Беги из моих снов

Глава 1. Начало истории

Когда я была маленькая, мы со старшей сестрой всегда загадывали желание в первый снег. Мы выбегали на балкон в одних пижамах, забывая про холод, и подставляли ладони под колючие белые хлопья. Сестра говорила, что если поймать снежинку ртом, желание сбудется быстрее, и я верила ей безоговорочно, как верят только старшим в детстве. Это был самый счастливый момент, которые я вспоминаю до сих. На лице улыбка, а в душе тепло, которое греет каждую зиму, даже когда за окном минус тридцать, и даже когда кажется, что весь мир замерз.

Но почему эти белые хлопья сегодня принесли мне столько несчастья? Почему вместо радости они падают на мои плечи тяжелым, мокрым грузом, пахнущим гарью и смертью?

Он лежал у меня на коленях. Без сознания. Голова тяжело откинулась назад, и я поддерживала ее, боясь, что если отпущу, то случится что-то непоправимое. Кровь на виске запеклась, смешалась с сажей, и я не знала, что делать — то ли перевязывать, то ли трясти, то ли кричать. Руки дрожали, пальцы не слушались, и я судорожно пыталась вспомнить, как правильно оказывать первую помощь, но в голове была только пустота и звон. Дым вокруг был таким густым, что небо казалось чёрным. Он ел глаза, забирался в горло, царапал легкие изнутри, и я старалась дышать через раз, через силу, как будто это могло помочь. Где-то рушились стены, с грохотом, от которого содрогалась земля под ногами, где-то кричали люди, но всё это было далеко — как из-под воды. Противный писк в ушах, пронзил меня до кожи костей. Я не слышала ни крики людей, ни мигалки пожарной машины, только свое быстро бьющееся сердце — оно колотилось где-то в горле, отдавалось в висках, заглушая весь остальной мир. Мои слёзы падали ему на лицо, оставляли светлые дорожки на грязной коже. Я стирала их ладонью, но они текли снова и снова, и я ничего не могла с этим сделать.

— Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, открой глаза.

Голос сорвался на хрип, звучал чужим и жалким, но я продолжала повторять эти слова как молитву, как заклинание, как единственное, что еще могло удержать его здесь. Он не открывал. Ресницы даже не дрогнули, лицо оставалось бледным, и снег ложился на его щеки, таял, смешиваясь с кровью и пеплом.

И тогда я поняла: не успела… Снова не успела…

Будильник прорезал сон, как нож.

Тая подскочила на кровати, задыхаясь. Сердце колотилось где-то в горле. Простыня была мокрой от пота, руки дрожали. Она судорожно вдохнула, оглядываясь по сторонам, всё ещё не понимая, где находится — там, в дыму, или здесь, в своей маленькой съёмной квартирке на четвёртом этаже панельного дома. За окном серело промозглое осеннее утро, занавеска колыхалась от сквозняка, и на тумбочке пищал телефон, напоминая о себе снова и снова.

— Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет.

Голос звучал хрипло, как будто она кричала всю ночь. Тая провела рукой по лицу, стирая остатки сна, и почувствовала, что ладонь всё ещё дрожит. Она посмотрела на телефон. Семь утра. Первая пара. Надо вставать. Надо идти. Надо делать вид, что всё нормально. Она сбросила одеяло, поставила босые ноги на холодный линолеум и поёжилась. Квартирка была крошечная — одна комната, совмещённый санузел и кухонька, где помещались только плита, раковина и маленький холодильник, который гудем, как старый трактор. Но это было её пространство, её убежище, где можно было не притворяться.

Тая прошлёпала на кухню, включила свет — лампочка мигнула и загорелась тусклым жёлтым светом. На плите стояла вчерашняя чашка с недопитым чаем, на столе валялась раскрытая тетрадь с конспектами, которые она так и не смогла дочитать. За окном моросил мелкий дождь, барабанил по подоконнику, и от этого звука становилось ещё тоскливее. Она насыпала кофе в турку, поставила на огонь и прислонилась к стене, закрыв глаза. Пахло горьким, тёплым, живым. Руки постепенно переставали дрожать, но внутри оставалась противная, тянущая пустота — как будто часть её всё ещё была там, в том сне, среди дыма и криков.

Кофе убежал. Тая чертыхнулась, сняла турку с огня и налила себе в кружку то, что осталось. Сделала глоток, обожгла язык, но даже это показалось ей спасительным — боль возвращала в реальность. Она посмотрела на часы: уже двадцать минут восьмого. Пора собираться.

В комнате она натянула джинсы, свитер, наспех расчесала волосы, посмотрела на себя в зеркало — бледная, с тёмными кругами под глазами, с припухшими от слёз и недосыпа веками. «Нормально, — сказала она себе. — Всё нормально». Собрала сумку, сунула туда тетрадь, ручку, наушники, и вышла из квартиры, заперев дверь на два оборота.

На улице было холодно и сыро. Осень в этом году выдалась ранняя, промозглая — лужи под ногами, мокрые листья, прилипшие к асфальту, серое небо, которое, казалось, никогда не просветлеет. Тая шла к остановке, натянув капюшон, и старалась не смотреть по сторонам. Автобус подошёл через пять минут, набитый утренними пассажирами — сонными студентами, хмурыми офисными работниками, старушками с сумками. Тая забилась в угол у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. За окном проплывали знакомые улицы — магазины, многоэтажки, рекламные щиты, мокрые от дождя, — но она их не видела. В ушах всё ещё стоял тот писк, тот крик, тот шёпот. Она достала наушники, включила музыку погромче, но и это не помогало.

Автобус дёрнулся на повороте, Тая открыла глаза. Университетская остановка. Пора выходить. Она поправила рюкзак на плече, вышла в холодный осенний воздух и направилась к корпусу, сливаясь с толпой таких же студентов, спешащих на пары. Впереди был обычный день — лекции, семинары, конспекты, — и надо было сделать вид, что всё нормально.

Двадцать лет. Два года она просидела в своём родном городе после школы. Не потому что не хотела уехать — хотела. Безумно. Но были обстоятельства, в семье случилась трагедия, после которой уехать было просто невозможно. Не в тот год, не в следующий. Тая не любила об этом говорить, не любила вспоминать, но с того дня она будто застыла — как муха в янтаре, как фотография, которую забыли перевернуть.

Тая выросла в счастливой семье. Не в той, где всё идеально и гладко, а в той, где по утрам пахло блинами, где за ужином спорили о пустяках и хохотали до слёз, где её всегда ждали. Мама — добрая, уставшая, с тёплыми руками; отец — молчаливый, но надёжный, как стена; и дом, который казался ей целым миром. Она была из тех девушек, на которых не оборачиваются на улице, но которые запоминаются, если хоть раз с ними заговорить. Блондинка с коротким каре, которое она то и дело поправляла за ухо, — светлые пряди постоянно лезли в глаза, и она с детства так и не научилась с этим бороться. Серые глаза, внимательные, чуть насмешливые, с длинными ресницами, которые она никогда не красила — не было ни времени, ни желания. Родинка у правой брови, маленькая, тёмная, которую она в детстве терла, думая, что это грязь, а потом мама объяснила, что это «поцелуй ангела». Рост сто семьдесят один — почти модельный, но она сутулилась, прятала плечи, старалась занимать меньше места, будто извинялась за то, что существует. Симпатичная, не прям вааааау, как говорила её сестра, но с той особенной теплотой во взгляде, которая притягивает людей сильнее любой внешности.

А потом случилось то, что случилось. И мир, который казался целым, треснул — тихо, изнутри, как трескается лёд на реке перед весной. Два года она просидела в родном городе, не потому что не могла уехать, а потому что не могла оставить мать одну, не могла бросить дом, который и так держался на честном слове. Она ходила на работу, которую не любила, возвращалась домой, пила чай на кухне, слушала, как мать гремит кастрюлями, и делала вид, что всё нормально. Но по ночам ей снились сны — яркие, страшные, живые, — и она просыпалась с криком, с мокрым от пота лицом, с ощущением, что всё это было на самом деле. А потом лежала в темноте, смотрела в потолок и думала: а может, и правда было?

Но прошлой весной мать сказала: «Тайка, хватит. Я вижу, как ты чахнешь. Езжай. Я справлюсь». И Тая подала документы. На психологический. Потому что сны — это, конечно, дар, но она хотела понимать, что с ними делать. Хотела помогать людям. Хотела хоть как-то объяснить то, что происходило с ней всю жизнь. Она не была уверена, что у неё получится, не была уверена, что психология вообще способна объяснить то, что она видела по ночам, — но это был первый раз, когда она сделала шаг сама, а не потому что так было надо, не потому что кто-то просил, не потому что обстоятельства вынудили. И это уже что-то да значило.

Университет встретил её запахом краски и старых книг. Тая толкнула тяжёлую дверь и на секунду замерла на пороге, впитывая этот запах — краска, пыль, бумага, что-то ещё, неуловимое, что всегда пахло для неё началом чего-то нового. В коридорах гудели голоса, кто-то бежал мимо с рюкзаком на одном плече, кто-то стоял у окна с телефоном, кто-то пил кофе из бумажного стакана. Аудитория номер триста двенадцать — большая, с высокими потолками и окнами во двор. Тая пришла за полчаса до начала, села на последний ряд и стала наблюдать. Она всегда так делала — приходила раньше, выбирала место у стены, чтобы видеть всех, но оставаться незамеченной.

Первыми появились две девушки — обе в одинаковых бежевых пальто, с одинаковыми гладкими хвостами. Они сели впереди и сразу начали шептаться, поглядывая на Таю. Она сделала вид, что не замечает, уткнулась в телефон, но краем глаза видела, как они переглядываются. Потом вошёл парень — высокий, в очках, с рюкзаком, из которого торчала теннисная ракетка. Он сел через ряд и уткнулся в телефон, и Тая подумала, что, наверное, все здесь уже знают друг друга, а она — чужая, посторонняя, лишняя.

— Можно? — раздалось над ухом.

Тая подняла голову. Перед ней стоял парень — тёмные волосы, чуть волнистые, спадающие на лоб, смуглая кожа, карие глаза с хитринкой и лёгкая, открытая улыбка, от которой на щеках появлялись ямочки. Симпатичный — не приторно, не модельно, а по-настоящему, по-живому. В руках — два стакана кофе.

— Я Артём, — представился он. — Староста группы. Ты новенькая, да? Тая?

— Да.

— Держи. — Он протянул ей один стакан. — Не знал, какой любишь, взял капучино. Если что — поменяю.

— Спасибо, — растерялась Тая.

Он сел рядом, хотя мест было полно. Тая напряглась — она не любила близость незнакомых людей. Но Артём, казалось, этого не замечал.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из области. Маленький город.

— А я местный. Могу показать, где что находится. Столовая, библиотека, кофейня нормальная — не та, что в корпусе.

— Спасибо, — повторила она.

Артём улыбнулся шире.

— Ты не очень разговорчивая, да?

— Я не выспалась.

— Понял. Тогда потом поболтаем.

Он отошёл к другим студентам — здоровался, шутил, раздавал какие-то бумажки. Тая смотрела ему вслед и думала: «Обычный. Нормальный. Не то что я». Она сделала глоток кофе. Тёплый, сладкий. Впервые за долгое время ей стало немного спокойнее.

Рядом с Артёмом тут же нарисовался второй парень — светловолосый, с хитрыми глазами и вечной ухмылкой. Антон, как он представился, хлопнул Артёма по плечу и что-то сказал ему на ухо, косясь в сторону Таи. Артём покачал головой, но улыбнулся. Они сели на ряд выше, и Антон тут же развернулся к ней:

— Тайка, да? Слышал, ты к нам из глубинки. У нас тут скучно, но не бойся, мы тебя не съедим. — Он подмигнул. — Ну, может, только Артём. Он у нас добрый, но голодный.

— Антон, — предупреждающе сказал Артём.

— Что? Я правду говорю.

Тая невольно улыбнулась. Впервые за утро. Впервые за долгое время.

А потом вошла преподавательница — пожилая женщина в строгом костюме, с папкой под мышкой и усталыми глазами. Она объявила тему, открыла журнал, и началось. Лекция тянулась медленно, как жвачка: монотонный голос, термины, определения, схемы на доске. Тая честно пыталась слушать, конспектировать, но мысли то и дело уносились куда-то в сторону — к той ночи, к тому сну, к тому, что она так старалась забыть. Она писала строчку, потом останавливалась, смотрела в окно, где ветер гонял мокрые осенние листья по двору, и снова возвращалась.

Артём рядом что-то черкал в тетради — ровным, аккуратным почерком, время от времени поглядывая на неё. Антон, наоборот, откровенно скучал: рисовал на полях человечков, зевал, вертелся, а потом и вовсе уткнулся в телефон, прикрыв экран ладонью. На середине пары он наклонился к Тае и шепнул:

— Первая пара — самая бесполезная. Запомни: если хочешь выжить, сиди с нами. Артём всё записывает, потом даст списать. Правда, Артём?

— Я всё слышу, — не поднимая головы, отозвался тот.

— Вот и отлично.

Тая смотрела на них обоих и чувствовала, как внутри что-то потихоньку оттаивает. Не всё, не сразу — но что-то. Она снова опустила глаза в тетрадь, дописала определение, которое пропустила, и поймала себя на мысли, что впервые за два года ей не хочется сбежать.

Телефон на парте тихо завибрировал. Тая взглянула на экран — сообщение от Леры. «Жду тебя сегодня в 16 на Гагарина, 27. Не опаздывай, а то не возьмут!»

Лера была её подругой ещё со школы — единственной, с кем Тая поддерживала связь после переезда. Они выросли на одной улице, вместе бегали на речку, вместе прогуливали физкультуру и делились самыми страшными секретами. Лера училась в другом университете, на журналистике, и уже два года работала — сначала в кафе, потом в книжном, а теперь вот на скалодроме. Она звала Таю туда с самого переезда: «У нас не хватает людей, приходи, научишься, будешь лазить, это тебя отвлечёт». Тая долго отказывалась — то пары, то дела, то просто не хотелось. Но сегодня утром, глядя на своё бледное отражение в зеркале, она вдруг решила: хватит. Пора начать делать что-то, а не просто существовать. Скалодром находился на Гагарина, в старом здании с высокими потолками и большими окнами, и Лера обещала, что там тепло, шумно и пахнет мелом и резиной. Тая набрала ответ: «Буду в 16. Спасибо». И убрала телефон в карман.

***

Скалодром находился в старом здании бывшей фабрики — красный кирпич, высокие окна, широкие лестницы с чугунными перилами. Тая толкнула тяжёлую дверь и сразу попала в другой мир: высокий потолок терялся где-то в полумраке, стены были увиты разноцветными зацепами — синими, жёлтыми, красными, как конфетти, застывшее на бетоне. Пахло мелом, резиной и чуть-чуть пылью. Где-то наверху, под самым потолком, висел парень на страховке, а внизу инструктор что-то кричал ему, задрав голову. Было шумно, людно и как-то по-хорошему хаотично. Тая постояла секунду на пороге, впитывая этот шум, этот запах, этот свет, — и почувствовала, как что-то внутри неё, давно застывшее, дрогнуло. Она не была здесь два года. Два года не прикасалась к зацепам, не вязала узлы, не проверяла страховку. Два года убеждала себя, что это осталось в прошлом.

— Тайка! — раздалось откуда-то слева, и к ней через весь зал уже бежала Лера.

Она почти не изменилась с школы — всё та же маленькая, юркая, с копной рыжих волос, которые она стягивала в небрежный хвост, но всё равно из него выбивались непослушные пряди. Веснушки, острый подбородок, зелёные глаза с хитринкой и вечная улыбка, от которой на щеках появлялись ямочки. На ней была чёрная футболка с логотипом скалодрома, обтягивающие леггинсы и мешок с мелом на поясе. Она выглядела так, будто родилась здесь, среди этих стен и зацепов.

— Ну наконец-то! — Лера схватила её за руку и потащила внутрь. — Я думала, ты опять передумаешь.

— Я тоже так думала, — честно призналась Тая.

— Ладно, пошли, всё покажу.

Она провела её по залу, тараторя без умолку: здесь боулдеринг, здесь трассы с верёвкой, здесь детская зона, здесь раздевалка, здесь склад, где хранят страховки и карабины. Тая вертела головой, стараясь запомнить, но всё сливалось в одно большое пятно. Она смотрела на стены, на зацепы, на людей, которые лазали, падали, смеялись, и чувствовала, как в груди что-то сжимается — знакомое, давно забытое чувство. Она ведь когда-то тоже так умела. Когда-то она лазала лучше многих, участвовала в соревнованиях, ездила на сборы, и тренер говорил, что у неё талант. А потом случилось то, что случилось, и она бросила. Просто перестала ходить, перестала отвечать на звонки тренера, убрала скальники в дальний ящик и запретила себе даже думать об этом. Слишком многое напоминало. Слишком многое болело.

Лера остановилась у стойки администратора — небольшой деревянной конторки у входа — и хлопнула по ней ладонью:

— А это твоё рабочее место. Будешь встречать людей, выдавать снаряжение, записывать на трассы. Ничего сложного. Главное — улыбайся и не бойся.

— Я не боюсь, — сказала Тая, хотя руки у неё всё ещё немного дрожали.

— Вот и молодец. — Лера подмигнула. — Пошли, покажу, как работает система.

Она объясняла быстро, но понятно: как записывать клиентов, как проверять страховку, как отвечать на вопросы, которых будет миллион. Тая кивала, повторяла за ней, записывала в блокнот, который Лера ей сунула. Потом пришли первые посетители — парень с девушкой, оба в новых кроссовках и с горящими глазами, — и Лера легонько подтолкнула Таю вперёд:

— Давай. Ты справишься.

Тая справилась. Голос дрогнул только в первый раз, а потом выровнялся. Она выдала им скальники, объяснила правила, показала, где переодеваться, и даже улыбнулась — по-настоящему, не через силу. Лера наблюдала за ней из-за стойки, скрестив руки на груди, и довольно кивала.

— Ну что, — сказала она, когда первая пара ушла на трассу, — первый день считается открытым. Как ощущения?

— Странные, — призналась Тая. — Но хорошие. Я думала, будет хуже.

— Хуже, чем что?

— Хуже, чем возвращаться сюда.

Лера помолчала, потом обняла её — крепко, по-настоящему, как умела только она.

— Я рада, что ты вернулась, Тайка. Правда.

Тая ничего не ответила. Она смотрела на стену с зацепами, на людей, которые лезли вверх, и чувствовала, как внутри неё что-то потихоньку оттаивает. Может быть, ещё не сегодня, может быть, не завтра, но когда-нибудь она снова наденет скальники. Когда-нибудь.

Рабочий день закончился тихо, почти незаметно. Тая и не думала, что время может пролететь так быстро. Она выдавала снаряжение, записывала клиентов, отвечала на вопросы, поправляла страховку, и всё это — не думая, на автомате, как будто руки сами помнили, что делать. Лера в конце смены хлопнула её по плечу и сказала: «Ну, ты как будто тут год работаешь». Тая улыбнулась, но ничего не ответила.

На улице уже стемнело. Осень в этом году была ранняя, и темнело рано — фонари горели тускло, отражались в мокром асфальте, и воздух пах сыростью и мокрыми листьями. Тая шла к остановке, натянув капюшон, и в голове у неё было столько мыслей, что они не помещались, толкались, перебивали друг друга. Она думала о Лере, о том, как та изменилась и как осталась прежней. О зацепах, о стенах, о том, как руки вспоминали движения, которых она не делала два года. О том, что, может быть, она зря так долго боялась возвращаться.

И тут она остановилась. Прямо посреди тротуара, заставив какого-то мужчину обойти её с недовольным лицом.

Она не вспоминала про сон. Весь день. Ни разу. Ни утром, ни на парах, ни на работе. Она просто жила — ела, разговаривала, смеялась, записывала клиентов, — и ни разу за весь день не вспомнила ни о дыме, ни о крови, ни о том писке в ушах. Может, это глупость? Может, это ничего не значит? Может, просто день был слишком загруженный, и у мозга не осталось сил на страхи? Она не знала. Но что-то в этом было — что-то тихое, тёплое, похожее на надежду.

Телефон зазвонил в кармане. Мама.

— Тайка, привет, — раздался знакомый голос, немного усталый, но тёплый. — Ты чего не звонишь? Я уже волноваться начала.

— Мам, прости, я на работе была. Первый день.

— На работе? — Мама удивилась. — Ты же говорила, что будешь только учиться.

— Я и учусь. Просто... Лера позвала. На скалодром. Я согласилась.

На том конце провода помолчали.

— Ты вернулась на скалодром? — тихо спросила мама.

— Да.

— И как?

— Хорошо, — сказала Тая, и сама удивилась, что это правда. — Правда хорошо, мам. Я не думала, что будет так.

— Я рада, — сказала мама, и в её голосе было что-то такое, от чего у Таи защипало в глазах. — Я очень рада, Тайка. Ты давно не говорила, что тебе хорошо.

— Я знаю.

— Ты ешь нормально? Не забываешь?

— Мам, я не маленькая.

— Для меня ты всегда маленькая. Ладно, иди. Отдыхай. И звони, пожалуйста. Хотя бы иногда.

— Позвоню, — пообещала Тая. — Я тебя люблю.

— И я тебя. Пока.

Она убрала телефон и постояла ещё немного, глядя на мокрую улицу, на огни, на людей, спешащих куда-то. Потом вздохнула и пошла дальше.

Домой она добралась почти в девять. Квартира встретила её тишиной и темнотой — только холодильник гудел на кухне, как старый друг. Тая сбросила куртку, обувь, прошлёпала на кухню и включила свет. Лампочка мигнула, загорелась тусклым жёлтым. Она открыла холодильник, посмотрела на полку — яйца, сыр, половинка луковицы, помидор, — и решила, что сделает омлет. Простой, с сыром, с помидором, с тем самым луком, который уже начал подсыхать. Она достала сковородку, нарезала, взбила, включила плиту и стояла над ней, помешивая, глядя, как яйца схватываются, как сыр тянется, как помидор даёт сок.

Пахло домом. Теплом. Чем-то простым и настоящим.

Тая села за стол, поставила перед собой тарелку, налила чай. Ела медленно, без телефона, без телевизора, просто глядя в окно, где за стеклом горели фонари и падал мелкий осенний дождь. И думала о том, что завтра снова на пары, а потом снова на скалодром. И что это, может быть, и есть то самое, чего она так долго ждала.

***

Утро началось не с крика. Тая проснулась сама, за секунду до будильника, и лежала, глядя в потолок, слушая, как за окном шумит дождь. Потолок был старый, с трещинкой в углу, которая шла от люстры к окну, — Тая знала эту трещинку наизусть, потому что смотрела на неё каждое утро, каждую ночь, каждую бессонную минуту. Она ждала — напряжённо, как перед прыжком в холодную воду, — что сейчас нахлынет, накроет, снова принесёт дым и кровь. Но ничего не пришло. Сон был пустой, тихий, без сновидений. Она полежала ещё немного, проверяя себя, и поняла: ничего. Впервые за долгое время ей ничего не снилось.

Тая выдохнула, сбросила одеяло и пошла в душ. Ванная была крошечная — белая плитка, местами потрескавшаяся, старая чугунная ванна на лапах, занавеска в мелкий цветочек, которую она купила в первую неделю, потому что прежняя была серой и страшной. Вода была горячая, почти обжигающая, и она стояла под ней дольше обычного, чувствуя, как пар заполняет комнату, как запотевает зеркало, как смывается вчерашний день, вчерашняя усталость, вчерашний страх. Мыло пахло лавандой — подарок мамы, «чтобы лучше спалось». Тая усмехнулась, вспомнив это. Потом завернулась в полотенце — мягкое, застиранное, единственное, которое она взяла из дома, — и прошлёпала на кухню.

Телевизор стоял на маленьком столике у окна — старый, с тонкими царапинами на экране и одной кнопкой, которая иногда заедала. Тая включила его, и на экране появилась девушка в платье, которая смотрела на парня в костюме, а парень смотрел на неё, и играла музыка — приторно-сладкая, тянущаяся, как карамель. Сериал был турецкий, дублированный, с паузами не в тех местах, но Тая невольно улыбнулась. Она насыпала себе хлопьев — простых, кукурузных, из большой пачки, которая стояла на холодильнике, — залила молоком и села на диван, поджав ноги. Диван был старый, продавленный, с пледом в клетку, который она накинула на спинку, чтобы скрыть пятно. На экране девушка плакала, парень что-то объяснял, музыка нарастала. Глупо, конечно. Но почему-то успокаивало.

Собиралась она без спешки, но и без лени. Джинсы, тёплый свитер оверсайз, который она любила за то, что в нём можно было спрятаться, кроссовки — не новые, но удобные. Волосы она расчесала, но укладывать не стала — короткое каре само лежало неплохо, если не трогать. Под глазами всё ещё были тени, но уже не такие страшные. Она посмотрела на себя в зеркало — то самое, запотевшее, с трещинкой в углу, — поправила прядь за ухо и подумала: «Нормально». Не «вааааау», но нормально. И на сегодня этого было достаточно.

На улице было холодно и сыро. Осень никак не хотела сдаваться, дождь то начинался, то прекращался, и воздух был такой влажный, что казалось, будто его можно пить. Тая дошла до остановки, села в автобус, прижалась лбом к стеклу и смотрела, как мимо проплывают мокрые улицы, мокрые листья, мокрые люди с зонтами. В этот раз она не включала музыку. Просто смотрела.

Аудитория номер триста двенадцать была большой, с высокими потолками и окнами во двор, где ветер гонял мокрые листья по асфальту. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, местами облупившийся, и на одной из них висела старая доска — тёмная, с белыми разводами от мела. Ряды парт поднимались амфитеатром, и Тая всегда садилась на последний — оттуда было видно всех, а её — никто. Артём и Антон уже сидели на своём месте — Артём что-то писал в тетради, Антон листал телефон, оба в чём-то уютном, домашнем. Увидев Таю, Антон замахал рукой:

— Тайка! Мы тебе место заняли.

Она села рядом, и Артём, не поднимая головы, пододвинул ей стакан кофе.

— Опять капучино? — спросила она.

— А ты хотела что-то другое?

— Нет. — Она улыбнулась. — Спасибо.

Лекция тянулась медленно. Преподавательница — пожилая женщина в строгом костюме, с папкой под мышкой и усталыми глазами — что-то рассказывала про когнитивные процессы, рисовала на доске схемы, и мел скрипел, оставляя белые полосы. Тая честно пыталась записывать, но мысли то и дело ускользали. Артём рядом писал ровно, аккуратно, иногда что-то шептал ей — «это в прошлом семестре было, не записывай» или «вот тут ошибка, я потом поправлю». Антон, наоборот, откровенно скучал: рисовал на полях, зевал, а на середине пары наклонился к Тае и прошептал:

— Слушай, у нас через пару обед. Пойдём в кофейню, тут недалеко. Не в столовую, там отрава.

— Я не против, — сказала Тая.

После второй пары они вышли на улицу. Дождь наконец прекратился, и сквозь серые тучи даже проглядывало солнце — бледное, осеннее, но всё-таки солнце. Дорога до кофейни шла через парк — старый, с высокими клёнами, с мокрыми дорожками, усыпанными жёлтыми и красными листьями. Пахло сырой землёй и чем-то сладким, гниющим, осенним. Антон шёл впереди, пинал листья и что-то рассказывал, размахивая руками. Артём шёл рядом с Таей, чуть отставая, и молчал — но молчал как-то спокойно, не давя.

— Ты вчера куда-то пропала после пар, — сказал он вдруг.

— На работу.

— На работу? — Он удивился. — Куда?

— На скалодром. Инструктором.

Артём остановился.

— Ты серьёзно? — В его голосе было что-то такое, от чего Тая насторожилась. — Ты лазаешь?

— Лазала. Раньше. Теперь вот... вернулась.

Он смотрел на неё секунду, а потом улыбнулся — широко, искренне, так, что ямочки на щеках стали глубже.

— Круто. Я всегда хотел попробовать, но как-то не доходил.

— Приходи, — сказала Тая, и сама удивилась, что сказала это. — Я могу показать.

— Договорились.

Кофейня оказалась маленькой, уютной, с деревянными столами, гирляндами на стенах и запахом свежемолотого кофе. Они сели у окна, заказали сэндвичи и кофе, и Антон тут же начал рассказывать какую-то историю про то, как они с Артёмом в прошлом году ездили на рыбалку и чуть не утонули. Тая слушала и смеялась — по-настоящему, не через силу.

Телефон завибрировал. Лера. «Сегодня в 17:00 знакомство с начальством. Не опаздывай, он строгий, но нормальный. Форма одежды — удобная, не парадная. И не нервничай, ты справишься».

Тая посмотрела на сообщение и почему-то почувствовала, как внутри всё сжалось. Начальство. Знакомство. Это было уже не просто «постоять за стойкой». Это было по-настоящему.

— Всё нормально? — спросил Артём, заметив её лицо.

— Да, — сказала она, убирая телефон. — Просто... на работе сегодня важный день.

— Тогда удачи. — Он поднял свой стакан, как будто чокаясь. — Ты справишься.

После обеда они вернулись на пары. Солнце спряталось, снова пошёл дождь, и в аудитории стало сумрачно, уютно и сонно. Тая сидела между Артёмом и Антоном, которые перешёптывались и передавали друг другу записки, как школьники, и думала о том, что сегодня вечером ей предстоит познакомиться с начальником скалодрома. И что почему-то она волнуется больше, чем утром.

После пар Тая не поехала домой. Она вышла из корпуса, проводила взглядом Артёма и Антона, которые куда-то заспешили под дождём, и направилась к остановке. В этот раз она не волновалась. Странное дело — ещё утром при мысли о знакомстве с начальством у неё сжималось внутри, а сейчас она шла спокойно, уверенно, будто что-то в ней перещёлкнулось. Может, дело было в том, что она уже знала это место, уже стояла за стойкой, уже держала в руках скальники и страховку. Может, просто день выдался хороший. Так или иначе, а она чувствовала себя в себе — и это было непривычно, но приятно.

Автобус шёл медленно, то и дело останавливался, в окнах мелькали мокрые улицы, магазины, люди с зонтами. Тая сидела у окна, смотрела на город и думала о том, что сегодня её, наверное, будут проверять. Не в смысле «сдавать экзамен», а просто смотреть, какая она, как двигается, как говорит с людьми. Она не боялась. Она знала, что умеет. Руки помнили, тело помнило, и это было надёжнее любых слов.

Она вышла на остановке у старой фабрики, дошла до знакомой тяжёлой двери и толкнула её. Скалодром встретил её тем же шумом, тем же запахом мела и резины, тем же гулом голосов под высоким потолком. Наверху кто-то висел на трассе, внизу кто-то смеялся, и всё это было уже почти родным.

Тая прошла в раздевалку — маленькую комнатку за стойкой, с деревянными скамейками, крючками на стенах и зеркалом в полный рост, в котором отражалась лампочка под потолком и её собственное лицо, чуть бледное, но спокойное. Она переоделась в спортивную одежду: чёрные леггинсы, серую футболку, кроссовки. Сложила джинсы и свитер в сумку, повесила её на крючок, собрала волосы в хвост — короткие пряди всё равно выбивались, но с этим она давно смирилась. Посмотрела на себя в зеркало, поправила футболку и вышла в зал.

Лера была наверху. Тая сразу её увидела — рыжий хвост мелькал под самым потолком, на трассе с верёвкой, где Лера ловко перебирала зацепы, подтягивалась, ставила ногу, двигалась вверх с той лёгкостью, которая приходит только с опытом. Внизу её страховал парень с бородой, задрав голову и считая движения. Тая постояла немного, глядя на неё, а потом Лера заметила её, помахала рукой и быстро спустилась — легко, почти не касаясь стены.

— О, ты уже здесь! — Лера спрыгнула на маты, отряхнула руки от мела и подошла, дыша чуть чаще обычного. — Молодец. Я думала, ты попозже будешь.

— Пары закончились раньше, — сказала Тая. — Решила не тянуть.

— Правильно. — Лера хлопнула её по плечу. — Ну что, готова к знакомству с боссом?

— А какой он? — спросила Тая, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— О, — Лера закатила глаза, но улыбнулась. — Обычный. Высокий, красивый, бывший спортсмен. Скалолазанием занимался серьёзно, чуть ли не на мировые выезжал, а потом что-то там с коленом было, и он осел здесь. Строгий, но нормальный. Не орёт, не унижает, просто требует, чтобы всё было по-человечески. Клиенты его любят.

— Строгий — это как? — уточнила Тая. — Как в школе, где за опоздание дневник на стол?

Лера фыркнула.

— Нет, не настолько. Просто если он сказал, что трасса закрыта на проверку, значит, она закрыта, и не надо лезть. Если он сказал, что новичок без страховки не поднимается выше третьего зацепа, значит, так и есть. Он не кричит, не размахивает руками. Он просто смотрит — и ты сама всё понимаешь.

— Звучит страшнее, чем крик.

— Да нет. — Лера махнула рукой. — Он нормальный. Правда. Просто у него такое лицо, будто он всегда чем-то недоволен. Но это не про тебя. Это просто лицо.

Тая кивнула, представляя себе такого классического «дядечку» — высокого, широкоплечего, с суровым лицом и папкой в руках. Может, с сединой. Может, с усами. Образ получился смутный, но почему-то немного пугающий.

— Только, — Лера понизила голос и наклонилась ближе, — он не совсем начальник. В смысле, он тут главный, но скалодром не его. Скалодром принадлежит его матери. Она всё это создала, двадцать лет назад, с нуля. Начинала с одной стены в подвале, а теперь вот — два этажа, трассы, соревнования. А он так, сын создательницы. Управляет, следит за всем, но формально — не хозяин.

— Богатый дядька, — сказала Тая, и сама усмехнулась своему выводу.

Лера расхохоталась так громко, что парень с бородой обернулся.

— Богатый дядька! — повторила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — О боже, Тайка, я тебя обожаю.

Вот она, Лерка которую я помню. Та которая не стесняется своих эмоций. С улыбкой на лице девочки пошли до стойки администрации, но сердце Леры было не на месте, она чувствовала, что что-то точно пойдет не по плану.

Рабочий день тянулся спокойно. Людей было не так много — осень, середина недели, дождь за окном, — и Тая сидела за стойкой, листая журнал записей и время от времени поглядывая в зал. Мимо проходили клиенты: парень с девушкой, оба в новых скальниках, которые ещё не разносились, и они то и дело поправляли липучки, недовольно морщась; женщина лет сорока, которая приходила каждую неделю и уже сама знала, где что лежит, — она кивнула Тае, как старой знакомой, и прошла к своей любимой стене; двое подростков, которые хихикали и толкались у стены с боулдерингом, делая вид, что разминаются, а на самом деле просто не решались начать. Тая выдавала снаряжение, записывала, улыбалась, отвечала на вопросы — и чувствовала, что руки делают всё сами, без напряжения, без страха.

За стойкой было тепло. Рядом стояла кружка с чаем, который она налила себе из общего чайника, и от неё шёл пар, тонкой струйкой поднимаясь к лампе. На стене висели часы — старые, круглые, с маятником, который мерно качался туда-сюда, — и стрелка медленно ползла от цифры к цифре. Пахло мелом и резиной, и этот запах уже не казался чужим. В зале было тихо, уютно, и Тая поймала себя на мысли, что ей здесь нравится. По-настоящему.

— Тайка! — Лера вынырнула откуда-то из-за стены с зацепами, вытирая руки о леггинсы. На её лице была та самая улыбка, которая всегда означала, что она что-то придумала. — Слушай, у тебя сейчас перерыв?

— Ну, вообще да, — сказала Тая, откладывая журнал. — А что?

— Пошли полазаем. — Лера кивнула в сторону стены с верёвкой, той самой, высокой, уходящей под потолок. — Вспомнишь старые годы. Ты же не просто так сюда пришла.

Тая замерла. Внутри что-то сжалось — знакомое, старое, то самое, от чего она два года бегала. Стена с верёвкой была далеко, в другом конце зала, но Тая вдруг отчётливо увидела её — высокую, с разноцветными зацепами, которые казались маленькими и далёкими, как звёзды.

— Лер, я не знаю, — сказала она медленно. — Я давно не...

— Вот именно. — Лера подошла ближе и села на край стойки, болтая ногами. — Ты давно не. А тело помнит. Я видела, как ты вчера смотрела на стену. У тебя руки сами тянулись.

— Я не хочу, — сказала Тая тише.

— Почему?

— Потому что... — Тая замолчала. Она не могла объяснить. Не могла сказать: потому что в последний раз, когда я лазала, всё было по-другому, потому что тогда ещё была жива... Она замолчала и опустила глаза, чувствуя, как что-то горячее подступает к горлу.

Лера не стала давить. Она просто сидела рядом и молчала — так, как умела только она. Ждала.

— Слушай, — сказала она наконец, и голос у неё был мягкий, без обычной хитринки. — Я не говорю тебе лезть на сложную трассу. Просто поднимись на пару метров. Почувствуй зацепы. Почувствуй, что ты ещё можешь. Никто не смотрит, никто не оценивает. Только ты и стена.

Тая подняла на неё глаза.

— А если я упаду?

— Упадёшь — я поймаю. — Лера улыбнулась. — Я же инструктор. Это моя работа. Ну так что?

Тая долго молчала. Она смотрела на стену, на людей, которые лазали, на Леру, которая ждала, и чувствовала, как внутри борются два чувства — старое, липкое, тянущее вниз, и новое, тонкое, как первая ниточка, тянущее вверх.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но только пару метров.

— Вот и умница, — Лера спрыгнула со стойки и хлопнула её по плечу. — Пошли, я тебе страховку подберу.

Они подошли к стене с верёвкой — высокой, уходящей под самый потолок, с разноцветными зацепами, которые казались маленькими и далёкими. Тая надела страховку — жёсткие ремни обхватили бёдра и талию, — и Лера проверила каждую пряжку, дёрнула, потянула, кивнула.

— Нормально. Держи.

Она пристегнула верёвку к карабину, проверила узел, и Тая осталась стоять перед стеной. Руки тряслись. Ноги тоже. Она смотрела на первый зацеп — синий, чуть выше уровня глаз — и чувствовала, как внутри всё сжимается, как в груди становится тесно, как будто воздуха не хватает. Но было и другое — что-то острое, тёплое, поднимающееся откуда-то из живота. Предвкушение. Как перед прыжком в холодную воду, когда знаешь, что будет холодно, но всё равно прыгаешь.

— Готова? — спросила Лера.

— Нет, — честно сказала Тая.

— И не надо. — Лера усмехнулась. — Поехали.

Тая выдохнула, подняла руку и взялась за первый зацеп. Пальцы обхватили холодный пластик, и она подтянулась — медленно, осторожно, ставя ногу на нижний зацеп. Тело вспомнило. Мышцы напряглись, спина выгнулась, и она поднялась ещё на один, потом на второй, потом на третий. Внутри поднималась волна — силы, тепла, чего-то давно забытого. Она лезла, и стена была не врагом, а чем-то знакомым, почти родным. Руки находили зацепы сами, ноги ставились точно, и на секунду ей показалось, что она снова там — в той жизни, где всё было просто и ясно.

А потом, где-то на четвёртом метре, ноги начали трястись. Сильно, мелко, неудержимо. Руки тоже. Пальцы скользили по зацепам, хватка слабела, и Тая почувствовала, как тело теряет контроль. Она попыталась удержаться, найти опору, но нога сорвалась, потом рука, и она полетела вниз — спиной назад, в пустоту, с закрытыми глазами, с застывшим в горле криком. Ветер свистнул в ушах, сердце остановилось, и она успела подумать: «Вот и всё».

Удар был мягким. Не земля, не маты — чьи-то руки. Сильные, надёжные, они поймали её где-то на полпути и прижали к себе, и Тая замерла, не открывая глаз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она открыла глаза.

Перед ней было лицо. Молодое, красивое — тёмные волосы, спадающие на лоб, зелёные глаза, острые скулы, лёгкая щетина. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Она видела каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую тень на его лице. Это он… парень из моего сна, который лежал у меня на ногах.

— Ты жив, — вырвалось у неё.

Он приподнял бровь.

— Ага. И ты тоже. — Он сказал это не довольно. Совсем не довольно. И в следующую секунду просто бросил её на мат — не грубо, но и не бережно, — и отряхнул руки от мела, который остался на его ладонях от её страховки. Мел летел в стороны, белыми хлопьями оседая на полу.

Тая села на мате, растерянная, глядя на него снизу вверх.

— Кто пустил новичка на трассу? — спросил он, не глядя на неё, а оглядывая зал.

— Я не новичок, — сказала Тая, и голос дрогнул.

Он посмотрел на неё. Долго, внимательно, так, что ей захотелось спрятаться.

— Да что ты, — сказал он ровно, без эмоций. — Тогда какого чёрта ты сорвалась с четвёртого метра?

— Я...

— Это трасса для тех, кто уверенно держится на стене. Ты не держишься. Ты трясёшься. Я видел.

— Я два года не...

— Вот именно. Два года. — Он выпрямился. — Здесь не место для «два года не».

Тая почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, злое.

— Я не просила меня ловить, — сказала она.

— А я не просил тебя падать.

— Ник!

Лера уже бежала к ним, расталкивая воздух руками.

— Ник, стой. Это Тая. Она новенькая, но она не новичок. Она профи. Она лазала профессионально, соревнования, сборы, всё такое. Она просто... — Лера запнулась, подбирая слова. — Она просто давно не. Но она умеет.

Ник посмотрел на Леру, потом снова на Таю. Медленно, с головы до ног.

Тая сидела на мате, растрёпанная, с пятнами мела на футболке, с ещё дрожащими руками. Но тело у неё было спортивное — подтянутое, сильное, с рельефом мышц, который не исчезает за два года. И на этом теле были татуировки — тонкие линии на предплечьях, что-то на запястье, маленькая надпись на ключице, которая выглядывала из-под ворота.

— Профи, — сказал он, и в голосе не было ни капли веры. — С татуировками.

— А что не так с татуировками? — спросила Тая, вставая.

Он ничего не ответил. Просто посмотрел на неё ещё раз — коротко, оценивающе, — и пошёл прочь, к лестнице на второй этаж, вытирая руки о штаны.

— Ник! — крикнула Лера ему вслед. — Ну сколько можно!

Он не обернулся.

Лера выдохнула и посмотрела на Таю.

— Прости. Он не всегда такой. То есть... он всегда такой, но не настолько. Просто он не любит, когда на его трассах кто-то рискует.

— Кто он вообще? — спросила Тая, глядя на лестницу, по которой он только что поднялся.

Лера помолчала.

— Ник. Тот самый. Сын создательницы. Начальник.

Коморка для работников находилась за раздевалкой — маленькая комнатка без окон, с низким потолком, со старой кушеткой, на которой кто-то забыл свитер, с шкафчиком, где хранились кружки, чай и печенье, и с электрическим чайником, который гудел так громко, что заглушал все остальные звуки. Тая сидела на кушетке, поджав ноги, с кружкой в руках, и смотрела в стену. Чай был горячий, почти обжигающий, но она не чувствовала. Или чувствовала, но не так, как надо.

Лера сидела рядом, на табуретке, и тоже держала кружку. Между ними стояла пачка печенья — открытая, но никто не брал.

— Он не такой, — сказала Лера. — Правда. Я знаю, как это выглядит, но он не такой.

Тая медленно повернула голову.

— А какой он? — спросила она ровно.

— Он... — Лера замялась. — Он просто осторожный. Он не любит, когда люди рискуют. У него был случай, несколько лет назад, когда новичок полез на трассу без страховки и упал. Сломал позвоночник. Ник тогда был рядом. Он не успел. С тех пор он...

— Он бросил меня на мат, — сказала Тая.

— Он тебя поймал.

— И бросил.

— Он тебя поймал, а потом бросил. Это разные вещи.

Тая усмехнулась и сделала глоток чая. Он был слишком сладкий — она положила три ложки, сама не заметив.

— Он сказал, что я не новичок, но с татуировками. Что это вообще значит?

— Он не это имел в виду.

— А что он имел в виду?

Лера вздохнула.

— Он имел в виду, что ты выглядишь как человек, который знает, что делает, но ведёшь себя как новичок. Он не любит несоответствий.

— Он хам.

— Он не хам. Он... прямой.

— Прямой, — повторила Тая. — Это когда ты ловишь человека, а потом бросаешь его на мат и говоришь, что ему здесь не место?

— Он не сказал, что тебе здесь не место. Он сказал, что трасса не для тех, кто не держится.

— Это одно и то же.

— Нет.

Тая поставила кружку на пол и выпрямилась. Внутри у неё всё ещё кипело — горячее, злое, — но под этим было что-то другое. Что-то, от чего глаза щипало, а в горле стоял ком. Она вспомнила, как летела вниз, как закрыла глаза, как ждала удара — и как вместо удара её поймали руки. Сильные, надёжные. И лицо — прямо перед ней, так близко, что она видела каждую ресницу. Тёмные волосы, спадающие на лоб. Зелёные глаза, острые скулы, лёгкая щетина. Красивый. По-настоящему красивый, не приторно, не модельно, а как-то по-живому, по-настоящему.

Она вспомнила, как сказала «ты жив», и как он ответил «ага, и ты тоже» — не довольно, совсем не довольно, — и как бросил её на мат.

И тут же подумала: а может, она бы заплакала? Может, оно бы даже вышло — тихо, по-настоящему, как в кино, где героиня падает на маты, а потом сидит и плачет, а красивый спаситель смотрит на неё и понимает, что был неправ? Может, это было бы красиво?

Она представила это на секунду — слёзы на щеках, дрожащие губы, он смотрит сверху вниз, и в его зелёных глазах что-то меняется. И тут же фыркнула.

Нет. Она не будет плакать из-за такого хама. Из-за человека, который ловит тебя, а потом бросает на мат и говорит, что тебе здесь не место. Из-за человека, который смотрит на тебя, как на ошибку, которую надо исправить. Пусть он трижды красивый, пусть у него зелёные глаза и скулы, которые, наверное, снятся половине девушек в этом зале, — она не будет. Ни за что.

— Ты чего? — спросила Лера, заметив, что Тая молчит слишком долго.

— Ничего, — сказала Тая. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что я, наверное, зря сюда пришла.

Лера поставила свою кружку и пересела на кушетку, ближе.

— Не зря.

— Он так не считает.

— Он ничего не считает. Он просто... — Лера подбирала слова. — Он живёт по правилам. Если правило говорит «не пускать новичка на трассу», значит, не пускать. Если правило говорит «проверить страховку три раза», значит, проверить три раза. Он не умеет иначе. Но это не значит, что он плохой. Это значит, что он... осторожный.

— Он хам, — повторила Тая.

— Хам, — согласилась Лера. — Но не плохой.

Тая помолчала. Потом взяла печенье и откусила — просто чтобы чем-то занять руки.

— Он всегда такой? — спросила она.

— Не всегда. Иногда он даже улыбается. Правда, редко. И обычно не на работе.

— А когда?

— Когда никто не смотрит. — Лера улыбнулась. — Я видела пару раз. У него тогда лицо становится... другое. Как будто ему не надо быть начальником.

Тая представила это — Ника, который улыбается, когда никто не смотрит, — и почему-то это показалось ей странно знакомым. Как будто она уже видела это лицо где-то. Давно. В другой жизни.

— Ладно, — сказала она, отставляя кружку. — Хватит о нём. Что мне делать?

— Работать, — сказала Лера. — Просто работать. Он привыкнет. Он всегда привыкает.

— А если не привыкнет?

— Привыкнет. — Лера хлопнула её по колену. — Ты же профи. С татуировками.

Тая невольно улыбнулась.

— С татуировками, — повторила она. — Что вообще за бред?

Лера расхохоталась.

— О, ты ещё не знаешь Ника. Он может сказать что угодно. У него однажды клиентка спросила, можно ли лазать в юбке, а он сказал: «Можно, если вы хотите, чтобы все видели, что у вас под юбкой». Он не хотел обидеть. Он просто... не думает, как это звучит.

Тая покачала головой.

— И как? Клиентка осталась?

— Осталась. Она теперь ходит каждую неделю. Говорит, что он единственный, кто говорит ей правду.

Тая задумалась. Может, и правда — в этом что-то есть. Может, за всем этим хамством скрывается что-то другое. Что-то, что она пока не видит.

Но думать об этом она не хотела. По крайней мере, не сейчас.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду работать. А то он, наверное, уже думает, что я тут чаи распиваю.

— Ты и распиваешь, — заметила Лера

— Вот именно. Не буду давать ему повода.

Она вышла из коморки, поправила футболку и пошла в зал, чувствуя, как внутри всё ещё бурлит — злость, обида, что-то ещё, чему она не хотела давать имя. И тут же, некстати, вспомнила сон. Тот самый. Дым, кровь, его лицо — бледное, неподвижное, — и она, с трясущимися руками, держит его голову у себя на коленях и плачет. Почему он? Почему именно он лежал у неё на коленях, почему она плакала из-за него, почему шептала «пожалуйста, открой глаза» — ему, человеку, которого она впервые видит? Может, это была не он? Может, просто похожи? Она не знала. Но лицо было то же — тёмные волосы, зелёные глаза, скулы. Только там, во сне, оно было неподвижным, а здесь — живым, злым, недовольным.

Глупости, подумала она. Из-за такого, как он, и плакать? Да никогда. И ещё спасти его хотела — вот умора. Пусть сам себя спасает, раз я для него новичок. Пусть сам. Она поправила хвост, выдохнула и пошла в зал.