был первый удар погребального колокола. Программа выхода из кризиса должна была быть принята немедленно и столь же быстро воплощена в жизнь — иначе коллапс экономики был бы неизбежен.

Программа жестких мер, призванная стабилизировать ситуацию, начала действовать с первых чисел ноября.

19 ноября Верховный Совет признал белорусский рубль единственным законным платежным средством на территории Республики Беларусь. Но рубль был дохлым, ежедневно терявшим в весе — курс доллара на тот момент составлял 7700 «зайчиков» за бакс, средняя зарплата в сентябре по республике составила неудобопроизносимую цифру в 112 186 рублей (около 17 долларов).

29 ноября был отменен бесплатный проезд в общественном транспорте для всех категорий льготников. За три недели до этого втрое были увеличены тарифы на отопление, горячую воду, газ и электроэнергию, цены на сжиженный газ выросли вдвое.

Тем не менее, инфляция, в августе составившая 53%, в октябре снизилась до 26%. Управляемое повышение цен стало единственным инструментом, которым правительство решило победить экономический бардак в стране.

В этих условиях зарплата, фактически, утратила свою воспроизводительную функцию. Например, стипендия аспиранта была в это время 20 тысяч рублей, докторанта — 78 тысяч рублей. Курс же доллара к 26 ноября составлял 8989 белорусских рублей за один американский. Да и средняя зарплата, составляя сумму в 139 355 рублей за октябрь, вызывала лишь горький смех.

А тут еще один сюрприз от любимого правительства — с 30 ноября до 8 тысяч рублей за бутылку поднята цена на водку!

* * *

Декабрь 1994 года был страшен. С 7 числа на 50% были подняты цены на молоко и молочные продукты, на 30% — на хлеб и свинину, на 20% — на говядину.

С 10 декабря вдвое выросли цены на билеты на железнодорожный и автомобильный транспорт.

25 декабря произошло семикратное (!) повышение цен на оплату жилья и коммунальные услуги.

Но этого было мало. Соседняя Россия затеяла свою «маленькую победоносную» чеченскую войну — все антироссийские силы в Беларуси подняли голову.

20 декабря у Дворца Спорта БНФ собирает многотысячный митинг в поддержку чеченских бандитов.

Антироссийские — они же антилукашенковские.

Противникам белорусского президента показалось, что наступает переломный этап в политическом развитии страны. 22 декабря все белорусские газеты выходят с демонстративными белыми пятнами — вместо антикоррупционного доклада депутата Антончика.

На следующий день белые пятна повторяются. В результате неопубликованный доклад понуждает подать заявления об отставке главу администрации президента Синицына, управляющего делами Титенкова и министра обороны Костенко.

У президента хватило выдержки эти заявления не принять. Но власть его в эти дни в буквальном смысле висела на волоске — парламент в глазах народа все более и более превращался в знамя борьбы со все ухудшающимися условиями жизни — во всяком случае, так казалось самому парламенту.

В 1995 год Беларусь входила в ситуации тревожных ожиданий и мрачных предчувствий…

3. Итак, кто в доме хозяин?

Скажите, что произойдет в будущем, и мы будем знать, что вы — боги; или сделайте что-нибудь, доброе ли, худое ли, чтобы мы изумились и вместе с вами увидели. Но вы — ничто, и дело ваше ничтожно; мерзость тот, кто избирает вас. Книга пророка Исайи, глава 41, ст. 23

* * *

Встреча нового, 1995 года была в Беларусь безрадостной.

Да и что праздновать? Бешеный рост цен? Нищету и безысходность? Да еще российская армия с чудовищными потерями провалила штурм Грозного — для Беларуси, все еще по привычке считающей себя частью одной большой страны, это горькое поражение стало крайне болезненным крахом еще живых имперских иллюзий.

Русская армия более не «непобедимая и легендарная», Россия более не смеет считать себя великой державой — эта тяжкая истина с трудом воспринималась населением республики.

Благодаря драконовским мерам правительства, девальвация национальной валюты постепенно сходила на нет. Курс доллара уже не рос гигантскими скачками, и, 13 января, достигнув цифры в 11 600 «зайчиков» за зеленую бумажку, целый месяц держался на этом уровне.

Это был первый, еще очень робкий, но все же успех антикризисной программы.

Рост цен, тем не менее, продолжался. С 5 января были вдвое повышены цены на электроэнергию, с 11 января — в полтора раза выросли цены на железнодорожные билеты. Но все же бушующий осенью прошлого года галоп цен постепенно переходил в легкую рысь, с тенденцией медленного перехода на шаг.

Решения в экономической сфере были паллиативны — это понимал и президент, и депутаты. Жестко удерживаемый Национальным банком курс доллара означал лишь одно — медленное угасание промышленного производства и общую стагнацию экономики.

Издержки производства росли, на предприятиях неподъемным грузом лежала нажитая в лучшие годы «социалка», которую нужно было содержать — поэтому рентабельность производства довольно быстро приближалась к нулю. К тому же спрос на отечественные товары из-за практически неконтролируемого импорта начал катастрофически снижаться.

Плюс к этому — из-за стабильного курса доллара цена произведенной продукции стремительно росла в валюте, делая эту самую продукцию вообще неконкурентоспособной.

Но видимость стабилизации экономической ситуации была все же налицо. И президент посчитал нужным довести до конца принципиальный спор с вождями парламентской оппозиции. Выяснить, кто же все-таки в доме хозяин.

Без решения этого ключевого, основополагающего вопроса, вся дальнейшая работа по строительству суверенной Беларуси безнадежно стопорилась бы в бесконечных препирательствах с деятелями парламента.

Поводом для этого послужил вопрос о гербе и флаге.

* * *

Лукашенко присягал в верности нации на фоне герба «Погоня» и бело-красно-белого государственного (на тот момент) знамени.

Герб «Погоня» изначально был фамильным гербом династии Гедиминовичей, правивших Великим княжеством Литовским в средние века, второе же рождение его как герба Белорутении произошло 27 июля 1942 года с благословения Вильгельма фон Кубе, гауляйтера вышеназванного административного образования. Кубе же утвердил для Белорусской центральной рады в качестве знамени бело-красно-белое полотнище.

Ничего поэтому удивительного нет в том, что Александр Лукашенко посчитал необходимым сменить государственные символы, в угаре обретения независимости принятые сдуру тогдашним парламентом.

Это был политический ход. 2 февраля 1995 года, объявив о намерении инициировать референдум о флаге, гербе, государственных языках и приватизации, Лукашенко решил упредить своих оппонентов в политической игре, а заодно достоверно узнать степень поддержки своей политики населением.

Тем более — в это время разгорался очередной скандал между президентом и Верховным Советом. На этот раз — из-за «Закона о Верховном Совете», по которому депутаты обретали уже окончательно полную безнаказанность за принятые ими решения — отменялось поименное голосование.

Кроме того, депутаты хотели объявить Верховный Совет гарантом прав и свобод граждан, а также намеряли себе неслабые льготы и привилегии.

3 февраля президент во второй раз не подписал этот закон. Но, зная, что депутаты вновь настырно потребуют подписания настоящего закона — президент решил поставить все точки над i.

Что же касается государственного языка — таковым доселе официально был только белорусский.

Ничего в этом странного, конечно, не было бы, если бы «государственным языком» владело большинство населения. Увы, это было не так.

80% населения Беларуси говорило по-русски, русский язык признавая за родной. Означало ли это трагическую ошибку народа или естественный ход вещей, катастрофическую слепоту нации или происки имперской России — на самом деле, особого значения в это время не имело. Фактом оставалось то, что все государственные бумаги в это время составлялись на белорусском языке, что было крайне неудобно для подавляющего большинства белорусов.

И даже более того. В 154 минских школах, чохом объявленных в свое время белорусскоязычными, в программе вдруг вообще не оказалось русского языка!

В целом вопрос о придании русскому языку статуса второго государственного назрел, и его необходимо было решить как можно быстрее.

И референдум, то есть акт прямого народовластия, решил бы его однозначно и бесповоротно. Как и иные вопросы, также к этому времени назревшие (и даже перезревшие).

В том числе — касающиеся базовых принципов построения государства; каковые, «истинно демократические», принципы, занесенные в Беларусь ветрами перемен, впервые подверглись в это время первому, довольно робкому, критическому анализу.

И результат этого анализа был отнюдь не в пользу этих самых принципов. На почве бывших советских республик они неожиданно быстро мутировали, дав доселе невиданные плоды.

Многопартийность обернулась карикатурным обилием странных и невразумительных партий («Любителей пива» и «Спортивная» были еще не самыми экзотическими); плюрализм политических мнений плавно перерос в тотальную критику всего и вся (большей частью — недавней советской истории); отсутствие цензуры привело к тому, что порнографические журналы стали продаваться на лотках у средних школ.

И зимой девяносто пятого доселе незыблемые политические истины, пришедшие на белорусские просторы вместе с крахом коммунизма, начали как-то незаметно тускнеть и меркнуть.

* * *

Очень долго, со времен измысленной Горбачевым «перестройки», тезисы о необходимости и крайней полезности для государства таких основополагающих моментов представительской демократии, как разделение властей, многопартийность, плюрализм мнений — были аксиомами.

А как же! Весь цивилизованный мир живет по таким лекалам, пора бы уж и нам прибиться к стае демократических государств! Вот введем у себя многопартийность и прочие разделения властей — и вмиг заживем богато и счастливо!

Не зажили.

В 1994 году политическая вольница, сменившая диктат КПСС, достигла пика своего разухабистого существования, даже в консервативной, в силу своего крестьянского начала, Беларуси.

Многопартийность — в наличии, разделение властей — такое, что аж искры по всему государству, плюрализм через край бьет, о цензуре никто не пикнет — а благосостояние народа все падает да падает. Что за черт? Ведь все вроде сделали, как советовали добрые дядьки из-за океана? Что ж нищаем не по дням, а по часам?

Экономика — такая либеральная, что аж дух захватывает. Свобода хозяйственной деятельности, может быть, и не абсолютная — ну так она не абсолютна нигде! Приватизация идет неспешно? А чего тут торопиться? Продать задешево народное достояние — большого ума не надо, большой ум нужен для того, чтобы продать задорого.

А лучше — вообще не продавать; пусть прибыль от деятельности государственных предприятий в казну прямиком дует, минуя карманы разных абрамовичей да березовских, в соседней России к этому времени начавших прибирать к своим рукам все, что плохо лежит (а лежало там плохо все).

В общем, почти все рекомендации «доброжелателей» выполнили добросовестные белорусы в точности — а жизни нет!

Хлебом да картошкой основная масса населения стала кормиться, потребление мяса, рыбы, фруктов снизив так, что впору вспомнить блокадный Ленинград.

Что за дьявольщина?

Доброхоты и тут через многочисленных своих клевретов начали наставлять Белоруссию — все зло у вас, дескать, оттого, что за Россию держитесь, вам бы в Европу обернуться — глядишь, и «заграница вам поможет!

Но здесь им не выгорело. По одной простой причине — хотя Россия де-юре и стала в 1991 году иностранным государством, де-факто она оставалась Большой землей, «страной», общим домом.

Миллионами нитей белорусский народ был связан с Россией, и оборвать эти нити не под силу было никаким новомодным политтехнологам.

Посему отвернуться от России (даже тогдашней, ельцинской, находящейся в каком-то бессмысленном угаре псевдодемократического шабаша, предающей своих друзей и лобызающей своих врагов) белорусы не пожелали.

И здесь у мировой закулисы произошел второй сбой.

* * *

Референдум, намеченный на весну девяносто пятого года, совмещенный с выборами в Верховный Совет, на самом деле решал вопрос не о флаге и гербе. Даже не насущный вопрос государственного языка.

Референдум должен был помочь определить руководству Белоруссии — надо ли продолжать движение по азимутам, проложенным чужой (и, скорее всего, далеко не дружественной) рукой?

Нужно ли далее слепо держаться за политическую систему, навязанную Беларуси множеством иностранных «консультантов»? Так ли уж необходимо переносить на белорусскую землю чужой политический опыт, чужие (и чуждые) взгляды, иную экономическую модель и социально-политические ценности?

А может быть, стоит попробовать жить своим умом?

Ведь на самом деле нужно еще во многом разобраться. Во-первых, в сущности многопартийности.

Отчего в Европе существует оная многопартийность? Не берем Германию, ей такой политический режим был в приказном порядке навязан победителями после Второй мировой войны. Возьмем для примера Англию.

Консерваторы, тори — изначально партия крупной земельной аристократии, позже — партия «денежных мешков», выражающая интересы Сити, крупного капитала, всех тех, кто, собственно говоря, и владеет Британией.

Либералы, виги (а с двадцатых годов — лейбористы) — первоначально партия наемного труда, затем — партия всех тех, кто эту самую Британию создает своими руками.

Оптиматы и популяры древнего Рима в английском прочтении, короче.

Тут все понятно и очевидно. В Великобритании партии — вещь традиционная, незыблемая, оттого, что общество четко дифференцировано, и каждая его часть в лице «своей» партии может влиять на положение в государстве путем выборов.

Победили лейбористы — маятник качнулся влево, множатся социальные программы, растет заработная плата, расширяются льготы пенсионерам и разным прочим бедным и убогим жителям Альбиона. Побеждают консерваторы — маятник пошел вправо, тут же снижаются ставки налогов на прибыль корпораций, урезаются социальные программы, «оптимизируются» пособия по безработице и прочая халява.

Все четко, ясно и объяснимо.

* * *

Но какие, к чертям собачьим, оптиматы и популяры в Беларуси? Какая, к дьяволу, земельная аристократия в «синеокой»? Или «денежные мешки»? Не нувориши-скоробогатеи, хапнувшие куш из казны и теперь ищущие, куда бы его «заначить», а то, что в Европе называется «old money»?

Нет таких и искать бесполезно. Нация перестала делиться по имущественному признаку, сословиям, социальному положению в ноябре семнадцатого года!

Плоха была большевистская революция или хороша — это отдельный вопрос. Но она совершила переворот в жизнеустройстве белорусской нации — все белорусы стали относительно равны!

То есть народ перестал делиться на бедных и богатых, на владельцев и наемных рабочих — иными словами, никакого социально-политического обособления разных групп населения друг от друга (что, собственно, и является базовым условием для существования политических партий) более не существовало!

Семьдесят лет советской власти привели к тому, что в Беларуси интересы земельной аристократии и «владельцев заводов, газет, пароходов» стало некому защищать — за отсутствием таковых.

Интересы наемных рабочих перед нанимателем — государством — опять же, защищали не политические партии (поскольку она была одна, иными словами — не было никаких), а профсоюзы (уж как могли).

* * *

Таким образом, по состоянию на девяносто пятый год можно было сделать однозначный (хотя, может быть, для кого-то и спорный) вывод:

В Белоруссии тех лет многопартийность — «пятое колесо» в телеге, и не более того. У зарегистрированных в Минюсте всяких-разных партий нет социальной базы, нет четко очерченных групп населения, цели и задачи которых диаметрально бы расходились с таковыми целями всего остального народа.

Следовательно, нет нужды и в существовании партий, каковые бы эти цели преследовали и защищали. Поскольку нация социально, экономически, ментально, в конце концов, едина — новонаделанным партиям в стране просто нечего делать!

И более того.

Замшелый марксизм с его убогими догматами о всеобщем насильственном равенстве ушел в прошлое.

В 1991 году белорусская нация получила великолепный шанс — отныне ее потенциал, ее производительные силы, не сдерживаемые более идеологическими путами, могли вывести республику на невиданные высоты в экономике.

Именно потому, что отсутствовала энтропия, столь характерная для политически разделенных наций!

Ведь огромная часть энергии народа в государствах с многопартийной политической системой расходуется напрасно, вхолостую, на политическую борьбу, на противостояние одной части нации всем прочим. Это требует ресурсов, времени, человеческой энергии — и все для того, чтобы в этой стране периодически возобладала та или иная политическая партия.

В Беларуси же, исключительно благодаря единству нации, все силы народа можно было бы направить на созидание — без энтропии, связанной с политическим противостоянием!

К сожалению, Беларусь потеряла более пяти лет на бессмысленное, обезьянье копирование чужих политических систем, никак ей не подходящих (что и доказал экономический кризис девяносто четвертого года).

Посему референдум весны девяносто пятого должен был ответить на главный вопрос (который, впрочем, в бюллетенях формально не стоял) — нужно ли Беларуси продолжать построение на своей земле чужеродной политической системы? Или пришла пора искать собственный путь в изменившемся мире?

Многопартийная политическая жизнь характерна для устойчивых обществ — белорусское общество весной девяносто пятого к таковым отнесено быть не могло ни при каких допусках.

Белорусское общество было деструктурировано, находилось в состоянии поиска общенациональных ориентиров, одинаково пригодных всей нации. Узкопартийные цели для этого никак не подходили.

Посему право на существование и на успешное развитие в будущем имела лишь одна партия — партия белорусского народа.

Да и, во-вторых, тезис о полезности разделения властей тоже следовало бы проверить — так ли уж это самое разделение нужно Беларуси?

В Великобритании, скажем, некоторая вольница нижней палаты парламента, избираемой населением, компенсируется кондовым консерватизмом верхней палаты лордов, которые сидят в ней просто по праву рождения. И в целом потенциальные поползновения нижней палаты к каким-либо революционным изменениям в Британском королевстве мгновенно могут быть нейтрализованы уравновешивающей ее палатой лордов. Это разумно и правильно.

И вообще, разделение властей нужно тогда, когда наследственная власть короля ограничивается властью избранного народом парламента — в этом случае все разумно; но когда в последний раз какой-нибудь европейский король вступал в конфликт со своим парламентом? Людовик XVI во Франции — известно, чем кончивший.

А посему в современном мире разделение властей проходит уже в собственно парламенте, разделенном на нижнюю — избираемую народом — палату, и на верхнюю, формируемую по иным принципам, как правило, создающую баланс политических интересов всех групп общества.

* * *

А в Беларуси? Парламент — однопалатный, избрался в него на заре демократии народ самый разный, далеко не всегда — достаточно адекватный.

Поскольку реальных политических партий в 1990 году и в помине не было (впрочем, де-факто ситуация не изменилась и к 1995-му) — в Верховный Совет прошли деятели, как бы это помягче выразится, выражающие интересы тех, кто реально их сделал депутатами. Либо те, кто на митингах глотку драть был здоров.

И этот шалман будет решать, куда идти десяти миллионам белорусов? Перебор!

И еще больший перебор — считать политическую тусовку бывших младших научных сотрудников и профессоров физики равноценной ветвью власти. Независимой от всех прочих. Имеющей право на управление государством.

Суды, может быть, и следует сделать независимыми — от сторонних влияний. Для чего судей надо ни в коем случае не избирать, как тут советуют разные горячие головы. Судьи должны назначаться главой республики — в этом случае они и будут независимыми.

Все равно реально суд независим только в учебниках по демократии — на самом деле хорошо известно, что на любого судью есть свой укорот.

Так вот — пусть этот укорот будет в руках человека, который несет личную ответственность за судьбы страны. И пусть он решает, достоин ли юрист имярек стать судьей, или пусть пока покурит в коридоре.

Если власти без ответственности не бывает — стало быть, и ответственность за страну, взваленная президентом Лукашенко на свои плечи, требует такого же объема власти.

Правильно он будет действовать, или ошибаться — на самом деле, не имеет особого значения.

Значение будет иметь лишь тот факт, что страна будет действовать по единому плану. А возможные ошибки всегда будет время исправить!

Итак — референдум! Который, как это ни покажется странным, становился гораздо важнее для судеб страны, чем назначенные в этот же день выборы депутатов Верховного Совета...

4. Победитель получает всё. Иногда даже то, что не планировал получать....

Пей воду из твоего водоема

и текущую из твоего колодезя; пусть не разливаются источники твои по улице, потоки вод — по площадям; Пусть они будут принадлежать тебе одному, а не чужим с тобою. Книга притчей Соломоновых, Глава 5, ст.15

* * *

25 марта 1995 года Верховный Совет решил взять тайм-аут — он разошелся на каникулы; причем приступить к голосованию по референдуму решил только 10 апреля. Мотивируя это тем, что только к этому времени на руках у деятелей парламента будут все нужные заключения экспертов, парламентских комиссий и прочие юридические талмуды.

Очевидно было, что деятели Верховного Совета таким несложным путем хотели избежать, поелику это возможно, или, в крайнем случае, максимально оттянуть выборы в новый состав парламента — они так привыкли к «законотворчеству», что уже как-то не мыслили себя вне стен Овального зала.

Вопрос о референдуме решался крайне болезненно. Понятно, почему — большинство его вопросов были безусловно «проходными» — и президент, и лидеры парламента это прекрасно понимали.

Угар местечкового национализма, столь характерный для 1989-1991 годов, окончательно иссяк, шансов у Позняка и компании отстоять «адзіную дзяржаўную мову» не было в принципе.

Равно как и вопрос с флагом и гербом — бело-красно-белое полотнище ассоциировалось у населения с крахом прежней, достаточно комфортной, жизни, с крушением СССР, с массовым обнищанием населения; что же касается «Погони» — то она к этому времени уже была гербом Литовской Республики, и в ее сохранении в качестве герба Республики Беларусь была какая-то неловкая двусмысленность.

Слабость парламента была, прежде всего, в его неспособности противопоставить президенту такие же, как у него, понятные народу, лозунги. Вместо того, чтобы выступить против Лукашенко с открытым забралом, депутаты предпочли использовать юридическую казуистику и малопонятные населению доводы из общемировой практики.

Население же этой «мировой практики» не знало и знать не хотело. Оно видело лишь то, что депутаты, с комфортом устроившись в зале заседаний, день за днем крутят одну и ту же шарманку.

Дмитрий Булахов, еще недавно — истовый сторонник Лукашенко — 23 марта объявил с трибуны Верховного Совета, что вопросы о двуязычии и о праве президента на досрочный роспуск парламента — не могут быть вынесены на референдум. Просто потому, что Дима — оч-ч-чень квалифицированный юрист, и сделал этот вывод, исходя из содержания десятка прочитанных им книг по государственному праву.

Лукашенко, скрепя сердце, пообещал снять вопрос о роспуске — если парламент одобрит все остальные.

28 марта президент отбыл в Чернобыльскую зону — ему надо было поднабрать очков перед избирателями; картинка в результате этого получилась замечательная. Пока парламент дебатирует вопросы референдума, вальяжно развалившись в креслах — президент в резиновых сапогах обходит пострадавшие деревни, чуть ли не лично раздавая помощь несчастным жителям Гомельской области.

4 апреля началась регистрация кандидатов депутаты Верховного Совета тринадцатого созыва — хотя парламент еще не определился с датой выборов, это уже не имело особого значения.

В отличие от референдума, выборы в парламент должны были состояться в любом случае и при любой погоде — двенадцатый созыв Верховного Совета уже изрядно подзадержался в Овальном зале; время было дать порулить страной новым людям.

* * *

Надо отметить, что экономическая ситуация в стране продолжала, хоть значительно медленнее, но все же ухудшаться.

Продолжался рост цен — в феврале цены на сыр выросли в 2,3 раза, на масло, рыбу и картофель — в 1,7, на сахар, пищевые жиры и сметану — в 1,5 раза.

Многие заводы работали неполную рабочую неделю — так, например, флагман белорусского сельскохозяйственного машиностроения «Гомсельмаш» работал шестнадцать дней в месяц, четверти его работников дирекция предложила уйти в отпуск за свой счет.

По состоянию на 1 апреля полностью безработными числилось более 110 тысяч человек, и никак не менее полумиллиона рабочих трудилось неполную рабочую неделю — с соответствующим «заработком».

Народ все тяготы относил на то, что «парламент не дает работать президенту» — отчасти, объективно говоря, так оно и было.

В этих условиях Верховный Совет вынужден был положительно решить вопрос о референдуме.

11 апреля большинством голосов сессия парламента приняла решение о проведении республиканского референдума (а заодно — и выборов в Верховный Совет тринадцатого созыва) и определила дату его проведения на 14 мая 1995 года.

Депутаты от БНФ тут же предприняли ответный ход — они решили немедленно начать голодовку протеста. Отменить референдум было уже не в их силах — тогда рьяные националисты потребовали изменить вопросы этого референдума.

Президент ответил просто: раз дата парламентом принята — никаких изменений больше не будет.

Список вопросов он подал в одном пакете. Раз парламент проголосовал «за» референдум — остальное депутатов, в принципе, не касается. Вопросы в опросных листах будут именно те, на которые президент хочет получить ответ. Черкать документ, подписанный главой государства — для депутатов от БНФ не по чину. А голодовка? Хм, с голодовкой вопрос можно решить и непарламентскими способами.

И точно — вскоре поступил анонимный звонок о том, что Дом правительства заминирован. Тут же прибыли саперы с собаками, озабоченные милиционеры немедля оцепили здание. В Овальный зал вошли дюжие парни из ОМОНа и выволокли упирающихся нардепов из здания — почти нежно. Во всяком случае, угрозы «снять побои» ни Позняк, ни его братья по духу так и не осуществили.

Со смешной и нелепой «голодовкой» было покончено. Впрочем, как оказалось, это была не самая большая проблема.

14 апреля Верховный Совет 12 созыва завершил XVI сессию и свою работу — во всяком случае, тогда так казалось. Прощальная фотография на память, банкет — и депутаты могут ехать по домам. Их время кончилось.

Как бы не так!

* * *

Четырнадцатого мая, одновременно с выборами депутатов Верховного Совета, в Республике Беларусь прошел референдум по четырем вопросам, которые нации задал президент.

Победа Лукашенко была, в общем-то, запланирована. Победа в референдуме — выборы в парламент с треском провалились!

Впрочем, в тот момент это не казалось большой проблемой. Главное — что народ подавляющим большинством одобрил линию президента.

В цифрах это выглядело весьма внушительно.

В референдуме приняло участие 64,7% избирателей.

По вопросу о придания статуса второго государственного русскому языку «за» проголосовало 83,3% избирателей, пришедших к урнам.

По вопросу о новом гербе и флаге мнение президента поддержало 75,1%.

По вопросу о дальнейшей интеграции с Россией «за» высказалось 83,3%.

И, наконец, право президента досрочно распускать парламент одобрило 77,7% избирателей.

Уже 16 мая, во второй половине дня, на флагштоке резиденции президента взвилось зелено-алое полотнище — в принципе, это был прежний флаг БССР, но без символов коммунистической власти — серпа и молота.

Но за победу в референдуме президенту пришлось расплачиваться в другом — казалось, канувший уже в историю Верховный Совет двенадцатого созыва вдруг объявил себя воскреснувшим!

По большому счету, он имел на это право. Первый тур парламентских выборов дал всего двадцать новоизбранных депутатов — по всем остальным округам (а их, худо-бедно, было еще 217) нужно было проводить второй тур.

То есть Верховный Совет тринадцатого созыва никак легитимным органом (избрано менее 10% списочного состава депутатов) назвать было нельзя.

В этих условиях и лидеры оппозиции (кандидаты от БНФ, между прочим, «пролетели» на майских выборах еще в первом туре — но какое это имело значение для Позняка и его единомышленников?), и представители «большинства» решили, что без законодательной власти в их лице республика не проживет и дня. И начали интригу, впрочем, без особой надежды на успех.

Тем временем Лукашенко лихорадочно обустраивал свою власть по-новому — кредит доверия нацией ему был выдан колоссальный, возня депутатов поэтому президента особо не страшила.

С 22 мая ставка рефинансирования была снижена до 12% в месяц (да, уважаемый читатель, тогда эта ставка считалась помесячно! Дикость и варварство, конечно — но что делать? Порождение чудовищной инфляции 1994 года…).

30 мая на белорусско-российской границе произошло знаменательное событие — президент Беларуси и премьер-министр России символически уничтожили границу между двумя государствами.

Четырехлетний бессмысленный кошмар с обысками сонных пассажиров поездов и многокилометровыми очередями на автомобильных пунктах пропуска закончился.

Народ вздохнул с облегчением — впрочем, как вскоре выяснилось, ненадолго.

В этот же день началась история самой влиятельной белорусской оппозиционной газеты — Министерство культуры и информации выдало свидетельство о государственной регистрации газеты «Народная воля» ее будущему главному редактору Иосифу Середичу.

Тогда еще государственные органы пребывали в иллюзии необходимости для государства плюрализма политических мнений и наличия оппозиционной периодической печати…

* * *

29 июня 1995 года Президиум Верховного Совета издал указ о созыве внеочередной 17-й сессии Верховного Совета двенадцатого созыва.

Покойник воскрес! Да еще как деятельно воскрес!

Почему экс-депутаты решили продолжить свое «законотворчество»? Внешне все выглядело законно — второй тур парламентских выборов дал еще сотню новых народных избранников, и их число достигло 119. А для кворума надо было иметь оных 174, то есть конституционное большинство (2/3 от списочного состава).

Посему старый парламент и решил еще немного поработать на ниве законодательной инициативы.

Впрочем, ничего особо ужасного «бывшие» не планировали. Единственное, что от них требовалось — это изменить нормы избирательного закона. По старому для того, чтобы стать депутатом, нужно было участие в выборах более 50% от списочного состава избирателей и 50% и один голос, поданный «за».

Избрать новый законодательный орган по этим правилам не представлялось возможным. Посему правила нужно было изменить — приблизить их к реальности, так сказать.

* * *

В эти же дни в России проходят кровавые события в Буденновске — и вся Беларусь застывает от ужаса. Враг, доселе пребывающий где-то в далеких горах, вдруг врывается в наш дом, берет в заложники наших женщин и детей, расстреливает наших раненых (в числе убитых летчиков — один белорус).

До событий в Буденновске цыгане, промышлявшие нищенствованием в пригородных электричках, частенько объявляли себя чеченскими беженцами — после этого кровавого кошмара только совсем уж безумец мог громко назвать себя чеченцем. Убить, может быть, и не убили бы, но из поезда бы выкинули — без всяких сомнений.

Но и в самой Беларуси вал преступности нарастал лавинообразно. За один день 3 июня, например, произошло ШЕСТНАДЦАТЬ убийств!

Газетные страницы пестрели заголовками: «Три девочки убиты в собственном доме», «Жертвы маньяка — четыре подростка», «Итог кровавой разборки — шесть трупов» — и прочее в подобном же стиле.

Уголовщина поднимала голову — а министр внутренних дел Юрий Захаренко продолжал усиленно «заниматься политикой» на стороне депутатов полумифического Верховного Совета двенадцатого созыва.

Что в ближайшем будущем повлечет за собой соответствующие «оргвыводы».

* * *

Летом 1995 года на Беларусь обратили, наконец, внимание «сильные мира сего». Обратили — и неприятно удивились.

Вместо привычного постсоветского политического цирка и откровенного грабежа бывшей государственной собственности (как повсюду в СНГ) в этой республике начало вызревать нечто непонятное, даже необъяснимое. Президент этой страны повел себя откровенно «недемократично» — в его действиях уже достаточно определенно сквозило желание стать единственным хозяином в своей стране.

Наглость и бессовестное нарушение прав белорусского народа! Народ имеет право на то, чтобы вождей ему назначали ответственные люди из серьезных государств — и оному народу даруется право голосовать за вышеуказанных вождей по своему собственному желанию. А ответственные люди побеспокоятся о том, чтобы эти процедуры (в просторечии именуемые «выборами») проходили весело, широко, с «войнами компроматов», «черным пиаром» и прочими удовольствиями на потребу почтеннейшей публики.

От избранных таким образом «вождей» требовалось одно — идти заданным курсом. За что им немедля выписывалась индульгенция на воровство по-крупному.

Большинство президентов самодельных республик бывшего СССР пришли во власть на волне подобных технологий. У одних коньком был пещерный национализм, другие мечтали стать ханами и султанами в своих затерянных в песках аулах, третьи жаждали просто разжиться барахлишком — но все четко проводили в жизнь «генеральную линию» новых хозяев. Линию на создание «демократических» государств, линию на создание открытой либеральной экономики.

В целом — превращая свои государства в «территорию свободной охоты» транснациональных корпораций.

Что, в общем-то, и было изначальной целью всей этой «демократической» болтологии.

А в Беларуси что-то не сложилось. Парень, занявший престол, что-то уж слишком всерьез воспринял свою должность. Что-то уж как-то сильно ответственно стал подходить к своему занятию. Как-то излишне рьяно взялся упорядочивать ситуацию. И что-то сильно быстро свернул балаган демократической анархии в собственной стране.

К тому же — 19 июня Белорусский фонд Сороса отчего-то исключили из числа благотворительных фондов, средства которых не подлежат налогообложению. Прижали, одним словом, хвост доселе вольготно чувствующим себя в Беларуси деятелям международной «благотворительности».

Посему Александра Лукашенко следовало пожурить. Для начала.

Сказано — сделано. Тем паче — трибун для этого с избытком, «говорящих голов» — пруд пруди. Им только намекнуть, в какой тональности вести дебаты — а там можно не беспокоиться. Народ все больше с высшим образованием, на лету ловит.

С 1 по 3 июля в Кракове проходил международный семинар под пышным названием «От коммунизма к демократии: угрозы и вызовы». От белорусской стороны там были известные деятели — Стасик Шушкевич, мрачный «герой борьбы с коммунизмом» Зенон Позняк, его преданный оруженосец Сергей Наумчик.

Выступивший перед Позняком Б.Клих оповестил мир об «угрозе ликвидации демократических завоеваний в Белоруссии».

Позняк сему пассажу возмутился. Какая угроза! Все в тысячу раз хуже! Налицо «реставрация большевистского режима», «практически введена цензура», «монополизированы средства массовой информации», «»проводится жесткая политика дезинформации в стиле Геббельса в отношении БНФ», «утверждается авторитарный режим и уголовная власть».

В общем, белорусский цицерон вверг почтенное собрание в холодный пот и ужас. Картина событий в Беларуси нарисована была такими черными красками, что впору было вспомнить бессмертное полотно Петьки (из анекдотов «про Чапаева») «Ночью негры грузят уголь».

Таким образом, начиная с июля 1995 года белорусская власть в глазах «международной общественности» начала постепенно обретать черты тоталитарного диктаторского режима, озабоченного ежедневным ограничением прав своих подданных, а также человеконенавистническими планами в отношении «свободного мира» (к каковому были отнесены и вышеуказанные цицероны).

* * *

Ответственные люди из серьезных государств решили, что и внутри страны следовало бы предпринять несколько шагов, чтобы слегка унять излишне самостоятельного президента.

27 июля, в день провозглашения независимости Беларуси, на улицы вышли сторонники БНФ — хотя до этого святыми днями для них были мартовские дни 1918 года, с помпой празднуемые как «годовщины БНР» (марионеточного псевдогосударства, по-быстрому сварганенного местными интеллигентами под патронажем кайзеровских властей).

А в августе разразилась забастовка транспортников — и это уже было серьезно. Стало метро и троллейбусы — жизнедеятельность белорусской столицы была частично парализована. Работники метрополитена выступали за повышение зарплат — хотя было очевидно, что их забастовка есть в чистом виде политическая провокация.

Президенту довольно прозрачно намекнули, что сделать жизнь в Белоруссии горькой, как полынь — вполне по силам нынешним хозяевам постсоветского пространства.

Президент намек не понял — и своим указом вообще запретил бастовать работникам общественного транспорта. В принципе. Таким несложным административным трюком раз и навсегда оградив республику от удара с этой стороны.

В общую канву ответных шагов (в стиле «наш ответ Чемберлену») ложится и уничтожение воздушного шара с американскими аэронавтами над Березовским районом 12 сентября 1995 года. То есть это было, безусловно, случайное совпадение, но как-то уж очень удачно все совпало…

* * *

«Кадры решают все» — не товарищ Сталин это придумал. Товарищ Сталин эту мысль лишь своевременно озвучил — для вящего употребления. Товарищ Сталин кадры подбирать умел — посему и, «приняв Россию с сохой, оставил ее с атомной бомбой».

Кадры решают все — тем более в государстве, едва возникшем на политической карте мира, где каждый депутат мнит себя Мирабо и Сен-Жюстом, любой сдуру избранный в народные трибуны завлаб всерьез считает себя вершителем судеб нации, а всякий мало-мальский владеющий языком говорун провозглашает себя Иоанном Златоустом. В таком бардаке немудрено и в самом деле политическую пустышку принять за Робеспьера.

К началу осени 1995 года стало очевидно, что никакие преобразования в республике невозможны без единой команды, работающей на результат.

Посему прерогатива назначения ответственных лиц должна целиком и полностью принадлежать президенту — вне зависимости от того, соответствует ли сей пассаж учебникам по демократии, либо полностью идет вразрез с оными.

Власть должна быть монолитна и ответственна. Политические решения принимает президент — их выполнение ложится на его людей. ЕГО ЛЮДЕЙ. А не на шайку-лейку, набранную с бору по сосенке; и желательно — без всяких согласований назначаемых им чиновников с разными парламентами. В крайнем случае — с заранее известным результатом.

Антидемократично? А то! Еще и как!

Ну и что?

В республике — девятый вал преступности. Уголовной — 17 августа, например, от рук бандитов и в бытовых ссорах погибло 23 человека. Экономической — Генеральная прокуратура возбуждает дела против целой банды финансовых компаний, пошедших по следу печально известной «МММ»: ООО «Мыза», «Техинпром», «Белинкомтраст», «Белинкомрос», «Альтиг», «Лож-М», «Белкомавто», «Софья», «Гайстрах» — все они занимались тем, что просто выманивали у населения деньги, и даже и не думали их возвращать.

Угоны машин стали обыденностью — в сентябре, например, угнали машину председателя Брестского облсовета — и так и не нашли!

Преступность захлестнула страну — кто за это ответит? Президент? Он преступников не ловит. Он этого даже не умеет делать. Для этого у него есть министерство внутренних дел во главе с министром.

Если милиция «не ловит мышей» — кто за это должен ответить? Правильно. Главный милиционер.

И 16 октября «за грубые нарушения финансовой дисциплины» генерала Захаренко изгоняют из министерского кресла.

Не важно, что он был душой и телом за демократию, что нежно дружил с вождями Верховного Совета двенадцатого созыва.

Важно, что при его «руководстве» милиция не смогла остановить криминальный беспредел в республике — и за это господин Захаренко поплатился должностью и окладом.

Дела в экономике по-прежнему идут скверно. Валовый внутренний продукт за восемь месяцев 1995 года снизился по сравнению с аналогичным периодом 1994 года на 12%.

Начались невыплаты зарплат — на всю страну прозвучала трагическая история самоубийства рабочего Гончарука из Бреста, по этой причине наложившего на себя руки.

Финансовая стабилизация (с 21 августа ставка рефинансирования снижена до 5,5% в месяц) бумерангом ударила по всему народному хозяйству.

Выгоднее стало изымать деньги из реального сектора экономики и размещать финансовые ресурсы в банках, и при стабильном курсе доллара снимать фантастические прибыли в валюте — до 60% в год!

Производство задохнулось от резкого уменьшения оборотных средств — сливки сняли разные финансовые компании и прочие деятели, связанные с оборотом денег.

Кто ответит за столь близорукую финансовую политику? Кто допустил такую ошибку?

Стасик Богданкевич, председатель Национального банка. И Стасика 14 сентября указом президента гонят из председателей.

Тем более — поднакопилось за ним изрядно других грешков, в числе коих не последнее место занимали льготные валютные кредиты фирме родных сыночков Председателя Национального банка; да и коррупция в банковской сфере выросла в изрядного монстра.

Утверждение председателя Национального банка есть прерогатива парламента? Так точно. Ну и что?

Если оный председатель по недомыслию ли, по злому умыслу ли, гробит национальную экономику — президенту ждать, пока соберется новый парламент, и униженно просить депутатов удовлетворить его просьбу?

Наверное, в учебниках ситуация должна выглядеть именно так — беда в том, что жизнь не похожа на учебники. Особенно — на учебники по государственному праву, написанные в разных лондонах и брюсселях.

* * *

Окончательный срок выборов депутатов нового Верховного Совета тринадцатого созыва Центризбирком назначает на 29 ноября (первый тур) и на 10 декабря (второй).

Но до выборов депутатов нового парламента Конституционный суд признает за экс-депутатами двенадцатого созыва право на законотворчество — и 5 сентября XVIII сессия Верховного Совета двенадцатого созыва начинает свою «работу».

Правда, в наличии — всего 202 депутата, но этого достаточно, чтобы всласть позлословить относительно «антидемократического» переворота президента и пообещать ему всяческие кары и бедствия.

В ответ 19 сентября президент окончательно распускает местные выборные органы власти (городские и районные Советы) и вместо них создает местные администрации с правами юридического лица.

Руководителей коих берется назначать лично, равно — и снимать. Вертикаль власти понемногу обретает свою плоть и кровь. Потому что для успешного руководства страной президенту нужны руководители, отвечающие за свои решения — причем отвечающие перед ним, без возможности избегнуть ответственности за ошибки или преступления при помощи каких-то иных властных институтов.

Одним словом — президенту нужны исполнители.

* * *

Парламент же президенту не нужен. Во всяком случае, парламент в том его виде, что существует на момент осени девяносто пятого года.

Не нужен ни старый, двенадцатого созыва, с истеричными «сябрами БНФ», ни новый, тринадцатого, с еще неведомыми деятелями — никакой.

Парламент нужен народу, чтобы контролировать и сдерживать авторитарные устремления президента? Чтобы через своих депутатов влиять на принятие государственных решений, на формирование бюджета, на законы и установления?

Вроде бы так.

Беда в том, что белорусский парламент никаких подобных функций не выполнял и выполнять не мог — по той простой причине, что с момента избрания депутата немедленно обрывалась связь оного с избравшим его округом.

Лишь только усевшись в удобное кресло в Овальном зале, депутат немедля начинал вести свою собственную политическую игру — если был честолюбив; либо мирно дремал, сладко посапывая, да изредка голосуя за законопроекты, смысл которых не понимал и понимать не собирался — если избытком тщеславия не страдал.

И всё!

К сожалению, избранный 29 ноября и 10 декабря Верховный Совет тринадцатого созыва был ничуть не лучше своего предшественника.

Исчезла фракция одиозного БНФ — пещерный национализм был более не ко двору.

Но зато на депутатские скамьи плотными рядами уселись либералы — Станислав Шушкевич, Станислав Богданкевич, Людмила Грязнова, Андрей Климов, Геннадий Карпенко, Василий Шлындиков; были и бывшие «сподвижники» президента, в одночасье ставшие его врагами — депутатами стали и Виктор Гончар, и Александр Лебедько; в общем, много разных интересных людей попало в парламент.

Что сулило стране такую веселую политическую перспективу, что обхохочешься…

5. Предчувствие гражданской войны

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Евангелие от Матфея, глава 7, ст. 15

* * *

Референдум мая 1995 года — был последним аккордом в вытеснении радикального национализма на крайнюю обочину белорусского политического процесса. Позняк со товарищи с треском проиграли свою битву за умы электората — результаты референдума свидетельствовали об этом более чем красноречиво.

Отныне и навсегда националистическая оппозиция была загнана в тупик маргинального, а посему политически импотентного, бессильно-«кухонного» недовольства «рэжымам». БНФ еще будет выводить на улицы сотни (и даже тысячи!) «активистов», его еще будут щедро подкармливать западные «благотворительные» и «политические» фонды — но радикальные националисты свой акт на белорусской сцене отыграли. Отныне их место было за кулисами основного действа.

Но восьмимесячная эпопея выборов в Верховный Совет тринадцатого созыва породила иную оппозицию курсу президента — либерально-«демократическую». Это уже было куда серьезней и весомей.

В начале девяносто шестого либеральная идея в Белоруссии имела значительно больше сторонников, чем убогий национализм прежних оппозиционеров — и, кроме того, могущественных спонсоров за пределами республики. Сочетание этих двух факторов позволяло «либералам» (как они надеялись) всерьез взяться за «исправление» курса, которым шла республика.

Причем — вне зависимости от воли президента.

Впрочем, начало года еще не предвещало никаких мрачных перспектив. Ровно до 9 января…

* * *

Что характерно — выборы в Верховный Совет XIII созыва проходили по одномандатным округам. То бишь — народ голосовал не за представителя какой-то партии, а конкретно за гражданина имярек, коему и вверял представлять интересы данного конкретного округа в парламенте страны.

Партии де-юре в выборах участия не принимали — в отличие от России, где система была смешанной, одномандатной и мажоритарной.

В белорусской избирательной системе был определенный смысл — страна небольшая, кандидатов в депутаты народ более-менее знает, а партии… Влияние партий на электорат ограничивалось, главным образом, городом Минском (и то — весьма относительно). В Крупках или Вилейке о деятельности политических партий ходили лишь смутные легенды, реально «партией» с относительно известной программой был лишь одиозный Белорусский народный фронт.

Вся остальная политтусовка просто разделялась гражданами на две части — «кто за батьку» и «кто против».

Но новоизбранный парламент уже на своей первой сессии 9 января начал деятельно делиться на партийные фракции. Коих в результате образовалось пять — партии коммунистов белорусских, аграрников, «Гражданского действия», социал-демократической партии и фракции «Согласие». Впрочем, уже через полгода этих фракций останется, фактически, всего две — а именно, тех самых «за» и «против» президента, на которые парламентариев изначально поделил народ.

* * *

В это же время в России происходят трагические события в Кизляре и Первомайском.

И опять — горечь непонимания в глазах белорусского народа, бессильное недоумение: «Как же так? Ведь была могучая армия — а сегодня воюющие с ней недалекие чабаны с гор и карманные воры с грозненского базара творят все, что вздумается? Что случилось с Россией? Какое безумие охватило ее журналистов, ее интеллигенцию, ее элиту? Почему все это вообще возможно?»

Белорусам было горько видеть в те дни бессилие России.

В самой же России никому из «ответственных политических деятелей», на самом деле, не было никакого дела до того, что страна подошла к краю пропасти — в России продолжалась дикая бессовестная вакханалия всеобщего грабежа.

Властям предержащим было глубоко наплевать на интересы нации, на позор Кизляра, на унижение Первомайска, на весь страх и ужас гражданской войны в Чечне. Чечня была далеко! А свой карман — вот он, рядом! И его интересы гораздо важнее, чем какая-то полумифическая «честь страны». Наличие коей в качестве базового понятия из лексикона околокремлевского окружения исчезла начисто.

Зато в России была «демократия», «права человека», «плюрализм», «многопартийность» — и прочие сладости полученной в результате крушения СССР «свободы». Которых не было в Белоруссии.

И все чаще разные «гуру» демократии и «великие светочи» парламентаризма брезгливо морщились при упоминании имени президента Беларуси — диктатор, дескать, душитель свободы.

И все чаще в поющих им в унисон средствах массовой информации обливалась грязью и клеймилась белорусская власть, и все чаще дружелюбно похлопывались по плечу деятели БНФ и вожди либеральной оппозиции.

Представителям российской власти было глубоко безразлично, что, придя к власти, и те и другие немедля показали бы России известную фигуру из трех пальцев — россиянским «демократам» и «свободолюбам» на свою страну было плевать. Они ее уже списали со счетов, они уже смирились с тотальным поражением «этой страны» на всех мыслимых фронтах.

И поражение России еще и в Белоруссии стало бы очередной «победой демократии» — ради окончательного торжества коей русскому государству вообще имело бы смысл самораспасться.

«Бывали хуже времена — но не было подлей!»

* * *

В Беларуси же события постепенно развивались по предсказуемому пути. Ибо потенциальное (и все более и более выкристаллизовывающееся) противостояние нового парламента с президентом по вопросу о дальнейшем направлении политического развития страны — было лишь формой ключевого вопроса, вопроса о власти (иными словами — вопроса об управлении собственностью).

Верховный Совет прежнего, двенадцатого, созыва, тоже был оппозиционен Александру Лукашенко — но достаточно сдержанно. Все же первый президент был выходцем из его состава, да и властных амбиций деятели первого самостоятельного белорусского парламента (за исключением горлопанов из БНФ) особо не выказывали — реальное управление разоренным государством тогда представлялось не столько синекурой, сколько опасной и трудной работой.

Верховный Совет тринадцатого созыва, начавший свою деятельность 9 января 1996 года, имел в своих рядах изрядно амбициозных «политиков». Видевших (на примере России), что власть — это не только ответственность, но еще и очень жирный и сладкий кусок, который (в виде права собственности на бывшее государственное, а ныне как бы «бесхозное», имущество) можно положить в карман. В одночасье сиганув «из грязи в князи»…

Посему битва парламентских говорунов с президентом обещала стать жаркой — ибо, на самом деле, на повестке дня стоял вопрос не о выборе дальнейшего пути для страны, а о кардинальной его смене. Ровненько на 180 градусов. От построения управляемого президентом государства всего народа вожди парламентских краснобаев хотели повернуть республику на путь создания «подлинной демократии», сиречь — приступить к столь желанному сладостному разделу государственной собственности под флагом «разумной приватизации».

Разделить нацию на «партии», расколоть страну снизу доверху, противопоставить город — деревне, бедных — богатым, белорусов — полякам, православных — католикам.

И под шумок всеобщего деления решить, наконец, ключевой вопрос — кому владеть Белоруссией.

Так что неизбежность конфликта была очевидна. Не мог ее не видеть лишь слепой и глухой житель страны. И вся дальнейшая девятимесячная история Беларуси — это история разрастания этого конфликта, вовлечения в него новых сил, и, наконец — закономерный финал. Но до финала в эти январские дни было еще очень далеко. И финалист был еще далеко не очевиден…

* * *

11 января спикером парламента был избран (не без давления президента) лидер аграриев Семен Шарецкий. Типичный сельский интеллигент в маминой кофте, мямля и тюфяк — во всяком случае, на это очень надеялись в президентской администрации.

Как потом оказалось — совершенно напрасно. Впрочем, до своей поездки в США спикер вел себя достаточно лояльно — во всяком случае, дерзких выходок, как Мечислав Гриб (прежний фюрер законодателей), себе не позволял.

12 января в парламент приехал Лукашенко — для выступления на закрытом заседании Верховного Совета.

Дело в том, что 4 января было возбуждено уголовное дело против руководства Сберегательного банка республики — оное финансовое учреждение за истекший год выдало более десяти миллионов долларов кредитов коммерческим структурам, из которых более девяти миллионов ухнуло в небытие. И наведение порядка в финансовой сфере было более чем насущной проблемой.

Для чего руководить Национальным банком президент хотел поставить своего человека. Равно как и крупнейшим из коммерческих — «Беларусбанком». Это ему тогда удалось (правда, не без противодействия парламентских краснобаев) — главой Нацбанка стала Тамара Винникова, эффектная сорокашестилетняя брюнетка с изумительной фигурой, «Беларусбанк» возглавила госпожа Ермакова. Обе финансовые дамы были далеки от политики и казались поэтому президенту вполне надежными фигурантами.

Тем более — в один день с назначением Тамары Винниковой главой Нацбанка Газпром выдвинул свои очередные претензии по хроническому белорусскому долгу за газ.

Денег в казне не было, а оный долг превысил на 15 января 600 миллионов долларов — надо было как-то выкручиваться. Лукашенко очень надеялся, что женская способность выворачиваться из самых скользких ситуаций поможет госпоже Винниковой решить вопрос с неугомонными кредиторами из-за Орши.

Бывший же глава Нацбанка Стасик Богданкевич выдвинул свою кандидатуру на должность заместителя председателя парламента. Жутко активный деятель! Мало того что оный бывший обер-банкир не выговаривал половины букв — так за ним еще тянулся немалый хвост коррупционных скандалов!

Но парламент вполне мог (в пику президенту) проголосовать за вышеназванного «оппозиционера» и «демократа» — посему Лукашенко 17 января снова прибывает в Верховный Совет, слушает речи председателя Конституционного суда Тихини и претендента на пост зампреда законодательного собрания — и выступает со своей речью. В которой напоминает герру Богданкевичу о кое-каких грешках, а заодно и слегка ставит на место господина Тихиню.

Богданкевич берет самоотвод и более не решается претендовать на присмотренную ранее должность.

* * *

Экономическая ситуация в стране оставалась весьма сложной.

Среднемесячная зарплата в среднем по республике на январь девяносто шестого года составила 950 тысяч рублей, в промышленности и строительстве достигнув, соответственно, 1 127 000 и 1 187 000 рублей (при колебаниях курса доллара в «высочайше утвержденном коридоре» от 11 300 до 13 100 белорусских рублей за один американский).

Тем не менее далеко не все начисленные зарплаты выплачивались вовремя — задолженность по ним составила на февраль 1996 года более пятисот миллиардов белорусских рублей.

Курс на открытую либеральную экономику, взятый в 1994 году, дал весьма печальные результаты — за 1995 год падение производства в легкой промышленности составило 35%, в обувной — 66%. Даже флагман белорусского машиностроения, Минский автомобильный завод, и тот снизил производство на 19%.

Валютный рынок лихорадило — но уже по субъективным причинам. В моду у брокеров валютной биржи постепенно входили маленькие «черные вторники», когда из соображений «нажиться по-быстрому» устраивались валютные кризисы местного масштаба.

Народ послушно кидался к окошкам обменных пунктов, скупал валюту по внезапно возросшему курсу (у всех на памяти была катастрофическая ежедневная девальвация «зайчика» осени девяносто четвертого года) — а потом курс возвращался в узаконенный коридор.

Белорусскими рублями было разрешено рассчитываться нерезидентам Беларуси — этим шагом прежнее руководство Нацбанка пыталось добиться конвертируемости национальной валюты и «дедолларизации» экономики.

Декларируемых целей, разумеется, добиться не удалось, зато в руки иностранных игроков валютного рынка перешли существенные рычаги воздействия на белорусское народное хозяйство.

Но до поры до времени руководство страны вынуждено было мириться с создавшимся положением — деятельность всевозможных финансовых компаний должна была укрепить доверие населения к национальной валюте, достигшее пика падения всего полтора года назад. Поэтому приходилось закрывать глаза на невинные мошенничества всяких-разных «доминаторов» и «фико», делающих деньги из воздуха (вернее — из игры на курсовых разницах).

* * *

28 февраля президент уезжает в Москву — это было крайне необходимо, чтобы заручится поддержкой белорусского курса у российской законодательной власти, в то время — оппозиционной режиму Ельцина, и, кроме того, решить многие интеграционные вопросы для оживления внутриэкономической ситуации в Беларуси. Каковые цели, во всяком случае, декларировались открыто.

На самом деле в предстоящей решительной схватке за будущее республики президенту нужно было запастись безусловной поддержкой российской Госдумы, и вдобавок к этому еще и иметь на руках неубиваемый козырь — благоволение российской же исполнительной власти.

Первый пункт плана Лукашенко удался безусловно — Дума встретила и проводила его речь овацией.

Не беда, что фракция «Яблока» потребовала не допускать Александра Лукашенко к думской трибуне — белорусский президент убедился, что в левой в своем большинстве Думе он имеет надежную поддержку своих планов. А что касается исполнительной власти…

Рейтинг президента Ельцина на тот момент (до выборов — всего ничего, пять месяцев) едва превышал статистическую погрешность, колеблясь где-то в районе смехотворных трех-четырех процентов.

Ельцинскому окружению требовались козыри для внутриполитических игр — очень хорошо, президент Беларуси подкинет в осиротевшую колоду своего российского коллеги пару увесистых доводов.

Ельцин разрушил СССР — теперь, с помощью Лукашенко, он сможет слегка подправить свой имидж, выступив объединителем славянских земель.

Подыграть ему в этом деле — прямой долг и служебная обязанность его белорусского товарища. По многим причинам. Из которых немаловажная — жуткие долги за газ, которые на тот момент Беларуси просто нечем было отдавать.

Администрации обоих президентов принялись лихорадочно готовить документы предстоящего через пару недель «эпохального» события.

Конечно, в сухом остатке ничего значительного в этих документах не было — но ничего значительного ни Ельцину, ни Лукашенко от подписания этих документов и не требовалось.

Это были сугубо и исключительно внутриполитические шаги обоих президентов; Ельцину с их помощью нужно было склонить к себе доверие электората, Лукашенко с их помощью получал безусловную поддержку нации (95% белорусов на последнем советском референдуме, напомню, проголосовали за сохранение СССР) в деле интеграции с Россией (и ее же — в будущем противостоянии с либеральными прозападными вождями парламента).

Правда, Госдума решила сыграть в деле интеграции свою игру, в противовес изыскам команды Ельцина — но сделала это исключительно топорно. Денонсировав беловежские соглашения, российские парламентарии поставили под сомнение сам факт белорусской государственности — что для Лукашенко было, безусловно, исключительно медвежьей услугой.

Но все же в интеграции с Россией большинство белорусов видело выход из экономического коллапса, в котором находилась республика — хотя были и такие моменты этой интеграции, о которых власти старались не упоминать. Например, 1 марта в деревню Скоки Брестского района прибыл гроб с телом рядового Дмитрия Шутова, павшего в Чечне.

Но гробов из Чечни в Беларусь все же приходило крайне мало, и властям удавалось эти редкие случаи до сведения общественности не доводить.

2 марта произошли два, на первый взгляд, рядовых политических события — на должность Генерального прокурора был назначен В. Капитан, а депутат Калякин впервые с трибуны Верховного Совета обронил заграничное словечко «импичмент».

На самом деле произошло событие, крайне важное для будущего республики.

Война между парламентом и президентом была объявлена.

* * *

С этого момента стороны начали темповую игру. Которую Лукашенко безусловно выигрывал — он принимал решения самостоятельно, лидеры же парламентской оппозиции каждый раз вынуждены были вырабатывать «общее мнение».

Но в этой ситуации была одна большая опасность — президент мог выбрать неправильное решение, которое уже никто не мог оспорить.

К счастью, практические все решения Лукашенко в этот период были интуитивно верными, ошибки если и были — то легко исправимыми и незначительными.

22 марта белорусский президент встретился в Вискулях со своим польским коллегой — надо было прощупать настроения с той стороны Буга. Александра Квасьневского за эту встречу вся польская пресса единогласно подвергла остракизму — но теперь Лукашенко знал, что с той стороны ничего, кроме моральной поддержки, его оппонентам ждать не стоит. Это был хороший знак.

Надо было решать вопрос с подписанием документов по Сообществу России и Беларуси — это был важный шаг, и президент, несмотря на предгрозовую обстановку в Минске, решил выехать в Москву.

На следующий же день, 25 марта, оппозиция вывела на улицы тысячи демонстрантов. В принципе, у вождей «непримиримых» в этот день был шанс захватить город — в отсутствие первого лица милицейские начальники проявили слабость, граничащую с изменой.

Официальным поводом к митингу на площади Независимости стала 78-я годовщина объявления БНР — «кайзеровской» Беларуси.

С 11 часов утра до полудня около пяти тысяч демонстрантов слушали заезженные речи депутатов Карпенко и Богданкевича, а также бывших парламенских златоустов — Антончика и Гилевича. В череду выступающих каким-то образом затесался и депутат польского сейма К. Круль, хотя это выглядело откровенным и наглым вмешательством соседней державы во внутренние дела Беларуси.

Ведущий цицерон оппозиции, «спадар Пазьняк», на этом митинге был в своем репертуаре. «С того времени, как будет подписан договор с Россией, Лукашенко перестанет быть президентом… Он будет подлежать суду по нашим законам!»

По каким «нашим» законам — сей златоуст не уточнял. Впрочем, это было не важно — Позняк доживал в республике последние дни, а посему мог нести любую ахинею — он знал, что отвечать за нее ему уже не придется.

Затем, после зажигательных речей своих фюреров, разогретая подобными выступлениями толпа ломанулась к телецентру и даже на короткое время его захватила. К счастью, у телевизионных начальников хватило ума не давать в эфир выступления яростных ниспровергателей диктатуры, и все закончилось сравнительно мирно.

* * *

Тем временем в Москве события шли своим чередом.

29 марта был подписан договор об углублении интеграции между Россией, Казахстаном, Киргизией и Беларусью. Каковой договор Верховный Совет одобрил

Второго же апреля было де-юре образовано Сообщество Суверенных Республик, председателем Высшего совета которого стал Александр Лукашенко.

В этот же день в Минске состоялся тридцатитысячный митинг в поддержку образования оного Сообщества — что показало вождям парламента силу пропрезидентских и пророссийских симпатий белорусского электората.

Посему депутаты Верховного Совета сочли за благо уже десятого апреля заслать в Москву парламентскую делегацию — им не терпелось перехватить столь положительно воспринимаемый массами modus operandi, вышибить из рук Лукашенко знамя белорусско-российской интеграции.

Но было уже поздно — рейтинг Лукашенко (по данным независимой лаборатории «Новак») зашкалил за 62%, а единственный лидер оппозиции, который мог по своему уровню противостоять президенту (с рейтингом в 6%) — был Зенон Позняк, ярый русофоб и откровенный маргинал.

Иным прочим лебедькам, богданкевичам и шушкевичам народ откровенно не доверял.

Ах, так? И Белорусский народный фронт (и примазавшиеся к нему парламентские оппозиционеры) выводят 26 апреля на улицы многотысячную толпу во главе с боевиками УНА-УНСО.

На площадях и проспектах Минска переворачиваются милицейские машины, дело доходит до рукопашной демонстрантов со стражами порядка.

Позняк кликушествует с трибуны: «Чечня сражается не только за свою независимость, но и за независимость Беларуси!» И объявляет минуту молчания — потому что в этот день из России приходит, наконец, хорошая новость с чеченского фронта: в результате авиаудара убит мятежный президент самодельной республики Дудаев.

На фоне бесконечных разговоров о российских военнопленных, о «мирном урегулировании» и прочих благоглупостях, это событие, безусловно, легло на чашу весов белорусского президента — белорусы увидели, что Россия еще не совсем впала в ступор, с ней еще можно вести дело.

* * *

Лукашенко теснит парламентских краснобаев по всем правилам военной науки.

4 мая на заседании Верховного Совета утверждены все предложенные им кандидатуры на замещение высоких государственных постов — главой КГБ стал Мацкевич, министерства обороны — Мальцев, министерства внутренних дел — Аголец, председателем Нацбанка официально стала Винникова, вице-премьерами назначены Долголев и Синицын.

7 мая за события 26 апреля министерством юстиции вынесено предупреждение Белорусскому народному фронту.

Но в целом в республике было неспокойно.

27 апреля вспыхнула забастовка рабочих завода «Монолит» в Витебске — невыплаты зарплаты. 16 мая — митинг и забастовка на минском часовом заводе — по той же причине. И за два дня до этого, 14 мая, призывами наступать на правительство на митинге на заводе автоматических линий отметилась делегация польской «Солидарности» — что уж совсем ни в какие ворота не лезло.

16 мая фракция «Гражданское действие» белорусского парламента предложила Верховному Совету самораспуститься — каковое предложение парламент отвергает с негодованием. Игра еще не сыграна!

И 5 июня впервые (еще довольно глухо) в оппозицию президенту становится им же поставленный на эту должность спикер Верховного Совета Семен Шарецкий. Что характерно — лишь недавно вернувшийся из поездки в Соединенные Штаты.

Глава парламента, правда, особо едких замечаний в адрес Лукашенко не сделал — лишь посетовал на горячность (вызванную молодостью) белорусского президента, да предложил последнему прибыть на ковер в Овальный зал — отчитаться перед парламентариями за свои действия.

Но на самом деле не имело никакого значения, что говорил Шарецкий — имело значение лишь то, что отныне спикер парламента играет во враждебной президенту команде.

* * *

Ситуация в экономике тем временем никак не хотела решительно выправляться — как на то ее призывали либеральные экономисты.

Хотя 30 мая было подписано соглашение с компанией «Форд» о строительстве ее сборочного завода под Минском, в целом положение белорусской экономики было скверным.

Из-за «стабильного» курса рубля резко вырос импорт — например, за 1995 год польский экспорт в Беларусь вырос на 76%. Падение ВВП за сентябрь 1995 — май 1996 составило 5%.

Впрочем, некоторые отрасли экономики начали постепенный, хотя и внешне малозаметный, рост.

За первое полугодие 1996 года лесная, деревообрабатывающая и целлюлозно-бумажная промышленность произвели продукции на 6,7% больше, чем за такой же период прошлого года. На 6,6% выросло производство в кондитерской отрасли.

Но этого было крайне мало — для серьезного же роста промышленного производства (а равно и благосостояния населения) необходимо было кардинально менять экономический курс. Каковую смену невозможно было сделать, не сломав сложившуюся систему политическую.

С июня 1996 года схватка между президентом и парламентом стала неизбежной…

6. Тревожная осень 96-го. Катарсис

Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Евангелие от Матфея, гл. 7 ст.1

* * *

В этом же июне в России проходят выборы президента. Первый (шестнадцатого числа) тур не выявил явного фаворита — за Ельцина проголосовало 35,02% избирателей, за Зюганова — 31,05%, за генерала Лебедя — 14,7%. А если учесть, что электорат Лебедя был идеологически ближе коммунистам — исход второго тура предугадать было довольно сложно.

Посему уже 18 июня генерал Лебедь становится председателем Совета безопасности и помощником президента по национальной безопасности — взятка получена; с этого момента победа Ельцина во втором туре — лишь дело техники.

Голосование 30 июня подтвердило это предположение — Ельцин получил 53% голосов, Зюганов — 40%. Это был естественный исход — для большинства населения России творящийся в ней бардак, при всех его недостатках, был все же лучше, чем возможный коммунистический барак.

Кроме всего прочего, исход российских выборов открыто и нелицеприятно дал знать и белорусским властям — коммунистическая идеология умерла естественной смертью, и навязывать ее населению в качестве базовых идейных принципов — прямой путь к политическому банкротству.

Президент Лукашенко вовремя осознал уроки российских выборов — с июня девяносто шестого в его речах изрядно поубавилось коммунистической риторики, доселе исправно служившей в качестве противовеса либерально-демократическим завываниям парламентских говорунов.

Белорусскому государству, как воздух, нужна была СВОЯ собственная идеология — идеология развития, совмещающая твердую государственную власть с основными принципами народовластия, относительную закрытость экономики с рыночными принципами ее существования.

Такой идеологии не было — ее еще предстояло создать.

* * *

Идейное перерождение Семена Шарецкого (случившееся немедленно после возвращения из поездки в США) серьезно повлияло на решение президента установить с первого июля для чиновников и депутатов (благо, с осени девяносто пятого хозяйственными делами парламента заведовало Управление делами президента) серьезные ограничения в зарубежных поездках.

Разумеется, это трактовалось как экономия средств. Еще бы! За неполные полгода своего существования Верховный Совет отряжал в зарубежные вояжи 96 депутатов, из коих 18 был за границей по два раза, шестеро — по три, пятеро — по четыре, и по одному депутату было за границей шесть и восемь раз.

Раз и навсегда пресечь эти вояжи за казенный счет! Меньше будут ездить — меньше контактировать с зарубежными «покровителями» Беларуси, «радетелями» за ее будущее.

Логика решения президента была железной.

* * *

В последние дни июня девяносто шестого в Беларуси начались боевые действия еще на одном внутреннем фронте — впрочем, для большинства граждан эта война была абсолютно неизвестна.

20 июня у универсама «Рига» в автомобиле был взорван уголовный авторитет Шалай (гражданин Валерий Шелаев, 1961 года рождения). Милиция, сделав скучное лицо, объявила, что, дескать, данный взрыв — не что иное, как результат преступных разборок между криминальными группировками. Мол, конфликтуют «братки» за зоны влияния, стреляют и режут друг друга почем зря — наше же дело сии трагедии расследовать и виновных находить.

Все было не так.

Взрыв 20 июня — это был сигнал всему криминальному сообществу Беларуси. Сигнал о том, что отныне хозяин в стране будет один — и лишь этот один-единственный хозяин и уполномочен собирать налоги, сборы и подати, контролировать бизнес и регулировать правоотношения между гражданами, предприятиями и трудовыми коллективами.

Все же остальные претенденты на получение «своей доли» в национальном достоянии имеют время на то, чтобы отойти от прежней криминальной деятельности — в иных-прочих случаях власть оставляет за собой право радикально решать проблемы.

Вооруженной рукой. Без суда и следствия. По законам военного времени.

И взрыв автомобиля у универсама «Рига» — был именно из разряда подобных внесудебных расправ с уголовной мразью, возомнившей, что она что-то значит в этой стране, что может безнаказанно устанавливать свои воровские законы, что имеет право жить за счет народа.

Отныне организованной преступности в Беларуси была объявлена беспощадная война не на жизнь, а на смерть. И, поскольку судебная система страны не позволяла решительно и быстро пресечь уголовный беспредел — эта война началась тайно. От этого сделавшись максимально эффективной...

* * *

Июль девяносто шестого — Олимпийские игры в Атланте. «Теперь ты понял, Фродо, кто истинный властелин колец?» — мог бы сказать по поводу этих игр президент США. Ибо такого беспрецедентного давления на судей со стороны администрации страны-хозяйки Игр мир еще не помнил! Американцы тщились доказать всему человечеству (а главным образом — себе), что они самые лучшие, самые правильные, и просто — самые-самые — на планете. Со стороны же все это выглядело довольно омерзительно.

В Беларуси июль прошел нервно.

Вопреки прежнему решению, не ушел на каникулы парламент, продолжая искать возможности уязвить президента.

10 июля решением Нацбанка ликвидировались банки-банкроты — «Дукат», «Магнат-банк», «Содружество», «Белорусский кредитный» и банк «Интекс» — оздоровление национальной финансовой системы шло планомерно и своим чередом, вне зависимости от политических бурь.

12 июля президент Лукашенко отбыл с официальным визитом во Францию. Вернувшись, выступил на митинге в Бобруйске — ключевой фразой его речи было: «Я по-прежнему претендую на роль народного президента».

В ответ на это через две недели Позняк и Наумчик, наиболее одиозные деятели БНФ, попросили политического убежища в США (де-факто уже более двух месяцев находясь за границей). Но они свою игру уже сыграли — посему сей финт особого резонанса внутри Беларуси не вызвал. Так, позлословил народ немного по этому поводу, позавидовал беглецам, посочувствовал их близким.

Все это были пустяки.

Самое важное, что произошло в июле — это то, что президент принял, наконец, решение о проведении референдума по изменению системы государственной власти. И уже никакие «круглые столы политических сил» были не в силах остановить движения государственной машины в сторону ликвидации слишком самостоятельного и чересчур независимого белорусского парламента...

* * *

Парламент решил защищаться.

Ничего удивительного — озвученные в середине августа вопросы референдума недвусмысленно давали понять депутатам, что с введением новой редакции Конституции их роль в государстве от вершителей судеб страны (коими они себя полагали) низводилась до обязанностей мелких клерков президентского аппарата (с чем большинство из них согласиться никак не пожелали).

2 сентября у Дворца железнодорожников прошел пятитысячный митинг оппозиции — на котором Карпенко, Богданкевич, Статкевич, Ходыко и Борщевский в один голос требовали импичмента президента. «Лучше бы, конечно, публичного расстрела», — но открыто озвучить свои потаенные желания парламентские златоусты как-то не решились. Хотя подобные настроения в агрессивной толпе, собравшейся послушать своих любимцев, зрели.

Менее радикальные депутаты решили сыграть на поле президента — вице-спикер парламента Новиков предложил на референдум вынести вопросы, инициированные парламентом.

5 сентября Верховный Совет принял еще одно беспрецедентное решение — он отрешил от аккредитации в парламенте государственное телевидение. «За неверное освещение деятельности парламента» — подобная формулировка была не просто идиотской.

Деятели парламента в свое время не озаботились поиском путей позитивного освещения в средствах массовой информации своей деятельности — и теперь пожинали плоды своей же недальновидности (если не сказать — бестолковости). Они сколько угодно могли публиковать в оппозиционных газетах шаманские заклинания об импичменте — телевидение же давало картинку. На которой виднейшие вожди парламента выглядели недалекими разрушителями страны, действующими исключительно в своих собственных интересах.

И никакие отлучения от аккредитации в Овальном зале журналистов государственных СМИ уже не могли исправить ситуацию — парламент в глазах нации получал все более и более негативную окраску.

Тем более — проект новой Конституции, которые депутаты планировали обсудить келейно, в своем кругу — был бессовестно и нагло администрацией президента опубликован в печати, и любой гражданин мог с ним запросто ознакомиться!

Ничего не оставалось делать — на вечернем заседании Верховного Совета 6 сентября референдум по четырем президентским и трем парламентским вопросам был назначен на 24 ноября — вместо седьмого, как просил об этом президент. Просто отменить референдум парламент был не в состоянии — так хоть отсрочить.

Зачем — это был второй вопрос. Может быть, лидеры оппозиции надеялись на то, что им удастся переломить ход информационной войны, может быть, полагали, что народ одумается и воспримет «демократические» ценности. А может, просто хоть таким образом хотели насолить президенту — неизвестно.

Но ключевое решение все же было принято — отныне референдум становился неизбежностью.

* * *

Вопросы референдума были следующими:

Президент интересовался у нации — есть ли необходимость в перенесении дня независимости с 27 на 3 июля, разрешает ли она свободную, без ограничений, куплю-продажу земли, готова ли отменить смертную казнь, и позволит ли президенту править в республике самовластно?

Парламент хотел узнать у народа — готов ли он поддержать введение в Беларуси парламентской республики, хочет ли избирать местную власть, и желает ли, чтобы финансирование государственных расходов проходило гласно и исключительно из государственного бюджета — то есть надо ли лишить президента возможности расходовать деньги без согласования с парламентом?

Если абстрагироваться от лишней демагогии, вопросы референдума означали — готова ли нация ввергнуть республику в нескончаемые «демократические» преобразования с окончательным сломом всего механизма власти и созданием еще неведомого аппарата «истинного народовластия» (с неизбежной приватизацией этим самым «аппаратом» государственной собственности)?

Или белорусы решат, что в эпоху всеобщего разрушения имеет смысл вверить судьбу страны единовластному вождю с полномочиями самодержавного монарха?

А для того, чтобы референдум прошел «по-настоящему справедливо и демократично», председателем Центризбиркома Верховный Совет назначил Виктора Гончара, бывшего сподвижника Лукашенко, ныне же — его ярого и бескомпромиссного врага. Ход, надо сказать, был весьма остроумным.

Чтобы президент, не приведи Господи, своим указом не назначил дату референдума на 7 ноября, 19 сентября вожди парламента Новиков, Карпенко и Калякин объявили на своей пресс-конференции: «Если Лукашенко проигнорирует постановление Верховного Совета «О референдуме» и своим указом назначит датой его проведения 7 ноября — Верховный Совет начнет процедуру импичмента». Это был уже почти ультиматум.

На этой же пресс-конференции Захаренко, Буравкин, Бухвостов, Карпенко и Таразевич объявили себя оргкомитетом по созыву Всебелорусского национального конгресса в защиту Конституции — как альтернативы собираемому президентом Всебелорусскому народному собранию.

В эти же дни в оппозиционной прессе вышла статья спикера Верховного Совета Семена Шарецкого — о том, что в Беларуси изрядно запахло фашизмом, и единственный, кто защитит республику от этой напасти — это ведомый несгибаемым Семой белорусский парламент.

Что интересно — опубликовав пламенную антифашистскую филлипику, оный спикер уже на следующий день, 17 сентября, подал в президиум Верховного Совета просьбу об отставке. Тяжка, как видно, показалась ему доля борца с фашизмом, не по силам. Свинтить в сторону решил уважаемый спикер. Соскочить, одним словом.

На что Верховный Совет дружно дал ему отлуп. Но в целом метания деятелей парламента никак не прибавляли ему авторитета среди населения.

* * *

В свою очередь, Лукашенко планомерно вел свою игру.

16 сентября он встретился с бывшими коммунистическими руководителями республики — это был отличный пиар-ход.

Молодой президент советовался с политическими аксакалами (среди которых — А.Аксенов, А.Андреев, В.Григорьев, Н.Дементей, А.Камай, В.Кебич, А.Малофеев и Е.Соколов — практически все, кроме Георгия Таразевича, бывшие властители Белоруссии), и получил (во всяком случае, по словам верной ему прессы) от них одобрение своей деятельности.

20 сентября Лукашенко выступил на форуме белорусской молодежи — и опять попадание в «десятку»!

Правда, не везде Лукашенко удавалось получить поддержку — например, позиция Конституционного суда в конфликте президента и парламента весьма и весьма не нравилась Александру Григорьевичу (решением этой инстанции рекомендовалось и президенту, и Верховному Совету отозвать свои вопросы на референдуме) — но с деятелями в мантиях, возомнившими себя «первыми после Бога», можно будет разобраться позже.

Сейчас же главным было — добиться одобрения своих действий народом. Формально это можно было сделать при помощи лояльных депутатов Верховного Совета — но ситуация в парламенте была очень и очень мутной.

10 октября сто десять депутатов законодательного собрания вроде бы присягнули на верность президенту в своем Обращении — но на следующий день, после скандального отъезда президента из парламента, за президентскую дату референдума высказалось лишь 84 депутата. Так что на верность народных избранников полагаться не приходилось.

Оставалось получить мандат доверия нации на Всебелорусском народном собрании — форуме настолько же нелегитимном, настолько же и представительном.

Но на юридические формальности можно было плевать! Значительно важнее в глазах народа было для президента получить одобрение своих действий — а легитимность (или, наоборот, нелегитимность) данного мероприятия особого значения не имела.

* * *

19 октября началось Всебелорусское народное собрание — 5.000 делегатов которого единодушно поддержали своего президента.

Лукашенко выдвинул основные приоритеты дальнейшего развития страны — «экспорт, жилье и продовольствие» — и, что важнее, утвердился в желании иметь двухпалатный парламент, в котором вольница избираемых народом депутатов компенсировалась бы консерватизмом назначаемых им сенаторов.

Древний принцип римского господства над почти всем античным миром — «Разделяй и властвуй» — должен был сработать и в новорожденной белорусской республике.

Теперь нужно было еще разок получить подтверждение поддержки своего курса со стороны российской власти — просто так, на всякий случай. То, что в Минск 10 октября приезжал Аман Тулеев и с пеной у рта ратовал за «батьку» — этого было мало.

Могли возникнуть проблемы с поддержкой курса президента со стороны Геннадия Андреевича — ибо 9 ноября, с подачи верных Лукашенко коммунистических функционеров, состоялся XXXII (в другой нумерации — Первый) съезд Коммунистической партии Беларуси (деятельность которой, между прочим, была законодательно в свое время запрещена — но какое это сейчас имело значение?).

На этом съезде КПБ была воссоздана (в противовес калякинской партии коммунистов белорусской); возглавили оных раскольников Ефрем Соколов и Виктор Чикин.

Этим несложным ходом президенту удалось внести раскол в стан своих оппонентов — ибо ПКБ Калякина и Новикова имела неслабое влияние на пенсионеров и прочих политически активных граждан, и теперь можно было оттянуть часть их на сторону «пропрезидентских» коммунистов.

Но теперь уже под вопросом была поддержка со стороны деятелей КПРФ — которая, между прочим, в то время была партией большинства в Госдуме.

Посему президенту обязательно надо было ехать в Россию.

* * *

Тринадцатого ноября состоялось выступление президента Беларуси Александра Лукашенко в Государственной Думе Российской Федерации.

Фракция «Яблока» демонстративно покинула зал заседаний — но это, в принципе, не имело никакого значения. Речь Лукашенко была яркой, эмоциональной, пророссийской и острой — такую речь от него ждали не только российские депутаты. Подобную программную речь от него ждал белорусский народ.

Белорусский вождь выступил с гораздо более «российских» позиций, чем самые националистически настроенные думцы — и это не было эмоциональным всплеском, как попыталась представить речь Лукашенко «демократическая» пресса.

Эта речь была горьким упреком российским властям за отступление от российских же интересов во внешней и внутренней политики; и это была декларация о безусловной пророссийской направленности будущей белорусской политики — отлично понятая теми, кому она предназначалась.

После 13 ноября президент Лукашенко получил полный карт-бланш на изменения во внутриполитическом устройстве своего государства от великого восточного соседа.

Вывод из внешнеполитических экзерсисов Александра Григорьевича можно было сделать абсолютно четкий — Запад окажет оппозиционным депутатам исключительно моральную поддержку, Россия же реально поддержит Лукашенко в любой сфере, в которой только нужно будет белорусскому президенту, и так, как это нужно будет ему.

В этот день, 13 ноября 1996 года, Лукашенко фактически выиграл битву с деятелями парламента — остальное было лишь делом техники.

24 ноября референдум состоялся. И он стал триумфом политики президента.

В целом Александра Григорьевича поддержало 70,5% избирателей — правда, не все его вопросы получили столь однозначное «да». Если перенос даты празднования Дня независимости получил поддержку 88,2% граждан, то назначение властей — лишь 70,1%. Наивысший процент проголосовавших «за» вопрос парламента (и, соответственно, «против» президента) — о финансировании деятельности государства только из бюджета — составил 32,1%.

В общем, хотя о нарушениях в ходе референдума было сказано изрядно, волеизъявление народа состоялось, и победил в нем президент — на этом факте сходились все, и сторонники Лукашенко, и большинство его противников.

Это была победа. Отныне Александр Лукашенко становился полновластным хозяином вверенной ему республики, отныне его правление избавлялось от ненужных институтов и вредных идей (впрочем, насчет идей — рановато...).

* * *

На сто десять мест в Палате Представителей Национального Собрания (новой нижней палате нового парламента) оказалось сто девяносто девять абсолютно законно избранных депутатов. Это была мрачная шутка президента — и это была также возможность отсеять овец от козлищ, зерна от плевел, чистых от нечистых — выбирайте любое определение по вкусу.

Депутаты дрогнули. А затем наперегонки побежали в здание Белорусского Союза молодежи, где президентская администрация гостеприимно распахнула двери для первых добежавших до них ста десяти депутатов нового парламента.

И 26 ноября сто одиннадцать (один лишний, ну да ладно) этих беглых законотворцев («Верховный Совет» на выезде) объявили, что референдум состоялся.

Но в Овальном зале осталось шестьдесят непримиримых златоустов, упрямо считающих себя единственной законно избранной законодательной властью.

Вопрос с ними надо было решать быстро и аккуратно — для чего из России прибыла группа поддержки для уговоров мятежников.

Уговорили. Или запугали. Или то и другое — в общем, на следующий день (вернее, уже на следующую ночь) «не склонивших головы перед произволом» депутатов людям президента удалось из Овального зала изъять.

С этой ночи в Беларуси началась история «непримиримой оппозиции».

Целью своей жизни (во всяком случае, декларируемой с высоких трибун) поставившей свержение А.Г. и установление в синеокой собственной, на этот раз — «истинно демократичной» — власти. Ну, или, в крайнем случае — используя демократическую либеральную риторику и призывы к свержению «дыктатуры» — прожить безбедно, сыто и пьяно на счет западных спонсоров.

В сухом остатке это означало — с этой ночи ни о каком примирении двух полярных идеологий построения государства («открытой демократии» западного образца и авторитарной власти «национал-социалистического толка») уже не могло быть речи в принципе.

Отныне одна сторона всегда будет считать другую государственными изменниками и предателями Родины, по которым плачет каторга и расстрельная стенка — и, что характерно, обе стороны в своих воззрениях на действия противника были абсолютно правы...

Президенту Лукашенко предстояло доказать своей деятельностью, что выбор нации, сделанный ею этой тревожной осенью, не был роковой ошибкой — доказать, предъявив в ближайшие же годы существенные результаты этой деятельности в виде роста уровня жизни, улучшения демографической ситуации, повышения благосостояния народа. И это будет крайне тяжелый (и, кроме того, весьма неблагодарный) труд...

* * *

Двадцать седьмое ноября — это не только день, когда вышли указы президента Беларуси «О формировании Палаты Представителей Национального собрания», «О прекращении полномочий Верховного Совета Республики Беларусь XIII созыва» и «О созыве I внеочередной сессии Палаты Представителей», а Конституционный суд приостановил процедуру импичмента президента (за его явным преимуществом в схватке с парламентом).

Это был день, когда последняя ракета «Тополь-М» мобильного базирования покинула белорусскую землю. С этого момента Республика Беларусь де-факто стала безъядерным государством.

Безъядерным — а потому беззащитным; отныне вся тяжесть обеспечения ее безопасности от внешних угроз целиком и полностью ложилась на власть республики.

Теперь Александр Лукашенко отвечал не только за рост валового внутреннего продукта, средней зарплаты, обеспеченность жильем, сокращение безработицы и еще тысячу и один показатель, по которому нация будет судить о его успехах и провалах — теперь он нес полную ответственность за безопасность внешних границ Беларуси, он становился гарантом мирного будущего страны.

Двадцать восьмого ноября в резиденции правительства в тихом центре Минска, по адресу: Войсковой переулок, 4, — началась первая (и уже внеочередная) сессия Палаты представителей Национального Собрания.

Открыл сессию один из последних коммунистических руководителей БССР А.Малофеев — новому парламенту, на самом деле, изрядно не хватало легитимности, и такая символическая преемственность власти добавляла ему оной — во всяком случае, в глазах «новых» парламентариев. Которые пошли даже дальше — «патриарх», открывший сессию, был уж заодно избран и председателем Палаты! Впрочем, в заместители ему назначили верного товарища президента, его земляка и едва не брата — Владимира Коноплева.

Следовало незамедлительно расчистить «авгиевы конюшни» власти — быстро и энергично освободить ряды чиновников от тех лиц, кто в предыдущие судьбоносные дни проявлял излишнюю политическую гибкость, а также от тех, кто добровольно отказался быть в числе победителей.

Сказано — сделано. С должности премьера де-юре убрали Чигиря (вместо него стал исполнять оные обязанности послушнейший Сергей Линг), было удовлетворено заявление об отставке председателя Конституционного суда Тихини. Много еще чего полезного нужно было бы сделать — но существовал один досадный фактор, серьезно мешавший «палатникам» почувствовать себя настоящим парламентариями.

Верховный Совет тринадцатого созыва (в сильно урезанном численно, зато — благодаря президентской «чистке» — серьезно усилившимся идеологически, виде) решил существовать дальше!

4 декабря в Доме литератора состоялось собрание «общественности», принявшее решение продолжать «дело Верховного Совета». Что интересно — среди обычных для такого сборища Шарецкого, Гончара, Гриба и Шолодонова — вдруг ни с того ни с сего засветился известный российский бизнесмен и политик Константин Боровой! Что придавало заштатному «собранию общественности» некий флер таинственности — известно, в чьей команде играл в российской Госдуме оный господин.

Впрочем, пока Верховный Совет зализывал раны и искал возможных спонсоров — президент не бездействовал.

5 декабря его указом был образован Комитет государственного контроля — то, что в России вскоре будет называться Счетной палатой. Указами же президента от своих постов были освобождены судьи Конституционного суда, пожелавшие удалиться от дел вслед за своим фюрером Тихиней — Середа, Вашкевич и Тишкевич. И через неделю с должности генерального прокурора полетел В. Капитан — недостаточно, с точки зрения президента, блюдущий законность. Вместо него назначен был О.Божелко — земляк президента и его верная креатура.

Оппозиционные депутаты продолжали тем временем подзуживать народ к бунту — без видимого, впрочем, успеха. Если на митинг протеста 8 декабря им едва удалось собрать две тысячи человек — то открытие первого «Макдональдса» в Минске собрала толпу раз в десять большую. Как говориться, почувствуйте разницу...

Конец года ознаменовался последней политической новостью — впрочем, мало кому интересной. С поста председателя Аграрной партии ушел Семен Шарецкий, спикер павшего на своем посту Верховного Совета ТРИНАДЦАТОГО СОЗЫВА (вот и не верь после этого в приметы!).

Начинался год тысяча девятьсот девяносто седьмой — первый год самостоятельного правления республикой Александра Григорьевича Лукашенко, в котором ему предстояло совершить немало значимых деяний (и наделать немало же ошибок) — но уже совершенно самостоятельно, без оглядки на мнение депутатов и чиновников (и прочей братии, ранее полагавшей, что они имеют отношение к власти).

Теперь ему предстояло учитывать лишь мнение народа...