Бег по краю пропасти. Начало

Начало новой жизни

Величественный и неповторимый красавец Переславль, известный русскому народу еще со времен междоусобной войны меж наследными князьями Изяславом Мстиславичем да братом его, Юрием Васильевичем Бережны́м, и бывший во владении их, ныне процветал под покровительством Великого князя Ивана Васильевича, взошедшего на престол в возрасте тридцати лет. Смерть внезапно настигла его в дороге, когда он возвращался с верной дружиной из Смоленска, где потчевал князя старый боевой друг его – Михайло Гордеич Вяземский. Уж неведомо никому какая такая беда в пути приключилась с крепким здоровьем князем московским, да только захворал он сильно у стен Москвы златоглавой и помер через неделю в страшных муках.

Приближенные к нему бояре украдкой поговаривали, что отравили государя их любого, ибо не мог он так скоро ослабнуть от болезни, что частенько народ русский косит. При странных обстоятельствах погиб Иван Васильевич, а еще чуднее на престоле оказался сын его, Дмитрий. Не прошло и трех месяцев, как молодой княжич стал стягивать бояр да отцовских дружинников в столицу, где сидели младшие братья, спрятанные от нового государя заботливой матушкой. Вторая жена покойного князя, Марфа Юрьевна Кашинская, с самого начала невзлюбила Дмитрия Иваныча, а посему и старалась рассорить отца с сыном; вот только не получилось у ней того, да и сама в такую опалу попала, что чудом голову на плечах удержала. Что же до детей ее, то первенец, рожденный через два года после Дмитрия и посаженный княжить в Новгороде, давно как не появлялся в Москве по долгу службы и желания острого до недавнего времени не имел. Младшой – Андрей Иваныч пятнадцати годин от роду ныне сидит в княжестве старшего брата и постигает у него науку управления перед отправлением в Чернигов. Есть у князей и сестра единственная да горячо любимая – Софья Ивановна, последний раз видавшая Москву-красавицу две зимы тому назад, как вопрос о престолонаследии встал пред братьями.

***

Деревянный дом из светлого дерева высотою в два с лихвою этажа мирно расположился в самом сердце Переславля, известный на всю Русь-матушку своею расписною красотою да невиданной красы садами, каких нигде не сыскать. Злые языки говаривали, что даже княжеские палаты в Москве не сравнятся с роскошью дома самого богатого купца Пшеницына, ходившего в свое время в любимцах у Ивана Васильевича. Старый товарищ и верный соратник за службу свою одарен был князем великим десять лет назад и тогда-то и обзавелся хозяйством завидным да хоромами царскими. Высокая изба, сколоченная из крепких дубовых бревен, а внутри украшенная узорами заморскими и обставленная мебелью резною, какую не каждый мастер сподобится сготовить, прославилась на весь город тот час же. Потому частенько соседи положения высокого сюда вечерами захаживали, дабы о здоровье хозяина справиться и откушать яств со стола купца зажиточного, всегда щедрого на угощения. Вот и сегодня ожидали хозяева гостя знатного к себе, оттого-то с первыми же лучами солнца по дому принялись сновать девки и бывшие во служении бабоньки, помогавшие своим мужикам с заработком в купеческом доме. А что, работа-то не пыльная, и платит хозяин дома исправно, пущай и мало.

Покуда в горнице и светлице порядок наводился, наверху умывалась после крепкого сна единственная дочь Петра Давыдовича Пшеницына — Марья Петровна, семнадцати годин от роду. Выросла она в достатке, любви и родительской заботе, оттого-то и обладала широкою и вселюбящую душою, не способной ни на подлость какую, ни на слово гадкое иль обидное. Честная, милая, с улыбкою на прекрасном лике купеческая дочь последние три года считалась завидной невестой во всем Переславле. За сердце ее в свое время успели сразиться многие молодцы здешних земель, однако же ответа девица так никому из них не дала, да и для родителей все они не были подходящей партией для дочери, вследствие чего и по сей день сидела кроткая Марьюшка в девках и ждала, когда найдется тот, кто заберет ее из родительского дому. Не хотела она покидать матушку с батюшкой, но и поделать не могла ничего: откажись она прилюдно от предложения мужьего – тот прославит и ее, и семью невесты на всю страну так, что дом купеческий четырьмя дорогами обходить будут, украдкой отплевываться да словом резким вспоминать виновницу несчастий родительских.

Как не посмотри, со всех сторон ей проходу нет, оставалось лишь надеяться, что муж хорошим человеком будет, станет к ней с уважением относиться и вольностей себе не позволять. Что же до последнего, так это как Бог на душу положит: по рассказам приближенной ее служанки каждый мужик скор руки распускать по поводу и без, особливо после выпивки иль застолья какого. Тогда же беречься его надобно, ибо ежели под руку горячую попадешь: забьет и глазом не моргнет. Такой уж они народ.

Была и иная кручина у Марьи — происхождение ее люду русскому чужое, посему и опасное для ней, ибо детей сынов богатырших вот уж как давным-давно верный народ православный стороною обходит, словно прокаженных. С виду мало приметные, подобные Марьюшке деточки рождаются редко, но зато силу в себе несут большую, в думах русичей страшную — языческую, богопротивную. Отчего ж языческую? Да потому, что таковые люди носят на телах своих узоры обережьи, сколь бы лет не прошло, не стареют ни на год и молоды лицом да крепки телом до самой смерти своей. А как то можно, ежели с силою бесовскую не на короткой ноге!? Ходят слухи, что и первая жена государя-то покойного тож вероотступницею была и, разум княжий одурманив, хитростью на себе женила да зачатых во грехе детей ему нарожала.

Верная служанка и подружка детства Марьи, по роду своему Дарья Алексеевна Шумская, стояла по левую руку от девицы и покорно ждала, покуда та завершит утреннюю процедуру и можно будет спускаться накрывать на стол. Положение среди обитателей купеческого семейства обязывало девушку одних годков с хозяйской дочерью постоянно прислуживать Пшеницыным по делам домашним, отправляться с другими бабоньками пасти скотину, за водою ходить на озеро, помогать с выращиванием урожая и сбором его. Несмотря на то, что Дарья принадлежала к далеко не обычному семейству, по статусу она находилась на порядок ниже Пшеницыных, поэтому с ранних лет вместе с родителями начала копить ничтожное приданное, чтобы вскоре выйти замуж.

В отличие от подружницы, темнооокая красавица не могла решать свою судьбу самостоятельно, отказывая иль давая согласие на предложение о помолвке редкого заезжего молодца. Ибо, говоря на чистоту, мало кто и вовсе готов был оказать такую милость небогатой и внешне ничем не приметной дочери городского кузнеца. Худая от природы, низенькая, малость смуглокожая и щупленькая Дашка с большими очами цвета сырой землицы да пышными пыльно-черными волосями, ниспадавшими до самых ягодиц, никогда не привлекала и юношеских взоров. Другое дело ее сестрица старшая: высокая, дородная и статная девка с толстою русою косою до поясницы и серыми глазами; вот за кого местные парни охотно соперничали хотя бы за один взор ее из-под тяжёлых ресниц или лукавую улыбку. Да и тайна за душою имелась не только у Марьи — не родная дочь Дарьюшка родителям своим, а найденная в тот ж день, что и ныне подружница ее, токмо на крыльце дому другого. И Дарья, и дочь купеческая родных-то батюшки с матушкой знать не знали, но об том, кто они таковы знавали от ближних своих по сказам старым, что из уст в уста веками передавалися.

Дарья протянула купеческой дочери полотенце, расписанное по краям узорами из красной нити, и взяла в руки увесистый таз с водою, в коем отражался потолок покоев молодой хозяйки. От чуткого взора ее не укрылась неуверенность в движениях Марьи Петровны и какая-то странная напряженность на всегда милом да улыбчивом лице, никогда прежде за нею не имевшаяся.

- Ты сегодня сама не своя, Марья Петровна, даже сарафан замочила чутка. Что-то приключилось?

- Батюшка сказал, сегодня к нам знатный человек прибыть должен… а накануне упомянул, что он мною интересовался да о здоровье справлялся.

- Так это же хорошо! – глаза Шумской озарились добрым светом, на лице заиграла широкая улыбка. – Глядишь, добрый это человек, коли сам Петр Давыдович его к себе в дом зовет; даст Бог до первых крепких холодов и повенчаетесь.

Юная Марья смотрела мгновение-другое на Дарью, а затем, едва сдерживаясь от жалостливого всхлипа, в бессилии заломила руки:

- Да как же ты не понимаешь, я ведь даже его и не знаю вовсе! Что, если жестокий он, страшный человек!? Что, если я не смогу его полюбить никогда? Да и как так можо, без любви-то? Какая тут семья!? Ежели возненавидит за то, кто я?

Шумская поникла головой и растерянно отвела темные очи от купеческой дочери, чувствуя приливающий к щекам стыд. О таком возвышенном чувстве, как любовь, она могла едва ли мечтать. Скорее, это уж привилегия высших сословий, нежели обычной черни, которую мало кто вообще за людей держит. А простой люд что? Ему мало надо для счастья: чтобы год урожайный выдался, скотина по зиме не передохла, дичи в лесу с избытком было да как бы войны не сделалось. Замужество же не имело ничего общего у крестьян с теплыми чувствами, призванными окрылять влюбленного человека и готовность жертвовать многим ради блага близкого сердцу человека. Родителями жениха или невесты всегда двигало лишь желание удачно устроить детей в обществе, чтобы со временем они также смогли с почестями отдать в чужую семью своих отпрысков. Как ни прискорбно, такая же участь ждала и саму Дарью, поэтому девушка старалась избегать подобных безрадостных разговоров, каждый из которых был для нее сродни гвоздю, вколачиваемому в крышку гроба.

– Не руби так с плеча, Маша, на все нужно время, –девушка поставила таз на пол и прикоснулась к ладони подруги. – Как знать, вдруг он и правда не имеет никаких дурных помыслов? А ты так легко ставишь на нем крест, не увидав его и глазком. Наберись терпения, не переставай просить у Бога совета да прислушивайся к своему сердцу, и тогда все страхи, сомнения отступят.

Сделав шаг вперед, она заключила молодую Пшеницыну в объятия, помогая ей справиться с тревогой. В детстве они частенько так делали, когда получали нагоняй от родителей за какие-нибудь мелкие шалости и, обиженные на них, убегали на их тайное место, где уж жалились за житие свое. Дивное дело, но девушки всегда знали что делать, когда тяжко на душе у подружницы, какие слова сказать, как помочь побороть беду. Тесная сестринская связь меж Машей и Дашей с годами не исчезла, напротив, укрепилась и усилилась во сто крат, ибо со временем они стали мудрее и успели поднабраться простой житейской мудрости, без которой в нынешнем жестоком мире никак не обойтись. Вот и сейчас, когда Дарья Алексеевна прижалась к разгоряченной от волнений щеке купеческой дочери, та невольно расслабилась, отпуская гнетущее чувство возложенной ответственности на ее совсем еще юные. Малость успокоившись, Марья отступила от Дарьи и печально промолвила:

– Как же буду без тебя, Даша? Кто же мне слово доброе скажет да напутствие какое даст?

– Не горюй, Марья Петровна, доброго человека ты в мужьем доме обязательно найдешь, не спеши отчаиваться. – Шумская тепло улыбнулась подруге и обратила внимание на стол, где покоилась яркая голубая лента. – Поди-ка лучше сюда.

Ловкими, отточенными движениям тонких пальцев девица вплела в толстую светлую косу Марьи незатейливое украшение, которым всегда любят хвастаться меж собою девки после возвращения с ярмарки, и ободряюще подмигнула подруге. Ещё с ранних годин перед важным делом девицы всегда вплетали друг дружке в волосы ленточки иль какие другие тесёмочки, вкладывая в сей жест всю свою любовь и заботу. Кроме этого такие скромные подарки являлись и напоминанием о родном крае, ежели кто-то из девок по воле судьбы окажется вдали от отчего дома. Вот, порой такая тоска сердце охватит, так домой к папеньке с маменькой захочется, что впору волком выть, а тут и подарочек любой подруги как раз к месту. Глянешь на него, погладишь маленько, к сердцу прижмешь – и сразу все беды и тревоги улетучиваются, будто бы кто-то их прочь из души выметает, словно сор из избы.

Купеческая дочь с трепетом прикоснулась к широкой ленточке, давно подаренной Дарьей на Масленицу, и тоскливо улыбнулась уголками губ своему отражению в зеркале. В этот миг Марья не узнавала себя в стоящей перед нею статной, облаченной в роскошный наряд, худенькой красавице с соболиными бровями и большими синими очами. Увы, никакие дорогие одежды и шелка не могли скрыть всей горечи на душе у новоиспечённой невесты, готовой вот-вот выпорхнуть из родительского гнезда. После свадьбы дорога у нее будет одна: войти в дом неизвестного мужчины, которого обязана будет перед богом и перед людьми называть мужем и делить с ним брачное ложе. Казалось, за одну ночь из мало́й и неразумной девицы с извечной широкою улыбкою от уха до уха Марья превратилась в унылую старуху, тяготящуюся своею нелегкой судьбою. Ласковый блеск пропал из прекрасных глаз купеческой дочери, лик не освещался скромной смешинкой, отражающейся в глубоких прудах девичьих очей, а прежде розовые щеки тепериче побледнели.

Девушка так сильно увлеклась своим занятием, скользя взглядом по юному личику, что не заметила того, как за ее спиною тихонько скрипнула входная дверь, и кто-то быстро сошел по лестнице вниз. Обернувшись, Марья Петровна тяжко вздохнула, бросила последний прощальный взгляд на свою зеркальную сестрицу и, ухватив с подоконника плотную запону, поспешила спуститься в светлицу. На ходу юная Пшеницына убрала с лица выбившиеся из косы золотые прядки, норовившие то и дело показаться на свет божий, да поправила сарафан, чтобы прикрыть складками следы неосторожности во время умывания.

Названная матушка ее, Матрёна Григорьевна, по старой привычке расположилась у пузатого бока пышущей жаром печи с шитьем на коленях, еле слышно напевая себе под нос песню, знакомую каждой людине ещё с пелёнок. Песнь та была о привольной жизни: о густых непроходимых лесах, полных диковинных зверей, о топях да коварных кикиморах, о золотых ржаных полях, не знающих конца и края, о славных битвах, в коих храбрецы сложили головы ради спасения родного дома от вражеского племени. Заслышав скрип половиц под ногами дочери, женщина подняла голову от своего занятия и, поприветствовав ее коротким кивком, указала на место рядом с собою. Наряд Матрёны Григорьевны, никогда прежде не отличавшийся красочной игрой узоров, в этот день остался дожидаться подходящего часа в дубовом сундуке, равно как старые потрёпанные чёботы, место коих заняли аккуратные носатые сапожки. На теле супружницы купеческой красовался яркий темно-зеленый расписной сарафан, привезенный мужем две зимы тому назад, но так ни разу и не надетый, ибо не было повода сурьезного наряжаться, а в ушах блестели металлические тяжёлые серьги.

Как только дочь опустилась на скамью, устланную тонкой тканью, женщина ласково провела рукою по покрытой голове Марьи, коснулась бледными губами чистого лба. Девушка же в ответ припала устами к материнской руке и устремила очи к родительнице, стараясь не выдавать своей сердечной боли. Марья знала, как важен был для папеньки и маменьки этот брак, потому как от согласия жениха зависела не только жизнь их единственной дочери, но и успешная торговля с заграничными купцами, дозволение на которую дать мог только очень знатный человек. Молодая невеста не хотела омрачать счастье родителей, вызванное удачным родством и разрешением судьбы любимой дочери, а посему ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться их воле и поскорее отогнать от себя дурные мысли.

В голове у девушки невольно всплыли слова Даши, сказанные за умыванием:

"Глядишь, добрый это человек, коли сам Петр Давыдович его к себе в дом зовет."

" А ведь и верно; разве станет мне папенька зла желать и замуж выдавать за зверя истинного иль пьяницу запойного?"

Прокручивая эти слова, юная Пшеницына накрыла руку матери своею и заглянула в ее добрые серые очи.

– А где батюшка, матушка?

– Ясное дело где, – Матрёна Григорьевна отложила вязание в сторону, придвинулась к дочери, – готовит двор к приезду жениха, поди скоро и гусей перед дверьми выставит, лишь бы угодить гостю желанному да в лучшем свете себя выставить. Ей Богу дитё! Уж седины давно как головушку покрыли, а он все никак не угомонится. – мудрая женщина по-доброму усмехнулась и, поцеловав Марью в макушку, продолжила, – Ты бы сходила к отцу, проведала его, а заодно и воды из озерца набрала. Я по утру посылала туда Дуняшу с Глашей, да токмо затерялись они где-то, пустоголовые.

– Как скажешь, матушка.

Воодушевленно отозвалась Марья Петровна, обрадованная возможностью хоть немного развеяться на свежем воздухе по дороге к озеру. Однако, поймав на себе наигранно строгий взор любимой родительницы, тут же посерьезнела.

– Ступай, только наряд не запачкай, другого такого уж боле и не сыщем, а жениха дурно́ в сорочке встречать да и стыдно то. Да, и отца кликни: нужен он мне здесь.

Девица ещё раз поцеловала руку матушки и, едва не лопаясь от какого-то необъяснимого счастья, распирающего ее изнутри, опрометью выскочила из дома, чудом не сбив с ног старенькую кухарку на крыльце. Только после бесконечного потока слов извинений и помощи в поисках разбежавшихся кур, предназначенных для супа, Марья наконец отправилась к папеньке, успев в пылу охоты все же измазать край сарафана мокрою землёю. С досадою она оглядела предательское пятно и попыталась было его оттереть, но оно словно назло стало лишь больше и отчётливее.

«Ну вот отчего я такая неуклюжая?»

Девушка отворотила взор от испорченной одежи и, прищурившись от ярких солнечных лучей, принялась отыскивать глазами отца. Маменька ее правду говорила, когда сетовала на мужицкое желание гостю дорогому угодить - Петр Давыдович на самом деле устроил княжеский прием будущему родственнику. Тут тебе и ленты цветные атласные на деревьях, и венки из ромашек на столбах высотного забора, и девки-прислужницы, наряженные будто бы на собственные смотрины, и скатерти на столах парчовые, алою нитью расшитые. Красиво, что ж тут спорить; знает старый плут, чем нутро человеческое брать.

Хозяин же завидного дома расположился на крыльце и деловито оглядывал свои владения, покручивая черный густой ус. По виду Петра Давыдовича явственно видно было, что он сильно переживает по поводу предстоящей встречи с женихом, но из любви к жене да дочери виду не подаёт. Волнение его выражалось разве что в частом ворчании на девок, да суетном чесании бороды, а в остальном купец вольностей себе не позволял. Очень уж нужен ему был этот брак, открывающий двери в большой мир, посему и слабины выказать он не смел. Завидев знакомый силуэт дочери, мужчина добродушно улыбнулся ей и подозвал к себе, уступая место по левую руку от себя.

– Ну как, готова ты гостя дорогого встречать? – сказав это, Петр Давыдович оценивающе оглядел наряд Марьи, а затем довольно фыркнул в усы. – Ох и красивая ты у меня, Машка, ей Богу красивая!

– Готова, батюшка…

На слова отца девушка смущённо опустила синие очи в деревянный пол под собою и ухватилась за край одежды. Тревога перед судьбоносной встречей птицей забилась в сердце Марьи Петровны, тисками сдавила грудь и мешала собрать мысли воедино. Возможно, на душе у ней было бы спокойнее, ежели знала бы она жениха своего в лицо, а так – ни имени ей родительского избранника неведомо, ни лика, а она сиди да гадай, каков он, муж ее будущий. Верно люди мудрые сказывают: томление пуще неволи!

– Чего это ты головой поникла, голуба моя? – глава семейства хмуро сдвинул брови и приподнял милый лик дочери за подбородок, тут же вперившись в него проницательным взглядом. – Уж не удумала чего худого, Марья? Ты мне смотри, – он погрозил ей пальцем, словно уловив в поведении дочери что-то недоброе. – не смей даже и думать выкинуть что, когда жених приедет. Все давно уж решено, так что не противься и понравиться ему постарайся, дабы и мысли у него не возникло отказ нам дать.

– Знаю, батюшка, я сделаю все, что надобно. Можешь не беспокоиться ни о чем. – переборов в себе желание броситься в ноги отцу да умолять отказаться супротив ее воли выдавать замуж, Марья и утвердительно кивнула. – Я сейчас за водою на озеро схожу, а опосля допомогу девкам в доме. Ты же в избу ступай, матушка тебя позвать велела, видно помощь твоя ей сподобилась иль совет какой.

– Коль кличет, идти надобно. Сама знаешь, матушка наша во гневе страшна.

Мужчина заметно успокоился и даже расплылся в радостной улыбке; поправив тяжелый кафтан да покрепче затянув кушак, Петр Давыдович по-отечески поцеловал девушку в щеку и поспешил скрыться за дверьми терема. По старому опыту он знавал, что спокойная и рассудительная супружница его может и зверем лютым оборотиться, коли заставить ее долго ждать или словом неосторожным прогневить. Уж такая она у него: как кошка ласковая да в то же время как кобылица дика́я – с норовом.

Проводив батюшку взглядом, Марья Петровна решила долго с просьбой родительницы не затягивать и скорее исполнить ее наказ. Младая бабонька сошла вниз, зашла в амбар за ведрами да коромыслом и направилась к широкой дороге, ведущей прямиком на здешнее озеро, славное своею кристальною водою и рыбами такой величины, что самым заядлым рыбакам не снилось.

Путь до рощицы был неблизкий, но глазу приятный, ибо куда не глянь – все красота неописуемая перед путником расстилается: и луг широкий, богатый на ароматные цветы да травы лечебные, и молодые хрупкие березоньки с серьгами златыми на ветвях, и кони крепкие, лениво пасущиеся меж деревьями да мух толстых хвостами отгоняющие. Запахи трав да цветений, витающей в воздухе, кружили голову шибче любой выпивки, становясь спасением для любой, даже самой буйной души, посему как такой покой с первых же минут даровал, что и уходить отсюда уж ни за какие гроши больше не захочешь. Нетронутая дурной рукой природа будто бы напевала на ухо колыбельную, призывала лечь на мягкое степное покрывало, закрыть глаза и оставить позади все свои тяжкие думы, боле не об чем не переживая.

Под заливистое пение пташек Марья добралась до хрустального озера, в водной глади которого можно было увидеть всех его обитателей, выплывших погреться на солнышке. Сняв лапти, девица зажмурилась от прибрежной травы, что защекотала босы ноги, и остановилась у большого поросшего травою камня, подвернув подол сарафана от греха подальше. Вот уж чего-чего, а воды озёрной, богатой на тину, наряд ее точно не выдержит. Стянув с головы запону, Пшеницына ступила в прохладную воду и, вдохнув полной грудью, подставила лик солнечным лучам, пробивающимся сквозь кроны деревьев.

Неизвестно сколько она так простояла, на месте застыв аки изваяние каменное, только вот от занятия сего отвлёк девушку топот копыт конских позади нее да недовольное фырчание благородной животины. Вмиг Марья обернулась и от испуга дар речи потеряла, явно не ожидая повстречать здесь молодца заезжего. Мало кто из чужаков о месте этом знавал, оттого и присутствие здесь молодого всадника, разодетого в дорогие одежды, насторажило юную девушку. Слухи о непотребствах, учиняемых боярами и царевыми подчиненными близ Москвы, давно дошли до ушей жителей Переславля, давая пищу для размышлений девкам, падким на мужское внимание. Не ведая как повести себя с гостем, Марья застыла на месте, не сводя синих очей с всадника.

Резво соскочив с гнедого скакуна, незнакомец взял того под уздцы и немного склонил голову в бок, точно разглядывая девушку с головы до пят. Тяжёлый темный кафтан с большими серебряными пуговицами, достававший путнику до колен, высокие черные сапоги, коими даже мало кто из бояр похвалиться может, расшитый дивными узорами пояс, простые перстни на указательном и безымянном пальцах правой руки и такие же на большом и мизинце левой руки да знатная сабля, дожидающаяся своего часа на тонком кожаном ремне хозяина. Вид гостя буквально «кричал» о том, что перед нею стоит далеко не простой молодец, а, скорее всего, цельный боярский сын, отчего на душе у перепуганной девушки стало совсем худо.

" И чего ему надобно? Неужель дурное что замыслил?"

Марья Петровна сей же час закрыла ноги да сделала шаг назад, забираясь поглубже в воду, перед тем оглянувшись в поисках помощи. Увы, но в такой ранний час на озере редко кого можно было повстречать, ибо народ предпочитал воду набирать по вечеру, как роса выпадет, и путь до рощи свободен от глаза чужого станет. Чего греха таить, боялись бабы и девки лишний раз попадаться в мужские лапы, жадные до женских ласок, посему и осторожничали сверх того. Даже своих, переславских, и то стороной обходили от греха подальше, ведь не угадаешь никогда что в голове их творится: то милуют, целуют, а потом и силу свою показать могут так, что вовек не позабудешь.

Высокий( аршина два да вершков шесть) статный, удалой в плечах, но от природы малость худощавый младой мужчина с густою шапкою черных волос, редкою бородою да светлою кожею при иных обстоятельствах мог бы статься приятным Марье, но страх пересиливал в ней девичье любопытство и не позволял думать и о чем, кроме как поскорее убраться с его глаз долой. Проницательный взор темных карие очей не давал покоя девушке, будто бы пробираясь ей под кожу и прожигая нутро похлеще крутого кипятка. Внезапно пелена спала с глаз юной Пшеницыной, а щеки раскраснелись пуще, чем после прогулки на морозе. Поздно она поняла, что неприлично долго не сводила глаз с всадника, а грех ведь это большой: невесте просватанной на прочих мужиков заглядываться.

Впрочем, у гостя нежданного реакция Марьи вызвала лишь улыбку, как будто он наблюдал не за девушкой, а за ребятенком нашкодившим. Спрятав ее в усы, незнакомец решился-таки слово молвить:

– Слыхивал я, что края эти чудны́, да вот о том, что водянтихи здесь водятся и помыслить не мог.

Голос его оказался резким, громким, малость басистым, чем имел схожесть со звуком рога охотничьего, оттого-то и уху девушки непривычным. Статный молодец шагнул навстречу стоявшей в воде Марье и, отпустив коня пастись, протянул ей с берега руку.

– Что застыла, красна девица? Али в воде тебе спокойнее, нежели на землице родной?

Пшеницына непонимающе захлопала пушистыми темными ресницами, ясно давая понять, что не собирается вот так легко довериться незнакомцу. В ответ на его слова Марья шагнула в сторону и ещё раз поглядела на спокойное выражение лица молодца. Дивное дело, но она не чувствовала опасности, исходящей от него. Напротив, то была какая-то холодная решимость и полная уверенность в собственных помыслах, будто бы он заранее уж дал себе обет не сметь и думать ни о чем богопротивном подле юных невинных девушек.

– Не бойся меня, де́вица, я не трону тебя - слово даю. – заприметив недоверие во взоре девушки, незнакомец ступил в воду и в подтверждение своих слов запустил руку вовнутрь кафтана. В следующий же миг на свет божий он вынул деревянный крест нательный и, придерживая его одною рукою, сократил расстояние меж ним и Марьей ещё немного. – К невесте я еду повидать ее перед венчанием, потому и не обижу тебя, красавица, не по-Божьему это порядку. Ну хочешь, я прямо здесь тебе в том поклянусь! – юноша распрямился, крепче сжал крест и поднес его к устам, серьезно поглядев на купеческую дочь сверху вниз.

– Постой, боярин, – опомнившись, Марья протянула вперед руку и коснулась путника. – Не спеши клятвами раскидываться, чай не кости это. Вижу, правду говоришь, а крест-то убери от беды подальше. Верю я тебе.

От слов Пшеницыной тёмные очи незнакомца озарились необычным светом. Поспешил он вернуть оберег божий на место, следуя совету озёрной красавицы, и задержался взглядом на том месте, где все еще покоилась ладонь девушки. Даже чрез грубую ткань кафтана почувствовал он тепло от ее прикосновения, от которого все нутро его необъяснимо перевернулось с ног на голову, а у сердца стало так по-особенному жарко, что и слов не подобрать. А запах…каков был запах, запутавшийся в ее пшеничных густых кудрях до пояса! Пряный, травяной, мягкий, пьянящий пуще любого хмеля…

Из потока чувств его вырвал тихий оклик Марьи и почти неощутимое прикосновение маленьких пальцев к его сухой холодной ладони. Как в тумане он довел ее до берега и, собравшись с мыслями только когда девушка вернулась к воде с ведрами, отступил от нее. Терпеливо дождавшись, покуда ведра будут полны до краев, Дмитрий оторвал морду верного скакуна от сочной сентябрьской травы и собрался было запрыгнуть в седло, но вдруг с чего-то передумал. Быть может, причиной тому стало острое желание ещё хоть пару мгновений полюбоваться распрекрасною де́вицею, а может и стремление помочь ей с тяжёлой ношей, подъем наверх с которой явился Марье истинным испытанием. Так или иначе, но не смог он долго лицезреть тщетные попытки девушки забраться наверх, вследствие чего без лишних слов бросился ей на выручку. Пропустив мимо ушей слова о том, что она сама справится, и он может отправляться в путь дорогу с чистой душою, "боярин" шустро перехватил увесистые ведра с коромысла да пошел наверх.

Девушка покорно согласилась, забрала с камня скромную обувь, подняла с травы запону и, задаваясь вопросом: к чему это незнакомец проявляет о ней странную заботу, неслышно последовала за ним. Не будь у него невесты, Марья бы подумала, что делает он это из обычной юношеской спеси, дабы удаль свою показать. Однако ж, коли дело не в этом, то в чем?

Когда ноша коснулась полевой высокой травы под ногами, Дмитрий отряхнул штаны от колючего репейника, прицепившегося по пути, и свистом призвал верного жеребца, собираясь уж уезжать.

– Спасибо тебе, боярин, удружил; без помощи твоей я бы долго маялась. – Пшеницына коротко улыбнулась своему помощнику и, погрузив ведра на концы коромысла, положила его себе на плечи. – Доброго пути.

– И тебе того же, де́вица, береги себя.

Путник склонил голову в знак признательности, птицей взлетел в седло, подобрал покороче уздечку да послал гнедого скакуна прочь от девушки. Проехав всего-то ничего, Дмитрий осадил животину у первого же одиноко стоящего молодого дубочка и оборотился лицом к горизонту. Там, где кроны деревьев упирались в лазурный небосвод и птицы водили свой восхитительный хоровод под шепот осеннего ветра, по пыльной тропинке медленно вышагивала босая, златокурая озёрная красавица с синими, словно бурная весенняя реченька, очами.

***

К вечеру стены терема Петра Давыдовича пропитались ароматами расчудесных яств, приготовленных к приезду жениха, а прислуга была отправлена во двор или по домам под предлогом стеснительности невесты. Матушка же не отходила от поникшей дочери ни на шаг, все прихорашивая ее, приговаривая, какая она у них красавица, что другой такой никто и сыщет, ежели даже всю жизнь на то положит да давая советы как верно вести себя рядом с будущим мужем. Как бы Марья не старалась, все наказы Матрёны Григорьевны стремительно улетучивались из головы девушки семнадцати годин от роду, не оставляя после себя ничего, кроме пугающей пустоты. Страх и волнение перед скорой встречей с названным супругом спутывали мысли девушки и не позволяли ей даже на миг отвлечься от дурного предчувствия связанного с помолвкой. Коли прознает про то, кто она такова по роду своему, откажет, даже не взглянет. Не любит люд русский на них не похожих, ой как не любит! Пускай и оставили веру свою дети сынов богатырших, а узоры на теле обережьи осталися лишь в силу большой необходимости пред миром для них опасным, все ж не было доверия к ним. Зимы три назад знавали Марья с Дарьей одну младую телом ведунью, в свое время видавшую самого князя Василия Сергеевича, пра-прадеда Дмитрия Ивановича, из одного роду племени с нею и убитого будучи ясным молодцем, вероломными боярами Ярославскими по прошествии пятидесяти лет правления его. Так вот, по весне того далекого года, воротясь от ней, видали они, как топят мужики бабоньку ту в реке на огнем жгли по обвинении в падучести скота по всей земле Переславской. Ой как голосила она! Как взывала к людям, как молила о пощаде, как кричала, что ней ее вины в том несчастии, да не слушал ее никто...замолкла бедняжка у берега. Апосля сего стали побаиваться народу суеверного девоньки, да язык за зубами держать об происхождении своем.

***

Жених прибыл в купеческий дом с последними лучами солнца в сопровождении трёх человек, проследовавших следом на ним в избу.

Сумрак, встретивший новоприбывших путников в сенях, уступил место яркому свету от десятков восковых свечей, расставленных по углам самой просторной комнаты в доме. Иконы с изображениями святых величественно лицезрели свои владения с высоты узких полок, устланных мягкой бархатной тканью, освещаемые пламенем толстых свечей, длинные скамьи покоились вдоль стен, стол был накрыт по последнему слову гостеприимства, а три самые миленькие служанки, разодетые в дивные наряды, стояли позади хозяев дома, опустив головы в пол. Петр Давыдович первым нарушил повисшую тишину, выступив вперёд и поклонившись юному молодцу в пояс.

– Добро пожаловать в дом мой, гости милые! А тебе отдельная благодарность, Дмитрий Иваныч, порадовал ты дурня на старости лет: сам князь великий породниться с нами изволил! О таком подарке грех и мечтать!

Дмитрий в ответ коротко кивнул Петру Давыдовичу, уважительно положил руку на сердце, поклонился супруге хозяина жилища.

– И тебе спасибо, купец переславский, за приглашение к дверям дома родного. Дозволь отблагодарить тебя да жену твою дарами роскошными на добрую память.

С этими словами молодой царь московский обернулся к своим спутникам и жестом велел поставить перед супругами сундук увесистый. Резной красавец, украшенный камнями драгоценными да узорами дивными, а внутри до краев наполненный шубами на любой вкус, ожерельями и рублями серебряными, зажег в очах охотчего до наживы Петра Давыдовича жадный огонек. Это, несомненно, не могло не остаться без внимания наблюдательного князя. Очевидно, именно на алчность купца, известную всей Москве, он и рассчитывал, безошибочно посчитав, что за внушительную цену этот черт бессовестный и душу дьяволу продаст, было бы только на что менять. На беду иль на счастье, но с дочерью своею усатый старый прохиндей без промедления решил поступить также, с каждым годом запрашивая с желающих все бо́льшую цену за Марью.

Прежде чем Петр Давыдович успел дотронуться до крышки сундука, Дмитрий властным движением его остановил, положив ладонь на свое подношение.

– Обожди-ка, купец ро́дный, негоже гостей голодными с дороги оставлять. Ты вели за стол спутников моих усадить, вино подать, а после уж и на дары мои взглянешь.

– Разумеется, государь батюшка, как можно без застолья-то дела важные решать!? – мужчина быстро стушевался и отдернул руку от заветного сундука. – Садитесь к столу, гости дорогие, да поторапливайтесь, а то остынет все.

Разместив путников, Петр Давыдович пригласил князя Московского занять самое лучшее место, для него только приготовленное, а сам сел рядом с юным государем. Матрёна Григорьевна же проследовала в светёлку, перед этим отблагодарив и поклонившись гостям.

***

С приходом темноты стол ранее ломившийся от яств, знатно опустел, а охмелевшие московские путники нелепо развалились на стульях и в голос смеялись над шутками хозяина дома, подначивая друг дружку. Спутниками молодого князя были обычные дружинники, сменившие боевых товарищей Ивана Васильевича четыре года назад и по сей день ходившие во служении у нового князя великого. Трезв остался лишь жених, краем уха слушавший рассказ Петра Давыдовича о том, какую славную птицу подстрелил по весне, и как на базаре за нее хитрый торговец заплатил в два раза меньше, нежели полагалось. Мысли его никак не покидала девушка, повстречавшаяся на берегу озера по утру; лучи солнца, запутавшиеся в пшеничных волосах, нежный, но в то же время осторожный взгляд из-под темных ресниц, мягкая, словно чистый шелк, кожа, и мимолетная улыбка неведомой красавицы - все это настолько сильно запало в душу юного Дмитрия, что сердце болезненно сжималось от осознания необходимости женитьбы на другой. Однако, поймав себя на неподобающих человеку его положения думах, князь внутренне встряхнулся и, взъерошив черные, словно воронье оперение, волосы, повернулся к отцу невесты.

– Ну что, Петр Давыдович, пришло время и невесту показывать; нехорошо как-то получается: слухи об ней до самой Москвы дошли, а я даже и не видал ее вовсе. Можо, не так она и прекрасна, как ее описывают.

Мужчина, к слову, пивший исключительно из уважения к гостям, вытер с усов капли медовухи, оживился и дружески хлопнул государя по крепкому плечу, расплываясь в подобострастной улыбке.

– Твое слово - закон, князь великий, разве я могу тебе перечить? Коль просишь, хоть сейчас позову.

– Зови.

Купец кивнул и твердой походкой направился к дверям, ведущим в светёлку, где маленькими шагами ее мерила взволнованная Марья. Кокошник с очельем, украшенным изящным узором из мелкого жемчуга, подрагивал под собственным весом из-за перестука каблуков девушки по деревянному полу, а нежно-желтый сарафан в пол, обшитый белою нитью, развевался в разные стороны подобно молодым камышам на ветру. Длинные волосы ее согласно старому обычаю были убраны в одну косу, перевязанную двумя алыми лентами, лежавшую на левом плече. Извечная подружница ее, которой наказано сталось к приезду гостей носу из комнаты не высовывать, сидела рядом с матушкой Марьи Петровны и на пару с нею успокаивала невесту.

Как только входная дверь тихо скрипнула, все трое одновременно повернули головы к Петру Давыдовичу, пожирая его взглядом. Матрёна Григорьевна вопросительно повела покрытой головою в сторону раздававшихся голосов и приподнялась на месте.

– Ну что?

– Готовься мать, жених невесту просит. – купец пригладил черные усы и перевел гордый взгляд на дочь. – Ступай, Марья, твой черед гостю показаться.

Юная Пшеницына беспокойно посмотрела сначала на батюшку, потом и на матушку, начиная дрожать от страха, как осиновый листочек.

– Уже?

– Все ладно будет, Марья Петровна, не тревожься. – чуткая хрупкая Дарьюшка в раз подскочила к невесте и накрыла ее похолодевшие ладони своими. – А туточки, из-за двери буду за тобою приглядывать.

Марья согласно закивала в такт словам подруги, унимая предательскую дрожь в ногах и стараясь выровнять сбивчивое дыхание. Поддержка ее сталась кстати, превратившись в цельное спасение для сосватанной невесты, проведшей последние часы как на иголках. Сделав пару глубоких вдохов, Пшеницына подошла к старой, местами просевшей от влаги двери и нерешительно потянула ее на себя. Сразу за нею вышел из светлицы и Петр Давыдович, специально громко потоптавшись у порога.

Резкий свет на мгновение ослепил Марью, отчего она не сразу заприметила лица четверых гостей, разместившихся вокруг небольшого стола, а один из них и вовсе сидел так, что ничего кроме спины не было видно. Расправив сарафан, ясноокая красавица склонила голову перед замолчавшими трапезничающими и согнулась в плечах.

– Здравствуйте, гости дальние.

– Пожалуй, великий князь Московский, вот и дочь моя, Марья Петровна Пшеницына.

Сидевший спиною к дверям комнаты молодой человек неспешно повернулся на звук голоса, показавшегося Дмитрию подозрительно знакомым, и на ватных ногах поднялся с насиженного стула, возвышаясь над названной невестой. Внутри князя московского будто обдало крутым кипятком, как только он встретился взглядом с той самою девицею, пленившей его сердце на берегу глубокого озера. Да, это точно была она спору нет! Тот же смущённый взор синих глаз, те же маленькие ладони, сложенные впереди неким замком…тот же неповторимый сладкий аромат полевых трав.

Одним широким шагом молодой жених разорвал ничтожное расстояние, отделяющее его от Марьи Петровны, поравнялся с нею, склонил вниз голову и осторожно, как если бы дева создана была из чистого хрусталя, приподнял личико невесты.

– Вот, значит, ты какая, Марья Петровна Пшеницына…

Медленно, на одном глубоком выдохе мечтательно произнес имя избранницы своей юный князь Московский, растягивая его и будто бы пробуя звучание на слух. До этой судьбоносной встречи лишь раз он видал дочь известного купца переславского, когда она вместе с детьми знатными резвилася в снегу на Масленицу. Тогда уже забавная курносая девчушка с синими очами и большой дырявою улыбкою привлекла внимание юного княжича, не догадываясь даже, что когда-нибудь будет отдана в жены тихому и сурьезному наследнику московского трона. Пропал забавный, вздёрнутый вверх кончик носа девицы, лик обрёл аккуратные женские черты, кудри завились пуще прежнего, а взор огромных, как два чайных блюдца, глаз приобрел осознанность.

– Вот мы с тобою и повидались.

Несчастная девушка от неожиданности дар речи потеряла, будучи не в силах даже и взгляда потрясенного отвести. Могла ли она представить, что таинственным женихом ее, об котором так мало сказывали, все это время был сам князь великий? В иступлении Пшеницына приросла ногами к полу, не зная что ей делать: толи кланяться до земли Дмитрию Ивановичу, толи за спину батюшкину прятаться, от стыда краснея, что государя в нем не признала в первую же их встречу.

– Ну как? Хороша невеста?

Петр Давыдович обошел князя, остановился за левым плечом его да заискивающе улыбнулся.

– Хороша, купец переславский, ох как хороша…- отозвался Дмитрий, не сводя очей с Марьи Петровны. – Собирай дочь в путь-дорогу скорую; и так со свадьбою затянули.