Беглый дедушка

Часть 1

Глава 1

Мама знает, что она похожа на маму из Простоквашино. По крайней мере, у нее тоже темные волосы. Таких мам называют «брюнетка», но я не люблю это слово из-за унизительной буквы «к». Будто «брюнет» - это солидно, а «брюнетка» - что-то маленькое, сделанное из брюнета путем обрубания лишнего. Мама ни из кого не сделана, она сама по себе красивая, и практично живет в брюках. Слава Богу, не в джинсах, как и я.

Таких мальчиков, как я, джинсы старят. А я и так выгляжу взрослым, даже когда молчу. Таким солидным, как я, и очки не нужны. Одно время я думал, что мне бы пошли очки без диоптрий, как у докторов в Индии. Там человек в очках считается жутко солидным, и доктора специально заказывают для своих носов очки с простыми стеклами. Ничего, помогает.

Но я не стал просить себе такие очки: не хотел быть похожим на Гарри Поттера. Моя любимая книжка не про него, я люблю перечитывать на досуге книгу не для всех: «Бегство от удивлений», Анфилова Глеба Борисовича.

Сначала в нашей жизни ничего удивительного не случилось. Всё было, как прежде. Зима закончилась и начиналась весна. Сначала слабая, а потом уже заметная невооруженным, как сказала мама, взглядом.

- Мама, - спросил я, - а почему «невооруженным»? Я сразу подумал про войну, прости. Но разве есть смысл смотреть на весну в снайперский прицел?

- Насмотрелся, - огорчилась мама, - фильмов насмотрелся всяких. Почему обязательно в прицел, может быть - в микроскоп?

Я задумался, чего бы ответить, но она тоже задумалась, и сказала первой:

- Впрочем, микроскоп ведь не оружие...

- Прицел тоже не оружие, - сказал я, - Он прицел, очки для снайпера.

- Значит, просто так говорят, и всё, - радостно согласилась мама, потому что не любила спорить, - Давай об этом как нибудь потом или никогда, хорошо?

То есть мы ней договорились — и всё. Это было как всегда, и куда важнее, чем выяснять какую-то иную, более важную, чем мы с мамой, правду. В том числе и про весну.

А весна продолжалась. Чем ниже к земле смотреть, тем заметнее она была. Видеть проносящихся высоко над головой птиц было ещехолодно, но листья на уровне глаз были уже скорее зелеными, чем жёлтыми. И скоро станет настолько тепло, что можно будет лечь на траву и тогда станет заметна не только весна, но и приближающееся лето.

Лето тоже поначалу будет казаться слабым, совсем маленьким, приблудившимся. Придётся его выхаживать, как деда или кота.

* * *

Так уж вышло, что деда своего мы подобрали.

- Приблудился, - сказала мама.

Она это по-доброму сказала, потому что вообще была добрая и хорошая. С такой мамой нельзя было не подобрать котёнка, воробышка или деда. Вот мы деда и подобрали.

Приблудившийся по весне дед занял несколько квадратных метров, и для котят и самых маленьких воробьев места в нашей «двушке» не осталось. Невелика она была, наша «двушка».

- Всё, - сказала мама, - у тебя теперь есть свой дед, поэтому никакого кота.

Но я никогда не пожалел, что мы с мамой подобрали именно деда, а не какого-нибудь мокрого зверёныша. Зверёныши милые, верные, иногда забавные — но они не люди. А дед — люди, одна штука. Помню, так на ценнике было на рынке: «Хурма в ассортименте, 1 шт». Это означало, что хурму давали за деньги поштучно. Именно давали, а не продавали: вы же не говорите продавцу «продайте мне»?

Итак, приютили мы, вместо кота, деда. С дедом сразу стало куда забавнее жить, потому что у него была одна особенность — он не помнил, кто он. Странно, он этой особенности не боялся! Мама моя доктор, она объяснила, что у деда такая умственная болезнь, недостаток такой — не бояться того, что себя не помнишь. Нормальный человек должен чего-то кое-как иногда бояться, чтобы лучше сохраниться для бестолковой старости — а вот дед этого полезного недостатка был лишён напрочь. Когда Бог раздавал людям недостатки, деду не досталось этого страха. Нельзя сказать, что ему вообще недостатков не досталось, но вот страха «не знать себя» на него не хватило точно.

Некоторые другие страхи у него сохранились. Горячую сковородку он не хватал голыми лапами, и в окно не выпадал сгоряча. Впрочем, этаж у нас не девятый, если бы и выпал разок... Коты же выпадают, и ничего.

Э, снова я деда с котом сравнил. Сейчас объяснюсь.

Поскольку из-за деда мне не досталось кота, я иногда всё-таки воображал, будто дед и есть кот, только очень большой и странный. Например, он почему-то не ловит мышей - которых у нас и так не было; не пьёт из блюдца на полу — но ему никто и не предлагал; и не ходит в лоток с песком — впрочем, этого бы и не хотелось. Да и лотка у нас тоже не было. Зачем нам кошачий лоток, если у нас дед? А насчёт поиграть, так с этим было всё нормально, поиграть дед любил. Возможно, он играл бы и с бантиком на верёвочке, только я ему не предлагал. Не проявлял, так сказать, инициативы.

Вот сижу я сейчас и думаю — как много инициативы я не проявлял, оказывается. Прояви я её, многое вышло бы иначе. А с другой стороны — разве вышло бы так по-приключенчески, как вышло само, когда я ничего не проявлял?

А дед проявлял многое. Но об этом потом. Сначала я расскажу, откуда наш дед взялся. А то прыгаю из прошлого в настоящее, и наоборот, под влиянием нахлынувших чувств. Ух ты, как красиво сказал, по-взрослому! Значит, откуда взялся наш дед... Раньше я говорил, что он приблудился, но это не совсем точно. В слове «приблудился» всё-таки есть лёгкий намек на жалость. Мол, кто-то потерялся, или загулялся, а потом прибился, притерся к более крепко стоящему на ногах, способному приютить непутёвого гуляку. Так кот бездомный может прибиться к человеку с жильём, например. В истории с дедом сначала я к нему приблудился ненадолго, а потом уже дед стал полноценным членом нашей с мамой неполной семьи.

Это мы-то с мамой крепко стоим на ногах, что ли, раз к нам деды прибиваются?

Кстати, отец у меня умер. Именно поэтому я про него не пишу, а не потому, что он лётчик-испытатель, погибший во время испытаний секретного самолёта. Так некоторые мамы говорят про отцов, которые сели в тюрьму посидеть, или просто ушли. Мой не ушёл, и не сел, и он не был лётчиком. Он заболел и умер совсем недавно, когда мне было восемь лет. То есть четыре года назад.

Кто-то из взрослых сказал, что я завис в восьмилетнем возрасте. Это не так. Я не завис, я развиваюсь, взрослея не по дням, а по часам.

А недавно мы встретились с дедом. Дело с дедом было так.

Вы же помните, как на нас накинулся вирус, и мы отправились всей планетой на карантин? Сидя дома, я изображал участие в учебном процессе, «крайне пассивное участие», как говорила мама. Сама же она тем временем спасала людей. Измаявшись от собственной бесполезности, я пытался ей помогать и не скажу, что совсем неуместно. Иногда очень уместно выходило.

Глава 2

В тот день мы с Матрасом нагло сбежали из дому. Вернее, сбежали с уроков, потому что дистанционка! Сбежали только потому, что нельзя было сбегать. В этом моя мама была виновата. Зачем ей было рассказывать, как она с уроков сбегала? Что с того, что она это шутя рассказывала, мол, ах, какое детство забавное с ней приключилось, ну надо же. Я все равно подумал, что ей сейчас есть, что вспомнить, когда она уже выросла, а мне не будет, что вспомнить, когда я вырасту. И я решил позаботиться о своём будущем, тем более, что мама сама всегда говорила:

- Серёжа, ты уже сейчас должен начинать заботиться о своём будущем!

После этой фразы полагалось идти заниматься, особенно в карантин. У мамы забота о будущем частенько упиралась в моё сидение и корпение над уроками. Бывало, заглянет ко мне в комнату, улыбнётся довольно — ага, молодец, сидишь над тетрадкой, заботишься о будущем. Мне уже стало казаться, что между мной и моим будущим расположен письменный стол с уроками.

И вот, ушла она однажды на свою, очень тяжёлую в те дни, работу, а я подумал — негоже мне заботиться о будущем исключительно сидя, встал и набрал Матраса.

Я еще не упоминал Матраса?

Матрас был честных правил, не то, что некоторые. Вдобавок к его честности, у Матраса имелся живой отец, который мог запросто отпустить Матрасу вполне ощутимого леща, невзирая, как говорится, на лютый ювенальный закон. Так и говорил:

- Сынуля, щас огребёшь,полосатый, невзирая на грядущие последствия...

Матрас не против был огребать, потому что батька был, в общем-то, справедливый, а Матрас был без комплексов и с адекватной самооценкой — лещ не задевал его лично, только телесно, да и то вскользь, потому что Матрас уворачивался, хохоча, а мог и вообще убежать. Отец лютовал недолго, мирно так лютовал, по-семейному, как родной закон. Мебели не крушил, матом не изъяснялся, дружков не водил — просто ворчал и, в самых редких случаях, выписывал полосатому сынуле леща. Кстати, само это прозвище — Матрас, пристало к Матрасу именно из-за приговорки его отца «полосатый». У него многие были «полосатыми». Мы пытались выяснить, что за полоски в виду имеются — вдоль позвоночника, как у заключённых, или поперёк, как у моряков?

- По диагонали, - рявкнул на нас обоих отец Матраса, - брысь оба!

Такой полосатости ни у кого не нашлось в Википедии, и мы решили, что диагонально-полосатым может быть неровно свисающий с кровати матрас. Именно так вылёживался от вполне себе дворянской скуки Матрас — распластавшись поперек дивана и спустившись башкой вниз, до пола, за что отец его банил, когда заставал, объявлял лодырем и гнал за стол корпеть и учиться. Матрас ссылался на классиков, но толком не мог объяснить отцу, что такое «барин», и чем он отличается от «дворянина». И приходилось ему брести к своей личной преграде между ним и будущим — к примерно такому же письменному столу, как у меня. Так что, Матраса вполне можно было застукать и за учёбой. Иногда.

Вот, вроде как описал Матраса, которого я набрал, заботясь о своем будущем.

- Корпишь, карантинная душа? - спросил я мудрёно, с выражением, совсем как дяденька, читающий классиков по телевизору.

- Корплю, - признался Матрас, - и читаю маленько.

Я сам много хороших книжек прочёл. Включая «Трёх мушкетеров», о которых не все из моих менее развитых ровесников даже слышали. И кое-что из толстого двенадцатитомного Жюля Верна успел прихватить, который жил на книжной полке в моей комнате. Я твёрдо знал, что и его всего прочту, уже совсем скоро. Из-за хороших книг я честен, благороден и прям с друзьями.

- Как откорпишь, - прямо сказал я Матрасу, - ползи ко мне. Наври там, что не ко мне, а то не отпустят.

Матрас нагло хихикнул в телефон:

- На планете карантин, если кто не знает. Всякие перемещения строжайше запрещены. Сейчас выползу, Серый, жди.

Без меня у Матраса были бы огромные проблемы с инициативностью, а со мной не было.

Однако, надобность переместиться ко мне требовалось оправдать, и я задумался — чего бы такого провернуть нам с Матрасом, чтобы он не сказал, что зря полз?

Хотя и ползти-то ему было всего ничего.

Первое: взять фонарик.

Второе: спуститься со своего восьмого на первый.

Третье: открыть копией ключа вход в подвал.

Четвертое: пройти в подвал.

Пятое: включить свет слева на стенке.

Шестое: закрыть дверь за собой.

Седьмое: запереть дверь на ключ.

Восьмое: постоять побояться пару минут.

Девятое: выключить свет.

Десятое: сделать несколько шагов вниз по лестнице.

Уф-ф... Пожалуй, хватит так досконально. А то мне самому как-то не по себе, так и представил себя в подвале.

После той двери перед Матрасом была ещё одна дверь, за которой начинался уже сам подвал. Освещение в нём было прекрасное, на лампочках, но включать было нельзя, чтобы взрослые не заметили.

Дальше Матрасу приходилось идти с фонариком по подвалу многоэтажки сквозь пару подъездов в сторону моего дома, потом сгибаться до пола и проползать под стенкой. Раньше, видать, тут были какие-то трубы, а теперь было отверстие, как раз под размеры двенадцатилетнего путешественника. Это я так про Матраса, чтобы солиднее.

А за стеной сразу — раз! — и начинался мой дом, потому что наши с Матрасом дома были сросшимися. Фактически, это вообще был один дом, сверху имеющий форму русской буквы «Г», но по-почтовому дома были разные, мой номер восемь, а у Матраса шесть.

Обычно я встречал друга возле нашей двери в подвал, потому что у Матраса в доме замок на подобной двери был человеческий, внутренний, а на нашей двери болтался здоровый амбарный, так мама его называла. Болтался он с моей стороны, а не со стороны жалко мяукающего из подвала Матраса.

- Давай, открывай скорее! Что я тебе тут, кошак подвальный?

И так всегда. Я его, можно сказать, встречаю, как почетный караул арабского шейха у трапа самолёта, а он торопит, как физрук Иван Севастьянович: «Шевелись, пехота!»

- Сейчас, пехота, - обычно бурчал я, отпирая амбарный замок, - заползай давай. Ничего не нацеплял сегодня?

Пару раз Матрас выползал из подвала обвешанный паутиной, как антигерой из кино про супергероя. Тащить в приличную квартиру, то есть нашу, сей результат паучьего творчества не хотелось.

Глава 3

Сегодняшний, выползший из подвала, Матрас оказался беспаутинным, не особенно пыльным, вполне приличным матрасом. Заперев пустоту подвала на висячий амбарный замок, мы поднялись в нашу «двушку» на третьем этаже девятиэтажной буквы «Г».

Поднялись к нам, заперлись, Матрас сразу сказал:

- Мне до шести, а то устану пыхтеть за партой.

- Что, рыбный день? - спросил я, намекая на возможность получить от бати леща.

-Угу, - грустно выдохнул Матрас.

Сложившуюся в мире ситуацию он воспринимал правильно: как возможность ничего не делать. А не как делать то же, что в школе, только дома. Но его батя - широкие штаны, неувядающая футболка - ситуацию не воспринимал. Для него ничего вообще не изменилось, и Матрасовой жажды свободы он не видел в упор. А бездарные трояки сына видел, и огорчался. Свобода была для него синонимом лени, как-то так.

Если честно, и для Матраса она была тем же, в отличие от меня.

- Свобода — это ответственность, - сказала однажды мама, и я запомнил.

Запомнил, но не понял, что это значит. Однако, взрослым пару раз намекнул, что для меня свобода — это ответственность. Намекнул, и жду, что скажут.

- Ах, какой правильный, какой самостоятельный мальчик! - сказали взрослые, и я покраснел.

Вот так и вышло, что свобода у Матраса была неправильная, но настоящая, а у меня правильная, но придуманная. Ох, намучаюсь я с этой свободой, как пить дать.

Ну да ладно. Выдохнул, значит, Матрас своё «угу», как всегда, и потянулся носом в родной телефон. Он в нём не то, чтобы жил, но всего лишь ел, пил и дышал. Таким Матрасам и нужен живой друг, вроде меня, не особенно замороченный на железяках.

Я знал, что оказываю на Матраса исключительно положительное влияние.

- Оставь ты свою железяку пластмассовую, - сказал я, - У меня план. Приключений хочешь?

- Поначитался, - кивнул Матрас с такой уверенностью, будто это он написал все те книжки, которых я «поначитался».

Когда Матрас так говорил, интонация у него была прямо мамина.

Но телефон он всё же убрал в штанину, широкую, как труба, по которой строители мусор спускают в контейнер, когда ремонт в квартире делают. У нас, когда соседи ремонт делали, такой контейнер под окнами стоял, и чего в нём только не было! Я даже не знал, что у людей в квартирах бывает столько старой мебели на чёрный день. У нас-то с мамой этот, как его... минимализм, только самое необходимое. Зато в квартире просторно.

Матрас, хоть и ходит в широких, как у бати, штанах, всегда начинает с сомнений. Это его жизненное правило. Даже не правило — это его кредо, то есть то, на чём Матрас стоит, как личность. Подошва его натуры, так сказать. А сомневается он потому, что ему необходимо время на прогрев двигателя, как у нашей с мамой машины зимой. Матрас сомневается вслух, тянет слова, нудит — а сам в это время разогревается, готовится к тому, чтобы согласиться.

Потому что если не согласится — будет сам придумывать, чем занять себя в свободное от лени время. А этого он не умеет. За это у нас я отвечаю, не он.

- Я уже всё придумал, - сказал я сомневающемуся Матрасу, - Рванём на лесопосадки, а оттуда за кладбище, в манящую неизвестность.

По лицу Матраса стало видно, что после моих слов сомнения в нём только усугубились, то есть возросли и окрепли. Он пожевал губами, как старый верблюд из городского зоопарка, поглядел на меня задумчиво — плюнуть в этого посетителя, или нет? Мне даже показалось, что он меня сперва сверху вниз оглядел, а потом обратно, словно прикидывал — если плюну, то что мне будет?

Я ему показал на всякий случай кулак — вот что будет, верблюд.

Матрасу понравилось, что эти кулаком я как-бы принял за него решение — не плевать. Он расслабленно выдохнул и заулыбался. Все встало на свои места в его голове.

- А почему за кладбище? - всё-таки поинтересовался Матрас на всякий случай, хоть и доверял мне неимоверно, - И твоя неизвестность разве не может манить нас куда-нибудь поближе?

- Так страшнее будет возвращаться, - пояснил я, - ведь уже стемнеет.

А насчёт неизвестности я ему ничего не сказал - она же неизвестность, а не известность. Матрас повертел башкой, пытаясь проглотить то, что услышал. Что, ещё разжевать? Не проходит?

- А зачем нам, когда стемнеет, если в городе почти комендантский час? - спросил Матрас, - Мы что, по шее хотим?

По всему выходило, что вроде как именно этого мы и хотим. И даже если и не хотим, то все равно получим. У Матраса на такие дела нюх, проверено. Всегда, когда он пророчествовал насчёт «по шее», сбывалось. Это его так родитель натренировал своими лещами.

- Не получим мы по шее, - пообещал я Матрасу, - сегодня не за что, пока.

- Ага, - сказал Матрас-рыболов, - было бы за что, так вообще бы... Покушать-то возьмём чё? Ну, бутиков там, лимонада?

Пришлось заглянуть в холодильник. Там жила колбаска, я помнил. Ага, вот и она. И масло сливочное нашлось.

Пригласив на бутерброды колбаску, мы почувствовали, что готовы теперь не то, что до Америки юнгами, но и в Антарктиду полярниками-дикарями. Напилили хлеба, покрыли его тоненько маслом и сверху бухнули по очаровательному кружочку колбаски, цветом под мрамор.

- Дикари — это мы? - спросил Матрас, запихивая в пасть бутерброд.

Он всегда так — что-нибудь сотворит и сразу же задаёт вопрос, чтобы я занялся ответом, а не разбором полётов. И, в данном случае, уж надкусывает, так надкусывает, чтобы не отобрали.

Наверное, он так тоже о своём будущем печётся: будет потом рассказывать внукам о голодном карантинном детстве. А не спросить ли его об этом самом будущем?

- Вы не дикари, - сказал я, - вы мудрецы. Вы о будущем думаете. Будешь в будущем будущим потом потомкам вещать о боевом прошлом, о том, какое у тебя приключение было — сожрал бутерброд ради будущего.

Матрас прожевал бутик, остановил челюсти, и замер. Задумался, сразу видно. Но ненадолго, потому что он оптимист. Оптимисты надолго в размышлениях не зависают.

- Хорошо покушать, - сказал Матрас, - это пролог любого успешного приключения. С пустым желудком в приключения лучше и не соваться, тем более — на кладбище.

- Это как сказать, - заметил я, - возможно, на кладбище лучше с пустым.

Короче, собрались мы с Матрасом, понапихав всякого в рюкзачок, включая бутики и батарейки, и снова спустились в родной подвал — тайно нарушать карантин.

Сбегая в тот день, мы думали, что всего лишь сбегаем из дому, как обычно. Потом уже «жизнь показала», как говорят взрослые, что не «всего лишь». Вдобавок ещё мы сбегали с уроков — потому что «дистанционка». И в ещё один, неграмотно выражаясь, добавок, мы нарушали в тот день закон — это чтобы было что вспомнить, шутя, когда вырастем. Надо же заботиться о будущем, в том числе и о будущих воспоминаниях, верно?

И то ведь, наше это сбегание никогда толком и не было таким сбеганием, как в книжках, когда тайком в порт, на парусник, и юнгой в Южную Америку за приключениями. На Америку мы не решались. Так, сбежим на несколько часиков, и домой. Никаких ярких воспоминаний в будущем, совсем никаких.

Глава 4

Говорят, что всё тайное рано или поздно становится явным. Это означает, что сколько не ври, все равно поймают и пристыдят. Мама часто недовольна тем, что я питаюсь, как курица лапой, то есть «понахватаю» всего подряд, вместо того, чтобы правильно сочетать продукты. Сочетать колбасу с хлебом — это неправильно, от этого живот пучит. И мама, когда с работы вернётся, заметит, что я «искромсал как варвар» хлеб и колбасу, и тут же поймёт, что были сделаны бутерброды. А раз были сделаны бутерброды, значит, приходил Матрас и мы отправились в путешествие.

Вот такая догадка меня, что называется, осенила, и мне стало неприятно.

- Матрас, - сказал я, - мне неприятно, что я маму обманываю. Я же обещал ей, что никуда не пойду.

- Прямо так и обещал, - спросил Матрас, - или просто сказал, что не пойдёшь?

Мы стояли возле двери в подвал, и я уже полез в карман за ключами. Надо было срочно договариваться с совестью.

- Скорее, просто сказал... - неуверенно протянул я.

Матрас усмехнулся, и хлопнул меня по плечу.

- А мне приятно, что у тебя есть совесть, - сказал он.

- И мне, - согласился я, - я ведь ответственный, в отличие от тебя.

Я стоял перед дверью и ощущал, что мне одновременно и неприятно, и приятно. Неприятно от того, что я «скорее, просто сказал», и приятно от того, что совесть всё-таки у меня есть. Мне одновременно захотелось и покраснеть, и обрадоваться, такая во мне шла борьба.

Я тогда поступил умно: подождал, пока приятное победило, выдохнул с облегчением и быстро сунул ключ в старый замок. Обратно дороги не было.

Спустившись под наш с мамой дом, мы пошли направо, в сторону дома Матраса. Там по дороге было интересно: трубы всякие, кабели, железные ящички с гудящим внутри электричеством.Подвалы всегда интересны. Если захотеть, можно было классно поиграть в космический корабль. Мы и играли, когда были маленькими, классе в первом. А сейчас прошли мимо всего космического, подсвечивая фонарями, и подошли к торцу дома Матраса. Здесь заканчивалась наша территория и начинался внешний мир, полный тревожащихся за наше будущее взрослых. Врачи тревожились, полицейские тревожились, продавцы и учителя, водители и дворники, пожарные и библиотекари — все за нас тревожились больше нас.

И только космонавты никогда не тревожились. Они всегда улыбались из телевизора, рассказывали о том, как им работается на МКС, и поздравляли людей с праздниками. Жизнь у них на орбите была шикарной, что и говорить. Именно поэтому хотелось их слушаться. А тех, кто тревожился, не хотелось, потому что они очень хотели, чтобы мы знали, как они за нас боятся. А какая разница, за кого человек боится, за себя или за тебя? Все равно ведь боится. Рядом с тем, кто боится, не всегда хочется быть, мягко говоря.

Это мама меня научила словам «мягко говоря». Означает, что говоришь так, будто у тебя нет зубов и ты не можешь укусить. Хотя и надо бы иногда, мягко говоря.

Дошли мы, значит, до конца дома, притащили пару-тройку потайных знакомых кирпичиков, дотянулись до подвального окна и открыли его. Понятно, не в первый раз мы это делали. Поворачиваешь ручку «стеклопакета» — это так наши окна называются — тянешь на себя, перелазишь потом аккуратно через «стеклопакет», чтобы стекло не лопнуло — и ты в кустах. Мы даже прикрывали окно за собой, привязав к ручке верёвочку, чтобы никто не догадался, что два пацана через это окно выбрались из подвала.

Так и сейчас, мы выбрались из подвала, осмотрелись, как партизаны, чтобы никого не было, и бегом через задний двор к лесопосадкам.

Лесопосадки были «дурным местом», потому что там было много дураков когда-то, и это место они считали своим. Мама ещё говорила, что только дурак пойдёт гулять в лесопосадки, потому что там море битого стекла, прочий всякий мусор, бомжи и собачьи произведения. Что правда, то правда, всего этого там было навалом. Лучшее место, чтобы играть в исследователей дальних планет: с инопланетянами, опасностями и дурным запахом.

Говорили, что здесь скоро всё подчистят и сделают парк. Нам было не жалко, мы своё уже отыграли, когда были маленькими. Пусть строят свой парк.

Хорошо, что наш дом - наша большая буква «Г», если смотреть из космоса — стоял на самом краешке микрорайона. Между домом и лесопосадками других домов не было, прохожих не было, и машин не было — тут вообще никакой дороги не было. Нам это даже нравилось, потому что в космосе у космонавтов тоже дорог нет, они сквозь пустоту летят.

Скорым шагом добравшись до лесопосадок - которые станут парком, как гусеница бабочкой - мы оказались в кустах из мелких ёлок и сосен. Это я так говорю, чтобы сделать Матрасу приятное. Он однажды обозвал маленькую ёлку «кустом», а потом спорить со мною начал, мол, пока дерево маленькое — оно куст, а когда вырастет — тогда оно уже не куст, а дерево.

- Когда оно маленькое — оно маленькое дерево, а не куст, - не согласился я с Матрасом, - А куст — это вообще другое растение. Ты когда-нибудь видел, чтобы из куста смородины выросла берёза?

- Из куста смородины вырастет смородиновое дерево, - сказал упрямый Матрас.

- Тогда ты — куст человека, - подытожил я наш разговор, чтобы согласиться с Матрасом и сделать ему приятное.

- Типа, когда вырасту, стану деревом, - пробурчал Матрас.

С этим я тоже согласился, чтобы Матрасу стало совсем хорошо, ведь он мой лучший друг. Вот как тогда согласился, так до сих пор и соглашаюсь каждый раз, когда вижу кусты.

А сейчас мы в кусты забрались, осмотрелись в отсеках, как в кино про подводную лодку — всё ли у нас в порядке? Порядок — это когда всё на своих местах. В данном случае выходило наоборот, порядок — это когда никого нет на местах. Никаких взрослых: как обычных, одомашненных, так и не обычных - бомжей. Не было ни гуляющих, ни выпивающих, ни просто без толку шумящих людей, и это «вызывало странные чувства». С одной стороны — радовало своей безопасностью, с другой — огорчало отсутствием риска.

Кажется, Матрас это тоже заметил. У него такое лицо было, словно ему велик пообещали, но не дали. Вернее, дали, но не велосипед, а леща.

- Не огорчайся, - подбодрил я друга, - неприятности ещё будут. Нам через кладбище два раза топать, сначала туда, потом обратно.

- Да, это радует, - согласился Матрас, и даже заулыбался.

И мы отважно пошагали сначала сквозь кустистые хвойные, потом обнаглели и «выперлись», как сказал бы Матрасов отец, на дорогу, которую народ протоптал сквозь лесопосадки, как тропу к нерукотворному памятнику Пушкину. По дороге шагать было легче. Я заметил, что несмотря на то, что преодолевать препятствия настоящему мужчине нравится, к манящей неизвестности иногда проще пройти прямой дорогой.

Эта дорога была, конечно, не очень прямой, но более прямой, чем сквозь обдирающие одежду кусты. Ругаться вечером с мамой по поводу испорченной курточки не считалось манящей неизвестностью, скорее наоборот — отталкивающей, и вполне определённой, неприятностью.

Вот так, совершенно неромантично, мы и прошагали наши скудные лесопосадки, на что у нас ушло примерно двадцать минут. На краю лесопосадок располагалось городское кладбище.

- Может, обойдём? - осторожно предложил Матрас, - Или, хотя бы, перекусим? Вечереет...

Матрас не прочёл так много хороших книжек, как я, он у нас больше по фильмам специалист. Поэтому спрашивает, как правило, он, а отвечаю почти всегда я.

Да, вокруг вечерело, как будто на экране убавляли яркость. Хотя нет, нет так. В реальности вечереет куда круче! Цвета на небе не тускнеют, они меняются: светло-голубой становится тёмно-голубым, а синий начинает переходить в почти чёрный. И переходит, переходит так плавно, будто небу неохота чернеть. И вот оно почернеет — а как же облака найдут дорогу домой?

Иногда облака, не нашедшие дороги домой, мрачнеют и становятся тучами, сталкиваются друг с другом, высекая молнии и пуская на землю дождь. Люди тогда суетятся, спешат под крышу — ах, как рано потемнело сегодня, да ещё и дождь, надо же.

И если бы только так вечерело. Вот сегодня ещё и ветер утих. Уж повечерело, так повечерело. Птицы тоже затихли, и даже...

- Бежим! - вдруг крикнул Матрас, и мы понеслись.

- Куда? - спросил я у спины бегущего впереди Матраса, но спина не ответила.

Впереди было кладбище, туда мы все и летели, сначала Матрас, потом мы с рюкзачком. Когда Матрас крикнул своё «Бежим!», оно прозвучало так испуганно и так честно, что я просто понёсся за ним, и всё. Так вопят, когда сверху летит кирпич, или сбоку летит старшеклассник, или снизу летит асфальт, вернее, это ты на него летишь, но тут уж всё равно.

Влетели мы на кладбище, и только там я услышал сзади:

- Эй, парни, а ну-ка стойте! Остановитесь!

- Полиция! - заорал Матрас, - Бежим!

- Стоим, - сказал я и остановился.

Мне было так нехорошо, «мягко говоря», что бежать я не мог. Встал, нагнулся, схватил руками коленки, чтобы не убежали дальше без меня. Сердце тоже хотело дальше бежать, я слышал его. Помотал головой, не соглашаясь с сердцем, потом кое-как оглянулся. Возле входа на кладбище стоял полицейский автомобиль, от него шли в нашу сторону двое полицейских.

- Матрас, - сказал я, - ты фильмов насмотрелся. Мы что — бандиты? Зачем нам от них бегать?

- Щас получим, - заскулил Матрас, - каранти-ин!

Я распрямился, потому что стоять, согнувшись, мне стало совсем плохо. Надо же, а я думал, что я круче, чем я.

До полицейских было метров сто, а может двести, или весь километр, то есть целых тысяча метров. Полицейские спокойно шли в нашу сторону.

«Ясное дело», как говорит Матрасов отец, у Матраса рефлекс. Рефлекс - это когда Матрас сначала что-то делает, а только потом думает. И сейчас он от полиции побежал, потому что рефлекс. Я сразу про его отца подумал. Пугало прямо какое-то, а не отец. Наверняка, Матрас испугался грядущего леща, потому и побежал.

По-моему, что-то у Матраса в башке не так, подумал я, но сказать не успел.

- Ты как хочешь, - сказал Матрас, - а леща мне сегодня совсем неохота. Бежим!

И мы вновь побежали.

- Эй! - крикнул я снова в спину Матраса, - Да не бойся ты так, ничего тебе батя не сделает.

- Дурак, - обернулся Матрас на бегу, - я не боюсь. У него сердце, понимаешь. Мы его бережём с мамой.

Выходило так, что мы убежали, чтобы не расстраивать Матрасова батю, потому что у него сердце.

Я бежал, и плакал, потому что у моего отца тоже, наверное, было сердце. Или сосуды, или лёгкие... мама никогда не рассказывала. И полиции не расскажешь, когда догонят, что у отца друга сердце, вы, дяденьки, нас отпустите, или вообще не ловите. Так и захотелось остановиться, обернуться и крикнуть:

- Сердце! У нас сердце у отцов, не подходите! У Матрасова болит, а у моего было.

Кстати, а откуда я взял, что за нами вообще бегут? Я это подумал, но сказать не успел, потому что меня опередил Матрас.

- Разбегаемся, - сказал Матрас, тяжело дыша, и это было, наверное, правильно.

А может, и неправильно. Мы тогда, как в кино, шлёпнули друг друга ладонями по ладоням, это вроде как такое скоростное рукопожатие у крутых ребят, и Матрас понёсся налево, а я направо.

Глава 5

Бежал я лишь потому, что Матрас мне друг. Был бы сам — не бежал бы. А сейчас бежал, бежал, как маленький. Мимо крестов, оград, мимо памятников бежал. Бежал весело, как на уроке физкультуры, не замечая, так сказать, окрестностей. Странно, мне никогда не было здесь страшно, среди крестов. Это вообще не страшная история.

Это забавная история. Потому что, когда я остановился и обернулся, то никого там не было. Никаких полицейских, и никакого, разумеется, Матраса.

На всякий случай я свернул с дороги, присел за памятник и набрал Матраса, но его телефон был отключен. Уж не знаю, что там произошло, но мне почему-то показалось, что ничего особенного. Что друг благополучно сбежал, а вот я сижу теперь здесь, на краю вселенной, загнанный нелепой трусостью в угол, как крыса в подвале, и, похоже, скоро начну замерзать. Потому что апрель апрелем, но вечера пока что холодные. Я Матрасу не обещал, да и сам не догадывался, что ближе к закату похолодает.

Тогда я, нисколько не мучаясь совестью, встал и через пару минут ходьбы оказался за пределами этого, не самого весёлого, но и не страшного, места. Вообще, эти слова - «весёлый» и «страшный», они ведь не антонимы. Оглянулся ещё раз, достал из рюкзачка бутерброд и съел. Вот так, а Матрас пусть дома кушает. Небось, уже в подъезд залетел... нет, не залетел, ещё сидит в кустах с другой стороны кладбища, трясётся от страха. Мне трястись нечего, я лучше вперёд пошагаю, из упрямства, из «юношеского максимализма».

У вас такое есть — юношеский максимализм? Мама говорит, что у меня уже есть. И еще говорит, что я рано «возрос», и в моем развитии начинается этап крушения идеалов. Наверное, она права, потому что я и сам иногда удивляюсь — ради чего я творю непонятные вещи? И что будет, когда мой юношеский максимализм вырастет, и станет взрослым максимализмом?

- Мама, - спросил я однажды, - а у тебя уже взрослый максимализм?

- У меня вообще нет максимализма, - ответила мама, - Я реалист. Взрослый реалист со своим взрослым реализмом.

Порассуждав логически, я тогда понял, что у меня был раньше детский реализм, который вырос в юношеский максимализм, а потом станет ещё чем-нибудь. Но об этом я пока не знаю. Потом узнаю, когда совсем вырасту.

Съев бутерброд — два, если честно — я взял, да и пошёл снова направо, в обход. Как сказали бы взрослые — меня «чёрт дернул». Не знаю, вроде меня никто не дёргал, особенно тот, кого нет. Надо было назад идти, да поскорее, потому что наверняка никакой полиции там уже не было, а дорога гораздо короче. Но уже не просто вечерело, а стало почти темно, ну а топать в темноте через...

Ладно, пошёл я направо, подпрыгивая, чтобы не замерзнуть. Судьба неуклонно приближала меня к моему будущему деду. Ах, как красиво сказал! Судьба — это то, что стремится вернуть тебя на правильный путь. Так мама говорила. А потом ещё сказала, что неправильных путей нет, и что вообще нет никакой неправильности. Вот этих слов я вообще не понял, или понял неправильно, по-детски. Короче говоря, обойти деда было невозможно.

Я и не обошёл. Впереди, чуть-чуть слева обнаружилась избушка, почти на курьих ножках, старая развалюшка из мультика про добрую деревенскую бабушку, и её дедушку, и их собачонку. И кошку. А воздух уже настолько остыл, что холодно стало даже внутри меня. Бутерброды ещё оставались, но до моего дома, как я подсчитал, идти было ещё часа полтора.

И тогда чёрт, который меня дёргает, почти открыто сказал:

- Ты же хотел приключений? Вот тебе приключение! И это тебе не от своей же родной полиции бегать, которая на наши налоги живёт.

Про налоги это Матросов батя сказал, но мы с Матрасом не поняли, что это. Дух захватывает, как подумаешь, сколько же ещё надо узнать, чтобы стать взрослым.

Заброшенный дом — вот настоящее приключение! Я дёрнулся, как запертый в клетку осел в зоопарке, подкинул на спине рюкзачок — вроде ещё не пустой, и нагло отворил калитку.

Кстати, я только что соврал, потому что никакой калитки и не было. От неё остались только ржавые петли, висевшие на трухлявом столбике. Это напоминало киношные надписи, вроде «Не топтать! Место преступления!». Ни забора, ни малейшей преграды нету на самом деле — но все останавливаются перед надписью, и не топчут это место. На своем месте топчутся, как регулировщик на дороге, когда светофор поломался. А ещё я заметил, что когда проходишь по школьному коридору, то возле надписи «Директор школы» дыхание изменяется, и шаг становится длиннее, чтобы скорее это место пройти. Ну вот как, как так получается?

Отворил я ржавые петли и зашёл в поросший травой дворик. По траве давно никто не ходил, это, как говорил Матросов батя, ежу понятно. Мы тогда ещё спросили его: а откуда он знает, что ежу понятно, а что непонятно? А он так на нас посмотрел, мол, маленькие вы ещё, раз такие простые вещи спрашиваете, это ведь даже ежу понятно.

Прошёл я по густой траве прямо к дому. Думал сначала вокруг обойти, но ноги сами понесли меня к дверям. Мама говорила, что в жизни надо сперва делать главное, а потом остальное. Причём, может так оказаться, что остальное делать и не придётся. Не знаю, как я весь, а вот ноги мои это запомнили, и сами понесли меня внутрь главного, то есть дома.

Доставив меня к самой двери, ноги остановились. Дальше сам, сказали ноги. Это означало, что надо сперва подумать, а потом делать. Но я так пока не умею. Вдобавок у меня юношеский максимализм, я перед закрытой дверью толком не научился ещё останавливаться, я ведь ещё не взрослый. Толкнул я дверь — а она не толкается. Я на себя потянул, она и открылась. И тогда, как к книжке, на меня накинулся запах.

Знаете, почему я люблю книжки больше, чем фильмы? О, по многим причинам люблю, и одна из них — в книжке есть запах, то есть, как напишут про него, он сразу чувствуется. Сидишь, читаешь, и весь прямо находишься в запахе. Помню, читал я как-то про джунгли, про пожар, как звери бежали от огня и дыма. И тут мама в комнату входит — она меня звала-звала, а я не откликался, вот она и нарушила моё личное пространство. Заходит, кушать зовёт. А я на неё смотрю и не понимаю, как она не чувствует запах гари, ведь вокруг невероятный пожар! Антилопы бегут, с бегемотами наперегонки, львы несутся, тигры — а вокруг дым, словно сосед дядя Вадим покурить вышел. Так и вижу, как дядя Вадим тоже несется стремглав от пожара, обгоняя антилопу. Понарошку несётся, потому что пожара-то нет все-таки. Но был бы в доме пожарный датчик, сработал бы от этой книжки.

В этом старом доме пожар был, когда-то. Это чувствовалось на входе. А ещё там было когда-то наводнение, листопад потом был, маленькая война и старая свалка. От этой романтики у меня аж голова закружилась! Ещё бы несколько старых разбитых телевизоров, чтобы запах пластмассы тоже был, и я бы здесь жить остался.

Весь дрожа от следопытского счастья, я прошёл внутрь дома — и сразу увидал своего будущего деда. Вернее, я сначала не его увидал, а какого-то бездомного старика, лежавшего в куче тряпья на диване. Это потом так вышло, что он стал моим дедом, а сразу я до этого не догадался. Я даже не понял, спит старик, или не спит. Потому что мне стало невероятно страшно: куда страшнее, чем на кладбище ночью, если бы я бывал там ночью.

Представляете: заброшенный дом, человек лежит, а у вас из оружия только страх? Ни лазерного бластера, ни темпоральной гранаты, ничегошеньки подходящего к ситуации.

И они еще говорят, что я эмоционально завис в восьмилетнем возрасте! Хотел бы я сейчас на кое-кого посмотреть.

Всё-таки я сделал вперёд пару шагов, захрустел чем-то под ногами — и правильно сделал, что захрустел. Если бы не нашлось того, чем захрустеть, я бы мог просто развернуться и уйти... очень быстро, со скоростью бега. Но та же самая судьба, что возвращает на правильный путь, иногда подбрасывает под ноги хрустящий старый пол, и звуком хруста словно говорит: «Вот она, твоя настоящая дорога». Кстати, в книге это тоже понятнее, чем в кино. Разве что, если голос за кадром прямо скажет.

Хрустнул я полом, а дед возьми, да и открой глаза.

- Привет, - говорит, - а чего ты тут делаешь?

Голос у него был такой же весёлый, как и потом всегда будет. И глаза такие же, как потом. Большие, весёлые, идеальные дедовские глаза. На некоторые глаза, бывает, наталкиваешься, как на табличку «Директор», а некоторые словно в себя затягивают, «привет» говорят. С такими глазами можно быть немым, все и так догадаются, что ты здороваешься.

- Ничего, - отвечаю, - не делаю. Домой возвращаюсь. А вы что делаете?

Дед и говорит:

- И я ничего не делаю... Хотя нет — умираю. Умираю я.

Это вдруг стало по нему видно, что умирает. Мне раньше никогда в голову не приходило, что умирать — это тоже что-то делать. А тут сразу понял, что дед занят тем, что умирает, заканчивается весь. Вот не могу объяснить, как я это понял. То ли вид у него был такой, что скоро закончится, то ли голос. Помню, что от его слов мне не стало страшно, а даже как-то наоборот — стало нагло. Мама потом гордо сказала, что это у меня гены, порода, мне бы доктором стать.

Дед на меня смотрит, и я вижу, как ему страшно и стыдно становится, что он меня напугал словами. Это он наверняка подумал, что напугал.

- У меня мама доктор, - сказал я спокойно деду и вытащил телефон.

Слова «у меня мама доктор» всё всем объясняют, их вполне достаточно. Набираю я маму и на деда смотрю, а он кивнул так головой, мол, угу, всё правильно, такого и ждал. И он снова глаза закрыл, чтобы они не закончились до того, как мама приедет на «скорой».

- Мама? - сказал я, - Ты дома? Мне твоя помощь нужна.

Мама всегда учила, что просить помощи — это признак взрослости. Я не понял, почему это так, но запомнил.

- Судя по твоему голосу, у тебя всё хорошо, - сказала мама.

Моя мама всегда слушает не слова, а интонацию. Если бы у вас была возможность выбирать профессию для мамы, я бы посоветовал профессию врача, честное слово. Врачу не нужно ничего объяснять, врач все равно не поверит. Он сам посмотрит, и если кому и поверит, так только градуснику.

- Нормально, - согласился я, - а вот дед умирает.

- Где умирает? - спросила мама, и я принялся объяснять, куда ехать.

Хорошо, когда от родителей нету тайн. Или когда они есть, но вам за них ничего не будет. Матрас никогда меня понять не мог, у него всё не так в доме.

- Погодите, дедушка, не умирайте, - сказал я, - мама уже едет.

- Ладно, - согласился дед слабым голосом, - раз мама едет, тогда...

Он хотел сказать «тогда я не буду пока умирать», но не сказал. Потому что когда у вас мама доктор, можно говорить короче, вы и так понимаете. Кроме того, в голосе деда появилась уверенность, несмотря на слабость. Это потому, что когда у вас мама доктор, вы редко бываете маменькиным сыночком.

Я развернулся и пошагал к двери, встречать маму. Странно, но пол сейчас не хрустел. Просто уже не надо было, он и не хрустел. А вы говорите — судьба...

«Скорая» подлетела быстро, но без мигалок. Тут дороги такие, что мигать некому, не ездит никто. Машина остановилась прямо напротив калитки. Мама с водителем и ещё одним мужчиной в медицинской одежде подошли к дому.

- Куда? - коротко спросила мама, и они все пошли в дом, даже до того, как я рукой показал.

А я не пошёл вслед за ними, понимая, что не очень-то сейчас нужен. В конце концов, у меня из медицинского образования всего пара умений: мыть руки и вовремя прятать колбасу в холодильник, чтобы не протухла. Ни тем, ни другим я старику помочь явно не мог. Тогда я стал ходить возле крыльца и охранять бригаду врачей. Чтобы никто не отвлёк.

Но меня самого отвлёк холод, о котором я позабыл, пока всё-таки волновался, хоть и не сильно. Тогда я вошёл в дом, старый, но тёплый, по сравнению с улицей. Прошёл в комнату, посмотрел на работу бригады. Я уже знал всех этих людей, хоть и не был знаком с ними. Просто как-то внутренне знал, и как будто всегда, всю жизнь. Наверное, тоже эти самые гены.

Дедуле что-то кололи, что-то записывали с его слов, даже сфоткали, а потом сказали:

- Эх, не вовремя ты, отец, захворал. Вокруг, сам знаешь, что творится.

Это водитель сказал, он как бы младший врач в бригаде. Сказал не про то, что вокруг старый дом, а про то, что за пределами его старости ещё хуже. Из слов младшего врача я понял, что ему не нравится то, что творится. А вот дед думал иначе. Он глянул на меня и улыбнулся:

- А что творится-то? Вон, молодёжь творится, вся такая шустрая... Да, молодёжь?

Это он меня спросил, подмигнув. И я понял, что он из тех, у кого нет ни телевизора, ни интернета, и он вполне может не знать о вирусе, который всех распугал с улиц, словно в стаю воробьёв кошкой бросили. У нас с мамой, кстати, тоже нет телевизора. Мама сказала, что это «дурацкий ящик», который неприлично иметь приличным людям, хотя непонятно — почему «ящик»? Он же скорее, как картина, или как зеркало, такой же тощий.

- А ты, дед, совсем, видать, от жизни отстал, - сказал водитель «скорой», не сдаваясь дедовой улыбке, - Карантин на дворе, эпидемия. Неужто ты не заметил, что все в наморд... в масках все? Это у вас называется «социальная ответственность», да, дед?

Водителю очень хотелось, чтобы все вокруг думали, как он — то есть, что вокруг всё плохо. Я заметил, что взрослым часто приятно бывает, когда другие тоже думают о том, что всё плохо. Наверное, это признак взрослости — думать о том, что всё плохо, и ругать тех, кто не согласен. Вот я и думаю — взрослеть, или пока обойдусь?

Мама обернулась ко мне, и сказала:

- Спасибо, Серёжа, вовремя позвонил, - и я понял, что никакого нагоняя мне ни за что не будет.

Мама у меня другая. Никаких вопросов не будет, замечаний не будет, а будет суп вечером... или не будет, потому что уже поздно, а мы с мамой правильно питаемся.

Ну, пытаемся питаться...

- У меня бутерброды есть, - сказал я всем, - будете?

И показал на рюкзачок, мол, внутри бутерброды. Мужчина-врач сказал серьёзно:

- Не, спасибо, парень, не хочется. Куда дедулю, Мария Александровна?

А водитель взглянул на меня так странно, мол, всё вокруг и так плохо, а тут еще этот пацан со своими бутербродами.

Мама пролистала что-то в планшете, упакованном в толстый резиновый конверт, чтобы падать и не разбиваться. Пролистала, потом махнула рукой и сказал:

- Чего это я... Ясно же и так, что некуда, Иван Трофимович. Разве что к себе.

Она это не то, чтобы шутя сказала, а с каким-то интересным выражением, то ли беспомощности, то ли непонятной грусти. И тут чёрт, который меня дёргает, взял, да и сделал это в третий за сегодняшний день раз. Это потому, что не любит он грусти. Ему проще меня дёрнуть, чем самому грустить. Или у нас с мамой один чёрт на двоих.

- А давай, мама, возьмём дедушку к себе, - сказал я, и добавил, - Будет у нас свой дед.

Ну да, кота ж не купили...

Оба мужчины, врач и водитель, при этих словах расхохотались, даже пополам стали сгибаться, словно кланяться мне за то, что так насмешил. Я за них почти испугался уже, чтобы не сломались, но не успел, потому что мама сказала:

- Давай, Серёжа.

Водитель взглянул на неё с удивлением:

- Мария Александровна, вы серьёзно?

Он мою маму не знал, хоть и возил её на машине долгое время. Так даже у нас с Матрасом бывает, это я заметил. Живёшь так, живёшь, общаешься, а потом вдруг оказывается, что ты человека сам придумал, что на самом деле он совсем не такой. Этот водитель мою маму тоже придумал, наверное. Но, скорее всего, он себя придумал. «Вдумчивый какой», называется.

Надо специально вокруг города старых домов понаставить с дедами, и народ запустить, как на контрольную, чтобы посмотреть, кто на самом деле какой. Только не предупреждать никого, что это подстроено. Вот это был бы квест!

Водитель замер, ожидая ответа мамы.

- Вполне, - уверенно кивнула моя мама, и водитель ожил, зашевелился, как кобра, когда факир убирает свою дудочку.

Мама любит это слово - «вполне».. Корень здесь такой же, как в слове «полный», то есть «больше наполнять не надо». Как есть, так есть, и лучше не бывает, а если бывает — то когда-нибудь потом, а сейчас всё «вполне».

Я тоже подумал, что если этот дедуля у нас появится, то это будет вполне. А как мы его к нам везли, это уже не интересно. Главное я вам рассказал.

Ах, нет, ещё одну вещь вспомнил. Оказалось, что деда на самом деле нет. Потому что нет документов — нет деда.

- Почему нет? - возмутился водитель, - Ты дед, что — бомж? Ну-ка, давай вспоминай, как тебя зовут. Позор! Это у них называется «полная паспортизация и учет поголовья граждан». И куда геростраты смотрят... полиция, называется.

Когда деду уколы кололи, он имя своё не назвал, не до имени было. А когда уколы уже вроде подействовали, то имя срочно понадобилось, чтобы бумажки заполнить. Водителю обидно стало, что дед имени не говорит. У водителя такое лицо было, будто на его-то клетке отчётливо написано: и как он называется, и где его «ареал», и что его «не кормить!», и еще что-то важное. А на дедовой не написано, и вообще непонятно, есть ли у деда клетка, или он дикий, просто лапку поранил. И водителю неохота, чтобы дед оказался вольным, без клетки.

- Давай вспоминай, - тормошил водитель деда, - Должно быть имя. Даже у тебя. Подставишь нас под геростратов...

Дед посмотрел на маму, как на своего человека, будто помощи просил.

- Дедушка, как-то же вас звали, - сказала мама, и мне вдруг почудилось, будто она знает деда сто лет.

Дед чуть не заплакал.

- Я забыл, - сказал дед, - Но я вспомню, правда.

Он и вспомнил потом. Звали его Алексеем Павловичем, очень просто.

А после всего этого мы домой по такой дороге ехали, «руки бы оторвать дорожникам, куда мэр смотрит», что я водителю простил всё, что мне в нём не понравилось, включая слово «называется».

Глава 6

Поселился дед в моей комнате, а я временно переехал в большую. Дед очень быстро пошёл на поправку. Так говорят, когда у болеющего человека здоровье улучшается. На самом деле дед никуда не пошёл, а лежал в принесённой от соседей кровати.

Сосед, дядя Вадим, когда кровать давал, интересовался:

- Вы что, Мария Александровна, бомжа подобрали?

- Не бомжа, - спокойно ответила мама, - Бомжа бы не подобрала. Дальний родственник из Ярославля. Сердце подсказало, что надо брать.

Это вроде как я у неё сердце, получается. Это ведь я подсказал. А сосед постоял, пожевал губами.

- Это я понимаю, это у меня тоже было. В позапрошлом я «форда» своего взял, тоже сердце подсказало, что надо брать. А дальний родственник — это хорошо... Может, и останется чего, «однушка» какая-нибудь, когда помрёт Хоттабыч твой. Вон, у Петровича когда дед помер, так думали, что нет у него ничего, гол, как сокол. А потом как... хорошо, иду, иду. До свидания, Мария Александровна.

Сосед сам кровать притащил, с моей помощью. Притащил и ушёл, а я спросил у мамы:

- Мама, а дед у нас всегда будет, ну, пока не умрёт?

Мама рассмеялась от моих слов, головой замотала, поправила волосы, и говорит:

- Это хороший дед, он долго жить будет. Ты молодец, Серёжка.

Я это так понял, что если бы не я, дед не жил бы так долго, как сейчас будет жить. А мне всегда очень хотелось деда.

Наверное, именно поэтому дед Алексей выздоровел за три дня, сложно живой воды напился. В первый день мы помучились, потому что он кряхтел, пыхтел и ворочался на скрипучей соседской кровати. И одеяло сбрасывал на пол, как маленький. На второй день сел в кровати, съел суп, колбасу и лекарства. И снова лёг. А на третий оказался, как мама сказала, «живчиком».

А на четвёртый мы уже стали друзьями, и я признался ему, что мне очень не хватает набора «Юный химик». Я бы опыты делал химические. Смешивал бы в пробирках и колбочках разные вещества, и радовался бы, как маленький, что от этого изменяется цвет, идёт дым и раздаются щелчки. А потом, через недельку, успокоился бы и начал ставить серьёзные научные опыты.

- Но я боюсь немножко, - признался я деду, - что у нас на него денег нет. И ещё того, что взорву что-нибудь, и придётся ремонт делать. А на него тоже денег нет, да и мама расстроится.

Дед расхохотался, словно его выпустили на пружинке из коробки с сюрпризом.

- Никогда ничего не бойся, - сказал дед, - Это мои самые главные тебе слова, Серёжик. Вот если я вдруг исчезну, то этих моих слов тебе будет уже достаточно от нашего знакомства.

Я представил, как дед растворяется в воздухе, словно джинн, и пальцем ещё так указательным вверх показывает:

- По-омни — никогда ничего не бо-ойся...., - и медленно превращается в дым.

Ну вот, только дедушка у меня появился, сразу исчезать собирается. У меня многое так появлялось: не навсегда, а на время. Несколько классных игрушек, простуда, деньги... Появятся, побудут со мной, и исчезают.

- Хорошо, деда, - сказал я, - Я постараюсь. Я уже и так многого не боюсь, а как вырасту, вообще ничего не буду бояться. А с этим «Юным химиком», что ж... Возможно, это у меня «детство играет в одном месте».

Дед привычно расхохотался, и мне вновь показалось на миг, что он и есть тот самый чёрт из коробки с пружиной.

Мы с дедом сидели возле моего письменного стола, который остался в комнате, где теперь жил дед. Кроме этого стола, у нас были ещё два: в большой комнате и на кухне. Уроки я мог делать и там, и там. И тут, возле деда. Он сидел сбоку от меня, наклонив голову к плечу, как будто у него ещё не было сил, чтобы держать её совсем ровно. Я ещё подумал, что он как соседский Генка, которому то ли месяц, то ли полгода, то ли год. Я в малышне не разбираюсь. Тот Генка тоже голову не держит, она у него всё время вбок сползает, как плохо пришитая.

- Серёжик, - сказал мой дед, - Ты мне ноутбук дай, «ютуб» посмотреть.

Я, конечно, хороший парень, «вежливый у тебя парнишка, Александровна». Указал дедушке пальцем на комп, и пошел на кухню заниматься. Благо, у нас в доме ноутбуков больше, чем людей. В этом смысле мы нормальная полная семья.

Заниматься мне следовало уроками, то есть «тем, что выведет тебя в люди». Но это долгая дорога, я знаю. Хорошо, что есть на ней станция Холодильник. Где еще может передохнуть усталый путник, шагающий в люди? Только здесь да в туалете, но там дело вынужденное, подневольное, попробуй откажись.

Открыл я дверцу холодильника, посмотрел — не густо. Хотя зарплату маме уже перевели. Разумеется, роптать я не стал. Ах, какое красивое слово придумали люди — «роптать»! Когда я его слышу, то вижу черного жеребенка, рвущегося с повода. Манеж, песок, летнее солнце, потный толстяк вытирает лоб платком, дергает за узду — учись же, болван, дрессируйся, за тебя столько деньжищ отвалили! А жеребенок хочет свободы, скачет на месте, подпрыгивает на полметра, ржет — лишь бы не слушаться. Ропщет, короче говоря. Он конь, хоть и маленький, потому и ропщет ногами. Люди ропщут внутри головы, наружу выпуская лишь невнятное шипение, легкое бормотание и недовольный взгляд.

Я не ропщу, когда в холодильнике пусто. Ни ногами, как жеребенок, ни мыслями, как взрослые. И даже когда денег нет совсем, я тоже не ропщу. А когда есть, я иду к шкафчику и беру, как сейчас. У нас там с мамой шкатулочка «на еду».

Взял я деньги, вышел в коридор, оделся в уличное, как приличный человек, который «не валяется на диване в том, в чем ездит на общественном транспорте», замаскировал, как взрослый, нижнюю часть лица, и пошел за едой. Наш Сиреченск обрядился в карантинные маски куда раньше остальных. Мы тут оказались самыми предусмотрительными.

Иду, и думаю странные вещи про деда. Почему он так быстро выздоровел? Зачем ему комп? Что дальше-то будет вообще?

Это страх. Мама сказала, что если думаешь про «дальше», то это страх. Иду, и понимаю, что это страх лишиться деда. Уж больно просто все получилось: захотел деда — на тебе, получи, «вот здесь закорючку поставь, мальчик, и не забудь мне пять звездочек, хорошо?». Хорошо, поставим, нам не жалко, раз вы так шустро доставили.

И еще хорошо, что дядя Вадим у подъезда возился со своим «фордом», не то замучили бы меня мрачные мысли, и научился бы я роптать, как взрослые. Я бы, если честно, погодил пока в этом смысле взрослеть.

- Эй, малец, - позвал меня дядя Вадим, - Ну-ка, пособи пихнуть.

Он прчти всегда со мной и с мамой разговаривает на древнерусском, чтобы выглядеть солиднее. Ему это сейчас явно надо, потому что толкать старый «форд» он солидным не считает, а зря. Мне, например, все равно, что толкать. И это еще большой вопрос, что толкать несолиднее: новый «мерседес», или старый «форд».

- Не завелся, не захотел, - пояснил дядя Вадим, - Здесь вот берись, и толкай, а я подруливать буду.

Дядин «форд» своим присутствием оскорблял проезжую часть. Уперся я своими обеими в крышку багажника, а дядя Вадим уперся левой рукой в открытую дверь, а правой в руль. Тяжелая машина кочевряжилась, упиралась, потом проскрипела чем-то и сдалась, тронулась с места. Проехали мы пять метров, потом дядя Вадим в яму «подрулил» левым передним колесом. Куда он смотрел, интересно, яма же перед носом была. Дядя Вадим крякнул, надавил плечом на дверь, но колесо провалилось серьезно, и «форд» замер, качнувшись. Рулить надо было, а не «подруливать».

Дядя Вадим обернулся ко мне. Вот он как раз человек синего покроя. Синие джинсы, синяя же легкая курточка поверх сине-клетчатой рубашки, немолодые коричневые, не синие почему-то, штиблеты — я уже привык к тому, что дядя Вадим почти всегда выглядит именно так. У него, наверное, несколько комплектов этой одежды. Я подошел к нему поближе, чтобы мудрым взглядом оценить ситуацию.

- Вот, - сказал дядя Вадим, - ситуация... Сели, короче, как эти самые. Вопросы есть?

Это он у меня спросил, чтобы на место поставить. Будто я виноват, что он рулить не умеет.

Придумывая вопрос — попросили же — я оглядел дядю Вадима: что-то на нем было новое. О, табличка на нем сегодня, точнее — значок на груди, как раз над сердцем. Белый, круглый, как мишень для инфаркта, а на нем нарочито кривыми буквами, чтобы смешнее читать: «Хочешь похудеть? Спроси у меня как».

- Дядя Вадим, - сказал я, - Это на значке имеется в виду, что надо вашу машину толкать, чтобы похудеть?

Полминуты он думал, до него «доходило», потом тоскливо сказал:

- Дурак, я прибавки продаю... то есть надбавки, то есть эти самые... как их там... добавки.

Я на «дурака» не обиделся. Мама мне объяснила, откуда в голове появляются слова. Вот сказал мне дядя Вадим «дурак», а что на самом деле произошло? На самом деле он пошевелил мышцами внутри гортани, и они произвели звуковые колебания в воздухе. То есть, дядя Вадим вроде как подул в мою сторону. Долетевшие до моих ушей акустические волны произвели колебания во внутреннем ухе, и мой мозг расшифровал их, как слово «дурак». И тут очень интересно получается: «дурак» должен жить у меня в голове, чтобы мой мозг дядины воздушные волны расшифровал именно так. То есть, я уже должен считать себя дураком, чтобы меня можно было этим словом задеть.

Но я себя дураком не считаю, и дядя Вадим меня не задел. Но проучить его следовало.

- Извините, дядя Вадим, - сказал я, вежливо «проучая» дядю, - Мне идти надо, меня мама послала.

Развернулся, и пошел. Сначала медленно, потом быстрее, пока дядя Вадим думает. Если окликнет, придется обернуться из вежливости. Но даже тогда он меня не остановит, потому что мамин авторитет наводит на него столбняк. Признаюсь, мне стало немножко не по себе от того, что я снова за маму спрятался. Но так вышло, что поделаешь. Я знаю, что мне еще много раз за нее прятаться, пока не повзрослею. Мне бы только, чтобы не роптать, когда вырасту. И не продавать прибавки... или добавки, как их там.

Глава 7

Следующим пунктом на пути моего взросления был магазин. Вчера мы с мамой разговаривали, и я спросил у нее:

- Мама, а если у меня в магазине спросят, что за дед у нас и откуда, что мне им сказать?

Мама положила ладонь мне на голову. Она так уточняла напрямую: думаю ли я на самом деле то, что говорю, или это рот вмешался на пути выхода моей настоящей мысли наружу, и внес помехи. Про магазин я спросил, потому что больше никуда сейчас не хожу, и всё накопленное внутри может прорваться наружу разве что в магазине. Это как наполненный водой шарик бросить с балкона. Многие люди ходят в магазин бросить свой шарик в продавца, и хорошо, если попадают в охранника. Он все-таки мужик, его не так жалко. Но что, если меня спросят, что мне им сказать?

- Им промолчи, - смешно сказала мама, убирая с моей головы свою ладошку, - А себе намекни, что у тебя паранойя. Это когда начинаешь думать, что кто-то у тебя хочет что-то спросить, а он тебя даже не видит на самом деле.

Мамина рука на макушке успела согреть мозг и он успокоился.

- Выходит, я сам придумываю себе, чего бояться, - сказал я, и мама кивнула, радуясь, что я не по годам умный.

Пришел я в магазин, а там люди в масках. Ходят, мучаются, играют в серьезную жизнь. Хорошо спецназовцам, они всегда в масках, привыкли уже. Остальные сейчас тоже как на задании: ходят промеж полок, ищут страхи. У каждого своя... как её, паранойя.

Теперь будем решать, чего взять. Мяса мы с мамой почти не едим, а если и едим, то уж точно не свинину. Это я виноват. Моя была инициатива, еще в детстве. Я хочу сказать: в еще большем детстве, чем сейчас, потому что сейчас у меня вроде как «отрочество».

Год назад я заметил, что поросенок, красиво намалеванный в мясном отделе на стенке, почему-то весело улыбается и машет хвостиком. Уж очень живо он был нарисован — это я про хвостик. Да и про всего поросенка. Он весь будто просился на мясо — попросёнок, а не поросенок. Он прямо-таки летел по рисунку от радости. Над головой у поросенка светило большое красивое солнце, да еще и на фоне голубого безмятежного неба. А где-то позади на зеленой лужайке плясали дети, и даже аккуратно прорисованная речка была явно счастлива на этом рисунке.

- Мама, - спросил я, - а чему поросенок так рад? Мне кажется, ты так не улыбаешься, когда приходишь с работы и видишь дома меня, как этот поросенок.

Моя мама — врач, и это «накладывает на нее обязательства». Одним из наложенных на нее обязательств является то, что она не жалеет мою неокрепшую психику, вроде как Матрасов батя не жалеет Матрасовы уши. Впрочем, психику его он тоже не жалеет. Но моя мама добрее, поэтому ее методам воспитания меня я доверяю.

- Наверное, он радуется тому, - честно сказала мама, - что люди его скоро съедят.

И тут она вздохнула, огорченная обязательствами. Воцарилась пауза — это я обдумывал сказанное мамой. Я знал, что поросят едят. И я знал, что поросенок изображен таким веселым вовсе не потому, что он дико рад скорой смерти.

- Мама, - тихо сказал я, - Это же не так, ты зачем так сказала... я же не маленький. Поросенок не знает о том, что его скушают. А таким веселым его нарисовали, чтобы нам было веселее покупать мясо.

- Тебе весело? - спросила мама.

- Не очень, - признался я.

- И мне не очень, - вздохнула мама, - Наверное, и художнику было не очень, раз он так постарался. Но... как бы тебе это сказать... скорее всего, дело в том, что они держат нас за инфантильных дураков. Не хотят, чтобы мы взрослели. Все эти «мойдодыры» на упаковках, утята, гномики...

- Человек-паук на стиральном порошке, - сказал я.

Мама посмотрела на меня с интересом, и сделала такое движение, будто вновь собиралась положить мне на макушку ладонь. Но опустила руку, и посмотрела мне в глаза. Там что-то было написано — но я же не могу видеть с той стороны.

- В твоем развитии начинается этап крушения идеалов, - сказала мама, очевидно, прочитав это в моих глазах, - Рановато... ну да ничего тут не поделаешь, не прерывать же мне этот процесс.

Я не понял, о чем она говорит, потому что у меня уже были слова в очереди на понимание: «инфантильный», и «они», которые не хотят, чтобы мама взрослела. Но ситуация была не та, чтобы маму долго расспрашивать, поэтому я просто запомнил «инфантильный», чтобы посмотреть в интернете, а про «них» спросил:

- Мама, а кто «они»? Эти, которые не хотят.

- Дураки, - сказала мама.

Интересно, эти дураки знают, что когда их называют этим словом, то оно уже есть у них в голове?

- Мама, а давай больше не будем кушать поросят, - предложил я.

- Давай, - сказала мама, все-таки положив мне на голову руку, - Заодно и сэкономим.

И я впервые почувствовал, что моя голова может успокаивать маму, а не только расстраивать. Постоял, не шевелясь, подождал, пока мамина теплая ручка поговорит с моим мозгом. Мне не в тягость постоять столбом полминуты, я в школе у доски научился.

Что-то я отвлекся на прошлое, хотя надо бы решить, что мы с мамой и дедом в настоящем жевать будем.

Маме нравится кефир, ряженка нравится, творог попроще, баклажаны, бататы, селедка под шубой, капуста, пряники, соки мы сами делаем, арбузы летом и дыни, тертая морковка, и козий сыр подороже, когда деньги есть.

Я люблю булочки, помидоры, пряники тоже люблю, виноград особенно, картошку люблю тоже, взбитые сливки, сырки, какао, и еще много всякого.

Дед у нас кушает пряники... ого, вот что нас троих объединяет. Пряники!

Начал я с пряников, чтобы не забыть. Взял со знакомой полки ванильные, положил в корзинку. Потом пошел, как все, ловить страхи. Набрал полную корзинку, расплатился, и подумал уже на улице — а не обойти ли мне дом с другой стороны, чтобы не встречаться глазами с дядей Вадимом?

Решил, что раз я мужик, то не стоит мне опасаться чужого взгляда.

Глава 8

По дороге домой никакого дядя Вадима со мною не приключилось, и хорошо. Мне еще деда кормить. Не только дяди Вадима, даже «форда» его не было. То ли дядя Вадим укатил-таки его за гаражи, то ли «форд» сам укатился. Матрасов батя, который по причине наличия Матраса вхож в нашу семью, сказал как-то, что дядя Вадим к моей маме «клинья подбивал». Не знаю, нужны ли моей маме клинья, но лучше бы он под свою машину их подбивал, чтобы не скатывалась под горку.

Я поднялся в квартиру, защелкнул замок, слышу — в доме кто-то есть. На кухне сидит, спокойно разговаривает голосом дяди Вадима.

- … очередное «наше всё», от которого жить не хочется. А было мне тогда лет четырнадцать... э-э, двадцать пять, ну да. Вот, о чем я... ага... я конечно всё прочитал, это несомненно... хотя нет, про этого не дочитал, как его... Макара Двушкина.

- Трёшкина, - насмешливо сказал явно дед, - Трёшкина из Бирюлёво.

- Девушкина, - строго поправила мама.

Она не любит, когда над людьми смеются, а дед явно насмешничал.

Я тогда посмотрел на сумку с едой: пряниками и прочим. Нет, не так: с прочим и пряниками. Нет, лучше так пусть будет: с прочим. Вытащить, что ли, пряники? Дяде Вадиму нельзя, потолстеет еще. Кто ему тогда поверит, с его добавками?

Э, да неужели я такой жадина? Неприятная догадка, но я о ней подумаю потом, или никогда. Вздохнул я от легкой грусти, и потащил сумку на кухню.

Всё верно, на кухне сидели трое: мама, дед и дядя Вадим. Прискакал, значит, жаловаться. Он так на меня посмотрел! Я сразу понял, что уже пожаловался. Жалуется он с подробностями, включая мои интонации, жесты и направление ветра. Жалуется, и вертится, как флюгер — все ли меня слышат? Но мама, увидев меня, забыла о своей профессиональной строгости, а дед и так всегда улыбался. Я вновь порадовался, что у меня дед, а не кот. Кот бы мне так не улыбался, коты вообще редко улыбаются.

- Здравствуйте, - сказал я, - пряники будете?

- Конечно, будем! - гаркнул дед, и рукою махнул — вот сюда ставь давай.

Дядя Вадим, явно намеревавшийся насладиться моим раскаянием, почувствовал себя неловко. Он покраснел, потом удивленно посмотрел на свою ладонь: это ты, ладонь? Молчание было ему ответом, и он смирился: ну и ладно, раз ничего другого нет. Взял и пригладил готовой ладонью волосы, а потом сказал:

- Кря... - и отер той же широкой ладонью пот со лба.

Я сразу вспомнил, как он жену свою в форточку звал, когда напивался:

- Гуся! Гуся, солнышко! Где ты?

Но Гуслина Владимировна все равно его бросила.

И мама бы такого бросила, вместе с клиньями. А сейчас она усмехнулась, что не ускользнуло от внимания дядя Вадима. Совсем стушевавшись, он пошел на попятную. Улыбнулся сначала неловко, потом пошире, а потом совсем обнаглел от воспрявшего в душе лицемерия.

- Сережка! - фальшиво изобразил радость дядя Вадим, - А мы здесь тебя... того, типа ждем! Я тут им... А вот скажи, ты ведь тоже хочешь врачом стать, наверняка?

Лучше бы он сейчас пукнул. Но это был хороший вопрос. Он был хорош тем, что ответ на него я уже знал. Меня все спрашивали про «стать врачом», когда узнавали, что мама врач, и когда больше сказать было нечего. Для взрослых это важно, чтобы мы хотели кем-то стать, и лучше всего тем же, кем они стали... или не стали, я же не про всех знаю. Они не спрашивают: хочу ли я объехать вокруг земного шара, хочу ли я килограмм пломбира на это воскресенье, хочу ли я бегать быстрее всех в классе, хочу ли я мотороллер, хочу ли еще кучу всякого...

Их такие мелочи не интересуют. Они все поголовно спрашивают: хочу ли я стать врачом.

- Да, дядя Вадим, - сказал я, - Я наверняка хочу стать врачом, как мама.

Я очень люблю успокаивать взрослых, у меня получается. Вот и дядю Вадима сейчас успокоил. Причем, уже в сотый раз. Про то, что я хочу стать врачом, он уже давно должен знать лучше, чем я.

Убедившись, что я хочу стать врачом, дядя Вадим счастливо дернулся на стуле, будто у него ноги были до этого дерганья затекшими, а сейчас вновь потекли водопадом. И душа у него явно успокоилась.

Я снова вспомнил, как дядя Вадим эти своим «Гуся, солнышко, где ты» всему подъезду «душу рвал». Мама сказала однажды, что дядя Вадим так громко кричит, когда душу рвёт, что может проснуться маленький бог, которому он снится. Я не понял, а мама сказала: «Ну, не бог, а какой-нибудь Брахман, кому-то же он снится, этот Вадим... ладно, давай об этом потом или никогда. Я в этом сама не очень, Сережка».

С тех пор душа дяди Вадима заросла снегом, и разве что такой «милый сорванец», как я, будоражил её временами.

Однако, дядя Вадим не был так прост, как можно было подумать, меня послушав. Он вдруг обмяк, опустил плечики, и я не удивился бы, скажи он сейчас «слава Богу».

- Династия, - грустно сказал дядя Вадим, и я понял, что у него не династия, ему грустно и немного завидно.

- Династия, - уверенно повторил я, чтобы запомнить это слово.

Дядя Вадим привздохнул, и легонько стукнул ладонью по столу — трам-пам-пам. Потом посильнее — трам! Мама рассказывала, что раньше так телевизор чинили: сначала легонько, на пробу — трам-пам-пам. А потом, когда не заработает, от всей души кулаком — хрясь, и снова картинка. У нас в туалете сливной бачок барахлит, и тогда надо кнопку на нем вправо-влево пошевелить, чтобы ручеек в унитазе остановился. А если не помогает, можно и стукнуть — хрясь, и вода не течет. Когда мама узнала, что я унитазы чиню, как телевизоры, то посмеялась, сказала «невелика разница».

Третий раз лупить по столу дядя Вадим не решился. Но я понял, что прежние два раза это он вроде как меня по кумполу. Не нравлюсь я ему, это как пить дать. Дядя Вадим однажды сказал на меня «маленький старичок», не по-доброму так сказал. А потом посмотрел на глаза мои, отшатнулся, и говорит: «Черт растет у Александровны». Я тогда впервые догадался, что люди мысли читают, потому что я едва только подумал «сам ты черт», а дядя Вадим сразу покраснел, рукой на меня замахал, неловко раздосвиданькался, и побрел восвояси.

Однако, и мне пора туда же, в свои собственные свояси, то есть за комп. Я ведь «развитый мальчик из хорошей семьи папа инженер мама учительница... простите что? ах, доктор... я и говорю мама врач».

Глава 9

Дяде Вадиму жить просто, он «упростился» после развода, как мама сказала:

- Вадим упростился, жизнь заставила.

За что я особенно ценю маму, так это за то, что она со мной не сюсюкает. Вадим у нее никогда не «дядя», он у нее всегда просто «Вадим». Матрасов батя, например, может крикнуть Матрасу: «Эй, уши разомкни, там тебя мать зовёт!», если у Матраса в данный момент уши переключены на телефон. А ведь мог бы крикнуть: «Тебя Лена зовёт!», потому что жену его, Матрасову мать родную, зовут Еленой. Наверное, Матрасов батя своей «мамой» Матрасу его место в семье указывает. Или хочет сказать, что Елена Анатольевна скорее мать, чем жена.

Или я хочу сказать, что пока не вырос, и взрослых толком не понимаю, хоть я и «маленький старичок».

А про Гуслину Викторовну, когда она дядю Вадима «бросила», Матрасов батя сказал:

- Семейная баба не лазит по ночам с кем подряд, - и сделал очень приличное выражение лица, мол, будь он семейной бабой, по ночам бы точно не лазил.

Размышляя таким образом о взрослых, я попробовал усесться за личный комп, но мне не дали. Подошли мама с дедом.

- Сережа, - сказала мама, - сам понимаешь, геронтологическая полиция...

Конечно, понимаю. Вроде как ювеналы, только геронтоналы, или «геростраты», как их народ называет, чтобы покороче. Если что не так в семье с «сеньором» или «сеньорой», санкций не оберешься. Могут и извлечь деда из семьи, как гвоздь из колеса. Это плохо для тех, у кого извлекли, им потом другого деда никогда не дадут. Так же и с колесом: гвоздь извлекают, колесо спускает сквозь оставшуюся дырочку, и «форд» дальше не едет.

Я геростратов и боюсь, и не боюсь. Они ходят в зеленой униформе с коричневым. Смотрится, будто старуха Шапокляк наконец-то состряпала себе пальто из крокодила Гены, и отделала скудным мехом от Чебурашки. «Они стопроцентно попрощались со своим детством», сказала мама. Трудно не согласиться.

Мама с дедом ухитряются садиться вдвоем вокруг меня. Так уже за эти дни несколько раз было. Придут, сядут вокруг — и мне так тепло, так хорошо становится, что я понимаю: у нас семья. Вот и сейчас подошли и так же сели. Я даже глаза от удовольствия затворил ставнями век, и самая искренняя улыбка озарила мою детскую физиономию.

Н-да. Сказанул... Хорошо, что я маленький, мне почти любые слова прощают. Но злоупотреблять снисхождением взрослых не стоило.

- Мама, - сказал я, открывая глаза, - мы же деда Алексея ни за что не отдадим, верно?

И взял маму за руку. Мама улыбнулась.

- Не отдадим, - сказала она, - Но с соседями теперь надо еще приличнее себя вести, чтобы...

- Чтоб геростратам не капнули, - насупившись, сказал дед, - Ой, простите, Машенька, уж больно много времени я в подполье провел, словесов поднабрался.

- Я знаю, - сказала мама, - Но соседей прошу уважать, желательно искренне.

Мне стало понятно, зачем мама сегодня принимала в гостях дядю Вадима. Не «дядю», а просто Вадима - она же принимала, не я. И вполне вероятно, что Вадим даже не успел поведать, как я ему сегодня нахамил возле машины. Придется мне самому.

Но и с этим упростившимся Вадимом, раз уж зашел разговор, надо было сейчас, как с быком: раз уж взял за рога — веди в стойло.

- Мама, этот Вадим, он же за тобой просто ухаживает, разве ты не замечаешь? - прямо сказал я в сто первый раз, пытаясь надуться от ревности.

- Ох, Сережик, - вздохнула мама, и я моментально сдулся, - Похоже, я не из тех, про кого дамские романы... «он схватил меня под микитки и поволок в свой роскошный «лексус»... я почувствовала себя серной...»

- Ты, Маша, микитки наготове не держишь, - сообщил дед.

- Не держу, - согласилась мама, - Это вообще, кажется, рёбра... или нет?

- Не знаю, - сказал дед, - Микитки, это такая штука... Бывает, и менты их используют, когда не выходит под белы рученьки.

- Ах, Алексей Павлович, - слегка огорчилась мама, - Ну не надо «ментов»!

- «Мы из приличной семьи, - прогундосил я, - «Мама инженер папа учительница». Ой, наоборот. А «ментов» не надо, «мальчик еще растет».

Всё правильно, мама — она у меня такая. Это, наверное, у тети Гуси микитки всегда были прогретыми, как хороший дизель в зимнее утро. А под мамины микитки дядя Вадим свои клинья зря подбивал.

- Мне тоже не хочется от вас уходить, - вдруг сказал дед, и быстро отвернулся, - Потому что... потому что...

Он будто что-то сглотнул, и умолк. Мы тоже помолчали, не зная, что сейчас чувствовать: может, надо вообще плакать. Дед молчал, отвернувшись. Мама молчала. Я разглядывал пол, будто у доски стихотворение невыученное пытался вспомнить. Про ту кошку, что с базара несла лукошко.

- Блажь матери, - задумчиво произнесла мама, - Сперва человек, и только на двадцать пятом месте законопослушность.

- Это не блажь, Маша, - отозвался дед, вернувшись из глубин своей заплаканной души, - Это сердце твое добрейшее.

Мама махнула рукой, мол, какое там еще сердце у врача, волею обстоятельств работающего на «скорой». Насмотришься за смену такого... Сердце мы в раздевалке оставляем, в шкафчике. Снимешь пальто, или плащ по сезону, поставишь на полочку бутерброды, переоденешься — вроде готова. Ах да, еще сердце. Куда бы его пристроить, не с собой же в машину — оно там долго не выдержит.

Это мама мне сама так рассказывала, и я радостно ей не верил.

- В любом случае, - подвела итог мама, - приносить человека в жертву, на алтарь, так сказать, законопослушности...

- Не надо в жертву, - жалобно пропищал я, вспоминая прочитанные в раннем детстве рассказы о пищевом поведении и обычаях каннибалов, - Почему обязательно в жертву?

- Если есть алтарь, - сказал дед, - должна быть и жертва.

- У меня нет, - сказала мама, и мне показалось, что дед облегченно вздохнул.

Сейчас мы пойдем покушаем, я пряников накупил вкусных. А потом погуглю, что такое алтарь. Надеюсь, у меня его тоже нет.

Глава 10

У нас в квартире две комнаты, большая и маленькая. Кухню я «по-солдафонски», как говорит мама, называю «харчевня». Разумеется, есть у нас ванная и туалет, который и в Африке туалет. Если верить взрослым, то в Африке всё, как у нас. Этим мы отличаемся от Греции в худшую сторону, в которой вообще есть всё. Еще у нас в квартире есть «плачевня», и есть «хранюшня». Как ни странно, плачевня и хранюшня — это одна и та же комнатка, стандартная «кладовка». Клада в ней я не нашел, а реветь приходилось, когда маленький был. Спрячешься, и плачешь, пока никто не видит. Это хорошо, это тоже забота о будущих воспоминаниях. Я вообще очень предусмотрительный человек.

Если деда от нас заберут, «изымут», моя детская плачевня превратится в рыдальню. Чтобы этого не случилось, я должен быть готов толкать знакомый «форд» хоть до Москвы. Это сколько от нашего Сиреченска... многовато. Мама рассказывала, что в прежние времена пионеры всегда были готовы к труду и обороне. Жаль, что я не такой пионер, но я всегда готов толкать старый «форд».

Геростратам не объяснишь, почему ты не пионер. У них государственная логика, прописанная в тяжелых томах. Так мама сказала. И еще она сказала, что деду у нас должно быть хорошо, чтобы не изъяли.

Поэтому после пряников я пошел к деду, в маленькую комнату. Он был еще слаб, всего-то первая неделя нормальной жизни после мыканья в полуразрушенном доме. А у нас и тепло, и сыто, и мы с мамой люди вполне адекватные. Так... адекватные... ладно, потом посмотрю. Главное, что это хорошее слово, я точно помню. Поэтому и употребляю.

Дед сидел за столом и пытался включить ноутбук. Когда я вошел, он на меня глянул, и говорит:

- Пришло печальное Пьеро... Ты чего такой кислый? Что, кончилась эмоция?

- Я не Пьеро, - ответил я деду Алексею, - Просто пряников переел, наверное.

На самом же деле я думал о том, как сделать ему хорошо. А поскольку пока не придумал, мое внутреннее неведение выразилось в печальной мимике. Дед откинулся в кресле, скривился в каком-то невеселом воспоминании, и говорит:

- Ты, видать, на одной картохе никогда не сидел. Картоха эта... подарок глистам в чистом виде: доброе утро, глисты, я еще жив.

- То, что ты жив, деда, не только им подарок, - сказал я, - Мы, в принципе, тоже рады. А у меня еще сегодня мимика не проснулась, со мной такое бывает. Сам уже встал, внутренний мир вовсю брызжет — а мимика спит, и на лице ничего не отображается до вечера.

Это я ему соврал во спасение, мимика моя давно встала. Но дедовы мрачные воспоминания об «одной картохе» натолкнули меня на идею, как сделать ему хорошо. Порасспрашиваю-ка я его о тех временах, пусть душу облегчит.

Тем более, что ноутбук включить у него все-равно не получается.

- Деда, а деда, - обратился я прямо к его душе, - ты расскажи, как ты там очутился. В доме, где мы с тобой познакомились.

Дед усмехнулся.

- Думаешь, это весело слушать? - спросил дед, - Поверь: то, как мы познакомились, гораздо веселее того, что было до.

- Ничего, - ободрил я деда, - я ничего не боюсь слушать. Во-первых, я собираюсь на самом деле стать врачом, а во-вторых, мама сегодня снова напомнила, что в моем развитии начинается этап крушения идеалов. Долго что-то тянется начало... Мама рассказывала, что раньше перед началом фильма показывали журнал, как сейчас рекламу. Я так понимаю, что крушение идеалов — это реклама взрослости?

- Похоже, так оно и есть, - дед пожевал эту мысль губами, и она ему понравилась, - Ну да, мама права. И ты прав. Крушение — это всегда реклама, хотя бы плохого настроения. Хочешь про меня послушать... что ж. Знаешь, я ведь не всегда плохо жил. Бывали времена, я из "Игольного ушка" не вылезал, только там столовался.

Да, есть в Сиреченске такой ресторан для богатых. На главной улице, как раз напротив памятника Ильичу. Большие красивые машины, много огней и вкусно пахнет, когда мимо проходишь. Дед, когда про это вспомнил, глазами потеплел, и я понял, что он был бы не против даже сейчас там оказаться. Несмотря на то, что у нас ему хорошо и тепло. Меня это не расстроило, потому что у геростратов для нашего деда вряд-ли «Игольное ушко» приготовлено.

- Деда, - сказал я, - ты не смотри, что я маленький, мне что угодно рассказать можно. Дядя Вадим меня вообще «маленьким старичком» называет. Не обещаю, что пойму, но выслушаю обязательно.

- Точно доктором будешь, - усмехнулся дед, - Хороший ты человечек, Сережка. А Вадим, тот зря тебя ругает... и при этом хочет маме понравиться, лопушарий.

Дядя Вадим точно лопушарий. Но он меня не ругает, он просто не может по-другому.

- Мама сказала, что дядя Вадим в глубине души добрый, просто его в детстве недообнимали, - заступился я за дядю Вадима.

Пусть даже ему будет хорошо, чтобы геростратов не натравил на семью.

- Ты на него не ругайся, деда, - попросил я, - он ведь меня тоже не ругает на самом деле «маленьким старичком». Мне даже приятно, я себя взрослее чувствую.

- Да я и не ругаюсь, - быстро сдался дедусь, - Я что — политик?

- Политики ругаются, чтобы никто не шел в политики, - объяснил я деду, как маленькому.

И признался:

- Это Матрасов отец нас научил, что политики специально любят, когда их ругают, чтобы приличные люди не шли в политику. Кому захочется идти туда, кого всегда ругают? Никому.

Дед задумался. Верить малышу с ходу у него пока не получалось. Мы чуток помолчали: деду нужно было время подумать.

- Это они вроде как конкурентов убирают, ну молодцы! - восхитился дед, подумав и согласившись, - А ты и впрямь паренек непростой, Сережка. И насчет Вадима ты прав. Мало ли чего у человека в душе. Мама говорила, что его тоже помотало по необъятной.

- По чему помотало? - не понял я.

- По необъятной — объяснил дед, - Песня такая была, про то, что наша страна необъятная. «Человек проходит, как хозяин, необъятной Родины своей».

- Я этого слова не знаю, «необъятной», - признался я, и что-то щелкнуло в голове.

- Необъятной, это означает, что её нельзя объять, то есть обнять, - пояснил дед, - Такая она большая.

Но я уже почти не слушал его, меня крайне заинтересовало, что там у меня щелкнуло.

- Что ж вы её не обнимаете, - сказал я рассеянно, разговор поддержать, - Может, она потому и необъятная, что вы её не обнимаете. Может, вы просто не пробовали её обнимать - мало ли, что большая.

- Это точно, - кивнул дед, - мы потому ее и профукали, что не обнимали.

Не знаю, чего там они профукали. Мы вот с мамой тоже трёшку профукали после смерти папы. Не то, чтобы профукали, просто не потянули, обменяли на двушку. Мы же тогда не знали, что к нам приблудится наш чудный дед.

Чудное в нем то, что он говорит со мной, как мама, то есть — как со взрослым. И меня это так расплавило, размурлыкало до полной неги, что я впервые в жизни не записал непонятное слово, а сразу спросил, что оно значит. Необъятная...

Такого раньше не было, раньше я вроде как стеснялся. А сейчас будто показатель взрослости еще на одно деление провернулся.

Вот именно это у меня в голове и щелкнуло.

Часть 2

Глава 11

Я давно понял, что человек взрослеет щелчками. Иногда жизнь по носу щелкает, иногда шерстяной свитер по пальцам статическим электричеством. Иногда человек сам щелкает семечки, пока замечание не сделают, что мусорит у подъезда. Но последнее не про меня, я семечки не люблю. Да это и не умно: ведь тогда семечки взрослеют, а не ты.

Когда меня необъятно щелкнуло, и я понял, что дед мне теперь первый друг после мамы, то отдавать егогеростратам вообще стало никак. В смысле, никак не отдавать.

- Дед, - попросил я, - давай сделаем так, чтобы тебе у нас стало хорошо. Настолько хорошо, чтобы ты не захотел от нас уходить, даже еслигеростраты тебя за уши тащить станут.

Я сидел на кровати, как не положено в рабочее время. Дед занял мое кресло за моим письменным столом, и мои собственные уши горели от счастья, что я могу своему деду уступить стул. Вломись сейчас в нашу комнату ювеналы, да схвати меня за уши... Я аккуратно потрогал правое ухо — огонь! Дед смотрел на меня с улыбкой, полуобернувшись влево. Кажется, он догадывался, что мы уже семья. Но я ему пока об этом не говорил, чтобы не спугнуть, мало ли что.

- Горят, - удовлетворенно сказал дед, будто горение моих ушей было делом его рук, - Пылают!

- Горят, - согласился я, ожидая следующих слов деда.

Дед кивнул, мол, это хорошо, что горят, это правильно. Я тоже ничего неправильного в этом не вижу — горят, и горят.

- Меня нельзя тащить за уши, - сказал дед, - У меня в левом ухе микрочип зашит. Инопланетяне зашили. Хочешь потрогать?

При этом он сидел ко мне как раз левым бортом, будто заранее знал, что я буду проверять его микрочип.

Я встал с кровати и пинками загнал стайку своих носков под кровать — надо будет их оттуда вообще выселить, чтобы деду спалось хорошо. Сейчас они выпорхнули явно не вовремя.

Подошел я к деду и потрогал там, где он показал. Верхушка левого уха была твердой, как сталь. Внутри, если легонько помять, ничего не мялось. Как говорят хирурги с маминой работы, «инородное тело» присутствовало внутри ушной раковины, оно было сантиметра полтора длиной, толщиной в полсантиметра, точно изогнутое по форме раковины — чтобы незаметнее было со стороны.

- Осторожнее, - попросил дед, - Смотри не сломай, он хрупкий. Я, наверное, вообще сразу помру, если с ним чего случится.

Я убрал руку. На пальцах осталось ощущение чужого тела, но не в смысле тела другого человека, а вообще чужого.

- Не из таблицы Менделеева, - сказал дед, и в этих словах прозвучала гордость.

- А откуда ты знаешь, что его тебе вшили инопланетяне? - осторожно спросил я.

Дед почесал микрочип, осторожно, как ангела промеж крыльев.

- А кто еще? - пожал дед плечами, - По крайней мере, я так думаю с детства, привык уже. Докажи мне кто сейчас, что это простой хрящик, я не поверю.

У меня не было причин сомневаться в словах деда. Но почему-то я решил потрепать ему нервы... я знаю, почему. Дело в том, что после смерти папы я абсолютно не боюсь взрослых. Не потому, что его боялся, вовсе нет. Просто потому, что страх во мне высох. Разве что иногда в носки отдает, когда душа в пятках.

Место страха у меня заняла наглость.

- А тебе нравится, что у тебя микрочип? - спросил я деда, - Ты им гордишься?

Дед посмотрел на меня, внимательно изучая. Это был вполне вежливый взгляд, так что его не пришлось даже терпеть, ожидая, когда он закончится.

- Может, Сережа, тебе в батюшки, а не в доктора... - задумчиво сказал дед, - Да уж, гордыни-то во мне сколько угодно. У меня даже толком каяться не получается. Да и не верю я в покаяние. Я вообще говорю не покаяние, я говорю поЯканье, потому что в покаянии и есть самая большая гордыня. Э, братец, а ты вообще понимаешь, что я говорю?

- Понимаю, - кивнул я, - А что не понимаю, то запоминаю, и потом или в интернете смотрю, или вообще на будущее запоминаю.

- На потом или никогда, - понимающе сказал дед.

- Ага, - сказал я, довольный, что дед меня просекает без обращения к интернету.

Их поколению, дедушкам и бабушкам, вообще приходится быть очень понятливыми, потому что они техникой не владеют.

- С тобой почему-то хочется говорить по-взрослому, - признался дед, - А про этот микрочип я никому до тебя не рассказывал, стеснялся. Думал даже, в дурку упрячут. В прежние времена, знаешь, как строго было? Это сейчас бреши про себя, чего хочешь, все равно никто не слушает.

- Я слушаю, - сказал я, - потому у меня такой же микрочип, деда. Хочешь потрогать?

И я показал ему на свое левое ухо.

- Только очень осторожно, - попросил я, - Я всю жизнь боюсь, что он поломается.

Есть такое милое выражение — офонаревший. Это вроде как ставший фонарем. Идешь так себе по улице, витрины разглядываешь, воробьев пинаешь, и вдруг раз — ты фонарь. Всё бы хорошо, да одно неприятно — не ту лампочку могут вставить, когда перегорит.

Я опасался, что дед станет на несколько секунд фонарем, но он не стал. Он даже обрадовался.

- Ну-ка, ну-ка! - закричал дед, - Ну-ка тащи его сюда!

И протянул свои огромные руки к моему скромному уху. Наклонив голову, я ждал прикосновения. Раньше только мама трогала мой микрочип.

- Обычный хрящик, Сережка! - смеялась мама, - Такое бывает.

Ни у кого не бывает, а у меня бывает. Я хотел в классе про микрочип рассказать, но вовремя понял, что станут ржать и дразниться. Так что, даже Матрас не знает. Как говорят взрослые, он «не в курсе». Впрочем, Матрас вообще временами не в чем, не только не в курсе. Разве что в своем телефоне, у него там гнездо.

Пальцы у деда были большие и теплые. Он аккуратно пошевелил ими, произведя внутри моей головы неимоверное шуршание. А каково ему было, когда я пробовал? Хорошо, что пальцы у меня пока маленькие, а то деду было бы громко, когда я исследовал его инопланетное устройство на ощупь.

Мое устройство он исследовал тщательно, будто сомневаясь в его реальности. Но оно было, и было с детства. Примерно такое же, как у него самого, полтора на полсантиметра, ловко заправленное в верхнюю мочку левого уха. Пока не потрогаешь — не узнаешь. Ухо, как ухо.

- Ну да, именно такой, как положено, - сказал дед удовлетворенно, как настоящий ученый, ожидавший именно такого доказательства своей гипотезы, - Та же модель. Ну и дела, братец.

Он убрал руки, сел ровнее, и протарабанил что-то по столу. Наверное, доклад на орбиту отослал азбукой Морзе, мол, обнаружил на планете Земля отставшего от своих космонавта. И скоро помчится к земле корабль, замаскированный под астероид, с командой поисковых роботов. Ах, как бы хорошо было найти у мамы тоже такой микрочип!

- А мама знает? - серьезно спросил дед, словно прочитав мои мысли.

- Знает, - сказал я, - Но говорит, что это простой...

Дедуся скривился, ожидая, что я скажу... но я не сказал. Он напряженно подождал малость — но я все равно не сказал. Не веря, что я все-таки не сказал, он взглянул на меня вопросительно — и я показал ему глазами, что никогда не скажу. Кажется, это было именно то хорошее, что я могу для него сделать. Одно из хороших.

- Она всегда заставляет меня шапку носить, даже когда не холодно, - сказал я, выгораживая маму.

- Без шапки слышнее жить, - сказал дед.

- Гораздо слышнее, - согласился я.

Мы дружно помолчали. Это не было детское молчание двух друзей, вроде нас с Матрасом, нашкодивших в мире взрослых побегом за кладбище. Так молчали мамины коллеги, когда кто-нибудь из них читал на кухне хорошие стихи. Прочитает, и все потом помолчат. Я стихи не люблю — школа интерес отбила. А маме не отбила: то ли не попала, то ли вообще другим была занята, другое что отбивала. Мама не говорит, пока я маленький, но в глазах ее тоже бывает такая грусть, что я готов повзрослеть мгновенно, лишь бы она смогла этой грустью поделиться со мной.

- Значит, так, - сказал дед, - Мне нужно попасть в тот старый дом. Хочешь «Юного химика»? Попадем в дом — всё будет.

Всё чудесное всегда происходит в старых домах. В них за долгие годы уже успела накопиться чудесность, а в новостройках пока не успела. Здесь только дяди Вадимы накапливаются, да иногда счета за квартиру. У нас тоже накапливались счета, пока мы в двушку не переехали.

Как дед сказал, что все будет, я сразу про деньги подумал. Наверное, я и впрямь маленький взрослый. Не то, чтобы старичок, но точно уже не мальчик.

А как подумал про деньги, так снова раздался легкий щелчок. Это переключатель взрослости передвинулся еще на одно деление. А может, это он и есть, микрочип? Это он щелкает за ухом, когда я расту. Читаю, сплю, ем - и расту. Матрасов батя, кстати, так и велит: «Ешьте, чтобы за ушами трещало!». Это он нам расти советует, оказывается.

Ох, не простые люди эти взрослые, ох не простые.

Глава 12

Так и получилось, что мы с дедом стали сообщниками. Это если считать, что задуманное нами — не очень хорошее. Или напарниками, как полицейские в боевике. Это если то, что мы задумали, не очень плохое. Главное, чтобы нам одновременно бежать не пришлось, потому что деду точно за мной не угнаться. Бежать — это убегать, если мы сообщники. И гнаться, если мы напарники.

Мне жутко захотелось узнать, ради чего дедусь так стремится в тот дом. Даже его, так и не начатый, рассказ о жизни удалился в комнату «потом или никогда». Это в моей голове комната, но я сам не знаю в нее дорогу.

Дорогу в старый дом я знаю. Но это не ответ, это вопрос. Ответом было бы «я знаю, как туда попасть». А как куда-то попасть в наше время, когда старикам выход на улицу запрещен? Остановят, спросят «куда деда ведешь», что я скажу? Выгуливаю, скажу. Тогда гуляй к геростратам, скажут. И даже покажут — куда.

И даже если не остановят — как с полубольным дедом попасть туда, куда мы со здоровым Матрасом целый час добираемся?

Мама, разумеется, никуда нас не повезет. Я даже представить себе не могу, как буду просить ее доставить нас по адресу «старый полуразвалившийся дом, где мы деда себе раздобыли». Она же не сядет за руль без расспросов.

- Ах, как я рада! Наконец-то вы туда прётесь, какое счастье! Я уж сама хотела вам предложить, да все стеснялась. Какой же ты умничка, Сережка! - не скажет так мама, и не добавит, - Я даже бутеров на дорожку сварганю, и пряников дам с термосом чая.

Она расспрашивать начнет, а я врать ей не умею. Я же не Матрас, который батю своего разводит, как кота лазерной указкой. Мамой так не порулишь, придется раскрыть карты, и рано или поздно рассказ упрется в наши микрочипы. Упрется, и закончится. Останемся мы с «хрящиками», зато без машины, как пить дать.

А ведь, пока я здесь так беспомощно печалюсь, где-то ждет нас чудесный старый дом, полный сокровищ и приключений. Конечно, только старый ветхий дом может быть удивителен, не иначе. Только старые дома скрывают в себе чудеса.

Старый дом распухает от чудесности, и люди своим невниманием приводят его в негодность. Странное дело, но чудесность постепенно переходит в ветхость. Я так понимаю, что это просто время ускоряется в присутствии чудесности, и вещи дряхлеют быстрее.

- Ну, - сказал дед, - надо решаться. Может, просто сбежим?

Вот уж не знаю, мое ли присутствие подвигает людей на необдуманные поступки, или еще какая причина имеется?

- Нет, - мужественно сказал я, ощущая себя командиром, - мы пойдем другим путем. Мы пойдем клянчить к соседу, как маленькие.

Ведь он же добрый, этот дядя Вадим. Он должен помнить, как мы семьями дружим, как ему моя мама нравится, как я его «форд» старый толкал. Недолго, но толкал.

Оставил я деда переживать у двери в коридоре, а сам вышел на площадку и надавил кнопку соседского звонка. Дед кашлянул, давай понять, что он рядом. Потом приоткрыл дверь и выглянул на площадку, и я увидел, какой он весь белый и почему-то напуганный. Тогда я еще раз на кнопку нажал, для дедовой храбрости.

Когда меня зовут, я могу не сразу прийти. Я какое-то время соскученность накапливаю, и когда соскучиваюсь достаточно, только тогда и иду.

Дядя Вадим, видать, тоже избытком соскученности не страдал. По мне уж точно. Не открывал он долго, а когда открыл, то показал лицом всю меру своей по мне несоскученности. Увы, я не имел возможности вежливо ответить ему той же монетой.

- Дядя Вадим, - начал я, - нам с дедушкой очень ваша помощь нужна.

Это было без подготовки, чтобы как подушкой по голове. А что, он разве подготавливал меня свою древнюю колымагу толкать? Он названивал мне месяцами, угощал пряниками, водил на каток? Обещал, самое главное, за руль посадить? Или он надеялся на клиньях своих выехать?

- Какая помощь? - затупил дядя Вадим.

- Дядя Вадим, - очень вежливо сказал я, - Нам с дедушкой в одно место попасть срочно нужно, а мама на смену уехала. Вам ведь не тяжело нас с дедушкой подвезти?

Я надеялся, по простоте своей, что приличный человек хотя бы задумается. Не над тем, как подвезти, но хотя бы как вежливо отказать. Я надеялся, что он захочет остаться со мною друзьями. То есть, чтобы мы с ним остались ими. Но дядя Вадим вдруг радостно закивал, будто пытался носом пробить дыру в пространстве. Хорошо, что пространство у нас не деревянное. Он словно ждал, когда можно будет долбануть по пространству, и моя просьба дала ему разрешение.

Со стороны это смотрелось пугающе. Дядя Вадим резко бросал нос сверху вниз, потом не менее резко вскидывал клюв... ой, всю голову, конечно же... и снова ронял, как молот на наковальню. Оказалось, это он так вежливый отказ выковывал.

- Тяжело! - наконец крикнул дядя Вадим, счастливый, что может нам отказать, - Никак не могу!

Обескураживает, однако, когда с тобой так. А если этот ты — я, как в данный момент, так вообще впору и растеряться.

- Вам что, жалко... - промямлил я, и даже сам не услышал в своих словах вопроса: настолько увесистым оказался дядин отказ. Он плющил все мои грядущие просьбы, как взбесившийся каток давит только что уложенный ненадежный асфальт.

- Жалко, - сказал дядя Вадим, - еще как жалко. Мне вообще абсолютно всего жалко. Я всё жалею давать, мне даже эти слова сейчас говорить — и то жалко. Я жадный, но в этом не виноватый. У меня фекальная недостаточность, по Фрейду. Вы читали Фрейда?

Дед высунулся из-за двери и посмотрел на меня. Не сомневаюсь, что он аккуратно подслушивал. Мы с дедом переглянулись: ты Фрейда читал? Я точно не читал, а дед, если и читал, настолько дяди Вадима смутился, что наверняка забыл, что читал.

- Вот, - сказал дядя Вадим, убежденный нашим молчанием, что мы совсем никчемные людишки, - а я читал...

И взгляд его стал задумчивым таким, словно он мыслями снова в книге, или что там написал этот Фрейд. Руководство по жадности, что ли.

- Извините, дядя Вадим, - сказал я, и помог ему закрыть дверь.

- Господи, - устало произнес дед, - такое махонькое человечишко, птичка-невеличка, а изображает из себя...

- Невеличество, - подсказал я, - Птичество-невеличество.

- Ага, точно так, - согласился дед, - Заходи, Сережик. Шут с ним, с таким человеком.

Я сделал пару шагов и оказался в нашей уютной квартире. Стою и вижу, что дед мой совсем маленький, всего-то на полголовы выше меня. Стоит, на меня смотрит так жалобно, будто это он виноват в том, что сосед наш такой несговорчивый. А я на него смотрю — и взрослею. Даже за ухом снова щелкнуло, честное слово!

Ну и что, что мы не поехали? Чудесность не рассосется за пару дней... а кто сказал, что за пару? Да может, мы уже завтра что-нибудь придумаем, или даже сегодня!

И вообще нет причин для печали, мне и так хорошо, сказал я себе. Сказал, и чувствую, что вру. Да, со мною мой дед, к которому я привязываюсь все сильнее и сильнее, хоть он и странен, в меру напуган и вообще нелегален. Трехсуточный срок регистрации «сеньора» прошел, на учет деда не поставили, геростратов не известили, короче — сплошные поводы для легкой паники, плавно перетекающей в кошмар последствий от наших беззаконий.

Я вот привязываюсь к деду, привязываюсь: но не в моей воле сделать так, чтобы никто не отвязал. Это нечестно, когда ты готов сделать все, но понимаешь, что и этого может быть мало. Что твое «всё» - это чье-то «ничто». Вдобавок, одну простейшую просьбу деда, чтобы сделать ему хорошо - и ту не могу исполнить.

Раздался звонок. Я вздрогнул, уверенный, что звонят геростраты. Говорят же, что только чёрта помянешь, он тут, как тут. Я глянул на деда. Он стоял белый, осунувшийся, ставший ниже меня на целую голову. На мою, на пустую, что деда не уберег.

- Открывай, - прошептал дед, - Чего тянуть...

- Эй, ну чего вы там! - резко произнесли с той стороны, и дернули дверную ручку.

Я отскочил, в ногах нашлись еще силы. Дверь отворилась, и мы увидели дядю Вадима. На нем была уличная одежда. Разумеется, тот же самый вечный наборчик, под синеву.

- Куда едем? - спросил дядя Вадим, и, оглядев нас, пробурчал без выражения, лишь бы отбурчаться, - Да вы еще не одеты. И чего надо было меня поднимать с впечатлений.

Глава 13

- Анальная фиксация это называется, я вспомнил, - пробурчал дед, спускаясь по лестнице.

- Что? - переспросил я.

- Да так, - умело смахнул мой вопрос дед, продолжая спускаться.

Дядя Вадим скакал впереди, размахивая ключами с брелком. На первом этаже брелок оторвался, и поскакал дальше сам, без дяди Вадима. Матрасов батя наверняка бы уже информировал всех очень громко о том, в какое место стремится брелок, а дядя Вадим лишь ускорился, как жокей перед финишем. Сквозь запертую дверь подъезда брелку прорваться не удалось: он прыгнул на нее пару раз, не осилил, и сдался. Большая рука дяди Вадима накрыла его, вознесла ввысь, и присобачила обратно на поводок. То-то же...

«Форд» ждал нас на своем месте, и мне даже показалось, что он тявкнул и махнул хвостом. Я решил не переспрашивать у дяди Вадима, на самом ли деле его «форд» тявкает, или мне показалось. Тем более, что на улице вовсю лился дождь с неба.

«Во всю» - это значит «в кого попадёт». То есть, «вся» - это мы трое. Смотреть на других промокающих у меня не было времени.

- Залазьте! - скомандовал дядя Вадим, и было слышно, что ему это приятно: кем еще покомандуешь, кроме нас.

Мы залезли. Я на заднее сиденье, а дед все-таки позволил себе сесть рядом с водителем, неуверенно на него оглядываясь: вдруг сгонит. Дядя Вадим даже не заметил, что с ним рядом кто-то сидит, он повернул ключ, и «форд» присоединился к нашей команде подчиняющихся дяде Вадиму — заурчал, дернулся и поехал.

- Ну, давайте-ка, - сказал дядя Вадим, разгоряченный своим командирским успехом, и попробовал включить в нашу команду дворники, чтобы хоть что-то было видно сквозь дождь. Дворники тоже повиновались, но было видно, что они ропщут и саботируют. Двигались они неохотно, но как-то приятно для лично моих глаз.

Я ехал, и наблюдал за тем, как Божьи дворники машут: медленно, но верно. Если какую каплю им не удавалось размазать, они ее вежливо отодвигали на край стекла, а оттуда поток воздуха забрасывал ее обратно в небо. Я заглянул в зеркальце заднего вида: так и есть, позади машины наблюдался восходящий поток дождя, словно тучи втягивали свою воду обратно. Надо же, как интересно: маленький «форд» участвует в круговороте воды в природе самым прямым образом!

- Дядя Вадим! - поспешил я обрадовать нашего водителя, - Посмотрите! Мы забрасываем воду на небо! Это же удивительно: из облака она падает вниз, а мы отправляем ее обратно!

Вода, хоть и не падала на меня, все же омывала мой ум неведомым образом, удаляя из него мусор ненужных мыслей. Утончившись, я замечал момент начала собственного грядущего восторга: вот сейчас будет восторг, сейчас! Как тут не поделиться счастьем дождя с другими — никак.

- Облака посылают нам воду вниз — а мы ее им наверх! - заорал я.

- Всегда знал, что я против неба, - сказал дядя Вадим.

Так мы и плыли сквозь милый Сиреченск, вяло отмахиваясь от нападающего на лобовое стекло дождя.

- Можно вокруг, - посоветовал я, когда впереди показалось кладбище.

- Мы там не проедем, двинем слева, - решительно сказал дядя Вадим, и я понял, что штурман здесь тоже он.

- Деда, а деда, поедем вокруг? - все-таки дернулся я.

- Меня везут, чего же боле... - вяло отозвался дед, и я тоже смирился с полной властью дяди Вадима.

Наш капитан рулил и молчал, а мы с дедом просто молчали, вполне удовлетворенные своей пассажирской судьбой. Как говорит Матрасов батя: «лучше плохо ехать, чем хорошо идти», а мы и ехали вполне ничего.

Кладбище наш фрегат обплывал по длинной дуге, и я подумал, что бегай мы с Матрасом такими дугами, ни в жисть не поймал бы я деда.

Ну вот, взрослым можно говорить «ни в жисть», а мне «обплывал» нельзя.

Наконец, показался знакомый дом. Видно было издалека, какой он мокрый. У бабушки в деревне петух однажды так сильно устал бегать, что остался стоять под налетевшим дождем, пока его на руках не отнесли под навес. Дом напомнил мне эту бедную птицу. Он стоял и медленно намокал, столь же бесполезный, как тот петух. Вот курица, та полезная — она яйца несет. А что петух делает — кукарекает? Так это, как говорится, на любителя. Матрас бы точно предпочел поставить на будильник какую-нибудь другую мелодию.

Дом был большой, и отнести его под навес, чтобы не намок, было бы невозможно. Вдобавок, он даже не кукарекал. Но я-то знал, что он сам укрывал от дождей моего деда, и не выдержал, разблагодарился.

- Спасибо, добрый дом, - сказал я.

- Я не дом, - сказал дядя Вадим, - Я вообще мог и не ехать. Очень мне нужно в такую дождину соглашаться переться.

- Вам особенно спасибо, дядя Вадим, - искренне поблагодарил я человека, согласившегося переться в такую дождину.

- Премного вам благодарен, дорогой сосед, - присоединился к моей благодарности дед.

Это уже получилась ну очень большая благодарность. Дяде Вадиму стало приятно, он замурлыкал и нежно припарковал свой «форд» возле знакомых остатков калитки.

- Ну-с, - довольно сказал он, - Скорый поезд «Москва-Сиреченск» прибыл на второй путь... э, нет! На первый!

Дед от его голоса даже вздрогнул, и закивал: на первый конечно, на первый. Я пожал плечами: на первый, так на первый.

Теперь ему, деду, надо что-то делать, его выход. Я ведь не был информирован о том, зачем мы сюда «приперлись в такую дождину». Пусть дед сам знает, что надо делать.

У меня перед глазами мелькали картинки с материальными бонусами: «Юный химик», новый велик, путешествие вокруг света... ведро мороженого. Это я так научился охлаждать пыл, ставить себя на место. Мама, например, в подобном случае сказала бы голосом вредной тёти из старой комедии:

- Водока-ачку! - это у мамы вместо ведра мороженого.

Это называется «обломить», хоть бы и себя. Не научившись обламываться и «ставить себя на место», взрослым не станешь. Однако, пусть мне кто-нибудь объяснит, почему «место», на которое себя положено ставить, не предполагает наличие материальных бонусов: они что, не помещаются в одном месте с человеком? Или я, или бонус, так, что ли? Но тогда еще непонятнее, ибо зачем вообще нужен бонус, который никому не бонус, потому что он недоступен по причине отсутствия того, кто может воспользоваться «местом» и получить бонус.

Что будет дальше, никто не знал. Я думал, что дед начнет действовать. Дед, похоже, думал о том, что снаружи «форда» дождь очень мокрый, неполезный для его старости. О чем думал дядя Вадим, я решил не гадать. Уж больно человек загадочный: то у него клинья, то недостаточность, то скорый поезд.

Я посмотрел на дедушку с ожиданием — ну? Ожидание — это такая форма наглости, неотданный приказ. Когда его не отдаешь, он начинает пучиться внутри тебя, как гороховый суп. К сожалению, результат обычно выходит тот же: выпученные глаза и совсем не те звуки, которые публика хотела бы сейчас услышать. Чтобы не было звуков, неуместных в тесноте автомобиля, я решил стравить ожидание.

Короче, выпучил я глаза, направил их в сторону деда, и жду.

- Я это... - робко произнес дед, - Я не пойду. Мокро там.

- Всё, - устало сказал дядя Вадим, - Дождец, полный. Приехали.

- И страшно, - сказал дед.

Сказав это, он словно сам стравил что-то, надувавшееся внутри него. Вроде как признался у доски, что ни фига дома не выучил. Первую двойку я за невыученное стихотворение получил: «шла с базара кошка, у кошки лукошко». Смотрю я сейчас на деда, и вижу, что напрасно шла с базара кошка, тапки на лапки: не прославится ей у доски. Мне он от этого еще роднее стал, будто общего микрочипа нам мало. Мы явно сбивались с дедусей в стаю, и совсем скоро собьемся окончательно. После нас хоть трава не расти.

А дед, публично признав, что он трус, расслабился, развалился в кресле и говорит:

- Если кто герой, то милости просим, а я не пойду. Я там уже своё отдрожал, с меня станется.

Зря он это сказал при дяде Вадиме. Ему следовало бы сначала к нему повернуться, дать под кадык, потом вытолкать бессознательное тело под дождь, и уж потом сообщить оставшимся, то есть мне, что с него станется.

- Что с тебя станется? - медным голосом спросил дядя Вадим.

После такого голоса Мойдодыр уронил бы свой тазик, и стал обычным умывальником с пимпочкой. Это когда снизу ладошкой тыкаешь, а в ответ немного водички.

- Ужас там, - сказал дед.

- Да здесь я, здесь, - лениво сообщил дядя Вадим, намекая, что ужас — это он.

Я давно заметил, что в некоторые минуты в дяде Вадиме просыпался странный юмор, но пока не определил, в какие именно, чтобы научиться их избегать. Вот и сейчас не избежал. Но я был бы не я, если бы стал махать кулаками после драки.

- Дедушка, - попросил я, - ты хоть объясни, в чем дело. Мы же так долго ехали, мы дядю Вадима упросили... то есть, дядя Вадим предложил нам нас отвезти, столько добра нам сделал, еще такая погода плохая.. ну дедушка!

Закончились некоторые минуты, или дядя Вадим еще острить будет?

- Видать, там у деда бабайка, - сказал дядя Вадим, но это не прокатило, как ужасная шутка, и дядя потух.

Это была шутка на уровне моих одноклассников, годная лишь в компании девчонок.

- Можно сказать, что бабайка, - согласился дед.

- Раздолбайка, - поправил его дядя Вадим, - Совсем такой, как ты. Да нет, какой раздолбайка, там точно биофренд беглый прячется! Тогда хана, дед. Сделает он с тобой, что с ним делали.

Дядя Вадим заржал, очевидно, представляя, что сделает биофренд с дедом. Была такая история несколько лет назад, когда туповатых биокиберов, снятых с производства по причине плохого качества, раскупили странные дяденьки и тетеньки, а киберы потом от них разбежались, настолько им не понравилась жизнь.

- А мы не боимся ничего, - вдруг выпалил я, как из пушки, это у меня внутренний гороховый суп еще не выветрился.

- А я и не пугаю, - сказал дед, - Оно там само по себе страшно.

Само страшно не бывает. Я этот вопрос проштудировал с мамой. Матрас мне как-то признался, что в детстве его пугали бабайкой, когда Матрас спать идти не хотел. А напуганный шустро лез под одеяло и не дышал.

- Не права мама твоего товарища, - решительно заявила тогда моя мама, - Нельзя пугать ребенка, ведь он так её самой пугаться будет. Не понял? Ну смотри: пугает-то не бабайка, которого нет, пугает твоего друга сама мама, разве не так?

- Не понимаю, - признался я, - Почему мама пугает, а не бабайка. А-а, дошло! Ну конечно, пугает-то не бабайка! Это ведь мама говорит о том, что где-то есть страшный бабайка, и она сама Матраса, получается, и пугает!

- Молодец! - похвалила мама, - С бабайкой, как с новостями по телевизору: пугает нас дикторша, но боимся мы почему-то не ее, а того, о чем она говорит.

- Мама, - предложил я, - а давай будем бояться тетю дикторшу?

- Никого мы не будет бояться, даже её, - твердо сказала мама.

Сейчас никакой дикторши возле старого дома не было. А само страшно не бывает, нужен телевизор. Которого тоже не было.

Осознавая, что такая толковая, как моя, мама имеется не у всех, я принял решение.

- Ну, - сказал я, - я могу сходить. Вы только скажите, чего искать.

- Или кое-кто попрется домой пешком, - пообещал дядя Вадим, глядя на деда.

Дед посмотрел наверх, на козырек, который отворачивается вниз, чтобы солнце не светило в глаза. Такой есть в каждой машине. Я даже подумал, что там, за козырьком, лежит ответ на все дедовы страхи, включая бабайку. Дед даже руку приподнял, потом остановил, потом снова поднял и опустил-таки козырек. Открылось зеркальце, и дед посмотрел в свои глаза, будто советовался.

- А что за день недели сегодня? - спросил дед то ли у зеркальца, то ли у своего отражения.

- Четверг, - немного раздраженно ответил хозяин зеркальца дядя Вадим. Ему не понравилось, что с частями его «форда» разговаривают без его разрешения.

- Четверг, как много в этом звуке для сердца русского слилось, - загадочно молвил дед.

- Как много в нем отозвалось, - продолжил дядя Вадим, и добавил поучительным тоном, - Михаил Сергеевич Пушкин. Наш классик!

- Классики существуют, чтобы было на кого сослаться двух трезвым русским интеллигентам, - сказал дед.

Дядя Вадим фыркнул. В этом звуке слилось много для дяди Вадима. Так с ним разговаривал его «форд».

- Ишь, прорвало, - сказал дядя Вадим, - затрындел балалайкой, как только пацан вызвался сам сходить. Ты не трынди о чем подряд, ты или сам иди, или наставь мальца на путь истинный да благослови, отче.

Так, снова древнерусский...

- Я готов и просто так пойти, без благословения, - сказал я, открыл дверцу и вывалился под дождь.

Лучше мокнуть, чем присутствовать при падении лишних слов взрослого дяди. У дядь слова когда падают, шибко далеко брызги летят. Вот как этот дождь, тоже последствие падших слов какого-нибудь облака.

Не оглядываясь я шагал под дождем в сторону дома. Дождь окропил меня каплями: благословляю. Бывшая калитка махнула мне петлями, как вокзальный инвалид культями: благословляю, парень. Намокшая трава отвалилась в стороны — благословляю, ступай.

- Погодь, я с тобой, - услышал я сзади.

Оказывается, я дошел уже до самого дома, и деду пришлось слегка пробежаться, чтобы догнать меня.

- Это я с тобой, деда, - сказал я, чтобы сделать деду приятно, - Мы вместе.

Интересно, есть ли на этой планете еще кто-нибудь с хря... с микрочипами, как у нас с дедом?

Дед стоял рядом, мокрый, но мужественный. Я сразу понял, что он ветеран не оконченной для него войны, а как же иначе. И это он меня сейчас вызвал на подмогу, а не сам я поперся сюда, сквозь падшие капли ненужного здесь дождя. Это и есть он, бонус. И не важно, в каком он месте: не топчись, выбирая, куда ногу поставить, протяни руки и забери.

Я протянул руку и потянул на себя дверь. Она ожидаемо скрипнула и отворилась.

- Ну, держись, - сказал дед, отодвинул меня в сторону и первым протиснулся внутрь.

- Да я же здесь уже был, - пожал я плечами вслед деду, и вошел вслед за ним.

Взрослые говорят, что слава открывает двери. Если бы не я, дед мог и не пойти в дом, куда сам меня позвал. Выходит, я его слава.

«Здравствуй, домик», говорил мой папа в прихожей той нашей трёшки, когда вечером возвращался с работы. Он именно возвращался, как корабль в порт приписки, а не приходил ночевать. Наверное, и этому дому кто-то так говорил, иначе как бы он простоял столько лет по инерции прежней доброты, никого не ожидая к вечернему чаю?

Глава 14

Ждал ли он конкретно нас, вопрос еще тот. Но меня больше волновало другое: чего нам с дедом сейчас ожидать. Нам, не дому. Чаю нам здесь вряд-ли предложат.

- Дедусь, ты в привидения веришь? - неожиданно спросил я.

Так бывает, когда вопрос живет внутри, пучится, лезет — а ты его никак не выпускаешь. Он тогда сам вспучивается и прорывается... или не прорывается.

Дед не обернулся, чтобы угостить меня ответом, да я и не ждал. Мне было интересно осмотреться, заметить то, на что я не обратил внимание в прошлый раз. Сейчас дом показался мне еще более старым, откровенно вонючим, непонятно на чем держащимся в этом мире. Поскольку мы с Матрасом подвальные гуляки, то я знаю, что такое фундамент. У этого дома, похоже, фундамента не было: настолько кривыми и готовыми рухнуть казались стены. И вообще, здесь всё именно «казалось», а не «было». Казались кривыми стены, казался готовым упасть потолок, пол тоже казались сгнившим, скользким, заваленным мелким мусором. У двери мусора было много, будто его зашвыривали сюда с улицы, проходя мимо. Бутылки, пластик, провода какие-то, пакеты из-под соков, дохлые коты, отрубленные крылья драконов, изношенные детали гиперпривода от летающей тарелки, череп динозавра, недоеденная молью шуба Петра Первого, еще какая-то мелочь. Поодаль, у противоположной стены коридора, было относительно чисто. А когда мы повернули в комнату, могучие кучи хлама снова выросли перед нами, скрывая и стены, и пол. В центре сталактитом, или сталагмитом, возвышалась главная куча, а с потолка прямо в ее центр свисала люстра, тоже сталагмитом. Или сталактитом. Эти два конуса, куча и люстра, почти упирались друг в друга тонкими вершинами, напоминая песочные часы. Будто из люстры вытек весь добрый свет, и стал ненужным мусором на полу.

Справа холодной грудой побеленных кирпичей торчала печка, и даже не верилось, что когда-то она была душой этого дома, дарила тепло и уют. На второй, мансардный, этаж вела деревянная лестница, но дед туда не пошел. Он пошел за печку, к своей бывшей кровати. Шел уверенно, то ли ощущая мое присутствие за спиной, то ли пробудившись от своего страха.

Ну не пахло тут бабайкой никак.

- Дедусь, - позвал я, - ты как?

И не удержался, подколол старика.

- Ну и где тут бабайка? - спросил я.

- Для меня бабайка — это отсутствие ожидаемого, - сказал дед, обернувшись, - Не наличие, а отсутствие искомого. Оно тоже может пугать.

Что ж, не такая уж непонятная мысль для меня, маленького старичка. Я впервые заметил, что глаза моего деда могут быть большими: будто они прятались раньше за веками, а теперь проявились, когда надо что-то искать.

- Надеюсь, ты понимаешь, Сережа, - сказал большеглазый дед, - как отсутствие может пугать.

- Вполне, - сказал я, вспоминая отсутствие денег, - Скорее всего, у нас общий бабайка. И самое забавное, что уж этот-то бабайка точно всегда с тобой.

Надеюсь только, что у него нет микрочипа в мочке уха. Общий-то общий, но в нашу компанию я бы его не хотел. Идея же деда мне понравилась: бабайка отсутствия, вот кто пугает свои вечным присутствием. Сидит в голове, и ты всегда носишь его с собой. Понятно, что с таким посетителем и искать никого не надо.

Наверняка наши микрочипы общаются, иначе каким образом дедуся меня так легко понимал?

- С собой, с собой! - засмеялся дед, - Поэтому ищем паспорт!

И продолжил хохотать, как никогда раньше не делал: всем телом, не только мимикой лица и ушами. Он трясся, размахивал руками, даже прыгал на месте, и наконец сел... ан нет, это он просто упал, поскользнувшись на, и без того раздавленном, стаканчике из-под кофе. Сев на пол, он виновато посмотрел на меня, мол, чего это я?

- Чей паспорт? Бабайкин? - осторожно спросил я деда.

- Мой! - оглушительно крикнул дед, а я подумал: не он ли и есть бабайка?

Только теперь до меня дошло, что он не смеялся, не трясся и не подпрыгивал. Всё это время он на самом деле пытался не упасть, но не получилось. Надо же, какой я оптимист: в дедовых подскоках узрел радость.

Лицо моего деда тем временем изобразило боль, и глаза, распахнувшиеся было в энтузиазме, вновь сбежали под прикрытие век. Лоб наморщился, приподнимая седину над собой. Уши тоже потянулись вверх, но до эльфа моему деду было далеко, они все равно остались вполне человеческими. Интересно, микрочип там не сдвинулся?

И тут началось светопреставление! Потолок над нами зашевелился, загулял волнами, как поверхность болота, покрытая зеленой тиной. Волна пошла от места над дедом, докатилась до стен, и вернулась обратно. Люстра ойкнула, и без малейшей попытки удержаться рухнула на вершину мусорной кучи. Тут же стены начали клониться в сторону центра комнаты.

- Дед! - заорал я, - Бежим! Ты своим криком лавину вызвал!

А что делать дальше, я и не знал. Дед продолжал сидеть на полу, вытаращившись на меня в немом вопросе — а что это у вас происходит?

- Падаем, мы падаем! - крикнул я, и подскочил к деду.

Он был тяжел, как «форд», но постарался подняться. Лучше бы не старался. Благодаря его стараниям мы оба рухнули вниз, вдобавок на нас поехала старая, заваленная тряпьем, кровать. А потолок тем временем приближался. Когда он коснулся моей головы, я из последних сил прыгнул лёжа, и залетел вместе с дедом под и так наехавшую на нас кровать. Через секунду рухнувший потолок накрыл нас поломанными листами мокрой фанеры, и сто тысяч тонн холодной воды залили всё мироздание.

- Вот он! - захрипел дед, - Паспорт!

И потянулся своими ручками к старческому узелку, составлявшему нам компанию под кроватью. Этот узелок неведомым течением прибило прямо к дедову колену, как сундук с картами, секстантом и парой бутылок старого доброго рома. Такой сундук обычно выносит на берег необитаемого острова вовремя появившаяся волна. Дед схватил узелок, как последнюю надежду, и это выглядело куда драматичнее, нежели сцена со старушкой в мясном отделе, достающей на свет Божий закрученные в носовой платочек медяшки.

А я подумал, что если сейчас надую в штаны, то будет не слишком заметно, потому что и так вокруг мокро, как в океане. Дом еще кряхтел в своем окончательном разрушении, но мне не было толком страшно. Слишком быстро все произошло. Мы лежали под кроватью в луже, сверху нас прикрывала фанера, вода же текла и текла, правда, не таким водопадом, как только что. Было неуютно, мокро и скользко, но никаких шансов на то, что из-под гнилых досок пола сейчас взовьется акулий плавник, к счастью, не было.

Дед принялся запихивать свой узелок за пазуху, а я снова порадовался, что мама у меня врач, и всяких недетских разговоров я наслушался с пеленок. Как наслушался, так и перестал бояться. И сейчас не боюсь.

Я не просто испугаться не успел, я вообще не успел. А вот дед, тот успел! К документу своему успел. Неужели этот самый паспорт так важен для взрослого человека, что ради него он готов мокнуть, падать и почти тонуть? Наверное, важен. Я наверняка чего-то не понимаю, потому что за ухом не щелкает. Это щелканье я распознал бы даже сквозь треск все еще падающих с неба мелких деревяшек с гвоздями.

Однако, как интересно выходит: маленькому достаточно одеяла, а вот взрослому приходится лезть под кровать, чтобы уберечь себя от бабайки. Самые взрослые вообще предпочитают танк: «- Мне что-нибудь от бабайки, пожалуйста. - Танк подойдет? Вам завернуть, или сами залезете?».

Тут сверху хрустнуло погромче, и фанера зашевелилась над головой, будто на нее надавили. Танк, что ли?

- Эй, вы там живы? - раздался встревоженный, а какой же еще, голос дяди Вадима.

- Вроде как, - сказал я, и порадовался, что вышло солидно и хладнокровно.

Все-таки мне нужно было уважение взрослых.

- Щас, подождите, - сказал дядя Вадим, и по нашим фанеринам затопали его башмаки.

К чести дяди Вадима, даже падая на скользкой фанере, он не чертыхался, не повышал голос, и вообще вел себя, как джентльмен. Я даже не могу сказать, что он шёл. Вполне возможно, что ему пришлось где-то ползти, где-то прыгать, а где-то сочиться сквозь древесные заграждения, как удаву сквозь лианы и бамбук. Меня тронула такая забота, и я захотел помочь дяде Вадиму: сделал глубокий вдох и собрался было подать наводящий на цель звук. Но дядя Вадим успел раньше. В последний раз поскользнувшись на склизкой фанерине, он все-таки выматерился - готовился предстать перед нами привычным дядей Вадимом. Подготовив нас таким образом к своему появлению, он рухнул на тот кусок потолка, что служил нам крышей. И кровать снова спасла меня, как в детстве, когда я временно боялся какой-то чепухи. Возможно, то был первый приход никчемного бабайки в мою беспокойную жизнь. Интересно, этот последний?

- Эй, - позвал нас дядя Вадим, - Вы там живы?

Не дожидаясь ответа, он попрыгал у нас на головах, нацеливаясь на окончательный бросок к цели, потом сполз в сторону и принялся разбирать баррикады. Чтобы не попасть под удар его энтузиазма, мы с дедом сгруппировались в середине подкроватного пространства. Я глянул на деда: похоже, заветный узелок составлял сейчас всё его счастье. Он что, золотой, этот паспорт?

Где-то наверху раздавался грохот проходческого щита. Вскоре под кроватью стало светлее. Это дядя Вадим постарался, и дал нам свет, как Днепрогэс.

- Вылазьте давайте, - устало произнес дядя Вадим, и отвернул в сторону последний лист фанеры. Переломанная и мокрая деревяха постояла на ребре и рухнула, как уставшая бороться за жизнь береза падает, подрезанная бензопилой.

Я первым выбрался из-под кровати. Дед меня сейчас не особенно интересовал — его жизнь удалась, он получил всё, за чем шел в это странное место.

Дом рухнул не весь, лишь частично, в пределах дедовой комнаты. Её стены все-таки уцелели, просто они больше не могли держать потолок. Две стены разъехались в стороны, а третья, словно рассорившись с ними, склонилась внутрь. Именно это её предательство спасло нас от гораздо более сильного завала, нежели произошел. Это же спасло наши чипированные уши от возможных словес дядя Вадима. Тем не менее, я был очень ему благодарен.

- Спасибо, дядя Днепрогэс... э-э, дядя Вадим, - поблагодарил я нашего героического соседа.

- Не за что, - буркнул тот, не заметив моей оговорки.

И тут снова щелкнуло — это я опять повзрослел. Я поднял левую руку к уху и пощелкал по микрочипу. Будто проверял микрофон, как конферансье перед концертом. Надеюсь, наблюдающий за мной оператор на летающей тарелке в этот момент не оглох.

- Дед, а дед, - позвал дядя Вадим, - Ты там что, плавать учишься? Выныривай давай, сохнуть поедем.

Дед пошевелился, словно надевал ласты, закряхтел и выполз наружу. К груди он прижимал свой узелок.

- Я знал, что чердак подтекает, - сообщил дед, надеясь на аплодисменты, - Надо было сказать вам...

- Крыша у тебя подтекает, старый, - вместо аплодисментов информировал его дядя Вадим, - Что там у тебя, клад?

Это он заметил заветный дедов багаж. Словно опасаясь, что могучий сосед вырвет узелок вместе с руками, дед еще крепче прижал к себе найденное, и осторожно отодвинулся.

- Гы, дед! - заржал дядя Вадим, - Долю, дед, долю!

Вид у него при этом стал неприятный, как у человека, сбежавшего из тюрьмы. Разумеется, я не мог не защитить в таком случае своего деда.

- Деда, оторви ему с фоткой, - попросил я деда, зная, что у того в узелке.

- Себе оторви, нахалёнок, - посоветовал мне дядя Вадим.

Хамить дяде Вадиму - мое призвание. Не пойду во врачи, пожалуй. Поступлю в Первый Хамский, получу балаклавра с красным дипломом.

- Или отдай обложку, - сказал я деду, - Если кожаная, то ее даже есть можно.

- Неотложку, - пообещал дядя Вадим, - Обложку... Вот и спасай таких, неблагодарных. Деда съешь своего, он тоже кожаный!

Дед почувствовал себя виноватым. Он отпустил узелок, но тот не убежал, остался в дедовой руке, как верная собачонка. Видно было, что дед хочет загладить мои слова и сделать дяде Вадиму приятное.

- Спасибо, Вадим, вы спасли нам жизнь, - сказал дед, потом чуть замялся, и продолжил в качестве извинения за столько короткую благодарность, - Вы знаете Вадим, я тоже читал Фрейда... кажется. Там у него не фека... короче говоря, у вас, возможно, анальная фиксация, но вы в этом не виноваты.

Дядя Вадим кивнул, принимая эти слова, как извинения.

- Вот и я думаю, какая еще фекальная недостаточность, - сказал дядя Вадим, - Такого говнистого, как я, еще поискать.

- Можно и не искать, - пробурчал я тихо, чтобы меня не услышали: мне еще на этом «форде» ездить не раз по делам, - Зато вы не тонете.

Ох, и быстро же я взрослею! Глянул вниз, неприятно ожидая увидеть в мокроводье своё отражение — но сии воды были мелки и легкомысленно колыхались, пуская рябь. Не было там моего резко повзрослевшего лица. Ничего там не было, кроме хлама, несомого легким течение в сторону выхода. Ну и хорошо, а то вдруг я повзрослел не только внутренне, но и внешне? К усам ведь еще привыкнуть надо будет.

- Идемте, - сказал дядя Вадим, и все повернули за ним.

Рухнула только эта комната, и к выходу из дома нам пришлось топать сквозь тот же коридор, накрытый живым пока еще потолком. Не было никаких сомнений, что жить ему оставалось не слишком долго. Мы шли, осторожно надеясь, что на наш век живучести потолка хватит.

Миновав этот жуткий проход, мы вырвались на крыльцо и пошагали быстрее по относительно ровной поверхности земного шара. Словно в честь нашей победы, дождь закончился. Над кладбищем повисла удивительно красивая радуга, словно ворота, приглашающие войти. Я уж хотел было обратить внимание взрослых на этот факт, но передумал.

Шли сразу к машине, не оглядываясь на руины. Впереди дядя Вадим, потом я, и где-то позади дед со своим паспортом.

- Кое-кто мокрый поедет пешком! - сообщил дядя Вадим, подходя к «форду», и во мне шевельнулись опасения: чур не я.

Раньше такое не шевелилось.

- Не хочу, - сказал я вслух, - Не хочу становиться взрослым.

- С таким дедом и не успеешь, - гоготнул дядя Вадим.

Глава 15

Возле «форда» дядя Вадим оглядел нас с жалостью. Дед стоял, переминаясь с ноги на ногу, как крепостной фермер, о тяжкой дореволюционной жизни которых мама мне уже рассказывала. Он был мокрый почти весь, а меня подтопило снизу. Штанины обе были насквозь. Трусы тоже, причем от их липкой мокрости было особенно неудобно идти. Мне даже показалось, что дядя Вадим усмехнулся, заметив, что я двигаю ногами не только вперед, но и в стороны, чтобы трусы отлипли.

- Приплыли, - насмешливо сказал дядя Вадим, - Финита ля комедия. Если это, конечно, комедия, а не драма. Да, дед?

- Драма - это то, что заканчивается, - сказал дед, - А у нас всё ещё впереди!

Было видно, что он очень не хочет ехать пешком. Потому и храбрится.

- Ишь ты, командир на лихом коне, - дядя Вадим не оценил фальшивую дедову браваду, - Нашелся тут, генерал... дегенерал. Щас точно пешком пойдешь. Ну-ка, пошустрите в багажнике, там вроде мешки были мусорные. Птурсом!

Даже дядя Вадим иногда подкидывал мне новые слова, я просто стеснялся при нём записывать. Меня это иногда расстраивало, а иногда не очень, потому что многие дядины короткие слова оказывались, при проверке словарем, междометиями. Я про это маме рассказал. Она посмеялась и сказала, что дядина душа — сестра таланта.

- Птурсом! - крикнул я, чтобы запомнить слово.

Я сразу догадался, что мешки мы постелем на сиденья, чтобы те не намокли. А вот дед расстроился.

- Может, все-таки в салон... - робко попросил он.

- Что в салон? - не понял дядя Вадим.

- Нас в салон, - попросил дед, - А мусорные мешки пусть едут в багажнике. И вообще здесь нельзя мусор выбрасывать, это не очень экологично. Приедем домой, выгрузим мешки в мусорные баки... да я сам выгружу! А сейчас...

- Деда, - перебил я его, - дядя Вадим хочет сказать, что у него в багажнике черные мусорные мешки, которые можно постелить на сиденья. Мы на них сядем и поедем домой.

Когда мне приходится учить взрослых, я не взрослею, а наоборот — детею. И шкала взрослости за ухом не щелкает. Интересная догадка, кстати: когда щелкает — я взрослею, а когда не щелкает — детею. Не щелкает гораздо чаще. Получается, я чаще двигаюсь по возрасту обратно в младенчество, нежели вперед, к старости?

- Молодец, - сказал дядя Вадим, - На мешки вы и сядете. А ты догадливый стал, научила-таки жизнь. Ты вообще, когда умные вещи говоришь, на глазах взрослеешь.

Про движение к младенчеству догадка, похоже, неверна оказалась. Не детею я, когда не щелкает.

- Спасибо, за мешки, - сказал дед, и попробовал польстить дяде Вадиму, - Скажите, Вадим, «Дао дождя» не вы написали?

- Два дождя? Какие еще два дождя, - сказал Вадим, - Я ничего никому не писал, я вообще не особенно умный.

- Вы, Вадим если не умный, то хотя бы начитанный... наверняка, - успокоил дядю Вадима дед.

- Вам легко, - сказал дядя Вадим, - Вас не бросала молодость на кронштадтский лед.

Постелили мешки, сели, поехали. Всю дорогу молчали. Я придумывал, как бы не расстроить маму. Дядя Вадим придумывал, как бы еще расстроить деда. Дед придумывал, как бы ему вконец не расстроиться. Узелок придумывал, как бы ему скорее просохнуть. О чем думал паспорт, я не догадался: узелок думал слишком громко, забивал мысли паспорта. Такое даже среди людей бывает: кто-то рядом так сильно фонит, что тебе своих собственных мыслей не слышно. А если вдруг начинаешь слышать, то оказывается, что это не твои мысли, а телевизора. Хорошо, что у нас его нет.

Кстати, вышло очень интересно — мы всё-таки проехали сквозь радугу! Оказывается, она одним своим разноцветным концом опиралась как раз на наш дом, между моим и Матрасовым подъездами. Выходя из машины, я заметил, что дядя Вадим стал синим, дед красным, а я позеленел. Что ж, меня такое разнообразие не удивило: к дядиной синеве я привык, деду давно следовало подрумяниться после болезни, а то, что я стал зеленее, то есть моложе, было вполне ожидаемо.

Дело в том, что меня начал мучить вопрос: что сказать маме? «Здравствуй, мама, а на нас с дедушкой сегодня дом упал, и мы чуть не погибли, а дядя Вадим нас спас». Нет, такое сказать я не смогу. Или смогу, но другими словами. «Здравствуй, мама. Ты только не волнуйся, у нас всё хорошо...». Нет, не пойдет. Говорить врачу «скорой» о том, что у тебя всё хорошо — просто невежливо. Поэтому скажу так: «Здравствуй, мама...». Э-э, ну почему сразу «здравствуй»? Желаешь этим словом человеку здоровья, и тут же рассказываешь о плохом. Странно? Странно.

Собственно говоря, а почему то, что с нами произошло, является плохим? «Здравствуй, мама, а мы дедушкин паспорт нашли! Представляешь, тот дом такой старый, что он чуть весь не упал, но мы все-равно под кроватью узелок нашли дедушкин, а дядя Вадим нам помог».

И тут за ухом как клацнет, как долбанёт! Чувствую, хоть завтра в армию, или в институт, а то и вовсе жениться — настолько я стал взрослее. А всего-то и сделал, что правильные слова подобрал.

Разумеется, радуга тут же пропала, будто стерли её.

Дядю Вадима в очередной раз поблагодарили и отправили сохнуть в одиночестве. В данном случае это было буквально, а не «сохнуть», то есть скучать. Имея таких соседей, как у дяди Вадима, скучать не приходится.

Мы же с дедом намеревались подсушиться до прихода мамы, чтобы ее расстроить только словами, без картинки. Зайдет она после работы — а мы такие сухие и веселые. И с паспортом.

Да, сначала следовало порадоваться паспорту. Радующийся человек сохнет быстрее, это было подмечено еще древними греками. У них даже приветствие было - «радуйся», то есть просыхай от слез.

Развязал дед узелок, и приготовился радоваться. Похоже, паспорт был на самом дне, а сверху дед прикопал его нейтральным грунтом, как кот какашку. Раскапывает дед узелок, и смеется.

- Чего ты так смеешься, дедусь? - спрашиваю.

- Того, что через несколько секунд стану человеком, - в тон отвечает мне дедусь.

- А что, без паспорта ты не человек? - задаю я вопрос.

Дед остановил раскопки, смахнул с лица пыль веков, посерьезнел лицом, и говорит:

- Ты парень взрослый, Сережа, я буду с тобой говорить, как с равным, хорошо? Ну и хорошо, - тут он замолчал, вспоминая слова.

Вид у него стал такой, что я чуть не посочувствовал: «Что, дедушка, забыл? Ну не расстраивайся, я верю, что ты учил. А давай-ка вместе: шла с базара кошка...»

Но не посочувствовал. Просто подождал дедовых слов, и они случились.

- Дело в том, - начал дед, вспомнив текст, - что у меня экскурсия завершается. Понимаешь, я очень хотел сходить... туда, куда сходил. И мне кажется, что поход закончился. Паспорт для меня вроде как билет обратно, в прежнюю жизнь.

Тут он снова замолчал, а я сказал:

- Сложный текст.

- Сложный, - подтвердил дед, - А ты, Сережа, зачем-то покрываешься сарказмом и издевкой, взрослея не по часам, но по минутам. Это не есть обязательно, Сережа.

- Взрослеть не обязательно? - спросил я.

- Сарказметь не обязательно, - сказал дед, - Сарказм — это недостаток энергии.

Что такое сарказм, я не знал. Но недостаток энергии ощущается неимоверный, она вся у меня уходит на внутренний рост.

Мне даже снова захотелось поглядеть на себя в зеркало — как там насчет усов.

- Можно взрослеть, не костенея, - сказал дед, - Я тебе потом объясню, как.

- Потом или никогда? - спросил я, вспоминая дядино «спроси у меня как».

- Просто потом, - сказал дед, - Но ты не робей, ты жди, держи паузу. Бывают неловкие паузы, а бывают ловкие. Детство — это время относительно ловких пауз, ты не находишь?

С меня капало, и ничего ловкого в этой паузе я не видел. Когда стоишь в луже, то никакой взрослости не хватит, чтобы её высушить. Радуйся тут, не радуйся...

- Очень мокрая пауза, - сказал я, и задал вопрос по теме, - А куда ты ходил на экскурсию, дедушка?

Не поднимая глаз, дед сказал:

- В быдло ходил. Хотел побыть быдлом... не знаю, получилось ли. Похоже, что не получилось.

Я ничего не понял. Это был как раз тот случай, когда нужен возраст, чтобы понять слово. Можно сто раз прочитать его значение в словаре, но все равно не поймешь, пока сам не попробуешь. Вот дед и попробовал, а я пока нет.

Глядя на деда, я заметил, что он все-таки опечален неудачей своего путешествия.

- Если не получилось, - посочувствовал я деду, - то останься, побудь еще быдлом. Я верю, у тебя получится.

Дед посмотрел на меня с сомнением — понимаю ли я, что говорю. Но я уже достаточно повзрослел, чтобы говорить не понимая. Главное — это сочувствие, а я за последние пять минут деду уже три раза сочувствовал.

- Спасибо, - сказал дед, поняв, что я говорю искренне, хоть и без понимания отдельных слов, - За веру и за совет спасибо. Вижу, ты всегда готов помочь человеку... как можешь.

- Советом-то всегда могу, - сказал я, - Мне даже можно значок прицепить, как у дяди Вадима, «хочешь похудеть, спроси у меня как».

- Каких как? Зачем? - не понял дед, - Не нужны мне его каки для похудения.

- У тебя там обратный билет, - показал я пальцем на узелок, потому что не понял дедова непонимания.

Дед махнул рукой, мол, проехали, и снова нырнул в узелок. Они словно срослись, как болт с гайкой. Смотрел я на них обоих и думал, что дед все-таки нестандартная личность. Настолько нестандартная, что даже участвовать в конкурсе нестандартных личностей ему бы не дали. Пригласили бы сразу в жюри. Возможно, даже председателем.

А еще я подумал, что люди кучкуются по похожести. И во мне тоже есть кое-что нестандартное, раз мы с дедом тоже скучковались.

Пошуршав неизвестными штучками, ненужными фиговинками и непонятными бумажками, дед вынырнул из узелка. Теперь в левой руке он держал сам узелок, а в правой паспорт. Это напомнило мне какого-то русского царя: у того тоже в одной руке было что-то круглое, напоминающее дедов узелок, а в другой палка. Паспорт никак не напоминал палку, но это мне не напоминал. Для деда он, похоже, был той самой волшебной палочкой, которая должна вернуть ему память о прежней жизни. И даже саму прежнюю жизнь. Мне стало жутко интересно — что за жизнь такая была у моего деда, если даже в сломанный дом он полез ради её возвращения!

Дед показал мне паспорт издалека. На паспорте была обложка с гербом, так что теперь дед вообще был как царь.

- Вот! - торжественно сказал дед, - Теперь я с вами!

Это тут же напомнило мне одну сценку, в которую мы с мамой вляпались на улице, едва повеяло первым теплом в этом году. Какие-то парень и девушка остановили нас во дворе, и попытались рассказать маме про Бога. Маме, регулярно спасающей людей, такие разговоры не требовались, но она была, в конце концов, русской интеллигентшей. Она долго терпела, но когда парень, воодушевленный маминым молчанием, провозгласил: «Теперь вы с нами!», мама взяла меня за руку и сказала:

- Отстаньте от нас, хотя бы ради Бога, - и мы пошли, не дожидаясь, пока от нас отстанут.

Оказывается, ради Него можно и приставать, и отставать. Обернувшись, я заметил, что у парня с девушкой получилось и то, и другое.

А дед сейчас будто сам записался в тех, которым рассказывают про Бога на улице. Странно, никто ведь к нему вроде не приставал. Я точно не приставал. Я и так знаю, что мы с ним вместе, хоть он и странный.

Мне было очень приятно, что дед ожил.

Однако, ради дедова паспорта я чуть не погиб. Раньше, в детстве, я чувствовал бы себя героем, которому достаточно приключения, как такового. Но сейчас, когда я изрядно повзрослел, душа требовала большего. Обещанный мне «Юный химик» пока не присутствовал в нашей двушке, и это разогревало во мне одно, неизвестно доселе, чувство. Это было неприятное чувство, и только понимание того, что это взрослое чувство, позволило мне его терпеть.

Мне было стыдно напомнить деду, что он мне кое-что обещал. Но еще более стыдно мне было напомнить себе, что неприлично мне, русскому интеллигенту во втором поколении, спасать человека ради награды. Борьба этих двух стыдов и вызывала как раз то чувство, которое я терпел, как все взрослые.

У нас, взрослых, всегда так: если что нас мучает, мы тут же напоминаем себе, что мы взрослые, и мучаемся теперь с удовольствием.

Глава 16

Вечерело. Бюрократически выражаясь, за окном кухни намечался закат. Редкое еще для этого времени года тепло не могло согреть всех уличных пешеходов. Днем солнышко еще как-то удерживало их на улице, а сейчас они торопились забуриться в свои уютные двушки и трешки. Да уж, из окна теплой кухни куда интереснее изучать холод.

В ожидании мамы наша с дедом компания тусила на кухне. Ах да, мы взяли к себе Матраса, пожить часок в приличной компании. Он приперся, так и не выучив уроки... ах да, уроки. Шла с базара кошка, но забыла кинуть камень в окошко, вот мы и проспали. Я тоже не сделал уроки. Рассказать, что ли, завтра в классе, как мы паспорт спасали? Смеяться будут друзья одноклассники. Особенно надо мной, филологически развитым парнем с мамой врачом и четкой жизненной позицией. Да уж...

- Эй, - позвал меня Матрас, - ты там что, снова в буквах застрял?

Голос Матраса выдернул меня из рассуждений о невыученных уроках. По мере взросления я начал ценить свои рассуждения. Мы, взрослые, делаем вид, будто спасаемся в них от жизни. А на самом деле просто отдыхаем от своих Матрасов.

Вынырнув, я все-таки решил вежливо показать Матрасу, что услышал его зов из реальности.

- А? Что? - изобразил я рассеянность, - Ах да уж...

Нехитрый Матрас повелся на мой артистизм. Он заржал, хлопнул себя по коленям, как старик, и качнулся на стуле, взбалтывая внутренний мир.

- Ты, Серый, переучился, - сообщил мне Матрас весело, но авторитетно.

В воздухе запахло дядей Вадимом. Я подумал, что если завтра «форд» сорвется с клиньев и переедет дядю Вадима, то уже есть кем его заменить.

- Да уж, - сказал я, имея в виду, что Матрас недоучился, - А что плохого в знаниях? Вон под окном метёт тротуар дядя Ильгиз - о такой ли он мечтал жизни?

Дядя Ильгиз, обычное мигранто, не мёл прямо сейчас под окном, но я не особенно-то и соврал, привирая. Время от времени он там метёт.

- Дворник наш ни о чем не мечтал, - сказал Матрас, - Он мигранто, так получилось.

По Матрасову выходило, что мигранто получается из тех, кто не мечтает. Это было простецкое рассуждение в духе его отца. Не сомневаюсь, дети Матраса будут регулярно получать леща.

Дед, кажется, тоже понял, что Матрасу крайне показана наша компания. Не в том смысле, что показали и выгнали, а в том, что показали и втянули в себя могучим насосом русской интеллигентности.

- Я бы позволил себе заметить, - сказал дед, - что знание еще никому не помешало, хоть в нем и много печали. Впрочем, печаль тоже еще никому не помешала.

- Не говорите со мной по-взрослому! - взмолился Матрас, - Я пацан, мальчишка, мне всего двенадцать!

Мы с дедом переглянулись. Такое откровенное признание моих усилий по становлению взрослой личности мне польстило. Я прислушался — щелкает за ухом, не щелкает? Не щелкало, но с улицы отчетливо донесся шорох метлы дядя Ильгиза.

- Я в Америку хочу, - тихо сказал Матрас.

Было видно, что он сейчас заплачет.

- Я не хочу становиться взрослым, я хочу посмотреть на индейцев. А еще на пингвинов хочу посмотреть, и на Килиманджаро, - голос моего друга задрожал, и я увидел, какой же Матрас еще маленький.

- Взрослому проще увидеть Килиманджаро, - сказал я Матрасу, и повернулся в сторону деда, - Дедушка, ведь взрослому проще, правда? У взрослого есть деньги, свободное время, паспорт — сел на самолет, и полетел.

- Паспорт, - сказал дед, - Да, у взрослого есть паспорт.

Он этими словами всё поставил на место. Так бывает, когда думаешь, что всё на месте, а потом всё становится на место, и ты видишь, что раньше всё было не на месте. Мы с Матрасом снова стали ребятами, а дед стал дедом. И честно скажу — на своем месте лучше. Очень оно мне надо, Матраса воспитывать. Мне с ним еще по подвалам бегать, а это гораздо интереснее делать с невоспитанным двенадцатилетним Матрасом, чем с маленьким старичком.

Жизнь без приключений выглядит тускло, как старый металлический чайник. Жизнь надо время от времени тереть за бочок: или джин вылетит, или, на худой конец, бочок заблестит.

- Расскажи, дедушка, про свою экскурсию, - попросил я.

Матрас посмотрел на меня благодарно, и я порадовался, что у меня есть такой замечательный друг.

Дед откашлялся, приготовляясь к излишнесловию. Он потряс головой, вытряхивая из ушей остатки вчерашнего сна. Поморгал, устаканивая внутреннюю картинку. Пару раз хрюкнул, отгоняя самые лишние воспоминания. Топнул ножкой, приноравливаясь к силе тяжести. Потом топнул второй, потому что их у него две. Наконец, он набрал полные легкие воздуха, и стал извиняться, как большой артист.

- Я не Дюма, Александр-отец, - извинился дед, - но постараюсь.

- А мы читали «Трех мушкетеров»! - крикнул Матрас, - Мы же читали, да, Серый?

- Читали, - подтвердил я.

- Отца-то и мы читали, - сказал дед, - Но потом то ли он исписался, то ли я исчитался... а также иссмотрелся, изгулялся и излюбился, что самое тусклое.

- Ты после Дюма потускнел, да, дедушка? - посочувствовал Матрас.

- Нет, - сказал дед, - потускнел я раньше. Можно сказать, что я родился тусклым, а Дюма наоборот, старался меня сделать ярче.

Я представил, как Александр Дюма трет старый чайник, чтобы тот заблестел. А вместо чайника натирает нам деда, как Хоттабыча. Ох уж этот волшебник Дюма!

Дед приподнялся, протянул руку и взял узелок со стола. Я даже не замечал, что узелок был не внутри дедовой груди, как раньше. Наверное, нам с Матрасом можно было уже доверять.

- Вам можно доверять, ребята, - сказал дед, - В этом узелке вся моя жизнь. Хотите взглянуть? Мне это поможет красочно развернуть рассказ. Вы это... вы уж простите, что я с вами по-взрослому, я не умею с детьми разговаривать.

- Спасибо, дедушка, - сказал я, - Мы правда рады, что ты не умеешь. Разворачивай, как можешь.

- Вот бы так в школе, - Матрас мечтательно улыбнулся кухонному потолку, - Тебе рады за то, что ты не умеешь...

- Зато я искренний, - сказал дед, - Надеюсь, это компенсирует, хотя бы частично, отсутствие опыта общения с подрастающим поколением.

Он ловко развязал узел на узелке, потом повторил это еще раз восемь. Узелок, разворачиваясь, как спасательный плот на воде, постепенно терял форму шара. Так земной глобус, ложась на плоскость и превращаясь в карту, теряет пропорции, зато становится обозрим даже наскоро брошенным взглядом. Размотавшись, узелок открыл кучку мелких сокровищ, упрятанных в тряпичные недра. Это была дедова прежняя жизнь.

Как известно, слона едят по частям. Не пытаясь единомоментно постичь тайну дедовой прежнести, я взял в ручки какой-то флакончик. Разумеется, я перед этим вежливо испросил взглядом дедушкино разрешение, и дед мне ответил согласным кивком.

- Шампунь, - сказал дед, - Это было второе, после паспорта, что я захватил с собой, пускаясь в путешествие по нижнему миру. Не могу, ребята, без гигиены, и вам не советую.

Он не посоветовал нам быть без гигиены таким тоном, будто точно знал, что рано или поздно мы решим повторить его путь.

- «Рецепты сибирской бабушки травницы», прочитал я на этикетке, - «Целебный набор трав, собранных с любовью на необъятных просторах. Экстракт лебеды, экстракт мяты, экстракт зверобоя...»

Я всегда читаю, из чего сделаны вещи. У нас в туалете их много, а книжку с собой брать мама не разрешает, засиживаюсь.

«... экстракт облепихи, диметилгидрохлорид экстрамидетола, ультратермогидрат протохинина, рабиндранат тагора, этилонитрат пентафтордименала, оксабутодилат литиевой кислоты, дефлорат первого бутилата, экстра... какой мелкий шрифт, Господи... экстраметил тетраметана...»

- Какая развитая бабушка, - сказал я, оторвавшись от чтения надписей, - Какие научные у нее рецепты.

- Из новосибирского академгородка бабушка травница, - понимающе сказал Матрас.

Захотелось протереть уставшие от мелкого шрифта глаза, но я побоялся — вдруг в них попадет тетрагидрометил из флакончика сибирской травницы? Я ж за него брался, за флакончик.

- А компас ты с собой в путешествие взял, дедушка? - спросил Матрас, - Или только шампунь?

Матрас взял бы только пожрать, и компас. И матрас.

- Не взял, - сказал дед, - потому что я отправился в неизвестность.

Это было понятно, потому что неизвестность просто обязана располагаться неизвестно где.

- А записные книжки зачем? - спросил я, вытаскивая из узелка небольшой блокнотик в потрепанном переплете.

Я взял его в руку и ощутил аромат полуистлевшей бумаги. Так же пахло в одном из уголков нашего подвала, где сосед — другой, не дядя Вадим — держал пачки старых «Крокодилов». Там какие-то капиталисты угнетали негров, бряцали атомными бомбами и публично жрали ананасы и рябчиков в большом помещении. Пока они жрали, за окном помещения ходил человек с надписью на спине «Ищу работу», но жрущих это не смущало, они выглядели невероятно довольными собой и своими высокими цилиндрическими шляпами.

Те «Крокодилы» пахли, как дедов блокнот. Наверное, в блокноте тоже про рябчиков, негров и поиски работы.

- Дедушка, - просил я, осененный неожиданной догадкой, - ты был богачом? А потом раздал всё бедным, и отправился в путешествие?

У меня аж дух захватило от дедова благородства! Надо же, какой невероятный поступок — нахально лишиться всего, сесть на бригантину и уплыть в никуда. Я взглянул на Матраса: в его глазах читалось похожее восхищение. Вот тебе и дед!

- Да нет, - смеясь, дед смахнул романтику с наших лиц, - я не был особенным богачом. Я просто с детства хотел в народ... и сходил.

Тут он подбоченился, стал выше и больше. Даже нос его стал из барабульки совсем римским, как у императора Цезаря, которого зарезал друг его Брут. Если бы дед стал сейчас мраморным, я бы не удивился.

Потому что он не просто сходил в народ: он сходил — и вернулся.

- С возвращением, дедушка, - сказал Матрас, которому явно померещилось то же самое. Как я уже говорил, моя компания действует на Матраса положительно.

- Спасибо, - потупился дед, краснея.

По его горделивому виду стало ясно, что свое возвращение он считает личным подвигом, на который способны немногие. Мол, не просто куда-то сходил, но еще и не застрял. А я подумал, что не впрягись тогда дядя Вадим, и не вытащи нас из-под кровати, так и не вернулся бы дедушка из народа. Дядя Вадим нас тогда вытащил, как испугавшихся, и спрятавшихся от фальшивой бабайки детишек. Мне захотелось, чтобы дед осознал роль дяди Вадима в своем чудесном спасении. Это было бы честно, если бы он осознал.

- Хорошо, что дядя Вадим нас спас, - прямо заявил я, - Он хороший человек... хоть и народ.

Вдруг слышу — щёлк, щелк. Ага, понимаю — взрослость пошла! Да так лихо, прямо очередями, как пулемет.

- Я сейчас! - крикнул я, вскочил с табуретки и понесся в ватер-клозет.

Не важно, что они там подумают, пускай хоть ссыкуном обзовут.

Ворвался я туда, куда рвался, смотрю в зеркало — нет, усы резко не выросли. Да и росту вроде бы не прибавилось. Как-то у меня внешнее взросление отстает от внутреннего. Наверное, пища не та. Для души та, а для туловища не та.

Нажал кнопку, пуская воду, руки помыл, вытер, вернулся на кухню.

Сидят, молчат, ждут моего возвращения.

- А тебя ждали, дедусь? - спросил я, усаживаясь на теплый, еще не остывший от меня, табурет.

Я в туалете, пока искал в отражении взрослость, все время помнил, что меня ждут на кухне. Когда в зеркало смотрел — помнил, когда воду спускал — помнил, когда руки мыл, и когда полотенце использовал — тоже помнил. Когда свет выключал — помнил. И не удивился, что ноги сами вернули меня на кухню.

Однако, странно, что взрослость я в туалете искал, а нашел за ухом. Потому что, как я деда спросил, так и щелкнуло.

- Не ждали, - сказал дед, и глаза его запечалились.

Они у него и так не большие, не кинозвездные. А сейчас вообще прикрылись веками, увлекаясь их тяжестью вниз. Я даже испугался, что дед клюнет носом и ударится о кухонный стол. Но дедова шея выдержала, голова только самую малость дернулась, и остановилась. Исподлобья дед осмотрел ситуацию — меня, и Матраса. Мы сидели и ждали дедова возвращения из нежданно нахлынувшей на него печали. Прошло какое-то время, и дед осознал, что мы его ждем.

- Но я рад, - сказал дед, и голос его приподнялся, увлекая за собою всю голову, - что встретился с вами. Может, ваши души и ждали мою, кто знает. Может, ради нашей встречи всё и случилось.

Что ж, может и так. Было бы, конечно, неплохо, если бы всё случилось еще и ради моего «Юного химика», но уж если не случилось...

Глава 17

- А что там еще у тебя, дедушка? - спросил Матрас, любопытно засунув нос в развернутый на столе узелок.

Запах блокнота шевельнул что-то в носу Матраса, и Матрас отпрянул назад. Я, как будущий, я надеюсь, обладатель «Юного химика» знал, что запахи изменяют химию мозга. Ещё ее изменяет алкоголь, но «Юного алкоголика» я в продаже пока не встречал.

Матрас поморщился, выпрямляя обоняние, даже нос почесал:

- Странно у тебя, дедушка, буквы пахнут, - вежливо сказал Матрас.

Будто он не видел, что над записями деда поднималось марево тлена. Так в фильме ужасов синий туман обволакивает в лесу компанию неудачников. Потом у них заканчиваются дрова, и заканчивается огонь. Даже возможность огня заканчивается, потому что изменяются законы физики — огонь больше не работает.

Еще немного, и от пыли веков перестанет работать мой нос, потому что обоняние тоже отменят.

- А это не мои буквы, - сказал дед, и отмахнулся от синего тумана, как от уличного приставалы «спроси у меня как», - Я их написал, когда был другим человеком... а сейчас они не мои.

Оказывается, отмахнуться от своего прошлого проще, чем нос почесать.

- А чьи? - обиженно спросил Матрас.

Ему показалось, что так нечестно: нос-то свело. Значит, кто-то должен за это ответить.

- Дарю! - широко сказал дед, будто сарай старый поджег.

Так в деревне у бабушки долго решали, как снести старый сарай, а потом сарай вдруг сам сгорел в одну ночь, и всё. Но там героя не вычислили, а здесь он даже и не скрывался.

Мы с Матрасом переглянулись: никто не хотел такого подарка. Вот если бы всё по отдельности — бумагу, чернила, синий туман... то ещё как-нибудь. А в комплекте никак.

- Я, когда в быдло пошел, тоже думал, что избавлюсь от прошлого, - сказал дед, и вздохнул, - Но не вышло.

- И теперь ты его нам решил подарить, да, дедушка? - спросил Матрас.

Всё-таки мало отец его лещует... или лещит, как правильно-то. Леща ему выписывает, короче. Больше надо Матрасу леща. Чтобы не обгонял меня в понимании происходящего.

- Нам такого прошлого не нужно, - сказал я вдогонку умной мысли Матраса, но вышло как-то дешево, вот именно что вдогонку.

- Пусть лежит, ради Бога! - запаниковал дед, - Я могу его еще в узелке поносить, своя ноша карман не тянет. Это для меня теперь просто текст, без смыслов и значений. Если честно, все эти вещи я писал, просто чтобы выписаться, опустошиться.

- Пишущий человек должен уметь приветствовать опустошение, - сказал я, и принялся срочно вспоминать, кто же это сказал.

- Наверное, - горестно вздохнул дед, и я почувствовал себя бандитом, спалившим дом престарелых.

Надо было срочно восстанавливать реноме, поэтому я задержал дыхание, пальчиком интеллигентно отодвинул прошлое деда, и легонько тронул в распахнутом узелке следующийобъект. Это был снова блокнотик.

- Это не блокнотик, - сказал дед, заметив мои шевеления, - Это снова паспорт. У меня их много в узелке... паспортов.

Дальше началось то, что начинается, когда проспишь. Проспишь, глянешь на телефон — проспал! Потом подумаешь: ну, раз уже проспал, то можно не торопиться, пойдем ко второму уроку. Покушаешь спокойно, подумаешь — зачем ко второму, можно и к третьему. И только вот так подумаешь, тут же по «ютубу» прилетает новая серия, от которой не оторваться. Серии, от которых не оторваться, всегда прилетают тогда, когда нет времени отрываться. А потом смотришь — уже и домой пора идти, школа кончилась. Но школа-то кончилась в километре от тебя, а ты и так дома. Вот и хорошо.

Здесь то же самое началось: попробовав на вкус один нераскрытый блокнот с записями о жизни, другой глотаешь, не пережевывая.

Я взял, да и пролистал одним махом все дедовы бумажки.

- Дедушка, - спросил я дрожащим голосом, - ты шпион?

Ибо зачем нормальному человеку восемь паспортов? Восемь паспортов и один шампунь. Кажется, о том же подумал Матрас — рожа у него была задумчиво-испуганная, будто он сначала испугался чего-то, а потом задумался — чего же я так боюсь-то? С одной стороны, как говорят взрослые, бояться нечего — не мы же с Матрасом шпионы. Но с другой стороны, если дед шпион — то какие мы патриоты? Особенно дядя Вадим: взял да и спас шпиона из-под кровати. Есть еще и третья сторона: дед-то душевный. Жалко деда.

- Многосторонняя ты личность, дедушка, - сказал я, разряжая ситуацию, - Как минимум восьмисторонняя.

- Господа, - сказал дед, - Мне кажется, что пришла пора все объяснить, чтобы вы не ковырялись в догадках, как в чумазых носах после разгрузки машины с антрацитом.

- Да уж, - сказал я, - Неплохо бы, знаете ли, объясниться... Антрацит нам не нужен!

Я, конечно, еще посмотрю, что такое антрацит, поковыряюсь потом в словаре.

- Может, я пойду? - робко попросил Матрас.

И где-то в глубине моей взрослеющей души снова раздался щелчок. А слышал я его в ухе. Это микрочип срежессировал... сремонтировал.. э-э.. сренозировал, что ли?

Или там что-то от слова «ренессанс»? Забыл. Ну и ладно.

Короче говоря, щелкнуло у меня за ухом, и я понял, что в этой компании я сейчас главный. Как только диагностируешь в компании свою главность — это знак, что взрослеешь. Делать нечего, я взял ответственность за ситуацию на себя.

- Не торопись, Матрасище, - велел я другу, и он послушно послушался, невольно уловив мою главность, растворенную в пространстве кухни.

- Дедушка, - воззвал я, - Господа и впрямь требуют объяснений... так что, прошу, начинайте.

- Да ради Бога, - сказал дед с облегчением, как партизан, которого долго пытали фашисты, и он, не в силах терпеть, наконец-то придумал себе отмазку, почему он может теперь рассказать, где спрятана пушка, - Дело в том, что я никакой не бомж. Я филолог... а тебе, Сережка, впору подумать о филфаке, не только о медицинском... и мне однажды стало невероятно стыдно за свой аквариумный образ жизни. Теплое место, кормежка по расписанию, почет и уважение других рыб... пардон, коллег по работе. Вы знаете, господа, мы даже не говорили «работа», мы говорили «служба», как театральные. Не знаю, понимаете ли вы меня, господа школяры, но взрослого человека иногда начинает мутить от ненастоящести бытия, и тогда он может дойти до того, что предпримет попытку вывести себя из аквариума на чистую воду.

Дед приподнялся над стулом, намереваясь встать в полный рост. Но ревматизм — ах, как хорошо, что у меня мама врач, и я знаю такие вещи! - не дал деду выпрямиться, и следующие торжественные слова ему пришлось говорить в странной позе привставшего человека. Словно он собирался вытирать попу, но вместо этого приходится толкать речь.

- Господа! - заявил дед, привстав над табуретом, - Это называется «пойти в народ»! Каждый русский интеллигент просто обязан в течение жизни однажды сходить в народ!

- И что, дедуля, ты сходил? - с доброй насмешкой спросила мама, которая тихо вошла и стояла у двери кухни.

Деда малость заклинило в позе над табуретом, он схватил себя за бочок и осторожно опустил в положение сидя. Примерно так опускался на колеса «форд» дяди Вадима, когда отвернули клапан на домкрате. Я даже захотел узнать, где у деда ручка, которую над крутить, чтобы опустить его на табурет.

Мы так обрадовались, что мама пришла! Она стояла, красивая и молодая, откровенно радуясь тому, что у нее такая большая семья. Она еще не знала, что дед шпион. Или филолог... да какая разница.

Главное, что дед наш ходил в народ. Я толком не понял, что это значит. Поговаривали, что дядя Вадим тоже ходил в народ, года на три, и «это на нем отразилось». Что отразилось на дяде, я не знал, но дедово отражение пока что ассоциировалось у меня со старым развалившимся домом.

- Ах, Мария Александровна! - вскричал дед, явно обрадовавшись моей маме, - Входите же!

И он, элегантно шкрябая табуреткой по нашему паркету, дал маме пройти на кухню. Мы с Матрасом тоже поздоровались с мамой. Она прошла, поставила пару заметно легких — слава Богу — сумок на специальное местечко возле окна. Мы однажды решили с ней, что сумки с едой негоже ставить на пол, и выделили под это дело скамеечку. Такая скамеечка для еды есть только в нашем доме, я уверен. Сейчас две легкие сумки стояли рядом, как две сестры, как две именно дедовых дочери из «Морозко». Некрасивой лентяйки среди них не было. Впрочем, даже та лентяйка была провидицей: «Мамашь, ты ей брови замажь!», ну откуда она могла знать о нынешней моде?

Мама сказала, что в доме, где есть скамеечка для еды, найдется место и для всего остального.

Потом мама вернулась и включила свет. Оказывается, мы сидели в полутьме, слушая деда.

- Так лучше, правда? - сказала мама, а ведь могла сказать, например: «Что ж вы в потемках сидите?», или «Чего кромешничаете?», или «И что вам тут видно, интересно?», или «Что, лень свет зажечь?», или «Экономим?». Последнее было бы еще более-менее.

Мама никогда бы так не сказала, она умела воодушевлять всех добрым словом. Врач, что поделаешь.

- Гораздо лучше, спасибо, мамочка, - сказал я, и все тоже кивнули.

- Я тут ребятам о себе пытался рассказывать, Мария Александровна, - сказал дед, - Не в первый раз пытаюсь... да все как-то не выходит. Вот вроде бы сегодня вышло, кое как. По крайней мере — я начал. Я же начал?

- Конечно, - сказал я, - Дедушка начал рассказывать, что ему стало стыдно в аквариуме, и он отплыл в народ, с восемью паспортами и бутылкой шампуня.

- Много паспортов, это чтобы везде себя найти, - торопливо объяснил дед, - Но среди них только один настоящий, остальные на цветном принтере сделаны. И это не подделка, там четко видно, что они не настоящие.

- Вот про это я не знала, Алексей Павлович, - сказала мама, стоя у окна, и опираясь руками за спиной на подоконник, - Про паспорта эти ваши.

Она умела очень элегантно так стоять. Слегка изогнувшись назад, она практически не опиралась на подоконник, скорее наоборот — подоконник стремился к ней, чтобы хоть немного побыть с ней рядом. К ней вообще стремилось всё, и было не удивительно, что деда Алексея волны из аквариума пригнали именно к нам.

- Я думал, что если у меня будут несколько мест обитания... - начал дед, и тут до него докатилась какая-то, незамеченная прежде, волна.

У деда вообще внимание запаздывало временами. И сейчас он подождал, надеясь, что волна не по его душу. Но она была по его.

- А почему вы «про это не знали», Мария Александровна? - ревниво спросил дед, - Вы что, про что-то другое знали?

Говорящий таким голосом взрослый превращается на ходу в малыша, и у деда сейчас наверняка трещит за ухом в обратную сторону. Так должно происходить тогда, когда всё наоборот. Я читал в детстве про антимир, в котором все наоборот. Рассказ был очень интересный, про космонавтов, попавших в антивселенную. Вот, у деда сейчас должно антищелкать в районе его микрочипа.

Мама вздохнула, будто пришла пора признаваться в проделке. Она даже оставила подоконник, и он притих в одиночестве, поскрипывать перестал.

- Алексей Павлович, - сказала мама, - Я вас сразу, как сейчас говорят, «пробила», еще в том доме, где вас Сережа нашел. У меня же в планшете все есть, с фотографиями. Я уже тогда знала, что вы известный филолог, и что вы пропали.

- А-а... - сказал дед.

Это было коротко, и «по существу». Что это за существо такое, по которому надо коротко, я не знал.

- У нас была отметка, что вы, возможно, не помните, кто вы.

На этих словах дед рассмеялся. Это был хороший смех человека, оценившего свою собственную шутку. Только один Матрас ее, мне кажется, не понял. Он сидел с видом двоечника, которого вдруг пригласили в учительскую, но ругать не стали. Совсем наоборот: его угостили чаем с тортиком, и посадили слушать взрослые разговоры. И тут выясняется, что он ничего в разговорах не понимает, а тортик очень быстро закончился. Торчи теперь, делай вид, что ты такой же, как все.

- А я позаботился... но недозаботился, - сказал, нервно смеясь, наш дедушка, - А вы, значит, со мной в кошки-мышки...

- Причем здесь кошки-мышки... я врач! И я вам про это всё в первый же день рассказала, если вы помните, - вежливо напомнила мама, - И вовсе не нужно было ваши паспорта искать... мне Вадим рассказал сейчас во дворе о ваших приключениях. Попросили бы полицию, они бы сами все привезли.

Интересно, подумал я, стал бы дядя Вадим тащить из-под кровати полицейского? Скорее наоборот: можно легко представить ситуацию, когда полицейский тащит дядю Вадима, хоть из-под кровати, хоть откуда. А дядя Вадим охает и хватается за паспорт.

- У нас в стране закон на стороне человека, - ляпнул Матрас, полагая, что взрослым крайне важна эта информация.

- Ну да, конечно, - почему-то ответил Матрасу дед, как равному, - Они вот закон о персонажах приняли. Значит, я тоже персонаж, раз я в компьютере, то есть в планшете, «с фотографиями». Никого нет, все ушли в онлайн! И доски крест-накрест, по диагонали.

Да уж. Новый, совсем недавно принятый, «Закон о цифровых персонажах» не позволяет уничтожить навсегда персонаж в компьютерной игрушке. Это мы так боремся за гуманизацию общества, начиная с детей, залипших в гаджетах. Но дед ведь не персонаж, он человек. Чего он так о себе-то?

- Дедушка, ты не персонаж, ты наш дедушка, - сказал я.

Очень мне не хотелось потерять деда из-за того, что он считает себя персонажем. Нагрянут вдруг геростраты, а дед заявит, что он персонаж, и доски крест-накрест. Его тогда точно нам не оставят.

- Я просто не очень умный, наверное, - грустно ответил дед.

- Ты если и не умный, то хотя бы начитанный, - успокоил я деда.

- Сережа! - укоризненно сказала мама.

- А что? - сказал я, - Сейчас все в онлайне. Значит, все неумные?

- Онлайн, это как платить карточкой, денег не видишь, - сказал дед, - Эх, и зачем я решил побыть быдлом...

Я снова захотел успокоить деда, сказать, что у него получилось - но не сказал. В конце концов, я не знаю этого слова.

- Очень грубо, - зато мама сказала прямо, намекая, что некоторых слов лучше не знать, - С трудом верится, что именно таково было ваше желание. Полагаю, Алексей Ильич, у вас просто был нервный срыв. Много работы на кафедре, студенты эти... Помню, как сама училась. Господи, сколько же хлопот мы доставляли преподавателям!

Я хорошо знаю свою маму. Сказав про эти хлопоты, она необычно покраснела. Их, врачей, вообще-то специально обучают не краснеть, потому что мало ли что на такой сложной работе случится. Больной может, к примеру, потерять сознание, обкакаться, или даже обматерить врача. Если врач при этом потратит внутренние силы на раскрашивание своего лица, их может не хватить на спасение человека. Мама училась почти на пятерки, и не краснеть она умела.

Но сейчас покраснела, будто ей и впрямь было стыдно за бессмысленные хлопоты, которые студенты доставляли преподавателям. Оказывается, уже в те годы работала служба доставки. Это они карантин репетировали.

Мамину красноту никто не поддержал, и оставаться краснеть в одиночестве ей расхотелось.

- Ладно, - сказала мама, красиво бледнея, - всё рассосется... потом.

Наверняка она хотела добавить «или никогда», но не добавила, чтобы не печалить дедушку и Матраса.

Дедушка мог подумать, что придется рассосаться его пребыванию в нашей семье, а Матрас мог испугаться, что отцовы лещи никогда не рассосутся. Охота вам получать леща от бати, когда вам за сорок, у вас семья, и уже подросли собственные потребители леща? Разве что эта рыба по наследству передается.

- Давайте кушать, - сказала мама, - Сейчас чего-нибудь простенького сварганим. Матрас! Ой... Дима, ты остаешься у нас, и не спорь. Вскочил, понимаешь ли...

Он всегда вскакивал, тоже мне, интеллигент.

- Так, что нам Бог послал, поглядим, - сказала мама, будто не знала, что в сумках.

Это означало, что мне пора поднять свой ленивый зад, и принять активное участие в жизни семьи. Я поднял.

- Яйца сегодня простые, - сказала мама.

- Эгоцентрических не было? - спросил я, потому что простые были маленькие и не такие вкусные. Эгоцентрические были от курей, что свободно паслись на лугах, ели живую траву и неслись в хорошем настроении, под Моцарта.

- Экологические, - поправила мама.

Раздался звонок. Не сомневаюсь, это дядя Вадим к яичнице, у него нюх. Придется кормить. Не то начнет еще пилить меня за отставание в развитии, хотя сам... не очень.

Глава 18

То, что кормить придется, это половина проблемы. Ему же еще надо будет рассказать про деда суровую правду.

- Раз нас так много сегодня, - радостно сказала мама, которая любила посидеть по-советски, в компании, - накроем в большой комнате! Ну-ка, парни, дуйте в комнату, разверните стол!

Мы переглянулись с Матрасом, ой, Димой. Взрослые явно хотели без нас решить проблему дедова раскрытия. Это было, с одной стороны, гуманно, а с другой отнюдь. Потому что нам надо расти, но если решать взрослые проблемы без нас, то как же мы вырастем, не принимая участия?

- Отнюдь, - сказал я, - мы остаемся.

- Ну, отнюдь, так отнюдь, - сказала мама, - Вадим, а у нас новости. Кстати, разожгите плиту, а то я до сих пор газа боюсь. Закинем картошку, пусть сама делается, пока мы разговариваем.

Дядя Вадим решил, что раз он плиту разжигает, то клинья сработали. Он подбоченился, погордел, даже выше стал как-то.

- Подвиньсь, пацаны! - скомандовал он, и занялся разжиганием духовки.

Для этого ему пришлось присесть на корточки, но согнутая спина его все равно оставалась гордой. Надо же, какие чудеса творит слово. А всего-то надо было попросить мужика по дому помочь.

- Вам гордо, дядя Вадим, что вы так ловко плиту разжигаете? - не удержался я от вопроса.

- Гордо не то слово! - отозвался снизу дядя Вадим, - Мне радо!

- А мне виновато, - сказал дед, - Перед вами всеми виновато.

- Ну почему же, дедушка? - ласково спросила мама, - Я не обесцениваю ваши чувства, но какая это все-таки ерунда - вина.

Дед хотел показать, какая она, эта ерунда, но постеснялся быть похожим на хвастливого рыбака. Или устал, рук не мог развести.

- Пожалуй, что да, - сказал тогда дед, и принялся размышлять, - Слово несет гордыню. «Я чувствую себя виноватым» - это очень гордые слова. Сказать слово — это вообще очень гордо. «Вначале было слово» — это про появление гордыни.

- Дядя Вадим, - сказал я, чтобы остановить дедово излишнесловие, - у вас получилось! Горит!

Дед осекся и замолчал. Разве можно продолжать толкать речь, когда её перебивают, чтобы восхититься другим человеком? Со стороны мое вмешательство в речь аксакала могло показаться хамством... но не показалось. Вмешательство вообще с трудом кажется, оно куда успешнее ощущается через нос.

Люблю выступать спасителем ситуации. Когда дед распаляется, только я могу унять жар. У дяди Вадима получилось обратное — он разжег плиту, и стал закидывать противень уже вымытыми картошинами среднего размера.

- Еще бы не получилось, - буркнул дядя Вадим, - Нам, старогвардейцам, и такое нипочем.

Еще бы почем, после старого «форда»-то.

- А что там у вас за новости? - игриво спросил дядя Вадим, и его интонация разбудила во мне воспоминание об одном глупом фильме, в котором женщина дала мужчине цветы, чтобы он ей их подарил.

Когда мама дает мне деньги, чтобы я их потратил, я никогда не трачу их на маму. А дядя Вадим так спросил, будто денег дал, а теперь ждет подарка.

Щелк, щелк, сразу два раза. Первый за охлаждение деда, второй за понимание интонации дяди Вадима.

Дядя Вадим своей игривостью задал тон. Оставшиеся переглянулись — ну, кто расположен подарить дяде Вадиму букет, приобретенный за его кровные? Разумеется, это пришлось делать маме.

- Да Алексей Ильич тут нам поведал о своей жизни, - сказала мама, - вот, обсуждаем... Ой, Димочка, пойдем-ка с тобой сделаем стол.

Мама справилась с заданием просто блестяще! Особенно ловко прозвучало «вот, обсуждаем». Дядя Вадим наверняка воспринял эти слова, как приглашение в закрытую группу. Причем сразу на должность модератора. А как умело мама драпанула с кухни, утащив с собой малолетку Матраса!

- Ну-ка, ну-ка, - потребовал дядя Вадим, даже не глянув на ловко упорхнувшую маму, - и до чего вы там дообсуждались? Чё, дед, у тебя драма? Натворил чё? Я сразу понял, что ты гасишься. Особенно, когда ты под кровать полез.

Отнести дедову жизнь к иному жанру, нежели драма, дядя Вадим и подумать не мог.

- И сверху потолком, - подсказал я, - чтобы совсем не найти. Вот это была бы точно драма.

- Все мы статисты в чьей-то драме, - задумчиво сказал дед, - Но я не понял, в каком смысле я «гашусь»? Как я могу «гаситься»... А-а, понял.

- Тебя бы, дед, в дворянское прошлое, - сказал дядя Вадим, - Таким, как ты, только в дворянах и место. Ты в народе не смотришься.

Дядя Вадим в народе тоже не шибко смотрелся, надо признать. Он шибко смотрелся лишь однажды, когда нас в том доме спасал.

Ух ты! Надо же, человек думает, что он «народ», а он на самом деле спаситель. Полагаю, это куда больше,чем просто народ.

- А я, кстати, вполне дворянин, - сказал дед, - Моё генеалогическое древо...

- Не сомневаюсь, - перебил его дядя Вадим, и сунул руку за картошкой.

Плита не знала, что дядя Вадим сам не картошка. Ей было все равно. Она готова была испечь всё, что в неё сунут.

- А-а! - заорал дядя Вадим, мужественно не выпуская из руки раскаленную картошину, как добычу.

И принялся, танцуя с ней по кухне, напоминать старый винил, который крутится и шипит, подкидывая звукосниматель на особенно глубоких царапинах. Так дядя Вадим подскакивал с картошиной, но все равно упрямо продвигался к концу мелодии. Мы с дедом вжались в стены, освобождая пространство для танца дяди. Танцуя, дядя двигался, как индийская тётя из фильма, напоминая то шестирукое божество, то слона. После такого яркого танца в кино обычно появлялся жених, словно женщина своими движениями его приманила. А вот дядя Вадим не приманил. Зато картошка, перебрасываемая из руки в руку, сумела остыть, и танец дяди Вадима вскоре затих.

- Вот, фон барон, - протянул дядя Вадим деду картошину, - Кушать подано, ваше дворянство!

- Да какое еще дворянство, - отмахнулся от картошины дед, - Мне и здесь хорошо.

- И мне, - согласился с дедом дядя Вадим, - Я дворян не люблю... особенно дворянок. До революции у них ноги были небритые. Я этого в женщине не терплю. Представляете, мужики: идет, вся такая, Пушкина декларирует там, или Гоголя - а у самой ноги волосатые.

И он оглядел нас, ища понимания. Дед покраснел, а я нет. Взрослые истины дяди Вадима мне пока не особенно докучали.

- Да-с, - сказал дед, - с вашими закидонами...

- Это с твоими, - отбил закидоны дядя Вадим, - С твоими, дед, только в дворянское прошлое-с. Чёрт, как же горячо, аж до сих пор шумит в голове.

- Это прошлое выходит, - подсказал я.

- Наверное, - кивнул мне дядя Вадим, мол, ценю твою заботливую подсказку.

Я показал ему глазами в ответ, мол, ценю твое спасибо, и погрузился в мысли.

Мысли — это обломки кораблекрушения. Что-то произошло в океане ума, и волны выбрасывают на берег обломки. Их на берегу Робинзон собирает, оставляя то, что может быть полезно. Или делает из них книгу и продает, если он вдобавок писатель.

Пока я ловил свои мысли, дедушка обратился к своим. Поймал одну из них, и оказалось, что если он сам не расскажет дяде Вадиму свою историю, тот с него с живого не слезет.

- Бывают попаданцы, а я выпаданец, - начал дед версию своей истории для дяди Вадима.

По его голодному взгляду я понял, что слова он подбирает особенно тщательно, рассчитывая все-таки на картошку. Да, дядя Вадим мог и не накормить, он не мама. Чтобы кухня из едальни не превратилась в голодальню, дедушке следовало постараться.

- Я тоже выпаданец, мне мать рассказывала, - сказал дядя Вадим, - Из окна падал, годика три мне было. Ничего, выжил. В клумбу потому что упал с розами. Харю ободрал чуток, отец говорил.

Я представил дядю Вадима в розовой клумбе. Ничего так смотрелось, позитивненько. Дед же сейчас не так позитивненько выглядел. Он явно задумался, стоит ли ему продолжать традицию дурных новостей, начатых родителями дяди Вадима: мама про падение из окна рассказала, папа про ободранное лицо добавил.

Дед решил вычленить и явить дяде Вадиму исключительно позитив.

- Однажды, когда меня заела тоска по настоящей жизни, я решил побыть в нижнем мире, на уровне людей и событий, - сказал дед, - Оставил я кафедру, и ушел в народ.

- Ух ты, - отозвался дядя Вадим на такой лихой старт, - ну ты сказанул! Очень красиво... Ты случайно не филолог? Я тоже иногда хорошо говорю. Когда из меня что-то вылазит - уж простите за такое описание процесса — я бываю в восторге от тающих на губах собственных слов.

- Вы тоже филолог? - спросил я.

- Заткнись, мелкий, - посоветовал дядя Вадим, - Вопросы задавать я тебе распоряжения не отдавал.

- Себе оставьте, дядя Вадим, - сказал я, - На кой мне ваше распоряжение.

- Ты его не слушай, - обратился дядя Вадим к деду, - Он чемпион по хамству, к сожалению. При такой замечательной маме...

На этих словах, как говорится, легкая грустинка подернула томный взор дяди Вадима. Это придало некую красоту происходящему. Я даже порадовался с полсекунды, что дядя Вадим способен на такую красивую грусть, на такие легкие чувственные слова. Обычно разговор с дядей Вадимом выливается в желание пригласить экзорциста. Должен же быть такой, специально обученный изгонять из диалога чертей.

Воспользовавшись лирической паузой, дедуся пошел конем.

- Да, я филолог, - признался он, - Профессор филологии, у меня своя кафедра... была. Но там была еще и вполне аквариумная тоска, посему я оставил дом и пошел на вокзал...

Дядя Вадим спустился с небес. Разумеется, он решил, что это слова деда его спустили, а естественным образом растаявшая грусть ни при чем.

- Теперь у тебя вокзальная кафедра, да? - зло спросил дядя Вадим, не понимая, что этим вопросом он добивает свою, так приятно его очаровавшую, грусть.

- Нет, - гордо поднял голову дед, - у меня теперь опыт!

Увы, это прозвучало назидательно, и даже обидно. Филологов учат говорить «что», но не учат «как». Дядя Вадим еще после растаявшей грусти не отозлился, а тут сразу «опыт». Он даже руку, мысленно, поднял, «да я тебя щас», но вовремя смекнул, что потенциального тестя лучше не трогать. Наивный простак со своими клиньями, Господи... Даже мне, малышу, давно стало ясно, что он маме не нравится.

- Так что, я вполне доволен своими приключениями, - сказал дед, чтобы дядя больше не спрашивал.

Мы с Матрасом в детстве тоже играли в космические приключения, пока не поняли кое-что. Мы поняли, что все наши приключения — это обнаружить монстра, и пристрелить. Монстры появлялись из-за сарая, спускались по стенам, вываливались пачками из самосвала - но у них не было шансов. Мы с Матрасом всегда оказывались куда круче любых космических забияк. Но с дедушкой-то могло быть иначе, он старенький.

- Дедушка, - попросил я, - а расскажи что-нибудь страшное про свои приключения. Например, как ты в том доме оказался?

Опять я смодерировал группу, похоже. Взрослым без нас, детишек, никак. Просто никак. Настолько никак, что это почувствовала даже мама, появляясь в едальне.

- Дедусь, мы бы тоже послушали, - сказала она, намекая, что не только дяде Вадиму нужен рассказ.

- Он уже полчаса начать не может, - пожаловался маме дядя Вадим, - Ему в том доме старая стекловата чакры позабивала. А картоха готова, можно кушать.

Мама дозированно улыбнулась дяде Вадиму. Это она научилась делать, чтобы он хотел иногда оставаться просто соседом.

- В мужской компании не оголодаешь, - сказала она, будто кто-то другой притащил домой пару кило картошки, - Как покушаешь, так и послушаешь.

- Он все равно не говорит толком, - заныл снова дядя Вадим, - А я послушать люблю страшные истории. Я недавно книжку про вампиров прочел, так даже слегка испугался. Умеют же писать, хулиганьё.

Зря он про вампиров начал, потому что Матрас всё слышал, и он очень вампиров боялся. Дед будто услышал тайный Матрасов страх, и сказал:

- У вас, дружок, не анальная, у вас оральная фиксация, раз вы книжки про вампиров читаете. Вы, батенька, недососали в младенческом возрасте.

При этом он так на меня посмотрел, будто говорил: теперь не ты, а я дяде Вадиму хамлю, понял! Ну и ладно, дедуль, ну и забирай это поведение. А я себе еще что-нибудь подыщу. Например, научусь наслаждаться дураками и буду счастлив.

- Мы-то дососали, - сказал дядя Вадим, - А вот кто-то явно не догнал, что за такие рамсы можно и партбилет на стол положить... э-э, я хотел сказать... можно и...

- Мужчины, - сказала вовремя мама, - берите еду, и несите в комнату. Димка там уже стол грызет.

И она пошла в холодильник. А мы с дедом поспешили взглянуть, как Матрас работает за бобра. Если и впрямь стол грызет, отведем его завтра к ручью, пусть плотину фигачит.

Глава 19

Вот такая моя жизнь и есть: поели, поспали, поругались, помирились, пошли приключений искать. Всё на «по» начинается. По-по-по-по.

Теперь следовало попослушать, то есть тоже на «по». Пополагаю, деду теперь точно не отвертеться. Не пополучится у него соскочить, коллектив не попозволит.

- Попопрошу господ оголодавших за стол, кушать поподано, - пригласил всех Матрас, широко попоказывая на скромный ужин: картошка, колбаска, огурчики, и немного прочего.

За что я особенно люблю маму, так это за то, что она не чувствует себя виноватой за чужую оголодатость. А раз не чувствует, то и не спешит после работы снова упахиваться, лишь бы накрыть на стол. Ну-ка, сами нашли, сами сварили, сами накрыли, сами поели — молодцы, мужики. Теперь сами убрали, и сами помыли. Еще раз молодцы. Сами бы еще себя похвалили, цены бы вам не было.

По-по... заело, кажется. Уже даже мерещится, что другие так говорят. Пора за стол.

Не знаю, как насчет кафедры, а круглый разложенный стол помог нашему деду почувствовать себя снова профессором. Или это картошечка помогла. Если так, то дядя Вадим вроде как снова дедушку спас.

- Давайте, давайте! - радостно потирая ручки, дядя Вадим носился вокруг стола.

- Спешка — это истерика мозга, - отозвался на эти метания дед, но так тихо, что слышали только мама и я. Если Матрас тоже услышал, то он все равно не понял, он же не из семьи врачей.

Однако, все изрядно проголодались. Расселись, раскидали съестное по тарелкам и принялись интеллигентно урчать.

- А вы заметили, коллеги, что голодный заяц превращается в волка? - спросил дед, объедая павлинью лапку.

Ваш покорный слуга отложил фрикасе де труа под соусом а ля мюс, и разумно заметил:

- То есть, по-вашему: сытый волк — это голодный заяц?

Коллега филолог улыбнулся с другого края стола.

- Позвольте вас поправить, коллега: сытый волк — это просто заяц.

Вошла служанка. На подносе у нее булькало свежее, только что отжатое из пеликаньих яиц фуагро. Ах, как мы все стали мгновенно счастливы, наблюдая радостное лицо коллеги, графа Димона де Матраса — это было его любимое блюдо! Сколько томных зимних вечеров, рассадив гостей в своем уютном шале, он рассказывал нам о своих путешествиях, и все эти вечера неизменно заканчивались великолепным пеликаньим лакомством!

Не выдержав наплыва чувств, ваш покорный слуга зааплодировал повару.

- Браво, браво!

- Сережа, ты подавился? Глотаешь как... - сказала мама.

Моя мама волшебница. Она щелчком пальца прекращает любую фантазию, «залет мыслей», как она говорит. Она очень интеллигентная, дает мне самому додумать, как кто я глотаю. Поэтому выходит, что вроде как это я сам прекратил подавливаться, а не она своим щелчком.

Щелк...

Я скоро начну привыкать к сигналам своего взросления. Однако, что же предшествовало именно этому щелчку... Вот вопрос. Если я научусь отлавливать мгновение перед щелчком, то смогу управлять своим взрослением! Выяснив причины щелчков, я научусь управлять самым важным процессом своей отроческой биографии.

Я задумался, вовлекаясь в анализ только что произошедшего.

Кажется, после подуманных мною слов «ваш покорный слуга» я начал ощущать некое почесывание в районе микрочипа. Постепенно разгораясь по мере вовлечения меня в фантазию, почесывание оборвалось, резко перейдя в щелчок. Да, это была вполне работоспособная версия.

Также имело смысл рассмотреть возможное влияние упоминания определенных персонажей: зайца, волка и пеликана. Хотя нет, это вряд ли. Не знай я о существовании этих дивных существ, разве я не взрослел бы? Конечно же, взрослел. Бы.

Еще имело смысл оценить влияние собравшейся компании на рост взрослости. Это была интересная догадка, и я решил провести эксперимент.

Отложил в сторону... нет, не лягушачью лапку, и не фондю из квашенных яиц молодого крокодила... огурчик отложил, и встал из-за стола. Отойду подальше, почувствую — чешется микрочип, или не чешется.

- А посидеть со взрослыми? - спросил дядя Вадим.

Я успокоил его жестом: щас приду вернусь, Вадик.

- Угу, - угрюмо сказал дядя Вадим, но хамить по поводу моей фамильярности не стал, вдруг маме не понравится.

Остальных моё жующее присутствие мало заботило, и я беспрепятственно покинул собрание. Поскольку покидать особенно было некуда, я вышел в коридор, намереваясь скрыться в ватерклозете на пару минут — послушать, как оно там шумит в голове. Полагаю, около половины визитов взрослых людей в это место обусловлено именно желанием послушать не остальных, а себя. Кстати, это неплохая идея для городских властей — вместо того, чтобы строить общественные уборные, можно просто раздавать всем беруши. В условиях бюджетного дефицита это хорошее решение.

Войдя в коридор, я уловил странные звуки со стороны входной двери. Я уже слышал эти звуки, когда ко мне приходила делегация девочек-одноклассниц, проведать, как я болею. Синхронное дышание нескольких человек в дверь заставляет последнюю колебаться, как мембрану громкоговорителя. Если прислушаться, то можно уловить мысли дышащих. Затаив, то есть припрятав, дыхание, я прислушался к колебаниям входной двери.

- «Кажется, тут» - послышалась одна мысль.

- «Здесь», - твердо прозвучала другая.

- «Так здесь или тут?» - неуверенно спросила третья.

Мое припрятанное дыхание остановилось. Стало так тихо, что я услышал, как в углу над дверью паук поскользнулся на своей паутине. Раздался треск рвущейся паутинки. Паук выматерился по-паучьи, и принялся разглядывать, сколько же он там ненароком намотал этих дурацких собственных ниток на собственную же коленку, когда поскальзывался. Я слышал шевеление глазных яблок паука, разглядывающего аварию на трассе.

- Здесь, - теперь уже словами сказали за дверью, - Давай звони.

Я услышал, как чей-то палец давит на мертвую кнопку дверного звонка. Звонок был отключен мною собственноручно как раз перед тем самым визитом девочек-одноклассниц. Им тогда пришлось робко стучать, а я еще, помню, подумал — все равно это девчонки стучат. Подошел, и постучал им в ответ азбукой Морзе. Им почему-то сразу стало понятно, что я дома, «потому что так по-дурацки тарабанить может только Сережа».

Но сейчас я не стал отвечать стуком на стук, как советовали в одной киноленте про тридцатые годы. Я на цыпочках выбрался из коридора обратно в залу, сиречь, в большую комнату, и прошептал:

- Ге! Ро! Стра! Ты!

Иной римский гонец лишился бы чувств после этих слов, а я просто подумал — не слишком ли тихо я шепчу? Почему все продолжают жевать, когда я им такое шепчу? Или не слышат, или даже не слушают. Потом догадался, что у них самих сейчас процесс постоянного взросления продолжается — они слышат только треск за ушами.

- Геростраты, там, за дверью, - сказал я погромче, останавливая у них процесс взросления, и господа взрослые наконец-то оторвали свои рты от тарелок.

- Где? - глупо спросил дядя Вадим, отложив вилку в сторону, - Вот же черт принес...

Несмотря на явную глупость вопроса «где», я тихо порадовался за дядю Вадима: он все-таки первым повел себя по-мужски, включаясь в новую ситуацию. Наверное, он на самом деле в армии служил, а не «откосил, как некоторые».

- Там, в смысле — здесь, - показал я себе за спину, и, чтобы не подумали, будто это я их, геростратов, принес в рюкзаке, добавил, - Стоят за дверью, пытаются раздавить наш звонок.

Думал, что шучу, а вот дедушке явно не по душе пришлось. Он слова «раздавить» наверняка испугался, заячья филологическая душа. Побелел, со звоном уронил на тарелку ножик, и резко откинулся назад, на спинку стула. Со стороны это выглядело, будто звона падающего ножа было мало, и дедушка сейчас с размаху долбанет по тарелке носом, чтоб уж ахнуло, так ахнуло, как благовест.

Мама поймала дедушку за плечо, и спасла тарелку.

- Дед, не паникуй, - сказала она, и я понял, что в любой компании самый взрослый — это все-таки врач «скорой помощи».

Кстати, мама как-то предлагала дяде Вадиму, как мужчине с правами, попробовать устроиться к ним водителем. Так и сказала: «Я вам протекцию не могу составить, но совет дать могу — попробуйте, это трудная, но неплохая работа». Но он не попробовал, насколько помню. Он остался водителем своего «форда», так и живет, спроси его как.

А Матрас ничего не понял, как маленький, пока не встретился со мною взглядом. Уж не знаю, что он там, в моих глазах, прочитал, только медленно поскользил со стула под стол, как неаккуратно повешенный на спинку кожаный ремень. Сейчас клацнет по паркету бляхой, и очнется, придет в себя. Сменить, что-ли, другу прозвище? А что, будет Ремень. Это не хуже, чем Матрас.

Я представил, как реагирует Матрас, когда его окликают словом «Ремень». Тогда уж лучше сразу «Лещ», хоть батя его и не гоняет ремнем. Просто ассоциации у нас, пацанов, такие печальные, еще с доювенальных времен. Генетика, однако.

Ладно уж, пусть Матрас остается Матрасом.

Устав бесполезно давить на кнопку звонка, в дверь постучали. Сначала тихонько стукнули, на пробу — как дверь звучит, в миноре, или в мажоре? Дверь отзывалась вялыми, явно минорными интонациями. Да она вообще не желала звучать, наша семейная дверь. Молчала до последнего, как партизан, потом все-таки пропустила звуки внутрь коридора. Мне так и виделись чьи-то костяшки пальцев, пытающиеся договориться с дверью, мол, лучше с нами, чем с кулаком. Кулак, это мы же, пальцы, только сложенные другим образом.

Их двух предложенных образов дверь выбрала меньшее зло.

Стук-стук, это мы, геростраты, пришли отобрать у вас вашего дедушку.

- А может, это не они? - трусливо подумал вслух Матрас, зависший на середине стула, как недоползший оползень.

- Они, - сурово сказала мама, укрепляя мужество моего друга.

Матрас, воодушевленный женщиной, тяжко вздохнул и, презирая гравитацию, потянулся по стулу вверх.

Я отвернулся от них — мало ли еще чего учудят, как дети — и пошел открывать. За ухом трещало очередями, как в кино про войну. Так что меня не удивило следующее: когда я взялся за ключ, дверь тоже пощелкала своим замком.

- Ну-ну, - сказал я, - нашего полку прибыло, да?

Я имел в виду, что двери тоже взрослеют. И отворил её, дверь нашу.

Тут же где-то позади меня что-то упало. Это вполне мог быть дедушка, проигравший бой земному притяжению. Он же не молодой Матрас. Говорят, после пятидесяти «жэ» куда больше, чем девять восемьдесят один. Что ж, хуже и быть не могло: сейчас геростраты войдут, а столь желаемый ими к попечительству сеньор на полу валяется, как бомж. Это будет очень, очень печально. Даже вокзальный бомж Тихон, про которого весь Сиреченск знает, и тот не валяется. Ни разу я не видел его валяющимся.

На площадке стояли двое в зелено-коричневых одеяниях. Они выглядели, как ангелы, которым не хватило крыльев, и вместо оных им выдали униформу. Один из геростратов был, по крайней мере — выглядел, мужчиной, лет тридцати пяти, не больше. Он был высок, худощав, и как-то особенно длинен лицом, словно в последний момент лицо, не удовлетворенное общей длиной туловища, решило еще подрасти, и изо всех сил потянулось вверх. Наверное, дяденька и впрямь был ангелом, тоскующим по небу, и коротающим земное бытие в тоскливой должности геронтополицейского. В руке он держал портфель, напоминая офицера с ядерным чемоданчиком, вечно припаркованного у правого борта президента страны. Вид у этого герострата был такой, будто в портфеле у него и есть клон той самой кнопки, по нажатию на которую рушится вся эта реальность. Не скажу, что от дяденьки веяло холодом, но и тепла его внешний вид не генерировал.

Около дяденьки стола тетенька, тоже герострат, или геростратша... геростратчица... геростриня... не знаю, как правильно. Она была маленькой, пухленькой, носила на лице яркие красные губы, и тоже зачем-то держала в руке портфель. Он был не черный, как у ядерного дяди ангела, а коричневый, и мне он показался более мирным, даже каким-то многообещающим. Если в таком и была кнопка, то не такая злая на жизнь. Разве что из тех, что мы в детстве подкладывали девчонкам на стул. Не припомню, чтобы от нажатия на эту кнопку попкой хоть одна из девчонок взорвалась.

- Геропол, - угрюмо представился дядя.

Он бы с куда большим удовольствие произнес «интерпол», да не судьба. Не взяли, наверное.

- Геронтологическая полиция! - весело исправила угрюмость коллеги пухленькая женщина с дружелюбной кнопкой, - Поступил сигнал — у вас тут дедуля незарегистрированный. Значит, так: демонстрируем дедулю, если все в порядке — платим штраф за несвоевременную регистрацию, и дальше разбираемся. Если что не так — говорим дедуле «прощай», платим штраф, и дальше разбираемся. Вопросы есть, молодой человек?

Как я понял, вопрос упирался только в сумму штрафа.

- Здравствуйте, - сказал я.

- Да здравствуйте, здравствуйте... - согласилась женщина, - Ну, в дом-то пускать будем? Не маленький уже, знаешь, что...

- Знаю, - сказал я, и подвинулся.

Потом осознал, что мимо меня они не пролезут, и отступил в родной коридор.

Геростраты ворвались в нашу двушку вместе с запахами подъезда. Они с ними заранее договорились, что вместе войдут, да так и сделали. Стало ясно, что этот подвид полиции заодно с сигаретами, вчерашним борщом, немытой собачкой и дедушкой с пятого этажа, тоже не особо ухоженным, зато с документами.

Глава 20

Коридор у нас длинный и узкий, вдвоем с трудом разворачиваемся. Под давлением поступающих обстоятельств в лице... в двух лицах работников герполиции я отступал вглубь квартиры. В результате они-то вошли, эти зеленоватые обстоятельства, но я оказался оттесненным от входной двери, и не мог теперь ее затворить.

- Притворите дверцу, пожалуйста, - вежливо попросил я, и тут же обругал себя за малодушную «дверцу». Как бы дверь не обиделась, за что я её так.

Шедший в арьергарде удлиненный в сторону неба дяденька-герострат обернулся и осторожно закрыл дверь. Потом он посмотрел на замок — крутить, не крутить... Мужественный человек, он все-таки запер дверь на замок, понимая, что быстро убежать в случае чего теперь не получится. Это было как в наивном космическом фильме ужасов «Чужой», когда за космонавтом-героем закупориваются люки, а он все бредет да бредет к заезжему чудовищу на растерзание.

Однако, заставив герострата выполнить одну просьбу, я воспрянул духом: вдруг они теперь меня будут слушаться.

- Переобувайтесь, пожалуйста, - повторил я эксперимент с подчинением.

Забавно, но они повелись и на это!

Третьим шагом по приручению представителей власти было всучить им белые тапочки — иных не было, а эти мы с мамой увели в прошлом году из гостишки, когда ездили на море отдыхать на пять дней.

Итак, заходят два милиционера, как раньше их называли, в большую комнату в белых тапочках.

- Чебурахи, - сказал дядя Вадим, забыв слово «геростраты», - Храм пришли поджигать.

Хорошо, что он очень тихо нахамил, потому что заметил белые тапочки. А потом не смог остановиться, и дохамил эти слова до конца. Но геростраты его или не услышали, или у них свои щелчки за ушами перебили дядино хамство.

А я подумал — как странно: их было сейчас двое, но думали-то за дверью трое, я четко слышал! Кажется, один из них был или псих сумасшедший с раздвоением личности, или ловко умел думать за двоих. В любом случае, я решил, что это дяденька. Тетенька была куда симпатичнее, и мне не хотелось думать про нее хуже, чем про дяденьку.

- Здравствуйте, - сказала тетенька, став еще симпатичнее.

Длинный дядя кивнул, мол, и моё вам здрасьте, хоть вы и не заслужили.

- Здравствуйте, - сказала мама, как самая главная, а дядя Вадим решил «не обострять», и промолчал.

Я взглянул на деда. Он выглядел, как двоечник, домой к которому нагрянула классная руководительница. Сейчас она мамке накапает, потом вежливо откажется от чая и свинтит, а деду выпишут по полной, включая временное дистанцирование от компа. Мне даже захотелось им рассказать, что дед уже большой, и толком компом не владеет, его бы пожалеть. Но я благоразумно промолчал в тряпочку. И заслужил этим взрослым молчанием еще один поощрительный щелчок в район ушной раковины. Оказывается, взрослеем мы не только тогда, когда материмся или прём на рожон, но и когда молчим.

- Очень рады, что вы пришли, - сказала мама, подходя к геростратам, - Я Мария Александровна, врач «скорой помощи», а это моя семья...

И она повела широко рукою, как Василиса Премудрая, когда из гребешка создавала густой лес. Или не из гребешка, точно не помню. Может, просто рукавом махнула, лес и возник.

Мама хотела нас всех представить, но толстая тетенька-полицейский вдруг радостно произнесла:

- А мы вас по телевизору видели, вы про вирус рассказывали! Вы настоящие герои!

Это было неожиданно, но приятно. Мама слегка покраснела, и передумала нас представлять.

- Спасибо, - сказала она, - Мы, как и вы, просто делаем свою работу.

Это были слишком обыкновенные слова, как у всех. Жаль, я забыл слово, которое обозначает такие слова. Кажется, там один корень со словом «банан»... глупость какая, какой еще банан? Забыл, короче.

Маме тоже не понравилось, как она сказала, но на переправе лошадок не меняют. Наша ситуация разворачивалась сама собой, и не стоило ей мешать. Тем более, что мамина узнаваемость могла нам всем пригодиться.

- Чай хотите? - спросила мама, давая понять, что автографа не будет.

Толстая тетенька отмахнулась, то ли говоря, что не будет пить чай, то ли отказываясь от автографа, мол, и так знаю, что не дадите.

- Мы разыскиваем дедушку... вот этого, - виновато-вежливо сказала тетенька.

Ей было очень неловко, ведь она распознала в моей маме своего человека, а не ловца невинных дедушек. Её там инструктировали-переинструктировали; учили-переучили стрелять из всех видов оружия, на бегу и на скаку; заставляли отжиматься на морозе; натаскали по самбо и джиу-джитсу на оранжевый пояс; выписали премию и обещали путевку в Геленджик, даже мужика здоровенного придали для охраны — а тут все мирненько, по-семейному.

Господи, стыд-то какой. И у таких людей дедушку изымать!

Тем не менее, что-то да сочинить им придется. Тетенька явно была из тех, кто сразу быка за рога, а дяденька будет долго кружить вокруг да около, топливо вырабатывать.

- Та-ак, - протянула тетенька, пытаясь разыскать в уме более-менее приятный вариант неприятного разговора.

Я давно уже научился узнавать во взрослых этот момент — когда они ищут, как бы попроще. Жизнь обволакивает взрослого человека паутиной невероятных сложностей, как бедную муху, и ему приходится время от времени проваливаться в поиски простоты. Другие взрослые в такой момент тоже стихают, понимая, что спугнуть простоту проще простого. Цыкни зубом не вовремя — и плакала простота.

Я стоял и надеялся, что у меня за ухом не щелкнет, не спугнет тетенькины поиски. Не щелкнуло. Тетя что-то придумала, и громко выдохнула от счастья.

- Дедушка, попросила тетя, - хоть какие-то документы у вас есть?

А у меня от её слов вспотели носки. Так со мною всегда, когда душа опускается в пятки. Я даже стесняюсь в такие моменты: вдруг носки станут очень мокрыми, и все подумают, что я описался.

- Есть у него документы, - спокойно сказала мама, - и он у нас на вполне легальных основаниях.

- Но он же числится в розыске, как пропавший, - возразил длинный мужчина, бывший ангел.

Ему, видать, очень хотелось поучаствовать в дедовой судьбе, только он не знал как. Вот если бы на дяде Вадиме была сейчас его надпись, длинный дядя герострат точно бы запросил помощь зала. Такая надпись вроде кнопки «подпишись», уверенно направляющей руку. Но дядя Вадим сегодня приперся без подсказки.

- Со мною все в порядке, - раздался слегка дрожащий голос деда, - Я, можно сказать, прибился к надежному берегу.

Так всегда у людей: отбиваются от рук, а прибиваются к берегу. Ах, как романтично...

Щёлк.

За что «щёлк»-то, за иронию? Похоже, что да. Ирония — это чисто взрослое.

- Дедушка, - укоризненно сказала тетя-герострат, - у нас процедура!

Мол, не вмешивайся, старый, не до тебя.

Щёлк, щёлк.

Ого, как ирония штырит! Прямо пулемёт! Эдак я состарюсь раньше, чем они деда изымут... или не изымут.

Какая еще может быть процедура, когда дед уже нашелся? Он как искомое переменное в формуле, мы это скоро будем по алгебре проходить. Я уже читал немножко: ничего не понял, но слов поднабрался.

Матрас, доселе трусливо потевший сам по себе, вдруг подал голос. Он так делает, чтобы услышать, что еще жив. Это я на контрольной однажды заметил: все сидят, молчат, ковыряются в головах, задачки типа решают, вдруг Матрас как шепнет сам себе «Эй, ну ты чо!» - и снова молчит. Мы на него обернулись всем классом: а он снова сидит, улыбаться начал, себя вспомнил. Даже трояк тогда отхватил, на радостях от себя.

- Тетенька, - жалобно заныл нынче Матрас, напоминая себе о своем существовании, - не забирайте у нас дедушку. Вы же добрая, хорошая же, вы же тоже клятву Герострата давали же, как мама Сережи.

- Э-э... - покраснела тетя, - не Геро... а Гиппократа клятву. Не жужжи. Чего жужжишь?

Всем, кроме мамы и деда, стало неловко. Дед полностью отдался судьбе, а маме вообще редко бывало неловко, работа такая. Приедешь к кому-нибудь на вызов, глядишь - человек помирает. А тебе вдруг так неловко становится, мол, чего это он при тебе помирает, как не стыдно. И пока он бледнеет, ты краснеешь, просишь тихонечко «Ах, простите, что приходится напоминать, но не могли бы вы не при мне, пожалуйста». Типа, я не такая, чтобы при мне помирать.

- Я не жужжу, - огрызнулся воодушевленный своим присутствием Матрасище, - Я не пчела. И вообще, предъявите документы!

- Ой, - сказал дед, и почти схватился за сердце.

Не за само сердце, конечно, а просто попробовал положить руку на левую часть груди, где у дяди Вадима бейджик. Попробовал, но не донес, положил снова на стол.

- Ну, это ни в какие мои ягодицы не годицца, в смысле - ни в какие ворота не лезет, - возмутился длинный ангел, - Распустили молодежь!

И посмотрел на маму, подозревая именно ее в распустительстве молодежи. А я тихо порадовался за друга, потому что в нем увидели молодежь, а не детвору. Неужели Матрас тоже взрослеет?

Да нет, ему-то с чего взрослеть...

Мама обернулась в длинному.

- Если я правильно ошибаюсь, - сказала мама, старательно копируя стиль речи длинного, - то формально Ма... мальчик прав. Но давайте замнем это. Давайте? Вот и хорошо. Мальчик волнуется, ведь это и его дед тоже. Вы это понимаете, кстати?

Я слушал маму, и чувствовал в ее голосе обреченность. Даже из ее слов выходило, что деда у нас забирают. Нелегальное содержание сеньора, да еще и не зарегистрированного... Но как мама могла его зарегистрировать, как? Никак. Он нам даже не седьмая вода на киселе. Он нам ветер в карманах, пустота на душе и пыль в глаза.

Но вместе с пропаданием деда намечалось еще кое-что в минус: «Юный химик», с пятью пробирками, тремя ретортами, пачкой лакмусовой бумаги, горелкой под сухой спирт, набором реактивов и книжкой с опытами.

И тут я вдруг подумал — а на кой он мне, этот «химик»? Я стану врачом или писателем, потому что все наклонности мои к тому, чтобы лечить, или залечивать. И разве не правы те люди, которые советуют не перечить тому, что происходит в их жизни, мол, «на всё воля Твоя»? Если «химик» накрывается потухшей горелкой, то не к лучшему ли это? Говорят, что всё к лучшему.

Щёлк. Уши мои, уши!

Я схватился за ухо — хрящик пылал. Похоже, в микрочипе лопнула атомная батарейка. Даже ладонь моя вдруг нагрелась, стала красной, как... не знаю, как, мне же за углом головы не видно. Но руку убрать страшно, вдруг в ней ухо останется?

- Давай, давай, - шепотом подбодрил меня дядя Вадим, наклонившись к другому уху, - Отодри себя за ухо, давно пора.

- Отдери, - поправил я дядю Вадима.

Тетенька посмотрела на меня изучающе — будет этот мешать процедуре, или не будет? Что-то в ее тоскливом взоре показалось мне поддельным, будто хорошего актера уговорили на «кушать подано», заменить приболевшего коллегу — а хороший и забыл уже, как это играется.

- Протокол составлять не будем, - решительно заявила тетенька, захлопывая портфель с процедурами, - Проедем в участок, то есть - в контору. Знаете, Мария Александровна, я же на вашей стороне. Я понимаю, каково оно, без дедушки. Я сама в деревне выросла, с бабом и дедкой... то есть, с бабкой и дедкой... блин, с де-дом и ба-бом.

- С бабушком и дедушком, - помог я тете.

- Спасибо, мальчик, - с чувством сказала тетя, и мысленно погладила меня по голове, я это почувствовал.

Все на меня так посмотрели, будто я только что золотую медаль принес России. Все сидят, грустят, мол, как-то хреново всё, налоги, санкции, геростраты... а тут я вдруг такой, с медалью — на, страна, это тебе.

- Вот, - сказала тетя, обрывая триумф, - а вы с нами не поедете, потому что не надо. Оформим дедушку, и привезем... нет, не привезем, сами забирайте через час-полтора. Только вы приезжайте уже с документами на себя, что там у вас есть. Справка о жилплощади, о зарплате, кредитная история, справка из налоговой, справка из санэпидемки, протокол от пожарных... ох, Господи, поразводили же бюрократии. Но тут ничего не поделаешь, без справок компьютер не пропустит. Оформим деда во временное поль... Господи! … зование. Живого-то человека, Господи.

Она будто и впрямь вышла на связь с Богом, потому что зависла, и я подумал — интересно, где у нее кнопка перезагрузки? И что такое «временное пользование» - это типа лизинга, или что?

- Не привезем мы его, потому что наша смена кончается, - грустно сказала тетя, и мне снова почудилось, что она врёт. Наверное, просто не хочет снова сюда переться, или на топливо лимиты уже выбраны на текущий месяц.

На «лимитах» снова щелкнуло, но я так привык к своему стремительному взрослению, что лишь скривился губами легонько, будто комарик на губу сел, но не укусил, а тут же слетел, ветром дыхания гонимый.

Зато я заметил, как все воодушевились. Матрас бросился к доброй тете, как к маме, и едва не повис на её короткой шее. Мама не выдержала, захлопала в ладоши, а дядя Вадим смущенно пожал руку длинному дятлу... дяде, пардон. Один дед застрял за столом, но это и к лучшему. Ему сейчас правильнее не двигаться. Пусть стоя на месте радуется, как президент на параде.

- Дедушку собирать? - спросила мама.

- Да не обязательно, - улыбнулся ей длинный дядя, а я подумал, что он очень хороший человек, и вообще эти геростраты... ой, героичес.. геронтоические полицейские классные ребята, делающие такое нужное для страны дело.

- До свидания, - просто сказала тетя, - Через пару часов увидитесь. Мы, пожалуй, пойдем.

- А посидеть со взрослыми? - произнес я всплывшие из глубины моей растущей души невежливые слова.

- Что? - переспросила тетя.

Тут все на меня так посмотрели, что я не стал говорить то, что еще хотел сказать, и даже тут же забыл.

Через пару минут они с дедом ушли. В коридоре дед обернулся, и посмотрел на меня смущенно. Ничего, показал я ему взглядом, еще купишь мне мой конструктор. Паспорт у тебя теперь есть, и счет в банке тоже какой-нибудь наверняка найдется. Понимаю, небольшой, но на меня хватит, я маленький. Может, еще и Матрасу новую клюшку хоккейную сообразим, он давно у бати просит, от лещей отбиваться. Батя чует, и не покупает.

Проводив этих милых полицейских, мама обернулась к нам, вся в слезах радости.

- Я так рада, что все так хорошо... продолжается, - сказала мама.

Еще бы. История, начавшаяся на кладбище, явно стремится к своему завершению в банке - что может быть лучше?

Ого, как щелкнуло...

Как щелкнуло, так сразу же звонок зазвонил. Забыли что? Я бросился первым к двери, потому что очень хотел, чтобы деда скорее нам вернули. Что-то во мне сомневалось, ох сомневалось.

За дверью стояли двое. Оба были мужчины, лица суровые, каменные, а вместо одежды коричнево-зеленые костюмы.

Мужчины были похожи на людей в черном, что за инопланетянами гоняются. Вид у них был такой, что я сразу захотел вспомнить и рассказать, куда спрятал свою летающую тарелку.

- Взрослые дома есть? - спросил один.

Я не уверен, что он раскрывал при этом рот, настолько мощно прозвучал в моей голове вопрос.

- Есть... - прошуршал я губами, - а что?

- Геронтологическая полиция, - представился второй мужчина, - позови отца, парень.

Он это так сказал, что позови я сейчас папу, он бы ожил и явился сюда, как законопослушный призывник на зов военкома.

- Маму могу, - сказал я, но мама уже сама возникла у меня за спиной.

Появление такой красивой женщины нельзя было не отметить ростом приятных переживаний. Дядины лица смягчились.

- Здравствуйте, - сказал маме первый, - мы из геронтологической полиции.

- Геростраты, - усмехнулся второй, но это вышло у него не грубо.

Он даже погордился своим прозвищем, что ли.

- А в чём дело? - спросила мама, и мне показалось, что у нее моментально замерзло горло.

- Нам ваша помощь нужна, - сказал один из мужчин, то ли первый, то ли второй.

- Протекцию не могу вам составить, а совет дать могу, - вырвалось у меня.

Полицейские переглянулись, и захохотали. Признаюсь, у них был большой смех, хороший такой. Он бывает у людей, твердо уверенных в том, что они творят благое дело.

- Молодец, - похвалил меня один из них, - защищаешь мамку.

- Прямо маленький взрослый, - сказал второй, и это тоже прозвучало, как похвала.

Да это и была похвала, просто я смутился, и не сразу её принял.

- Мы к вам по делу, - моментально стал суровым первый мужчина, - В городе орудует банда, изымают сеньоров под видом герполиции. По домам ходят двое, ба.. женщина толстая, и длинный такой, мужик. Что с вами?

Это он на мамино внезапное побледнение так среагировал. Побледнев, мама согнулась, но я вовремя пододвинул скамеечку. У нас их две: одна на кухне под сумки, вторая в коридоре под попу. Даже не замечая, что она садится на скамеечку, мама села и грустно сказала:

- Ну вот, хотел побыть быдлом... Что, дед, побыл?

Щёлк...

(продолжение следует)