Бегство от миража

Пролог

Погода была так себе. После обеда сильно похолодало, разгулялся северо-восточный ветерок, затянувший солнце тяжёлыми тучами, и уже с полчаса как с них срывалась колючая взвесь, поровну состоящая из воды и снега. Настоящих снегопадов оттуда обычно не приходило, а вот такая мерзкая крупа, которая под порывами ветра обжигала лицо раскалёнными иглами – самое то, чего обычно от буры и ждали. Бурой этот северо-восточный ветер люди, жившие в предгорьях Атласного хребта, назвали в честь теротонского бога, восседавшего на каменном троне в Ледяных Палатах Северной Преисподней. По легенде, он одним выдохом мог заморозить целые озёра и поселения, а человека так и вовсе развоплотить в ледяной прах. Ну и вообще, так себе был персонаж по представлениям древних теротонцев, лютый враг человеческого рода, посему его имя неприятному, мягко говоря, природному явлению было дано отнюдь не случайно. Вошедший в силу бура выстуживал дома почище лютых морозов, а поскольку зарядить он мог на добрые пару недель, нередки были случаи, когда приболевшие или пожилые люди замерзали прямо в своих жилищах, когда в силу хвори или немощи не могли как следует протапливать очаги и печи.

Но сейчас, в середине осени, бура только пробовал на первый зуб поселения упрямых букашек, зачем-то селившихся в его владениях. Удары ледяных игл, в иное время способные довести до безумия не то что застигнутого на открытом месте человека, но и куда более выносливую домашнюю скотину, были вполне терпимыми, так что Ясна шла домой шагом пусть и не прогулочным, но и никак не поспешным. Бдительно следя за тем, чтобы не вляпаться на каменистой дороге в грязь или навоз, она не забывала заодно зорко оглядывать окрестности, не вертя при этом головой, впрочем. Иные привычки не уходят в одночасье в прошлое вместе с закинутым в угол шкафа мечом...

Войдя во двор и закрыв калитку, Ясна напоследок ещё раз окинула взглядом пустынную улицу, вошла в дом и не без облегчения отгородилась тяжёлой дверью от непогоды.

Она оказалась в большой и высокой комнате, совмещавшей функции кухни, прихожей и обеденного зала. Слева в дальнем углу громоздился каменный камин с аккуратно сложенными рядом поленьями – обычное для этих мест сооружение для отапливания жилища и приготовления пищи, в их случае игравший роль скорее декоративную. Возле него у левой стены стояли стол для приготовления пищи и шкаф для кухонной утвари. Справа от входной двери комнату по большей части занимал тяжёлый обеденный стол немаленького размера, вокруг которого стояли четыре стула со спинками. Прямо напротив чернел коридор, ведущий к трём жилым комнатам, а в правой стене, за обеденным столом, был прикрыт занавеской вход в кладовую.

Оба окна были плотно закрыты по причине подступающих холодов, но на камине приглушенно горела масляная лампа, которую практически никогда не гасили, и давала достаточно света для того, чтобы без затруднений ориентироваться в обстановке (что Ясне, в общем, и не требовалось – она прекрасно видела и в куда более плотном мраке).

Всё было как всегда… за исключением того, что Шигар не встретил её, как обычно, у порога. Такого не бывало ещё ни разу, и Ясна в некотором замешательстве ещё раз обвела комнату взглядом.

Словно в ответ на недоумевающие взгляды хозяйки из коридора напротив раздалось недовольное урчание и блеснуло зелёным – норовистое животное сидело там и выходить категорически не желало. Плотный живой ком, теперь Ясна его увидела, жался к стене в метре от входа в коридор. А потом она почувствовала чужой запах.

Все загадки разом разрешились – в доме просто был кто-то посторонний (или посторонние).

Неуловимым движением передвинув висевшую через плечо двойную холщовую сумку, с которой она обычно выбиралась на рынок за покупками, таким образом, чтобы при нужде можно было мгновенно применить её как метательное или ударное орудие к пока ещё не проявившему себя потенциальному агрессору, Ясна неторопливо пошла к столу у камина. При этом она зорко держала краем глаза вход в кладовку, поскольку незваный гость мог находиться только там – будь иначе, Шигар не сидел бы сейчас в коридоре. Да и сама Ясна на месте посетителя пряталась бы именно в кладовке – больше, собственно, и негде, коридор просматривался, а из жилых комнат попасть сюда можно только через него.

Чужой запах был слабым и неопределённым – а это Ясне говорило о многом. К ней залез не какой-то банальный воришка или там нанятый за горсть монет в местном трактире лиходей – те просто не задумываются о том, что их могут, видите ли, унюхать. А тот, кто сейчас прятался в кладовке, такую возможность учитывал и умел свой запах маскировать – что совсем не просто. Так что в дом забрался человек весьма опытный и умелый. А такой не будет при планировании нападения удлинять себе дистанцию броска на длину коридора, в котором его могут увидеть или услышать. Из кладовки же комната прекрасно просматривалась, при том, что сам наблюдатель оставался скрытым. Ну и Шигар опять-таки… Короче, он именно там.

Без лишней спешки поставив сумки на стол, Ясна повернулась к находившемуся теперь через всю комнату от неё входу в кладовку и без всякого дружелюбия уставилась на прикрывавшую его занавеску.

- Выходи, чего там, - негромко сказала она в пространство. Привалившись спиной к шкафу, она не спеша извлекла из складок плаща кинжал и задумчиво ковырнула им ноготь на большом пальце левой руки. – В прятки ты играть совсем не умеешь. По крайней мере, со мной.

Внезапного нападения она теперь не опасалась – между ней и занавеской было больше пяти метров и тяжёлый стол, а она готова и не с пустыми руками. Совсем невероятным было бы, находись сейчас в кладовке ловкач, который мог бы застигнуть её врасплох при этой диспозиции. Приди к ней с нехорошими замыслами в дом персонаж такой квалификации, она уже просто умерла бы. Даже не поняв, что случилось.

Человек в кладовке если и думал, то всего секунду. Занавеска отодвинулась, и в комнату шагнула высокая фигура в плаще, скинула с головы капюшон.

- Здравствуй, Ясна.

Ясна выпрямилась и опустила кинжал.

- Прокляни меня Ситт, - с чувством сказала она. – Какая встреча…

- Да, я тоже рада тебя видеть, - одними губами усмехнулась гостья.

Ясна пожала плечами и совершенно искренне ответила:

- Да я не то чтобы рада или там не рада, просто в списке кандидатов на то, чтобы прятаться у меня в кладовке, ты была где-то на последних местах, Лирси...

Блондинка снова усмехнулась.

- Прости. Я действительно без приглашения. Есть причины. – Привычным движением руки она хотела было поправить свои волосы, но словно бы спохватилась, медленно опустила руку и неуклюже переступила с ноги на ногу.

Ясна вдруг поняла: это не небрежно скинутый на плечи капюшон плаща скрывает роскошную белокурую шевелюру её старой знакомой, как ей показалось вначале. Некогда длинные волосы сейчас были обрезаны по линии шеи. Что-то ворохнулось в памяти, связанное с этим фактом, но поскольку в голове у Ясны царил форменный ералаш, ухватить мелькнувшую мысль она не сумела. Однако это открытие, словно толчок, вывело девушку из ступора.

- Ладно, чего ты застыла, как поморский шаман под мухоморами, садись. Сейчас...

Ясна бросила кинжал на стол, сняла куртку и повесила её у камина, полезла в шкаф и начала там чем-то греметь. Поворачиваться спиной к гостье она не боялась. Во-первых, пять лет назад они расстались при обстоятельствах, которые позволяли записать Лирси если не в друзья, то в боевые товарищи точно, а это для Ясны было в определённом смысле даже важнее родственных связей. Из своих впечатлений за время их недолгого знакомства и последующих рассказов Мильта она совершенно однозначно делала вывод, что честь для Лирси – звук отнюдь не пустой, и тот факт, что Ясна тогда фактически спасла ей жизнь, наверняка что-то для гостьи да значил. Ну и если уж совсем откровенно, то даже в случае, если интуиция и здравый смысл ей изменили, и блондинка всё-таки пришла сюда по её голову, то сделать с этим Ясна мало что могла. Слишком хорошо она помнила их единственную схватку, в которой Лирси легко – можно даже сказать, играючи – одержала над ней верх.

За спиной послышался стук отодвигаемого стула – гостья последовала совету хозяйки. Сама же хозяйка тем временем достала посуду, ловко порезала ножом нехитрую снедь, состоящую из хлеба, сыра и кое-какой зелени, перенесла её на стол. Добыла из угла большую масляную лампу, зажгла её и водрузила в центр стола. Лирси за всё время не проронила ни слова.

Наконец, забравшись в шкаф едва ли не по пояс, Ясна извлекла на свет из дальнего угла некий продолговатый предмет, завёрнутый в чистую тряпицу, вернулась к столу.

- Ну а теперь я тебя удивлю, – не без гордости сказала она, развернула материю и поставила на стол высокую бутылку тёмно-зелёного, почти чёрного, стекла, плавно переходящую из пузатой ёмкости в длинное узкое горлышко. Бутылка была плотно запечатана сургучом.

Лирси подняла бровь.

- Неужто настоящее?

- А ты думала, – горделиво отозвалась Ясна, присаживаясь напротив гостьи и придвигая стул поближе к столу. – Натуральный «Бургомистр». Будет у нас кто по южным помойкам шариться, чтобы притащить в это захолустье пузырь из-под эстигонского вина повыпендриваться перед другими деревенщинами, как же... Да и не в чести здесь такие напитки, всё больше брага, эль да самогон.

- И откуда такая роскошь?

- Мильту взятку дал один из залётных, – беззаботно сообщила Ясна, не без труда сдирая с горлышка сургуч. – За совершенно пустяковую услугу...

Теперь у Лирси взлетела и вторая бровь.

- Мильт берёт взятки?

- Ну... тут свои обычаи, – Ясна пожала плечами, продолжая ожесточённое сражение с качественным эстигонским винным сургучом. – Ничего зазорного и тем более преступного в приёме подношений и подарков за помощь во вполне законных негоциях местный закон не видит, а уж благодарное население – тем более. – Наконец печать была сломана, пробка выдернута, и по комнате поплыл волшебный аромат согретых весенним солнцем цветущих виноградников на берегу тёплого моря.

Ясна заметила, как едва заметно затрепетали ноздри у её гостьи, усмехнулась. Сама она не сказать что была тонким ценителем изысканных вин, но цену хорошему напитку всё-таки знала – всякое доводилось пробовать за время странствий, в том числе и такое, по сравнению с которым и «Бургомистр», запредельно дорогой даже для самих эстигонцев, был форменным шмурдяком. Взять вот хотя бы недолгое пребывание в «гостях» у Консула Каскасара... Впрочем, если надо или там под настроение, Ясна могла не поморщившись потреблять и бормотуху самой разной степени пакостности – сказывалось происхождение и образ жизни. Там, где она родилась, сознание и вовсе искажали отнюдь не забродившими плодами и продуктами их перегонки, а куда более сильными средствами. Но Лирси-то была родом из Эстигона, как ни крути – городской девочкой в принципе хорошего происхождения, и витавший сейчас над столом тонкий запах наверняка был ей напоминанием о находившейся сейчас за многие сотни вёрст отсюда далёкой родине.

- Так вот и мещанствуем понемногу, – закончила Ясна краткий экскурс в особенности местных нравов, сноровисто плеснула понемногу в глиняные кружки, подняла свою на уровень глаз и поверх неё стала пристально рассматривать освещённое лампой лицо своей гостьи.

Повзрослела она, конечно. От той девчонки, которую Ясна помнила, мало что осталось. Черты стали резче, острее, что ли. Чуть обветренная загорелая кожа свидетельствовала о том, что жизнь Лирси ведёт по большей части отнюдь не осёдлую, и притом весьма бурную – под левым ухом на скуле виднелся тонкий шрам, уходивший куда-то под затылок... впрочем, Ясна не могла поручиться, что пять лет назад его ещё не было. В голубых глазах Ясна безошибочно прочитала печать тяжкой ноши, давившей её гостью непосильным грузом, и бездонную пустоту неизбывной печали. А ещё... ещё молодая женщина, сидевшая напротив неё, смертельно устала.

- Сколько суток ты уже не спишь? – внезапно спросила Ясна.

Лирси, спокойно выдерживавшая пытливый взгляд Ясны, пожала плечами.

- Трое. Надо было спешить.

- Куда это?

Лирси протянула руку и взяла кружку, бесшумно втянула в себя запах напитка. Улыбнулась, теперь уже вполне искренне, отчего враз помолодела.

- Твоё здоровье, Ясна. Благодарю за гостеприимство, я и в самом деле никак не ожидала, что меня здесь угостят «Бургомистром».

- Благодарю. И за тебя. Ну и за встречу.

Ясна опрокинула в себя содержимое кружки махом. Лирси же цедила глоточками, явно смакуя.

- Я искала вас, Ясна. – Непонятно было, начала ли Лирси отвечать на вопрос, или перевела разговор на другую тему, поэтому Ясна промолчала, ожидая продолжения. – Долго искала, почти пять месяцев. – Гостья опустила взгляд в кружку, задумчиво вертя её в ладонях.

- И как же нашла? Слава о нашей мирной жизни в здешнем захолустье вряд ли гремит по всему Междугорью.

- Твоя правда, да, - согласно кивнула Лирси. – Но по размышлении я пришла к выводу, что поселитесь вы скорее всего в фиремских землях, подальше от Эстигона, где-нибудь в предгорьях.

- А почему так? Мало мест, что ли, в Междугорье? – Ясна была немного уязвлена тем, что их оказалось так легко просчитать. – Тем более, не факт совсем, что мы должны были вообще здесь остаться, а не уйти за перевал, например…

- Да это уже и неважно, раз мои предположения оказались верны. Но если тебе и впрямь интересно… Каскасар вам не подходил – вы там слишком широко известны в узких кругах, и слишком многим из тех кругов оттоптали мозоль. Чёрный хребет – та же история. Эстигон тоже не самая хорошая идея – из-за Мильта, по понятным причинам. Побережье… Ну, вряд ли, слишком оживлённое место, тем более между Эстигоном и Каскасаром. За хребтом можно жить разве что в Картаке, но пока жив старина Шемас, который наверняка до сих пор был бы счастлив отсыпать мешок золота каждому, кто притащит ему твою голову, там делать нечего. Конечно, вы могли бы поселиться где-нибудь совсем на отшибе, в Великих Лесах, или уйти на север, или на юг, за перевал и Ваматские горы, или, скажем, отправиться в твои родные места… но куда вероятнее, решила я, что вы поселитесь на севере Фирема, где-нибудь в Логвуре, Бренне или самом Фиреме. Места не дикие, но довольно тихие, для таких вот возжелавших тихого семейного счастья молодожёнов – самое оно… Ладно, не злись, - примирительно подняла руку Лирси, видя, что лицо Ясны вспыхнуло. – Ты сама поинтересовалась ходом моих мыслей. – Ясна что-то буркнула в ответ и потянулась за бутылкой. В принципе, Лирси довольно близко к реальности перечислила те соображения, по которым они с Мильтом осели именно здесь. – Да и выбора у меня особо не было, поэтому я стала отрабатывать самый вероятный вариант.

- Ну молодец, ничего не скажешь, - ворчливо отозвалась Ясна, наливая вино в кружки. – Умная девочка, признаю. И что дальше?

- Дальше… - эхом повторила Лирси и вновь опустила взгляд. – Дальше я искала городок или посёлок, где у меня были… словом, где я могла остановиться и использовать его как базу, и искала в его окрестностях. Времени это занимало много, приходилось осторожно выспрашивать, прислушиваться и присматриваться, мне не хотелось, чтобы меня запомнили, а тем более потом могли связать с вами, если бы мне вдруг повезло.

«Интересно, почему это», - подумала Ясна, но промолчала.

Что-то живое, увесистое и пушистое проскользнуло между её ногами. Это был Шигар, здоровенный горный кот, которого она год назад нашла голодным замерзающим котёнком в угольных копях неподалёку от посёлка. Будучи невероятно чувствительным к эмоциональной атмосфере, он, почуяв, что конфронтацией и угрозой в доме не пахнет, передислоцировался из коридора в комнату и занял второе любимое после колен хозяйки место – увалился всей тушей на её ступни и довольно замурчал.

- Прочесала Фирем и почти весь Бренн, - тем временем продолжала Лирси. – Две недели тому приехала в Сташу, а пять дней назад мне и в самом деле повезло – я случайно услышала в трактире разговор, где один пьянчуга на чём свет стоит поносил некоего Мильта из местной управы. Тем же вечером, прячась в переулке напротив входа в управу, я увидела выходящего оттуда Мильта Гати и проследила за ним.

Ясна с неудовольствием заметила на лице Лирси лёгкую улыбку. Тем вечером муженёк вернулся домой на рогах, изрядно извозюкавшись в грязи, явно не раз и не два упав по дороге. Приём у них там какой-то был, понимаете ли… Расскажу вот ему, что его подружка детства видела, как он по запаху полз домой в свинском обличии, в мстительном предвкушении решила она, и грубовато перебила гостью:

- И почему же сразу не объявилась?

- Сначала мне надо было осмотреться, понять, как вы с Мильтом живёте.

Ясна ядовито усмехнулась.

- Следила за нами, что ли?

- В замочную скважину и в щели в ставнях не подглядывала, если ты на это намекаешь, – в тон ей ответила Лирси. – Поспрашивала, послушала… Кое-что за два дня узнала. В том числе… - она вскинула глаза на Ясну и отвела их в сторону, отхлебнула из кружки. – В том числе и о твоём… вашем ребёнке.

Ясна уже пару лет как приучила себя сдерживаться по этому поводу – на её лице не дрогнул ни один мускул. Она спокойно подняла ко рту кружку, чуть пригубила.

- Жизнь, да… - ровным голосом привычно прокомментировала она.

Три года назад Ясна потеряла ребёнка. Когда она была на седьмом месяце беременности, на посёлок напало племя горных кочевников. Нападение было внезапным, Мильта дома не было. К ним в дом заскочили трое дикарей, все легли замертво, но Ясна получила удар дубиной по животу. Вердикт местных повитух потом был однозначен и суров – детей она больше иметь не сможет. То же ей позже подтвердил и врач из Фирема…

- Узнав всё, что нужно, я отправилась в Сташу и вернулась назад.

Три дня, подумала Ясна. Сташа – городок в двух-трёх дневных переходах отсюда. По словам Лирси, она обернулась туда и обратно за три дня. Понятно, почему она не спала. Но к чему такая спешка?

- Темнишь ты, Салирсилли Пирган ШтакЛо, - покачала головой Ясна. – Ой, темнишь. Давай ближе к делу. Зачем ты нас искала?

Лирси вдруг рывком вздёрнула голову, и Ясна вздрогнула – на секунду её просто захлестнула волна боли и бездонной печали из глаз её гостьи, доселе ей сдерживаемых, но вдруг прорвавшихся наружу. Впрочем, Лирси тут же взяла себя в руки, опять опустила взгляд в кружку, покачала головой.

- Не совсем так, Ясна.

- Что – не совсем так?

- Моё имя. Ты назвала моё имя в девичестве. – Лирси снова подняла глаза. Её взгляд теперь был сухим и жёстким. – Сейчас я Салирсилли Динсаланк Шигар. – После секундной паузы она продолжила. – Динк Шигар – мой муж.

Новость была сногсшибательной. Кот, дважды услышав свою кличку, перестал урчать и замер на ногах хозяйки, а Ясна, со свистом выпустив воздух сквозь сжатые губы, на родном языке произнесла долгое и витиеватое ругательство.

- Да простит мне Ситт, - она снова перешла на доригат. – Ну, его всегда тянуло к сильным женщинам. Но, во имя Ситта, как?.. А ты ведь…

Лирси пожала плечами.

- Я из Наружных Хранителей, нам можно заводить семью вне Башни. Мы снова случайно встретились через год в Эстикасаре, ну и… так получилось.

- Ага, ага… - кружка Ясны вдруг замерла на полпути ко рту. Мысль, которую она допрежь не смогла ухватить за хвост, внезапно оформилась во всей своей неприглядной беспощадности. Она вспомнила один из рассказов Мильта, и внутри у неё похолодело. – Подожди. Но ведь… - она непослушными пальцами коснулась своих волос в том месте, где они были обрезаны у Лирси. – Эстигонские женщины обрезают волосы, когда… - Ясна запнулась, беспомощно и просительно глядя на Лирси.

- …когда овдовеют, - беспощадно подтвердила её ужасную догадку Лирси. – Динк погиб. Около года назад.

В комнате повисла оглушительная тишина.

Ясна медленно встала со стула, осторожно отодвинула ногой кота и на негнущихся ногах двинулась к камину, невидяще уставилась в тёмный зев очага. Потом несколько раз прошла из угла в угол комнаты, снова вернулась к камину. Ещё какое-то время постояла возле него, подошла к столу и тяжело опустилась на стул. Не заботясь о приличиях, налила себе полную кружку вина и залпом выпила, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Лирси молчала.

- В недобрый час ты появилась в моём доме, Салирсилли Динсаланк Шигар, - наконец тихо заговорила Ясна. – Да такова, видно, воля Крапса, будь он проклят. Как это произошло?

Лирси покачала головой.

- Я не знаю подробностей. Он отправился в одно место, которое я не могу тебе назвать, с тремя Мастерами из Башни. Вернулся только один из Мастеров. Даже не вернулся – привезли. Он был тяжело ранен и находился на грани смерти. Говорят, что выжил всё-таки, но я больше его не видела. Поговорила только... пока его везли. Насколько он способен был разговаривать, конечно. Он мне и сообщил, что... – она не договорила и отвернулась.

- Динк присягнул Башне? Вот уж не подумала бы...

- Нет, не присягал. Он отправился... вместо меня. Я не могла, он сам вызвался.

Ясна подняла тяжёлый взгляд на Лирси. В нём не было ни обвинения, ни осуждения – с чего бы вдруг? – только глухая тоска.

- А ты уверена ,что твой Мастер не ошибся?

- Уверена. Долго объяснять, но конкретно этому человеку я верю не меньше, чем своим глазам. – Гостья помолчала, отпила из кружки. – Но я всё равно не поверила. Потом... мне подтвердили. Весь рассказ Мастера. В том самом месте, куда они ездили.

Ясна вновь поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Странные дела творились у неё в душе. Она ещё никого и никогда не теряла из близких людей. Её мать и две старшие сестры были для неё живы, даже если фактически это было не так – она ничего не слышала о них с тех пор, как покинула родные места. Вполне вероятно, что оно так и есть на самом деле – матери чуть больше сорока, для их народа – совсем не возраст. Да, нерождённый ребёнок... но это совсем не то.

И вот – Динк... Её верный, сильный, непобедимый друг, неотделимая часть её жизни, от сознания существования которого где-то на этом свете на душе становилось легче и светлее, пусть он даже и не рядом. Он был для неё бессмертен и неуязвим. А теперь...

Она не сомневалась, что Лирси рассказала ей правду. Потому что Ясна видела её глаза, а уж в них-то она читать умела. И теперь бессильная ярость тонула в бездонной растерянности, ей хотелось куда-то бежать, что-то делать, кому-то мстить... Только куда и кому?

Она вдруг смаху остановилась и остро посмотрела на Лирси. А ты ведь не просто так тут появилась, подруга, да ещё и таким таинственным образом, не похожа ты на девочку, которая жаждет поделиться горем со всем миром...

- И что ты намерена теперь делать? – стараясь говорить как можно ровнее, спросила Ясна.

Лирси без выражения посмотрела на неё.

- Я отправлюсь туда, где погиб мой муж.

- Мстить? Или по приказу Башни?

Лирси отставила кружку и тоже поднялась. Чёрная скачущая тень от лампы за её спиной заслонила полкомнаты, что вкупе с изменившимся выражением её лица произвело впечатление даже на Ясну. Кот Шигар бесшумной тенью сквозанул назад в коридор.

- Зачем ты задаёшь вопрос, ответ на который понятен без слов? И это не приказ, это моя воля, наперекор воле Башни. Я изменила своей присяге, я изменила своему дому, я изменила своей родине. У меня теперь нет никакого пути, кроме того, что я выбрала.

«Вон оно как, – ошарашенно подумала Ясна. – Теперь понятно, отчего такая скрытность и осторожность. Башня отступников и дезертиров не прощает. Но какова фурия...»

- Я поеду с тобой, – решительно сказала Ясна. – Я...

- Нет, – перебила её Лирси, покачав головой. – Ты не поедешь со мной. Именно поэтому я здесь.

- Ты не можешь мне запретить... – Ясна повысила было голос, почувствовав прилив чёрной ярости, но вновь осеклась, увидев разительную метаморфозу, произошедшую с её гостьей: та вновь неуловимо изменилась и из богини мщения опять стала смертельно уставшей, едва стоящей на ногах молодой женщиной.

- Всё не так просто, Ясна. Я не могу и не буду тебе ничего запрещать, – тихо сказала она, бессильно опустив руки. – Я здесь не за этим.

Она повернулась в сторону занавески, прикрывавшей дверь в кладовку, и громко произнесла какое-то слово, судя по грубоватому гортанному звучанию – на теротонском.

В кладовке раздался неясный шум, занавеска колыхнулась, и из-за неё в комнату нерешительно просочился мальчуган примерно лет трёх от роду, одетый по типичной местной моде – в холщовую подшитую мехом куртку до середины бедра с капюшоном и свободного покроя штаны. Он остановился у стола, с некоторой опаской глядя на хозяйку дома.

- Подойди, – уже на доригате подбодрила мальчика Лирси. Просеменив вокруг стола с противоположной от Ясны стороны, тот прижался к ноге блондинки.

Так вот за кем ты спешила без сна и отдыха в Сташу... Пожалуй, с сюрпризами и новостями сегодня перебор, пробилась сквозь царящий в голове у Ясны бардак редкая внятная мысль. Определённо, перебор...

- Это ведь... – кашлянув, она сделала попытку задать очевидный вопрос, но почему-то не смогла.

- Его зовут Гордо, – просто сказала Лирси. – И теперь это ТВОЙ сын.

У Ясны внезапно подкосились ноги, и она тяжело опустилась на стул.

- Гордо, – эхом хрипло повторила она.

- Так назвал его Динк, – тихо и мягко сказала Лирси. – Он говорил, что это достойное имя.

Как-то Ясна сказала Шигару, что если у неё и будет когда-нибудь сын, то она назовёт его только Гордо – в честь своего отца, про которого она знала только из рассказов матери о том, как он однажды в одиночку сражался с полусотней врагов и спас её и ещё много соплеменников, а сам погиб. И Динк это, оказывается, запомнил. И теперь вот как оно получается...

- Мне пора, Ясна, – враз потвердевшим голосом нарушила Лирси гнетущую тишину. – Береги его и воспитай достойным человеком в память о нас.

- Я... я не могу... не знаю... – Ясна беспомощно переводила взгляд с Лирси на мальчика и мучительно и безуспешно пыталась подобрать слова.

Гостья осторожно отстранила сына, шагнула к Ясне и опустилась перед ней на колено, глянула ей прямо в глаза. Ясна с трудом удержалась от того, чтобы не отшатнуться – перед ней был не живой человек, она смотрела в лицо мертвеца. Глаза Лирси глядели куда-то сквозь неё уже не в этот мир, а в бездонную пропасть по ту сторону ночи. Она была мертва, хотя её сердце ещё билось, лёгкие дышали, а мышцы сокращались, заставляя тело двигаться.

- У тебя есть сын, Лирси. У вас с Мильтом есть сын. Живите ради него. Живите за нас. А мне пора.

Оставив остолбеневшую Ясну, Лирси вернулась к Гордо, присела перед ним на корточки, прижала его лоб к своему и бесконечно долгие несколько минут что-то чуть слышно шептала ему на родном языке. Затем обняла, поцеловала в лоб и решительно выпрямилась во весь рост – гордая, прямая, высокая воительница.

- Передавай привет Мильту. Спасибо тебе, Ясна. За всё. – Она неожиданно улыбнулась, отчего на миг превратилась в прежнюю юную девчонку. – В том числе и за «Бургомистр». Прощай.

Не обернувшись больше на сына, она в несколько стремительных шагов подошла к двери, на секунду промедлила перед ней – и исчезла в понемногу сгущающихся сумерках.

Впервые в жизни Ясна боролась с желанием зареветь белугой – от ярости, отчаяния, а главное – от бессилия. Она справилась, конечно – смахнув со щёк несколько непрошенных слезинок, она наконец нашла в себе силы повернуться к своему внезапно обретённому сокровищу и улыбнуться.

- Ну привет, малыш Гордо.

Мальчик стоял чуть насупившись, но испуга во взгляде не было.

- Я знаю, тебя зовут тётя Ясна, – с чуть заметным акцентом, выдававшим то, что мальчик больше привык говорить на другом языке, нежели на доригате, ответил тот. – Мама сказала, что ты хорошая и что я должен тебя слушаться.

- Мама всё правильно сказала. – В этот момент кот Шигар, видимо, снова решил, что можно выйти на сцену, и вальяжной походкой направился из коридора к хозяйке. Заметив здоровенного кота, мальчик оживился, и детский интерес начисто прогнал с лица всякую настороженность.

- Какой огромный! Это твой? – Ясна, которую снова задушил ком в горле, только кивнула. – А можно с ним поиграть?

- Конечно, можно, малыш, – собрав в кулак остатки силы воли, улыбнулась Ясна. – Конечно, можно. Он теперь и твой тоже...

Гордо

Дело было дрянь. Правую ногу, еле опиравшуюся на микроскопический уступ, от напряжения уже пару раз слегка прихватывало судорогой, левая свободно висела над пустотой, так как поставить её было решительно не на что, а руки, принявшие на себя большую часть веса, начинали ощутимо вибрировать. Зря он решил двинуться влево, почему-то ему показалось, что в эту сторону путь будет проще. Ну, положим, если подняться ещё на пару метров, то так оно и будет – но пройти два метра сейчас было труднее, чем добраться до Чёрного хребта на четвереньках, как говаривал дядя Мильт.

Ко всему прочему, как назло, начал чувствительно поддувать южный ветерок. Внизу, на земле, на такой и внимания не обратишь, а когда из последних сил висишь на руках над пропастью, то каждый порыв превращается в серьёзную проблему. Гордо глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Не то чтобы он начинал паниковать, но выхода пока не видел. С тоской он посмотрел на то место, где ещё несколько минут назад был очень удобный выступающий из скалы камень, обрушившийся под его ногой, отчего он и вынужден был свернуть с намеченного пути ещё больше влево, и оказался теперь на практически голом участке скалы, с которого и не мог уже вернуться назад, и не было возможности двигаться вперёд.

- Попробуй чуть влево переместиться, – донёсся снизу взволнованный голос Бурка. – Если дотянешься рукой до вон той выбоины, можно будет попробовать подтянуться и зацепиться за уступ возле расщелины.

«Спасибо тебе, дружище», – чуть раздражённо подумал Гордо. Он и сам видел и эту выбоину, и тот уступ, и если бы на опоре, даже такой хлипкой, была его левая нога, а не правая, он бы попытался. А так – без шансов. Вслух же отозвался, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно:

- Не получится. Рукой не дотянусь, а ноге не на что опереться.

- Если сумеешь уцепиться руками за тот выступ, на котором стоит твоя правая нога, и повиснуть на нём, дотянешься ногами до удобной расщелины, – рассудительно пробасил голос Нибуды. – Держаться руками там не за что, но если прижаться к скале и перебирать ногами, можно будет сдвинуться метров на пять левее и снова повторить этот трюк. Тогда на карнизе окажешься.

Карниз, о котором говорил Нибуда, проходил ровно посередине тридцатиметрового утёса, который вознамерился сегодня покорить Гордо. Его ширина позволяла не то что стоять на нём, а даже лежать, танцевать и ходить колесом. Последнее, конечно, было преувеличением, ибо длиной он был всего метра два. Одна проблема – уж с него-то выбраться без посторонней помощи было бы совершенно невозможно. Сам утёс был почти отвесной и совершенно гладкой в общем-то стеной, лишь посередине изуродованной идущей снизу доверху неширокой трещиной, и испещрённой некоторыми неровностями и выбоинами как раз в месте этого разлома. И вот по краю трещины и поднимался до поры до времени Гордо, пока непроходимый её участок ровно на половине пути и не заставил его свернуть влево.

Внизу, у подножия утёса, простиралась зажатая лесом неширокая каменная площадка, на которой сейчас бестолково топтались его дружки Нибуда и Бурк, а рядом простиралось зеркало небольшого, но глубокого и чертовски холодного даже сейчас, летом, горного озерца, которое питалось шумным ручьём, бравшим своё начало откуда-то из-за утёса.

У Гордо уже мелькала мысль попытаться спрыгнуть в озеро, – там глубина была изрядной сразу у берега – но он был категорически не уверен, что допрыгнет. Водная гладь была не прямо под ним, а чуть в стороне, и оттолкнуться толком, вися спиной к озеру, не получилось бы. Предложение Нибуды заставило его призадуматься. С карниза, если до него добраться, до водоёма можно допрыгнуть. Главное – добраться до карниза. Должно было получиться. Должно получиться. Силы между тем таяли, нужно было на что-то решаться...

Глубоко вздохнув, он бросил короткий взгляд вниз, на выступ, на который сейчас опиралась его правая нога. Ему нужно было соскользнуть вниз и вцепиться в него руками. Если промахнётся или не удержится – полетит вниз с двадцатиметровой высоты. Щели, о которой говорил Нибуда, он не видел, но вряд ли тот решил пошутить над ним в столь неудобный момент. Спасительный карниз виднелся метрах в четырёх внизу и в пяти метрах левее.

Разжав руки, он скользнул вниз, пытаясь притормаживать о скалу ногами. Пальцы вцепились в уступ, но не удержались – содрав с него каменную крошку, он с ухнувшим сердцем полетел дальше вниз, но, не успев толком испугаться, зацепился-таки за ту самую щель, про которую говорил Нибуда. Внизу что-то воскликнул Бурк, но Гордо было не до него – он судорожно пытался запихнуть пальцы поглубже в расщелину. Получилось, но теперь он полностью висел на подуставших руках, болтая ногами в воздухе. До карниза было больше пяти метров, до мало-мальски пригодных для опоры камней справа – метра три. «Видимо, всё», – порывом ветра пронеслось в голове. Сил перебирать руками, двигаясь к карнизу, у него уже не оставалось.

К возгласу Бурка добавилось и басовитое бормотание Нибуды. Чего раскудахтались-то, мельком подумалось Гордо, не видели, что ли, никогда, как человек по глупой удали расшибается в лепёшку?

Правда, тут же выяснилось, что их бурная реакция если и вызвана неудачным манёвром друга, то лишь отчасти. Взглянув вверх, Гордо заметил наверху утёса какое-то движение, а затем сверху прогремел до боли знакомый голос:

- Держись, я сейчас! И не вздумай мне упасть, а то я тебя и у Ситта достану и шкуру спущу!

«А она достанет, – со смесью облегчения и уныния подумал Гордо и крепче вцепился пальцами в край расщелины. – И спустит, чего уж там».

Сверху сыпалась пыль и мелкие камешки. Судя по звукам, спускавшийся, в отличие от Гордо, полезшего на гору с голыми руками, был вооружён киркой или чем-то подобным. Бурк и Нибуда внизу затихли, хотя иногда было слышно, как они негромко переговариваются.

Чтобы спуститься, Ясне понадобилось меньше пяти минут. Она и в самом деле держала в руках небольшую кирку, с которой цепляться за камень было, конечно, не в пример удобнее. Она спускалась по вертикальной расщелине и остановилась метрах в трёх над Гордо, как раз там, где отколовшийся здоровенный камень её перегораживал, выдаваясь наружу на добрых полметра, отчего этот участок и был непроходим. Покрытое каплями пота лицо дражайшей тёти ничего не выражало, кроме сосредоточенности.

-- Как чуяла, что нужно было верёвку прихватить, – буркнула она про себя. – Ладно, чего уж там... Ты как?

-- Держусь, – выдохнул Гордо, умолчав, правда, что силы, собственно, уже закончились. Падать и разбиваться, однако, в тот момент, когда помощь уже на подходе, было бы где-то даже унизительно, так что он держался.

Быстрым взглядом окинув участок скалы над парнем, Ясна при помощи кирки ловко переместилась на то самое место, где он чуть ранее стоял, а затем повторила его смертельный трюк, соскользнув вниз и уцепившись в расщелину слева от него, загнала кирку поглубже. Парни внизу в унисон судорожно вздохнули.

Ясна повернула голову, внимательно посмотрела в лицо Гордо. Глаза у того были затуманены – было очевидно, что держаться он сможет считанные минуты, если не секунды.

- Спокойно, малыш, – негромко сказала она. – Осталось немного. Я сейчас обхвачу тебя рукой, а ты разожмёшь пальцы. Не бойся, я удержу. Когда к рукам вернётся чувствительность, обхватишь меня за талию и повиснешь так. Нам нужно будет передвинуться влево всего-то на несколько метров. Сможешь?

Гордо смог только кивнуть.

- Вот и хорошо. Давай.

Ясна перехватилась за кирку левой рукой и обхватила его подмышками правой. Гордо со стоном разжал пальцы и повис, удерживаемый от падения только сильной тёткиной рукой. Ясна не издала ни звука, но про себя подумала: хорошо, что парень телосложением в мать, а не в отца, тот в его годы был раза в полтора тяжелее. Сумела бросить взгляд на его руки – пальцы были окровавленными и посиневшими. В сердце неприятно кольнуло.

Однако долго висеть так было чревато – её силы тоже были не беспредельными. Увидев, что пальцы мальчишки светлеют, а в глаза возвращается жизнь, Ясна скомандовала:

- Хватайся за меня. Только не дёргайся, а то упадём.

Гордо обхватил тётку за талию, прижался лицом к спине. Ясна выдохнула, отпустила кирку, навсегда оставив её в расщелине, и сантиметр за сантиметром, перехватываясь руками, стала двигаться в сторону карниза. Груз в виде повисшего на ней Гордо ловкости и сил ей не добавлял, конечно, но её радовало хотя бы то, что тот не норовил соскользнуть вниз. До карниза она добралась раньше, чем силы стали оставлять её.

- Отпускай, малыш. Только осторожно.

Гордо умудрился не свалиться кулем, а приземлиться с известной ловкостью, отодвинулся в сторону, и через секунду на карниз по-кошачьи спрыгнула и Ясна.

Не сговариваясь, они повалились спиной на карниз и некоторое время бездумно смотрели в небо. Кто знает, о чём из них каждый себе думал, но начинать разговор никто не спешил.

Наконец через несколько минут снизу донёсся несмелый голос Бурка:

- Эй, вы там как, живые?

- А то, – жестяным голосом отозвалась Ясна, по прежнему рассматривая пробегающие над головой белые облачка. – Скоро спустимся, и ты лично в этом убедишься. – Не вставая, повернула голову, некоторое время задумчиво смотрела на Гордо. – Ну что?

Парень с кряхтением сел, привалившись спиной к скале, и наконец решился посмотреть на тётю. Та про себя ухмыльнулась – вот что у Гордо всегда хорошо получалось, так это не выглядеть виноватым. Ни тени раскаяния на лице. Вот засранец...

- Спасибо, тётя. Если бы не ты...

– ...то ты бы сейчас лежал внизу с переломанными костями и лопнувшим на куски черепом, – безжалостно закончила Ясна. – А твои дружки-недоумки бежали бы со всех ног в посёлок, по пути гадая, какое враньё они будут втюхивать твоим безутешным родственникам.

Парня всё же немного проняло, и он опустил взгляд.

- Ладно, поговорим ещё. – Ясна тяжело поднялась на ноги. – Давай думать, как спуститься.

Гордо поднялся на ноги, подошёл к краю выступа, осторожно посмотрел вниз, на гладкое зеркало озера. Надо как-нибудь...

И в этот момент хорошо рассчитанный увесистый толчок ногой чуть повыше пояса отправил его в полёт, беспорядочно кувыркаясь и размахивая руками. О воду он приложился более чем чувствительно, так, что дух вышибло и искры из глаз полетели. Холодная вода обожгла огнём, мгновенно намокшая одежда потянула вниз, на дно. Он услышал сверху глухой плеск – Ясна, конечно, сразу прыгнула следом. Урок уроком, а глупо было бы утопить своего подопечного, только-только его спасши.

Гордо, впрочем, тонуть не собирался – придя в себя, он в несколько гребков оказался на поверхности и поплыл к берегу. Рядом с ним вынырнула Ясна, и на каменистую площадку они выбрались практически одновременно.

- Остолоп, – пробурчала Ясна, скинув сапоги и отжимая волосы. – Тебя куда послали, Ситт тебя раздери? – После чего добавила длинную фразу на родном языке. Гордо неоднократно слышал её в разных вариациях из уст тёти, и, хотя она никогда не учила его своему наречию, из контекста, в котором она её обычно употребляла, давно понял, что означает она отнюдь не пожелание доброго утра, приятного аппетита или там выражение восторга от красоты сегодняшнего заката. Скорее всего, это было отборное, смачное и витиеватое ругательство.

- За углём, – угрюмо ответил он, рассматривая пострадавшие пальцы. Ну, ничего страшного, бывало и хуже. – Так я бы успел...

- Куда успел? К Ситту? Так к нему в гости никогда не поздно, к тому же он, по слухам, не очень любит таких вот по глупости поторопившихся. Кстати, а где твои дружки?

Площадка была пуста. Друзья Гордо не понаслышке знали тяжёлую руку Ясны Мильт Гати, не раз под неё попадали, и отнюдь не горели желанием повторять этот опыт. Поэтому, едва их головы появились над водой, со всех ног припустили в лес. Гордо успел заметить исчезающую в зарослях широкую спину более медлительного Нибуды.

- Сбежали, – саркастически констатировала Ясна, вытряхивая воду из сапог. – Невеликого мужества у тебя товарищи...

Гордо, выжимая рубаху, осторожно решил возразить:

- Они давно могли сбежать, тётя, но ведь сначала убедились, что с нами всё в порядке, после того, как мы прыгнули... ну точнее это ты прыгнула, а я упал, больно, между прочим – и нам не нужна помощь, верно?

- Вот и хорошо, что больно, – с удовлетворением кивнула Ясна. – Вот и запомни, что больно. Если бы ты ляпнулся о камни, было бы намного больнее... и не только тебе, кстати. Ладно, уговорил. Обойдусь без экзекуций – так, по затрещине выпишу каждому для профилактики, и будет на этот раз. – Взяв сапоги, она исчезла в густом подлеске.

Пока её не было, Гордо, насколько сумел, выжал одежду. Солнышко грело на совесть, но после холодного купания и пережитого его немного потряхивало. Тётя появилась минут через десять – тоже в отжатой одежде и даже каким-то образом умудрившаяся расчесать волосы.

- Так, скалолаз. Надеюсь, на сегодня приключений на твою тощую задницу тебе достаточно? – Поскольку выражение серых глаз суровой тёти не предполагало иного ответа, кроме утвердительного, Гордо послушно кивнул. – Значит, берёшь ноги в руки и дуешь в шахту. И чтобы к закату был дома с полным мешком.

- Так может я домой сначала сбегаю, переоденусь?.. – заикнулся было парень, но осёкся, увидев выражение лица Ясны. – Продрогну ведь... и вымажусь.

- Конечно, замёрзнешь, – удовлетворённо кивнула Ясна. – И будешь чёрным, как ворота в чертогах Ситта. Я тебе больше скажу – на порог не пущу, пока ты добела не отмоешься и одежду не выстираешь. И скажи ещё, что злая тётя чересчур сурова...

-- Понятно, – пробурчал Гордо, шмыгнул носом и побрёл к ручью, где оставил мешок для угля.

Ясна некоторое время смотрела ему вслед с непонятным выражением лица, затем хмыкнула и направилась в противоположную сторону, к посёлку.

Идти было не так уж и далеко. Заброшенная угольная шахта располагалась в пяти верстах от озера, в низком кряже, примыкавшем к отрогам Атласных гор и огибавшем посёлок с севера. Когда-то к ней вела наезженная дорога, по которой уголь возили в городки Сташу и Гумдал, где во времена расцвета Фирема несколько сот лет назад выплавляли металл. Сейчас металлургические производства в Бренне были заброшены, поэтому потребность в угле отпала. Соответственно, все окрестные угольные шахты давно пришли в запустение, дороги заросли, и местные про них не вспоминали за ненадобностью.

Когда семейство Гати без малого двадцать лет назад приехало в эти места, Мильт, обладавший немалым запасом теоретических знаний о чём угодно (всё-таки в Башне вырос), тут же вознамерился устроить в доме угольную печь – он-то прекрасно знал, что в этих местах есть угольные шахты. Да вот беда – теоретически он знал много, а вот руками делать... Обратиться за помощью к местным мастеровым, которые могли воплотить его задумки в жизнь, значило засветиться перед ними как странный пришелец, непонятно откуда знающий много разных чудных штук – такие мало того что вызывают подозрение, это ещё полбеды; настоящая неприятность крылась в том, что слава могла распространиться окрест, а привлекать внимание они с Ясной по понятным причинам не планировали. Поэтому Мильт с посильной помощью супруги долбался с отоплением сам – и в конце концов, ко второй их зиме в здешних местах, таки сделал. Печь была хитро вмонтирована в камин, позволяя разводить огонь и в нём тоже, труба от угольного очага выходила в трубу камина.

Поэкспериментировав, Мильт пошёл ещё дальше, сложив из тонкого камня воздушную батарею в примыкавшей комнате, воздух в которой нагревался металлической пластиной, один край которой находился в очаге, другой – в батарее. Нагреть такую дровами было нереально, а вот углём – вполне. В доме сразу стало ощутимо теплее, и на третий год Мильт пристроил к дому ещё одну комнату – пара ждала ребёнка, и Гати убедил жену, что намного комфортнее будет не ютиться всем в одной комнате. Ясне было, в общем, всё равно, но она не возражала, энтузиазм мужа ей в общем-то был по душе. Потом... потом произошло то, что произошло, но не сносить же было полдома. А там в их жизни появился Гордо.

Разведав окрестные шахты, Мильт нашёл одну подходящую, где уголь можно было практически собирать руками недалеко от входа в штольню. Её забросили как раз в момент вскрытия богатых залежей отличного каменного угля. Для их нужд найденного топлива должно было хватить с избытком на несколько жизней. С тех пор каждое лето они периодически наведывались туда, таская за каждый поход мешок-другой чёрного сокровища. В принципе, углём топили только в серьёзные морозы и когда заряжал бура, так что запасённого за тёплое время года топлива с избытком хватало, чтобы с комфортом перезимовать. В другое время достаточно было камина.

Когда Гордо подрос, эта нелёгкая обязанность перекочевала к нему. Мильт и Ясна укрепили как следует своды штольни, чтобы она не обрушилась, приходили в начале лета, когда очередная куча добытого угля подходила к концу, и требовалось поработать киркой и ломом – а потом мальчишка потихоньку таскал всё это домой...

Быстрым шагом, чтобы согреться, поспешая знакомой дорогой к шахте, Гордо, конечно, не мог не анализировать то, что произошло сегодня утром. Мысль о том, что он был на грани гибели, его, в общем, не угнетала. Обошлось – и ладно. А вот как так получилось, что он сделал неправильно, и что нужно было сделать, чтобы этого избежать... По размышлении он пришёл к выводу, что не нужно было так много времени терять на колебания в тот момент, когда он застрял на одном месте. Слишком много сил там было потрачено. Да брось, что ты юлишь, сказал он себе, какие колебания, ты просто-напросто растерялся. Как там писал эстигонский мудрец Луккери: «Растерянность – предвестник поражения, паника – его начало»... Сейчас, задним умом, ему пришли в голову сразу несколько вариантов того, как надо было действовать. А вообще, внезапно подумалось ему, для начала, прежде, чем лезть в гору, нужно иметь маленькую кирку, типа той, что была сегодня у тёти, и моток верёвки.

Его мысли переключились на Ясну. В очередной раз он поймал себя на мысли, что не очень понимает её к себе отношение. С одной стороны, есть дядя Мильт, который для него всё равно что отец – без всяких вопросов. С другой – тётя Ясна, которая, конечно, его любит, но...

Гордо с самого детства знал, что он – приёмный ребёнок, что его родители погибли, и что он попал в семью Гати в возрасте трёх лет. Отца он не помнил совсем, мать – очень смутно, так, некий образ, почти стёршийся со временем, еле слышный голос откуда-то из глубин небытия, которые иногда снились ему по ночам, но по утрам он не помнил ни это лицо, ни что ему нашёптывал тихий тёплый голос. Но ему, как и всем детям, с которыми он играл и общался, очень хотелось иметь настоящих родителей.

Он на удивление хорошо запомнил, как однажды, когда ему было лет пять или шесть, он назвал Мильта папой, и реакцию приёмных родителей. Если дядя Мильт был явно растроган, то тётя, странно поменявшись в лице, очень мягко, но настойчиво сказала ему (и потом периодически повторяла), что он не должен называть их папой и мамой. Есть дядя Мильт и тётя Ясна. Вот так правильно. Только так. И он привык со временем, конечно, но эта запавшая в память сцена странным образом саднила ему сердце.

Оно, конечно, не сказать, чтобы у них была самая обычная семья. И приёмные родители у него были... необычные.

Вот дядя Мильт – мягкий, добрый, вечно его балующий и всё прощающий. Плохо знающие его люди и вовсе поначалу принимали его за тюху, размазню и подкаблучника. Однако Гордо очень хорошо знал, что дядя, конечно, в чём-то подкаблучник, но уж никак не тюха и размазня. Да и то сказать, подкаблучником его можно было назвать только потому, что он не поколачивал по местному обычаю жену раз в неделю для профилактики, да по большей части философски и благостно выслушивал словоизлияния супруги, когда та была не в духе.

То ли дело тётя Ясна. Сильная. Жёсткая. Быстрая. Хищная. Именно так её когда-то охарактеризовал один из друзей Гордо, и он не мог с ним не согласиться. Фурия в гневе, сытая волчица в спокойствии. Язвительная, суровая и... донельзя противоречивая, загадочная и непредсказуемая. Его не столько приёмная мать, сколько хранительница и защитник. Она никогда его не баловала, была скупа на нежность, ласковое прикосновение и доброе слово, при этом не жалела затрещин и наказаний. Но... она всегда оказывалась рядом, когда нужно было выручить его из очередной беды, а то и спасти ему жизнь. Как сегодня. Как не раз до этого. Как в тот день, когда на него напал волк.

Гордо тогда было восемь. В погожий денёк ранней осени они с Ясной отправились в лес – набрать хвороста. Большая часть хозяйственных повседневных забот вообще лежала на её плечах, и она не стала откладывать то время, когда, по её мнению, настал момент приучать к ним мальчишку.

Лес рядом с посёлком был не так чтобы сильно густым и считался в принципе безопасным – местное хищное зверьё к людскому жилью особо не жалось, особенно в тёплое время года. Оставив Гордо на поляне и дав ему задание собирать в округе хворост и сносить его в кучу, не заходя в лес, она исчезла в зарослях, и о том, где она находится, мальчик мог судить только по треску веток и стуку топора. Периодически она возвращалась на поляну, таща на себе очередную охапку, и придирчиво следя за трудовыми успехами приёмного сына.

Они уже насобирали приличную кучу, и перед очередной отлучкой в лес Ясна велела мальчику собрать и сделать себе посильную вязанку дров, которую он сможет дотащить до дома. Поскольку таких походов явно предстояло не два и даже не три, сказано было не усердствовать особо, но и не валять дурака.

Он уже заканчивал связывать свою поклажу, когда с противоположной стороны на поляну вышел волк.

Трудно сказать, почему в обильный на пищу сезон обычно осторожный зверь вышел к человеческому жилью, да ещё и проигнорировал присутствие поблизости Ясны, которую, конечно, не мог не учуять. Может, охота не задалась, может, прельстился лёгкой добычей. Так или иначе, но он решил напасть.

Мильт потом говорил, что животное не выглядело ни старым, ни больным, напротив, было большим даже для этих мест – а здешние волки, для которых был характерен тёмно-бурый окрас, были в целом крупнее и сильнее своих серо-рыжих сородичей на юге и в предгорьях Чёрного хребта. Впрочем, для восьмилетнего мальчишки любой волк показался бы громадным чудовищем. Гордо оцепенел и в молчаливом ужасе смотрел на приближавшегося к нему по широкой дуге зверя, не в силах вытолкнуть из мгновенно пересохшего горла не то что крик, а даже хрип. Последние метры волк преодолел несколькими прыжками, и мальчик уже ясно видел обнажившиеся в оскале здоровенные клыки... Он вроде бы даже выдавил из себя что-то вроде писка, но, возможно, ему просто это почудилось.

Ясна вылетела из-за кучи хвороста высотой почти в человеческий рост в последнюю секунду и, налетев на волка сбоку, сбила его с ног буквально за пару метров от Гордо. Его даже обдало тяжёлым запахом зверя. Серо-бурый клубок из человеческой и волчьей плоти покатился по траве, раздался утробный рык, переходящий в клокочущий хрип, явственный хруст – и всё было кончено. Ясна тяжело поднялась, а у её ног конвульсивно подёргивал в агонии лапами поверженный волк со сломанной шеей.

Женщина быстро подошла к Гордо, присела перед ним на корточки, взяла за подбородок правой рукой и с тревогой посмотрела в глаза.

- Ты как, малыш? Испугался? – непривычно мягким голосом спросила она. Мальчик же не отрываясь смотрел на её левый рукав, который быстро напитывался кровью. Заметив это, она в два движения выдернула из штанов ремень и быстро перетянула им руку выше локтя. – Пустяки, не обращай внимания. Ну, скажи мне что-нибудь.

- Ты ранена, тётя, – преодолевая стук в зубах, наконец сумел выдавить из себя Гордо.

Ясна с облегчением улыбнулась, потрепала его по волосам.

- Говорю же, пустяки. Жаль, топор в лесу оставила, когда дрова тащила, ну, хвала Ситту, успела вовремя. – Она выпрямилась, снова взяла мальчика за подбородок здоровой рукой и посмотрела ему в глаза внимательно, строго и уже без улыбки. – В следующий раз не замирай истуканом, а ори что есть мочи. Понял?

Гордо смог только кивнуть.

Последствия той схватки иногда давали о себе знать и по сей день. Волчьи зубы пропороли тогда Ясне левую руку от запястья почти до бицепса, она потеряла много крови и больше года восстанавливала двигательные функции руки, потому что были повреждены мышцы и сухожилия. А Гордо как-то в одночасье вдруг понял, что его суровая и не слишком ласковая тётя, не задумываясь, отдаст за него жизнь. С той поры он готов был простить Ясне всё, что угодно, любые несправедливые подзатыльники и придирки – хотя и не понимал, почему всё обстоит именно так. Потому что знал, что тётя умеет быть не только суровой, но и любящей... но ему этой любви почему-то перепадало совсем немного.

Для Гордо было известным потрясением, когда он, в возрасте десяти лет однажды щедро получив от других мальчишек по физиономии во время ссоры, услышал разговор опекунов, в котором тётя настаивала на том, чтобы Мильт научил приёмного сына постоять за себя. Когда же тот попытался возразить, что, мол, Ясна справится с этим лучше, та ответила:

- Ты же знаешь, что я не умею драться. Я умею убивать.

Спокойно так сказала, без рисовки. Буднично. Гордо тогда почувствовал, как его мороз по коже продрал, хотя он уже видел, на что способна тётя Ясна. Дядя тогда не возразил. Вообще ничего не ответил. И начал заниматься с Гордо.

Очень быстро мальчик понял, что при всём своём добродушии и мягкости его приёмный отец даст сто очков вперёд в умении качественно набить морду любому местному задире. В лучшем случае просто заставит противника рухнуть в изнеможении после десяти минут бесполезного размахивания руками. Собственно, именно этому он в основном Гордо и учил. «Природа сделает за тебя всю работу, – рассказывал Мильт мальчику. – Любой бугай сам упадёт на землю, если ему в этом не мешать. Пусть машет руками и дрыгает ногами – силы у него закончатся за несколько минут. А когда его первые удары не достигнут цели, агрессия, азарт и злоба ускорят этот процесс в разы».

Сначала Гордо сомневался в методике дяди, тем более что Ясна открыто посмеивалась над мужем – не вмешиваясь, впрочем, и подгоняя Гордо за лень и нерадивость. Мильт, однако, был доволен тем, как мальчик усваивает его уроки. А уж когда тот через какое-то время применил свои умения на практике, заставив парня постарше и побольше себя впечататься лицом в дерево, ни разу к нему не прикоснувшись, его уважение к дяде и его умениям выросло просто неимоверно.

Тогда же произошёл инцидент, который также произвёл на Гордо неизгладимое впечатление. Он сам спровоцировал драку и, применяя усвоенные навыки, здорово отделал двоих сверстников, за что в первый и единственный раз увидел дядю Мильта в гневе и получил от него на орехи. Хорошо так получил. Как не получал больше никогда и ни за что, даже от тётки. А когда та попыталась за него заступиться (что тоже было событием в общем даже не то, что исключительным, а прямо-таки немыслимым), то дело едва не дошло до драки и между ними. Причём у Гордо осталось стойкое впечатление, что обычно неукротимая тётя Ясна сдерживала себя отнюдь не от старания не навредить дражайшему супругу, а из опасения получить от него по шее.

В общем, скандал и ссора получились грандиозными и долгоиграющими. Отношения между супругами испортились на добрый месяц, а Гордо всё-таки извлёк свой урок – как из ощущения своей вины за произошедшее, так и из эмоционального потрясения от понимания того, какие последствия для всех имел его обман доверия приёмного отца.

Ссоры в их семье вообще были крайне редким явлением, и никогда не были, что называется, всерьёз. Сварливость и язвительность Ясны с лихвой компенсировались добродушием и спокойствием Мильта, поэтому в целом в доме у них царили лад и склад. Мильт работал в местной управе, где пользовался уважением и авторитетом, Ясна тянула на себе повседневное хозяйство. Жили они в известном достатке и нужды ни в чём не испытывали. Хотя, становясь старше, Гордо смутно начинал понимать, что его приёмные родители в этих краях смотрятся несколько... инородно, как две сосны в дубовой роще, их самих, казалось, ничего не тяготило. Им было хорошо вместе. И пусть тётка периодически проходилась по мужу, наевшему заметный животик и несколько покруглевшему лицом, называя его тюфяком и жирным котом, поскольку, по её рассказам, он был куда стройнее, когда она выходила за него замуж, и алкоголиком – за иногда случавшиеся с ним в кругу коллег по управе возлияния по разным поводам (справедливости ради, намного более редкими после появления в их доме Гордо), тот неизменно воспринимал всё с улыбкой и шутками. Да и не было в ворчании Ясны какой-то натуральной злобы или яда.

А иногда по вечерам они просто садились рядом, перед камином ли, глядя в горящий в очаге огонь, или на бревно за домом, рассматривая закатное небо, а то и просто в сумраке наползавшей в комнату ночи – и молчали. Было что-то в этом молчании... этакое. У Гордо было ощущение, что они безмолвно разговаривают о чём-то, нескончаемо важном для них двоих. Когда он был совсем маленьким, в такие моменты забирался к ним на руки и тихо лежал, прислушиваясь к этой неслышимой беседе, поначалу больше всего опасаясь, что его прогонят. Но его никогда не прогоняли, и со временем он стал чувствовать себя полноправным участником этих безмолвных бесед, хотя и понимал, что эти разговоры – прежде всего для них двоих. Когда Гордо подрос, его стало не то чтобы тяготить – он чувствовал себя неуютно, словно тайно подглядывал за приёмными родителями. Хотя иногда и садился у них в ногах, уже не прислушиваясь, как раньше, а просто наслаждаясь тишиной и покоем, которые в этот момент заполняли их дом.

Какое-то время после полученного от разъярённого Мильта «нравоучения» Гордо его не то чтобы избегал, но без нужды на глаза не попадался – не от страха, а от стыда. А когда ссора затянулась, Гордо, мучимый мрачными мыслями и совестью, как-то набрался смелости и спросил у приёмной матери, навсегда ли они с дядей поругались. Ясна некоторое время с удивлением рассматривала Гордо, со страхом ожидавшего ответа (и причиной его страха было отнюдь не опасение относительно возможной затрещины за дерзкий вопрос)... и улыбнулась. Гордо редко видел такую улыбку у тёти – ласковую и немного грустную.

- Нет, малыш, что ты. Конечно, не навсегда. Скоро всё образуется. Не бойся.

Наклонилась и легко коснулась губами его щеки. И Гордо снова почувствовал себя как на той поляне, где она спасла его от волка. А вскоре всё действительно наладилось.

Вход в штольню находился за лесистым пригорком, в распадке, за которым тянулась довольно обширная пустошь с резко взмывавшим вверх по ту её сторону кряжем отрога гор. Древняя заросшая подлеском дорога огибала пригорок с юга, но Гордо не было нужны идти по ней – он двинулся через лес напрямую. Было уже за полдень, времени было не так чтобы много, и потрудиться предстояло усердно – учитывая обещание Ясны не пустить его в дом до тех пор, пока он не вымоется и не выстирает одежду, домой желательно было добраться засветло, рассчитывать на милость тётки не приходилось.

Одежда всё ещё была сыровата, поэтому Гордо решил снять её перед входом в штольню – сам-то он в любом случае вымажется в угольную пыль до невозможного состояния, но хотя бы одежда будет не в таком плачевном виде, легче отстирать. Зябко, конечно, придётся в подземелье, ну да в сыром исподнем вряд ли сильно лучше.

За такими мыслями он перевалил через пригорок и начал спускаться. Ещё минут через пятнадцать лес отступил, и он оказался на краю заросшего невысоким кустарником распадка. В полутора сотнях метров от него чернел вход в штольню... а рядом со входом курился дымком небольшой костерок, у которого примостилась на куче валежника человеческая фигура.