Беглый в Варшаве 2

Глава 1

Стук в дверь мастерской оказался настойчивым, но сдержанным. За пару месяцев приучил всех сторонних что это обязательно. Некоторые пытались выеживаться, но рано или поздно им надо было что-то починить, отрегулировать или настроить. При повороте головы от настольной лампы, к зеркалу, в отражении которого была видна входная дверь, мой взгляд задержался на часах: половина одиннадцатого. Неспешные шаги в коридоре предшествовали стуку в дверь. Голос дежурной сестры прозвучал ровно и почти с извинением:

— Константин, к вам посетитель. Говорит, что очень срочно.

Выйти в коридор удалось быстро. Лаптев стоял у стены, опершись плечом о радиатор, и типа внимательно осматривал кафельный пол. Он был в гражданском пальто, с поднятым воротником, с небритым лицом и уставшими глазами, как после ночного дежурства, на котором покемарить не было возможности. Взгляд поднялся, как только я приблизился.

— Разговор есть, — тихо бросил он и повёл меня по коридору, в сторону стоматологии. — Закрыто? Отлично. Тогда тут и поговорим.

За закрытой дверью он снял шапку, медленно облокотился на стол и посмотрел в упор.

— На меня ночью попытались напасть.

— Кто?

— Не уверен, кто именно. Но не местные, это точно. Действовали грамотно, слаженно. Прервали акцию внезапно. Кто-то их остановил, или напугал, пока неясно. Идет проверка.

Пауза повисла в воздухе.

Конечно проверка идет… И сейчас все причастные трясут всю свою агентуру. То что я у него прохожу по этой линии, это к бабке не ходи. Сейчас начнет нарезать задачи…

Как будто специально, Лаптев дал мне закончить мысль и потом продолжил:

— Теперь о главном. Те адреса из конверта. Нужна предельная плотность наблюдения. Фото, звук, контакты, перекрёстные связи. Появились признаки активности. Один из объектов вчера ночью принимал посылку. Данные неполные, но подозрения серьёзные.

Пришлось кивнуть и уточнить:

— Сроки?

— Немедленно. Сегодня. Максимум — до конца завтрашнего дня. Думаю, у нас есть всего несколько дней, пока они не предприняли страхующих мер.

Затем Лаптев достал конверт, аккуратно развернул его и протянул вперёд:

— Фото Бруно Штольца. Того самого, с Джованни. Сегодня утром, по их официальной версии, упал с крыльца посольства. Получил тяжёлые травмы. Сейчас лежит в больнице на Прушкова. Под охраной польской милиции и наблюдением своих посольских.

Взгляд скользнул по чёрно-белому изображению. Уверенный подбородок, высокий лоб, аккуратный пробор. На фотографии он улыбался, как на обложке журнала о загородной жизни.

— Думаю, ты меня понял, — тихо закончил Лаптев. — Начинай. Если получится, нарой хотя бы что-то.

* * *

Капитан уже собирался уходить, но моя рука вытащила из под халата папку. Обычная канцелярская папка с белыми тесемками. Он обернулся, вопросительно прищурился. Движением мной было ему предложено остаться ещё на минуту. Папка, со всем содержимым, пересекла расстояние между нами и оказалась в его руке.

— Что это? — спросил он, медленно развязывая тесемки. — Опять фото?

Кивок был почти незаметным. Слова прозвучали сдержанно:

— Там не просто фото. Там задокументирована целая сеть, со всеми связями. Маршруты передвижения, места встреч, звукозапись разговоров. Перечень установленных контактов. В основном фигуранты в рясах, католические священники, но есть люди из нескольких западных посольств. Всё сведено в единую схему.

Лаптев пролистал несколько листов. На одном — крупный план лица итальянского ксендза, рядом — подросток, зажатый между скамейками. Далее — схема костёла с пометками. Потом — фотографии тайников, расписания встреч, фрагменты переписки.

Губы капитана сжались в тонкую полоску. Глаза вспыхнули хищным огнём. Он замер, будто под действием наркотика, впитывая каждую строчку, каждую фотографию и все подписи под ними.

— С ума сойти… — тихо проговорил он. — Тут не просто покровительство. Тут… Структура… Финансирование… Политическое прикрытие… Если всё это — правда… — он поднял на меня горящие огнем глаза.

Рука у него дрогнула. Лист с таблицей осел на колени. Пальцы перешли к следующему вложению — список лиц, среди которых мелькнули фамилии людей из Лодзи, Кракова, даже Вроцлава.

— Что-то из этого проверено уже официально? Или только наблюдение?

— Всё через мои каналы. Источники негласные. Официальных запросов не делал.

Лаптев резко поднял голову. Взгляд его был уже не просто внимательным — в нем появилось то, что всегда меня настораживало еще в прошлой жизни в Свободных Мирах: азарт.

— Слушай, это может быть просто бомбой и подарком одновременно. Их можно начинать вербовать. Вот этого из Кракова, например, — он ткнул пальцем в фото старого ксендза, — если грамотно поджать, будет работать за идею. Или хотя бы за молчание. А вот этот, — он повернул страницу и ткнул в кадр с молодым священником у машины, — хотя и совсем зелёный, но у него есть доступ в дипломатический клуб. С него можно тянуть многое…

Оторваться от выражения его лица мне не удавалось. Су#а!!! Ни тени сочувствия, ни малейшего сожаления. Только алчное любопытство и горящий интерес к возможностям, которые могут ему открыться и трансформироваться в новое звание, должность… Педофилия, изнасилования, сломанные детские жизни — всё это не вызывало ни дрожи в голосе, ни намёка на внутреннюю борьбу. Только личный интерес.

Пауза повисла тяжелая. Потом он поднялся, аккуратно собрал папку, прижал к груди и произнес с холодной уверенностью:

— Не дергайся пока. Поиграем с ними. Это может стать твоим билетом наверх, если всё сделать правильно и тихо. Я свяжусь…

Он застегнул пальто, и не прощаясь, направился к выходу. Шаги по кафельному полу отдавались глухо, как выстрелы по картонной мишени.

Дверь за ним закрылась почти беззвучно. Но ощущение грязи и дерьма осталось, как после падения в выгребную яму.

Связь с "Другом" была установлена мгновенно. Внутри нейросети голос искина прозвучал спокойно:

«Задание?»

«Проанализировать все возможности и разработать сценарий нейтрализации педофильской сети. Без участия местных правоохранительных сил. Только наши внутренние ресурсы. С полным зачистным контуром.»

Пауза. Затем уточняющий вопрос:

«Уточните, речь идёт о всей сети или об отдельных ее элементах?

«О всей. Приоритет: безопасность несовершеннолетних. Цель: полное уничтожение сети с последующим вскрытием её внешних кураторов.»

«Подтверждено. Запрос направлен в подсистему "Помощника". Согласование начато. Через 48 минут будет сформирован первый вариант операции.»

Затем связь перешла на второй канал. "Помощник" откликнулся без задержки:

«Принял исходные данные. Предлагается сочетание мягкой ликвидации с последующим вскрытием. Модули "Муха", "Птица" готовы. Для дезинформации использовать инсценировку внутреннего конфликта между клерикалами и представителями спецслужб. Ожидаем подтверждение.»

Внутри вспыхнула мысль: пока местные играют в вербовку, пора готовить эндшпиль и мат. По всем правилам. И без пощады.

* * *

Вечерний воздух Варшавы уже пах дымком угольных печек, слякотью подтаявшего снега и чем-то знакомым — терпким, как выдох уставшего города.

Вечером, как обычно, после смены и короткого доклада "Другу", был включен маршрут к медучреждению. Инна в этот день задержалась — практические занятия по медицине, да ещё с проверкой знаний старшим врачом. На всякий случай, рядом в салоне — небольшой портфель с двумя наборами инструментов и аптечкой. Варшава не отпускала, упрямо подсовывая сюжеты.

Машина подкатила во двор медучреждения плавно, без звука. Низкое солнце резало глаза, отражаясь от белой штукатурки.

Вместо привычной тишины и дежурного сторожа — гудение генератора, кабели под ногами и на фоне фасада особенно выделялся огромный странный синий автобус с символикой крупными буквами «TVP» и повёрнутой в сторону варшавского телецентра спутниковой тарелкой.

В правом борту автобусной телеаппаратной, распахнутая настежь дверь, и полячка в дорогом пальто и ярком шарфе, обвивающим плечи, которая сейчас разыгрывала нехитрый женский спектакль под названием «скандал». Она без всякого стеснения голосила над головой худого телеинженера, который то опирался на косяк, то прикуривал уже пятую сигарету подряд.

— Марек, ну ты с ума сошёл! У нас остаётся час до эфира. Один час! Где перегон?

Инженер, опираясь на косяк, вяло стряхивает пепел на тротуар:

— Было сказано — нет сигнала. В центре проблемы с приёмом. Езжай сама, если хочешь — так будет быстрее. У меня и без тебя день насыщенный.

— У тебя насыщенный?! — она даже повысила голос, — Это же репортаж о детях из интерната, к которому мы готовились всю неделю. Редактор сожрёт меня живьём, если кассета не окажется у него на столе в ближайшие сорок минут!

Инженер не стал спорить. Протянул пластиковую кассету:

— Вот. Иди сама. На тебе лицо — ты и объяснишь, почему всё не по плану. Меня сегодня не хватит.

В этот момент из дверей больницы показалась Инна. Белый халат аккуратно свернут в руке, волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились, придавая усталому лицу мягкость. Улыбка появилась при виде знакомой машины.

— Уже всё? — прозвучал вопрос, когда она подошла. — Домой?

Она кивнула, поставив сумку на заднее сиденье.

Только включился зажигание, как к двери машины метнулась та самая полячка.

— Прошу! Очень прошу! Подбросьте в телецентр. Срочно! Передать редактору отснятый материал! Пожалуйста!

Инна повернулась, взглянула на неё. Секунда тишины.

— А у нас разве такси? — голос был не злым, но твёрдым.

Полячка будто споткнулась на полуслове. Но не отступила.

— Вы — врачи. Значит, знаете, что значит ответственность. Там всё — репортаж о детях-инвалидах, подготовка к эфиру длилась неделю. Я не могу подвести. Умоляю, подвезите. Пять минут — и исчезну.

Я решил вмешаться в противостояние двух пани:

— Ну что? Нам всё равно по дороге.

Кивок Инны означал согласие. Женщина влезла, аккуратно прижав кассету к груди, словно ребёнка.

Полячка вздохнула с облегчением и, прижимая к груди кассету, села на заднее сиденье.

— От всей души благодарю. Не представляете, как вы выручили.

Мы выехала со двора. За спиной остался автобус с развернутой антенной и нервно курящий инженер, который уже искал в кармане зажигалку для следующей сигареты.

Глава 2

Внутренним импульсом была дана команда "Другу": стянуть к телецентру все свободные дроны. «Нива» скользила по вечерним улицам Варшавы, подсвеченным холодными фонарями и редкими витринами. В салоне воцарилась лёгкая, почти театральная тишина. Но мысли внутри меня не утихали. Кадры с фальшивыми купюрами, видео Джованни, сбой в передаче сигнала через спутниковую тарелку — всё причудливо сплелось в одну картинку.

— Скажи Магда, — Глаза поднялись к зеркалу заднего обзора, а мой голос был ровным и вежливым, — а можно ли... ну, просто взглянуть на то, как делают телепередачи? Чисто из любопытства. Никогда не бывал в настоящем телецентре.

Пассажирка оживилась. Голос ее зазвучал мягче:

— Правда интересно? Это можно устроить. Считай, ты уже гость нашей редакции. У тебя редкий случай — за один вечер и помог, и экскурсию получил. Как зовут?

Имя было произнесено чётко. Она улыбнулась:

— Работаю в отделе региональных новостей. В кадр пока не тяну, но по коридорам провести могу.

Пока машина сворачивала на парковку у здания телецентра, сигнал ушёл через нейроинтефейс, в нашу сеть. Где-то тут, меня уже ждет моя орава дронов. Их задача — построить трёхмерную карту здания, выявить ключевые точки и маршруты перемещения информации. Пара "Мух" отделилась незаметно, проследовав за Магдой и оператором, который встречал ее у служебного входа. Один дрон закрепился у вентиляционной решетки на третьем этаже, второй, меняя внешнюю форму, замер у стойки на потолке монтажной.

— Проходи, — голос Магды отозвался из тёмного коридора, — Только аккуратно, тут каждый метр — техника, а техника у нас, как люди: если не выспались, глючит.

Далее последовало небольшое фойе с кафельным полом и шумной аппаратной за стеклом. За пультом сидел уставший мужчина в свитере с оленями, нажимал кнопки, что-то бубнил себе под нос. За его спиной мелькнули два молодых техника. Один жевал бутерброд и смотрел в сторону дверцы холодильника. Другой перебрасывал кабели с одного пульта на другой.

— Здесь аппаратная. Здесь пишут и передают в студии, — поясняла Магда, — Там, на втором этаже — главная монтажка. А вон туда — не заглядывай, это к режиссёру. Если не видит кофе, становится опасен.

Она вела уверенно, как хозяйка. "Мухи" снимали всё: схемы подключения, движение сигналов, имена на бейджах, двери с кодовыми замками, список смен и схему эвакуации при пожаре. В сетке "Друга" уже складывалась структура отдела новостей, технической части, отдела эфира и спецхранилища. Визуальные отпечатки каждого сотрудника, передавшего хотя бы одну кассету за последние три месяца, пошли в архив.

— Вот здесь монтируем. Тут — линейная, тут — озвучка. А дальше архив.

— А видеокассеты с улиц сюда приносят?

— Конечно. Через нас всё идёт. Некоторые по договору, некоторые — как частные репортажи. А иногда бывает и интереснее. Не спрашивай.

Сказано было с улыбкой, но в голосе скользнул намёк на второе дно.

В этот момент из соседнего коридора вышел плотный человек в костюме, с бейджем «Koordynator techniczny»(Технический координатор). Он узнал Магду, кивнул и исчез в комнате с зелёной лампой над дверью.

— Там стоит наш главный сервер. Его охлаждает система, похожая на те, что у американцев. Но работает, как ни странно.

Пока Магда показывала студию, "Друг" получил полный набор ключей доступа к архиву за три последних дня. Один из операторов, неосторожно оставивший пропуск на столе, был сфотографирован в девяти проекциях.

На экране импланта замерцала карта. Телецентр оказался куда интереснее, чем казалось снаружи. Особенно двери с гравировкой «Nadawanie z opóźnieniem»(Трансляция с задержкой).

— Ну как тебе? — спросила Магда, когда мы вернулись к машине.

— Очень профессионально. Масштаб впечатляет.

Она кивнула, улыбнулась, но на губах заиграло нечто большее, чем просто удовлетворение от экскурсии. В глазах был интерес.

Машина выехала с территории телецентра, оставив позади здание, внутри которого "Друг" продолжал собирать элементы мозаики и складывать интереснейший позл под названием «Варшавский телецентр».

* * *

Машина еще выруливала с парковки телецентра, но сразу же стало ясно — вечер будет томным и скорее всего незабываемым. Инна, сидевшая на переднем сиденье, молчала… Но как!!!

— Душа моя, не молчи так громко, лучше ругайся!

— Ты думаешь?

— Однозначно… Как минимум полегчает…

Через пару секунд грянуло:

— И долго ты собирался со своей этой... Магдой флиртовать? Или там у вас экскурсия с элементами раздевания?

Дыхание ее сбилось, но все равно возразить мне не дали.

— Это что вообще было? Она ж тебя глазами съела! Прямо при мне! Ну да, конечно, как тут устоять перед тёткой, которая носит юбку короче профессиональной этики!

Ее указательный палец яростно и обличительно тыкал в воздух.

— Она ж фактически грудью на капот легла! У неё бюст словно прицельный комплекс — навёлся, захватил цель и прижал. Ох уж эти журнашлюхи!

— Дорогая, а ты заметила, что ее, как ты назвала прицельный комплекс, навелся на меня, а попал в тебя?

Машина плавно затормозила перед светофором. Но мое скромное и полностью логичное утверждение никак не остановило бурю на пассажирском месте.

— И не смей мне говорить, что это "просто экскурсия"! Экскурсия — это когда ты смотришь, а не когда тебя ведут, покачивая бедром, с видом на декольте, в монтажку!

Пауза на вдох, и сразу продолжение:

— Я тебе больше скажу! Эта твоя Магда…

Светофор сменился, но рука Инны легла на рычаг коробки:

— Подожди! Я не закончила! У неё взгляд как у хищной чайки — сожрать и не поперхнуться. А ты у неё — как бесплатный сэндвич в кулёчке! Уж не знаю, где у тебя там интеллект…

На этой фразе мне стало даже немного смешно, но смеяться было нельзя. Это бы усугубило.

— И вообще, хочешь — проводи свои "экскурсии" с кем хочешь. Только учти: если ещё раз увижу, что ты так на какую-то курву смотришь... я устрою тебе прямой эфир с кастрюлями. Без монтажа. В прайм-тайм!

Последние слова прозвучали особенно театрально.

— Точно Инка!!! В прайм-тайм!!!

И после наступила тишина. Глубокая, как в студии перед прямым включением. Инна отвернулась к окну, но глаза у неё блестели уже не от злости. Там уже читалась забота, обида, и желание остаться единственной.

"Друг" в нейроинтерфейсе выдал осторожное сообщение: «Регистрирую эмоциональную турбулентность. Рекомендую шоколад и молчание.»

Шоколад был в бардачке. Молчание — под вопросом. Вспомнив свой богатый семейный опыт из прошлой жизни и невероятную силу воли из этой, я взял паузу. Как там у театрального корифея: "Не делай паузу без нужды, а уж если взял её, то тяни её сколько сможешь!". Это выражение приписывают Сомерсету Моэму, и похоже он был сильно прав…

— И чего ты молчишь? — Прозвучало с нотками подозрения прозвучало через добрый десяток минут.

— Думаю душа моя…

— И о чем, если не секрет?

— Как заслужить прощение такой божественной, такой красивой…

— Начни с того, что поцелуй меня в ж#пу!

Мой искренний вопрос был изображен двумя бровями, лихо поднявшимися к самой макушке.

— То же начнешь издалека…

— В койку или лучшую варшавскую кондитерскую, дорогая?

— Конечно в кондитерскую, мимо спальни мы все равно не пройдем.

* * *

— Значит, Nowy Świat(Новый Свет) 35, Варшава, — произнес я с интонацией варшавского таксиста.

— Слушай, ты ведь помнишь это место? — Инна склонилась над мной. — Мы тогда брали там вкуснейший торт для дяди Вацлава.

— А он потом сказал, что это единственное, ради чего стоило жить.

— Тогда постарайся, чтобы этот вечер тоже стал таким.

— Уже стараюсь.

Кондитерская «Blikle» на Новом Святе манила запахом ванили и горячего шоколада ещё с тротуара в настоящем и с 1869 года в прошлом. Дверь с изящным витражом неохотно поддалась, впуская нас в сияние зеркал, латунных кофе-машин и царство пирожных, от вида которых даже самые упрямые диеты сдавали позиции без боя.

Инна, едва переступив порог, заметно повеселела. Ветер на улице сдул остатки обиды, а витрина с эклерами окончательно растворила всю нашу драму сегодняшнего вечера.

— Моя божественная и прекрасная, что прикажешь из этой оды польской гликемии? — с придыханием шепнул в самое ухо, чуть склоняясь к ней.

— Прикажу два «взрывных» эклера с ганашем, штрудель с маком, горячий шоколад и… — она сделала театральную паузу — …и чтобы ты пил чай, а не это «своё кислое варево из сухофруктов». И сидел молча, но с немым восхищением.

— Хочу заметить, со всем своим почтением, моя госпожа… ничего не слипнется?

— Не дождешься!

Только после этого железного обещания, кивнув в знак того, что ее информация дошла до меня, занял очередь. Позади зашуршали тёплыми голосами две пожилые дамы в нарядных беретах, обсуждая новые туфли на витрине обувного магазина через дорогу. В воздухе витала атмосфера доисторической дипломатии — разные конфеты, как аргумент мира.

За столиком у окна Инна сняла перчатки, аккуратно сложила их, осмотрелась и чуть кивнула:

— Тут красиво. А ты, выходит, не совсем безнадёжен. Знал, куда пригласить даму.

— Лучшее место в городе. Тут даже серьезные люди забывают о служебном долге и дезертируют снее ради штруделя.

Официант в белоснежной рубашке и с безупречно выглаженным фартуком подал заказ. Дымящийся шоколад в тонких чашках и десерты, каждый из которых был настоящим произведением искусства. Вилка в руке Инны загарцевала над тарелкой, мучительно выбирая с чего начать.

— Смотри, как красиво, — произнесла она, поддевая край эклера. — Вот бы и в жизни всё было так. Немного ванили, чуть терпкости и чтоб сверху сахарная глазурь.

— А внутри — начинка, которую можно съесть только ложечкой. Остальное — расплескается.

Инна засмеялась.

— Философ ты, однако. Особенно под эклер.

— Когда такая дама рядом…

— Смотри, а то ещё один комплимент — и я тебя окончательно прощу.

— Только один?

— Ладно. За штрудель можно и два. Но вот за телестудию — только если закажешь мне коробку макарунов на вынос.

Официант, будто предчувствуя развитие событий, уже нёс деревянную коробочку с эмблемой «Blikle». Принял торжественный вид и, переглянувшись со мной, торжественно подал её Инне.

— Вуаля. Как и просила, моя душа. От всей кондитерской Варшавы — только тебе.

Пальцы Инны сжали коробку.

— Вот теперь можно и домой.

— В койку или на кухню, дорогая?

— На кухню. Сначала чай. Потом — может быть.

На выходе Инна держала меня под руку. А в отражении витрины мимоходом заметил, что на её лице всё ещё оставался оттенок улыбки. Значит — живем!

Глава 3

Пока Инна скидывала туфли и деловито командовала электрическим чайником, а затем скрылась за дверью ванной, внутренний взгляд машинально вернулся к нейроинтерфейсу. Плавно всплывшее уведомление в правом углу поля зрения означало, что "Друг" закончил обработку данных о варшавском телецентре.

Визуальный пакет открылся на полном 3D макете здания с подробной разметкой по этажам. Каждый узел, каждая линия, каждая телекамера — всё было прорисовано с компьютерной скрупулёзностью. Центр вещания оказался куда сложнее, чем можно было подумать вначале. Несколько монтажных, отдельный пульт выпускающего редактора, технический архив с уникальными ключами доступа, две параллельные линии связи — одна официальная, вторая слабо замаскированная как резервная, но ведущая совсем не туда, куда должна.

Люди, отмеченные метками, распределились по уровням: режиссёры, монтажеры, охрана, инженерная группа, редакторы. Данные по каждому — краткая биография, степень вовлеченности, связи, вероятность подверженности влиянию. Несколько фамилий были знакомы по другим эпизодам — одна из них даже всплывала в связи с финансированием мероприятий "Солидарности".

В финале отчёта раздался спокойный голос "Друга":

«Структура телецентра полностью смоделирована. Каналы внешней и внутренней передачи установлены. Доступ возможен через четыре независимых точки. Ключевые фигуры отмечены. Какие указания по дальнейшему плану действий?»

«Друг» делаем следующим образом…

Только я закончил озвучивать план нашей акции, как Инна хлопнула дверью ванной. Запах ванили и мятного геля проник в комнату.

* * *

Следующим днем, пятничный вечер будто застыл в напряжении. Воздух стал вязким, как кисель, улицы опустели, лишь трамваи продолжали своё движение, гремя на поворотах, как будто в тревоге.

За два часа до этого в так называемый «прайм-тайм», десятки тысяч телезрителей проживающих в варшавском воеводстве не отрывались от просмотра документального фильма по каналу TP1 (Telewizja Polska 1). В нем подробно с доказательствами были представлены вопиющие факты педофилии среди католического духовенства.

Около двадцати одного часа от системы наблюдения начали поступать первые сигналы. Сеть дронов, в том числе несколько зондов, плотно накрывшие территорию Варшавы и Варшавского воеводства, сообщали о начале массового передвижения людей.

Сначала это выглядело как обычные вечерние прогулки. Но слишком уж слаженные колонны, слишком однонаправленные потоки. Направление совпадало — в сторону католических приходов. Очень многих. Почти одновременно. Некоторые из них фигурировали в материалах расследования, переданных ранее Лаптеву. Другие — только вчера были отмечены «Другом» как однозначно связанные с сетью священников, промышляющих тем, о чём теперь не молчат.

Телевизоры включались в домах не сами по себе. Люди стучали в двери соседям, телефонная сеть разом оказалась перегруженной. На одном из каналов, под логотипом государственного телевидения, ровным голосом диктора звучало:

— Согласно журналистскому расследованию, в Варшавском воеводстве раскрыта организованная сеть священников-педофилов. Более тридцати представителей духовенства причастны к преступлениям против несовершеннолетних. Документально подтверждено — епархия скрывала эти факты на протяжении многих лет.

А потом что-то щёлкнуло в головах людей. То ли боль, то ли стыд, то ли ярость. Началось с тихих выкриков у костёла Святого Иосифа. Затем бросили первый камень. Через пять минут взлетели бутылки с горючей смесью.

«Западный фасад прихода на улице Гжибовской охвачен огнём», — ровно сообщил «Друг».

Окно нейроинтерфейса открыло сразу шесть локаций. В каждой из них — толпы, крики, огонь, разбитые стёкла, бегущие священники, сбитые двери, выброшенные на мостовую облачения, за которыми тянутся следы крови и сломанных судеб. Кто-то лупил доской по церковной скамье. Кто-то волок за волосы священника, пытавшегося выбраться через служебный вход.

У костёла Святого Станислава раздался выстрел, потом второй. Какой-то поляк в пальто кричал:

— Мой сын повесился из-за тебя, подонок! Где ты был, епископ?! Где был, когда он умолял спасти его?!

«Передача на канале телевидения синхронизирована, — доложил «Друг». — Наше расследование дублировано на частотах радио. Народная реакция превышает прогноз на сорок три процента. Начинается неконтролируемая эскалация.»

Инна вышла из спальни босиком, накинув халат, держа в руках чашку чая.

— Что происходит? — спросила она тихо. — Только что слышала выстрел, как будто в прямом эфире.

Губы сами выдохнули:

— Это только начало.

* * *

Сумерки продолжали медленно опускаться на центр Варшавы, как пыльное покрывало на мебель в покинутом доме. Над костёлом Святого Станислава поднимались серые клубы испарения — тепло от нагретых стен ударялось в промозглый январский воздух.

Сначала у входа собралась пара человек. Мужчина в ватнике, женщина в косынке. Потом ещё трое. Потом десяток. Никто не расходился. Люди молчали.

— Я его сюда приводила! — вдруг выкрикнула пожилая женщина с дрожью в голосе. — Я верила им! Верила!

— Хватит покрывать извращенцев! — поддержал кто-то из глубины толпы. — Это не храм, это логово антихриста!

Раздался звон стекла. Молодой парень с рваным шарфом метнул бутылку в верхнее витражное окно. Цветное стекло не выдержало и разлетелось брызгами — багрово-синими, зелёными, словно рассыпались грехи на тротуар. Толпа замерла на долю секунды, потом вспыхнула, как сухой хворост.

— Они нас годами учили молчать, — выкрикнул кто-то. — Пора говорить!

Костёл был обнесён решёткой, но она лишь подчёркивала театральность происходящего. За ней, у главного входа, застыл молодой полицейский в форменном пальто. Рядом стояли ещё двое. Все трое молчали, не двигаясь.

— Приказ — наблюдать. Не вмешиваться. Только если будет угрозa жизни, — передал дежурный офицер по радиосвязи, и это услышал каждый из них.

Толпа рванула вперёд.

Кто-то повалил ограду, кто-то схватил урну и швырнул её в двери костёла. Глухой удар, звон, хруст дерева. Женщина в светлом пальто подошла и со всей силы ударила зонтом по бронзовому распятию над входом.

— Моему сыну было восемь! — закричала она, а голос её сорвался и перешёл в вой.

Полицейский шагнул было вперёд, но напарник остановил его рукой.

— Ещё рано, — прошептал тот. — Смотри, но не вмешивайся.

Над толпой развевались обрывки плакатов. Один из них гласил: «To nie wiara, to hańba!» (Это не вера, это позор!)

С ближайшей улицы послышались сигналы автомобилей. Кто-то затянул старую, забытую песню, превращая её в траурный марш. Люди всё прибывали. Уже собралось несколько сотен.

У витража появился мужчина в костюме, седой, с лицом чиновника. Он попытался что-то сказать, но его слова утонули в шуме, а потом его лицо залепили яйцом.

В этот момент толпа взорвалась окончательно.

«Погром начался, — ровно отметил «Друг» в интерфейсе. — Фаза первая. Народная реакция — стихийная. Агрессия направлена на объекты культа. Полиция пока не активна.»

Под ногами затрещала плитка. Люди скандировали: «Sprawiedliwości! Sprawiedliwości!» (Справедливости! Справедливости!)

Пламя вспыхнуло у бокового входа. Кто-то поджёг кучу газет, брошенных к двери. Звон. Крик. Кто-то упал, кого-то подняли. Один из полицейских спрятал лицо под шапку, глядя в сторону. Второй вытащил рацию, но ничего не говорил. Только слушал. Началось.

* * *

Окно приходского дома первыми не выдержало натиска людей. С глухим хрустом рама ушла внутрь, осыпав комнату стеклянным дождём. За ней в помещение хлынула толпа. Кто-то схватил стул, кто-то вырвал занавеску с гвоздями, кто-то просто толкал других, не разбирая, что под ногами.

Первой полетела в окно тяжёлая связка исповедных записок. Листы разлетелись по ветру, закручиваясь в воздухе, как белые мухи. За ними вылетела толстая книга — «Parafia 1971–1980». Кто-то уже дербанил её на отдельные страницы, швыряя клочья в лица тем, кто ещё стоял снаружи.

— Смотрите, вот! — выкрикнул высокий парень с синяком под глазом. — Они всех записывали! Фамилии, имена, грехи! Всё!

Люди рванули к шкафу, вырывая из него регистраторы, хрупкие тетради, исписанные вручную. Один из подростков выдернул альбом с толстой кожаной обложкой. Раскрыл его прямо на полу.

— Что это за фотки? — голос прозвучал удивлённо, потом хрипло: — Это... дети.

Толпа сгрудилась вокруг. Кто-то зажёг фонарик. На страницах — улыбающиеся мальчики, нарядные девочки, все младше десяти. А рядом взрослые в чёрном. Те самые, кого видели на литургиях. Кто-то держал кадило, кто-то читал проповеди. Тот, что вёл крестный ход, и преподавал катехизис.

— Вот он! Этот ублюдок крестил мою дочь! — заорал мужчина с покрасневшим лицом, ударив пальцем по снимку. — Этот! С золотым крестом на груди! Помнишь, Марыся?!

Женщина рядом всхлипнула и отвернулась.

Вдруг кто-то опрокинул лампу. Масляное пятно растеклось по полу. Искра — и полыхнуло. В огне затрепетала занавеска. Один из регистраторов вспыхнул мгновенно, как сухая кора. Люди отшатнулись, но никто не стал тушить. Напротив — кто-то подложил ещё бумаги, другие оттащили в огонь скамью, кто-то сдёрнул скатерть с алтарного столика и бросил следом.

— Пусть сгорит всё, — бросил низкий голос от входа. — Чтобы и памяти не осталось от этой нечисти.

Чёрный дым потянулся в потолок, запахло гарью и воском. За стенами снова загомонила толпа, кто-то стучал по дверям, кто-то закричал «Gasimy to!» (Тушим это!), но никто не вошёл.

Пламя лизало иконы. Дерево трещало, словно вопило. Священные книги одна за другой исчезали в оранжевом пекле, как сожжённая правда.

В небе завыли сирены, но было уже поздно.

«Подтверждаю, — донёсся сигнал от «Мухи» в интерфейсе. — Пожар начался в южной комнате приходского дома. Вероятность внешнего поджога — ноль. Всё спровоцировано внутренними действиями. Толпа находится в состоянии аффективного всплеска.»

На улице продолжали собираться люди. Кто-то плакал. Кто-то снимал происходящее на «Яшики» и «Зениты». Кто-то просто смотрел, как пылает дом, где еще недавно хранили чужие грехи.

Глава 4

Хруст снега под подошвами без следа растворялся в общем гуле. Перед костёлом Святого Креста уже горели свечи, люди несли самодельные плакаты, но атмосфера больше не напоминала митинг, это была улица суда. Без адвокатов и без срока давности.

Кто-то заметил фигуру в сутане, крадущуюся к боковому входу. Пожилой мужчина, сгорбленный, с натянутым капюшоном. Несколько подростков переглянулись, потом бросились следом. Через пару секунд — крик.

— Он был там! Он был на фото!

Указующий палец дрожал. Толпа замерла, затем начала двигаться. Медленно. Уверенно.

Священник понял — не сбежать. Попытался ускорить шаг, но ноги не слушались. Скользкий снег, неудачный поворот, и тело рухнуло на ступени. Посох отлетел в сторону.

— Стоять! — выкрикнула женщина в пальто, с разметавшимися волосами. — Вы знали! Вы все знали! И молчали!

Кто-то подошёл ближе. Не ударил. Но плюнул. В лицо. Смачно, с отвращением. За ним — ещё один. И ещё.

— Где ваш Бог теперь? — спросил мужчина с перебитым носом. — Он молчит? Как вы?

Священник закрыл голову руками. Не молился. Не оправдывался. Только сжался в комок, будто пытался стать меньше и незаметней.

— Вот так же они сжимались, когда вы… — женщина осеклась, не договорив. В голосе прорезалась боль.

Полиция не вмешивалась. Стояла у ворот, пряча глаза.

Один из подростков кинул в ксёндза пачку фотографий. Те рассыпались по ступеням, словно обвинения на суде.

— Это не вы? Или всё же вы?

Тишина повисла над площадью, тягучая, как гарь от сгоревшего дома. Из динамика где-то неподалёку продолжал звучать репортаж: «По данным прокуратуры, уже возбуждено более двадцати дел...»

В ответ — лишь плевки. Не удары. Не кровь. Только презрение.

А сверху, с крыши соседнего здания, объектив «Мухи» фиксировал каждую эмоцию. Каждый взгляд, каждый дрожащий подбородок.

* * *

Рассвет не принёс Варшаве покоя. Небо было серым, будто и оно не решилось занять чью-то сторону. Слабый ветер гнал по мостовой пепел. Запах горелого дерева и воска стелился по улицам, словно след от отступающей веры.

Более десяти приходов — в огне. Где-то горели крыши, где-то дымились уже руины. В одном месте пылал только вход, в другом — всё здание. В костёле Святого Войцеха кто-то выбил витражи, оставив только пустые рамы, через которые теперь внутрь смотрело серое утро.

«Друг» прислал рапорт о том, что полиция наконец вмешалась. Это происходило без сирен и без показного насилия, только оцепление с щитами.

Священников вытаскивали без наручников через задние двери, садили в фургоны и увозили. Люди не кричали, только смотрели с надеждой на правосудие. У всех без исключения была в глазах жажда правды. Именно правды, а не мести или крови.

На площади перед архиепископством было тихо. Лишь снег хрустел под ногами и тишина звенела в ушах.

Разбитая статуя лежала у подножия лестницы. Каменный Иоанн Павел II смотрел в небо мраморными глазами, из которых скололись ресницы. Левая рука, оторванная от тела, валялась рядом, будто больше не благословляла, а хотела просить прощения.

На постаменте, неровно, красной краской было выведено: «Bóg widzi. I milczy»(Бог видит. И молчит.).

Рядом кто-то поставил зажжённую свечу, без крестного знамения и без слов. И это было самое страшное для Ватикана, их власть над людьми уходила из рук, как песок сквозь пальцы.

Один из офицеров милиции, наблюдая за этим, поправив воротник, прошептал:

— Это конец.

Коллега рядом лишь покачал головой:

— Нет. Это начало. Получается, все что нам говорили комиссары правда… Матка боска…

«Муха» зависла под кованым карнизом, снимая площадь сверху. «Друг» в режиме реального времени вёл анализ эмоциональных паттернов. Уровень страха у толпы сейчас очень близок к нулю. Уровень ярости начал спадать, как говорят — люди перегорели. Оставалась только усталость и молчание.

Как у Бога, который всё видит… И молчит…

* * *

Газетные киоски раскрыли ставни ровно в семь утра. На первой полосе "Życie Warszawy" (Жизнь Варшавы) — крупный заголовок: «Варшава: ночь вандализма». Под ним черно-белое фото разбитой статуи и столб дыма на фоне костёла, и подпись: «Неустановленные лица устроили погромы в нескольких приходах. Ведётся следствие.»

Меня удивило следующее: это было официальное варшавское издание, выходившее с 1944 года, с сильной завязкой на правительственную риторику, тем более сейчас во время военного положения, введённого в еще декабре 1981 года, до нашего с Инной приезда.

Католическое радио начало утреннюю проповедь в эфире с траурной интонацией.

— Мы молимся за тех, кто впал в заблуждение. Мы просим прощения у Господа за тех, кто позволил злу завладеть сердцем. Это провокация, это испытание. — Голос диктора звучал тихо, но в нём нет ни капли раскаяния за совершенные святошами преступления, только страх перед будущим.

Но на улицах всё иначе. Утренние трамваи набиты молчаливыми людьми. Никто не говорит, никто не читает газеты. Друг на друга стараются не смотреть, больше в окно, на собственные перчатки, в пол. И в этом молчании людей не апатия.

Мужчина у газетного киоска, только развернув свежий номер «Życie Warszawy», тут же сминает его и бросает его в урну. Недалеко, женщина в очереди у булочной срывает с шеи крестик и кладёт его в карман. И все это без надрывных криков, и призывных лозунгов. Просто нет больше доверия у людей, ни к словам, ни к символам.

(Сцены основаны на реальных событиях, связанных с разоблачениями педофилии в Католической церкви Польши, но хронология немного изменена и детали драматизированы.)

* * *

В архиепископском дворце, в сердце Варшавы, окна закрыты изнутри тяжёлыми шторами. В воздухе висит запах ладана, холодного кофе и пота. За массивным столом шестеро мужчин в чёрном. Один из них, архиепископ Войцех, бледен, как побелка на стене. Остальные — викарии, советники, кураторы.

— Мы не можем молчать, — начинает старший секретарь, поправляя очки. — Это уже не просто скандал. Это бунт паствы.

— А кто его запустил? — голос худощавого ксёндза с южным акцентом звенит от злости. — Думаете, это случайность, что такой фильм показали в вечернее время, да еще и по Первой программе? Да это не подпольщики, это сами коммунисты! ПОРП! Они ж давно ищут, как нас уравнять с грязью! Сначала были "антиклерикальные карикатуры", теперь вот — документалистика! Не удивлюсь, если и сценарий им писали в здании на Новогродской…

— Люди. Народ. Их слишком долго держали в неведении, — тихо говорит викарий Козьминьский. — Мы сами дали им повод.

Молчание. Капли дождя начинают стучать по витражам. Где-то вдалеке завыла сирена.

— Нам срочно нужны новые назначения, — резко встал архиепископ Войцех. — Приходы не могут оставаться без настоятелей. Даже если сгорели. Даже если разнесены в щепки!

На стол бросают список. Пальцы быстро пробегают по строкам:

"Św. Stanisława" — временный настоятель: ks. M. Grzelak

"Najświętszego Serca Jezusowego" — ks. T. Książek

"Św. Krzyża" — закрыть на реконструкцию, отправить циркуляр о молитве за жертв"

— А мессы? — спросил кто-то, не поднимая глаз.

— Покаянные. Во всех уцелевших приходах. Без проповедей. Только молитва. И молчание.

— Как объясним прессе?

— Провокация. Всё спишем на провокацию. "Mała grupa ekstremistów inspirowana z zagranicy"(Небольшая группа экстремистов, вдохновлённых из-за рубежа) — привычно отвечает пресс-секретарь, даже не глядя в записи.

Архиепископ медленно поднимается и кладёт руки на стол. В голосе звенит старческое упрямство:

— Мы выстоим. Выстояли после Швеции. Выстояли после Москвы. Выстоим и сейчас. Бог простит. Люди — может быть.

* * *

Совещание в здании Центрального комитета ПОРП проходило за закрытыми дверями. Стены, покрытые матовой отделкой, впитывали голос каждого выступающего. На повестке — чрезвычайная ситуация в Варшавском воеводстве. За овальным столом — все ключевые фигуры: от первого секретаря до кураторов идеологического блока и представителей МВД. У каждого — растерянность, тревога, раздражение.

— События последних суток — это не спонтанный всплеск народного гнева, — сухо начал один из заместителей, перебирая в руках фотографии сгоревших приходов. — Это чья-то профессиональная работа, с прицельной подачей.

— Кто из наших дал отмашку на этот репортаж? — раздалось с другого конца стола. — Кто подписал выпуск в эфир? Откуда вообще взялись эти кадры? Это не любительская съёмка!

Начальник отдела по связям с телевидением откинулся на спинку стула, и, чуть помедлив, выдавил:

— Никакого официального решения не было. Передача попала в сетку как документальный вклад местной студии. Монтаж произведён в ночную смену, перед самым эфиром. Инициатор — некий Станислав Косек. Операторская группа — фрилансеры. Проверяем.

— Косек? Да он же в прошлом году пытался пробиться с проектом о коррупции в Минздраве! — всплеснул руками другой. — Этот неугомонный. Но кто его пустил в аппаратную?

— Там тоже смотрим, — пробормотал голос из профильного отдела ЦК.

Заседание продолжалось почти два часа. Одни говорили о провокации. Другие — о влиянии западных спецслужб. Кто-то шепотом намекал даже на вмешательство КГБ, дескать, «им это выгодно, чтобы католиков прижать». Но к концу встречи слово взял генерал Ярузельский. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово врезалось в сознание присутствующих.

— Всё, что сегодня произошло, конечно, вне плана. Но, откровенно говоря, для нас это подарок. Святоши в панике. Солидарность замолчала. Впервые за год люди на улицах говорят не о забастовках, а о грязи, которую скрывала ряса. А мы... мы остались в стороне, и это очень хорошо для всей партии.

Никто не перебивал. Только кто-то незаметно кивнул.

— Если появятся ещё подобные сюжеты — смотреть сквозь пальцы, — продолжил он. — Но каждый эпизод — только с доказательной базой, чёткой, документальной. Без провокаций. Без вымысла. Поймаем кого-нибудь за ложь — сожрут нас, и не подавятся.

Совещание закончилось. Протоколы ушли под гриф. А в хранилище "Друга" уже лежали аудиозаписи и визуальные сканы обеих встреч: у архиепископа и в ЦК партии. Снимки сделаны с разных точек. Ни одна тень не осталась неучтённой. Даже слова, сказанные в полголоса, были очищены от шума и переведены в текст.

Глава 5

Массивное здание на Лубянке дышало тишиной. За массивными дверями отдела, в комнате оборудованной защитой от всевозможных систем прослушивания, собрались семеро. У стола, покрытого зелёным сукном, сидел генерал-майор Измайлов, человек с жёсткими скулами и взглядом, от которого по спинам подчиненных часто ползли мурашки. В руках он обычную канцелярскую папку без единой надписи, но каждый в комнате знал, о чём пойдёт речь.

— Кто доложит по Варшаве? — его голос прозвучал ровно, но в нём не было ни капли терпения.

Подполковник, зам начальника отдела и одновременно главный спец по линии научного анализа, слегка откашлялся и выдвинул вперёд свою папку.

— За последние трое суток произошло два очень интересных события, оба классифицированы как достоверные. Во-первых, происшествие у посольства ФРГ: очевидцы из числа польских охранников сообщили о вмешательстве некоей птицы... слишком умной, слишком точной в своих действиях. Удалось получить запись с камеры наших польских коллег, которые запечатлели момент удара и последующего падения гражданина ФРГ, Штольца Бруно.

— Он жив? — перебил генерал.

— Да, но в крайне тяжёлом состоянии. Под круглосуточной охраной поляков и наблюдением посольских. Немцы сделали вид, что поверли в несчастный случай, но я уверен, что таких совпадений не бывает.

Измайлов кивнул. Доклад продолжился.

— Второй момент: объективно это скандал века. Телевизионная передача вызвавшая массовые беспорядки, утрата авторитета католической церкви во всем мире — европейские и американские таблоиды подхватили волну. Перегруппировка влияния внутри самой «Солидарности». Но интереснее другое: этот сигнал был перехвачен в прямом эфире нашими средствами и при анализе параметров, выявлены признаки стороннего вмешательства. При изучении структуры был выявлен так называемый «25 кадр» с призывом: «Бей педофилов!». Сигнал на телецентр шел с околоземной орбиты. Наших спутников, как и космических аппаратов других стран в этом секторе космического пространства нет. Техническими средствами контроля подтверждена работа и активность неизвестных беспилотных платформ над Варшавой.

— А что у нас по "Инопланетянину"? — Измайлов поднял глаза.

Сотрудник, отвечающий за сбор и обработку информации по армянским террористам-националистам, раскрыл другую папку.

— Объекты по-прежнему находятся в Армении. Активность ниже допустимого порога. Хотя задействованы элементы нелегальной технологической сети. Местные территориальные органы ведут круглосуточный оперативный контроль. Пока нашего вмешательств не требуется.

— Значит, ситуация более-менее штатная, — тихо проговорил генерал. — Кто есть в резерве?

— Иванихин. Свободен, под прикрытием научного сотрудника. Имел ранее контакт с объектом, который сейчас в Варшаве. Знает его, знаком с его привычками, способом мышления. Более того, лейтенант стал более осторожен, но в сложной обстановке способен на самостоятельные решения.

Измайлов помолчал.

— Хорошо. Оформляйте командировку. Без шума. Без согласований с польской стороной. Связь — только через меня. Официальная версия…

— Сейчас в Польше проходит научный симпозиум по ультразвуковой диагностике.

— Подходит. Иванихин! — генерал повернулся к лейтенанту, — не подведи, дело очень серьезное.

* * *

Окно в служебном кабинете Измайлова оставалось закрытым третий день. Сигаретный дым стелился по стенам вверх и медленно просачивался через вентканал куда-то наружу. Генерал-майор практически не садился. Ступал медленно, размеренно, будто взвешивал своими шагами вероятности возможных событий. Ожидание первого полноценного доклада из Варшавы тянулось мучительно. И только утром третьего дня раздался звонок по защищенной телефонной линии. Зеленая лампочка под диском загорелась ровным светом.

— Слушаю, — голос Никодима Ивановича несмотря на нервы, даже не дрогнул.

Из трубки прозвучало:

— Позавчера прибыл в Варшаву под прикрытием. Обосновался. Подготовил отчет по результатам работы за трое суток. Разрешите доложить?

Генерал кивнул, хотя лейтенант этого нем видеть.

— Докладывай.

Голос Иванихина, не смотря на молодость был уверенным:

— Фигурант разработки действительно находится на территории Польши. Убедился лично, не раскрываясь. Легальное прикрытие соответствует статусу гражданского специалиста. Внешне не проявляет признаков активности, выходящей за рамки служебного и бытового поведения. Но вскрылся один момент…

— Какой?

— Офицер особого отдела, который курирует госпиталь, похоже плотно работает с нашим фигурантом.

Измайлов отложил папку и вслушался внимательнее.

— Почему так думаешь лейтенант?

— Когда я пришел к нему навести справки о нашем фигуранте, к него на столе лежала пухлая папка. Такая, какую заводят на источники, товарищ генерал.

— Пухлая говоришь…

— Так точно.

— Интересно было бы на нее взглянуть Дмитрий.

В разговоре возникла пауза. Генерал думал.

— Вот что, предприму я кое-какие меры для этого, будь готов в любое время суток к этому вопросу.

— Понял Филипп Иванович.

— Что еще?

— Мой, анализ маршрутов передвижения, совпадает по времени и месту активностью в радиочастотном диапазоне. Наши технари запеленговали излучения не классифицируемых средств, в радиусе двухсот метров от местонахождения объекта. В основном это госпиталь в Легионово, и место его проживания с женой. Все это позволяет утверждать о наличии тесной взаимосвязи. На третий день моего пребывания, техслужбой была перехвачена серия коротких кодированных пакетов, направленных на спутниковый канал. Методика шифрования им неизвестна. Технология неизвестного происхождения.

В трубке повисла пауза. Потом голос лейтенанта продолжил:

— Также польской наружкой были выявлены признаки скрытой съемки дипломатических объектов, включая здание посольства ФРГ и участок вокруг костела Святого Креста. Объекты наблюдения — лица, предположительно связанные с разведсообществом ФРГ и несколькими польскими духовными структурами.

Генерал прошёлся к окну. Тонкая линза льда покрывала стекло.

— Каковы твои предположения?

— Профессионально работает неизвестная нам разведструктура, вероятно с центром управления в Варшаве. Есть признаки интеллектуального управления с элементами машинного самообучения, подобные работы ведутся последние лет десять… Косвенно установленные характеристики аппаратуры не принадлежит ни одному из известных нам типов, следовательно определить страну страну стоящей за этими действиями не представляется возможным. Аналоги тоже не установлены. Визуальное наблюдение не дало вообще никаких результатов.

В это время в коридоре раздался шорох. Измайлов прервал разговор:

— Повиси немного лейтенант… — и приоткрыл дверь.

Вошёл майор Сергин, выложил на стол сводку:

— Свободен!

Закрыв за майором дверь, вновь подошел к трубке, откуда снова раздался голос Иванихина:

— По совокупности признаков, могу с уверенностью утверждать: в Варшаве действует группа, способная контролировать пространство на уровне, недоступном даже лучшим подразделениям технической разведки всех стран ОВД. Объект по-прежнему вне зоны прямого воздействия. Продолжаю наблюдение.

— Продолжайте, — тихо произнес генерал. — Но осторожно. Нам нужно не подвиг и чудо, а тихая системная работа. И живой объект, в полном сознании.

— И еще, товарищ генерал. Электромагнитные аномалии впервые были зафиксированы в день прибытия фигуранта в Польшу.

— Я понял лейтенант. Конец связи.

Разговор оборвался. В комнате снова повисла тишина. Дым медленно поднимался к потолку, размывая контуры люстры. Измайлов тяжело опустился в кресло.

* * *

Утро началось с телефонного звонка. Голос в трубке сообщил сухо и без эмоций:

— Борисенок! Немедленно прибыть в отдел. Срочно!

Кабинет особиста был окутан серой тенью, как и лицо сидящего за массивным столом офицера. Капитан Лаптев не стал тратить время на любезности со мной. Встал, с грохотом отодвинув стул и вышел из-за стола.

— Ты совсем с ума сошёл?! — голос его вибрировал от злости. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Кто тебе разрешал сливать этот материал?!

Рядом, у двери, застыл в ожидании какой-то гражданский, однако только слушал и не вмешивался.

— Какой именно материал вы имеете в виду? — спросил я ровно, хотя по лицу можно было понять, что мое напряжение достигло предела.

— Не валяй дурака, Борисенок! — рявкнул Лаптев, бросая на стол кипу вырезок из газет и сводок. — Этот сюжет на польском телевидении. В прайм-тайм! Час пик! Кадры из костела, фото, показания детей! Подписи. Всё! Ты что, святого духа включил? Решил сам суд вершить?

— Информация на телевидении попала не по моему приказу. Никому её не передавал. Ни лично, ни через Магду, — мой голос был спокоен, но в душе полыхнуло.

— А кто, по-твоему, это сделал?! Ты, может, думаешь, материал сам выскочил от тебя и побежал в телецентр? У меня только два варианта: либо ты передал его Магдалене по глупости, либо намеренно. А это уже другое дело.

— Возможно, кто-то с нашей стороны получил доступ, — попытался вставить гражданский, но Лаптев резко махнул рукой:

— Не перебивай, Казимеж…

«Ага… Тип этот поляк и скорее всего из подобной структуры…».

Поэтому, мной сразу был сделан запрос «Другу»:

«У нас есть что-то на этого Казимежа?»

Ответ последовал мгновенно:

«Капитан Залевский, из польской контрразведки».

Между тем Лаптев продолжал метать громы и молнии:

— Тут дело пахнет самоуправством и срывом операции. Меня лично сегодня вызывали на ковер. Шум на всю страну! Папаша из Нунциатуры уже подал ноту протеста. Посол Ватикана грозит скандалом. Посол ФРГ в истерике. Вопрос: кто слил?

«Видел я, как готовили и передавали эту ноту… Вот и этот материальчик будет во второй серии...»

Костя молча открыл папку, положил перед Лаптевым несколько фотографий. На них — кадры, которых не было в репортаже. Другие лица. Другие даты.

— Этот материал не публиковался. Значит, утечки с моей стороны не было. Сюжет сделали поляки. Возможно, на основе другого источника.

Капитан Залевский подошёл ближе и посмотрел на фото:

— Этих действительно не было. Значит, возможно, параллельный канал. Или у кого-то нервы сдали. Мы давно подозревали нескольких журналистов. Надо обязательно проверить!

Лаптев не стал сразу отвечать. Несколько секунд он изучал лицо Кости. Потом выдохнул, но в голосе остался холод.

— В следующий раз, если хоть одна бумажка уйдёт без моего ведома, будешь объясняться не передо мной, а перед генералом. И поверь, его кабинет менее уютен.

Я кивнул и спокойно убрал папку обратно в портфель.

— Вот что капитан… Я не твой агент, хотя бы потому, что никаких подписок о сотрудничестве не давал. Ты попросил меня помочь, я взялся за эту работу. Один раз я уже тебе объяснял «ху из ху», смотрю ты не понял. Поэтому иди на х#й сам, и передай то же самое своему генералу… Понял?!

— Свободен пока, но никуда, кроме госпиталя и работы. Все перемещения — только по согласованию. И скажи своей Магде, чтобы поменьше болтала.

У выхода обернулся:

— Её звать Магдалена. И она, в отличие от некоторых, никому не врёт. Ты стукачами своими командуй, а мне ты никто, и звать тебя никак!

Дверь за мной закрылась тихо, но окончательно.

Глава 6

Коридор был не пуст. Тишина тягучая, как патока. Прямо у кабинета — неожиданная встреча. Высокий лоб, слегка взъерошенные волосы, настороженный взгляд. Как будто случайно лейтенант Иванихин оказался в этом месте и в это время.

— Ну здравствуй, Костя, — его голос был слишком спокойным. Почти вкрадчивым. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Хотя, если подумать, именно здесь ты и должен быть…

— Звучит двусмысленно. А ты что тут делаешь, лейтенант? — мой взгляд скользнул мимо, будто оценивая пустоту позади.

— Рабочие вопросы.

— Ясно… — фраза повисла в воздухе.

Пауза затянулась. Оба оценивали друг друга — без суеты, почти без движений, как два шахматиста перед началом партии.

Иванихин слегка улыбнулся, но взгляд оставался холодным.

— Передавай привет в центр. Пусть не забывают, кто здесь на передовой, — я кивнул и направился в сторону выхода.

Шаги прозвучали особенно громко, словно здание само прислушивалось.

В голове прозвучал холодный и уверенный голос «Друга»:

«Принято. Устанавливаю плотное наблюдение за объектами: Иванихин, Лаптев, Залевский. Использую беспилотники с модулем глубокой аналитики. Распределяю контроль по зонам активности.»

* * *

Этот вечер выдался на редкость снежным. Сквозь белую завесу в окна моей мастерской пробивался неон дальнего перекрестка, мигающий то алым, то зелёным. В помещении стояла тишина, а в голове пустота. Мой мозг только что категорически отказался принимать информацию. «Друг» только что по второму разу завершил доклад по ситуации с телецентром. Нужна небольшая пауза.

Закрыв надежно дверь, я вытащил из тайника медробота с последней прошивкой и лег под массаж.

Полчаса весь мир ждал меня. Как только робот вернул меня к норме, я сразу же переключился на вторую линию, мои кремневые солдаты демонстрировали обнаруженный архив видеоматериалов и подпольную типографию, о которых сообщили недавно внедрённые дроны.

«За последние двенадцать часов было выявлено два места возможного хранения копий записей, — начал голос «Друга», одно из них представляет собой бывший подвал коммерческого здания на улице Ягеллоньской, где размещается типография. Никакой внешней рекламы, внутрь заходят только одни и те же лица, в основном мужчины от сорока до шестидесяти. Аппаратура — аналоговая, но качественная, судя по звуку работы — ротационные машины.

В памяти всплыл случай в Абхазии, когда пришлось разыгрывать целую операцию по дезинформации местной агентуры через прибрежные кафе и фальшивые отчёты. Тогда всё удалось провернуть через радиосигналы, сейчас же требовался живой контакт.

«Дроны установили: в подвал регулярно проникает некий мужчина, возможно — редактор. Печатают ночью, работают в респираторах. Через два этажа выше — благотворительное агентство, как прикрытие.»

«Кто заказчик продукции? — прозвучал мой вопрос «Другу».

«В процессе идентификации. Но имеются основания полагать, что часть продукции отправляется за границу, в том числе в Рим, через западные посольства. Пакеты с продукцией, дипломатической почтой покидают страну. В дипучреждения для доставки используется персонал под видом медицинских курьеров.»

«Что еще «Друг»?»

Нейроинтерфейс развернул в окне фотографии, трех мужчин, один из которых в очках, другой с заметным родимым пятном на левой щеке, третий — худощавый, с выраженными скулами и бесцветными глазами. Под ними имелась пометка: «подозреваемые польской спецслужбой в распространении данных о священниках».

«Принято «Друг». Операция «Клише» стартует завтра вечером. В приоритете — изъятие исходников и установление цепочек распространения. Как всегда без шума и свидетелей. Проникновение в типографию в ночное время. Подготовить «Птичку», пару «Мух» и два наземных модуля.

«Выполняется. Ожидается подтверждение от «Помощника» по маршрутам отхода.»

Что-то в этих подпольных печатниках меня настораживало даже больше, чем даже церковники. Их лица не выражали страха, только спокойствие, и даже решимость. А за таким поведением исполнителей, как правило, всегда стоит кто-то сильный и как правило хорошо информированный. Возможно, Ватикан уже начал действовать, не будет же он смирно сидеть, когда его по всей Польше гоняют ссаными тряпками…

На этом моя мысль оборвалась — в кухонном уголке переделанный и модернизированный электрочайник громко щёлкнул термореле, извещая меня о том, что надо немного отвлечься, бо завтра будет жарко.

* * *

Ночь окутала Варшаву плотным, влажным мраком. Лишь редкие окна со светом напоминали о присутствии жизни. Город спал, не зная, что под одной из многоэтажек, в подвальном помещении нового дома по улице Капуцынской, кипит другая, куда более тревожная жизнь.

Операция началась ровно в два ноль-ноль. Под видом разной живности, рой дронов проник во двор. Замок на дверце полуподвала не был вскрыт, но за тридцать секунд все роботы были внутри. На всякий случай, за спиной остался наблюдатель со встроенной аппаратурой сканирования и подавления сигналов, управлением развернутой сетью охранных датчиков, а также специально выделенным каналом для подачи тревоги.

Помещение оказалось куда больше, чем ожидалось. Первый зал — типичная типография: резаки, ротапринты, столы с клише, кипы бумаги с символикой "Солидарности", а также антисоветские листовки с призывами к восстанию. Всё это аккуратно задокументировано "Мухами" и скопировано через микрозонд-перехватчик в локальное хранилище.

За второй дверью находилось нечто иное. Неожиданно сильный запах химии ударил в нос. Красный свет. Фотопленки на катушках, кинопленка на барабанах, широкоформатные фотоувеличители, киномонтажный стол. На многочисленных отпечатках и пленках детские тела, сцены насилия, с участием ряс на фоне узнаваемых интерьеров костёлов и гражданских в домашних интерьерах.

««Друг»! Ищи студию, она должна быть здесь!»

Находка была шокирующей. Оставлять это место без надзора, означало допустить новые преступления. Поэтому мной было принято решение активировать два протокола немедленно.

««Друг», установить слежение за каналами передачи информации отсюда. Зафиксировать каждый отпечаток, каждый контакт!»

Ответ прозвучал мгновенно:

— Команду принял. Связь с Фрозиноне, Бременом и Сан-Паулу установлена. Имеются транзакции на итальянском, испанском и польском. Выявлены три зашифрованных адреса получателей.

Следующий приказ прозвучал холодно, без колебаний:

— Всем фигурантам, опознанным по фото- и киноматериалам, в течение ближайших суток провести введение препарата F-6 для временной химической кастрации. Обеспечить их неспособность к сексуальному насилию. Срок действия — до 120 часов.

Зонд "Куница" уже вернулся с образцами ДНК, взятыми с многочисленной одежды найденной в костюмерной студии и фотокиноматериалов. Операция была проведена быстро и без оставления каких либо следов.

На часах было 03:42. Город продолжал спать.

* * *

Ровно неделя прошла с того самого вечера, когда на государственном телевидении Польши впервые прогремела правда, похоронившая былой образ непогрешимой Церкви. За это время страсти не утихли — наоборот, разгорелись с новой силой. Казалось, Варшава дышала ожиданием.

В девятнадцать тридцать, как и в прошлый раз, эфир открылся кадрами ночного города. Голос диктора звучал сухо и отстраненно, будто рассказывал не о преступлениях против детей, а о дорожном строительстве.

— В продолжение расследования, начатого на прошлой неделе, мы публикуем новые, ранее неизвестные материалы, — прозвучало с экрана.

Первым пошел короткий фрагмент, записанный камерой спрятавшейся «Мухи» в архиепископском дворце. Голоса были хорошо различимы, речь шла о том, как "пресечь клевету", "выставить это провокацией коммунистических спецслужб", "отрицать всё". Один из епископов с резким южным акцентом прямо произносил:

— Главное — выдержать первые дни. Всё забудется. Мы — не первые, кто прошёл через грязь. Главное — не допустить новых утечек.

Затем шёл репортаж о ночном обыске типографии, работающей под крышей одного из отделений "Солидарности". Камера, несмотря на приглушённый свет, ясно показывала оборудование для цветной фотопечати, химикаты, катушки 35-миллиметровой плёнки, чётко организованные каталоги с пометками по возрасту и национальности.

Голос диктора не дрогнул, когда перешёл к самому страшному:

— Во второй секции типографии, тщательно замаскированной под склад макулатуры, обнаружена действующая киностудия. По предварительным данным, именно там велась съёмка педофильского контента.

На экране промелькнули кадры — без тел, только интерьеры: детские кровати, яркие простыни, рясы, висящие в углу. Окна заколочены. На стене — звукоизоляционные панели.

Далее диктор перешёл к вопросу логистики:

— В результате совместной работы с таможенной службой и технической разведкой, выявлены конкретные случаи пересылки материалов педофильского содержания в диппочте посольств пяти стран. Среди них — ФРГ, Испания, Италия и ещё две, пока нами не называемые.

Фотографии дипломатических мешков, грузящихся в багажники посольских автомобилей, сменялись изображениями паспортов. Особое внимание уделялось двум лицам — первому секретарю посольства одной европейской страны и военному атташе другой.

Наконец, диктор завершил эфир словами:

— Следствие продолжается. Ни один ребёнок больше не останется беззащитным.

Вся страна услышала это. И все понимали — в этот момент говорит Польша.

Глава 7

Неделя после первого репортажа выдалась тревожно тихой. Все воеводство замерло, как природа перед грозой. Но после второго репортажа, прошедшего на государственном телевидении, тишина взорвалась. Сначала — скрежетом открываемых створок окон, потом — гулом толпы, выплеснувшейся бурным потоком на улицы.

Первым под удар попал архиепископский дворец. Люди выдвигались туда с разных сторон. Шли семьями, группами, парами, с флагами и самодельными плакатами. Впереди, молодые мужчины, чьи лица были перекошены яростью. Один из них держал на поднятых руках фотографию ребёнка с подписью: «Мне не поверили».

— Вы молчали! Вы покрывали это! — кричала женщина, сжимая в руках обгоревшую школьную тетрадь. — Мой племянник был у них!

Священники пытались закрыть ворота. Не успели. Ограждение рухнуло под напором. Один из охранников, оторвавшись от земли, отлетел к каменной стене. Его больше не видели.

Внутренний двор наполнился криками. Началась настоящая осада: разбивали окна, вытаскивали на улицу мебель, бумаги, церковные ризы. Всё бросалось в кучу и поджигалось. В огне горели позолоченные скульптуры святых, деревянные, резные, плача золотом. Над огнём плясала тень — словно сам Архангел Михаил спустился с небес и пришёл в ярость.

Вторая волна штурма разразилась у посольства Западной Германии. Люди перекрыли вход, попытались отцепить герб с фасада. Через несколько минут загорелась одна из машин с дипломатическими номерами. Внутри здания кто-то выстрелил в пса-охранника, и глухой вой начал растекаться по близлежащим улицам.

— Они знали! Перевозили это в своих мешках! — кричал парень в пыльной куртке, с забинтованной рукой. — Они соучастники!

Посольство Испании и Италии постигла та же участь. У входов дымились корзины с бумагами, кто-то выволакивал наружу флаги. Над балконом посольства Италии кто-то повесил огромный транспарант с надписью: «Ваш Бог умер вместе с нашей верой».

В офисах "Солидарности" по всей Варшаве происходили аналогичные сцены. Люди, верившие в справедливость, теперь чувствовали себя преданными. Штаб в районе Жолибож был захвачен особенно быстро. Толпа вломилась внутрь, разрывая на куски документы, закидывая краской портреты лидеров движения.

— Сопротивляются они! А снимали наших детей! — Прокричала старая женщина в чёрном платке, размахивая связкой старых газет.

Милиция снова вмешивалась неохотно. Лишь около полуночи на улицы вывели усиленные отряды ЗОМО. Их задача была ясна: сдерживать, но не подавлять. Руководство страны уже поняло: кто сегодня поднимет дубинку на этих людей, завтра сам будет повешен на фонарном столбе.

* * *

Здание МИДа Польской Народной Республики дышало холодом. В приёмной пахло кожей и полиролью, и только треск электромеханической пишущей машинки нарушал натянутую тишину. С самого раннего утра к зданию один за другим подъезжали автомобили с дипломатическими номерами.

В первую очередь пожаловались представители ФРГ и Италии. Два представительных дипломата, с одинаковыми портфелями и одинаково сдержанными лицами, были немногословны, но одинаковы и категоричны:

— Это недопустимо. Нарушение Венской конвенции, атака на дипломатические миссии, отсутствие надлежащей охраны — всё это будет доведено до сведения ООН.

Польский замминистра, сухощавый мужчина с серыми глазами, выдержал паузу, потом спокойно, но жестко ответил:

— Напоминаем, что в стране действует военное положение. Все права и свободы, включая неприкосновенность частной собственности, передвижения и свободы собраний, ограничены постановлением Государственного Совета. Настоятельно советуем дипломатам соблюдать уважительный нейтралитет и не вмешиваться во внутренние дела ПНР.

Последовал жесткий обмен нотами. Текст польской ноты был опубликован в полдень в "Trybuna Ludu"(Народная трибуна), с заголовком: «Bez ingerencji!(Дословно: Никаких помех! Но по смыслу больше подходит: «Никакого вмешательства!»)». Газеты социалистических стран перепечатали его практически без изменений.

В это же время в здании ЦК ПОРП проходило экстренное заседание. Первый секретарь выглядел уставшим, но собранным.

— Ситуация сложная, — говорил он, глядя на окружение. — Но она работает на нас. Общество в ярости, и сегодня это, народное возмущение не против нас. Да, последствия могут быть. Но если действовать аккуратно, этот шторм может снести ненужных.

Представитель МВД добавил:

— Есть веские основания полагать, что среди западных дипломатов имеются прямые курьеры этой сети. Уже собраны оперативные материалы. Приказ отдан — никого не выпускать без проверки, не взирая на дипломатический статус.

Почти сразу после окончания заседания поступило срочное сообщение из международного аэропорта Окенце.

Два дипломата — один из посольства Италии, другой из ФРГ — попытались экстренно вылететь из Варшавы на чартерном рейсе. Документы были оформлены через третью страну.

Но, когда они, сопровождаемые охраной, шли по взлетной полосе к небольшому реактивному самолёту, оба одновременно остановились, пошатнулись, схватились за грудь и рухнули на бетон.

Охрана бросилась к ним. Врачи из дежурной бригады аэропорта диагностировали тяжёлое соматическое нарушение — учащённый пульс, потерю ориентации, глубокую вегетативную дисфункцию.

На поверхности кожи в районе шеи, охраной дипломатов были обнаружены едва заметные микропроколы. Доставлены в ту же больницу, где ранее оказался Бруно Штольц, так как оба оказались нетранспортабельны, впав в пограничное состояние сознания.

Местные врачи развели руками. Анализы ничего внятного не дали.

Позже в телеэфир просочилась утечка: журналист одного из западных агентств, находившийся на полосе, успел сделать пару фотографий момента падения. Эти снимки начали циркулировать по посольствам.

А на виртуальном экране нейроинтерфейса мигали соответствующим цветом: «Объект-2» и «Объект-3» — нейтрализованы. Местоположение — стабильно. Сознание — подавлено».

— Сработали чисто, — сообщил «Друг». — Побочных следов нет. Могут быть спокойно обследованы и... использованы. Как Штольц.

* * *

Кабинет генерала Измайлова напоминал бронекорпус штурмовика ИЛ-2. Тесно и надежно. Половину стены занимала подробная карта Восточной Европы за серыми шторками, в углу затихарился телефон прямой связи с шефом «семерки». За окном глубокая ночь, в которой не было звёзд.

По нервам крепко ударил телефонный звонок спецсвязи:

Из трубки четко донёсся голос подчиненного:

— Лейтенант Иванихин. Есть результаты.

Генерал поправил очки и откинулся в кресле.

— Слушаю лейтенант…

— Объект установлен. Агент инопланетян находится в Варшаве.

Молчание длилось почти минуту. Потом генерал подался вперёд, сдвинув брови:

— Повтори ещё раз. Ты сейчас серьёзно?

— Повторяю дословно: инопланетный агент найден. Уверенность — девяносто пять процентов.

Измайлов сдержанно усмехнулся, прищурившись:

— А где остальные пять? В бутылке водки, которую ты распивал с местным ксендзом?

— Пять процентов — допустимая погрешность. Статистическая. Всё проверено и подтверждено тройной проверкой.

Генерал встал, потянулся, будто пытаясь сбросить накапливавшееся напряжение:

— Предположим, это правда. Что предлагаешь?

— Задержать объект. И этапировать в Москву. Срочно. Желательно — сегодня ночью. Есть план.

Ответ заставил генерала замереть, повернуться к карте и, не мигая, представить перед собой лицо лейтенанта:

— Ты с ума сошёл. Это Варшава. Не пригород Саратова. Там сейчас натовцы каждый второй подъезд пасут. Эвакуация объекта без крайней нужды, это показать им свою подгорелую жопу!

— Если упустим — второго шанса не будет, — спокойно ответил Иванихин. — Объект уже догадывается, что за ним наблюдают.

Генерал выругался сквозь зубы, потом сделал резкий шаг к столу:

— Всё. Сиди ровно на месте. К объекту — ни на шаг. Даже к забору его не подходи. Завтра первым рейсом вылетаю в Варшаву.

— Понял, — коротко ответил лейтенант.

Измайлов закончил разговор, положил трубку и на несколько секунд замер в темноте. Потом глубоко выдохнул:

— Нашёл, блин, инопланетянина на мою голову…

* * *

Солнце едва успело стать в зенит над горизонтом, когда на аэродроме Окенце приземлился рейс из Москвы. Самолёт коснулся полосы мягко, почти по-кошачьи, и через несколько минут у трапа показалась массивная фигура в сером пальто и модной фетровой шляпе. Внизу у трапа его уже ждал лейтенант Иванихин в чёрном пальто с поднятым воротником.

Генерал ступил на бетон, сделал несколько шагов и протянул руку, коротко кивнув:

— Поехали.

У «Волги», лейтенант открыл Филиппу Ивановичу заднюю дверь. Первым делом генерал спросил:

— Машина не наша?

— Нет, товарищ генерал. Выделена посольством.

Тот задержался на полсекунды, оглядел авто с холодным интересом, словно видел в ней больше, чем просто транспорт.

— Прослушка?

— Проверка не проводилась. Техники не успевали, только по приезду смогут провести свои мероприятия.

Генерал только хмыкнул.

— Тогда разговор отложим.

Машина тронулась. Через широкое лобовое стекло открывался заснеженный город. Улицы Варшавы, несмотря на полуденное время, казались чуть притихшими. Генерал молчал, уставившись на покосившийся балкон одного из довоенных домов, потом на бронзовую статую варшавской сирены, торчащую над заиндевевшим фонтаном.

— В сорок четвёртом шли вот здесь, — вдруг заговорил он. — Сначала артподготовка, потом пехота. За тем перекрёстком был дзот, крепко держали свою позицию, но мы его обошли по флангу... С Мищенко тогда были, сам ещё совсем мальчишка. Погиб на следующий день.

Лейтенант молчал, не перебивая. Генерал продолжал разглядывать улицы, на которых его почти сорок лет назад встретил ад. В голосе были оттенки не гордости, а некоего тяжёлого спокойствия, как у врача, видевшего слишком много крови, чтобы быть романтиком.

— Город многое помнит, к сожалению люди такое быстро забывают. Два-три поколения и все…

Машина медленно свернула к зданию посольства. Генерал выпрямился в кресле и снова стал сух, официальен, и непробиваем как броня. Перед тем как Иванихин вышел, чтобы открыть дверь мащины, генерал тихо произнес:

— В переговорную, там обсудим всё, помещение проверенное?

Тот лишь кивнул.

Глава 8

Помещение, выбранное для встречи, находилось в полуподвале одного из административных зданий посольского комплекса. Толстые стены, двойная дверь, никакой проводки, только специальная прозрачная мебель из оргстекла, мутные стекла с хаотичными углами наклона для непредсказуемого отражения лазерного луча и система вибрации оконного блока. Вот такой стелс 80-х годов. Воздух пах свежей побелкой, высохшей краской и тем специфическим запахом который всегда присутствует в казенных помещениях.

Генерал Измайлов вошёл, не спеша, слегка поводив взглядом по стенам. Сел за стол, не снимая пальто и кивнул:

— Начинай, лейтенант.

Молодой офицер был готов к докладу. Папка с закладками, фотоматериалы, выписки из польских архивов, распечатки радиоперехватов. Лейтенант докладывал чётко, без тени волнения.

— Наблюдение установлено на следующий день после моего прибытия в Варшаву. Объект обозначен как Борисенок Константин Витальевич, Родился: 11 августа 1961. город Гомель. В Польшу прибыл с супругой, гражданкой СССР, по линии Министерства обороны. Статус — гражданский специалист.

Генерал не перебивал, только пересматривал по которому разу фотоснимки, время от времени прищуриваясь.

— Установлены контакты с представителями польской медиасреды, а именно с Магдаленой Рутковской, сотрудницей варшавского телецентра. Также зафиксированы факты прямого участия объекта в оперативных мероприятиях. Характер действий выходит за пределы обычной деятельности.

Генерал приподнял бровь.

— Конкретней.

Лейтенант перелистнул страницу:

— С высокой степенью вероятности он участвовал в срыве операции западных разведслужб на территории Польши. Путем нейтрализация разведчика ФРГ Бруно Штольца. Есть обоснованные подозрения в контроле над линиями дипломатической связи ряда иностранных посольств. Считаю, что принимал непосредственное участие в раскрытии крупной педофильской сети, при этом предполагается использование технологий, не соответствующих уровню развития нынешней техники.

Измайлов резко поднял взгляд.

— Что именно?

— Медицинские манипуляции без следов вмешательства. Препараты направленного действия, вызывающие полное подавление гормональной активности. Использование малозаметных летательных аппаратов в городской среде. Контроль информационных потоков телецентра. Создание материалов, практически полностью разрушивших устои местной церковной вертикали и резко снизившие авторитет профсоюза «Солидарность».

Генерал тяжело выдохнул. Пальцы его нервно стучали по столу.

— И ты в этом уверен?

— На девяносто пять процентов. Совпадают профили. Логика действий нетипична для любой существующей службы. Полная адаптация к окружающей среде, высокая эффективность оперативных мероприятий в условиях полной изоляции и при высоком контроле со стороны властей, Можно даже сказать — полное пренебрежение властной вертикалью.

Генерал усмехнулся, но без тепла.

— А пять процентов?

— На случай, если он не инопланетянин, а просто гений, но работающий по чьей-то наводке. Вероятность чего, по моему мнению ничтожно мала.

Пауза повисла над столом. За окном полуподвала кто-то прошел, но не остановился. Генерал закрыл лежащую перед ним папку.

— Задерживать его пока не будем, только наблюдать. Слишком многое не подтверждено фактами, чтобы действовать. Тем более, здесь в Польше.

Лейтенант вопросительно посмотрел на генерала. Измайлов откинулся на спинку стула и пояснил:

— Ты сам свой доклад слышал? «С высокой степенью вероятности… есть обоснованные подозрения… считаю… предполагается использование...» У нас, ничего конкретного на этого двадцатилетнего парня нет! В сухом остатке, только твоя красивая гипотеза о том что он с другой планеты…

— Но если подтвердится, что это он…

— Тогда придётся решать иначе. Не по уставу. Потому что если он не человек, то и подход нужен нечеловеческий. Хотя… Если все что произошло в последний месяц в Польше… скажем так — его работа, то я хоть завтра представил его к «Герою», потому что он один выполнил титаническую работу за всех нас, не взяв за это не копейки.

Наступила тишина. Настольная лампа мерцала, словно внимательно слушала каждое слово и передавала куда-то выше.

— И кстати, пойдешь сегодня в секретку местных особистов и ознакомишься с материалом… как его?

— Капитана Лаптева?

— Именно… на нашего фигуранта. Санкция на это получена и шифровка о допуске тебя к изучению уже у их секретчика. Внимательно изучешь и сразу доклад, лейтенант.

— Ясно, товарищ генерал.

* * *

Наступившее утро было промозглым. Над Варшавой висел ледяной туман, будто город сам не хотел показывать, что в нём происходит. Генерал встал у окна служебного номера, затянутого тяжёлыми портьерами, и молча пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Лейтенант появился ровно в восемь.

— Разрешите доложить.

Измайлов не обернулся, только жестом пригласил войти. Доклад лейтенанта начался сразу:

— Мной изучены материалы капитана Лаптева. Весь материал на Борисенка — три раздела. Первый — служебная характеристика, второй — наблюдение, третий — особые случаи.

— И что же в особых? — голос генерала звучал спокойно, но с лёгкой издёвкой.

— Результаты его участия в расследованиях, оценка скорости выполнения порученных ему заданий и объема предоставленной им информации. Всё сопровождается неформальными заметками: «похоже на фантастику», «слишком быстро», «как он узнал?».

Измайлов наконец обернулся.

— И ты на этом основании делаешь вывод, что он не человек?

— Есть запись прослушки. Он один раз передаёт указания какому-то «Другу», и тот реагирует мгновенно, быстрее любой аналитической службы.

Генерал нахмурился:

— Этот «Друг» зафиксирован один раз?

— Да, один…

— Лейтенант, может у него просто группа?

— Он этого не скрывал от капитана Лаптева.

— И кто это?

— Он категорически отказался назвать имена участников группы. По неофициальной информации даже послал капитана по известному адресу, а когда тот пригрозил ему генералом, то послал и его…

— Профессионально парень поступил, уважаю. — И искренне рассмеялся. — То то, я удивился что этот самый генерал скривился, когда его попросил санкцию на ознакомление.

Молчание длилось почти минуту. Потом генерал поставил чашку на подоконник, стряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака и произнёс:

— Не верю.

— Но он…

— Слишком открыто, лейтенант. Если это был бы враг — он не стал бы посылать куратора и его начальника на три буквы. Или…

— Или он настолько уверен в своих возможностях, что ему просто плевать.

Измайлов усмехнулся, и впервые за утро в его голосе проскользнул интерес:

— Хорошо. Покажешь мне фигуранта…

Лейтенант кивнул. Генерал не любил повторяться. Машина уже ждала во дворе, с польскими номерами, серого цвета. Проверять её на прослушку смысла не было: говорить они всё равно в ней не собирались.

До госпиталя добрались быстро. Варшава по утрам пустовала: комендантский час сняли, но привычка к тишине осталась. На проходной дежурный даже не поднял брови, когда увидел спецпропуск. Двоих мужчин проводили по узкому коридору с фисташковыми стенами, выцветшими от старости.

— Он у себя в мастерской, — сообщил сопровождающий, грузный прапорщик с лицом вечного снабженца. — Сейчас как раз спокойное время.

Генерал шёл впереди, немного прихрамывая. Лейтенант — на полшага сзади. Открылась дверь, и тут же з глубины помещения донёсся задорный молодой голос:

— Сюда не заглядывайте — у нас тут женщины с голыми ногами!

Измайлов остановился.

— А вот теперь — стало интересно, — произнёс он почти весело и шагнул внутрь.

* * *

По выводу Измайлова, комната мастерской оказалась просторной, правда с видавшим виды столом, но искусно восстановленным и профессионально покрашенном. На нем сейчас стоял только что закипевший электрочайник необычного вида и два вида угощения: колотый сахар в мельхиоровой сахарнице с щипчиками и свежие баранки в небольшой хлебнице с прозрачной крышкой. Чашки и чайные ложки были в одном стиле с остальной сервировкой. Стены комнаты были выкрашены фисташковой эмалью, которая используется для покраски армейских КУНГов изнутри. Такой цвет выбрали не спроста, а по рекомендации ученных — чтобы у солдатиков меньше глаза уставали во время несения боевого дежурства. На на подоконнике стояли целой шеренгой разные растюшки в самом красивом виде, но которым было всё равно, кто здесь сегодня пьёт чай.

Походка и возраст генерала выдавали бывшего фронтовика — чуть прихрамывая, он оглядел комнату и кивнул.

— Зовут Измайлов, — произнёс он спокойно, садясь без приглашения за стол. — Генерал, а вы — Константин Борисенок?

— Совершенно верно, — кивнул я и уселся напротив. — Чай пить будете?

— Только с сахаром. Без лимона. У вас тут, вижу, хорошие баранки.

— Баранки привозные, из Белостока.

— Во как… Каким образом они тут оказались?

— Дружба у меня с ВТА, вот они и балуют меня, присылая с оказией…

Пока вода в электрочайнике набирала температуру, в голове мелькнул тихий, безэмоциональный голос «Друга»:

«Профиль собеседника совпадает с одним из архивов. Генерал-майор Измайлов Филипп Иванович. Начальник отдела по изучению аномальных явлений и ситуаций центрального аппарата КГБ. Входит в закрытую группу. Не является сторонником силового вмешательства в политические процессы».

— Удобное у вас помещение, — заметил генерал, беря одну из баранок и внимательно рассматривая. — Тихо. Чисто. И, как мне кажется, слишком спокойно, как для 82-го года.

— В Варшаве нынче каждый день как по лезвию. Спокойствие — это просто маска.

— Любите метафоры?

— Иногда они точнее отражают ситуацию, чем факты.

Глава 9

Измайлов усмехнулся, но глаза не улыбались. Чайник щёлкнул. Две чашки были разлиты, ложки положены рядышком. Баранки нашли своё место между ними.

— Расскажите о себе, Борисенок. Кто вы? И чем заслужили такую славу у капитана Лаптева?

— Техник по ремонту и обслуживанию медицинской аппаратуры и оборудованию. Это согласно записи в трудовой книжке, а факту — старший куда пошлют. Часто помогаю разобраться с тем, с чем другим не хочется возиться или они не могут справиться.

— Скромно. Особенно на фоне польского телевидения. Вы ведь знаете, о каком фильме идёт речь?

Короткая пауза. Глоток чая. Вкус — терпкий, с нежным привкусом бергамота.

Я спокойно пододвинул к себе телефон и набрал номер Лаптева.

— Слушаю!

— Капитан, ты знаешь такого генерала Измайлова?

— Он что у тебя?

— У меня пока пожилой мужчина, который представился генералом…

— Ты с у с ума сошел Борисенок! Ты хоть знаешь откуда он? Ты представляешь какие у него полномочия?

— Даю ему трубку, опознай. — И я протянул генералу генералу трубку.

Его разговор с капитаном был недолог.

— Уважаю… — Это были первые слова, после того как особист подтвердил личность гостя. — Продолжим Константин Витальевич?

— Знаю.

— Можете что-то добавить?

— Могу, только никто эту информацию не обнародует и вслух о ней не скажет.

Измайлов сделал вид, что не услышал.

«Друг», тихо и сухо сообщил:

«Тестирует реакцию. Проверяет границы дозволенного. Не раскрывайся».

— В Варшаве хватает сейчас странного. Особенно в марте.

— Удивительно, как много юмора у человека, работающего рядом с челюстями. А ведь и что-то откусить могут.

— Зубами люди часто говорят больше, чем словами. Особенно если не бояться и посмотреть внутрь пасти.

Измайлов кивнул, поставил чашку и посмотрел прямо в глаза:

— Предлагаю дружбу. Или хотя бы мирное сосуществование без враждебности. Вы мне интересны, Борисенок. Но пока мне неясно — опасны ли вы?

— Взаимно. Здоровое любопытство — это хороший первый шаг для начала взаимного сотрудничества.

— Но плохой в случае войны.

Наступило молчание. Снаружи завыла скорая, заскрипел под чьими-то шагами пол в коридоре. Приводить его в порядок я не стал, наоборот воспользовался идеей японских ниндзя. Они специально с внутренней стороны половой доски крепили крючки особой формы, которые издавали определенный звук, когда кто-то наступал рядом с ним. Таким образом каждый идущий издавал свою «музыку». Это была и сигнализация, и идентификация. И все это без электроники с их pn-переходами.

Генерал поднялся первым.

— Не прощаюсь. У вас, думаю, не последний пакет баранок.

* * *

— Товарищ генерал, а как насчет небольшого обследования вашего организма?

— Прямо здесь, или по врачам поведете?

— Здесь, так сказать в знак доверия?

После недолгого размышления генерал всё же согласился на мое предложение. Место было подготовлено заранее, без окон, без посторонних звуков и с установкой озонирования, типа люстры Чижевского и отличной вентиляции. Дверь с амортизатором закрылась за ними мягко. В углу стоял аппарат, больше напоминавший футуристический массажный стол. На самом деле это был медицинский робот последней модели «SKM-M16», прибывший с орбиты, где был собран по моему заказу и переправлен сюда.

— Раздевайтесь не нужно, — мягко произнёс я, открывая панель управления. — Аппарат работает через ткани. Даже через металл. Главное — спокойно лежать и полностью расслабиться.

— Не люблю, когда со мной работают без объяснений, — хмыкнул генерал, но лег. — Это не серийная модель. Где достали?

— Сам собрал. Этот аппарат умеет больше, чем думают некоторые.

Робот зашуршал приводами, сенсоры прошлись по телу Измайлова, как ветер по траве. Генерал слегка вздрогнул, но не двинулся. Лоб покрылся испариной — не от страха, скорее от напряжённой готовности ко всему.

«Начато полное сканирование», — раздался электронный голос в моем нейроинтерфейсе, с приятным женским тембром. — «Фиксируются множественные следы ранений: осколочные повреждения брюшной полости, застарелый перелом тазобедренного сустава, спайки в плевральной области. Хронический бронхит. Нарушение периферического кровообращения. Артериальное давление нестабильно».

Мне осталось только озвучить вслух, то что определил робот.

Генерал медленно выдохнул, и почти удивлённо произнес:

— Даже терапевт в санатории такого не говорил. И что теперь?

— Теперь небольшая коррекция, без вмешательств, без боли. Только восстановление некоторых функций вашего организма.

Робот активировал внутренние резервы. Мягкий свет скользнул по телу генерала. Волны тепла прошли по его позвоночнику, затихая в районе поясницы. Суставы щёлкнули, будто кто-то внутри провёл ювелирную настройку. Веки тяжело опустились, его дыхание выровнялось.

Пять минут — и Измайлов открыл глаза.

— Что за чёрт? Поясница не болит, колено не тянет, грудь как будто расправилась.

— Организм получил то, чего ему давно не хватало. Отдохните сегодня, не в коем случае не перенапрягайтесь. Завтра можно будет продолжить, если нет возражений.

Генерал поднялся, неторопливо подошёл к зеркалу у стены и покрутил шеей.

— Такое ощущение, будто вернулся в пятьдесят пятый год. Ещё бы водки, и на танцы.

— Молочка с булочкой, и на печку с дурочкой…

— Вот, вот!

— Это все завтра. Сегодня только покой.

Измайлов развернулся у двери и задержался на мгновение:

— Это между нами?

— Естественно.

— Тогда буду завтра в это же время. И… спасибо!

Аппарат затих. Внутри остался только ровный гул энергосистемы и короткий шепот "Друга":

«Контактный мост установлен. Он готов слушать. Вероятность сотрудничества — шестьдесят восемь процентов и имеется обоснованный прогноз роста».

Когда он вышел из мастерской, "Друг" снова подал голос:

«Он всё понял. Но пока не спешит сообщать наверх. Решение: продолжать наблюдение. Возможен союз. Поддерживаю осторожность».

* * *

На следующий день генерал появился у двери точно в оговорённое время, в руках аккуратный коричневый портфель. На лице — довольное, даже немного хитрое выражение. Войдя, без лишних слов поставил портфель на стол и достал из него плоскую бутылку с золотой этикеткой и две массивные хрустальные рюмки.

— После процедуры, конечно. За здоровье, раз уж пошли по этому пути, — бросил он с лёгкой усмешкой и занял прежнее место.

Процедура прошла ещё быстрее. На этот раз робот сосредоточился на сосудах головного мозга, легких и работе сердца. Закончив, отключился без звука.

Генерал встал, размял плечи и распечатал бутылку.

— Теперь можно. За Варшаву, за баранки, и за тот чёрт знает какой стол, который заставил чувствовать себя моложе на двадцать лет.

Рюмки звякнули. Напиток оказался мягким, с тонкой ноткой миндаля и дерева. Несколько минут никто не говорил, наслаждаясь теплом, расползающимся по груди.

Измайлов поставил рюмку и повернулся ко мне лицом, глаза его, как то разом потемнели.

— А теперь, к делу. Знаю я, кто ты такой. Ты агент, инопланетной цивилизации. И весь этот цирк с техникой и медициной, только прикрытие. Хватит крутить!

Пауза была долгой. В комнате стало ощутимо тише, как будто даже воздух решил нам не мешать.

— Это ошибка, — начал спокойно я. — Причем системная, поясняю: агент — нет, скорее Робинзон или беглый.

Генерал прищурился.

— Что значит Робинзон? Это что, новый метод инфильтрации?

— Сознание, с которым ты сейчас разговариваешь, попало в это тело не по доброй воле. Во время прыжка с парашютом, на учениях «Запад-81», Константин Витальевич Борисенок погиб. Его тело было повреждено, но сохранило возможность восстановления. Моё сознание… было перемещено сюда извне. И теперь мне приходится играть его роль в этом мире. Учиться быть человеком. А заодно, делать добро, насколько это возможно.

Измайлов молчал. Вторая рюмка осталась нетронутой.

— А имя у тебя есть?

— Было. Но в этой реальности оно не имеет значения. Здесь я Константин. И этого достаточно.

— Что же, — вздохнул генерал, — это не худший ответ из тех, что мне доводилось слышать. Но докладывать наверх всё равно придётся. Либо ты помогаешь нам — либо окажешься в изоляторе за решеткой.

— Помощь, это взаимный процесс и действия, которая подразумевает работу с теми, кто готов слышать и взаимодействовать. А не с теми, кто рвётся контролировать непознаваемое.

— Контролировать — это и есть наша работа, — отрезал генерал, — но если уж пошёл такой разговор…

Рюмки вновь звякнули. Беседа наша закончилась без ругани, но и пока без доверия. В воздухе повисло предчувствие — совсем скоро всем нам придётся делать выбор.

Глава 10

Генерал появился ровно в назначенное время, как будто стоял за дверью с секундомером в руке. На этот раз он нёс не портфель, а аккуратный крафт пакет с ярким логотипом кафе и ароматной плоской коробкой, от которой уже с порога тянуло обжаренным кофе.

— Принес настоящее. Бразильское, — пояснил он, усаживаясь привычно и даже немного по-домашнему. — Лучшее, что смог найти, в «Pewex» за валюту купил вчера и сам час назад обжарил. В нашей «Резиденции» ничего толкового не было. Готов был с дьяволом подписать акт капитуляции за этот запах.

— Отлично! А я тут на барахолке купил пару кофейных демитассе, хотел жене на 8 марта подарить, но закрутился и пропустил момент. Вот теперь тут ждут хорошего повода. С этими словами я достал серебряную пару на оригинальных блюдцах и с необыкновенно стильными ложками.

— Моей жене такой сервиз, то же бы понравился…

— Но сначала процедура!

Пока робот молча проводил обследование, генерал нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотнику. Когда все импланты отключились и в воздухе повисла тишина, кофе уже был готов.

Он налил себе кофе и кивнул:

— Ну, расскажи наконец, без завуалированных притч и остроумий, кто ты, Константин?

Его голос прозвучал почти дружелюбно, хотя глаза не отпускали ни на секунду, хотя смотрели на меня спокойно.

— Медик-инженер. Мир, откуда удалось сбежать, был не слишком похож на ваш. Слишком технологичен, слишком… стерилен, и не смотря на это там произошла война. В ходе боя получил тяжёлое ранение, шансов выжить — ноль. Захватил разведывательный корабль. Рисковал, потому что выбора не осталось. Цель уйти подальше, попал в вашу Солнечную систему. Единственное место, куда старый корабль мог дотянуть, ваша Земля.

Генерал сделал глоток и прищурился:

— И ты решил поиграть в перевоплощение?

— Старое тело было умирающим. Переход сознания оставался единственным шансом для меня. Вариантов было немного. Кандидат подходил по параметрам. Совпадение — почти мистическое. Он погиб в момент, когда корабль вышёл на околоземную орбиту. Согласие… было получено. Не в том смысле, как ты думаешь. Но без сопротивления, сознание в теле, память сохранилась частично. Технические знания, базовые протоколы — на месте. Поэтому тело функционирует и жизнь продолжается.

— Ты что, серьезно считаешь, что в твою байку поверит комитет? — генерал усмехнулся, но с каждым глотком становился всё менее саркастичным. — Хочешь сказать, ты действитель здесь как Робинзон?

— Не совсем, тот попал на НЕОБИТАЕМЫЙ остров, а ваша Земля заселена и довольно плотно. Скорее как беженец. Мир, откуда удалось сбежать, рухнул под весом собственных технологий. И если не изменить путь — здесь произойдёт то же самое. Но вмешательство, лишь крайняя мера.

В это время в голове послышался мягкий шёпот "Друга":

«За прошедшие сутки ни генерал, ни капитан, ни лейтенант не передавали сведений о тебе ни в Москву, ни в иные инстанции. Вероятность утечки сведений — менее одного процента.»

Генерал тем временем задумчиво вертел получашку в руках.

— То есть ты сейчас… что? Работаешь при госпитале, чтобы не привлекать внимания?

— Именно. Точка входа. Снизу легче оценить систему. И изменить её, не властью, не приказами, а знанием, практикой, примером.

— Ты из тех безумцев, — хмыкнул генерал. — Которые меня всегда привлекали. По-своему.

* * *

Четвёртая процедура прошла на удивление спокойно. Генерал ни о чём не спрашивал. Казалось, он просто наслаждается тем, как изнутри приходит ощущение силы и лёгкости. Заключительный этап занял не больше двадцати минут, и, когда всё было закончено, он потянулся и широко улыбнулся, как человек, наконец освободившийся от тяжёлой ноши.

— Порадуй старика, — проговорил он, вглядываясь в отражение своего лица на тёмном стекле медицинского шкафа. — Обещал показать нечто, от чего у меня седина сама сбежит в пятки. Ну?

— Есть кое-что. Только нужно немного проехаться. В принципе не далеко, но лучше взять машину.

— «Ниву» твою? Её видел ещё в день знакомства. Чудо, а не машина!

— Птичка! Но сегодня только колёса.

Загрузившись в салон, настроил маршрут. Генерал устроился рядом. Дорога заняла не более сорока минут. За городом быстро повернули на старую лесную просеку, где сосны, высокие и прямые, стояли, как часовые. Под ними лежал тонкий слой мокрого снега. Колёса «Нивы» шуршали по оттаявшему гравию. Подъехали к небольшой поляне, укрытой с трёх сторон стеной подлеска и кустов.

— Что, тут твоя загадка зарыта? — не без иронии заметил генерал.

— Здесь будет явление.

Сделал шаг вперёд и передал «Другу» команду. Пауза длилась всего несколько секунд, потом в воздухе что-то едва слышно щёлкнуло, и пространство над поляной заиграло, словно вода, по которой кто-то прошёл босыми ногами. Прямо посреди белёсого ковра медленно материализовался странный аппарат.

Генерал прищурился.

— Это... вертолёт? Только без лопастей и хвоста?

— Атмосферник. Лёгкая платформа для перемещений в пределах планеты и ближнего околоземного пространства. Использует гравитационную компенсацию и активное маскирование. Вот почему никто его не заметил.

Площадка была ровная, как будто сама природа приготовила её для старта.

Генерал шагнул ближе. Коснулся гладкого, почти тёплого борта. Аппарат был чуть больше грузовой машины с полуприцепом, но обтекаемой формы, с затемнённой полусферой кабины. Внизу — никаких колёс, только три округлые опоры, похожие на пухлые подушки.

— Выглядит, как чёрт знает что... Но, чёрт побери, завораживает. Можно внутрь?

— Конечно. Пойдём.

Открылся люк. Внутри — мягкий свет и обстановка без лишних деталей. Два кресла, панель управления, парящие над ней интерфейсы.

Генерал замер на пороге, глядя на всё это.

— Твою мать, — только и выдохнул он. — Вот это ты мне «Ниву» показал…

— Полетим?

— Да хоть в ад.

Но сначала он осмотрел всё. Генерал делал вид, что остаётся спокойным, но пальцы его подрагивали от возбуждения. Бросив в очередной раз взгляд на аппарат ещё раз и тихо проговорил:

— Вот теперь, кажется, действительно понимаю, кого нашёл.

* * *

После окончания осмотра генералом внутренностей атмосферника, пришло время сделать следующий шаг.

— А если не ограничиваться прогулкой по окрестностям? — прозвучал мой спокойный голос.

Генерал сразу насторожился:

— Что ты имеешь ввиду?

— Есть предложение. Отправиться в космос. Пару-тройку небольших витков на низкой орбите. Без пересечений с другими космическими аппаратами и всяких фокусов с гравитацией. Просто посмотреть на вашу планету сверху.

Он усмехнулся, но в голосе проскользнуло нечто, похожее на испуг.

— А обратно вернёмся точно? Без этих ваших фазовых скачков?

— Гарантированно. Старт и посадка в одном квадрате. Временная шкала — линейная. Без сюрпризов. Никаких петелек и парадоксов.

— Тогда давай.

Устроились на анатомических ложементах, адаптированные под человеческую физиологию. Мягкие, упругие, без излишеств, но с полной подстройкой под скелет и внутренние органы. Секунду спустя на плечи легло гнущееся кольцо — система биомониторинга и фиксации. Она мягко сжалась, подобно объятию, без малейшего давления.

Генерал крутанул шеей, проверяя, насколько свободны движения.

— Тебе бы в авиастроение. Такие кресла бы на наши Ил-62 — и весь Союз бы стоя летал.

— Не всё сразу.

Окно кабины слегка потемнело. Под платформой послышалось глухое шуршание, а затем полная тишина. Не было ни вибрации, ни характерного гудения, к которому привык любой, кто хоть раз летал на турбореактивной технике.

— Готовы? — прозвучало в полутени кабины.

Генерал кивнул, но всё равно уточнил:

— Предупреди, если начну терять ориентацию. После ранения иногда закладывает уши.

— Об этом уже можно забыть. Здесь всё будет иначе. Но одно стоит запомнить: в атмосфернике нет искусственной гравитации. За пределами плотных слоёв атмосферы — невесомость.

— Ну вот. Значит, в старости стану космонавтом. Только бы не вывернуло желудок.

Я усмехнулся, не сдержавшись. Пауза повисла на долю секунды. А потом произнеслось почти торжественно, с интонацией, отлитой в граните:

— Поехали!

В кабине погасли все лишние индикаторы. Началась плавная, почти незаметная вертикальная тяга. Аппарат, как невидимая капля, отделился от земли. Сосны, стоящие у поляны, исчезли под прозрачной сферой окна. Варшава с её огнями и сонными улицами ушла вниз. Земля стала быстро терять детализацию. Начинался полёт вверх — к звёздам.

* * *

Выход из атмосферы занял меньше времени, чем можно было ожидать от земной техники. Кабина равномерно потемнела, небо стало черным, как нефть, звезды загорелись, будто кто-то открыл бархатную шкатулку, полную серебряных булавок. На орбите нас уже ждали.

Космическая яхта величественно выплыла из тени Земли, как огромный кит, покрытый бронёй из стекла и графита. Размеры говорили сами за себя — минимум в три раза больше любого корабля орбитальной серии Буран или Шаттл. Генерал слегка прищурился, разглядывая корпус с характерными выпуклостями сенсорных гнезд и антенн.

— Вот это мамонт! — выдохнул он, едва удержавшись от ругательства.

— Это бывшая яхта, — прозвучал мой спокойный ответ. — Частная. Одного из тех, кто не знал, куда девать деньги. Позже переоборудована в дальний разведчик.

Генерал шумно втянул воздух.

— На ней и дискотеку устроить можно, и рентгеном соседние галактики просвечивать.

— Почти так и есть. Подойдите к этой панели.

Он подошел. На поверхности вспыхнули проекции. Экран в ультрафиолете показал карту восточной Европы с точками сигнала. Следом — инфракрасный. Видны были тёплые пятна от двигателей, реакторов, отопления. Затем включилась акустическая визуализация — словно смотрел на музыку.

— Всё это с зондов?

— И только с них. Каждый работает в автономном режиме. Один расположен на высоте геостационарной орбиты, другой — в теневой точке, третий — в обшивке метеоспутника над США.

— Они что, просто собирают визуальную информацию?

— Не только. Каждый еще перехватывает разговоры. Даже по закрытым и военным каналам. Акустика, оптика, электромагнитный диапазон, цифровая декомпрессия. Вот, слушайте.

В динамиках раздался американский голос. Спокойный, размеренный, с характерным калифорнийским акцентом. Кто-то обсуждал переброску грузов в зону Персидского залива.

Генерал нахмурился:

— И что, ты... ты просто подцепил спутник?

— Не совсем. Перехват управления. Лёгкий поворот антенны, смена приоритета передачи. Всё остальное — дело техники. Они даже не заметили.

На экране появилось логотип агентства NASA. Под ним — шифровка. Затем — перевод. Английский сменился русским. Подробности маршрутов. Названия портов и танкеров. Дата и время захода в зону.

— Потрясающе... — выдохнул генерал, и в его голосе впервые за все эти дни зазвучала смесь восхищения и тревоги. — Это ведь целый мир за стеклом. Мир, в который нас не пускают.

Ответ был коротким:

— Пусть постоят в очереди. Теперь решаем мы.

Он замолчал. А в иллюминаторе яхты на околоземной орбите, медленно поднималась ночь над Европой.

Глава 11

Медицинский отсек занимал добрую треть средней палубы. Всё выглядело одновременно стерильно и уютно: матовые стены без единого шва, мягкий сероватый свет, в углу — прозрачная вертикальная капсула с подвешенной внутри гелеобразной матрицей. Рядом — хирургический робот, модель СКАМ-М08, обладающий восемью манипуляторами и независимым ИИ. Генерал подошёл ближе, присел на корточки, внимательно вглядываясь в интерфейс.

— Ну ты даешь, — прошептал он. — Это сколько же он стоит?

Мой ответ прозвучал буднично:

— Стоит дорого. Но и лечит отменно. Смотрите, это капсула регенерации. Можно восстановить позвоночник, сердце, зрение. На третьей стадии — даже некоторые участки мозга. Ни одна болезнь не является приговором, даже рак. Особенно если поймать на начальной стадии.

Генерал прислонился к панели и долго молчал. Потом, не глядя, спросил:

— Значит, можно вылечить практически любого?

— Да. С условием соблюдения протокола, продолжительности сеанса и чистоты входных данных. И ещё... одного условия.

Генерал оторвал взгляд от капсулы:

— Какого?

Ответ прозвучал чётко и без тени колебания:

— Полная моя независимость в этом вопросе. Ни одного приказа сверху. Только личный контакт. Только личные договорённости. Без админресурса, без указов, без любой формы подчинённости.

Генерал ухмыльнулся:

— Понимаю. Робинзон не любит империю.

— Робинзон предпочитает здравый смысл. На Земле слишком много цепей, и каждая мешает двигаться. Здесь — свобода. И если эта технология попадёт не в те руки, последствия будут катастрофическими.

Генерал выпрямился, поправил воротник и сделал шаг к иллюминатору. Тишина длилась полминуты.

— Хорошо. Согласен. Пока только личный канал. Пока только мы вдвоём. Хотя, конечно, рано или поздно…

Фраза повисла в воздухе, так и не законченная.

Вернувшись на анатомические ложементы, мы оба пристегнулись. Ограждение опустилось, атмосфера стала плотнее, затем — почти невесомость. Атмосферник начал спуск, мягкий и почти неощутимый. Земля приближалась с каждой секундой, тусклая, ночная, с редкими всполохами огней Варшавы.

— Возвращаемся, — коротко прозвучало из динамиков. — Точка входа активирована.

Внизу расплывалась тёмная масса соснового бора. Воздух дрожал от давления двигателей. Полет завершался, но многое только начиналось.

* * *

Дверца «Нивы» мягко хлопнула, кузов привычно скрипнул, словно приветствуя старых друзей. Мотор завёлся с пол-оборота, тихо урча на холостом. Луна висела низко, освещая извилистую лесную дорогу серебристым светом. Генерал молчал первые минуты. Затем, когда кроны сосен остались позади, его хрипловатый голос прорезал тишину.

— Это слишком большая игра, — произнес он, устремив взгляд вдаль. — Если информация обо всем этом просочится, за неё сразу ухватятся за океаном. Там таких подарков не упускают. Особенно если хотя бы один их спутник уловит хотя бы одну твою вспышку в любом диапазоне…

— Насчет этого не беспокойтесь… Как вы говорите: рылом не вышли…

Пауза затянулась. Отчётливо чувствовалось, что мысль не только озвучена, но и вызревала давно.

— Должна быть операция прикрытия, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Не пыль в глаза, а настоящая история, в которую поверят даже свои. Кто ты, откуда, почему так много знаешь, почему доступ к таким возможностям. Всё должно быть объяснимо, пусть и в кривом зеркале. Главное, чтобы в это поверили наверху. Чтобы не стали рыть.

Я ответил спокойно:

— Будет. Легенда уже формируется. «Зона влияния», разведка через третьи руки, научный задел, сеть нейросвязей. Подадим это как перспективную разработку в рамках симбиоза человека и вычислительной среды. Иначе не проглотят… Но лет через пять, не раньше.

Генерал кивнул, но через секунду заговорил вновь:

— Даже при всей легенде, нам слишком близко к Москве оставаться нельзя. Начнут задавать вопросы. Рано или поздно, кто-то ткнёт пальцем в меня. Надо отвести внимание.

— Есть идея, — прозвучало в ответ. — Командировка. Перевод. Причина — здоровье, участие в особом проекте, или работа на пограничной территории. Выбор — за вами. Есть вариант с учебным центром на юге. Либо научное учреждение под Свердловском. Либо совсем экзотика — спецподразделение в ГДР под эгидой Минобороны СССР.

Генерал тихо усмехнулся.

— С юга в Москву не дозвонишься быстро. Значит, туда. Восстановление после операции, участие в экспериментальной программе. Пусть думают, что спину лечу и учёных пасу.

На перекрёстке промелькнул указатель: «Legionowo — 7 км». Свет фар вырвал его из темноты на секунду, потом снова поглотил мрак.

— Поможешь составить рапорт?

— Уже готов. Прочтете утром.

Машина въехала в спящий пригород. На обочине дремал автобус, в витрине булочной тускло горел ночник. Казалось, всё спокойно. Но в кабине «Нивы» начинался новый виток холодной войны.

* * *

Моя рука протянула генералу небольшой предмет. Он походил на изящную перьевую ручку, с гладкой поверхностью и металлическим отблеском по краям.

— Это коммуникатор, устройство для обеспечения индивидуального канала связи. Работает на основе… в общем надежно работает. Гарантированно не перехватывается. Нужна только активация по генетическому коду. Если совсем простыми словами, то устройство постоянно делает запрос в окружаещее пространство и если принимает правильный ответ от вашей ДНК, то работает с вами, если нет, то не работает…

— Как система опознавания «свой-чужой»?

— Именно, только на других принципах.

Генерал взял прибор с осторожностью, как будто тот мог взорваться в ладонях. Осмотрел с двух сторон, провёл пальцем по поверхности.

— И как оно работает? — спросил, с нескрываемым интересом. — Тут ни кнопок, ни экрана. Даже лампочка не мигает.

— Достаточно держать в руке три секунды. Он сам тебя идентифицирует, запомнит, и откроет доступ к каналу. После этого просто произнеси что-то, и получишь ответ. Можно говорить вслух, можно шепотом.

Генерал повертел устройство, приложил к ладони, выдержал положенные секунды. Коммуникатор слегка нагрелся, на поверхности проявился тусклый символ в виде спирали, похожий на стилизованный ДНК.

— Впечатляет, — пробормотал он. — Чувствуется, что техника не наша. Ни малейших шумов, никаких вибраций… А с тобой можно вот так, в любой точке планеты?

Кивок и короткое подтверждение:

— В любой. Даже из глубины шахты, даже под водой. Единственное ограничение — ты должен быть в сознании.

Генерал убрал устройство во внутренний карман, словно талисман.

— Ну что ж, это даже круче, чем ЗАС на Лубянке, — усмехнулся он. — Уж если теперь связь будет такой, тогда и операция прикрытия не станет проблемой. Кстати… есть одна мысль.

Губы растянулись в хитрой улыбке.

— Скоро поступит предложение, от которого нельзя будет отказаться. Придётся тебе, Константин Витальевич, немного сменить климат. Нечего варшавский туман нюхать, если где-то ждёт море, солнце и прекрасные женщины.

Слова прозвучали так, будто генерал делился хорошей шуткой, но в глазах читалась уверенность. Всё было продумано.

— Уточнишь направление? — последовал полуироничный вопрос.

— Скоро сам всё поймёшь, — ответил генерал. — Главное — не вздумай саботировать решение старшего по званию. А теперь иди, у тебя ещё ночь впереди.

Машина остановилась у поворота. Тень скользнула прочь, растворяясь в темноте, держащая в кармане квантовую связку между двумя мирами. Я смотрел в окно, но взгляд его был устремлён куда-то дальше, за горизонт. Настала уверенность: теперь всё пойдёт по плану.

* * *

Измайлов ещё вчера связался с дежурным в Москве и попросил встретить его у самолета в Чкаловском.

А сейчас «Чайка», он же ГАЗ-13, в девичестве Packard Patrician, с флажком на крыле неторопливо катила по взлётному полю варшавского аэропорта Окенце, следуя к трапу военного Ту-134. Морозный воздух звенел от напряжения: внутри салона сидели те, кто редко показывался на людях вместе.

На месте почётного пассажира, генерал-майор Измайлов сидел прямо, в гражданском и непривычно лёгкой сумкой у ног. Впереди, рядом с шофером молчаливый лейтенант Иванихин, совсем недавно приехавший в Варшаву под легендой «для оперативного усиления».

На откидных сидениях сидели двое. В сером пальто, с застёгнутым на все пуговицы воротником, посол СССР в Польше, товарищ Виноградов, который щурился на утреннее солнце. Рядом, Пётр Тимофеевич Рыжов, советник-посланник и по совместительству резидент КГБ, с неизменной добродушной физиономией, за которой прятались мозги шахматиста.

— Ну что ж, Филипп Иванович, — посол пожал руку генералу, не улыбаясь. — Передавайте в Центр: здесь у нас всё в порядке. Насчёт поляков и их новых заигрываний с Западом — мы держим руку на пульсе. Но сами понимаете — без Москвы это не обойти.

Измайлов молча кивнул.

— Понимаю.

Рыжов усмехнулся, наклоняясь к уху генерала:

— Передайте Председателю: «штатский» этот, Борисенок, здесь всех держит в тонусе. Даже наши друзья из Штази стали интересоваться — кто такой этот парень "золотые руки" который всех пидо##сов раком поставил.

Генерал чуть заметно усмехнулся.

Посол и резидент переглянулись.

Измайлов пожал руки Виноградову и Рыжову, потом на секунду остановился, оглянулся на трап и заговорил, чуть приглушив голос:

— Пётр Тимофеевич, передайте своим: наблюдение за фигурантом прекратить. Больше не имеет смысла. Те, кто за ним стояли, отошли в тень. Остался только фантом, играющий роль, которую ему навязали. Пусть затухает сам по себе. Не будем будить змею, если та решила прикинуться палкой.

Рыжов кивнул, не споря.

— Что ж, ваше слово. Наши ребята просто отрабатывали указания. Но если что — дёрнем за ниточку, пусть даже тонкую.

— Вот за это и благодарю, — кивнул генерал. — И отдельно — за помощь Иванихину. Не ожидал, что Варшава окажется на высоте. Но ваши парни справились. Без вашей поддержки, так бы быстро не разобрались.

— Ваш лейтенант тоже не промах, — ответил Рыжов с уважением. — Быстро ориентируется, держит язык за зубами, и главное — не паникует. Таких бы побольше.

Измайлов поправил перчатку, поднял воротник пальто и добавил, чуть тише:

— Передам в докладе Андропову. И вас персонально упомяну. Если не премия, то хотя бы поощрение на внутренней линии получите. Мы ведь одно дело делаем.

— Спасибо, товарищ генерал, — сказал резидент. — Это очень приятно.

Измайлов коротко кивнул, положил руку на плечо Иванихину:

— Пошли, лейтенант. В Москве нам есть что рассказать.

Он поднялся по трапу первым. Иванихин кивнул стоявшим у машины и последовал за своим шефом.

Двигатели Ту-134 запустились, Лопасти турбин начали вращение, и спустя несколько минут самолёт скрылся за серым утренним небом, в котором ещё не рассеялась предрассветная влага.

Когда самолет с генералом из Москвы поднялся в воздух, резидент КГБ еще долго стоял, глядя в серое небо.

Глава 12

Ту-134 летел в выделенном ему эшелоне, на крейсерской скорости. За иллюминатором медленно плыли сизо-серые облака, а выше, резкий, почти металлический блеск неба. В салоне было тихо, как бывает только на спецрейсах: никакой болтовни, никакой суеты. Только гул двигателей, лёгкая вибрация, да равномерный свет потолочных ламп.

Лейтенант Иванихин задремал, откинувшись на кресло. Его щеки чуть касался подголовник кресла, правая рука соскользнула с подлокотника и свисала. Он тихо дышал, как ребёнок, которому дали передышку после энергичной игры. Генерал Измайлов бросил на него взгляд — сдержанно, но с ноткой почти отеческой теплоты.

Он не стал будить. Парень вымотан, и не только телом — вся его нервная система сейчас работает в режиме перегрузки. Для него это была не просто командировка. Это был экзамен, к которому не готовят в академиях.

Измайлов перевёл взгляд в иллюминатор, слегка прищурившись. Где-то там, за этой прозрачной синевой, была орбита на которой он совершил три витка. Такая вот неофициальная экспедиция.

Как всё изменилось с тех пор. Там, в невесомости, всё казалось простым. А теперь? В мутной воде на Земле каждый шаг — как по болоту: вроде бы твёрдо, а через секунду — трясина.

Он вспомнил, как смотрел на Землю сквозь маленький круглый иллюминатор. Тогда планета казалась мирной и далёкой. Всё на ней было будто игрушечное — города, границы, самолёты… И не было видно ни врагов, ни интриг, ни педофилов в сутанах, ни мальчиков с разорванными судьбами. Только мерцающий шар, прекрасный и безмолвный.

Но там, на орбите, он понял главное: чем выше поднимаешься, тем яснее видишь, как мало у людей времени. И как легко сломать то, что строится поколениями. Поэтому он и вернулся — не героем с лентой, а просто человеком, который знал цену времени.

Генерал слегка прикрыл глаза. Но не заснул. Просто дал себе минуту, между прошлым и будущем. Между Варшавой и Москвой.

За спиной едва слышно вздохнул Иванихин, переворачиваясь на другой бок.

Самолёт шёл точно по расписанию, время до посадки: 47 минут.

* * *

Чкаловский встретил нас плотным утренним туманом и щемящей прохладой, как бывает под Москвой в марте. На дальнем краю лётного поля уже дымили выхлопами дежурныя "Волга" из гаража Комитета. Из салона первым вышел я, за мной Иванихин, ещё не до конца проснувшийся, но уже собравшийся. Внизу у трапа ждал местный особист:

— Добро пожаловать, товарищ генерал, — коротко произнёс подполковник и кивнул в сторону машины. — Транспорт на площадь готов.

Путь до Лубянки проехали молча. Иванихин сидел впереди, рядом с шофёром, не задавая лишних вопросов. Измайлов молчал на заднем сиденье, поглядывая в окно. Серый снег, потрёпанный мартовским солнцем, лежал на тротуарах. Москвичи сновали по делам, ничего не зная о том, что в их столицу только что привезли доказательства войны, о которой не напишут в газетах.

На парковке у второго подъезда генерала уже ждали. У кабинета дежурного он задержался лишь на минуту, чтобы расписаться в журнале прибытия. Дальше — знакомый коридор, массивная дверь с табличкой «Комната совещаний», а в глубине — его временный кабинет.

Он снял пальто, повесил его на спинку стула, и кивнул Иванихину:

— Иди, отдыхай. Если уснёшь — не беда. Всё равно сейчас, пока не доложусь никуда не двинемся.

Лейиенант усироился в углу, у стены, молча.

Измайлов уселся за письменный стол. Вытащил папку с рабочей тетрадью. Дернул завязку, внутри бумаги, заметки на небольших листочках, листы с пометками. Поверх них он положил чистый, чуть шероховатый лист.

Подвинул чернильную авторучку. Стряхнул мысленно всё лишнее.

И начал писать:

Председателю КГБ СССР

товарищу Андропову Ю. В.

От начальника…

Почерк был уверенным, чётким, с лёгким уклоном влево. Слова ложились ровно, строчка к строчке. Он писал медленно, вдумчиво, как всегда делал это в важных случаях, когда надо было не просто донести информацию, а расставить акценты.

Рапорт рождался как операция, точно, строго, без эмоций. Но между строк, была скрытая тревога: если теперь не нажать на нужные рычаги, эта раковая сеть в Польше прорастёт еще глубже. А потом будет поздно.

* * *

Коридоры Лубянки по ночам дышат иначе — глухо, сдержанно, будто здание само внимает чужим шагам. Пакет с рапортом уже лежал на столе: бледный картон, плотный сургуч, нитка натянута, как струна. Внутри — не просто бумага. Там было то, что могло перевернуть представление о текущем моменте. Сведения, которые не подлежали сомнению. Фотографии, негативы, записи и краткое изложение — без художеств, но с выверенной аналитикой.

Измайлов поднялся, взял пакет в левую руку, поправил пиджак. Тяжесть не от бумаги, а от содержания. Коридор встретил пустотой. Свет ламп под потолком плавно угасал в конце прохода. Рядом с дверью без таблички, а только с номером никого не было. Только в предбаннике, у вент канала сидел сутулый секретчик с крошечной пепельницей и какой-то замусоленной папкой. Увидев приближающуюся фигуру, поднялся, подтянулся.

— Всё готово? — голос его был привычный, без интереса, но с внутренним вниманием.

— Готово. Председателю, немедленно, через фельдегеря.

Секретчик вытянул руки, как при приёме знамени.

— В личную почту, под роспись.

— Принято.

Пакет ушёл за глухую дверь, а в предбаннике снова стало тихо.

Вернувшись в кабинет, Измайлов снял пиджак, аккуратно повесил его на вешалку и направился в комнату отдыха. Там стояла узкая койка, старое, но крепкое одеяло и серая тумбочка с будильником. Обувь оставил рядом у двери. Рубашка — на спинку стула. Ложиться в одежде генерал не привык.

Комната приняла его как родного. Тело погрузилось в состояние сна почти сразу. Мысли стихли. Шум Москвы растворился за толстым стеклом.

* * *

Утренний свет пробивался сквозь шторы. Из коридора доносился почти неслышный скрип паркета. Генерал очень удивился обострению своего слуха. Открыл кабинет, снаружи у двери стоял дежурный с папкой.

Мозг автоматически отметил: зубная паста «Поморин», одеколон «Дипломат», и в остатке кортошка с луком и кофе со свежими булочками с корицей из служебного буфета.

— Заходи, булочки свежие в буфете?

— Еще теплые были, а вы откуда…

— Давай, что ты там принес?

Генерал-майор молча расписался за получение, и буркнул секретчику:

— Свободен.

Ознакомившись с содержимым, с удовлетворением хмыкнул и поднял трубку спецсвязи. Набрал пятизначный номер и стал ждать ответа.

— Варшаву. — Бросил он коротко сотруднику коммутатора.

Трубка была тяжёлая, бакелитовая, и холодила ухо.

Дежурный по резидентуре снял трубку на втором гудке:

— Слушаю.

— Генерал-майор Измайлов. Согласно санкции Председателя, отдаю распоряжение варшавской группе завершить разработку «Филипп». Доложить об исполнении лично.

— Есть. Записано. Передаю.

Короткий щелчок трубки и первое дело нового рабочего дня сделано. Работа продолжалась, но теперь в новом направлении, сдругими вводными и полным пониманием, что за Варшавой сейчас кто-то наблюдает — сверху.

* * *

Панель на двери кабинета Председателя была отполирована до зеркального блеска, будто каждый, кто входил, должен был вглядываться в себя. Дежурный в приёмной кивнул, и молча распахнул дверь.

Андропов стоял у окна. В руке, тонкая папка без надписей. Позади, длинный стол из карельской берёзы и кожаное кресло. Лицо спокойное, но глаза не отпускали. Пальцы постукивали по обложке в ритме секундной стрелки.

— Быстро вернулись, товарищ Измайлов. Неужели успели во всем досконально разобраться?

Генерал чуть наклонил голову.

— Обстоятельства так сложились. Появилась возможность закрыть направление, и её следовало использовать.

Андропов прошёлся вдоль окна, остановился у карты мира на стене.

— Возможности у нас появляются часто. Вот только польза от них разная. Что показало расследование?

Измайлов сделал полшага вперёд, руки за спиной.

— По началу обоснованно думали, что нашли нечто исключительное. Поведение фигуранта, действия поляков и немцев, якобы наличие новых технических средств. Всё указывало в пользу наших предположений. Однако комплексная проверка привела к выводу: объект разработки скорее уникум, чем угроза. А это не то, что мы предполагали изначально.

Андропов с силой опустил папку на стол.

— Значит, опять пусто. Полгода — и никаких результатов. Отдел, надо признать, давно не приносит внятной отдачи. Разведка — это не место для фантастов.

Измайлов молчал.

— Подумываю о расформировании вашего отдела, — продолжил Председатель. — Но выбрасывать опыт на помойку — глупо. Слышал, вы в радиоразведке долго служили. И на Кубе скоро освобождается место. Центр радиоперехвата под Гаваной. Знаю, не генеральская должность, но чисто, тихо и далеко от столицы. Подумайте.

Генерал чуть повёл плечами.

— Есть подумать, товарищ Председатель.

Андропов кивнул, сел и вынул лист бумаги.

— Все бумаги подготовим в течение месяца. Хотите кого-то взять с собой?

— Предложу эту возможность лейтенанту Иванихину.

— Из представленных материалов, именно он был автором гипотезы. Стоит ли брать с собой баламута?

— Это скоро пройдет, а так у него светлая голова.

— Ну что же… Вам с ним служить. И отвечать за него тоже вам генерал. И... не держите обиды, Вас ценят и помнят.

Тон был спокоен, почти доброжелателен. Но в воздухе повисло ощущение последней страницы.

Глава 13

Плотные шторы на окне кабинета заглушали солнечный свет, создавая ощущение вечера, хотя часы показывали едва половину третьего. На столе дымился чайник с терпким цейлонским, рядом лежала папка с черновиком рапорта о расформировании отдела. Генерал сидел неподвижно, словно размышляя, но взгляд его был прикован к маленькому продолговатому прибору на столе — тому самому, что Борисенок назвал коммуникатором.

Прибор едва слышно щёлкнул, словно легкий порыв ветра перегрузил микрофон. Цилиндр чуть подсветился изнутри.

По старой привычке, включил радиоприемник и выбрал передачу с эстрадной, ритмической музыкой.

— Генерал, на связи, — прозвучал спокойный голос, в котором слышалась лёгкая усмешка. — Есть кое-что интересное. Перехват с борта разведывательной платформы. Разговор между 41-м и леди с британским акцентом. Качество связи — отличное. Тема — размещение элементов ПРО в районе Норфолка. Хотят прикрыть штабные полигоны и центр логистики. К 85-му году должно быть готово. Официально залегендировано под учения.

Измайлов потянулся к устройству, затем, словно передумав, произнёс негромко:

— Ты можешь расшифровать это в текстовом виде и перевести? Лучше, если будет дословно. Без вольностей.

— Уже на подходе. В двух вариантах. Один — машинный, второй — адаптированный под политический контекст. Заодно будет учебное пособие. Советую прочесть вдумчиво: у янки каждая фраза — как шахматный ход.

Пауза была короткой. Голограмма созданная коммуникатором, один за другим отбражала абзацы текста. Стенографическая точность, обозначения позывных, эмоциональные нюансы. Под конец голограмма снова мигнула.

— Предлагаю помощь в изучении английского и немецкого. Могу составить индивидуальный курс. С параллельным анализом военной и дипломатической лексики.

Генерал наклонился, чтобы разглядеть надписи. В глазах мелькнула тень удивления.

— Приму к сведению. Но пока, только один вопрос. Это прослушка с действующего канала?

— Не совсем. Переадресация с орбитального ретранслятора. Переговоры велись по защищённой линии, но уровень их шифровки смешной, если сравнивать с нашими алгоритмами.

— Понято.

— Будь осторожен, генерал. Сейчас на вас обращают больше внимания, чем кажется.

Звук исчез, а вместе с ним и напряжение в воздухе. Только чайник на столе продолжал медленно испускать пар, будто подсказывая — мир снаружи по прежнему обычен.

* * *

Широкая веранда, уставленная деревянной мебелью, пахла свежей сосной и лаком. Воздух в ней стоял прозрачный, наполненный ароматами распустившихся кустов сирени и мягким поскрипыванием половиц. Солнце клонилось к горизонту, медленно выцветая над крышами домов на противоположной стороне улицы.

Чашки с чаем стояли на столе между двумя креслами-качалками. Сахар лежал горкой в хрустальной вазочке. В самоваре, дремлющем на подставке, ещё оставалось немного кипятка. Птицы пели особенно громко, словно старались перекричать тишину.

Инна осторожно отодвинула прядь волос за ухо и тихо проговорила:

— Весна здесь совсем другая. В Минске она казалась длинной и холодной, а здесь всё будто распахивается сразу. Ты это заметил?

Я медленно кивнул, глядя на тени под елями.

— Здесь теплее. И люди будто тише. Меньше суеты. Хотя... может, просто устали.

Инна поставила чашку на блюдце и развернулась ко мне:

— А как ты представляешь себе лето? Без этой войны, без шпионов, без странных заданий и тревожных ночей?

Молчание повисло между нами, чуть неуловимое, но плотное.

— Сейчас вообще не уверен, что такое вообще возможно, — честно проговорил я. — Разве что когда-то далеко-далеко. Где никто не знает, кто мы и откуда.

Инна усмехнулась, но взгляд её по прежнему оставался серьёзным.

— А ведь ты можешь, сбежать, исчезнуть. Я это чувствую, но почему ты этого не делаешь?

Мои плечи непроизвольно вздрогнули. Я не отрывал взгляда от чайника.

— Очень интересная постановка вопроса. Почему ты пришла к такому выводу?

— Ты слишком независим в своих поступках…

— Ясно. Скажу честно, потому что есть ещё дела. Понимаешь душа моя, есть то, что не отпустит, пока не закончится.

Инна откинулась в кресле и посмотрела на небо, где уже загорались первые звёзды.

— А если оно не закончится? Если каждый год будет похож на этот?

Я снова поднял на нее взгляд. Наверное, в моих глазах светилось что-то между усталостью и решимостью.

— Тогда хотя бы веранда будет стоять. И чайник будет кипеть. И ты будешь рядом. Я надеюсь…

Инна мягко улыбнулась, но в голосе её прозвучала грусть:

— А если я захочу детей? Дом, сад, нормальную работу? Без резонансных телепередач, без опасностей?

Пауза была долгой. Потом я аккуратно положил ладонь поверх её руки:

— Тогда нужно будет найти способ, как совместить, другого выхода я пока не вижу.

— Как здорово, что ты восстановил эту веранду, сделал эту мебель и благодаря этому можем вести такие откровенные разговоры. Костя… я люблю тебя.

Вечер медленно перетекал в ночь. Самовар дотлел. На веранде царила тишина, пронзённая только стрекотанием последней весенней сверчковой арии.

* * *

В доме потрескивало радио, диктор зачитывал прогноз погоды. В воздухе повис легкий аромат черемухи, который будто за руку тянул в детство.

В голове нейроинтерфейс подсветил слабым огоньком иконку коммуникатораа. Голосовая метка сообщила: «ГЕНЕРАЛ ИЗМАЙЛОВ — ПРЯМОЙ ВЫЗОВ». Спинка кресла заскрипела, чай слегка плеснулся в кружке. Пальцы скользнули по невидимой сенсорной грани.

Голос был знакомым, хрипловатым, но бодрым.

— Добрый вечер, Варшава, — прозвучало с легкой усмешкой. — Не потревожил?

Мои глаза прищурились.

— В такое время в Польше, как правило, не спят. Хотя за всех говорить не буду…

— А вот на Кубе уже полдень. Там говорят, в шортах и кэпи ходят, жарит так, что волосы шевелятся, — продолжал генерал. — Но я не об этом.

В груди уже непроизвольно начинало нарастать ощущение будущих перемен.

— Переводят, официально, на Кубу. На должность начальника центра радиоперехвата. Без громких фанфар, зато для нас самый подходящий вариант, подальше от начальствующих глаз. Приказ недавно подписан лично Председателем.

Пауза с его стороны длилась буквально пару секунд, затем голос генерала стал чуть ниже и тише.

— Есть идея. Хочешь, считай авантюрой, хочешь, шансом. Слушай меня внимательно.

Рука держащая чашку с чаем слегка подрагивала, кресло подо мной немного качнулось.

— Предлагаю тебе перебраться вместе с женой на Кубу, как гражданскому специалисту.

— Под каким соусом?

— Твоя профессия и квалификация нам в плюс. Если можешь чинить всякие там УЗИ, то и с приемниками разберешься, я уверен. У меня там полномочия почти как у первого секретаря обкома.

Со стороны веранды послышались лёгкие шаги, Инна вышла с чашкой чая. Улыбнулась, но ничего не сказала.

— Климат теплее, чем в Польше. В прямом и переносном смысле. Медпункт подчинён напрямую мне. Университет рядом, местные — душевные. Но нужен ответ побыстрее. Желательно — до конца недели. Формальности по оформлению начинаются как ты понимаешь отсюда, с Москвы.

Коммуникатор замолчал, но экран ещё горел тусклым светом. Через секунду голос вернулся:

— Подумай. Серьёзно. Это не только твоё спасение от польских заморочек, но и выход на совсем другой уровень. Прямой контакт у нас теперь есть, жду.

Экран погас. Инна поставила чашку рядом и вопросительно подняла брови:

— Новости?

— Как ты догадалась?

— У тебя сейчас лицо такое одухотворенное и загадочное одновременно…

— Пришла в голову одна идея… — Кивок был едва заметен.

— И судя по выражению лица, вариантов у нас два, да? Чемодан или чемодан без ручки?

Улыбка появилась сама собой. Голос прозвучал тише:

— Чемодан, но с двумя ручками.

Инна на мгновение прикрыла глаза, вдохнула воздух весеннего вечера и шепнула:

— Только не говори, что снова будет весело. Потому что, судя по моему опыту, где весело — там обязательно стреляют.

— Навряд ли… Исключать конечно нельзя, но сильно навряд ли.

Чай на столе остывал, а в голове уже выстраивались маршруты, образы, варианты, логистика и одна фраза, которую очень хотелось сказать, но ещё нельзя было: «Куба — ждёт».

* * *

Через день, голос генерала снова звучал в коммуникаторе с лёгкой долей иронии:

— Ну что, Костя, думаешь или уже собираешься в путь?

Сквозь стекло веранды было видно, как ветер тихо колышет ещё редкие листья черемухи. В голове была каша из разных мыслей и чувств.

— Это, конечно, заманчиво, Филипп Иванович, но нужно поговорить с Инной. Она только начала осваиваться здесь, и опять переезд… Тем более срываться ей посреди семестра, сами понимаете… Четыре года в Москве, полгода в Варшаве… Сколько времени у нее будет в Гаване?

— Понимаю, — ответил генерал с задумчивостью. — Но поверь, Гавана — это не Варшава. Там тебе и ей будет намного проще во многих моментах. С её квалификацией место в медицинском пункте центра обеспечу легко, и с гарантией.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну, упёршись лбом в прохладное стекло.

— Хорошо, я поговорю с ней. Думаю, она меня поймёт. Как только решим, сразу дам знать.

Измайлов чуть оживился, его голос зазвучал уверенней:

— Вот и славно. Долго не тяните — в Москве любят бумажки быстро оформлять. Скучно им, видимо.

Связь оборвалась, и тишина резко заполнила комнату.

За спиной хлопнула входная дверь, и потом раздались шаги Инны. Она коснулась плеча и тихо спросила:

— Что случилось? Вид такой, будто землетрясение в голове.

Костя обернулся и усмехнулся, пожав плечами:

— Предлагают поработать на Кубе. Говорит, климат лучше и пальмы там растут.

Глаза Инны слегка расширились, на секунду она замерла, потом покачала головой и усмехнулась:

— Ну, конечно, а на улицах все танцуют румбу? И что ответил?

Костя аккуратно взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза:

— Сказал, что сначала спрошу тебя. Иначе снова скажешь, что принимаю решения без консультаций, а потом тебе расхлёбывать.

Она улыбнулась, чуть прищурившись:

— Точно так сказал? Или придумал сейчас, на ходу?

Я серьёзно кивнул:

— Что бы у меня все отсохло! Человек обещает помощь с твоим переводом в медицинский институт в Гаване. Условия отличные, он лично все проконтролирует, решать нам.

Инна задумалась, глядя куда-то в сторону. Потом негромко сказала:

— Пожалуй, в Гаване я ещё не лечила никого. Хотя это всего лишь география… А климат там точно лучше. Здесь уже замерзла окончательно. Если бы еще маму туда вытащить, ей на солнышке будет легче…

Костя почувствовал, как в груди становится легче. Голос стал заметно веселей:

— Значит, решено? Согласна на побег из Европы?

Она тихо рассмеялась и махнула рукой.

Настроение стремительно улучшалось. В голове сама собой зазвучала любимая мелодия, слегка пританцовывая, запел, глядя в потолок:

— «When marimba rhythms start to play, dance with me, make me sway…»

Инна с удивлением наблюдала, как я, прихлопывая в такт, кружился по комнате:

— У тебя, случайно, температура не поднялась? Или это побочный эффект вылез?

В ответ, только рассмеялся, обнял её за плечи и продолжил, уже громче и веселее:

— «Like a lazy ocean hugs the shore, hold me close, sway me more…»

И комната, казалось, наполнилась солнечным светом…

Глава 14

Шереметьево, Москва

апрель 1982 года

— Ну вот и всё, — сказала жена генерала Измайлова, поправляя шифоновую косынку. — Прощай, Москва.

Они оба стояли на летном поле Шереметьево, у трапа Ил-62М. Генерал был в штатском, высокий, немного похудевший, с элегантным дипломатом, которые уже прочно вошли в моду в Союзе — молчал, наблюдая, как их багаж погружают в чрево самолета. Он не любил куда либо уезжать из дома, но ещё меньше, показных эмоций.

— Всё-таки тропики... — добавила она, пытаясь улыбкой смягчить напряжение, и предстоящий перелёт длиной почти в сутки. — Говорят, сейчас на Кубе очень жарко.

Он только кивнул. Вспомнил совсем недавний разговор с коллегой, который меньше чем полгода назад вернулся из Гаваны.

Он рассказал, что в апреле на Кубе устанавливается жаркая и влажная погода. Средняя дневная температура воздуха стабильно составляет около тридцати °C, а ночная — примерно на пяток градусов меньше. Температура воды в Карибском море двадцать пять-двадцать семь. Купаться очень комфортно. Сейчас там сезон дождей, они идут практически каждый день, обычно во второй половине дня, принося с собой кратковременную прохладу.

Он знал, что его назначение в Гавану — это не курорт. Это "дальняя командировка", как говорили в Управлении, с особым грифом и длинным перечнем задач, о которых лучше не говорить даже супруге.

Пассажиров было меньше, чем мест — обычная практика. Их посадили в передней части салона, где сидели, как правило, «высокие гости» и высшие офицеры. Салон пах лёгким перегаром, свежей газетной краской и почему-то керосином. На взлёте жена вцепилась в подлокотник.

— Опять этот звук... как будто скрежет, — прошептала она.

— Это нормально. Стойки убираются.

Он знал конструкцию Ил-62 не хуже, чем некоторые пилоты. По службе, он знакомился со справкой о каждой катастрофе за последние 15 лет. Самолет был надежен — хотя и упрям, как старая гвардия в Политбюро.

Первые часы прошли в тишине. За иллюминатором — облака, потом темнеющее небо. К ужину подали говядину в подливе, гречку и каждому крошечную бутылку коньяка. Жена не пила. Он — да.

Командир воздушного судна объявил о сильном встречном ветре над Атлантикой. Самолет заметно трясло — не турбуленция, а вязкое сопротивление, будто кто-то тащил их обратно в Москву.

— У нас не хватит топлива до Гаваны напрямую. Совершаем дозаправку в Гандере, — прозвучал голос из кабины.

— Где это? — спросила его супруга, морща лоб.

— Канада. Ньюфаундленд. Лет тридцать назад мы бы туда не сели…

Измайлов подумал, что эта посадка вызовет интерес западных спецслужб— на борту находилось несколько человек, которые очень сильно интересовали его «коллег» по цеху. Но всё прошло спокойно. На полосе ждали две канадские топливные цистерны, и ни одного журналиста. Пассажиров не выпускали.

Через иллюминатор было видно, как ветер стелет по полосе пыль, а в пределах видимости — сразу за оградой местного аэропорта американская техника. Генерал невольно отметил номера машин — и туже забыл их. Просто привычка.

Сразу после взлета, под фюзеляжем расстелилась водная гладь широкой реки.

«Прямо как наша Волга» — подумал Филипп Иванович. Но тут его мысль опровергло сообщение бортпроводника: — Уважаемые пассажиры, наш самолет сейчас пролетает над озером Гандер, температура за бортом...

В этот момент во внутреннем кармане пиджака Измайлова отчетливо ощутилась лёгкая вибрация — активировался коммуникатор, полученный от Борисенка несколько недель назад. Не желая привлекать внимание и опасаясь возможности прослушки в салоне, генерал поднялся и прошёл в туалет, запер дверь и без звука включил устройство. Прежде чем ответить, на всякий случай отключил динамик и микрофон. Подумал: «Если это серьёзно, пусть пишет».На экране коммуникатора, замигал значок входящего вызова. Он нахмурился — вызов поступал по зашифрованному каналу, и, учитывая высоту и положение, это могло означать нечто срочное. На экране высветилось короткое уведомление: «ВХОДЯЩИЙ ПАКЕТ. ЛИЧНО». Измайлов ожидал всё что угодно — от срочного доклада до оперативных снимков. Однако, вместо этого открылся видеоплеер, и началось воспроизведение видеозаписи.

Измайлов, стоя в крошечном туалете советского лайнера на высоте десяти тысяч метров, смотрел это всё с тем выражением, которое давно уже не показывал никому.

Он посмотрел до конца. И даже когда запись закончилась, стоял, держа в руках затихший коммуникатор. Потом улыбнулся — коротко, почти незаметно. Затем, тихо, по-отечески, проговорил: — Ну что, счастлив, чертёнок…

«Хорошо, что всё так», — спокойнее подумал он, уже идя по салону.

* * *

На высоте десяти тысяч метров, глядя в иллюминатор на тускло-фиолетовую кромку горизонта, Измайлов вспомнил свою молодость, которая прошла на войне.

Это было в феврале 1945 года, в Варшаве. Город, всего месяц назад вырванный из лап фашистских оккупантов, ещё не успел смыть с брусчатки всю кровь и сажу. И радость освобождения была пьянящей, но очень обманчивой. Днём город медленно возвращался к жизни: разбирались завалы, дымили полевые кухни, по улицам ходили патрули и спешили по своим делам изможденные, но свободные жители. Но когда на город опускалась холодная зимняя ночь, начиналась совсем другая жизнь.

Это была война без линии фронта, без артиллерийских канонад и танковых атак. Война тихая, подлая и беспощадная, война теней. Отступая, немцы оставили после себя не только минные поля и разрушенные здания, он оставили в теле города настоящую раковую опухоль — разветвлённую, глубоко законспирированную агентурную сеть абвера и РСХА. Шпионы и диверсанты, саботажники и информаторы, вчерашние полицаи и идейные предатели из числа националистов и различных недобитков разных мастей — все они затаились, сменили личины и ждали своего часа, чтобы вонзить нож в спину Красной армии и Войску Польскому.

Именно в этот кипящий котёл шпионажа и диверсий в составе оперативной группы «Смерш» прибыл двадцатилетний лейтенант Филипп Измайлов. Всего полгода назад он, выпускник Свердловского военно-политического училища, горел желанием попасть в Уральский добровольческий танковый корпус. Его душа рвалась всеми силами на передовую, в грохот боя, где враг был виден в прицел, где можно было бить его прямой наводкой. Но как оказалось, у командования на этого светловолосого, спокойного юношу с необычайно внимательными и цепкими глазами были совершенно другие планы.

Его первым начальником и наставником стал майор Сорокин, кадровый контрразведчик, прошедший Халхин-Гол и финскую, человек который казалось, высечен из гранита. В первый же вечер он собрал всех своих молодых оперуполномоченных в промозглой комнате, какого-то полуразрушенного дома в Праге, единственном более-менее уцнлевшем районе города, между городским зоопарком и набережной Кербедзя.

— Забудьте всё, что вы думали о войне, лейтенанты, — его голос был тихим, но без труда проникал под череп, сразу в мозг. — Здесь враг не носит фельдграу, он говорит с вами не на немецком языке, а на польском, украинском и даже на русском. Ест тот же хлеб, может быть вашим соседом или просто случайным прохожим. Он обязательно хитёр и умен, потому что обучен лучшими специалистами немецкой разведки и высокомотивирован ненавистью к нам. Ваше оружие, не пистолет, он ваш последний довод. Ваше главное оружие — здесь, Сорокин постучал пальцем по своему лбу.

— Голова, она ваше главное оружие и предельная внимательность. Вы обязаны, в самое короткое время, развить в себе способность видеть то, чего не видят другие, и моментально запомнить. Память это третье ваше главное оружие. Практически никогда, у вас под рукой не будет картотек, справочников, ориентировок и словесных портретов. Любая, самая ничтожная мелочь может оказаться ниточкой, ведущей к главному врагу. Цена вашей ошибки, это не только ваша жизнь, это жизни сотен и тысяч наших бойцов, это судьба целых операций фронта. Зарубите это себе. А теперь, за работу!

Она началась немедленно. Ночи напролёт они проводили в засадах, днем дотошно изучали трофейные документы, вербовали агентуру из числа раскаявшихся пособников, вели допросы. Измайлов с головой погрузился в эту изматывающую и высасывающую все силы службу. Он быстро учился.

Через неделю они взяли явочную квартиру антипольской организации. В подвале, под грудой угля, обнаружили печатный станок, пачки уже готовых листовок, призывающих к саботажу, и новенький портативный радиопередатчик «Телефункен». Арестованные «борцы за свободную Польшу» оказались жалкими, трусливыми интеллигентами, но их кураторы из абвера были куда серьёзнее.

Ещё через десять дней группа Сорокина ликвидировала диверсионную группу, готовившую взрыв на железнодорожном мосту. Эти были нечто в отличие от «борцов». Крепкие, профессионально подготовленные головорезы, они отстреливались с двух рук и метали ножи с убийственной точностью. В том бою Измайлов получил свою первую рану. Нож диверсанта чиркнул по плечу, оставив багровый след, но враг был им уничтожен.

Глава 15

Каждый день приносил новые дела, они проводили новые аресты, выявляли новые ниточки, которые чаще всего обрывались, никуда не приводя. Измайлов чувствовал, что всё это лишь верхушка айсберга. Они, тратя много сил, ловили мелкую рыбёшку, в то время как где-то в глубине затаилась настоящая акула, которая и направляла всю эту смертоносную мелочь. Но как до неё добраться? Где найти ту самую ниточку, о которой говорил майор?

И вот однажды, в серый и промозглый февральский день, Филипп, выполняя задание по проверке настроений горожан на варшавских рынках, наткнулся на неё. на ту самую деталь настолько незначительную, что девяносто девять человек из ста прошли бы мимо, не обратив внимания. Но Измайлов как раз был сотым.

Варшавский рынок гудел, как растревоженный улей. Он был средоточием жизни прифронтового города, его нервным центром. Здесь продавали, покупали и меняли всё и все: картошку, хлеб, яйца, трофейные сапоги, самодельное мыло, книги из разграбленных библиотек. Здесь сплетничали, ругались, делились последними новостями и слухами. И здесь же, в этой пёстрой и шумной толпе, как рыба в воде чувствовали себя вражеские агенты, собирая информацию и вербуя себе новых пособников.

Измайлов, одетый в поношенное гражданское пальто, не спеша бродил между рядами. Он не искал ничего конкретного, он слушал: обрывки фраз, интонации, слишком громкий смех или, наоборот, испуганный шёпот. Он смотрел на бегающие глаза, на слишком чистые для торговца руки, на нервные жесты. Это была его охота.

В какой-то момент, его внимание привлёк мужичонка неопределённого возраста, торговавший с лотка всякой мелочёвкой: иголками, пуговицами, самодельными гребнями. И среди всего этого хлама Измайлов заметил небольшую жестянку. В ней ровными рядами лежали блестящие, новенькие кремешки для бензиновых зажигалок. Казалось бы мелочь, пустяк. Но в голове у лейтенанта щёлкнул невидимый тумблер.

Зажигалки и кремни к ним были страшным дефицитом. Их берегли, выменивали на хлеб. А здесь сразу целая коробка! Причём не разномастных, а стандартных, фабричных. Слишком много для случайной находки, слишком аккуратно для текущей реальности.

Измайлов подошёл ближе.

— Ile kosztują kamienie, ojcze? (Почём камешки, отец?) — спросил он нарочито развязным тоном.

Торговец вздрогнул и окинул его быстрым оценивающим взглядом.

— Kochany synu. Rzadka rzecz, (Дорого, сынок. Вещь редкая,) — ответил он, но в голосе прозвучала фальшивая нотка. — Ile masz lat? (Тебе сколько?)

— Skąd wziąłeś drewno na opał? (А откуда дровишки?) — не унимался Филипп, пристально глядя продавцу в глаза. — Czy możliwe, że pochodzi z niemieckiego magazynu? (Уж не с немецкого ли склада?)

Лицо мужичонки мгновенно стало серым. Спекуляция трофеями была серьёзным преступлением. Он начал что-то лепетать про то, что купил у одного солдатика, что сам не местный. Измайлов молча слушал, а потом тихо, но так, чтобы слышал только он, произнёс:

— No dalej, ojcze, porozmawiajmy gdzie indziej. Albo chcesz, żebym wezwał patrol? Nie masz nic do ukrycia, prawda? (Пойдём, отец, поговорим в другом месте. Или ты хочешь, чтобы я позвал патруль? Тебе ведь нечего скрывать, верно?)

В небольшом кабинете в здании «Смерш» торговец, поняв, что дело пахнет не просто спекуляцией, а чем-то куда более серьёзным, раскололся через пятнадцать минут. Он не был шпионом — он был мелким стукачом, трусом, который во время оккупации, чтобы выслужиться перед новой властью, сообщал немцам о тех, кто слушал радио или о семьях, прятавших евреев.

Его куратором был не немецкий офицер, а свой, местный — администратор гостиницы "Hotel Polonia" (напротив вокзала Warszawa Główna) по фамилии Вуйчик. Именно он и снабжал его дефицитными кремешками в качестве платы за информацию. Вуйчик велел ему продолжать свою деятельность и после прихода Красной армии: докладывать обо всех, кто плохо отзывается о советской власти, и особенно прислушиваться к разговорам военных.

В ту же ночь администратора Вуйчика аккуратно изъяли из его квартиры. Это был уже другой калибр, убеждённый националист, он ненавидел новую польскую власть, заодно и советскую лютой ненавистью. Он долго запирался, но когда ему предъявили показания десятка торговцев, которых он снабжал «подарками», он понял, что игра окончена. Он признался, что был завербован ещё в тридцать девятом году в Бресте, а затем, надеясь на снисхождение, назвал имя своего вербовщика.

Когда Измайлов услышал эту фамилию, он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ниточка, начавшаяся с пустяковых кремешков для зажигалки, вела не просто к очередному агенту. Она вела наверх, очень высоко, туда, куда молодой лейтенант и не предполагал дотянуться.

Вербовщиком Вуйчика был человек по фамилии Филипченко, тогда капитан Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР. Через месяц после вербовки, он ему помог перебраться через Буг и осесть в Варшаве. Здесь устроится на место в гостинице ему уже помогли люди из абвера. Для всех он был почти что «красным». На это и клевали местные подпольщики.

В кабинете майора Сорокина повисла тяжёлая тишина. Информация, которую принёс Измайлов, была подобна разорвавшейся бомбе. Капитан военной разведки — агент абвера! Это звучало чудовищно, немыслимо. Для кого-то это была катастрофа, проморгать такое!

— Ты уверен, Филипп? — Сорокин прошёлся по кабинету. — Этот Вуйчик не врёт? Не пытается увести нас по ложному следу?

— Он описал его внешность, привычки, назвал места встреч, — твёрдо ответил Измайлов. — Всё сходится. Он боится, но говорит правду. Он понимает, что это его единственный шанс сохранить себе жизнь.

Сорокин остановился у карты и долго смотрел на неё.

— Если это правда, — проговорил он глухо, — то мы имеем дело с предателем такого уровня, что все наши предыдущие аресты, это детские игры в песочнице.

Немедленно был сделан запрос в Москву. Ответ пришёл через несколько часов и подтвердил самые худшие опасения. Капитан Андрей Филипченко действительно числился в кадрах военной разведки. Более того, он считался одним из самых перспективных и ценных сотрудников — герой, легенда. Сейчас он нес службу в составе разведуправления 1-го Белорусского фронта и находился в 100 километрах от Варшавы.

Сорокин связался с Москвой, доложил обстановку.

С началом войны, как человек, прекрасно знавший немецкий язык и ещё в 1939 году бывавший в составе делегации в Берлине, он получил особое задание лично от первого секретаря ЦК КП(б)У Никиты Хрущёва. Его задача была остаться в оккупированном Киеве и организовать широкомасштабное антифашистское подполье и партизанское движение.

Ему был выдан особый мандат, согласно которому все партийные и советские органы были обязаны оказывать ему любое содействие. Он получил доступ к спискам надёжных коммунистов, к явочным квартирам, к тайникам с оружием и взрывчаткой. Он был надеждой и стержнем будущего киевского сопротивления.

И этот человек оказался агентом абвера как минимум с 1939 года. Картина, которая начала вырисовываться, была ужасающей. Обладая такой информацией и такими полномочиями, Филипченко не просто мог нанести ущерб, он помог уничтожить все подпольное движение в зародыше. Выжили только самодеятельные группы, которые не были связаны с Центром.

Позже, из центра пришёл приказ: Филипченко не спугнуть, установить плотное наблюдение, выявить все его связи, подготовить операцию по аресту. Действовать максимально скрытно.

Началась самая сложная часть операции. За майором Филипченко, который в данный момент находился в Лодзе и готовился к новому заданию, было установлено круглосуточное наблюдение лучшими силами управления «Смерш». А в Варшаве группа Сорокина и Измайлова начала титаническую работу: по крупицам, по обрывкам фраз, по показаниям арестованных ранее агентов восстанавливать всю цепочку предательства.

И чем глубже они копали, тем страшнее становилась правда. Оказалось, что Филипченко был завербован немцами ещё до войны. Его ненависть к советской власти, тщательно скрываемая под маской образцового краскома, сделала его идеальным кандидатом для абвера. Получив задание от Хрущёва, он немедленно явился к своим немецким хозяевам.

Вместо того чтобы организовывать подполье, он его систематически уничтожал. Он лично сдал гестапо несколько групп антифашистов на Украине и в других местах. Он завёл в засаду и полностью разгромил один из партизанских отрядов, который должен был действовать в окрестностях Ровно. Он не просто предавал — он руководил одним из ключевых отделений местной контрразведки абвера — «Абвер небенштелле Варшава», которая занималась подготовкой и заброской диверсантов уже в советский тыл.

Он был не просто волком в овечьей шкуре — он был пастухом, который сам вёл стадо на бойню. Ущерб, нанесённый им, был невообразим: десятки, если не сотни погибших патриотов, проваленные операции, потерянные тайники с оружием. И всё это время он считался героем, его ставили в пример.

— Теперь понятно, почему у них здесь всё так хорошо организовано, — сказал Сорокин, когда пазл окончательно сложился. — У них был свой человек на самом верху нашей разведки. Он знал наши методы, наши шифры, наши планы. Мы воевали со зрячим противником, будучи сами слепыми. Но теперь мы прозрели. Благодаря тебе Филипп, благодаря твоим камешкам для зажигалки.

Глава 16

Операция по аресту была разработана до мелочей. Никаких громких задержаний на улице — его должны были взять тихо, в одном из служебных кабинетов в штабе фронта, куда его вызовут под благовидным предлогом.

Измайлов как человек, начавший это дело, был вызван в Лодзь для участия в финальном акте. Он стоял за дверью кабинета, слушая ровный, уверенный голос Филипченко, докладывавшего о своих «успехах», и его сердце колотилось от смеси ненависти и торжества справедливости.

Он думал о тех ребятах-подпольщиках, которых этот нелюдь отправил на смерть. Он думал о партизанах, расстрелянных в лесу. И он понимал, что сейчас вершится правосудие.

Когда в кабинет вошли оперативники, Филипченко даже не сразу понял, что происходит. На его лице отразилось сначала недоумение, потом осознание и, наконец, звериная ярость. Он попытался выхватить пистолет, но был сбит с ног и закован в наручники.

Глядя в его полные ненависти глаза, Измайлов не чувствовал радости. Он чувствовал тяжёлую, ледяную усталость и ещё понимание того, что эта победа, лишь одна из многих, которые ещё предстоит одержать на этом бесконечном, невидимом фронте.

Суд над капитаном-предателем Филипченко был скорым и закрытым. Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания. Приговор был приведён в исполнение немедленно. Справедливость восторжествовала.

Для лейтенанта Филиппа Измайлова это дело стало боевым крещением, которое определило всю его дальнейшую судьбу. Он остался в Варшаве, продолжая свою тихую охоту на теней. Война в городе не заканчивалась. «Смерш» выкорчёвывал остатки немецкой агентуры, ловил диверсантов, вскрывал заговоры националистов.

Измайлов прослужил в контрразведке польской столицы до 1950 года, став одним из самых результативных оперативников. На его личном счету к тому моменту было порядка тридцати выявленных и обезвреженных агентов иностранных разведок. Он научился видеть мир по-другому. Для него не существовало мелочей: случайно оброненная фраза, необычный покрой одежды, слишком быстрый взгляд, брошенный на часы — всё это могло стать началом новой запутанной истории.

В 1950 году его, как опытного специалиста, перевели на другой, не менее важный участок невидимого фронта — на Дальний Восток, в радиоразведку. Новые враги, новые методы, но суть работы оставалась прежней — защищать Родину от тех, кто желал ей зла. Но не хватало технических знаний и он поступил заочно в Московский институт инженеров связи.

* * *

Сейчас, летя над Атлантикой, думал: "вот сейчас, все такие были бы, как они, простые, надёжные, без двойного дна."

Он прижался к холодному стеклу и мельком взглянул на крыло. Где-то внизу была Куба. Где всё будет не так просто.

* * *

Гавана, 19 часов спустя

Ночная Куба встретила влажной жарой и отчетливым запахом солёного воздуха. Пальмы казались нереальными после московских берез и елей.

— А вот и двадцать восемь, — произнесла, немного растягивая слова моя жена, улыбаясь намного более естественно.

— Почему именно двадцать восемь, душа моя?

— Потому что на выходе из салона самолета висит градусник!

— Странно, я не заметил…

— Може потому, что слишком много уделил своего генеральского внимания ножкам стюардессы, дорогой?

Странно, этого точно не было, но профилактический посыл жены понятен. Сделаем слегка смущенный вид…

У трапа нас ждала щегольская "Волга", за рулём которой был «наш» человек в костюме, явно из посольской резидентуры. Генерал подал ему руку, и не сбавляя шаг и на ходу спросил:

— Сразу в посольство? Я должен доложить в Центр.

— Конечно, товарищ генерал, — ответил тот с акцентированным «г».

— Украинец?

— Да не… товарищ генерал, из под Ростова.

— Понятно. Едем?

— Ага… Ваш багаж привезут сразу на квартиру.

Скосив взгляд назад, увидел, что жена откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Устала… Я молча смотрел в темноту улиц Гаваны, где начиналась его новая работа.

* * *

Дом, куда нас привезли после посещения посольства, стоял чуть в стороне от набережной Малекон, за зарослями гибискуса и старым бетонным забором.

— Построен в сорок шестом, — объяснил сопровождающий, когда ключ повернулся в замке с явным усилием. — Раньше здесь жили чехи. Потом поляки. Теперь вы.

Сразу за входной дверью уже стоял наш багаж. Значит есть еще ключи от нашего жилища.

Комнаты на удивление были большие, прохладные, с тяжёлыми шторами и мебелью, покрытой кубинским кружевом. Пахло солью, деревом и чем-то острым — будто в доме хранили специи или сигары. Старый электрический вентилятор шумел на потолке, солидно гудя своим электромотором.

— Неожиданно уютно, — произнесла супруга, разглядывая резные ставни и вазу с засохшей бугенвиллией.

Ее муж кивнул, соглашаясь с оценкой своей супруги. Слишком уютно для случайного жилища, слишком подготовлено.

"Слушают", — сделал генерал однозначный вывод. По закону жанра сейчас должен быть телефонный звонок. Ожидая его, он окинул взглядом стены — взглядом, в котором была и скука, и опыт, который как говорится — не пропьешь.

Буквально через пару минут раздался ожидаемый телефонный звонок. Аппарат был дисковый.

— Измайлов, слушаю.

— Говорит Сергеев, завтра в десять состоится брифинг, будьте один.

— Принято.

Абонент Филиппа Ивановича первым повесил трубку, а он вышел на веранду, и присел в плетёное кресло.

На улице шёл ночной дождь — редкий, тёплый, кубинский, как легкое прикосновение влажной ладони. В этом климате всё плыло, таяло. Даже время. Жена вышла следом.

— Не спится Фил?

— Да вот думы тяжкие…

— Опять ты думаешь. Может, пора привыкнуть, что теперь у тебя "отпуск с элементами тревоги"?

Он легко усмехнулся на эти слова, мягко, по-своему.

— В Гаване не будет у нас отпуска. Особенно для меня.

Наутро их разбудил голос старой кубинки, принёсшей хлеб и кофе.

— Señora… desayuno, señora…(Сеньора... завтрак, сеньора...)

Измайлов уже был одет: рубашка цвета беж, на тон темнее легкие брюки, чёрные очки, кожаный дипломат.

— Вернусь к обеду. — И легко целуя жену за ухом, совсем негромко добавил: — Не выходи из дома. Пока не сориентируемся, так будет лучше милая.

Она молча кивнула.

— У тебя будет кабинет?

— Вернусь, обязательно расскажу… — Он еще раз посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. Хотел сказать что-то, но сдержался. Только коснулся указательным пальцам её носа.

И ушёл.

Как сообщили ему еще в Союзе, кодовое обозначение виллы управления было «Моряк». А как по генеральскому размышлению, это был просто штаб группы радиоразведки КГБ СССР на Кубе. Там был и его кабинет, и залы со спецаппаратуой.

* * *

Дом в котором расположились радиоразведчики стоял на невысоком холме, окружённый манговыми деревьями. На белёных стенах главного корпуса красовался герб Республики Куба, а рядом советский. Союз нерушимый, так сказать, в бетонном исполнении. Перед фасадом, белая "Волга", за ней автоматчик в оливковой кубинской форме.

Предыдущий начальник центра, полковник Гречишкин, встретил меня тут же, у машины. Высокий, худой, лицо, как старая холщовая сумка: потертое, но сдержанное, без эмоций, глаза осторожные. Такими на допросах смотрят, когда не уверены, стоит ли раскрывать свои карты.

Пройдя мимо него внутрь дома, генерал ощутил как ему в нос ударил концентрированный запах бумаги и табака.

На первом этаже уже ожидали трое. Один в очках, с руками штабного аналитика. Второй — связист. Третий был кубинец, в форме без знаков различия. Все молчали, пока генерал не подошел вплотную.

Первый протянул руку:

— Товарищ генерал, объект к передаче готов. Документация — по списку, ключи, сейфы, журналы — всё в порядке. Можете лично проверить.

— Проверим, — сказал Филипп Иванович спокойно, — но сначала пройдемте, в кабинет, разговор есть Роман Сергеевич.

Он кивнул, провёл меня в небольшой кабинет. Не его, уже мой, но запах — ещё его: табак "Космос", влажная тропическая бумага и старая кожаная обивка кресла. Пахло отставкой, и не только ей.

Сели. Он, напряженно прямо, генерал немного наискось, наблюдая.

— Сколько вы здесь отслужили, товарищ полковник?

— Двадцать восемь месяцев, — отозвался сразу. — Из них двадцать два — в должности начальника. Раньше был заместителем.

— И вдруг, передача дел…

Он молчал, его взгляд, неожиданно стал чуть твёрже. Филипп Иванович тем временем налил воды в стакан, чай здесь не пользовался популярностью — только пыль в пакетиках, а кофе был кислый. А вода была кубинская, своя.

— Мне всё-таки интересно, — осторожно начал Измайлов. — Не потому что хочу вас уязвить. Просто хочу понять, за какую именно шахматную доску меня посадили. Почему вы уходите?

Он пожал плечами.

— Официальная формулировка — "по состоянию здоровья". Давление, сердце. Медкомиссия в Гаване всё оформила.

— А неофициальная?

Он помолчал. Потом сказал, почти шепотом:

— Вы ж сами понимаете, Филипп Иванович, здесь всё на ушах, американцы вон, напротив. Кто-то что-то где-то перехватил не вовремя, не так доложил, начальству это категорически не понравилось. В итоге всё списали на меня, хотя я вам по совести скажу — у нас на объекте утечек не было. Тут либо информация ушла из Москвы, либо у кубинцев кто-то поработал… Других вариантов нет.

Генерал слушал и кивал, всё это было очень похоже на правду. А вполне может, и на тщательно выученный им текст. В таких местах, как это, правда редко ходит сама по себе, без сопровождения.

Когда он ушел, оставив Измайлову толстую папку со схемами шифрованных каналов, журналами прослушек и штатным расписанием, генерал остался один.

После еще одного просмотра всей документации, он обратил свое внимание на свободные вакансии медсанчасти — фельдшера и его помощника, он же санинструктор. Вот и сделаем первый запрос на Инну и ее мужа Костю, принял решение Филипп Иванович. «Надеюсь моего веса хватит что бы им быстро оформили выезд.»