Бедуинка поневоле

Глава 1. Москва. 29 декабря. Маша.

ПРОЛОГ

31 декабря. Пустыня.

Я никогда не думала, что песок может быть таким горячим. Он обжигал щеку, набивался в рот, скрипел на зубах. Но мне было плевать. Главное — не поднимать голову. Где-то справа, за барханом, снова ударила автоматная очередь. Сухая, страшная.

— Мама... — одними губами прошептала я. Но мамы рядом не было. Рядом был только ржавый пикап, запах гари и две бедуинки в черном, похожие на ворон...

29 декабря. Москва.

Этот Новый год должен был стать идеальным. Прямо как в рекламе, где все улыбаются, зубы сверкают, белее снега, а на заднем плане играет «Jingle Bells», только в нашем случае вместо елок планировались пальмы, а вместо оленей — верблюды.

Мы летим в Египет. Наконец-то. Впервые в жизни встречать бой курантов не под оливье (или чего там еще строгают тазами под новый год?) и доставшую всех «Иронию судьбы», а под шум прибоя.

Да, кстати. Я - Маша. Просто Маша, без медведя. Мне двенадцать, но я всем говорю, что почти тринадцать. Или просто тринадцать. Под настроение. Это звучит круче, согласитесь? Тринадцать — это уже считай подросток, это права, это статус. А двенадцать — ну такое… То ли еще ребенок, то ли уже нет… Но всерьез никто не воспринимает. Еще у меня есть брат Сашка, ему пять, и он тот еще жук (короед), и родители — мама Аня и папа Денис. В сумме — семья Кузнецовых, готовая к высадке на африканский континент.

Утро началось не с кофе. Мама подорвалась еще до рассвета. Я, понятное дело, досматривала десятый сон, но акустика в наших панельках отличная. Слышно всё. Сон у мамы выключился, видимо, по щелчку. Глаза открыла — и всё, процессор заработал на полную мощность. Мысли в её голове не текли, они толкались. Всё взяли? Ничего не забыли? Паспорта, свидетельства, доверенности? Аптечка? (Наша аптечка больше чемодана, если что). Она и ночью вставала. Я слышала. Скрип половицы. Шлёп-шлёп тапочки. Щелчок выключателя. Шелест файлов с документами. Нервы.

Папа, разумеется, спал. У него дар. Суперспособность. Завидую даже. Он умеет спать с таким лицом, как будто в мире вообще нет проблем. Или они есть, но где-то в другой галактике, и решают их джедаи, а не он. Маму это бесило. Страшно бесило. Она нервничала за всех сразу, за всю популяцию Кузнецовых, и этот крест, который она тащила в одиночку, уже начал натирать плечи.

Что до поездки, то решили всё давно. Еще в далеком сентябре. Москва тогда резко превратилась в мокрую серую губку. Дожди зарядили недели на две. Солнце ушло в отпуск. Родители сидели на кухне, пили чай под монотонный шум дождя и считали на калькуляторе (да, кто-то ими еще пользуется). Потом папа отодвинул чашку и сказал своё веское слово: — Всё. Хватит. Зимой в городе делать нечего. Темно, грязно, грустно. На даче — еще хуже.

Мы с Сашкой идею поддержали обеими руками. Ну, Сашка просто прыгал и кричал «ура! Море!», а я подошла к вопросу прагматично. Дача — тоска зелёная. Это медицинский факт. Было бы мне пять, как Сашке, то не вопрос. Всё круто. Снег. Ёлка во дворе – наряжай, не хочу. Сугробы высотой с папу. А сейчас? Подруг нет — все в городе. Интернет еле-еле тянет. Иногда на ту же ёлку надо лезть, чтобы поймать. Развлечений — ноль. Только тишина, валенки, ну и бесконечные партии в настолки с братом.

Нет, ну Сашка немного подрос, конечно, но играть с ним — то еще удовольствие. Час — еще куда ни шло. Два — уже подвиг. А потом он начинает ныть, мухлевать или просто разбрасывать фишки. А в Египте — аниматоры. Гениальное изобретение человечества, я считаю. Специальные люди, которым платят деньги, чтобы они забирали мелких монстров, пока нормальные люди отдыхают. Памятник бы тому, кто это придумал.

Самолёт у нас только вечером, но расслабляться никто не собирался. В аэропорту нужно быть за три часа (мама хотела бы за пять, я точно знаю), а до этого — куча дел. Собрать последние вещи — зарядки, зубные щетки, любимую Сашкину машинку, без которой он устроит апокалипсис местного масштаба. Отвезти собаку на передержку. Накормить всех, чтобы не ныли.

Короче, у мамы в голове был классический Винни-Пух и день забот. Только вместо Пятачка и Кролика — мы с папой.

Началось всё с папы. Мама начала его расталкивать, чуть ли не пинками, требуя немедленно встать и выгулять пса. Я слышала через стенку, как он стонал. Открыл глаза, посмотрел на неё, как на врага народа, — мол, женщина, ты чего? Ты вообще в курсе, который час? Дай поспать! Всем своим видом он показывал, какая она жестокая мучительница (домомучительница), прервавшая его свидание с подушкой.

Мама на это только пожала плечами. Мол, не нравится — вставай сам, проверяй билеты, пакуй чемоданы, ищи Сашкины плавки, поднимай детей… А я лягу и посплю. Логика железная. Папа что-то буркнул, почесал затылок и поплелся в коридор, шаркая тапками. Собака, кстати, тоже была не в восторге — кому охота тащиться на мороз в такую рань?

Потом пришли за нами. «Самый сложный этап», как выражается папа. Я люблю спать. Это мое призвание. Единственное, что у меня получается профессионально. Сашка — такой же.

— Рота, подъём! — Мамин голос. Бодрость, от которой сводит зубы. Особенно с утра.

— Маша! Саша! Я зарылась носом в подушку. Сделала вид, что я — часть ландшафта. Элемент декора.

— Мааам… — заныл мелкий. Начались торги. — Ну еще две минуточки… ну секундочку… — Самолет не маршрутка, — отрезала мама. Одеяло улетело в сторону. — Хочешь остаться здесь? В сугробах? Аргумент убойный. Сашка сел. Взъерошенный, несчастный… Воробей, которого контузило взрывной волной. Я приоткрыла один глаз. Темно. Холодно. Но где-то там — море. Теплое. Соленое. Настоящее!

— Встаю, — буркнула я.

Вот так и начался этот день. Это было то еще утро.

В итоге с постелей нас подняли не лаской, а домкратом маминого голоса. Завтрак прошел под аккомпанемент легкого, но бодрящего скандала. Кто-то не хотел кашу, кто-то (я) не мог найти резинку для волос, а кто-то (мама) пытался одновременно варить кофе, искать страховку и воспитывать нас всех оптом и в розницу. Если ад существует, то он выглядит как кухня семьи Кузнецовых за десять часов до вылета.

В итоге папу выставили за дверь вместе с псом. Ему предстояла миссия: отвезти нашего лохматого друга на передержку. Мама называла это место «собачьим домом отдыха», но по глазам пса было видно: он подозревает, что его сдают в тюрьму строгого режима. Папа, судя по выражению лица, с удовольствием остался бы в том «доме отдыха» вместе с собакой, лишь бы не участвовать в финальной стадии сборов.

Как только за ними захлопнулась дверь, я сделала единственно верный тактический ход: растворилась в тумане. Или ушла в астрал. А если точнее - юркнула в свою комнату (ну почти свою, так-то она на двоих с Сашкой) и закрыла дверь. Щелчок замка в такие моменты звучит как музыка.

Я нырнула в кресло и нажала кнопку питания. Компьютер загудел, зашуршали кулеры, приветствуя свою королеву.

Надо кое-что прояснить. Я не то чтобы дикарка. У меня есть подруги, честно. Ну, как подруги... Мама говорит, что «это не дружба, а так, одно название», и, наверное, она права. Мы не ходим друг к другу в гости, не плетем косички и не секретничаем до утра. С тех пор, как я выклянчила у родителей этот мощный системник (это была долгая осада, достойная учебников истории), реальный мир как-то... потускнел.

Зачем гулять по слякоти, если можно зарейдить данж? Зачем слушать сплетни Маринки из 6-го «Б», если в дискорде меня ждут ребята, с которыми мы вчера тащили катку?

Я влетала домой из школы, скидывала куртку (иногда прямо на пол, каюсь) и падала в кресло. Мама устраивала сцены. О, эти сцены! «Ты одичаешь», «выйди на воздух», «у тебя глаза на лоб полезут».

Кстати, про глаза. Это была моя больная тема номер один.

Зрение садилось. Я это чувствовала, но партизанила до последнего. Щурилась, угадывала номера автобусов по цвету пятна, в школе списывала с доски интуитивно. Но маму не проведешь. Она потащила меня к окулисту, и там мой блеф рассыпался. Таблица с буквами предательски расплылась уже на третьей строке.

Врач заикнулся про очки. Я посмотрела на него так, что он, кажется, сам захотел надеть очки, чтобы спрятаться. Носить окуляры? Мне? В двенадцать лет? Ну уж нет. Я лучше буду на ощупь ходить и углы сшибать. Мама, слава богу, не давила. Она понимала: девочка-подросток в очках — это трагедия масштаба Шекспира. Линзы — еще куда ни шло, но очки — только через мой труп.

Вторая причина маминых истерик — школа. Тут тоже всё было... не очень. Сильно не очень. Скажем так, график моей успеваемости напоминал траекторию подбитого самолета. Вниз, вниз и еще раз вниз.

Я просто забила.

Ну скучно же! История — тоска. Математика — мрак. Маме приходилось чуть ли не под конвоем усаживать меня за уроки. В ход шли угрозы: «Заберу шнур от компа», «Поменяю пароль на вай-фай». Пока ещё действовало (правда всё хуже и хуже), но я уже чувствовала, как во мне растет тот самый «переходный возраст», о котором пишут в умных книжках. Это когда тебе говорят «надо», а ты такая думаешь: «не хочу», и ничего не можешь с этим поделать.

За дверью послышался звон посуды и бубнеж телевизора. Это Сашка кушать соизволит.

Брату пока везет — он маленький ещё. Его единственная обязанность — быть милым и не убиться. Хотя и у него бывают заскоки. Ну, а как без этого? Сегодня, например, он заявил, что кашу будет есть только при условии включенных мультиков. Мама, у которой нервы были натянуты, как струны на гитаре, махнула рукой.

Пусть ест. Главное, чтобы молчал и не путался под ногами.

Я натянула наушники. До выезда оставалось еще время. Можно успеть проверить почту и, может быть, даже запустить игру. Пока мама не вспомнит, что у меня рюкзак до сих пор не собран.

Вообще, день, когда родителей угораздило принести из роддома этот сверток, стал точкой бифуркации в моей жизни. И график пошел, прямо скажем, по нисходящей. Я потом часто вспоминала сцену из какого-то старого фильма, где мальчик пишет письмо Деду Морозу: «Дедушка Мороз, в прошлом году я просил у тебя конструктор «Лего», а ты, наверное, ошибся и подарил мне маленькую сестрёнку. Сейчас мне уже ничего от тебя не нужно, пожалуйста, только забери её обратно».

Сашка оказался «бракованной» версией ребенка. Он не спал. Он не плакал — он орал. Орал так, словно его резали на куски тупым ножом, причем круглосуточно. Колики, сыпь, зубы, снова колики… Понятно, что весь ресурс родительского внимания — тот самый канал, который раньше был выделен только мне, — переключился на этот черный ящик. Мама превратилась в оголенный нерв. Тронь — убьет током.

Папа выбрал тактику страуса, но с поправкой на цифровую эру. Он всё глубже закапывался в работу, а дома переходил в режим «невидимки» — прятался за монитором, за экраном смартфона, за газетой (хотя кто сейчас читает газеты?). Он вроде бы физически присутствовал на карте, текстура была на месте, но пинг до него был такой, что проще не связываться. Тайм-аут соединения.

А меня назначили на должность штатной няньки. Только без зарплаты и соцпакета.

— Маш, посиди. Маш, покачай. Маш, развлеки.

Я отбивалась. Я строила баррикады из наушников и закрытых дверей. Но у мамы был чит-код под названием «настойчивость», помноженный на «я же не разорвусь». Открутиться не удавалось. Нет, брата я любила. Честно. Где-то глубоко в душе, очень глубоко. Но любить его на расстоянии было бы куда проще, чем когда я пытаюсь скомпилировать код, а он виснет на руке с воплем: «Поиграй в машинки!» Или, когда мама выпихивала нас на детскую площадку, где я должна была два часа мерзнуть и следить, чтобы этот камикадзе не свернул шею на горке или не лизнул качели.

Разделение труда у родителей было простым, как три копейки. Папа считал, что раз он принес мамонта (то есть зарплату), то его квест выполнен. Как просто, да? Все довольны, всем спасибо, папа отдыхать изволит. Его не трогать. А то, что мамонта надо разделать, приготовить и убрать пещеру — это уже не его проблемы.

На работу он уходил примерно в семь. Возвращался к одиннадцати. Бывало даже позже, когда мы уже спали. В выходные над ним висел знак «Не влезай — убьет», потому что папа восстанавливал силы после тяжелой трудовой недели. В итоге мама тянула этот воз одна, скрипя зубами и теряя остатки оптимизма.

Я смотрела в погасший монитор. В черном зеркале отражалась взлохмаченная девчонка, которой совершенно, ну вот ни капельки не хотелось ни в какой Египет.

В сентябре это казалось хорошей идеей. Море, солнце, «ол инклюзив». Но сентябрьская Маша была глупой и наивной девчонкой. Декабрьская Маша поумнела и открыла для себя Python, со всеми вытекающими.

Я только-только начала въезжать в тему. Курс оказался сложным, но затянуло так, что я поесть частенько забывала. Я сидела ночами, пока мама не начинала орать, разбираясь с синтаксисом, а неделю назад вообще совершила прорыв — развернула локально свежую модельку ИИ. Не ту фигню, что в браузере, а свою, на своем собственном компе. Я аж светилась от гордости! Она работала криво, жрала память, как не в себя, но работала же! У меня руки чесались экспериментировать, тестировать, допиливать, снова тестировать, писать промпты и всё такое...

И вот теперь — стоп. Shut down.

Бросить всё на неделю? Ради чего? Ради того, чтобы жариться на солнце и смотреть на песок? Для меня это, как поставить жизнь на паузу.

Но хуже всего было другое. Предательство пришло, откуда не ждали.

— Ноутбук не берешь, — отрезала мама вчера вечером.

— Почему?! — взвыла я.

— Потому что едем отдыхать. Отдохнешь в кои-то веки от своего компьютера. Иначе глаза испортишь окончательно.

«Отдохнешь от компьютера». Как же меня бесит эта фраза. Взрослые почему-то уверены, что компьютер — это токарный станок, от которого нужно отдыхать. Они не понимают, что для меня это окно в мир, это инструмент, это... да это моя жизнь, в конце концов!

Спорить было бесполезно. Логика тут не работала. Значит, неделю я буду овощем. Придется деградировать в YouTube с телефона.

Единственная маленькая победа — eSIM. Папа долго ворчал, что двадцать евро за интернет — это грабеж среди бела дня. Можно подумать, мы последние деньги на хлеб наскребаем. Он нормально зарабатывает, но иногда у него включается режим Скруджа Макдака.

Я уже приготовилась закатить глаза и смириться с тем, что буду ловить дрянной отельный Wi-Fi в лобби, но тут вмешалась мама.

— Денис, прекрати, — сказала она тихо, но так, что папа поперхнулся. — Ребенку нужен интернет. Купи.

В последнее время с мамой что-то происходило. Она стала... жестче. Раньше она сглаживала углы, молчала, когда папа бурчал. А теперь всё чаще огрызалась. Вроде бы по мелочам, вроде бы тихо, но в воздухе висело напряжение, как перед грозой, когда озон уже чувствуется, а грома еще нет.

Я прекрасно видела, как она хмурится, глядя на него. Как поджимает губы. Причин я пока не понимала (возможно в силу возраста) — дома всё было как обычно, тот же быт, та же рутина. Но мой внутренний датчик тревоги, тот самый, что обычно молчит, начал мигать красным.

Что-то в системе семьи Кузнецовых сбоило. И поездка в Египет, кажется, должна была стать либо патчем, исправляющим ошибки, либо окончательным крашем системы.

Дверь в мою комнату внезапно распахнулась — мама влетела без стука, как всегда. Сколько раз я просила её сначала хотя бы постучать, но ей похоже на это было глубоко пофиг.

— Машка! — крикнула она с порога. — Ты собрала рюкзак?

Я зависла с руками на клавиатуре. Перед глазами сразу всплыл мой почти пустой рюкзак в углу. Я про него, конечно, благополучно забыла.

— Эм… мам… я сейчас… — пробормотала я, краснея и стараясь не встречаться с ней глазами.

Мама мгновенно побагровела.

— Маша, ну сколько можно? Почему я опять должна обо всём думать? Ты уже не маленькая. Сама должна помнить, что брать, сама собирать! Ты на часы смотрела? Или опять так уткнулась в компьютер, что забыла обо всём на свете? Через полтора часа нам ехать в аэропорт!

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что в шкафу тихо звякнули вешалки. Похоже, настроение у мамы действительно было хуже некуда. И почему-то мне было не только стыдно, но и немного жалко её: она бегала, собирала всех нас по кусочкам, а я… сидела здесь и думала о нейросетях.

Я вздохнула и украдкой посмотрела на телефон. Папа уехал отвозить собаку уже два часа назад и до сих пор не вернулся, хотя обычно дорога туда-обратно занимала от силы минут сорок. Я тяжело выдохнула. Может, дело не во мне? Может, это она так злится из-за папы? Я пожала плечами. Иногда кажется, что эти взрослые живут в каком-то своём отдельном мире. Они там о чём-то переживают, злятся, чего-то боятся, но детям об этом никогда не рассказывают. А мы сидим рядом и гадаем по обрывкам фраз, что у них там внутри творится.

Минут через тридцать дверь в коридоре хлопнула — папа наконец вернулся. Сквозь закрытую дверь своей комнаты я слышала его приглушённое бормотание: что-то про гаишников, про то, что его задержали, долго что-то там выясняли…

Даже я не особо в это поверила, что уж говорить о маме. И, как бы в подтверждение моих мыслей, буквально через пару минут грянул скандал. Мамин голос эхом разносился по коридору:

— Денис, ты безответственный, ты вообще ни о чём не думаешь! Мы так могли в аэропорт опоздать!

И ещё много всего в таком же стиле.

Я закатила глаза, надела наушники и включила музыку погромче, чтобы не слушать это шоу. Написала подругам в телеграм: «Скоро выезжаем. Буду на связи, если интернет не подведёт».

Потом с тяжёлым вздохом выключила компьютер. Провела ладонью по корпусу, как будто гладила живое существо.

— Я скоро вернусь, — прошептала я скорее себе и пошла наконец собирать рюкзак, который смотрел на меня из угла с немым укором.

Он был наполовину полный или наполовину пустой? Ни то, ни другое. Он был почти пустой. Так… Что мне надо? В рюкзак полетели пара футболок, купальник, шорты и книга. Бумажная. Прикол… Кто их сейчас вообще читает. Но это была мамина идея: «Раз уж мы едем без ноутбука, возьми хоть что-нибудь почитать, а то одичаешь там окончательно». Ладно. Окей. Против лома нет приёма. Я выбрала толстый томик фантастики. Ну не любовные же романы читать? А так, если уж страдать в реальном мире, то хоть будет возможность сбежать в выдуманный.

В комнату заглянула мама. На этот раз не ворвалась, а именно заглянула — на секунду.

— Зарядку взяла? Пауэрбанк? Наушники?

— Взяла, мам.

— Точно? Не как в прошлый раз на дачу?

— Точно.

Она скользнула взглядом по моему погасшему монитору. В её глазах читалось желание лично выдернуть шнур из розетки. Ну просто, для гарантии. Но она сдержалась.

— Через полчаса такси. Так… одевайся шустрее. И проследи, чтобы брат твой тёплые штаны надел, а то он опять в одних колготках бежать собирается. Дверь закрылась. Я выдохнула.

Сборы — это всегда маленькая война. Сначала ты воюешь с вещами, которые не хотят влезать в сумку, потом со временем, которое почему-то начинает течь в два раза быстрее, а в конце — с собственной семьёй.

Когда все наконец были в сборе, мы, как всегда, по старой семейной традиции на минуту присели «на дорожку» в прихожей — эта традиция всегда казалась мне чем-то из давно забытого прошлого. Мама садится как будто всерьёз верит, что это помогает. Папа — потому что так надо. Я — чтобы не слушать потом лекции. Сидим пару секунд, молчим, поднимаемся. Ритуал выполнен.

В лифте мы ехали молча. Сашка пытался ковырять пальцем кнопку первого этажа, папа хмуро смотрел в зеркало, проверяя, не забыл ли он побриться (забыл, конечно, но сейчас это уже не имело значения), а мама пересчитывала чемоданы глазами. Раз, два, три... Вроде всё на месте.

На улице Москва прощалась с нами своим фирменным серым небом и мелкой, колючей крупой, которая сыпалась сверху. То ли дождь, то ли снег… Так, ледяная перхоть.

Приятный сюрприз - такси уже ждало у подъезда. Видавший виды жёлтый минивэн, покрытый грязью по самые окна. Водитель, смуглый мужик с хитрыми глазами, нехотя вылез из своей колымаги и молча открыл багажник. Папа начал загружать чемоданы, играя в свой любимый тетрис. Так… Этот сюда. Этот боком... Ай, зараза не влезает. Сумку сверху.

Я плюхнулась на заднее сиденье. Прижалась лбом к холодному стеклу. Сашку усадили рядом, и он тут же начал возить варежкой по запотевшему окну, рисуя каракули. Хорошо ему.

— Ну, с Богом, — выдохнула мама, усаживаясь впереди.

Машина тронулась.

Мы пробирались сквозь пробки на МКАДе. Повезло, как утопленникам. Ну а чего мы хотели? Пятница. Вечер. Пара дней до Нового Года. Красные огни впереди, белые фары в зеркалах. Бесконечный поток машин, все спешат куда-то. Кто-то, как мы, к тёплым морям, греть пузо под пальмами, ну а кто-то торопился домой, в тепло. Салатики, телевизор, стандартный предновогодний набор.

Я смотрела на этот поток и думала о родителях. В машине повисла тишина — та самая, неуютная, плотная, которую хоть ножом режь. Меня это пугало. Реально пугало. Мама уткнулась в телефон. Наверняка в сотый раз билеты проверяла. Папа сжимал ручку над дверью так, будто хотел её оторвать.

Они даже не разговаривали. Раньше, когда мы куда-то ехали, они обсуждали маршрут, шутили, спорили, какую музыку включить. А теперь каждый сидел в своём коконе.

Мне вдруг стало страшно. Не так, как бывает перед контрольной или когда идёшь к зубному. А по-другому. Глухо, тоскливо. Как будто мы едем не в отпуск, а... не знаю. В какую-то точку невозврата.

— Саш, перестань, — одернула я брата, который начал пинать спинку папиного кресла.

— Не перестану! — радостно сообщил он.

— Перестань, а то Дед Мороз тебе вместо подарков принесёт какашки.

Сашка задумался. Аргумент был весомый. Пинаться он перестал, зато начал тихонько гудеть, изображая мотор самолёта.

— До аэропорта час сорок, — сообщил водитель, заглянув в навигатор. — Стоим бордово. Все походу в аэропорт ломанулись.

Папа только тяжело вздохнул.

— Успеем, — сказала мама, не поворачивая головы. — Мы с запасом вышли.

«Мы». Это слово прозвучало как-то механически. По привычке. А есть ли ещё эти «мы»? Или так уже, видимость одна?

Я достала телефон, воткнула наушники и включила музыку погромче. Хотелось заглушить этот шум машины, шуршание шин и, главное, эту тяжелую тишину между родителями. Пусть лучше в ушах долбят барабаны, чем слушать, как молчат два человека, которые когда-то любили друг друга больше всех на свете.

А может, мне просто кажется? Может, я накручиваю себя, как говорят взрослые? Переходный возраст, гормоны, все дела... Может, они просто устали?

Хотелось бы верить. Но мой внутренний голос — тот самый вредный, циничный голос, который обычно комментирует мои неудачи в коде, — шептал: «Не-а. Тут баг системный. И перезагрузкой его не вылечить».

Аэропорт Шереметьево — это такое специальное место, где время сначала сжимается в тугую пружину, а потом лопается и растекается липкой скукой.

Мы опоздали везде, где только могли, и не опоздали нигде. Парадокс достойный Эйнштейна. Как минимум.

Сначала мы сломя голову бежали, так что у меня чуть колёсико от чемодана не отвалилось. Потом стояли в бесконечной очереди на регистрацию, похожей на гигантскую сонную змею. Потом такая же на паспортный контроль, где женщина в форме смотрела на меня так, как будто я лично планирую вывезти государственную тайну в заднем кармане джинсов. В итоге в бизнес-зал идти смысла уже не было. До посадки оставалось минут двадцать или около того — тот самый промежуток времени, когда кофе пить уже поздно, а идти к гейту ещё рано.

Сашка ныл. Он хотел пить, писать, мультик и домой. Одновременно.

Родители переругивались. Вяло, сквозь зубы, но с тем особым мастерством, которое приходит после пятнадцати лет брака.

Я нашла свободное кресло подальше от эпицентра семейной бури и практически с разбегу плюхнулась в него. Ай… ну и кто, интересно, проектирует эти пыточные инструменты для спины? Потом же болеть всё будет. Достала телефон. Как раз пришло сообщение от Светки: «Ну чё, вылетели?». Начала быстро набирать ответ. Интересно, и какой же смайлик сможет лучше всего передать всю гамму моих ощущений от начала «лучшего отдыха в жизни»?

У гейта уже толпился народ. Посадка еще даже не началась, девушки за стойкой только-только включали компьютеры, а наши люди уже выстроились в очередь. Я никогда этого не понимала. Ну почему взрослым всегда кажется, что самолёт улетит без них? Или что им не хватит места? Билеты же с номерами кресел. Это не электричка до дачи, где кто успел, тот и сел. Но нет, стоят. Упорно. Сумки в руках, куртки в обнимку, лица напряженные, как будто к штурму готовятся.

Папа с Сашкой тоже влились в эту толпу. А мама отделилась от них и направилась ко мне.

Я даже не напряглась. Ну, идет и идет. Может, воды хочет предложить.

Она подошла вплотную. Я подняла глаза и осеклась. Лицо у мамы было каменным, губы сжаты в тонкую линию. Казалось бы, всё идет по плану, рейс вовремя, мы в «чистой зоне», выдохни ты уже. Но она выглядела так, будто я только что сожгла её паспорт.

— Сколько раз тебе повторять? — сказала он тихим голосом, но у меня от него почему-то мурашки по коже побежали. — Хватит всё время сидеть в телефоне!

Я опешила. Вокруг сотни людей, и каждый второй — в телефоне. Да нет, куда там каждый второй. Каждый первый!

— Мам, я просто...

— Хочешь ослепнуть? — перебила она, повышая голос. — Ты вообще окружающий мир видишь? Или только этот экран? Отдай телефон! В Египте я его в сейф уберу. Ты у меня его там будешь по часам получать, как лекарство!

Это было настолько нелепо и несправедливо, что я даже не нашла слов. Да и что тут говорить? Просто молча сунула смартфон в карман худи. Типа, убрала, довольна? Я не хотела устраивать сцену. Только не здесь. Не на глазах у всей очереди.

Но моё молчание сработало как детонатор.

— Значит, ты еще и огрызаешься? — процедила она.

— Я вообще молчу!

Мама сделала шаг вперед, резко, без предупреждения сунула руку мне в карман. Я дернулась, но она уже выхватила гаджет и швырнула его в свою бездонную сумку.

Я открыла рот от возмущения. Воздух набрала, а выдохнуть не успела. Мамина ладонь коротко и жестко прилетела мне по затылку. Не сильно, нет. Искры из глаз не посыпались. Но было в этом что-то унизительное, гадкое. Как щенка, который нагадил на ковер.

А она просто развернулась и молча вернулась к папе и Сашке в очередь.

Я осталась сидеть. Глаза щипало. И даже не от слез — я не собиралась реветь при людях, еще чего, — а от жгучего непонимания. Что это было? Откуда этот взрыв на ровном месте?

Объявили посадку. Толпа двинулась к гейту, как стадо зомби на запах мозгов.

Я встала и поплелась следом, глядя в пол. Мама оглянулась, увидела, что я иду, и тяжело вздохнула. Плечи у неё немного опустились. Видимо, накрыло «откатом» — она понимала, что перегнула. Что сорвалась. Но извиняться она не будет, я знала. Взрослые редко извиняются, когда они не правы. Они предпочитают делать вид, что ничего не случилось.

Но больше всего бесило другое. Папа.

Он стоял в очереди, держа Сашку за руку, и... пялился в свой телефон. Он листал ленту новостей или проверял рабочую почту, полностью отключившись от реальности. Он ничего не видел. Ни маминого крика, ни того, как она рылась у меня в кармане, ни подзатыльника. А может, видел и просто решил не вмешиваться? «Моя хата с краю, я в домике».

Я смотрела на его сутулую спину в пуховике и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Он мог бы заступиться. Мог бы сказать: «Аня, успокойся». Мог бы просто подойти и разрядить обстановку шуткой. Но ему было всё равно. Ему было настолько наплевать на наши разборки, что он даже голову не повернул.

Мы вошли в «рукав» — длинный гулкий коридор, ведущий в самолет. Сашка прыгал, что-то напевая про море. Он был единственным счастливым человеком в этой компании. А я шла и думала, что если отпуск начинается так, то страшно представить, чем он закончится.

Мысли о море и солнце выветрились. Осталось только чувство жгучей обиды и пустой карман, в котором фантомно вибрировал отобранный телефон.

Полёт — это маленькая жизнь, только очень скучная и в замкнутом пространстве. Особенно когда тебя лишили главного средства связи с внешним миром. Так что в моём случае – маленькая смерть.

Четыре с половиной часа. Вроде не так много, но мне показались вечностью. Время просто издевалось надо мной: я специально долго не смотрела на часы, думала, что там час прошел, может полтора даже. Но нет. Куда там! Оказалось, прошло всего пять минут. Это что? Прикол такой? А телефон мой так и лежал в маминой сумке, где-то между паспортами и влажными салфетками. Просить его обратно? Ну уж нет. Гордость она штука такая. Нерациональная, но мощная. Я лучше буду сверлить взглядом обшивку кресла, чем унижаться.

В голове крутилась одна и та же заезженная пластинка: «За что? Ну чего я такого сделала?».

Я перебирала события последних часов, буквально по крупицам. Ничего криминального. Не хамила (до момента отъема телефона), не ныла, рюкзак собрала. Мама просто сорвалась. Сбросила напряжение, как лишний пар из котла, и, по закону подлости, ошпарила именно меня. Может, из-за папы. Может, просто нервы. Но от понимания этого легче не становилось. Внутри ворочался колючий комок обиды.

Родители спали. Устроились удобно, откинули спинки (насколько это позволяет «эконом», то есть сантиметров на пять) и синхронно посапывали. Папа даже слегка всхрапывал на выдохе. Идиллия, блин. Единственный момент за день, когда они действовали слаженно.

А я сидела, уставившись в спинку переднего кресла, где была наклеена инструкция по безопасности. Человечки на картинках радостно надували жилеты и скатывались по надувным трапам. Им было весело. Мне — нет. Книгу читать не хотелось, спать — тоже. Оставалось только гонять мрачные мысли и злиться на несправедливость мироздания.

Но когда пилот объявил снижение, и самолет начал проваливаться в воздушные ямы, злость немного отступила. Уши заложило.

Я посмотрела в иллюминатор. Там, внизу, вместо привычной серо-белой московской каши была желтизна. Песок. Горы. И синее-синее море. Я выдохнула.

Зиму я ненавидела всей душой. Холод, темнота, пять слоев одежды, из-под которых всё равно где-то поддувает. Я — растение теплолюбивое. И, глядя на этот солнечный пейзаж внизу, я впервые подумала: а может, идея не такая уж и провальная? Новый год без оливье, зато без пуховика.

Родители зашевелились, когда шасси коснулись полосы. Люди захлопали — дурацкая традиция, словно пилот не работу свою делал, а чудо совершил.

— Маш, ты в туалет не хочешь? — Мамин голос звучал буднично, но с ноткой... заискивания, что ли? — Сейчас уже выходить, потом в терминале очереди могут быть.

Я покачала головой. Молча.

Мама тут же отвела взгляд. Стала суетливо проверять, застегнут ли ремень у спящего Сашки. Ага. Чувствует. Понимает, что перегнула палку в аэропорту. Совесть — она как вирус, вроде и нет её, сидит тихо, как мышь, а потом бац! Активируется. Мне от этого стало чуточку легче. Маленькая моральная победа.

Хургада встретила нас волной горячего воздуха.

Выходишь из самолета — и как будто попадаешь в баню. Только сухую и пахнущую чем-то пряным, пыльным и сладким. Запах юга. Запах чужой страны.

Всё прошло на удивление гладко. Египетские пограничники шлепали визы в паспорта с такой скоростью, словно играли в «кто быстрее», чемоданы выплюнуло на ленту почти сразу. Наш автобус — огромный, белый, с кондиционером, работающим на полную мощность, — нашелся на парковке моментально.

Мы ехали по городу. За окном мелькали пальмы, недостроенные дома с торчащей арматурой (гид сказал, это чтобы налоги не платить, хитрые они тут), вывески на арабском и ломаном русском.

— Температура воздуха — двадцать восемь градусов! — бодро вещал гид в микрофон. — Вода — двадцать четыре. Бархатный сезон, друзья!

Двадцать восемь. В декабре. Круть!

Эта цифра окончательно добила мою хандру. Я представила, как завтра утром, пока мои одноклассники будут месить грязный снег по дороге в школу (а нет, каникулы же, ну тогда просто месить снег во дворе), я войду в воду. Прозрачную, соленую, живую.

А потом лягу на шезлонг. И буду лежать, впитывая ультрафиолет. А потом вернусь в школу шоколадной, на зависть всем бледным поганкам.

Ради этого, пожалуй, можно потерпеть даже мамин террор и отобранный телефон. В конце концов, море у меня никто не отберет. Оно слишком большое, чтобы поместиться в мамину сумку.

Глава 2. Хургада. 30 декабря. Маша.

Отель встретил нас прохладой, запахом дорогого освежителя и плохой новостью. — Check-in at two p.m., — улыбнулась девушка на ресепшн. Улыбка у нее была приклеена намертво, как обои в нашей прихожей. Два часа дня. Я посмотрела на часы. Восемь утра. Шесть часов. Шесть часов в режиме бомжей: без номера, без душа, без кровати, зато с чемоданами и пятилетним ребенком, у которого садится внутренняя батарейка.

Сашка не стал откладывать дело в долгий ящик и включил сирену сразу.

— Хочу спаааать! — завыл он, повиснув на маминой руке. — Хочу в кроватку! Звук был такой, что у меня заныли зубы. В мраморном холле эхо разносило этот вой, умножая его на три.

Мама дернулась. Я видела, как у нее на шее напряглась жилка. Она устала. Мы все устали. Но Сашка был слабым звеном, которое рвется первым. Папа поступил стратегически грамотно и морально сомнительно: он медленно, бочком, отдрейфовал к мягким диванчикам в глубине лобби, плюхнулся туда и мгновенно ушел в астрал (то есть в телефон). Что-то там печатал, улыбался экрану. У него там был свой отдельный мир: без ноющего сына, без очереди и без жены, у которой в глазах бегущей строкой горело: «Сейчас я кого-нибудь укушу». Мама проводила его взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной расправы. Но сейчас ей было не до папы. Ей нужно было выбить номер. Или хотя бы убить кого-нибудь на ресепшн.

Мама продержалась минуты три. Ну максимум четыре. Потом её уровень терпения упал до критической отметки. Она пыталась успокоить мелкого, шипела, обещала мороженое, но Сашка был неумолим. Ему было жарко, скучно и вообще — он хотел домой.

Поняв, что от папы помощи не жди, мама резко повернулась ко мне.

— Маша! — Таким голосом обычно приглашают на казнь. — Забери брата. Погуляй с ним. Он меня уже достал.

— Куда я с ним пойду? — вяло сопротивлялась я. — Мы же даже не переоделись.

— По лобби погуляй! Рыбок покажи! Что угодно, только чтобы он замолчал!

Я вздохнула и вспомнила недавний подзатыльник в аэропорту. Спорить с мамой в состоянии аффекта — себе дороже.

— Пошли, монстр, — я взяла Сашку за липкую ладошку. — Пойдем искать рыбок. Или акул. Надеюсь, они голодные.

Мы поплелись по кругу. Сашка хныкал, волоча ноги. Я тащила его, как баржу на буксире, и краем глаза наблюдала за битвой у стойки регистрации. Мама пошла в атаку. Она улыбалась (страшно), она жестикулировала, она, кажется, даже пыталась сунуть девушке купюру в паспорте. Девушка улыбалась в ответ, качала головой и тыкала пальцем в монитор.

По выражению её лица всё было понятно без слов. «Нет мест и точка». Или «Платите больше». Или «Приходите завтра». Система была неумолима.

Через полчаса мама сдалась. Когда она подошла к нам, то вид у неё был. Ну, не знаю… Как генерал, проигравший сражение, но сохранивший знамя.

— Номера не готовы, — процедила она. — Будут после обеда. Чемоданы — в камеру хранения. Нам нацепят браслеты, и мы можем… — она обвела рукой пространство, — наслаждаться жизнью.

Нас окольцевали. Желтые пластиковые ленточки на запястьях. Знак принадлежности к касте «все включено». Теперь мы были официальными единицами этого туристического муравейника. Мы имели право есть, пить и занимать лежаки. Чемоданы уехали в комнатку за ресепшн. Мы остались налегке: в зимних джинсах и кроссовках посреди африканского лета. Переодеться было негде, туалеты были заняты такими же страждущими, пытающимися натянуть плавки в кабинке метр на метр.

— Пошли, — скомандовала мама. — Осмотрим территорию. Завтрак еще не начался, делать все равно нечего.

Мы вышли из прохладного холла на улицу, и жара ударила в лицо плотной горячей волной. После кондиционированного холода лобби это было приятно ровно первые пять секунд. Потом джинсы начали прилипать к ногам.

Территория отеля была красивой, врать не буду. Пальмы, подстриженные кусты, голубые чаши бассейнов. Но всё это выглядело как декорация, в которую нас пустили погулять, но трогать ничего не разрешили.

— Есть хочу, — тут же сообщил Сашка.

— Завтрак еще не начался, — отрезала мама. Она сверилась с расписанием на стенде. — Ждать сорок минут. Гуляем.

И мы поплелись по дорожкам. Странная процессия: папа, уткнувшийся в телефон и спотыкающийся о стыки плитки, мама, нервно оглядывающаяся по сторонам в поисках подвоха, ноющий Сашка и я, мечтающая только об одном — чтобы мне вернули мой телефон и оставили в покое где-нибудь в тени под пальмой. Но до покоя было еще далеко.

За сорок минут до открытия «кормушки» (то есть ресторана) мы успели провести полную рекогносцировку местности.

Мы запоминаем, где какие бассейны, как пройти к аквапарку с горками, где ресторан с «шведкой», куда, по словам мамы, мы будем ходить «три раза в день и ещё иногда на перекус». Детская комната с разрисованными стенами, мини-диско, куча странных скульптур, возле каждой из которых Сашка требует сфотографировать его — хотя у меня телефона всё ещё нет.

Я, конечно, подозревала, что территория отеля большая. Но реальность превзошла все мои ожидания. Отель оказался огромным. По мне так даже гигантским. Если бы это была карта в игре, я бы сказала, что левел-дизайнеры постарались на славу. Мы нашли всё: где плещется «детская лужа», где нормальные глубокие бассейны, как пройти к морю (вон оно там, за песчаным холмом, синеет так, что глазам больно), где сцена для вечерних шоу и где тот самый аквапарк.

Сашка, который до этого ныл так, что у меня начали плавиться барабанные перепонки, наконец-то заткнулся. Правда, для этого папе пришлось капитулировать и перевести себя в режим гужевого транспорта. Брат восседал у него на шее, болтал ногами и периодически использовал папины уши как руль.

— Правее! — командовал мелкий. — Там горка!

Папа покорно поворачивал. Вид у него был отрешённый, как у верблюда, который идет по пустыне не первый год и уже ничему не удивляется.

И знаете... несмотря на всё — на бессонную ночь, на скандал в аэропорту, на ноющие плечи, — меня начало отпускать.

Тут было красиво. Графика на ультра-настройках.

Зелень такая яркая, будто её в фотошопе подкрутили. Пальмы настоящие, высокие, с лохматыми стволами. Цветущие кусты — розовые, красные, фиолетовые. А главное — аквапарк. Я насчитала штук семь горок, и пара из них выглядели вполне достойно: высокие, закрученные в спирали, с «мертвыми петлями».

В голове тут же всплыла картинка: я стою на фоне этого великолепия, загорелая, в купальнике, и делаю селфи. А потом отправляю его в общий чат класса.

Представила лица Светки, Катьки и остальных, кто сейчас кутается в пуховики и месит грязную слякоть где-нибудь в районе Бибирево.

«Ой, девочки, тут так жарко, просто ужас!» — подпишу я.

От этой мысли стало тепло и уютно. Злорадство — может, и не самое благородное чувство, зато греет лучше любого пуховика.

Только одно портило малину.

Руки. Мои руки скучали по клавиатуре. Это было почти физическое ощущение, как зуд, который нельзя почесать. Мне не хватало привычной тяжести мышки под ладонью, не хватало мерцания монитора. Организм требовал цифровой дозы. Начиналась классическая ломка, и отсутствие телефона только усугубляло ситуацию.

Смартфон всё ещё лежал в маминой сумке. Я косилась на неё — на сумку, не на маму, — но просить пока не решалась.

Мама была похожа на грозовую тучу, которая случайно залетела в этот солнечный рай. Пока мы бродили по дорожкам, она успела пару раз «куснуть» папу. То он не туда свернул, то Сашку не так держит, то идет слишком медленно.

— Денис, ты можешь смотреть под ноги? — шипела она, когда папа споткнулся о корень пальмы.

Папа даже не огрызался. Он просто молчал, продолжая работать папой-лошадкой. У него, похоже, включилась какая-то внутренняя защита, активное шумоподавление. И это, кажется, бесило маму еще больше. Ей нужна была реакция, искра, чтобы разжечь полноценный костер скандала и сжечь в нем свое напряжение. А дрова были сырые.

Так мы и шли: папа-транспорт, Сашка-командир, мама-гроза и я — человек, который очень хочет в интернет, но боится попросить.

Наконец, впереди показались стеклянные двери ресторана. Народ уже начал подтягиваться. Занимали очередь у входа. Ага. Как будто им еды не хватит. Ещё одни любители очередей.

— Пришли, — выдохнула мама. — Надеюсь, хоть кофе тут нормальный.

Это было похоже на открытие шлюзов.

Когда двери ресторана распахнулись, толпа голодных туристов хлынула внутрь, сметая на своем пути официантов с подносами.

Завтрак оказался неплох. Шведский стол — это такая штука, где каждый найдет, чем себя отравить. Я выбрала блинчики с шоколадом и кофе, который по вкусу напоминал растворенный в кипятке гудрон, но бодрил. А вот с Сашкой вышла заминка.

— Не буду! — заявил он, отодвигая тарелку с омлетом. — Хочу мороженое!

— Сашенька, — сказала мама сладким голосом, от которого, правда, у меня мурашки поползли. — Мороженое будет потом. Сначала нормальная еда.

— Неть!

Мама вздохнула. Посмотрела на папу. Папа изучал новости в телефоне с таким видом, будто от курса доллара зависела судьба Галактики.

— Маша, — сказала мама. Я замерла с блинчиком во рту. — Покорми брата. Он тебя слушается.

Это была наглая ложь. Сашка меня не слушался. Он меня шантажировал. Но спорить с мамой, когда у нее дергается левый глаз, я не решилась. Следующие двадцать минут я исполняла ритуальный танец с бубном (то есть с вилкой).

— Ложечку за маму… — Я чувствовала себя идиоткой. — Ложечку за папу… Сашка ел, глядя на меня с торжеством победителя. Он знал: пока я прыгаю вокруг него, я принадлежу ему. Я — его личный клоун.

Кое-как, с шутками, прибаутками и угрозами лишить планшета (которого у него и так не было), я впихнула в него половину порции. Сама поела уже холодное. Вкусно, наверное, было бы, если б не остыло.

Потом был квест «переоденься в туалете». Кабинки тесные, пол мокрый, крючки отсутствуют как класс. Стоишь такая, пытаешься натянуть купальник, балансируя на одной ноге, чтобы не вляпаться в лужу, и чувствуешь себя акробатом цирка дю Солей. Только без зарплаты. Потом правда дошло, что на пляже наверняка кабинки есть. Но мы же не ищем легких путей?

Ну и наконец мы отправились на море. Вода, вопреки заверениям гида, показалась мне ледяной. Сколько он там говорил? Двадцать четыре градуса? Ага, как же. По ощущениям — прорубь на Крещение.

Но родители, видимо, решили отработать путевку на все сто.

— Водичка — парное молоко! — бодро заявил папа и с разбегу плюхнулся в волны. Мама последовала за ним, аккуратно, заходя по шейку.

— Маша, иди к нам!

— Я пас, — крикнула я с берега. — Я позагораю.

— Тогда за Сашкой присмотри! — донеслось из воды. — Пусть в песочек поиграет!

Я села на шезлонг. Сашка копал яму. У него была цель: докопаться до центра Земли или хотя бы до Австралии. Я закрыла глаза. Солнце припекало. Шум волн убаюкивал. «Всего пять минут полежу с закрытыми глазами, — подумала я. — Просто дам глазам отдохнуть».

Бессонная ночь в самолете, нервотрепка, шум прибоя... Мозг просто дернул рубильник. Shut down.

Снилось мне, что я дома. Что я сижу за компьютером, пишу код, и строчки ложатся ровно, красиво, без багов. И никто меня не трогает. Никто не кричит.

...Меня выдернули из небытия резко, грубо. Кто-то тряс меня за плечо так, что голова моталась.

Я разлепила глаза. Надо мной нависало солнце и темный силуэт.

— Маша! Маша, твою мать!

Я подскочила, как ужаленная. Надо мной стояла мама. Мокрая, с прилипшими ко лбу волосами. Глаза у нее были страшные.

Я спросонья ничего не поняла.

— А? Что?

— Где Сашка?! — заорала она.

Я оглянулась. Яма была. Лопатка была. Сашки не было. Сердце ёкнуло, потом подумало немного и ушло в пятки.

— Я… я не знаю… он тут был…

Мама не стала слушать. Она схватила меня за руку — больно, до синяков, — и потащила вдоль берега.

— Куда ты смотрела?! — Мама уже не кричала, она визжала. — Я тебе доверила ребенка! Тебе вообще ничего доверить нельзя?!

Я молчала. А что тут скажешь? Виновата. Уснула. Профукала брата. Папа все еще плавал где-то у буйков. Я видела его голову далеко в море, он нырял, фыркал, как тюлень и наслаждался жизнью, даже не подозревая, что на берегу разворачивается локальный апокалипсис.

Мы побежали. Мама металась от лежака к лежаку, заглядывала под зонтики. Я бежала следом, чувствуя, как внутри всё холодеет от ужаса. А вдруг он в воду пошел? А вдруг его украли?

Мы нашли его через десять минут. Вечность.

Он сидел на пляже соседнего отеля, метрах в ста от нас в кругу немецких туристов и с аппетитом уплетал чужую клубнику. Немцы улыбались и что-то лопотали про «зюс кинд».

— Александр! — рявкнула мама.

Сашка вздрогнул. Увидел нас. И сразу сделал несчастное лицо, будто это его похитили и пытали клубникой.

Когда мама схватила его в охапку, у неё тряслись руки.

Потом было долгое и нудное возвращение в отель. Мама шипела, Сашка хныкал, папа (которого мы выловили из моря) делал вид, что он тут ни при чем, а я… я просто хотела провалиться сквозь землю. Или сквозь песок. Я шла, опустив голову, и чувствовала, как горят уши. Не от солнца. От стыда и несправедливости.

Я ведь просто уснула. Я не специально.

Но попробуй объясни это маме, у которой только что чуть не случился инфаркт.

К обеду нам наконец выдали номер. Когда магнитный ключ наконец-то пискнул и зеленый диод на замке мигнул, разрешая вход, я чувствовала себя персонажем, у которого шкала выносливости ушла в ноль.

Номер был просторным, прохладным, с видом на бассейн и пах чем-то химически-цветочным. На кровати, застеленной белоснежным, хрустящим бельем, возвышался лебедь, скрученный из полотенец. На его «спине» лежали лепестки каких-то красных цветов. В другой ситуации я бы, наверное, сфоткала этот шедевр отельного искусства (если бы у меня был телефон), но сейчас желание было одно: смахнуть лебедя на пол и рухнуть на его место.

Включить «спящий режим». Часов на двенадцать. А лучше на двадцать.

Но в мире взрослых свои законы. И главный из них гласит: если ребенок хочет спать, а родители выспались в самолете — спать никто не будет.

Мама вошла в номер как полководец, захвативший вражескую крепость. Энергия из неё била ключом — тем самым, которым обычно бьют по голове. Сказалась та самая бессонная для меня и вполне комфортная для неё ночь в кресле лайнера.

— Так, — заявила она, окидывая взглядом апартаменты. — Вещи разберем позже. Сейчас быстро в душ и идем на разведку. До ужина еще куча времени! Можно посмотреть анимацию у бассейна, потом прогуляться до пирса, узнать насчет вечерней программы...

Она фонтанировала идеями. В её голове уже выстроился четкий тайм-менеджмент нашего «отдыха». Никаких пауз, никаких зависаний. Каждая минута… Да что там, каждая секунда должна быть инвестирована в развлечения. Ну да... Мама, как всегда, в своем репертуаре.

— Мам, — простонала я. — Можно я просто полежу? Ну хоть полчасика?

— На том свете отоспимся, — жизнерадостно отмахнулась она. — Мы на море приехали или в номере сидеть? Сашка, не трогай мини-бар! Денис, ты меня слушаешь?

Папа сидел на краю кровати. Физически он был здесь, в номере 305, с видом на бассейн. Ментально он находился где-то очень далеко. Он кивал головой с амплитудой китайского болванчика, а пальцы его летали по экрану телефона.

— Угу, — сказал он. — Пирс, анимация. Отличный план.

Он даже не поднимал глаз. Ему было все равно. Если бы мама предложила прямо сейчас пойти копать траншею до Каира, он бы так же кивнул и сказал «угу».

Моего мнения, разумеется, никто не спрашивал. В иерархии семьи Кузнецовых право голоса имели только взрослые и, иногда, истерики Сашки. Я же была чем-то вроде NPC — неигрового персонажа, который должен просто следовать за героем и не застревать в текстурах.

Оставшаяся часть дня превратилась для меня в смазанное пятно. Как в плохом кино, где монтажер нарезал кадры слишком быстро.

Вот мы идем по жаре. Вот кто-то громко кричит в микрофон у бассейна: «Аквааа-аэробика!». Вот Сашка роняет мороженое на плитку, и оно мгновенно плавится, превращаясь в липкую лужу. Бассейн, жара, толпы людей, очереди за мороженым, снова бассейн.

Голова гудела. Картинки сменяли друг друга, не задерживаясь в памяти. Я ходила, улыбалась, когда надо, кивала, ела, пила какой-то приторный сок, но внутри была только одна мысль: «Пожалуйста, пусть это закончится. Выключите солнце. Выключите звук». Я мечтала о подушке как о высшей награде.

К вечеру мама видимо решила добить меня контрольным в голову.

Она стояла у зеркала, красилась перед ужином, и, не глядя на меня, так спокойно, буднично сообщила:

— Кстати, поставьте будильники. Завтра подъем в семь.

— Зачем? — ужаснулась я. — Мы же на отдыхе...

— Затем, что в восемь за нами приедет автобус. Я тут экскурсию одну взяла. Джип-сафари. Деревня бедуинов, верблюды, чай в пустыне. Будет весело! Ты рада?

— Мам, ну какое сафари? Мы же только прилетели...

— Не ной, — отрезала она. — Это одна из лучших экскурсий. Гид сказал, места разбирают мгновенно. Я еле успела урвать.

Я только вяло кивнула. Восемь утра. В отпуске. Гуманно. Завтра в восемь мы должны будем стоять у входа, как штыки, в ожидании автобуса. Нет, зная маму, я, конечно, подозревала, что отдых у нас будет, мягко говоря, «условным». Но блин… Прямо на следующий день к бедуинам? Интересно, а она вообще помнит, что завтра тридцать первое декабря?

Перед ужином я решила, что момент настал. Операция «Верни своё» должна была пройти успешно: мама вроде бы остыла, улыбалась, разглядывая карту отеля, да и совесть за тот подзатыльник в аэропорту должна была грызть её изнутри, как вирус систему.

Я подошла стратегически верно — когда папа отошел в душ, чтобы не отсвечивать.

— Мам, — начала я максимально мирным тоном. — Можно телефон? Ну пожалуйста. Я только фотки посмотрю. И девочкам напишу, что мы долетели.

Мама посмотрела на меня. Улыбка сползла с её лица, как маска.

— Нет, — отрезала она.

— Но мам!

— Маша, мы договорились. — Она подошла к сейфу, встроенному в шкаф. Пискнули кнопки. Дверка открылась. — Телефон будет лежать здесь. Завтра съездим на экскурсию, посмотришь на мир своими глазами, а не через экран, тогда и получишь. На час. Если будешь вести себя нормально.

Она положила мой смартфон в темное нутро сейфа. Дверца захлопнулась с противным металлическим звуком, похожим на лязг тюремной решетки.

У меня внутри всё оборвалось.

— Это нечестно! — Я сорвалась на крик. Слезы брызнули сами собой — от обиды, от усталости, от бессилия. — Ты не имеешь права! Это моя вещь!

На шум из ванной выглянул папа — с мокрой головой и полотенцем на шее.

— Ань, ну может правда... Пусть ребенок напишет, — неуверенно начал он. — Чего ты так строго?

Ой, зря он это сказал. Мама развернулась к нему всем корпусом.

— Строго?! Денис, у неё зрение падает! Врач что сказал? Ограничить нагрузку! А тебе, я смотрю, наплевать на здоровье собственной дочери? Тебе лишь бы она заткнулась и в экран уставилась, чтобы тебя не трогала, да?

Папа открыл рот, закрыл, оценил расстановку сил и, махнув рукой, скрылся обратно в ванной под шум воды. Капитуляция была полной и безоговорочной.

На ужин я плелась как зомби. Ноги заплетаются. В голове туман.

Ресторан гудел, звенел, пахло жареным мясом и специями. Еды море, но мой аппетит остался где-то в сейфе, рядом с телефоном. Я вяло ковыряла вилкой какую-то рыбу неизвестного происхождения. Вот нафига я вообще её взяла? Вопрос. А Сашка, на удивление, вел себя прилично (укусил что ли кто-то?) — уплетал макароны и даже не пытался выкинуть тарелку на пол.

Зато родители ожили. Им принесли вино, и жизнь для них заиграла новыми красками. Они смеялись, обсуждали завтрашнюю поездку, чокались бокалами. Им было весело. Ну рада за них. Хоть кому-то хорошо. А я сидела, подперев щеку кулаком, и чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Золушка на балу, только вместо принца — вредный брат, а вместо туфельки — отобранный телефон.

— Маш, ты чего не ешь? — спросила мама, разрумянившаяся от вина. — Вкусно же.

— Я спать хочу, — буркнула я.

— Потерпи, сейчас пойдем.

Но «сейчас» растянулось еще на час. После ужина родителям захотелось «пройтись и посмотреть шоу».

— Там фаер-шоу обещали, — загорелись глаза у папы. — И коктейли на пляже.

— Мы пойдем прогуляемся, — заявила мама, допивая вино. А ты, Машунь, иди в номер. Уложи Сашку. Он уже никакой. Носом клюет.

— Мы недолго! — весело пообещал папа.

Ага, конечно. Недолго.

Когда за ними закрылась дверь номера, я подумала: «Ну всё. Сейчас рухну и умру до утра».

Ага, конечно.

У Сашки открылось второе дыхание. Или он просто подключился к какой-то секретной розетке.

Как только мы остались одни, этот мелкий монстр начал скакать по кроватям.

— Маша, давай играть в пиратов! Маша, смотри как я прыгаю! Маша, я пить хочу! Маша, где моя машинка?

Я сидела на краю кровати, глядя на него мутным взглядом. У меня было ощущение, что моя внутренняя батарейка показывает 1%, и система вот-вот уйдет в аварийное отключение. А у него заряд был на все 100%.

— Саш, — простонала я. — Десять часов. Спи.

— Неть! — Он запрыгал на кровати. — Я — человек-паук! Пщщщ!

Энергия в нем бурлила, как газировка в бутылке, которую хорошенько потрясли. Следующий час я работала аниматором, укротителем и сказочником в одном лице. Я строила баррикады из подушек. Я искала под кроватью монстров (их там не было, я проверяла). Я рассказывала сказку про колобка, который съел лису (Сашке понравилось).

Я не знаю, сколько это длилось. Час? Два?

Когда замок пискнул и в номер ввалились веселые, пахнущие морем и алкоголем родители, Сашка наконец-то угомонился и сопел в обнимку с одеялом.

— О, спят уже, — шепотом сказал папа.

— Тсс, не разбуди, — шикнула мама.

Я даже не пошевелилась. Я провалилась в темноту в ту же секунду, как моя щека коснулась прохладной наволочки.

Сон выключил меня, как компьютер из розетки. Без сохранения данных.

Утро началось не с кофе и не с пения птиц. Оно началось с того, что кто-то бесцеремонно врубил свет, так, что я чуть не ослепла, и громко скомандовал: «Подъём!»

У меня было стойкое ощущение, что я закрыла глаза ровно пять минут назад. Система еще не успела завершить все процессы и уйти в спящий режим, как её снова пнули кнопкой «Reset».

— Маша, вставай! Мы опоздаем! — Мамин голос звучал бодро и безжалостно, как пионерский горн. — Умывайся, чисть зубы. Одежду я приготовила. Там на стуле возьми.

Я села на кровати, чувствуя себя зомби из дешевого хоррора. Голова гудела, тело ломило.

— Есть хочу, — прохрипела я.

— Позавтракаете в автобусе, — отмахнулась мама, закидывая в рюкзак бутылки с водой. — Я вчера с ужина пару булочек прихватила. И яблоки. Времени нет, автобус ждать не будет!

Ну конечно. Контрабандные булочки, завернутые в салфетки. Классика жанра.

Ночь прошла отвратительно. Нам достался двухкомнатный номер, но распределение жилплощади, как всегда, оказалось не в пользу младшего поколения. Родители оккупировали просторную комнату с двуспальной кроватью, а нас с Сашкой запихнули в маленькую комнату, больше похожую на кладовку с окном.

Кровать там была полуторная. Для меня одной — нормально. Для двоих, один из которых — пятилетний осьминог, изучающий во сне приемы карате, — это была камера пыток. Сашка всю ночь вертелся, пинался, закидывал на меня ноги и сопел мне прямо в ухо.

«Вот тебе и отдых, — думала я, натягивая шорты и мечтая упасть обратно на подушку. — Страдай, Маша. Ты же старшая. Ты должна понимать».

Автобус подъехал вовремя, но, судя по количеству людей в салоне, мы были последней точкой в его маршруте. Свободных мест практически не осталось.

Начался квест «найди свободное кресло».

Мама, проявив чудеса ловкости, ухватила двойное сиденье в середине салона и утащила туда Сашку. Папа, молча и быстро, как ниндзя, занял одиночное место рядом с водителем.

А мне достался «джекпот».

Последний ряд. Единственное свободное место у окна, рядом с необъятных размеров тёткой в цветастом сарафане.

Я протиснулась к окну, стараясь не дышать. Тётка занимала полтора сиденья — своё и половину моего. Невероятное везение. От «тётушки-бегемотихи» исходил жар, как от печки-буржуйки, и сложный ароматический букет: дешевые сладкие духи, пот и почему-то вареная колбаса.

— Уф, жарища-то какая, — сообщила она мне, активно работая веером. Поток воздуха от веера доносил запах еще отчетливее.

— Кондиционер же работает, — тихо буркнула я, вжимаясь в стекло.

— Да разве ж это работает? — возмутилась соседка. — Это так, еле дует.

Всю дорогу — а ехали мы часа полтора, собирая по пути все кочки и ямы египетского дорожного строительства, — я сидела, отвернувшись к окну. Дышать старалась через раз. Зажимать нос пальцами было бы невежливо (мама бы не одобрила), поэтому я просто перешла в режим энергосбережения, глядя на проплывающую за окном унылую каменистую пустыню.

Серый песок, мусор, покосившиеся недостроенные коробки домов, снова песок. Пейзаж, достойный дешёвой постапокалиптической игры.

Свершилось! Наконец автобус свернул с трассы и затрясся по грунтовке, приближая нас к заветной цели.

— Финиш! Сафари-центр! — прохрипел динамик. — Эврибади аут! Сумки, камеры — всё забираем! Мы потянулись к дверям. Выходить из кондиционированного рая в это пекло не хотелось никому. Снаружи нас встретила площадка, обтянутая ржавой рабицей. Солнце лупило прямо в темечко, а воздух был таким густым от пыли и выхлопов, что его, казалось, можно было жевать. Или на хлеб намазывать.

Нас быстро, как стадо барашков, рассортировали по группам и погнали к джипам. Мы поехали вглубь пустыни. Там, среди барханов, нас ждал следующий этап — квадроциклы.

Это было единственное, что заставило меня немного проснуться. Техника. Пусть старая, пусть убитая, но настоящая. А технику я люблю. Может, этот день в итоге будет не таким уж и плохим? Хоть какая-то награда за все мои мучения.

Но, видимо по закону подлости, система выдала очередной сбой: покататься нормально мне не дали.

Гид, смуглый парень с бейджиком «Мухаммед», который он носил поверх дешевой китайской футболки «Dolce & Gabbana», и чем-то неуловимо напоминающий американского актера Уилла Смита, был непреклонен.

— Младше шестнадцати за руль нельзя. Полиция, страховка, тюрьма, секир-башка. — Он широко улыбнулся, изо всех сил пытаясь изобразить, как сильно мне сочувствует. — Только пассажиром.

Я скрипнула зубами. Да вы издеваетесь! Пассажирское место — это удел лузеров. Это как смотреть летсплей на Ютубе вместо того, чтобы играть самому. Но выбора не было. Мама с Сашкой вообще остались в «базовом лагере» — пить колу под навесом, потому что мелкого не пустили даже в качестве багажа.

Я взгромоздилась позади папы. Квадроцикл под нами слегка вибрировал и пах горячим маслом и бензином.

— Держись крепче, дочь! — крикнул папа и нажал на газ.

Ну что я могу сказать? Если бы я была за рулём, это было бы круто. Я бы дала газу, вошла бы в занос, подняла бы фонтан песка... А папа вёл квадрик так, словно мы везли в багажнике хрустальную вазу династии Мин, а не наши собственные задницы. Мы ехали ровно, аккуратно и — скучно.

Песок летел в лицо, набивался в нос, скрипел на зубах, как некачественный сахар. «Арафатка», которую мне повязали на лицо, помогала слабо.

Единственный плюс — мы сделали остановку посреди барханов.

— Фоткайся, — разрешил папа, слезая с седла и протягивая мне свой телефон.

Я приняла пару героических поз на фоне заката и техники. Выглядело, наверное, эпично. Будет чем козырнуть перед Светкой и девчонками из школы, когда (и если) мама соизволит разблокировать доступ к моему телефону. Сейчас он лежал в сейфе гостиничного номера, недосягаемый, как артефакт высокого уровня.

Потом нас снова погрузили в джипы — всю группу, включая маму и уже успевшего измазаться в пыли Сашку, — и повезли в «настоящую деревню бедуинов».

Пока мы ехали, гид что-то нам втирал про гостеприимство, чай, верблюдов и древние традиции. По мне – так просто пересказывал рекламный текст из дешевого буклета, которые в большом количестве валяются в любом отеле на ресепшн.

Папа слушал и ухмылялся.

— Маш, ты же понимаешь, что это всё — потемкинские деревни? — говорил он, стараясь перекричать рев мотора. — Это аттракцион для туристов. Ну, такой Этно-диснейленд. Фейк.

— В смысле? — не поняла я.

— Настоящие бедуины, — папа понизил голос, хотя водитель-араб вряд ли понимал по-русски, — это ребята серьезные. Они живут по своим законам. Плевать они хотели на государство, на полицию и на туристов. Они занимаются контрабандой, торговлей оружием, наркотиками. К ним так просто на чай не заедешь. А здесь... так, актеры погорелого театра. Живут за счет того, что мы покупаем у них магнитики и катаемся на верблюдах.

Я смотрела в окно. Пустыня была каменистой, жесткой, неприветливой. И в то, что здесь могут жить люди, которым плевать на законы, верилось легко.

Джипы затормозили у какого-то ущелья.

— Приехали! — крикнул гид. — Выходим! Сейчас чай, лепешки, верблюды!

Мы высыпали наружу, разминая затекшие ноги. Впереди, метрах в ста, виднелись шатры из грубой ткани, какие-то загоны, дымок костра.

Группа радостно потянулась вперед, предвкушая экзотику. Я плелась в хвосте, держа Сашку за руку.

И тут скрипт сломался.

Гид, который шёл первым, вдруг замер. Резко, как будто ударился о невидимую стену.

Я видела его лицо в профиль. Только что там сияла профессиональная, отработанная годами улыбка «всё для вас, дорогие гости». А теперь... Теперь его лицо вытянулось и посерело под загаром. Глаза расширились.

Он смотрел на «деревню» так, словно... ну да, словно зашел утром на свою кухню выпить кофе, а там вместо стола стоят садовые качели. Или танк.

Что-то явно пошло не так. Не по сценарию.

Я проследила за его взглядом. Возле шатров стояли люди. Мужчины в длинных одеждах, с лицами, замотанными тряпками так, что видны были только глаза. Они не улыбались. Они не бежали к нам с сувенирами. Они стояли молча, расставив ноги.

И у них было оружие. Не бутафорские сабли для танцев. У двоих на плечах висели автоматы. Потёртые, со сбитым воронением, с перемотанными синей изолентой прикладами — те самые «калаши», которые я видела в шутерах.

— Дэн... — Мамин голос прозвучал совсем тихо, на грани слышимости. Она схватила папу за локоть, сжав пальцы так, что побелели ногти. — Смотри. Странно... У них оружие. Так точно должно быть?

Папа прищурился. Его расслабленность исчезла мгновенно. Он подобрался, как-то сразу стал серьезнее и старше.

— Нет, Аня, — медленно покачал он головой. — Так быть не должно.

Гид начал пятиться назад, к джипам, делая нам знаки руками: тихо, мол, назад, назад.

Я почувствовала, как внутри желудка образовался холодный, тяжелый ком.

Гид в автобусе, когда собирал деньги, пел соловьем. Он обещал нам «восточную сказку». Разноцветные шатры, ковры ручной работы, чай каркаде в красивых стаканчиках, улыбчивых бедуинов, которые научат нас печь лепешки.

Реальность же выглядела так, будто мы провалились в текстуры старого шутера про террористов.

Никаких ярких красок. Шатры были низкими, приземистыми, сшитыми из какой-то грубой, свалявшейся черной шерсти, местами заплатанной кусками брезента. Они напоминали огромных, пыльных жуков, притаившихся в песке.

Люди... О, они совсем не походили на тех ряженых актеров, что пляшут в отелях «танец живота».

Мужчины смотрели на нас исподлобья. Тяжелыми, колючими взглядами. Одежда на них была уж точно не для фотосессий — выцветшие, застиранные галабеи, поверх которых у некоторых были надеты старые пиджаки или жилетки. Грязные, пыльные. Лица обветренные, жесткие, как подошва старого ботинка.

Чуть поодаль, в тени навеса, женщина доила козу. Она даже головы не подняла, когда подъехали джипы. Просто продолжала дергать вымя — методично, устало. Женщина была закутана в черное с головы до пят, видна была только кисть руки — смуглая, жилистая. Рядом в пыли, среди козьих катышков, возились дети. Чумазые, с колтунами в волосах, в каких-то растянутых футболках с логотипами западных брендов. Один, совсем мелкий, жевал пластиковую крышку.

Из-за крайнего шатра вынырнула группка женщин. Тоже в черном, только глаза блеснули в прорезях ткани. Но увидев нашу толпу с фотоаппаратами и в шортах, они не заулыбались, не помахали руками. Они брызнули в стороны, как испуганные птицы, и мгновенно исчезли за пологами палаток.

Это что? Почему у меня стойкое ощущение, что гостям тут не рады? И еще детали. Детали, которые не вязались с «туристической деревней».

Повсюду валялся какой-то хлам. Синие пластиковые бочки — явно не для воды, судя по запаху бензина, который не могла перебить даже вонь козьего навоза. Деревянные ящики без маркировки, сваленные в кучу. Ржавые инструменты, мотки проволоки.

Вдалеке, на фоне рыжих скал, какой-то местный пацан лет десяти в джинсах и майке-алкоголичке гнал стадо тощих коз. Козы так и норовили разбежаться в стороны. Он хлестнул одну из них прутиком, что-то гортанно крикнул на своём языке. Наверное, на арабском. Звук повис в горячем воздухе и умер.

Иллюзия рассыпалась. Мы были не зрителями в партере. Мы, кажется, случайно зашли за кулисы, куда посторонним вход воспрещен под страхом смерти.

Глава 3. Пустыня. 31 декабря. Маша.

Из главного шатра, похожего на осевший чёрный сугроб, появился мужчина.

Не старый, но лицо у него было такое, будто он всю жизнь провёл в солярии, только вместо ламп было это злое солнце и ветер с песком. Кожа дублёная, тёмная, глубокие морщины прорезали лоб. Одет он был в длинную белую галабею, которая, в отличие от тряпок остальных, выглядела пугающе чистой, и в чёрно-белый клетчатый платок-арафатку.

Наш гид Мухаммед, который всю дорогу заливался соловьём так, что у него рот вообще не закрывался, вдруг резко заткнулся. Он сразу просек, кто тут главный. Подскочил к мужику в платке, практически на «полусогнутых». Засуетился, размахивая руками. Может объяснял что-то. А может оправдывался. Кто его поймет? О чем базар шел, я не слышала, ветер мешал. Но выглядело жалко. Гид скакал вокруг него, тыкал пальцем то в нас, то в небо, то в свои часы. А тот… Да просто стоял столбом и смотрел на него. Руки на груди скрестил и смотрел на Мухаммеда даже не со злостью, а так… брезгливо что ли? Как смотрят на назойливую муху, которая крутится вокруг тебя, жужжит, а прихлопнуть лень.

Родители тоже включились в режим обсуждения. Папа переминался с ноги на ногу, Сашка на его шее начал хныкать — ему было жарко, скучно и плевать на местных авторитетов.

Остальные туристы слонялись вокруг джипов, как потерянные текстуры. Кто-то пинал песок, кто-то пытался поймать сеть, подняв телефон над головой. Наивные. Тут связи нет, если кто-то ещё не догадался. Тут вообще цивилизация заканчивается.

— Мам, я ноги разомну, — крикнула я. — А то затекли.

Мама оторвалась от разговора с папой, бросила даже не повернувшись:

— Далеко не отходи! Чтобы я тебя видела!

— Хорошо, мам, я тут, рядом, — буркнула я.

Я отошла метров на двадцать. Туда, где песок переходил в жесткую, каменистую грунтовку.

Тот самый мальчишка с козами был недалеко. Я присмотрелась. Козы были тощие, облезлые, жевали какую-то колючку. Мальчик был им под стать — худой, смуглый, в джинсах, которые ему были явно велики. Он что-то крикнул, махнул прутиком, и его рогатое воинство потрусило через дорогу. Если, конечно, дорогой можно назвать эту колею, пробитую в песке.

Я шагнула ближе. Буквально на несколько шагов. Просто интересно было рассмотреть их без зума камеры.

И тут реальность дернулась. Ну мне во всяком случае так показалось. Как в фильме «Матрица», который я любила, несмотря на древность.

Звук пришел первым. Натужный, ревущий вой мотора, работающего на пределе оборотов.

Из-за ближнего бархана, взметая фонтан песка, вылетел джип. Не наши туристические развалюхи, а пикап. Белый, с чёрной полосой и надписью «POLICE» на борту. Он нёсся, не разбирая дороги, срезая углы.

Мальчишка был прямо на колее. Он повернул голову. Увидел летящую на него стальную махину. И... завис.

Это был тот самый баг, который бывает в играх, когда персонаж застревает в текстуре. Он просто стоял и смотрел. Козы брызнули в разные стороны серыми кляксами, а он замер. Ступор. Древний инстинкт жертвы: не двигайся, может, не заметят.

Но джип и не собирался тормозить.

Я не думала. В голове не было ни мыслей, ни планов, ни оценки рисков. Мозг просто не успел обработать информацию. Сработала прошивка, биос, рефлексы — называйте, как хотите.

Я рванулась вперёд.

Ноги проваливались в песок, но я успела. В последний момент, когда решетка радиатора уже, казалось, нависла над нами, я вцепилась в тощую руку мальчишки и дернула его на себя. Со всей дури. Как мешок с картошкой.

Мы рухнули в пыль. Я больно ударилась локтем о камень, мальчик упал сверху на меня.

Мимо, в полуметре от наших ног, пронеслись колеса. Меня обдало жаром двигателя, запахом горячей резины и бензиновой гарью. Джип даже не вильнул. Он пролетел дальше, к шатрам, оставляя за собой шлейф пыли, в котором мы и лежали, кашляя, отплевываясь и не понимая, живы мы или уже нет.

А дальше реальность окончательно слетела с катушек.

События, которые до этого текли вяло (по сравнению с тем, что было дальше), как густой мёд, вдруг включили ускоренную перемотку. Словно кто-то нажал на пульте кнопку «x4» и выкрутил громкость на максимум.

Из-за того же бархана, откуда вынырнул первый пикап, вылетели еще три джипа. И один черный, тонированный в ноль минивэн. Он затормозил резко, с визгом, подняв стену песка, которая накрыла нашу группу туристов с головой. Люди стояли с открытыми ртами, не понимая: это часть шоу? Сейчас выйдет аниматор и скажет «Сюрприз»? Не вышел.

Боковая дверь минивэна отъехала с лязгом. Оттуда, как черные жуки из разворошенного гнезда, посыпались люди.

Спецназ. Или кто у них тут. Черная форма, бронежилеты, шлемы, маски. Вооружены до зубов — не старыми «калашами», а чем-то коротким, современным и злым.

Громкоговоритель на крыше полицейского джипа рявкнул что-то на арабском. Звук был такой резкий, что у меня заложило уши. Это было не приглашение к диалогу. Это был приказ «мордой в пол».

Первыми очнулись бедуины. Их ступор длился ровно секунду. Или меньше даже. Потом они брызнули в разные стороны, как ртуть. Кто-то нырнул за шатры, кто-то упал за ящики, кто-то рванул к своим машинам.

И тут воздух треснул. И это не просто красивые слова. Мне реально так показалось.

Сухой, хлесткий звук. Бах-бах-бах.

Я не поняла, кто начал первым. Может, тот нервный с автоматом у шатра, может, кто-то из «черных жуков». Да это было и неважно. Важно было то, что пули, о которых я знала только из Counter-Strike, теперь летали в реальном мире. И у них не было текстур, зато была убойная сила.

Наша группа взорвалась криками. Истошный женский визг. Высокий. Почти на ультразвуке. От него чуть барабанные перепонки не лопнули.

Секунда… Всего секунда и туристы, эти вальяжные люди в шортах и панамках, сошли с ума. Превратились в стадо перепуганных баранов. Ломанулись кто куда. Кто-то упал на песок, закрыв голову руками, кто-то побежал к джипам, толкаясь и падая.

— Мама! Папа! — заорала я, но сама себя не услышала. Грохот стоял такой, что уши заложило.

Я бешено вертела головой. Пыталась выхватить взглядом знакомую мамину футболку или Сашкину кепку. Ну хоть что-то знакомое. Но вокруг только чужие спины, какая-то серая пыль и вспышки выстрелов. Они, что, реально стреляют?!

Страх парализовал. Ноги стали чужими, отказывались подчиняться. Я просто стояла посреди этого хаоса, идеальная мишень, и не могла сдвинуться с места. Система зависла. Синий экран смерти.

Внезапно мою руку сжали. Жестко. До боли.

Я дернулась, посмотрела вниз. Мальчишка. Тот самый, которого я только что выдернула из-под колес.

Он что-то кричал мне прямо в лицо. Гортанно, быстро, срываясь на хрип. Я не понимала ни слова, но смысл доходил через кожу, через инстинкты. Он указывал свободной рукой на ближайший шатер из темной шерсти.

Там спасение. Здесь — смерть.

Грохот усилился. Где-то совсем рядом, метрах в двух, в песок чмокнула пуля, подняв фонтанчик пыли.

Раздумья кончились.

Мальчишка дернул меня сильнее, и я побежала.

Мы бежали, пригнувшись, почти касаясь руками земли. Он тащил меня, как буксир баржу, уверенно лавируя между какими-то бочками и кучами мусора. Я спотыкалась, хватала ртом горячий, пахнущий порохом воздух, и думала только об одном: лишь бы не в спину. Лишь бы не упасть.

Удивительно, но он совсем не выглядел напуганным. Сосредоточенным — да. Злым — да. Но не паникующим. Видимо, для него перестрелка была делом более привычным, чем для девочки из московской школы.

Мы обогнули шатер, проскочили через узкий проход между растяжками.

За шатром стоял пикап. Старый, облезлый, цвета «ржавый металлик». Одно колесо спущено, кузов завален каким-то тряпьем.

— Hina! — крикнул мальчик и толкнул меня в тень машины.

Мы упали на песок, вжимаясь спинами в нагретый металл борта.

Я перевела дух, вытирая со лба пот пополам с грязью. И тут же отшатнулась.

Рядом с нами, буквально в полуметре, сидели две темные фигуры. Женщины.

Черные одежды, черные платки. Видны только глаза и кисти рук, сжимающие край ткани. Они сидели неподвижно, как статуи, прижавшись друг к другу. Глаза у них были огромные, черные, как маслины, и в них плескался такой животный ужас, что мне стало еще страшнее, чем под пулями.

Мы оказались в одной лодке. Московская школьница, бедуинский пастушок и две женщины-тени. А вокруг шла война.

Одна из «чёрных статуй» вдруг ожила.

Женщина резко повернулась к мальчишке и закричала. Гортанно, зло, тыча в меня скрюченным пальцем, словно я была не перепуганной школьницей, а демоном, которого он притащил в святилище. Мальчик не стушевался. Он ответил — быстро, сбивчиво, рубя воздух ладонью.

Я не понимала ни слова, но интонации были универсальными.

— Зачем ты притащил эту неверную? — кричала она.

— Она спасла мне жизнь! — отвечал он (наверное).

Женщина махнула рукой — резко, как будто отгоняя назойливую муху. Вторая только молча покачала головой. В её глазах, единственном, что было видно, читалось глухое неодобрение.

А мир вокруг продолжал сходить с ума.

Грохот не утихал. Наоборот, он становился плотнее, злее. Казалось, кто-то невидимый лупит гигантским молотком по железному листу.

Я сидела на корточках, вжавшись в горячий, пахнущий ржавчиной бок пикапа. Ладони прижаты к ушам так, что больно хрящам. Глаза зажмурены.

Это неправда. Так не бывает. Это текстуры. Это кат-сцена. Сейчас я открою глаза, и мама скажет: «Маша, вставай, мы приехали в отель». Не может быть, чтобы в двадцать первом веке, на туристической экскурсии, людей расстреливали как в тире.

Дзынь!

Звук был коротким и противным. Будто камешек ударил в ведро. Только это был не камешек.

Над головой, в металле борта, появилась рваная дырочка.

Мы с женщиной, той, что сидела ближе, взвизгнули синхронно. В одну ноту. Страх стер границы языков и культур. Мы просто две перепуганные самки вида Homo Sapiens, по которым стреляют другие представители того же вида.

Постепенно канонада начала стихать. Выстрелы стали редкими, одиночными — как последние капли дождя после ливня. Только «матюгальник» на полицейской машине продолжал что-то вещать — монотонно, угрожающе, механически.

Женщина, та, что кричала на мальчика, посмотрела на меня. Долго так посмотрела. Сверху вниз, хотя мы обе сидели на песке. В её взгляде смешались брезгливость и... жалость? Нет, скорее, усталая покорность судьбе.

Она полезла в свою сумку — огромный, пыльный мешок, похожий на бездонный инвентарь в РПГ. Порылась там, звякнув чем-то металлическим, и вытащила сверток. Тряпка. Темно-синяя, плотная.

Протянула мне.

Я замотала головой.

— Нет... не надо... thank you... no...

Женщина нахмурилась. Она буквально ткнула свертком мне в грудь. Настойчиво. Грубо.

— Бери, дура, — говорили её глаза.

Спорить с женщиной, у которой в сумке может лежать что угодно, от лепешки до гранаты, я не решилась. Взяла.

Ткань была тяжелой, шершавой и пахла чем-то терпким. Дымом и специями.

Я развернула сверток. Это было платье. Или балахон. Длинное, темно-синее, с вышивкой на груди. Изнутри выпал длинный платок того же цвета.

Женщина сделала выразительный жест рукой: сверху вниз, вдоль тела. Потом ткнула пальцем в мои ноги.

До меня дошло.

Шорты. Мои любимые джинсовые шорты, купленные в «Bershka». Для Москвы — норма. Для пляжа — норма. Для этих женщин, посреди пустыни и перестрелки — это был разврат, голый вызов и, возможно, смертный грех. Я для них выглядела как голая.

А голых спасать Аллах не велит.

Стало стыдно. Глупо, конечно, стыдиться своей одежды, когда тебя могут убить, но я почувствовала, как горят щеки.

— Okay... — прошептала я. — I understand.

Я натянула балахон прямо поверх футболки и шорт. Он оказался велик, рукава свисали, подол путался в ногах, но я сразу почувствовала себя... защищеннее. Будто надела броню. Платок я накинула на голову, неумело замотав концы вокруг шеи, как шарф зимой.

Женщина посмотрела на меня критически. Кивнула. Мол, сойдет.

Теперь я была синим пятном на желтом песке. Если бы не светлые брови и серые глаза, да нос картошкой, я бы вполне могла сойти за местную. Бедуинка поневоле.

Мальчик, наблюдавший за моим переодеванием, вдруг улыбнулся. Едва заметно, уголками губ.

А потом снова стало тихо. Зловеще тихо.

Тишина, которая навалилась после стрельбы, была не пустой. Она была плотной, звенящей, как воздух перед грозой. В ушах всё ещё стоял тот противный писк, который бывает после громкой музыки в наушниках, только сейчас это был "привет" от акустической травмы.

Я перевела дух.

В голове включился логический модуль. Родители. Они там, за шатрами. И они, наверное, сходят с ума. Мама наверняка уже рвёт на себе волосы, а папа... папа, может быть, пытается прорваться ко мне. Я должна показать, что жива. Что я здесь, за этим ржавым корытом, целая и невредимая.

Я приподнялась. Осторожно, медленно, пытаясь выглянуть поверх спущенного колеса.

Реакция последовала мгновенно.

Женщина, та самая, что нарядила меня в этот маскарадный костюм, дернула меня вниз. Грубо. Жестко. Как щенка, который лезет носом в розетку. Я больно ударилась копчиком о песок и едва не опрокинулась на спину.

— Эй! — возмутилась я.

Она нависла надо мной. В прорези ткани её глаза метали молнии. Она приложила палец к губам — жест, понятный на любом языке, от русского до марсианского.

«Заткнись и сиди тихо».

Я хотела объяснить. Ну хоть что-то. Уже и рот открыла, чтобы сказать: «My parents», «My mom», «Papa» — хоть что-то международное. Но так ничего и не сказала. Решила, что бесполезно. Не поймет.

Взгляд женщины изменился. Злость сменилась... нет, не добротой. Холодным расчетом. Она держала меня за плечо стальной хваткой, не давая пошевелиться.

И тут меня накрыло новой волной паники.

А что, если...

Что, если меня не спасают? Что, если я для них — ценный трофей? Заложница? Белая девочка, за которую можно потребовать выкуп у «богатых туристов»?

— I am... I need to go... — пролепетала я, пытаясь отцепить её пальцы. — Я что в плену?! Отпустите!

Она что-то прошипела. Резко, отрывисто.

И в этот момент реальность подтвердила её правоту.

Где-то справа, со стороны барханов, снова хлопнуло. Раз, другой. Потом длинная очередь — сухая, трескучая. И крик. Мужской, полный боли и удивления.

Я вжала голову в плечи. Женщина, прижимавшая меня к песку, оказалась права. Высовываться сейчас — это верный способ получить "Game Over" без возможности загрузить сохранение. Они местные. Они знают правила этой игры. А я — нуб, который лезет под пули.

Я замерла, решив переждать. Пусть утихнет. Пусть перезарядятся.

И вдруг...

— Маша-а-а!

Голос тонкий, далекий, срывающийся на визг. Но этот голос я узнала бы где угодно и когда угодно. Мама.

Она была жива. Она была где-то рядом. И ей было страшно. Страшно за меня.

Я дернулась всем телом, забыв про пули, про бедуинов, про здравый смысл.

— Мама! — заорала я. — Я тут!

Женщина рявкнула на меня и навалилась всем телом, вдавливая лицом в песок. Я брыкалась, я царапала её руки, я кричала: «Отпустите! Мне надо к маме! Вы не имеете права!»

Истерика накатывала горячей, удушливой волной.

Ко мне подполз мальчишка. Тот самый.

В его глазах не было страха, только напряженное внимание. Он схватил меня за руку — ту самую, которой я недавно выдернула его из-под колес, — и затряс, пытаясь привести в чувство.

— Khatir! — говорил он, глядя мне в глаза. — Khatir! Mamnu!

Слова были чужими, жесткими, как камни. Я не знала арабского. Я учила английский и Python. Но интонацию я поняла безошибочно.

«Хатир» — это опасность. Error. Critical failure.

«Мамну» — запрещено. Access denied.

Он говорил мне: «Нельзя. Убьют».

И почему-то именно этот мальчишка, с грязными пятками и взрослым взглядом, заставил меня замолчать. Я обмякла, глотая слезы пополам с песком. Женщина чуть ослабила хватку, но руку с моего плеча не убрала.

Мы снова ждали.

Но я не могла сидеть тихо. Внутри меня тикала бомба с часовым механизмом. «Если я сейчас не найду родителей, то все. Конец. Они уедут. Или их убьют. И я никогда их больше не увижу. Или меня увезут в рабство». Эта мысль была такой острой, что перекрыла страх перед пулями. Я приготовилась. Сгруппировалась для рывка. Еще секунда — и я рвану…

И тут реальность снова сделала кульбит. Пикап, за которым мы прятались, внезапно облепили люди. Бедуины. Скорее всего бедуины. Пятеро или шестеро мужчин, бородатые, потные, злые. В руках — всё те же «калаши», на поясах — какие-то подсумки. Один из них, с перевязанной грязной тряпкой рукой, заорал что-то гортанное, брызгая слюной.

Женщина — та самая, что нарядила меня в синий балахон, — закивала быстро-быстро, как китайский болванчик. Мужик ткнул стволом автомата куда-то за бархан и рявкнул еще пару фраз. Тон у него стал спокойнее, но от этого не легче — так отдают приказы перед отступлением.

И тут меня схватили. Схватили грубо.

Женщина вцепилась мне в запястье — не как человек, а как клещи. И потащила.

— Нет! — закричала я, упираясь пятками в песок. — Пустите! I want my mom!

Я дергалась, извивалась, пыталась вырвать руку. Во мне проснулась какая-то дикая, звериная паника. Меня уводили. Меня крали.

Женщина не стала тратить время на уговоры. Она просто развернулась и с размаху влепила мне пощечину.

Звук был хлесткий, сухой. Голова мотнулась, в ухе зазвенело. Щека вспыхнула огнем.

Это была не воспитательная оплеуха, какую можно получить от мамы за дерзость. Это был удар взрослого человека, которому глубоко плевать на твои детские чувства, права и тонкую душевную организацию. Удар, который говорит: «Заткнись и иди, или я тебя вырублю».

Я заткнулась. Слезы брызнули из глаз сами собой, но сопротивляться я перестала. Воля сломалась, как сухая ветка.

Мы побежали. Я спотыкалась, путалась в длинном подоле чужого платья, глотала пыль вперемешку с песком. Женщина тащила меня на буксире, не сбавляя темпа. Вторая женщина и тот самый мальчишка бежали следом, дыша мне в спину.

За спиной снова начался ад.

Тра-та-та-та. Бах!

Я обернулась на бегу — рефлекс, чтоб его.

Из-за шатров, короткими перебежками, как в кино про спецназ, выдвигались «чёрные жуки» — полиция, наверное. Они палили по пикапу. Бедуины огрызались короткими очередями, используя нашу бывшую защиту как баррикаду. Стекла машины разлетелись в крошево, от борта летели искры.

— Yalla! Yalla! — шипела женщина, дергая меня за руку так, что казалось, сейчас вырвет с корнем.

Когда мы, наконец, перевалили за гребень бархана, я была готова упасть и не вставать. Дыхалка сдохла. В горле першило так, будто я наелась песка. Хотя я реально его наелась. Спортсменка из меня, честно говоря, как из бегемота балерина. Да я даже в школе нормативы сдавала только благодаря жалости физрука и маминым запискам.

Но упасть мне не дали.

Внизу, в ложбине, скрытой от дороги песчаными холмами, кипела жизнь. Прямо-таки била ключом. Как бы только мне этот ключ по башке не прилетел…

То, что я увидела, мне категорически не понравилось. Колонна машин. Настоящий караван, только вместо верблюдов — железные кони. Джипы, пикапы «Тойота» (почему террористы и всякие там повстанцы всегда выбирают «Тойоту»?), и даже один пузатый грузовой фургон.

Двигатели работали на холостых, выплевывая сизый дым. Воздух дрожал от жара и вони — несло дешевым бензином, гарью и ещё чем-то противным… Маслом что ли?

Вокруг машин суетились мужчины. Все сплошь бородатые. Тюрбаны, арафатки, автоматы за спиной. Кто-то опрокидывал канистры в баки, кто-то швырял в кузова ящики, узлы, какие-то свертки. Всё делалось быстро. Молча. С пугающей слаженностью.

Я увидела пикапы, уже забитые людьми. В кузовах, прямо на полу, сидели женщины и дети. Плотно, плечом к плечу, как шпроты в банке. Черные одежды, испуганные глаза, детский плач, который тонул в реве моторов.

И вот в этот момент я реально испугалась. По-настоящему. Несмотря на жару, по спине пробежал ледяной озноб.

До меня наконец дошло. Они уходят. Они сваливают, пока полиция воюет с группой прикрытия. И они берут меня с собой.

Зачем? Я же не местная. Я — белое пятно на этом черном фоне. Я — улика. Неужели они не понимают, что меня будут искать? Что за мной придут консулы, полиция, Интерпол, да кто угодно?

Или... или они понимают это лучше меня?

Женщина подтащила меня к фургону.

— Нет... — прошептала я одними губами. — Пожалуйста...

Но меня уже никто не слушал.

Это был тот самый момент, когда логика отключается, и управление перехватывает BIOS — чистые, древние инстинкты.

Я завизжала. Не как девочка, увидевшая паука, а как сирена воздушной тревоги. Я дергалась, извивалась ужом, пытаясь выкрутить руку из захвата. Но пальцы бедуинки сомкнулись на моем запястье, как наручники, но наручники хотя бы гладкие, а её пальцы жесткие, шершавые и сильные.

В голове осталась только одна мысль, яркая, как реклама нового айфона: «Если сейчас не вырвусь — всё. Кранты».

Меня увезут. Я растворюсь в этой бесконечной песочнице. И ни папа, ни мама, ни полиция, ни даже сам Господь Бог меня не найдут. Я стану строчкой в новостях: «Российская туристка пропала без вести в пустыне».

Женщина снова что-то рявкнула мне в лицо. Изо рта у неё пахло чем-то кислым и гнилыми зубами. Хватку она не ослабила ни на миллиметр.

Тогда я сделала то, чего от меня никто не ждал. Даже я сама.

Я вцепилась зубами в её руку.

Прямо в сгиб между большим и указательным пальцем. Со всей дури, до соленого привкуса крови, вкладывая в этот укус всё отчаяние, весь страх и всю злость на этот идиотский день.

Женщина заорала. Громко, визгливо. Её пальцы разжались рефлекторно.

Я не стала ждать, пока она очухается. Я рванула с места так, будто у меня в пятках включились ракетные ускорители.

Бежать вверх по бархану в длинном, тяжелом платье, которое путается в ногах, — это отдельный вид пытки. Ноги вязли в песке, дыхание сбилось на первой же секунде, сердце колотило в ребра изнутри, требуя выпустить его наружу. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала, загребала песок руками. Но я бежала.

Я добралась до гребня.

Там, вдали, в мареве горячего воздуха, я увидела их. Маленькие фигурки возле джипов. Полицейские мигалки — красно-синие вспышки надежды. Это был мой мир. Мир, где есть вай-фай, кондиционеры и мама.

Сердце подпрыгнуло от радости. Я почти...

Удар в спину был таким сильным, что воздух вышибло из легких.

Мир перевернулся вверх тормашками. Небо и песок поменялись местами. Я пропахала лицом бархан, чувствуя, как песок набивается в рот, в нос, царапает кожу.

Я попыталась встать, но меня грубо, рывком перевернули на спину. Встряхнули так, что зубы клацнули, и я едва не прикусила язык.

Надо мной нависла бородатая физиономия. Это был не человек. Это был оживший кошмар из телевизора. Глаза бешеные, оскал желтых зубов в густой черной бороде. На плече на грязном ремне болтался автомат, и дуло смотрело мне в живот.

Он прорычал что-то на своём дурацком языке — коротко, зло.

Мне стало так страшно, что страх превратился в ледяную пустоту. Я думала, он сейчас выстрелит. Просто нажмет на курок, и всё закончится здесь, на куче песка.

Но он не выстрелил. Он просто схватил меня за локоть и потащил вниз, даже не как человека, а как какой-то мешок с мусором.

Я упиралась пятками, но это было бесполезно. Он был сильнее раза в три. Меня тащили обратно в ад, подальше от спасительных мигалок, и я чувствовала, как внутри разливается липкая, горькая обида. Ну почему?! Я же почти добежала! Это нечестно! Это просто нечестно!

Он дотащил меня до колонны машин. Подвел к одному из пикапов и швырнул в кузов.

Я ударилась бедром о железный борт, больно, до искр из глаз. Скатилась на дно кузова, в пыль и масляные пятна, охнула и сжалась в комок.

Рядом сидела она. Та самая женщина. Она баюкала прокушенную руку и смотрела на меня.

Я вжала голову в плечи, ожидая удара. Сейчас она мне врежет. Или пнет. Или выкинет из машины под колеса. Но она не ударила. Она просто злобно зыркнула черными глазами-маслинами и отвернулась, что-то бормоча себе под нос. Видимо, проклинала меня и всё мое семейство до седьмого колена.

Мотор взревел. Машина дернулась, как припадочная, и песок заскрипел под колесами.

Мы тронулись. Я смотрела через борт, как удаляется тот самый бархан, за которым остались мама, папа, Сашка и вся моя прошлая, понятная, безопасная жизнь. Пикап набирал скорость, прыгая на кочках, ветер бил в лицо, срывая платок.

Внутри что-то щелкнуло и выключилось. Игры кончились. Вай-фай недоступен. Соединение с сервером разорвано. Теперь я была одна. И я ехала в никуда.

Глава 4. Пустыня. 31 декабря. Аня.

У меня с самого утра сосало под ложечкой. Ну такое мерзкое, противное чувство, как перед экзаменом, к которому ты не то, что не готовилась, а даже учебник в глаза не видела. Я списывала это на недосып и на жару. Египетское солнце в полдень — это не ласковое светило, это какой-то злой прожектор, который выжигает все мысли, оставляя только одну: «Хочу в тень».

Экскурсия с самого начала казалась мне идиотской затеей. Но надо же было как-то развлекать семью. Денис самоустранился ещё в Москве, перейдя в режим «я кошелёк на ножках, отстаньте», Маша дулась из-за телефона, Сашка просто ныл. Мне казалось, что если я сейчас организую нам «приключение», то всё как-то наладится. Картинка склеится. Мы станем той самой счастливой семьей из рекламы майонеза.

Ага. Склеилось. «Деревня бедуинов» выглядела как свалка, на которую ради смеха натянули пару тряпок.

— Дэн, тебе не кажется, что это... ну, перебор? — спросила я тихо, когда нас выгрузили из джипов.

Денис только пожал плечами, поправляя кепку. Сашка сидел у него на шее, болтая ногами, и это единственное, что меня успокаивало. Мелкий под присмотром.

— Ань, да не парься ты. Экзотика же. Колорит. Чаю попьем. На верблюда залезем. А потом обратно в отель, к шведскому столу.

Он не видел. Мужчины вообще удивительно избирательны в своем зрении. Он видел «колорит». А я видела грязь. Не живописную пыль дорог, а жирную, въевшуюся антисанитарию. Я видела взгляды местных — не те, которыми смотрят на дорогих гостей, а те, которыми мясник оценивает тушу.

И оружие. Когда я увидела «калаши» у тех двоих возле шатра, у меня внутри все похолодело. В кино оружие выглядит... ну, как оружие. Блестящее, черное, опасное. А эти автоматы были старыми, потертыми до белого металла, замотанными изолентой. И от этого они казались в сто раз страшнее. Потому что из бутафорского оружия не стреляют. А из такого — убивают. Ежедневно.

— Дэн, смотри, — я сжала его локоть. — У них оружие. Так точно должно быть?

Он глянул мельком.

— Да брось. Охрана. Тут пустыня, мало ли. Дикие люди.

«Дикие люди». Ну хорошо, если так...

Реальность треснула не сразу. Сначала она пошла мелкой рябью. Мы стояли, вяло переминаясь с ноги на ногу. Жара плавила мозги. Денис что-то лениво говорил мне про качество местного бензина, наш гид — тот самый, в паленой брендовой футболке — махал руками перед мрачным бедуином, пытаясь изобразить авторитет. Сашка висел на моей руке, работая на своей любимой частоте ультразвука: «Мам, жарко, мам, пить, мам, пошли». Машка... Машка маячила где-то на периферии зрения, у дороги.

Ситуация, конечно, напрягала — эти автоматы, эти колючие взгляды местных, — но пока всё держалось в рамках. В рамках паршивой, но всё-таки экскурсии.

А потом мир взорвался. Сначала был звук — нарастающий, истеричный вой мотора. Я повернула голову. Из-за бархана, взметая стену песка, вылетел полицейский пикап. Он несся не разбирая дороги, как снаряд.

И в этот момент время сыграло со мной злую шутку. Оно замедлилось. Почти остановилось, как в тех киношных эффектах, когда надо растянуть момент. Я увидела Машу. Она стояла прямо на пути этой летящей смерти. Каким образом она там оказалась? Зачем? Почему не отошла?

— Маша! — рот открылся, но звука не было.

Кадр сменился. Я видела, как моя дочь — моя маленькая, упрямая, вечно сидящая в телефоне дочь — бросается вперед. Она хватала за руку какого-то оборванного мальчишку. Козы рассыпались в разные стороны. Как горох.

А потом джип перекрыл обзор. Это было самое страшное. Я не видела удара. Я видела только пыль и борт машины с надписью «Police».

— А-а-а! — Я заорала так, что горло обожгло.

Из-за того же бархана, как черти из табакерки, выскочили еще джипы и черный минивэн. Двери распахнулись, и на песок посыпались люди. Черная форма, маски, шлемы, короткие стволы автоматов. Спецназ. Или группа захвата.

Они обступили нас мгновенно, взяли в полукольцо, отрезая от шатров, от дороги, от того места, где только что стояла Маша.

— Маша!!! — я рванулась вперед.

Денис стоял рядом. Застыл с открытым ртом и просто смотрел на этот хаос бессмысленным, пустым взглядом. Как суслик в столбняке. У него случился тот самый ступор, о котором пишут в книжках: когда мозг отказывается верить в происходящее и просто вешает табличку «Технический перерыв».

Один из полицейских в черной маске рявкнул что-то в мегафон так, что уши заложило. Он повернулся к шатрам и заорал снова.

И тут началось. Сухой треск. Бах-бах-бах. Как будто дети петарды взрывают. Но это были не петарды. Это стреляли по-настоящему.

Толпа туристов — наше маленькое стадо в шортах и майках — взвыла. Кто-то завизжал так тонко и пронзительно, что у меня заложило уши. Люди бросились врассыпную, прячась за колеса джипов, падая в песок, закрывая головы руками.

Я пыталась пробиться. Я толкала какого-то мужчину, который загораживал мне проход.

— Пустите! Там мой ребенок!

Полицейские теснили нас. Жестко, прикладами, криками. Они сгоняли нас в кучу, как стадо баранов.

И тут Денис наконец-то включился. С лагом, с задержкой, но включился. Он перехватил Сашку, который уже орал в голос от страха, прижал его к себе одной рукой, а второй вцепился в меня.

— Аня, назад!

Он потянул меня к нашему джипу. Сильно, грубо.

— Пусти! — я билась в его руках. — Маша там! Ты что, ослеп?! Она там!

Но он тащил меня за машину, в укрытие. А в моей голове, заглушая выстрелы и крики, билась только одна мысль, пульсирующая, кровавая:

«Что с ней? Где она? Только бы живая... Господи, только бы живая...»

Мы рухнули в тень ближайшего джипа. Места там было мало — его уже оккупировали трое таких же «счастливчиков» из нашей группы. Две женщины и мужчина.

Мужчина сидел, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку. Он хоть как-то держался. А вот женщины... У одной тушь потекла так, что она стала похожа на грустного клоуна из фильма ужасов. Чёрные дорожки на белом от страха лице. Вторая просто мелко тряслась, стуча зубами, как от холода, хотя на улице было плюс тридцать.

— Ну что там? — громким, срывающимся шепотом спросила «клоунесса», хватая меня за рукав. — Они ушли? Это террористы?

Я посмотрела на неё, но не увидела. В моей голове, вытесняя все остальные мысли, бился один вопрос: Маша. Где она?

Картинка, где она бежит за руку с тем мальчишкой, стояла перед глазами. Она же одна там. Совсем одна. Среди чужих людей, под пулями. Может, её уже ранили? Может, она лежит там, в песке, и зовет меня?

Я хотела ответить, но горло перехватило спазмом. Словно туда набили сухой ваты. Я только мотнула головой и отвернулась.

Стрельба снаружи стала плотнее. Громче. Если раньше это были одиночные хлопки, то теперь воздух рвали длинные, злые очереди. Грохот стоял такой, что казалось, перепонки вот-вот лопнут. Я инстинктивно зажала уши ладонями, сжавшись в комок.

Сашка орал. Он визжал в голос, захлебываясь слезами. Денис, бледный как стена, пытался его успокоить.

— Саш, тихо... ну тихо... всё хорошо... — бормотал он. При этом он похлопывал сына по спине, но делал это настолько неуклюже, как будто пытался прогнать икоту.

У него это получалось так же «эффективно», как тушить пожар бензином. Сашка чувствовал панику отца, и от этого орал ещё громче.

Меня это просто взбесило. Хотелось заорать: «Да сделай ты хоть что-нибудь нормально! Ты мужик или кто?!» Но я вовремя прикусила язык. Скандал под пулями — это уже перебор даже для нас. Истерика сейчас — непозволительная роскошь.

Я выхватила Сашку из рук мужа. Рывком прижала к себе, зарывшись лицом в его мокрую, пахнущую детским потом и солнцезащитным кремом макушку.

— Тише, маленький, тише... — зашептала я.

Я несла какую-то чушь. Про то, что это такой салют, про то, что мы сейчас поиграем в прятки, про зайчиков, про мороженое... Слова не имели значения. Важен был только тон. Ровный, низкий, гипнотический тон матери, которая врет своему ребенку, что мир безопасен. Это сработало. Сашка всхлипнул, затих, вцепившись кулачками в мою футболку. Я выдохнула. Передала притихшего, но всё ещё трясущегося сына обратно Денису.

— Держи. Крепко. И голову ему прикрой.

Денис кивнул. В его глазах я увидела благодарность пополам со стыдом.

А я не могла сидеть. Меня тянуло туда, к шатрам. Это было почти физическое ощущение, как будто к ребрам привязали леску и теперь наматывали её на катушку. Там была моя дочь. Я должна была увидеть.

Я осторожно, по сантиметру, начала сдвигаться к краю капота. Страшно было до тошноты, до дрожи в коленях, но не смотреть я не могла. Материнское сердце — это не метафора из женских романов. Это орган, который болит. И сейчас он болел так, что перекрывал страх смерти.

В какой-то момент мне показалось, что стрельба начала затихать. Сначала очереди стали короче, как будто у стреляющих заканчивались патроны или энтузиазм. Потом — редкие, одиночные хлопки. Раз... два... И тишина. Эта тишина была обманчивой. Какой-то хрупкой что ли? Но мой мозг ухватился за неё, как утопающий за соломинку.

«Всё. Закончили. Надо идти».

Я попыталась встать. Мышцы затекли, колени дрожали, но я должна была увидеть. Я должна была найти её. Но тут на моем запястье сомкнулись пальцы. Мягко, но настойчиво. Как наручник, обитый бархатом. Денис. Он не пускал. Он смотрел на меня своими спокойными, «разумными» глазами и качал головой.

— Куда? — одними губами спросил он. — Сиди.

Меня сорвало. Я повернулась к нему и зашипела. Не закричала. Но кричать и не обязательно, иногда шепот бывает пострашнее крика, в нем больше яда.

— Тебе вообще плевать? — Я выплевывала слова ему в лицо. — Там твоя дочь. Твоя, понимаешь? Родная дочь! Под пулями! Если ты хочешь и дальше тут отсиживаться, как мышь под веником, — сиди. А я пойду. Я дернула рукой.

— Отпусти! Сиди тут с Сашкой, хоть какой-то толк с тебя будет, раз ты...

Он открыл рот. Наверное, хотел сказать что-то логичное. Что-то про безопасность, про то, что я дура и лезу на рожон. Но ему не дали. Воздух над нами взорвался звуком.

Громкоговоритель на полицейской машине ожил. Противный, скрежещущий голос, многократно усиленный электроникой, рявкнул что-то на арабском. Я не поняла ни слова в этом гортанном «кх-х-ха-а», но интонация была понятна: «Сдавайтесь или сдохните».

И тут же — ответ. Тра-та-та-та! Выстрелы ударили с новой силой, будто кто-то нажал кнопку «Play» на сломанном магнитофоне. Пуля звякнула о металл где-то совсем рядом. Практически над головой.

Денис с силой рванул меня вниз. Я вжалась щекой в горячий песок, чувствуя вкус пыли на губах. Рядом, за колесом, в голос завыла наша соседка по несчастью. Та самая «клоунесса», с потекшей тушью. Теперь она рыдала в открытую, не стесняясь. Размазывала грязными руками черные следы по щекам, от чего лицо превращалось в ещё более жуткую маску.

Мы лежали, прижавшись друг к другу. Я, Денис, Сашка между нами. И тут Денис наклонился к моему уху.

— Ну? — спросил он. И в этом коротком слове было столько торжества, столько мелкого, мужского самодовольства. — А я что говорил? Видишь? Говорил же — не высовывайся. Рано ещё.

Он был прав. Логически он был абсолютно прав. Но именно это меня и добило. Этот менторский тон. Это «я же говорил». Это спокойствие человека, который всегда знает, как надо, но никогда ничего не делает.

У меня внутри лопнула пружина. Я забыла про бедуинов. Я забыла про полицию. Я забыла, что мы лежим в грязи под джипом. Я начала орать.

— Ах ты ж гад! — заорала я, перекрывая шум перестрелки. — Ты ещё будешь меня учить?! «Я говорил»?! Да пошел ты со своим «говорил»! Ты только и можешь, что говорить!

Сашка, который только-только затих, испугался моего крика и снова заголосил, вцепившись в отца. Но меня уже несло. Тормоза отказали.

— Трус! Бесхребетное ничтожество! — Я била словами наотмашь. — Эгоист! Тебе лишь бы самому спастись, да? А Маша? А мы? Я всё тяну! Всё на мне! Дом, дети, быт, даже этот долбаный отпуск — всё я! А ты только «говоришь»!

Люди за соседним колесом — те, что рыдали и тряслись, — затихли. Они смотрели на нас с диким изумлением. Русская баба устроила скандал мужу посреди боевых действий. Сюрреализм.

— Приедем в Москву — я на развод подам! — выдохнула я, и это прозвучало как финальный выстрел. — Слышишь? Развод! Я так больше не могу! Не хочу! Задолбало всё!

Денис опешил. Его лицо вытянулось. Он моргал, глядя на меня, как на инопланетянку. Он ожидал страха, слез, паники — чего угодно, но не этого. Он молчал. Аргументы у него закончились. Я тяжело дышала, хватая ртом горячий воздух. Гнев уходил, оставляя после себя пустоту и липкий, холодный стыд.

«Дура, — подумала я. — Какая же ты дура, Аня. У тебя дочь пропала, вокруг стреляют, а ты мужика пилишь. Время нашла. Место нашла».

Но слово даже не воробей. Слово — оно скорее, как пуля. Вылетело — не поймаешь. И рану оставляет такую, что потом никакой зеленкой не замажешь.

Прошло минут десять. Может двадцать. А может, вечность. В таких ситуациях время теряет линейность — оно то замирает, то скачет галопом. Канонада стихла. Сначала «очереди» стали короче, неувереннее, потом перешли в редкие, одиночные хлопки, как будто кто-то забивает гвозди, и, наконец, тишина вернулась. Но эта тишина была совсем не похожа на ту, что бывает в библиотеке. Это была тишина, как после взрыва, когда тебе кажется, что сам воздух звенит. И вот только сейчас, в этот самый момент до меня дошло, что означает выражение «звенящая тишина». Раньше воспринимала просто, как красивую метафору. Не более того.

Я привстала. Денис снова дернулся было меня удержать, но рука его коснулась моего локтя вяло, неуверенно. После моей истерики он, видимо, опасался, что я его укушу. Или просто чувство вины наконец-то пробилось сквозь его броню пофигизма. В его глазах я увидела то, что там бывает редко: растерянность.

Извиняться? Ага, сейчас. Разбежалась. Я стряхнула его руку и выглянула из-за капота. Осторожно, одним глазом, готовая в любой момент нырнуть обратно в песок. В голове, перекрывая шум крови в ушах, набатом билась одна мысль: Маша. И вместе с этой мыслью пришло оно. Предчувствие. Оно было холодным и скользким, как жаба, которую посадили прямо на солнечное сплетение. «Ты её больше не увидишь».

Я затрясла головой, пытаясь выгнать этот голос. Бред. Бред собачий. Нервы шалят. Перегрелась, перенервничала. Это просто паническая атака, Аня, соберись. Там же полиция. Там спецназ, «черные человечки», профессионалы. Они наверняка уже нашли её. Вывели. Сейчас я увижу её — перепуганную, чумазую, в слезах, но живую. Я уговаривала себя, как маленькую. Всё хорошо. Всё под контролем. Это же двадцать первый век, а не дремучее Средневековье.

Я поднялась чуть выше. Дым рассеивался. Желтая пыль медленно оседала на песок, на черные шатры, на брошенные ящики. Больше никто не стрелял. Шеренга людей в черном — спецназ (или кто они там) — двигалась к «деревне». Медленно, слаженно, держа оружие у плеча. У меня в голове почему-то возникла ассоциация с гребнем, только огромным, которым можно прочесать пустыню.

Я шарила взглядом по этой картине, пытаясь найти яркое пятно. Белую футболку. Джинсовые шорты. Светлые волосы. Ничего. Пусто. Только песок, черные тряпки шатров и такие же черные спины полицейских.

Маши не было. Ни среди задержанных (которые в наручниках сидели на песке возле ближайшего шатра), ни среди полицейских, нигде. Пустота. И вот тут меня накрыло по-настоящему. Логика, здравый смысл, инстинкт самосохранения — всё это выключилось разом, как будто кто-то перерезал провода. Остался только животный ужас самки, потерявшей детеныша.

Я не помню, как встала. Не помню, как оттолкнула Дениса, который что-то крикнул мне вслед. Я просто рванула вперед. Ноги вязли в песке, но я не чувствовала усталости. Я бежала наперерез черной шеренге, размахивая руками.

— Маша! — крик вырвался из горла хриплым карканьем. — Где она?! Пустите!

Один из полицейских — огромный, широкий, как шкаф, обвешанный разгрузками и гранатами — заметил меня. Он что-то рявкнул в рацию, висевшую на плече, и бросился мне наперерез. Он не собирался меня спасать. Он собирался меня остановить. Для него я была не матерью, а помехой. Гражданским объектом в зоне зачистки. Лишней проблемой.

Полицейский не стал церемониться. Он сгрёб меня в охапку, как нашкодившего котенка, только вместо шкирки были мои плечи, а вместо мягкой руки — жесткий захват профессионала. Я билась в его руках, как птица в силке.

— Дочь! — орала я. — Там моя дочь! My daughter! She is there! Пустите, идиоты!

В ход пошел весь мой словарный запас: русский матерный, школьный английский и даже какие-то обрывки немецкого. Арабского в этом списке, к сожалению, не значилось. А жаль. Сейчас пара крепких местных выражений мне бы очень пригодилась.

Полицейский в ответ рявкнул что-то на своей тарабарщине. Звучало это как камнепад в горах — грубо, резко и абсолютно непонятно. Я замотала головой, глотая злые слезы.

— I don’t understand! Пусти!

Тогда он перешел на язык жестов. Одной рукой он продолжал держать меня (у меня уже синяки, наверное, остались на всю жизнь), а второй махнул куда-то себе за спину. Туда, где стояли наши джипы.

«Вали отсюда, женщина», — читалось в этом жесте.

А мне нужно было в другую сторону. Туда, где оседала пыль за барханом. Туда, где, наверное, была моя девочка.

— Нет! — я снова дернулась.

Полицейский закатил глаза под тактическими очками. Видимо, его мозг в этот момент совершал титаническое усилие, пытаясь выудить из памяти остатки школьной программы.

— Danger, madam! — наконец выдавил он. — Дейнджер!

Опасно, значит.

После этих слов меня просто накрыло волной истерического смеха. Полицейский при этом посмотрел на меня, как на полную идиотку.

«Дейнджер», надо же. Спасибо, капитан Очевидность. А то я, просидев сорок минут мордой в песке под перекрестным огнем, как-то не догадалась, что тут курортная зона закончилась.

— Мне плевать! — прохрипела я. — Там мой ребенок!

Я снова затрепыхалась в его стальных объятиях, пытаясь ударить, укусить, сделать хоть что-то. Но он был как скала. Скала в бронежилете, от которой пахло потом и оружейным маслом. Ему этот цирк с конями надоел. Он повернул голову и рявкнул что-то в сторону. Жестом подозвал кого-то. Я проследила за его взглядом.

Наш гид, Мухаммед (или как его там на самом деле звали), сидел за колесом ближайшего джипа, сливаясь с местностью. Он вжался в резину так, словно хотел стать частью протектора. Выходить на открытое пространство ему явно не улыбалось. Там же «дейнджер», там же стреляют (хотя уже не стреляли).

Но полицейский гаркнул так, что гид подпрыгнул. Ему пришлось подчиниться. Он отлип от спасительного колеса и понуро, на полусогнутых, поплелся к нам. Вид у него был жалкий: футболка в пыли, лицо серое, в глазах — вся скорбь египетского народа.

Гид подошёл к полицейскому, и тот разразился длиннющей тирадой на своём каркающем языке. Говорил он долго, много жестикулировал, тыкал пальцем в сторону дымящихся шатров. Ни слова не понятно, но я даже просто по интонации поняла, что ничего для меня хорошего он не выдал.

Мухаммед слушал, кивал, морщился. Потом повернулся ко мне. Вид у него был такой, как будто он сожрал лимон целиком.

— Он говорит... — Гид запнулся, подбирая слова. — Он говорит, мадам, вы должны немедленно вернуться к машинам. Здесь проходит спецоперация. Ликвидация базы террористов.

Террористов? Это слово ударило меня сильнее, чем приклад автомата. Внутри сжалось всё, что только могло сжаться. Нет, нет, и ещё раз нет! Какие ещё террористы? Террористы — это где-то там, очень далеко, в новостях по телевизору. С другими людьми. Не с нами. Это не может быть здесь. Не может быть с моей Машей. С моей девочкой, которая любит аниме и боится пауков.

— Если вы будете мешать... — продолжал бубнить гид, отводя глаза, — вас могут привлечь. Уголовная ответственность. Тюрьма.

У меня сорвало резьбу. Страх исчез. Осталась только ярость — белая, горячая, ослепляющая.

— Тюрьма? — прошептала я, и голос мой сорвался на визг. — Тюрьма?! Да переведи ты этому чурбану, что там моя дочь!

Я шагнула к полицейскому вплотную, почти касаясь носом его разгрузки.

— Twelve years old! — заорала я ему в лицо, брызгая слюной. — Двенадцать лет! Она там, где стреляют! И мне плевать, что я вам срываю! Мне плевать на вашу операцию! Верните мне дочь!

Гид, испуганно косясь на меня, быстро затараторил по-арабски. Переводил.

Полицейский нахмурился. Сдвинул брови так, что они превратились в одну черную линию. Он посмотрел на меня — уже без злости, скорее с усталым раздражением человека, которому мешают работать. Достал рацию, нажал тангенту и что-то прогавкал в эфир. Коротко, вопросительно.

Эфир зашипел, треснул статикой. Раздался ответ. Сухой, механический голос. Полицейский послушал. Кивнул. Спрятал рацию. Развел руками.

— No children, — сказал он через гида. — Там нет детей. Никого не видели. Пусто.

Земля качнулась. Я смотрела на его пыльные ботинки, на его равнодушное лицо и не могла поверить.

— Как это... нет? — прошептала я. — Вы что, издеваетесь? Она побежала туда! Я видела!

— Никого нет, мадам, — повторил гид, глядя в песок. — Они проверили периметр. Чисто.

Они врали. Они стояли тут, под этим равнодушным синим небом, и врали мне в глаза. Спокойно так, буднично. Девочка пропала? Какая девочка? Не было никакой девочки. Вам показалось, мадам. Перегрелись на солнышке.

А что мне теперь делать? Смириться? Сказать «ну ладно, нет так нет» и пойти в автобус доедать булочки? Ну уж нет. Внутри поднялась темная, тяжелая волна.

— Я вас урою, — тихо сказала я. — Я весь ваш долбаный Египет с землей сровняю. Я до консула дойду. Я...

Я хотела броситься на него. Вцепиться в глотку, выцарапать глаза, заставить его пойти туда и найти её. Сделала шаг вперёд... И упала. Ноги просто отнялись. Перестали существовать. Меня затрясло. Затрясло крупной, противной дрожью, как в лихорадке. Я осела на песок, закрыла лицо руками и завыла.

Дальше всё поплыло. Реальность рассыпалась на куски, как пазл, который уронили на пол. Чьи-то руки. Денис. Он что-то бормотал, гладил меня по голове, неумело, жалко. «Аня, тихо, Аня...». Его голос раздражал, но сил оттолкнуть не было. Потом — вой сирены. Новой, другой тональности. Скорая? Люди в белом. Люди в форме. Кто-то в строгом костюме, потеющий под солнцем — галстук, пиджак, папка под мышкой. Они о чем-то говорили, но звук доходил до меня как через вату. Глухо. Невнятно. Шум винтов? Мне показалось, или был вертолет? Тень скользнула по песку, подняв вихрь пыли. Или это бред? Укол. Острая игла в плечо. И темнота.

Глава 5. Хургада. 31 декабря. Аня.

Я вынырнула из темноты, как дайвер, у которого кончился воздух — с хрипом, с болью в легких, с бешено колотящимся сердцем. Первое, что я увидела — трещину на потолке. Кривую, похожую на ухмылку. Как я тут вообще оказалась? Блин… ничего не помню. В нос ударил запах хлорки, старой пыли и дешевого кондиционера. Больничная палата. Боль в руке. Стены, крашенные унылой бежевой краской. Лампа дневного света, которая трещала так, словно вот-вот перегорит, капельница, воткнутая в сгиб локтя.

— Маша!

Я дернулась, пытаясь сесть. Игла капельницы натянулась, причинив тупую боль, но мне было плевать. Я сорвала пластырь, выдернула иглу. Кровь брызнула на простыню темными каплями.

— Аня! Аня, тихо!

Чьи-то руки перехватили меня, прижали обратно к подушке…Денис.

Он выглядел так, будто постарел лет на десять за эти несколько часов. Лицо серое, тёмные круги под глазами, щетина, которую он не брил с утра, казалась грязной. Футболка порвана на плече, в волосах песок. Видимо ещё тот, из пустыни.

— Где она? — спросила я. Голос показался мне чужим, скрипучим, как несмазанная дверная петля. — Денис, где Маша?

Он отвел глаза. В этот момент мир, который только начал собираться в привычную картинку, снова рассыпался. Если бы всё было хорошо, если бы её нашли — он бы кричал от радости. Он бы плакал. Он бы обнимал меня. Он молчал…

— Пусти, — тихо сказала я. — Рассказывай.

— Аня, тебе нельзя вставать, врач вколол успокоительное, у тебя был шок...

— Я сказала: рассказывай! — Я схватила его за ворот футболки и притянула к себе. — Сколько времени прошло? Что полиция? Где она?!

Денис тяжело вздохнул и рухнул на стул. Плечи его поникли.

— Пять часов, — пробормотал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Сейчас почти шесть вечера.

Пять часов. Пять часов моя дочь где-то там. В этой долбаной пустыне. С бородатыми мужиками, у которых автоматы замотаны изолентой. — Полиция... — Денис скривился, как от дешевой водки. — Полиция? Чушь полная. Они говорят, что это была спецоперация. Контрабандисты. Или террористы, не помню. Типа ликвидация какой-то там ячейки. Наврали, что всё прочесали. Всё оцепили. Я им ни на грамм не верю.

— Врут, конечно, — согласилась я. — Если её там нет, значит её похитили эти бармалеи. Сама она не могла убежать. Куда? В пустыню? Бред полный!

— Я знаю, Аня. Я знаю. — Он потер лицо ладонями. — Я им это говорил. Я орал на них так, что прибежал начальник участка. Я звонил в консульство.

— И что? — Я чувствовала, как внутри снова закипает злость. Так и хотелось сказать – ну что ты мямлишь, нормально можешь говорить? Но сдержалась. Ему сейчас тоже нелегко.

— Консул уже едет из Каира. Но ему еще часа три трястись. По телефону дежурный сказал стандартный набор: «Мы держим ситуацию на контроле, не паникуйте, сотрудничайте с властями».

— «Сотрудничайте», — передразнила я. — С кем? С этими, которые говорят «No children»?

— Они сменили пластинку, — мрачно усмехнулся Денис. — Теперь версия такая: «Возможно, ребенок испугался и убежал в пустыню. Или был захвачен отступающими преступниками в качестве живого щита».

Живой щит. От этих слов стало нехорошо. Как будто озноб прошиб.

— Они хоть что-то делают? — спросила я. — Ну там вертолеты? Поисковые группы?

— Подняли вертушку. Одну. Полетали час, вернулись — там типа пыльная буря начинается, видимость, говорят, ноль. Направили патрули по дорогам. Блокпосты выставили. Но Аня... — Он поднял на меня глаза, полные боли. — Это пустыня. Там сотни троп. Они ушли в горы. Следы колес замело через двадцать минут.

Я закрыла глаза. Представила карту Египта. Желтое пятно, перечеркнутое тонкой синей жилкой Нила. А вокруг — тысячи километров камней, песка и пустоты.

— Зачем? — прошептала я. — Денис, ну зачем она им вообще нужна? Выкуп?

— Пока требований не было. Полиция считает... — он запнулся.

— Что? Говори!

— Они считают, что возможно это было случайно. По ошибке. Хаос там… перестрелка. Паника. Бедуины хватали всех своих — женщин, детей — и грузили в машины. Один из арестованных бедуинов сказал, что вроде видел какую-то светловолосую девочку в одном из их пикапов. Могли просто перепутать. Кинуть в кузов до кучи.

Перепутать. Случайно украсть русского ребенка вместо своего. Звучало как бред сумасшедшего сценариста, но в этом бреду была хоть какая-то надежда. Если перепутали — значит, не убьют сразу. Значит, разберутся, высадят где-нибудь...Или нет. Свидетелей не любят.

— Сашка где? — спросила я, возвращаясь к реальности.

— В отеле. С аниматором. Там девочка из России, Лена, я ей заплатил, она с ним сидит в номере. Он думает, мама заболела, а Маша на экскурсии задержалась.

Молодец. Хоть тут мозг включил.

В дверь постучали. Коротко, официально. Твою ж мать, ну кто там ещё по нашу душу? Вошел мужчина. Египтянин какой-то в дорогом костюме, который сидел на нем мешком, и при галстуке, несмотря на жару. Ну не врач явно. В руках кожаная папка. За ним маячил наш гид Мухаммед, бледный как смерть, и двое полицейских.

— Госпожа Кузнецова? — Мужчина говорил по-английски. На удивление чисто, но с таким специфическим акцентом, который выдает местного чиновника. — Я представитель туристической полиции региона. Меня зовут полковник Рашид.

Я села ровнее, подтянув ноги. Голова слегка кружилась, но злость держала меня в вертикальном положении почище любого корсета. Я с трудом сдерживалась, чтобы не заорать.

— Где моя дочь, полковник?

— Мы, конечно, делаем все что можем, — завел он свою шарманку. Лицо у него было гладкое, непроницаемое. Идеальный покерфейс. — Все силы, что могли задействовали. Армию оповестили. Сразу почти. Квадрат прочесываем. Все почти там.

— Вы нашли их?

— К сожалению, преступники знают пустыню лучше нас. Они ушли к суданской границе, в «серую зону». Но мы их достанем. Это вопрос чести.

«Вопрос чести». Красивые слова. Но вот только пустые, как барабан.

— Вот только, — полковник сделал многозначительную паузу, и голос его стал жестче, — я настоятельно прошу вас не общаться с прессой. Не писать в социальные сети.

— Что? — Я не поверила своим ушам.

— Огласка нам сейчас ни к чему. Она может только помешать поискам, — веско сказал он. — Террористы не такие дикари, как может показаться. Они тоже мониторят интернет. Если они поймут, что у них в руках иностранная гражданка, это поднимет ставки. Они могут использовать её для шантажа. Или... избавиться от улики.

Он смотрел на меня холодными, рыбьими глазами.

— И... — Полковник кашлянул. Неожиданно. Поправил галстук. — И, поверьте, паника в СМИ сейчас убьет нам туристический сезон. А это, Анна, не ускорит поиски. Скорее наоборот. Мы ведь хотим сотрудничать, верно? Кроме того, журналисты, в отличие от нас, искать вашу дочь не будут. У них другая цель – попиариться на вашем горе. Не более того.

Шантаж. Чистой воды, беспринципный. «Сидите тихо, не портите нам статистику и бизнес, а мы, может быть, поищем вашу девочку».

Я глянула на Дениса. Он сидел, сжимая кулаки, хотя по лицу было видно, что ему очень хочется сказать «пару ласковых» этому, как его… Рашиду. Он все понял. Мы оба поняли. Нам предлагали сделку с дьяволом: молчание в обмен на призрачный шанс.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Мы будем молчать. Пока.

Полковник удовлетворенно кивнул. Улыбнулся так, что мне захотелось встать и от души врезать ему по наглой, самодовольной роже.

— Это мудрое решение. Отдыхайте, мадам. Как только будут новости, мы позвоним.

Он вышел. Ну а мы остались в полной тишине. Вдвоем. И только дурацкая лампа продолжала жужжать, действуя на нервы.

Я сползла с кровати. Ноги казались чужими. Не слушались. Пол холодный, несмотря на жарищу. Плевать. Надо встать! Подошла к окну. Там, за стеклом, темнело небо Хургады. Загорались огни отелей, где счастливые и беззаботные люди пили коктейли, танцевали... В общем радовались жизни на полную катушку. А где-то там, за чертой света, в холодной пустыне, тряслась в кузове пикапа моя Маша.

— Денис, — сказала я. Оборачиваться не хотелось. Мир за спиной был слишком реальным, а мне нужно было чудо.

— Да?

— Трубку дай. Надо локатор проверить. «Найти айфон» или как там эта дрянь называется.

Денис молчал. Я обернулась. Он смотрел на меня с тоской, как на умалишенную.

— Аня... Её телефон в сейфе. В номере. Ты сама его туда положила. Вчера вечером.

Меня словно кипятком ошпарило. Точно. Сейф. Чертова железная коробка с кнопками. Я сама, своими собственными руками отобрала у неё связь. Я сама лишила её единственной ниточки, которая могла бы привести нас к ней. «На час получишь», «зрение портишь»... Какая же я идиотка. Господи, какая идиотка!

Ноги подкосились. Я прислонилась спиной к холодному подоконнику, чтобы не сползти на пол.

— Всё... — прошептала я. — Значит, всё. Мы её не найдем.

В голове крутились картинки: Маша в пикапе, пустыня, телефон, лежащий в темноте сейфа... Стоп.

Маша — гик. Маша любит гаджеты. Маша помешана на статистике. Ну всякий там пульс, калории, шаги и тому подобная чепуха.

— Часы, — выдохнула я.

— Что? — не понял Денис.

— Часы! — Я оттолкнулась от подоконника и схватила мужа за плечи. — Те, что мы подарили ей на двенадцатилетие. Белые, спортивные. Они на ней?

Денис наморщил лоб, вспоминая утро.

— Вроде... да. Я видел что-то на руке, когда она в автобусе сидела.

— Они с симкой? — Я трясла его, требуя ответа. — Денис, вспомни! Мы переплачивали за версию с симкой или нет?

— Да... — В его глазах начал разгораться огонек понимания. — Да. Точно. Ты еще говорила, чтобы она могла музыку слушать без телефона.

— Зарядка! — Меня колотило от адреналина. — Они держат сутки. Если она их не сняла... если их не сорвали... Денис, мы можем её отследить! Через твой телефон, через «Семейный доступ»!

Мы замерли друг напротив друга. Шанс был призрачный. Один на миллион. Часы могли разрядиться. Их могли разбить. В пустыне могло не быть сети. Но это был шанс.

— Поехали, — бросил Денис, хватая со стола ключи от номера. Лицо его изменилось — исчезла усталая обреченность, появилась цель. — В отель. Быстро. К черту врачей.

Мы выбежали из палаты, не слушая протестующих криков медсестры в коридоре. У нас была цель. И у нас было время, которое утекало, как песок сквозь пальцы.

Экран телефона светился в полумраке номера равнодушным, мертвенным светом. «Устройство не в сети. Последняя геопозиция: 7 часов назад».

Семь часов назад. Это было ещё в автобусе. До того, как нас пересадили на джипы. До того, как мир сошел с ума. Я обновляла страницу снова и снова. Палец бил по иконке «Обновить» с упорством маньяка, надеясь, что вот сейчас, в эту секунду, серый кружок станет зеленым. Что спутник поймает сигнал. Что часы — этот маленький кусочек пластика и кремния на руке моей дочери — подадут голос. Ничего.

— Либо батарея, либо... — Денис не договорил.

«Либо их сняли и выкинули в песок», — закончил за него мой внутренний голос. Или разбили. Или...Я швырнула телефон на кровать. Он отскочил и глухо ударился о спинку.

Полицейский, которого приставили к нашему номеру (теперь мы были VIP-потерпевшими, какая честь), записал информацию про часы в блокнот. Вяло, дежурно. «Smartwatch, white color». Для него это была просто еще одна строчка в протоколе, который, скорее всего, ляжет под сукно в пыльном архиве.

А потом приехал консул. Его звали Виктор Сергеевич. Грузный мужчина с лицом шарпея — много складок, много усталости и умные, грустные глаза. От него пахло дорогим табаком и каким-то сладковатым парфюмом. Он вошел, снял пиджак, не спрашивая разрешения, и сразу заполнил собой всё пространство номера.

Меня прорвало. Я набросилась на него, как только он переступил порог. Я кричала. Я требовала вертолеты, армию, спутники, президента. Я хватала его за рукав рубашки, трясла, обвиняла в бездействии. Я несла какую-то чушь про налоги, которые мы платим, про то, что они обязаны, что они не имеют права сидеть сложа руки, пока мою девочку...Виктор Сергеевич терпел. Он стоял, как волнорез, о который разбивается шторм, и только кивал.

— Ань, сядь, — вдруг сказал Денис.

Голос у него был не громкий, но такой... металлический. Лязгающий. Я поперхнулась криком и обернулась. Муж сидел за столом. Перед ним лежал лист бумаги и ручка. Он не смотрел на меня. Он смотрел на консула.

— Сядь, — повторил он, не повышая голоса. — Ты не помогаешь.

И я села. Ноги сами подогнулись. Я впервые видела его таким. Куда делся тот вялый, аморфный тюфяк, который прятался за джипом? Передо мной сидел незнакомый мужик. Жесткий, собранный, с глазами холодными, как дула тех автоматов. Видимо, у каждого механизма есть свой предел прочности, после которого он либо ломается, либо переходит в боевой режим. Денис перешел.

— Виктор Сергеевич, — сказал Денис. — Давайте без лирики. Факты. Что известно на данный момент?

Консул вздохнул, вытер лоб платком и сел напротив.

— Фактов мало. Группа ушла в «серую зону». Это территория на стыке границ, там сложный рельеф, горы. Полиция боится туда лезть без поддержки армии. И я их прекрасно понимаю. Но армия пока только согласовывает операцию. А это процесс такой… Хм... сложный в общем. Восточная бюрократия похуже восточного коварства, знаете ли…

— Шансы? — коротко спросил Денис.

— Пятьдесят на пятьдесят. Либо они скинут «балласт», то есть высадят её где-то, когда поймут, кто она. Либо...

— Либо оставят как козырь для торга, — закончил Денис. — Я понял. Что от нас требуется?

— Тишина, — веско сказал консул. — Вам это уже говорили местные в больнице, повторю сейчас и я. Никаких СМИ. Никаких постов в соцсетях. Никаких звонков друзьям-журналистам. Короче – режим полной тишины.

Я снова вскинулась:

— Да почему?! Если поднять шум...

— Если поднять шум, — перебил консул, глядя мне прямо в глаза, — цена заложника вырастет. Это тоже рынок, Анна. Жестокий, грязный рынок. Сейчас для них она — просто случайная девчонка. Ошибка. Лишняя проблема. И её даже могут выкинуть где-то по дороге. Она пятое колесо в телеге. Лишний рот. И внимание ненужное привлекает. А вот если завтра про неё напишут в СМИ… CNN там или BBC, да пусть хоть в заштатной газетенке, не суть… Тогда она автоматически станет «золотым активом». Её спрячут так, что мы будем искать годами. Или, если испугаются шума, — уберут, как свидетеля. Вы правда этого хотите?

До меня не сразу дошёл смысл его слов.

— Нет, — прошептала я.

— Тогда молчите. Дайте нам время.

— Сколько? — спросил Денис. Он уже что-то писал на листе. Структурировал. Планировал.

— Двое суток. — Консул барабанил пальцами по столу. — Местные власти боятся скандала. Египет живет туризмом. Если новость просочится в СМИ, сезон рухнет. Им это невыгодно. Я дал понять генералу полиции, что мы держим паузу ровно сорок восемь часов. Если за это время не будет результата...

Он замолчал, многозначительно глянув на нас.

— То что? — спросил Денис.

— То я лично созываю пресс-конференцию, — жестко сказал консул. — Я подключаю МИД на самом высоком уровне. Мы делаем из этого международный скандал такой силы, что Каир сам перероет эту пустыню чайной ложкой, лишь бы заткнуть нас. Но это — «ядерная кнопка». Нажимать её нужно только в крайнем случае. И сработает это только один раз.

Мне стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Появилась какая-то опора. Не туманные обещания полиции, а конкретный план. Алгоритм. Если А, то Б.

— Хорошо, — кивнул Денис. — Сорок восемь часов. Мы ждем. Но, Виктор Сергеевич... — он поднял взгляд от листа. — Тогда мне нужно знать о каждом шаге полиции. Я должен быть уверен, что они хоть что-то делают, а не пустили дело на самотек. Это ж арабы… Для них лишний раз пальцем пошевелить, это как серпом по… В общем, вы поняли? Да?

Консул усмехнулся — коротко, одними уголками глаз.

— Всё будет. Я пришлю вам связного офицера. Он будет держать в курсе. И не волнуйтесь. Здесь не тот случай, чтобы тянуть кота за… Ну вы поняли? Да? Здесь слишком многое на карту поставлено. Если будет скандал, тот же Рашид полетит первым.

Виктор Сергеевич тяжело поднялся, кряхтя, надел пиджак.

— Держитесь. Я на связи двадцать четыре на семь. И... молитесь. Иногда это помогает даже атеистам.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, с легким щелчком. В номере повисла тишина. Гнетущая. Невыносимая. Только кондиционер гудел, да тикали часы на стенке — отмеряя те самые сорок восемь часов.

Денис сидел неподвижно, глядя на свои записи. Я подошла, заглянула через плечо. На листе были не слова. Схемы. Стрелки. Время. Список контактов.

— Денис... — я положила руку ему на плечо.

Он накрыл мою ладонь своей. Рука у него была ледяная, но сухая.

— Мы её найдем, Аня, — сказал он. Даже не мне, а себе скорее. — Я её из-под земли достану.

Я посмотрела на темный экран телефона, где так и не загорелась зеленая точка, и впервые за этот день поверила. Не полиции, не консулу. Ему.

Я держалась. Честно держалась, пока Виктор Сергеевич был здесь, пока Денис чертил свои схемы. Но стоило остаться вдвоем, как что-то внутри сломалось. С треском. Не было ни криков, ни истерики. Просто силы кончились разом, как заряд в телефоне. Я сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и завыла. Тихо, по-бабьи, раскачиваясь из стороны в сторону.

Денис не стал ничего говорить. Слова кончились еще в пустыне. Он просто подошел, поднял меня — легко, как куклу, — и посадил на кровать.

— Пей, — он протянул мне стакан воды и блистер с какими-то таблетками.

— Не буду...

— Пей, Аня. Это местные эскулапы дали. Успокоительное. Тебе надо поспать хоть пару часов. Иначе ты сломаешься, а ты нужна мне целой. Ты нужна Маше целой.

Я проглотила таблетку. Она была горькой, противной, и застряла в горле комом.

— Сашка, — вдруг вспомнила я. Мозг работал рывками. Мысли перескакивали с одной на другую. — Денис, там же Сашка. С этой... Леной.

Денис глянул на часы.

— Да. Точно! Блин… поздно уже, почти двенадцать. Надо забирать.

— Я пойду...

— Сиди. — Он мягко положил ладонь мне на плечо. — Я сам. Таблетка сейчас подействует, ноги держать не будут. Сиди тут. Я мигом.

Он взял ключ-карту и вышел. Я осталась одна. Снова. Лекарство и правда начало действовать, но не так, как хотелось. Оно не убрало страх, а просто накрыло его мутной пленкой. Тело стало тяжелым, чужим, а мысли потекли медленно, как смола.

Я сидела на краю кровати и смотрела на темное окно. За стеклом жила своей жизнью чужая, южная ночь. И в друг...БА-БАХ! Грохот ударил по ушам так, что я подпрыгнула. Сердце, которое только-только успокоилось, сорвалось в галоп.

Я упала на пол. Рефлекс. Тело вспомнило горячий песок, запах гари и свист пуль. «Стреляют! Опять стреляют!» Я поползла к окну, прячась за тумбочкой, ожидая увидеть автоматчиков, спецназ, бедуинов...БАХ! Ш-ш-ш-ш...Небо за окном расцвело. Красный. Зеленый. Золотой. Огненные цветы распускались в черной пустоте, рассыпались искрами и гасли, оставляя после себя дымные следы. Салют. Это был всего лишь салют.

Я медленно поднялась, опираясь на подоконник. Ноги дрожали. Где-то там, внизу, у бассейнов, орала музыка. «Jingle Bells» в ублюдской техно-обработке. Люди кричали, свистели, хлопали.

— Господи... — прошептала я.

Сегодня же тридцать первое. Новый год. Тот самый «лучший праздник», ради которого мы сюда летели. Новый год под пальмой, желание под бой курантов. Весь мир сейчас открывает шампанское и ждет чуда. Люди смеются. Люди танцуют. Им весело. Им нет никакого дела до того, что в ста километрах отсюда, в холодной, мертвой пустыне, пропала девочка. Моя девочка.

Этот контраст — чужой, синтетической, пьяной радости и моего черного, бездонного горя — был страшнее, чем выстрелы. Хотелось открыть окно и заорать: «Заткнитесь! Перестаньте! Как вы можете смеяться?!»

Но я только прижалась лбом к холодному стеклу. По щекам текли слезы, но я их даже не вытирала. Пискнул замок.

— Аня?

Денис вошел в номер. На руках он держал Сашку. Сын спал, положив голову отцу на плечо, его ноги в сандаликах смешно свисали вниз. В руке он сжимал какой-то подарочный пакет с конфетами.

— Ты чего на полу? — испугался Денис.

— Салют... — прохрипела я, показывая на окно. — Там салют, Денис. Новый год.

Он глянул на вспышки за стеклом. Скривился, как от зубной боли.

— Плевать, — бросил он. — Ложись.

Он аккуратно положил Сашку на соседнюю кровать, начал стягивать с него сандалии. Сашка завозился, чмокнул губами. Открыл мутные со сна глазки. Увидел меня.

— Мамочка... — пробормотал он, улыбаясь той чистой, ангельской улыбкой, на которую способны только дети, не знающие зла. — Ты пришла...

Он потянул ко мне ручки.

— Я люблю тебя, мамочка. С Новым годом...

И тут плотина рухнула окончательно.

Я бросилась к нему, упала на колени перед кроватью, зарылась лицом в его теплый живот. Запах. Родной, детский запах молока и печенья. Один здесь. Живой, теплый, любимый. А вторая...

— Маша... — зарыдала я, вцепившись в сына так, что он испуганно пискнул. — Машенька моя... Где же ты...

За окном грохотал салют, раскрашивая небо в цвета праздника, которого для нас больше не существовало.

Глава 6. Хургада. 1 января. Аня.

Первое января — самый бессмысленный день в году. День, когда мир ставится на паузу. Улицы пустеют. Телефоны молчат, а человечество коллективно лечит голову рассолом и доедает прошлогодние салаты.

В нашем персональном аду первое января выглядело иначе. Солнце шпарило так, будто хотело испарить нас вместе с этим отелем. Из окна открывался просто потрясающий вид на тела, лежащие у бассейна. Красные. Обгоревшие. Неподвижные. «Братская могила похмелья», — подумала я с какой-то злой, отстраненной иронией.

Люди отдыхали. Люди радовались, что пережили эту ночь. А мы выживали. Сашку мы снова сдали Лене. Эта девочка-аниматор, студентка из Рязани с вечной улыбкой и хитроватым взглядом, сразу просекла тему.

— Э... первое января... двойной тариф, — сказала она, как ни в чем не бывало. — Праздник же. Ну... сами понимаете, да?

Как говорится, ничего личного… Понимаю.

Денис молча достал бумажник и отсчитал купюры. Ему было плевать. Деньги сейчас были последним, о чем мы могли думать. Так... Просто цветные бумажки. Фантики. Если бы она попросила переписать на неё квартиру в обмен на то, чтобы Сашка не видел наших перекошенных лиц, он бы, наверное, и на это согласился. Мы остались в номере вдвоем. В вакууме.

Денис сидел за столом. Он превратил его в оперативный штаб: ноутбук (откуда он его взял? Ах да, на ресепшене договорился), карта местности, распечатанная на черно-белом принтере, телефоны, блокнот.

Он был спокоен. Пугающе. Ненормально спокоен. Его лицо напоминало маску, вырезанную из серого камня. Ни эмоций, ни слез, ни страха. Только логика. Сухая. Логика машины, которая решает задачу. Меня это бесило. До дрожи, до белых пятен перед глазами. Я ходила по номеру. От окна к двери и так по кругу. Пять шагов туда, пять обратно. Клетка. Гребаная клетка!

— Ты почему сидишь? — не выдержала я, остановившись у него за спиной. — Почему ты ничего не делаешь?!

Денис не обернулся. Он что-то отмечал на карте карандашом.

— Я делаю, Аня. Успокойся. Я жду звонка от связного.

— Ждешь?! — Я сорвалась на крик. — Там твоя дочь! А ты сидишь и рисуешь крестики?! Может еще нолики нарисуешь до кучи? Ты должен быть там! Ты должен искать! Взять джип, поехать, орать, трясти их!

Он медленно повернулся. Бросил на меня короткий, тяжелый взгляд.

— Поехать куда? — спросил он тихо. — В пустыню? Наобум? Чтобы меня тоже взяли в заложники или пристрелили? Тогда у Сашки останешься только ты. В таком состоянии.

— Ты трус! — выплюнула я. — Ты просто боишься! Тебе плевать!

Я знала, что это неправда. Я видела, как дрожат его руки, когда он думает, что я не смотрю. Я знала, что он любит Машу больше жизни. Но мне нужно было сделать больно. Кому угодно. Ему. Себе. Мне нужно было, чтобы он заорал, заплакал, разбил что-нибудь. Чтобы он стал живым, а не этим... роботом. Но он стерпел. Промолчал. Просто отвернулся и продолжил чертить.

Я хватала телефон. Звонила консулу. Раз. Два. Пять.

— Виктор Сергеевич, есть новости?

— Мы работаем, Анна.

— Что значит «работаем»?! Конкретно! Где вертолеты? Где армия?

— Подключены все ресурсы. Генерал держит на контроле. Прочесывают квадрат Б-4.

— Вы мне это три часа назад говорили! Вы врете! Вы ничего не делаете!

— Анна, я понимаю ваши эмоции...

— Да пошли вы со своим пониманием!

Я швыряла трубку. Падала на кровать. Рыдала в подушку, кусая наволочку, чтобы не завыть в голос. Потом вставала, умывалась холодной водой, смотрела в зеркало на свое опухшее, чужое лицо и снова начинала ходить. Пять шагов туда. Пять обратно.

День тянулся, как резина. Вязкий, душный, бесконечный. К вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в цвет синяка, в дверь постучали. Денис вскочил первым. Я за ним.

На пороге стоял полковник Рашид. Тот самый, в костюме. Только теперь он был без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, лицо потное и уставшее. В руках он держал прозрачный пластиковый пакет. У меня подкосились ноги. Я знала, что так приносят вещи мертвых.

— Мы нашли, — сказал он без предисловий.

Денис шагнул вперед, заслоняя меня собой.

— Что это?

Полковник молча протянул пакет. Внутри, на дне, лежали часы. Белые, спортивные часы. Ремешок порван, стекло треснуло, корпус в пыли и царапинах. Машины часы. Я узнала их сразу. Я помню, как мы выбирали их в магазине, как она радовалась, как примеряла...

— Где? — хрипло спросил Денис. Он взял пакет, и я увидела, как побелели его пальцы.

— В двадцати километрах от точки нападения, — ответил полковник. Он не смотрел нам в глаза. Смотрел в пол. — Возле старой колеи. Видимо... выбросили. Или сорвали и выкинули.

— А... она? Она была там?

Я еле заставила себя выдавить эти слова. Они упорно отказывались выходить наружу. Как будто горло сжало ледяной рукой.

— Следов крови нет, — быстро сказал Рашид. — Следов борьбы тоже. Только часы. И следы шин, уходящие в горы.

— И всё? — прошептала я. — Только часы?

— Мы потеряли след, Анна. Там начинается каменистое плато. Техника не оставляет отпечатков. Собаки след не берут — ветер, песок, жара.

Он говорил что-то еще. Про то, что поиски продолжаются. Про то, что расширяют зону. Про то, что надежда есть. Но я уже не слышала. Я смотрела на этот пакет в руках мужа. На эти белые, мертвые часы. Это конец. Финиш. Ниточка оборвалась.

Она была там. Она ехала по этой дороге. Она, может быть, пыталась позвонить, послать сигнал... А они сорвали их с её руки и вышвырнули в окно. Как мусор.

— А-а-а-а! — Крик родился где-то в животе, разорвал грудь и вырвался наружу.

Я не помню, как бросилась на полковника. Я хотела разодрать ему лицо, вытрясти из него душу.

— Найдите её! Твари! Найдите её!!!

Денис перехватил меня. Он держал меня, прижимая к себе, а я билась в его руках, как припадочная, и орала, орала, орала...

Потом были люди в белом. Укол. Резкий запах спирта.

— Успокоительное, — донесся голос, словно из бочки. — Двойную дозу.

Мир начал меркнуть. Стены поплыли. Крик застрял в горле. Последнее, что я видела перед тем, как провалиться в темноту — это Денис. Он сидел на полу, прижимая к груди пакет с часами, и по его каменному лицу текли слезы.

Я вынырнула из сна резко, словно кто-то дернул за невидимую леску. Скорее очнулась, а не проснулась. В комнате было темно и тихо, только шумел кондиционер. И в эту первую секунду, пока мозг еще не загрузил операционную систему реальности, мне показалось, что я дома. В Москве. В своей спальне. Что за окном — снег и фонари, а в соседней комнате сопит Маша, которой завтра в школу.

— Слава богу... — прошептала я в подушку, чуть не плача. Почти физически чувствуя, как отпускает ледяной узел в груди. — Это был сон. Просто сон. Дурацкий сон.

Я потянулась, чтобы перевернуться на другой бок... и рука наткнулась на чужую, жесткую простыню. В нос ударил запах отельного освежителя — приторный «Морской бриз».

Иллюзия рассыпалась в пыль. Я не дома. В Египте, чтоб он провалился. А Маши нет. Всё сон. Узел в груди затянулся с новой силой, пуще прежнего. Реальность вернулась. Навалилась со всей дури. Придавила так, что аж дышать трудно. Часы. Пакет. Пустыня. Вспомнила всё.

Я повернула голову. Рядом спал Денис. Он лежал на спине, раскинув руки, и… Спал. Спокойно, безмятежно, ну как ребенок. Дышал ровно, глубоко. Ну молодец! Браво! Пять баллов!

Меня накрыло волной бешенства. Горячей, красной, иррациональной. Как он может?! Как он может так спокойно отключаться? Видеть сны, дышать этим воздухом, пока его дочь где-то там, в холоде и страхе? У него что, нет сердца? У него вместо нервов, что? Провода? Я хотела толкнуть его. Ударить кулаком в бок, заорать: «Вставай, сволочь! Ищи её!»

Но… подумала немного и не стала. Зачем? Ну и что он сделает? Снова достанет свои карты? Крестики-нолики чертить? Опять консулу звонить будет и слушать бесконечные байки про «сорок восемь часов»? Мне не нужны карты. Мне нужна моя дочь. В голове как будто лампочка зажглась. Ну как в мультиках дурацких показывают. План родился мгновенно — дикий, безумный, идиотский. Но, видимо, другого сейчас мой воспаленный мозг родить не мог.

Я встала. Тихо, как кошка. Быстренько натянула джинсы, футболку. Сунула ноги в кроссовки. Схватила сумку, где лежали деньги — те самые, бесполезные доллары, и паспорт. Денис даже не шелохнулся.

— Спи, — беззвучно сказала я ему. — Спи, рациональный ты наш. А я пойду.

Я выскользнула из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь. Отель спал. Утренняя пробежка по пустому коридору. Не помешает, чтобы проснуться окончательно. Лифт? Нет... Долго. Спустилась по лестнице в лобби. На ресепшене храпел, уткнувшись носом в стойку... администратор? Или как их там теперь называют? Ре-цеп-шио-нист? Ресепционщик? Язык сломаешь… Да какая нафиг разница! И вот почему мне именно сейчас в голову лезут эти идиотские мысли? Я проскользнула мимо. Тихо, как мышь.

На улице темно. Пусто. Четыре утра — самое глухое время, когда ночные гуляки уже разбрелись, а утренние пташки еще не проснулись. Воздух был прохладным. Пах морем, которое было мне теперь ненавистно. Интересно, а я вообще смогу его снова когда-нибудь полюбить? Или теперь только бассейн и речка-вонючка?

Я направилась к стоянке такси за воротами. Обычно там дежурит целая стая желто-синих машин, водители которых хватают тебя за руки предлагают увезти хоть в Антарктиду. Сейчас их было всего трое. Они сидели на капоте одной из машин, курили и о чем-то тихо переговаривались. Увидев меня, они замолчали. Женщина. Одна. Ночью. В их мире это — нонсенс. Либо ищет приключений на свои вторые девяносто, либо просто дура. Я подошла к первому.

— I need go desert, — сказала я. Английский никогда не был в списке моих талантов. Слова безбожно коверкала, но мне было плевать на грамматику. Поймут. Они тут сами язык знают не лучше наших школьников. — Bedouin village. Now. Go?

Водитель — усатый, толстый — вытаращил глаза.

— Desert? No, madam. Crazy. Bedouin no good.

Он замахал руками, отгоняя меня, как злого духа.

Я пошла ко второму. Тот просто отвернулся и сплюнул под ноги.

Третий. Молодой, с бегающими глазами, в дурацкой футболке с Микки-Маусом. Он смотрел на меня оценивающе. Не как на женщину, а как на ходячий кошелек.

— Bedouins? — переспросил он. — Far away. Danger.

— I pay, — я расстегнула сумку, показала пачку денег. — Double price. Three price.

Глаза у него заблестели. Я прям представила себе Скруджа Макдака со значками долларов в глазах. У него по лицу было видно, как жадность борется со страхом. Жадность победила. Нокаутом.

— Five hundred dollars, — нагло заявил он. Цена была космической, нереальной.

— Go, — я уже открывала заднюю дверь.

Мы поехали. Такси — раздолбанный в хлам «Хендай» — неслось по пустому шоссе. Я сидела, вцепившись в ручку двери, и вглядывалась в темноту за окном.

Что я делаю? Куда я еду? Я не знаю языка. Я не знаю, где искать. Я просто еду в пустыню, к бандитам, с пачкой денег в сумке. Это самоубийство.

«Да и пофиг, — думала я, глядя на мелькающие фонари. — Я танк. Танк с заваренным люком и контуженным экипажем. Мне плевать. Я найду её. Я буду орать, платить, умолять, но я найду».

Мы отъехали от города километров на десять. Фонари кончились, вокруг обступила черная, плотная тьма пустыни. Водитель начал сбавлять скорость, поглядывая на меня в зеркало заднего вида. Взгляд у него был нехороший. Скользкий. И вот теперь мне стало страшно. По-настоящему.

И тут сзади вспыхнуло. Синий. Красный. Синий. Вой сирены разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. Таксист ударил по тормозам так, что я чуть не впечаталась лицом в переднее сиденье. Он залопотал что-то испуганным голосом, поднял руки.

Полицейский джип подрезал нас, прижал к обочине. Я смотрела на мигалки и понимала: это не случайность. Это не патруль, который ловит нарушителей скорости. Они ехали за мной. Они следили. «Мы мониторим ситуацию», — говорил полковник. Ага. Хрена с два вы мониторите! Они мониторили не террористов. Они мониторили безумную русскую мамашу, чтобы она не натворила дел.

Дверь такси распахнулась. Яркий луч фонаря ударил мне в лицо.

— Madam Kuznetsova? — Голос был строгим, жестким. — Please, come out.

Хана. Меня просто перехватили. У меня изначально не было шанса. И тут у меня сорвало крышу. Хотя на самом деле сорвало у меня её уже давно. Я выскочила из машины. Но не для того, чтобы сдаться.

— Нет! — заорала я, бросаясь на полицейского. — Не смейте! Пустите меня! Я еду за дочерью!

Я толкала его в грудь, царапала бронежилет. Он пытался схватить меня за руки, но я извивалась, кусалась, визжала.

— You cannot go! It is forbidden! — орал он.

— Да пошел ты!

Я размахнулась и ударила. Кулаком. Со всей той яростью, что копилась во мне уже почти двое суток. Удар пришелся ему в скулу. Хлесткий, глухой звук. Полицейский охнул, отшатнулся. На секунду повисла тишина. Он смотрел на меня с изумлением. Я с таким же лицом смотрела на свой кулак - ого. Серьёзно?

А потом меня скрутили. Поняли, что по-хорошему не выйдет. Ну да. Опасная преступница. Как же. Жестко, профессионально. Лицом в капот, руки за спину. Щелкнули наручники. Холодный металл впился в запястья.

— You are under arrest, madam. Assault on a police officer.

Меня запихнули в полицейскую машину, в «обезьянник» — тесный отсек за решеткой. В нос шибанул резкий запах. То ли пот, вперемешку с рвотой, то ли рвота с потом.

Всю дорогу до Хургады я выла и билась головой о решетку. Потом силы кончились. Я сидела в участке — в камере с обшарпанными стенами — до самого утра. Опустошенная. Выгоревшая дотла. А когда взошло солнце, дверь открылась. На пороге стоял Денис.

Не злой. Не испуганный. Просто бесконечно уставший. Рядом с ним маячил полковник Рашид, который смотрел на меня как на больного ребенка. Больного на всю башку.

Денис подошел к решетке.

— Ну что, террористка, — тихо сказал он. — Повоевала? Поехали домой.

И в этом его спокойствии было столько боли, что мне захотелось умереть прямо там, на грязном, заплеванном полу камеры.

Из участка возвращались на такси. За рулём мрачный египтянин. Молчал всю дорогу. Только косился на нас в зеркало заднего вида. В салоне старенькой «Тойоты» стоял удушливый запах дешевого ароматизатора «Лесная свежесть». Химическая хвоя, которая изо всех сил пыталась перебить въевшийся запах чужого пота и дешевых сигарет.

Я уставилась на руки. Мои руки. На запястьях, там, где металл наручников вгрызался в кожу, остались красные, припухшие борозды. Они горели, саднили, напоминая о моей ночной «битве». Да уж… Дала стране угля… Но физическая боль была так… Ерунда. Фантомная чесотка. А вот внутри… Там всё было гораздо хуже.

Там разливалась какая-то гадкая, тяжелая муть. Стыд. Да, стыд. Он самый. Но не тот, детский, когда на домашку забил и стоишь у доски краснеешь, «как огурец». А стыд взрослый, безнадежный. Стыд человека, который возомнил себя героем боевика, а оказался истеричным статистом. Я возомнила себя крутой матерью-волчицей, которая перегрызет глотку за своего детеныша. А оказалась городской сумасшедшей, «клоунессой», которая ударила полицейского, чуть не села в тюрьму и добавила мужу проблем, которых у него и так выше крыши.

Денис сидел рядом. Смотрел в окно, на мелькающие пальмы и жизнерадостные билборды, обещающие райский отдых и хвалёный «ол инклюзив». Он не ругался. Не вздыхал. Он вообще не шевелился. Просто молчал. И вот это пугало больше всего. Лучше б орал. Да даже если б ударил. Стерпела бы. Было за что. А он молчал…

Я украдкой глянула на его профиль. За эти двое суток Денис изменился. Как же быстро с него слетела вся эта московская офисная шелуха, его привычная мягкость. Черты заострились. На скулах заходили желваки. Рядом со мной сидел не тот Денис, который вечно терял носки и не мог выбрать фильм на вечер. Рядом сидел незнакомый мужик. Жесткий. Выгоревший дотла, как лампочка, на которую подали слишком высокое напряжение.

В номер мы вошли, как в операционную. Гудел кондиционер. Гонял холодный воздух по комнатам. Проклятый белый прямоугольник, добивающий мою и без того расшатанную нервную систему. Точно больница. Стерильно. Тихо и пусто. Сашка опять с Леной. Но так лучше. Не нужно ему маму в таком состоянии видеть. Снова укол совести…

Денис швырнул ключ-карту на тумбочку. Кусочек пластика стукнулся о дерево, отскочил и шмякнулся на пол с глухим стуком.

— Садись, — сказал он. Не предложил. Приказал.

Я честно прифигела. Это точно мой муж? Или в него вселился кто? Я перестала его узнавать. Сначала даже думала возмутиться. Типа – да что ты себе позволяешь! Или что-то в том же духе. Но даже не пикнула. Просто послушно опустилась на краешек кровати. Знаю. Не права.

— Значит так, Аня. — Он встал напротив, сунув руки в карманы джинсов. — Завтра в четырнадцать ноль-ноль рейс «Аэрофлота». Ты забираешь Сашку и летишь в Москву.

Слова дошли до меня не сразу. Мозг, перегруженный стрессом, обрабатывал информацию с задержкой, как старый процессор, которому пора на помойку.

— Что? — Я моргнула, глядя на него снизу вверх. — Куда?

— Домой. В Москву.

Я возмущенно замотала головой.

— Ты с ума сошел?

Стыд, который душил меня минуту назад, вдруг сгорел, как старая проводка при коротком замыкании. Его место заняла злость. Горячая, белая, привычная.

Я вскочила.

— Я никуда не полечу! — голос сорвался на визг. — Я без Маши не уеду! Ты меня слышишь?! Я не брошу её здесь!

Я собиралась ещё что-то сказать, но следующая реплика, хлесткая, как пощечина, заткнула мне рот.

— Сядь! — рявкнул он.

Я поперхнулась воздухом. Я никогда — за все пятнадцать лет — не слышала от него такого тона. Это был голос не мужа. Это был голос командира, у которого под началом дебил-новобранец, готовый сорвать чеку гранаты прямо в окопе.

— Посмотри на себя, — сказал он тише, но от этого стало еще страшнее. — Посмотри в зеркало, Аня. Ты не в адеквате. Ты кидаешься на людей. Ты бьешь полицейских. Ты чуть не уехала к бандитам в пустыню. Ты понимаешь, что ты — балласт?

— Я мать! — выдохнула я.

— Ты — проблема! — отрезал он. — Я не могу искать дочь, когда мне нужно пасти тебя, чтобы ты в окошко не вышла или в тюрьму не села. Сашке нужна мать. Живая. А не та, которую держат в тюрьме. Или в дурке.

— А ты? — крикнула я, чувствуя, как внутри всё закипает. — Ты останешься тут? Загорать?

Денис криво усмехнулся. Улыбка вышла страшной. Не улыбка даже, а оскал звериный.

— Я буду работать. У меня есть план.

— Какой план?! Крестики-нолики на карте рисовать будешь?

— Нет. Я нашел людей. Местные. Не полиция. Контрабандисты, решалы — называй как хочешь. Они знают пустыню. Знают местные кланы бедуинские. Не всех, конечно, но хоть кого-то. И они готовы искать. За деньги. За очень большие деньги. Но у меня есть. Потяну.

Я смотрела на него и не узнавала. Мой Денис? Мой Денис нанимает бандитов? Бред!

— Это опасно, — прошептала я.

— Плевать.

Я хотела возразить. Хотела вцепиться в него, кричать, бить посуду. Но вдруг поняла: а ведь, по сути, он прав. Я действительно балласт. Я мешаю. Мы стояли друг напротив друга, я много чего собиралась ему высказать. Я не собиралась стоять и изображать из себя послушную овечку.

Но в этот момент на столе завибрировал телефон. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Денис схватил трубку мгновенно. Я даже за его рукой проследить не успела. Бац… и он уже прижимает телефон к уху. Телепортация, не иначе. Или телекинез.

— Да, Виктор Сергеевич. Слушаю.

Я замерла, впившись взглядом в его лицо.

— Так... Понял... Да...

Денис слушал, и лицо его темнело, наливалось свинцовой тяжестью.

— Хорошо. Я вас услышал.

Он положил телефон экраном вниз. Как будто хотел спрятать его от меня.

— Что? — спросила я. Голос дрогнул.

— Срок вышел, — сказал он глухо. — Двое суток. Результата нет. Спецслужбы, армия — пусто. Ничего. Они не сделали ни-че-го! Никаких следов.

— И что теперь? Что?!

— Короче… Завтра утром консул собирает пресс-конференцию. Всё. Игры в тишину кончились. Москва дала отмашку. Будет международный скандал. Я закрыла лицо руками. Это крах. Если они не нашли её по горячим следам, то теперь...

В дверь постучали. Я вздрогнула и машинально напряглась. И правда нервы уже ни к черту. Лечиться пора. Постучали не вежливо, как обычно отельный персонал стучит, которые, как мыши скребутся, а коротко, сильно. Уверенно. Как стучат, когда приносят повестку.

Денис дёрнулся, как ужаленный и побежал открывать.

На пороге снова стоял Рашид. Полковник выглядел еще хуже, чем в свой прошлый визит. Видимо начальство «имело» его сегодня по полной. Мятый, потный, глаза отводит. В руке какой-то пакет. Похож на человека, который только что пробежал полумарафон. Вошел по-хозяйски, не спрашивая разрешения.

— Нашли? — выдохнула я, поднимаясь.

Рашид не смотрел на меня. Смотрел в пол, на стены. В окно. Куда угодно, но только не на меня. Сердце ёкнуло.

— Мы... обнаружили следы... В горах… Там деревня их… Была… Группа захвата опоздала на час. Буквально на час.

— Маша была там?

— Не знаю. Но мы нашли это.

Он полез в пакет, который держал в руке. Обычный такой пакет. Шуршащий пакет из супермаркета. Положил на стол. Внутри что-то белело. Что-то не очень большое.

Я подошла. Медленно. На негнущихся ногах. Ноги казались чужими — деревянные, непослушные.

В пакете лежал кроссовок. Белый «Nike» с розовой вставкой. Грязный. Пыльный. Шнурок развязан и болтается, как сопля. Один. Кроссовок был только один… Я узнала его сразу. Я помню, как мы покупали их в «Авиапарке». Маша еще ныла, что хочет черные, а я настояла на белых. «Они маркие, мам!» — говорила она. Теперь он был испачканный. Весь заляпанный египетской грязью.

— Где... г-где… — прошептала я, заикаясь. Голова закружилась. Мне показалось, что стены номера начинают сжиматься и я схватилась рукой за спинку стула. — Где второй? Где она?! Где Маша?!

— Только обувь, Анна… простите, — голос полковника доносился откуда-то издалека. Я почти не слышала его. Отказывалась слышать. Не хотела слышать. — Больше ничего. Только это…

Мозг отказался это обрабатывать. «Выполнил недопустимую операцию и был закрыт». Картинка перед глазами — стол. Пакет. Потное лицо Рашида. Грязный кроссовок. Картинка смазалась, мигнула и погасла. Звук исчез. Темнота накрыла с головой…

Глава 7. Хургада. 2-3 января. Аня.

Я вернулась в реальность не сразу. Сначала включился звук — назойливый гул кондиционера, похожий на жужжание огромной мухи. Следом за звуком подтянулся и запах — пыль, освежитель, лекарства. И только потом картинка. Потолок. Белый, с темным пятном от убитого комара.

Я лежала на кровати. Денис сидел рядом, держа меня за руку. Его ладонь была шершавой и горячей. Рашида в номере не было. Полковник исчез, оставив после себя только тяжелый запах дешевого одеколона и тот самый пакет на столе. Пакет белел в полумраке, как флаг капитуляции.

— Где он? — спросила я. Язык не хотел слушаться. Еле ворочался во рту, как разбухшая от воды губка для мытья посуды.

— Ушел. Ему нужно писать рапорт.

Я попыталась сесть. Голова кружилась, но сознание постепенно прояснялось. Осталась только тупая, ноющая боль где-то в районе затылка.

— Рассказывай, — сказала я. — Всё рассказывай. Жалеть меня не надо.

Денис бросил на меня какой-то странный взгляд, словно сомневаясь в чём-то. Потер заросшее трехдневной щетиной лицо ладонью.

— Это бардак, Аня. Долбаный Египетский бардак. Тот район... квадрат, где нашли кроссовок... это вообще в ста километрах от зоны наших поисков.

— В ста? — я моргнула. — Как они там оказались?

— Рашид говорит, там спецоперация какая-то была... Вообще не по нашу душу. Армия базу перевалочную накрыла. Оружие, наркотики… Что-то в этом роде. Там целая деревня была... Представляешь? Они рейд этот готовили неделю почти. Ну и вот… Утром сегодня ударили…

Он запнулся на полуслове и замолчал. Взгляд его всё ещё был прикован к пакету, лежащему на столе.

— И что?

— Ну… опоздали они. На час или полтора. Когда наши «вертушки» подошли, там уже мало чего осталось, а караван ушел в горы. Остались только пустые ящики, пара сожженных машин, мусор…

— И кроссовок, — закончила за него я.

— Да. Вояки прочесывали территорию, наткнулись где-то в стороне. В пустыне. Рашида не предупредили. Они там между собой не очень дружат — армия сама по себе, полиция сама по себе. Ему слили инфу только к вечеру, когда начали опись находок делать. Ну он туда сразу своих и послал.

Я слушала и почти физически ощущала, как внутри снова шевельнулось какое-то странное чувство. То самое, которое я почти похоронила дважды. Первый раз, когда Рашид принес часы. Второй – когда все тот же Рашид принес кроссовок. Надежда. Вот как оно называлось.

— Денис, — я со всей силы сжала его руку. — А… Тела… Там были тела?

Он поднял на меня глаза. В них читалась та же безумная, страшная надежда, вперемешку с ужасом.

— Нет... То есть да… Там были… убитые. Местные. Двое или трое. Но... никаких детей.

— Значит, они её забрали, — прошептала я. Это была логика, холодная, как скальпель. — Если бы они хотели избавиться от неё... от улики... они бы сделали это там. В суматохе. Списали бы на перестрелку. Но они её забрали.

— Забрали, — кивнул Денис. — Как «живой щит». Или как товар.

Товар. Слово-то какое мерзкое. Как будто не о человеке говорим, а о чайнике каком-то… или телевизоре. С другой стороны… товар берегут. Товар не выбрасывают в канаву. Пока она для них товар — она жива.

Я посмотрела на пакет с кроссовком. Теперь он казался мне не могильным камнем, а знаком. Хлебной крошкой, которую оставили Гензель и Гретель. «Я здесь, мама. Я жива».

— Рашид считает, что они уходят к суданской границе, — продолжил Денис. — Там… как они это называют - «серая зона». Горы, пещеры. Туннели. Техника там не пройдет, только пешком или на верблюдах. Ну на ишаках еще. Армия готовит новую операцию, но это время. Дни. Может, недели.

Недели? Они вообще о чем? Я представила свою Машку — домашнюю, изнеженную московскую девочку — которая неделями идет по горам с бородатыми мужиками. Без воды, без нормальной еды, в одном кроссовке. Сердце сжалось, но истерики не было. Я выгорела. Дотла. Во мне не осталось слез, только пепел.

— Аня, — Денис сжал мою руку сильнее. — Завтра в четырнадцать ноль-ноль…

Я не дала ему договорить. И так знала, что он скажет.

— Знаю. Самолет.

— Да. Ты и Сашка.

Я хотела привычно огрызнуться. Крикнуть: «Нет!». Встать в позу. Но потом посмотрела на свое отражение в темном стекле выключенного телевизора. Всклокоченные волосы, лицо, похожее на маску смерти, безумные глаза.

Кого я обманываю? Я — не помощник. Я — якорь. Балласт. Я — бомба замедленного действия, которая может рвануть в самый неподходящий момент и всё испортить. Я бью полицейских. Я устраиваю скандалы. Я падаю в обмороки.

А Денис... Денис стал машиной. Эффективной, жесткой машиной поиска. И я мешаю этой машине работать.

К тому же, Сашка… Во всей этой суматохе я практически забыла про него. Вернее даже забила. А он сидит сейчас где-то там с чужой теткой и думает, что мама его бросила. А если Денис уйдет в пустыню с этими его «решалами» или как их там? Кто останется с сыном? Кто о нем позаботится? Я, которая путает сон и реальность?

— Хорошо, — тихо сказала я. Ты прав.

Денис моргнул. Он явно приготовился к бою, набрал воздуха для аргументов, а я сдалась без единого выстрела.

— Ты... согласна?

— Да. — Я высвободила руку. — Ты прав. Я здесь только мешаю.

— Аня, ты не мешаешь, ты просто...

— Не надо, — перебила я. — Давай без этого. Я не в адеквате, я знаю. Сашке нужна нормальная мать, а не зомби. И... мама там, в Москве. Она поможет. Она с ума сойдет, если узнает из новостей. Надо подготовить.

Денис выдохнул. Плечи у него опустились. Он даже как будто уменьшился в размерах.

— Спасибо, — просто сказал он. — Так будет лучше. Я обещаю... нет, Аня, я клянусь. Я не вернусь без неё.

— Я знаю.

Я встала. Медленно подошла к окну, посмотрела вниз. Где-то там, в этой непроглядной темноте, за сотни километров отсюда - моя дочь. Моя Машенька.

— Найди её, Дэн, — сказала я его отражению в стекле. — Найди, или я сама тебя убью.

— Найду. — спокойно ответил он. — Без вариантов.

И я поверила ему. Безоговорочно. Впервые за долгое время я верила ему больше, чем себе.

Утро третьего января началось с суеты, беготни и легкого хаоса. Мы собирались. Точнее собиралась я. Механически кидала вещи в раскрытый зев чемодана: Сашкины футболки, мои платья, которые я так и не надела, зарядки, тюбики с кремом.

Вжжжик. Молния закрылась. Звук был резким, окончательным. Как будто я не чемодан застегивала, а мешок для трупов. Только вместо трупа – вся моя прежняя жизнь.

Сашка сидел на кровати с планшетом. Лена, аниматорша, вернула его примерно час назад. Сын вел себя тихо, подозрительно послушно и всё время косился на нас. Дети чувствуют беду, как собаки землетрясение — задолго до первого толчка.

— Пап, а мы правда улетаем? — спросил он.

— Правда, Саш. — Денис даже не оторвался от ноутбука. — Тебе же в садик скоро. Да и бабушка ждет не дождется.

— А Маша?

В комнате повисла пауза. Тяжелая, как пудовая гиря.

— А Маша прилетит попозже, — соврала я, не моргнув глазом. Таким ровным, практически деревянным голосом. Врать училась на ходу. Кстати, это оказалось несложно, когда внутри всё выгорело. — У неё... экскурсия затянулась.

Рашид на звонки не отвечал. Его помощник, молодой лейтенант с голосом испуганного зайца, пролепетал в трубку, что «полковник на совещании» и «информации нет». Ожидаемо. Они сейчас, наверное, бегают по потолку в своих кабинетах, как тараканы, пытаясь придумать, как прикрыть свои задницы.

До вылета оставалось четыре часа. Обычно в это время туристы уже сидят на чемоданах в лобби, ожидая трансфер. Но мы были «особым случаем». Консул расстарался: обещал прислать за нами отдельный минивэн с тонированными стеклами и даже машину сопровождения. Также нам были обещаны дополнительные плюшки. А именно: регистрация без очереди, паспортный контроль без очереди, там, где обычно проходят дипломаты. Но и это еще не всё - VIP-зал, посадка без очереди и даже места в бизнес-классе. Ну просто аттракцион невиданной щедрости! Всё, чтобы мы убрались отсюда по-быстрому и желательно тихо. Но тихо уже не получится.

Денис включил телевизор. Нашел новостной канал.

— Началось, — сказал он.

Я села рядом, сцепив руки в замок так, что аж суставы хрустнули.

На экране была картинка из Каира. Пресс-центр. Синий фон, флаги, микрофоны, торчащие как головы гидры. За длинным столом сидели люди. Много людей. В центре — наш Виктор Сергеевич. В сером костюме, массивный, мрачный, похожий на бульдога, который готов перекусить кому-нибудь горло. Слева от него — какой-то египетский чиновник из Министерства туризма. Улыбка у него была приклеена суперклеем, но глаза бегали.

— ...ситуация находится под полным контролем, — вещал египтянин по-английски. Внизу бежала арабская вязь титров. — Мы сотрудничаем с российскими коллегами. Это единичный, досадный инцидент...

Денис хмыкнул.

— «Инцидент», — повторил он. — Ну давай, Витя. Жги.

И Виктор Сергеевич «зажег». Когда ему дали слово, он не стал улыбаться. Он подвинул к себе микрофон, обвел зал тяжелым взглядом и заговорил. По-русски. Переводчик едва успевал тараторить следом.

— Мы выражаем глубокое недоумение действиями местных властей, — начал консул. Голос его рокотал, заполняя динамики телевизора. — Прошло более сорока восьми часов с момента похищения российской гражданки, несовершеннолетней Марии Кузнецовой.

Зал ахнул. Вспышки камер участились, превращаясь в сплошное стробоскопическое мерцание. Египетский чиновник дернулся, улыбка сползла с его лица, как мокрая наклейка.

— Похищения? — крикнул кто-то из журналистов. — Власти говорят, она потерялась!

— Это ложь, — отрезал консул. Он достал папку. — У нас есть свидетельства очевидцев. Есть данные о том, что полиция провела спецоперацию в зоне нахождения туристов, подвергнув их смертельному риску. Девочка была захвачена боевиками, отступавшими после боестолкновения. И вместо того, чтобы начать преследование, полиция двое суток занималась имитацией деятельности и попытками скрыть факты.

Это был взрыв. Консул не преувеличивал, когда говорил о «ядерной кнопке». На экране творился хаос. Журналисты вскакивали с мест, тянули руки. Египтянин пытался что-то сказать, махал руками, дергал консула за рукав, но Виктор Сергеевич был неумолим.

— Мы требуем немедленного допуска наших специалистов к расследованию, — продолжал он, повышая голос. — Мы требуем задействовать армейскую авиацию для прочесывания «серой зоны» на границе с Суданом. Мы квалифицируем это как теракт и захват заложника. И мы официально предупреждаем граждан России: нахождение в данном регионе небезопасно. Власти Египта не контролируют ситуацию в ста километрах от курортной зоны.

— Ох... — выдохнула я.

Это был приговор. Не нам. Им. Но мне их было ни капельки не жалко. Сами виноваты. Фраза «не контролируют ситуацию» и «небезопасно» из уст дипломата — это черная метка для туризма. Завтра акции туроператоров рухнут. Послезавтра начнутся отмены рейсов. Паника, громкие заявления, обещания все исправить. Стандартный набор.

Египтянин на экране стал не просто красным. Он еще и пошел какими-то пятнами. Наклонился и что-то яростно зашептал помощнику.

— Красавец, — зло усмехнулся Денис. — Просто красавец. Сбросил бомбу прямо в прямом эфире.

На экране показывали зал. Люди кричали, перебивая друг друга. «Аль-Джазира», «CNN», «BBC» — все логотипы мелькали в кадре.

— Теперь не отвертятся, — сказал Денис, захлопывая крышку ноутбука. — Теперь им придется землю носом рыть. Или самих себя закопать.

Я смотрела на погасший экран. Там, в эфирной пустоте, сейчас рушились карьеры, летели головы и горели квартальные отчеты египетского министерства туризма. Мне должно было стать легче. Но не стало. Внутри была пустота. Вакуум. Космический холод. Только мстительное, мелкое злорадство — холодное, как остывший чай. Пусть бегают. Пусть потеют в своих дорогущих костюмах. Пусть их акции рухнут на дно, пробив все уровни поддержки. Может, когда они начнут терять миллионы, то вспомнят, что где-то в пустыне есть одна маленькая жизнь, которая стоит дороже всего их песка и пирамид.

В дверь негромко постучали.

— Машина, — сказал Денис. Он даже не пошевелился. Просто стоял посреди номера, сунув руки в карманы. — Пора, Ань.

Я кивнула, понимая, что как только я сделаю шаг за порог, это станет точкой невозврата. Рубикон. Останется только до и после.

Сашка растерянно смотрел то на меня, то на Дениса, прижимая к груди планшет, как щит.

— Пойдем, Сашенька, – беря его за руку, сказала я. — Домой.

Мы вышли в коридор. Я оглянулась. В последний раз.

Номер выглядел как поле битвы, которое в панике покинули проигравшие. Смятые простыни. Пустые бутылки из-под воды. Карта на столе, придавленная пепельницей, испещренная пометками Дениса. Воздух пах все тем же мерзким освежителем и какой-то… Безнадегой что ли? А я просто стояла на пороге и не могла ничего сказать. Даже слова из себя выдавить.

Денис оставался здесь один. Совсем один. Конечно же, он не был похож на героя боевика. Вчерашний офисный планктон. И на «сжатую пружину» тоже не походил ни капельки. Скорее, на человека, который стер со своего внутреннего жесткого диска всё лишнее — эмоции, сомнения, страх, — оставив только голую операционную систему. Только одну задачу. Всего лишь одну, но самую важную.

— Позвони, как сядете, — сказал он ровным до отвращения голосом. Как у робота.

— Позвоню. Конечно.

Надо было сказать что-то еще. Конечно надо. Что-то вроде: «я тебя люблю», или «будь осторожен», или «прости меня, что я такая дура». Как банально. Все эти слова казались… Пустышкой. Фальшивкой. Наподобие пластиковых цветов в холле.

— Денис... — я только коснулась косяка двери.

— Я найду её, Аня, — он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был тяжелым, физически ощутимым. — Она жива, слышишь? Я это знаю… Просто знаю. И я верну её домой. Обязательно верну. Всё… Езжай.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел пистолета с глушителем. Мы пошли к лифту. Я катила чемодан, и его колесики подпрыгивали на стыках плитки. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Звук был до омерзения противным, костяным. Как будто кто-то стучал пальцем по черепу.

Я шла по длинному, бесконечному коридору отеля, мимо закрытых дверей, за которыми люди спали, занимались любовью или собирались на пляж. Я шла и чувствовала себя дезертиром. Санитарный борт увозил раненых в тыл, потому что на передовой от нас было больше вреда, чем пользы.

Лифт звякнул, открывая двери. Мы шагнули в зеркальную кабину, и я увидела свое отражение: серое лицо, красные глаза и Сашка, испуганно жмущийся к моей ноге. Отпуск закончился. Начался ад. Едва дверь минивэна захлопнулась, отрезая нас от раскаленного воздуха Хургады, мой телефон сошел с ума. До этого он молчал — видимо, все переваривали новости. А теперь прорвало плотину. Экран вспыхивал, гас и снова вспыхивал, вибрируя в руке, как пойманная птица. Звонили все. Друзья, с которыми мы не виделись год. Коллеги. Дальние родственники из Саратова. Бывшие одноклассники, чьи имена я даже не помнила.

Все они жаждали подробностей. Всем нужен был кусочек нашей беды, чтобы поохать, дать «ценный» совет и почувствовать себя причастными. Информационные стервятники.

Я сбросила один вызов. Второй. Пятый. А потом высветилось: «МАМА». Я замерла. Палец завис над красной кнопкой. Я не звонила ей. Я тянула до последнего, придумывая оправдания: «не хочу волновать», «у неё давление», «сначала найдем, потом расскажу». На самом деле я просто трусила. Я боялась признаться ей, что я — плохая мать, которая потеряла внучку. Но теперь молчать было нельзя. Она узнала. Новости распространяются быстрее вируса. Я нажала «Принять».

— Аня! — Крик из динамика ударил по ушам так, что даже водитель-египтянин вздрогнул. — Анечка, это правда?! Скажи, что это неправда! Скажи, что они врут!

Мама плакала. Она не говорила, она выла, захлебываясь словами.

— Мам, тихо... — Я прижала телефон к уху, стараясь не смотреть на Сашку. — Мам, послушай...

— Как ты могла?! Почему ты молчала?! Машенька... Господи, она же ещё такая маленькая! Где она? Что с ней?!

— Мы ищем, мам. Денис ищет.

— Денис?! А ты где?!

— Я еду в аэропорт. Я лечу домой. С Сашкой.

На том конце повисла тяжелая пауза. А потом маму прорвало с новой силой. Она кричала, обвиняла, требовала, молилась — всё в одну кучу. Я слушала этот поток боли и чувствовала, как внутри меня что-то черствеет… Даже не черствеет - каменеет. Я не могла плакать вместе с ней. У меня не осталось слез, только сухая, выжженная пустыня.

— Я всё расскажу дома, — жестко перебила я её, хотя раньше никогда с ней так не разговаривала. — Жди. Мы скоро будем.

И нажала «отбой». Потом, подумав секунду, включила «Авиарежим». Тишина. Благословенная цифровая тишина. И в это время мы как раз подъехали к терминалу. Обычно здесь толпятся туристы с чемоданами, но сегодня нас ждал сюрприз. Неприятный.

Прямо возле входа в аэропорт стояла толпа. Камеры, микрофоны на длинных удочках, штативы. Журналисты. Местные, европейские, может, даже наши. Как они узнали? Кто слил инфу? Хотя, о чем я спрашиваю. В Египте за сто долларов и мать родную продадут, не то, что списки пассажиров.

Полиция прикрепила к нам своего сотрудника, в качестве охраны. Ну, на всякий случай, который как раз сейчас и произошел. И вот этот самый охранник, сидевший на переднем сиденье, громко выругался по-арабски, увидев эту толпу «акул пера».

— Madam, don’t look, — сказал он, оборачиваясь. — Fast. We go fast.

Он выскочил первым, расталкивая репортеров, создавая коридор.

— No photo! No comment! — орал он.

Я практически на ходу выпрыгнула из машины. Сашку тащила за руку. Вспышки камер ударили в глаза, ослепляя. Вопросы посыпались со всех сторон, сливаясь в единый гул:

— Миссис Кузнецова! Это правда, что это был теракт? — Есть ли требования выкупа? — Почему вы уезжаете? Вы бросаете дочь? — Как вы оцениваете действия полиции?

Охранник настойчиво тянул меня за локоть к спасительным стеклянным дверям.

— Go, madam, go!

Я сделала шаг. Другой. Третий. А потом услышала звонкий женский голос — на чистом русском:

— Анна! Ваша дочь жива? Ходят слухи, что она погибла!

Я чуть не упала. Какого черта! Погибла?! Она в своем уме?! Они, что, уже её похоронили? Я остановилась. Резко, как вкопанная. Охранник дернул меня с такой силой, что чуть не вывихнул руку. От резкой боли я вскрикнула. Стукнула его кулаком по спине и вырвалась.

— Madam!

— Shut up! — рявкнула я на него.

Я повернулась к камерам. К этим пустым, холодным стеклянным глазам, жадным до сенсаций. Внутри меня поднялась волна — не истерики, а холодной, яростной решимости. Я, что реально хотела спрятаться? Я хотела убежать? От кого? Может от себя?

Черта с два. Хотели сенсаций? Получите – распишитесь! Молчание — это же подарок для тех, кто украл мою дочь. Молчание — это то, чего хочет Рашид и его начальство.

— Вы хотите знать правду? — громко спросила я. Голос дрожал, но звучал сильно. Я практически срывалась на крик. — Правда в том, что в Египте небезопасно. Весь этот треп про то, что туристам здесь ничего не угрожает – чушь собачья! И я живое тому доказательство! Правда в том, что мою дочь, мою Машу, двенадцатилетнюю девочку, похитили! Похитили средь бела дня, на глазах у полиции!

Толпа затихла. Камеры сфокусировались на моем лице.

— Власти врут, — продолжала я, глядя прямо в объектив ближайшей камеры с логотипом CNN. — Полиция врет. Врут все. Они провели абсолютно бездарную операцию. Они спровоцировали перестрелку, и они же упустили преступников! Моя дочь жива. Я это точно знаю! Мы нашли её кроссовок в горах. Но они ничего не делают! Они боятся за свой туристический сезон больше, чем за жизнь ребенка! Ну конечно… Что такое ребенок по сравнению с миллионами, которые они теряют!

Меня, что называется, «понесло». Я уже просто не могла остановиться. Слова вылетали из меня, как из пулемета. Я обвиняла. Клеймила позором. Называла вещи своими именами. Я видела, как бледнеет мой охранник, как переглядываются журналисты. Это был скандал. В прямом эфире. Второй по счету за сегодняшний день.

— Верните мне дочь! — крикнула я. — Если вы люди, если у вас есть дети — заставьте их работать!

В этот момент Сашка, которого я сжимала за руку слишком сильно, не выдержал. Он испугался моего крика, вспышек, толпы.

— Мама! — зарыдал он, дергая меня за руку. — Мамочка, не надо! Пойдем! Я боюсь!

Его плач произвел на меня эффект ледяного душа. Я осеклась. Посмотрела на сына — перепуганного, в слезах. Что я делаю? Я же обещала Денису. Я должна увезти его. Просто увезти. А я что творю?

— Без комментариев, — глухо сказала я, снова превращаясь в загнанную жертву.

Я подхватила Сашку на руки и почти побежала ко входу. Охранник, матерясь сквозь зубы, прикрывал нас спиной.

Дальше всё было как в тумане. Ускоренная регистрация. Паспортный контроль, где офицер даже не посмотрел мне в глаза, шлепнул печать и отвернулся. VIP-зал, где я выпила стакан воды залпом, но так и не напилась. Посадка. Мы вошли в самолет одними из первых. Я усадила Сашку у окна, пристегнула ремень. Он сразу притих, уткнувшись в планшет — дети умеют прятаться от реальности в экранах лучше взрослых.

Самолет вырулил на полосу. Двигатели взревели, набирая мощь. Меня вдавило в кресло. Разгон. Отрыв. Земля качнулась и поплыла вниз. Я прижалась лбом к иллюминатору. Внизу, под крылом, расстилалась желтая, бесконечная, равнодушная пустыня. Где-то там были горы. Где-то там были шатры. Бедуины… Там, в этой желтой мути, остался мой муж. И моя дочь.

Два крошечных атома в огромной, враждебной вселенной. А я улетала. Я сидела в комфортном кресле бизнес-класса, пила сок, который принесла стюардесса, и с каждой секундой, с каждым новым метром высоты я предавала их всё больше. Расстояние всё увеличивалось. Ниточка натягивалась, звенела, но пока держалась. Не рвалась. Она просто резала сердце по живому.

«Я вернусь, — подумала я, глядя, как Египет превращается в географическую карту. — Я обязательно вернусь. Или вы вернетесь ко мне. Иначе зачем это всё?»

Самолет вошел в облака, и земля исчезла.

Глава 8. Где-то в пустыне. 1 января. Маша

Поездка в кузове пикапа по пересеченной местности — это аттракцион, из тех, что врагу не пожелаешь. Если в аду есть такси, то это «Тойота Хайлюкс» с убитой вусмерть подвеской, несущаяся по камням.

Меня мотало, как носок в стиральной машине в режиме отжима. Я билась плечами, локтями и копчиком о железные борта, канистры, чьи-то жесткие коленки. Каждый удар вышибал воздух и мысли. Пока ничего кроме тупой боли и тошноты не осталось.

Воняло невыносимо. Это был не запах зоопарка, где всё-таки убирают клетки. Это был концентрат. Застарелый пот, прогорклый запах немытых тел, бензиновая гарь, от которой слезились глаза, и какой-то кислый, тошнотворный душок — то ли коз, то ли протухшей еды.

Рядом со мной сидела та самая женщина. «Укушенная». Имени не знаю, пусть так и будет. Никнейм - «Укушенная». Она баюкала руку, замотав её краем платка. Кровь проступила темным пятном на черной ткани. Женщина не кричала, не ругалась. Она просто смотрела на меня. В её глазах — черных, глубоко посаженных, обведенных сурьмой — не было ненависти киношного злодея. Там было что-то хуже. Холодное, брезгливое обещание. Так смотрят на таракана, который пробежал по обеденному столу. Таракана убивают не со зла, а потому что ему тут не место.

Я вжалась в угол кузова, натянув на голову пыльный синий платок. Старалась стать маленькой, незаметной. Текстурой.

«Это не по-настоящему, — твердила я про себя, зажмуриваясь, когда машину подбрасывало на очередной кочке. — Это VR. Графика реалистичная, физика на уровне, но сейчас я сниму шлем. Ну же. Снять шлем». Шлем не снимался.

В кузове нас было человек восемь. Женщины, дети. Все в черном. Все молчат. Дети даже не плакали — привыкли, видать, что мир вокруг трясется и воняет бензином. Они смотрели на меня с любопытством, но без сочувствия. Без злости. Для них я была чем-то типа инопланетянки. Чужая. Белая. Да ещё к тому же и неверная.

Машина резко затормозила, потом снова рванула вперед, меняя курс. Солнце, висевшее над горизонтом раскаленным апельсином, начало проваливаться вниз. В пустыне нет сумерек. Здесь свет выключают рубильником. Раз — и всё стало серым. Два — и мир утонул в чернильной темноте, которую разрывали только фары идущих сзади машин.

Стало холодно. Не просто прохладно, как летним вечером в Москве. Холод был резким, пронизывающим. Он пробирался под мое дурацкое синее платье, кусал за голые ноги, лез под футболку. Я обняла себя руками, пытаясь унять дрожь. Зубы выбивали дробь, и я боялась прикусить язык.

Женщины вокруг зашевелились. Они начали доставать какие-то тряпки, одеяла, кутаться сами и кутать детей. Мне никто ничего не предложил. Кто бы сомневался. Я сидела, дрожала и смотрела на звезды. Их было много. Миллионы. Они висели так низко, что казалось, можно достать рукой, если подпрыгнуть на ухабе. Красиво. Страшно красиво и абсолютно равнодушно.

Сколько мы ехали? Час? Два? Вечность? Мой внутренний хронометр сбился. Без часов и телефона время превратилось в абстрактную субстанцию. Телефон лежал в сейфе, а часы эти бородатые упыри отобрали почти сразу и выкинули куда-то в пустыню. Ага, пусть ящерицы местные, или кто тут вообще водится, в смарт-часах бегают. Круто. Зашибись.

Наконец, колонна начала замедляться. Джипы сбились в кучу, моторы зарычали тише, переходя на холостые. Мы въехали в какое-то ущелье — стены скал нависли над нами черными тенями, закрывая звезды. Пикап дернулся и встал.

— Yalla! — рявкнул кто-то снаружи.

Борт откинули с грохотом. Женщины посыпались наружу, как горох. Они подхватывали детей, узлы, баулы. Движения у них были отработанные, быстрые. Никакой суеты.

Я замешкалась. Ноги затекли так, что я их не чувствовала. В кузов заглянул мужик. Тот самый, бородатый, который меня сюда зашвырнул. Подсветил фонариком. Луч ударил мне в глаза, ослепляя. Он что-то сказал — коротко, грубо. Я не поняла, но интонация была ясна: «Вылезай, или я помогу». Угу. Лучше не проверять. А то так поможет, что… дальше лучше не думать.

Я кое-как перевалилась через борт и упала на камни. Колени подогнулись, и я проехалась ладонями по щебню. Больно. Почти до крови. Вокруг царил хаос. Люди разгружали машины. Какой-то чумазый пацан разводил огонь — прямо на земле, в ямке. Вспыхнуло пламя, ярко так, осветило усталые, пыльные лица.

Ко мне никто не подходил. Забыли, что ли? Похоже на то. Я стояла у колеса, поёживаясь от ночного холода, и не знала, что делать. Бежать? Ну да. Конечно. В темноту, в скалы, где можно сломать шею через метр? Кричать? Кому? Ноги замерзли, терпение лопнуло. Сколько можно тут торчать? Я набрала воздуха, чувствуя себя полной дурой.

— Hello? — вышло как-то сипло. — Anybody speak English? Эй! Please!

Никакой реакции. Вообще никакой. Бородатый (хотя они тут все бородатые) протащил мимо меня какой-то ящик, даже глазом не моргнул. Женщины, расстилавшие коврики у огня, тоже сделали вид, что оглохли. Ноль внимания. Полный игнор, как любила говорить мама. Я была для них пустым местом. Вещью. Бесполезной вещью, которую случайно прихватили с собой и теперь не знают, куда положить.

— I want go home... — прошептала я, чувствуя, как слезы к глазам подступают. Вообще странно, как еще не разревелась.

Ко мне подошел мальчишка. Тот самый, мой «крестник». Он выглядел уставшим. Грязная майка, джинсы висят мешком. Он посмотрел на меня снизу вверх, шмыгнул носом. Протянул руку. В ладони лежал кусок какой-то лепешки. Серый, черствый, в пыли.

— Khol, — сказал он.

— Что? — не поняла я.

Он ткнул лепешкой мне в рот.

— Khol. Eat.

Ешь. Он знал одно слово по-английски. Одно.

Ну конечно я взяла лепешку. Глупо отказываться. Она была твердой, как подошва. Но желудок, который я не слышала весь день (ну ему тоже не до того было), вдруг напомнил о себе. Причем очень настойчиво.

— Шпашибо... — буркнула я с набитым ртом.

Мальчик кивнул и убежал к костру. А я осталась стоять в темноте, грызть этот сухарь, понимая, что моя московская жизнь, с доставкой суши и безлимитным интернетом, осталась где-то в другой (далёкой-далёкой) галактике. Здесь был только холод, камни и люди, которым я была не нужна.

Когда они поели, атмосфера в лагере изменилась. До этого все были заняты выживанием: огонь развести, согреть воду, запихнуть в рот кусок лепешки. Теперь, когда животы набиты, а в кружках плещется крепкий, приторно сладкий чай (запах долетал даже до меня), пришло время политики. И политикой этой была я.

Главный — тот самый, с бородой лопатой и глазами бешеной собаки, — кивнул в мою сторону. Он сидел у костра, поджав ноги, и курил тонкую, вонючую сигарету. Дым поднимался вертикально вверх, к равнодушным звездам. Трое других мужчин, сидевших рядом, синхронно повернули головы.

Я сжалась у колеса «Тойоты», натянув на нос край платка. Мне хотелось стать невидимой. В играх есть такая способность — «стелс», когда ты сливаешься с тенью и враги проходят мимо. Тупо не замечают. Но в реальности стелс не работал. От слова совсем. Ну или у меня не прокачан. На фоне черных скал и желтого песка я, даже в этом синем балахоне, светилась как неоновая вывеска «Чужак».

У них там какой-то спор разгорелся. Сначала тихо. Спокойненько так. Без спешки. Один из бедуинов, худой, костлявый, с перебитым носом, тыкал пальцем в темноту — туда, откуда мы приехали. Он говорил быстро, размахивая руками. Я не знала языка, но тут и не надо быть полиглотом. Смысл угадывался безошибочно: «Брось её. Она проблема. За ней придут. Она нам не нужна».

Сердце ёкнуло. Бросить? Просто вот взять и бросить? С одной стороны, это была мечта. Свобода. Никаких бородатых мужиков с автоматами. Но я посмотрела в ту сторону, куда он показывал. Черная, абсолютная пустота. Холод, от которого зуб на зуб не попадает. Камни. И тишина, в которой шорох песка кажется шагами монстра. А если волки? Хотя какие, к черту, волки в пустыне? Шакалы? Скорпионы? Или я просто сдохну от обезвоживания через сутки? Свобода? Ага. Конечно. До меня дошло, что я боюсь этой свободы больше, чем плена. Там — верная смерть. Здесь — шанс. Ну такой, тоненький… Тоньше волоска. Но шанс.

Тут бородатый включился в разговор. Он говорил как-то медленно, лениво что ли? Вот слово какое-то… Как там его? А. Точно, вспомнила – вальяжно. Курил, выпускал дым через ноздри. Явно выделывался перед остальными. Он тут что-то типа мелкого босса. Хочу награжу, хочу казню. Под настроение. Худой не унимался. Спор накалялся. Голоса становились громче, резче. Казалось, еще секунда — и они начнут стрелять друг в друга.

И тут на сцену вышла моя «подруга». Та самая женщина, укушенная. Она вынырнула из темноты, как мстительный призрак, и затараторила, размахивая своей перевязанной рукой. Она кричала, тыкала в меня здоровой рукой, потом показывала на свою рану. Она требовала возмездия. Крови. Или чтобы меня просто вышвырнули за борт как паршивого щенка.

Я вжалась в колесо так, что болты впились в спину. Ну всё. Сейчас они решат, что баба права, и...

Бородатый медленно повернул голову. Посмотрел на неё. А потом, не вставая, просто размахнулся и ударил её наотмашь тыльной стороной ладони. Звук был громкий, неприятный. Женщина отлетела на песок, схватилась за лицо. Она не заплакала. Не закричала. Она просто вскочила и, сгорбившись, метнулась прочь, в темноту, к другим женщинам. Больше я её не видела.

Спор закончился. Аргумент Бородатого оказался весомым. Он что-то буркнул остальным, и те замолчали, уткнувшись в свои кружки. Решение принято. Пакет данных обработан.

Бородатый щелкнул пальцами, подозвав тем самым одного из бойцов — молодого парня в драной футболке «Real Madrid». Тот подошел, кивнул, выслушал приказ и ленивой походкой направился ко мне.

Я замерла. Парень присел передо мной на корточки. От него пахло потом и дешевым табаком. В зубах — зубочистка.

— You, — сказал он.

Я кивнула.

— You go with us, — продолжил он. Английский у него был уровня «Ландон из зе кэпитал оф Грейт Бритн», даже хуже. Слова он выплевывал по одному, как косточки. — No speak. No cry.

— Where? — прошептала я. — Where are we going?

Он нахмурился, подбирая слова в своей оперативной памяти.

— Big Sheikh. Mountains. He decide. — Онпровел пальцем погорлу. Выразительно так. — You good — you live. You bad — finish.

Секир-башка. Капут. Game Over.

Доходчиво.

— I understand, — сказала я.

— Woman — shut up, — добавил он, видимо, вспомнив главный закон их джунглей. — Always shut up.

Он встал и ушел. Я осталась сидеть. Значит, меня везут к «Большому Шейху». К главному боссу уровня. И там будет суд. Ну что ж. Это лучше, чем сдохнуть под кустом от холода. Пока я жива, есть надежда. Мама с папой ищут. Они перевернут землю. Я знаю папу — он ленивый, но если его разозлить, он танк. А мама... мама вообще атомная война.

Главное — продержаться. Не отсвечивать. Быть «хорошей». Быть мебелью. Я натянула платок на лицо, оставив только щель для глаз, и попыталась уснуть. Земля была ледяной, камни впивались в бок, но усталость взяла свое. Организм просто выключился.

Утро наступило без предупреждения. Просто кто-то пнул меня по ноге.

— Yalla!

Я открыла глаза. Небо серое, мутное. Такого же пыльного оттенка, как и всё вокруг. Солнце еще не встало, но жара уже начинала прощупывать почву.

Лагерь сворачивался. Быстро, слаженно, молча. Никаких умываний, чистки зубов и кофе. Люди просто вставали, стряхивали с себя песок, закидывали вещи в машины и лезли следом.

Меня снова запихнули в тот же пикап. На этот раз «укушенная» села в другой угол, подальше от меня. Она не смотрела в мою сторону, но я прямо кожей чувствовала её ненависть.

Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и заработал ровно. Мы тронулись. Колонна змеей поползла по ущелью. Постепенно мы уходили всё дальше, углубляясь в лабиринт скал. Я смотрела на удаляющееся место ночевки — кучку пепла и следы шин — и понимала, что мы уходим всё дальше от цивилизации, от зоны действия сети, от шансов на спасение. Мы уходили в «серую зону». В никуда.

Мы ехали еще часа три. Пейзаж за окном (то есть за бортом) сменился с «просто пустыни» на «очень злую пустыню». Песок исчез, остались только камни — острые, черные, рыжие, наваленные друг на друга гигантскими кучами, которые здесь назывались горами.

Наконец ущелье расширилось, и мы въехали на «базу». Я ожидала увидеть снова шатры и коз, но это место выглядело основательнее. Капитально. Это был настоящий поселок, прилипший к скалам, как осиное гнездо. Дома — кривые коробки из серой глины (ну я так думаю) и камня. Узкие улицы… Хотя нет… Какие улицы? Просто проходы между стенами, куда даже машина не влезет.

А самое смешное — это спутниковые тарелки. Вот чего вообще не ожидала в этой пустыне увидеть! Они торчали почти на каждой плоской крыше. Белые. Ржавые. Грязные. Направленные прямо в небо. Контраст был дикий: внизу — средневековье, грязь, босоногие дети, а наверху — высокие технологии, ловящие сигнал «Аль-Джазиры» (или что они там смотрят?) или, может быть, футбольные матчи.

«Татуин, — подумала я. — Типичный Татуин, только без джедаев и космопорта».

Машины встали на площади… Ну если, конечно, площадью можно назвать пятачок утрамбованной земли посреди поселка. Вокруг тут же образовалась толпа. Мужчины с оружием, старики, женщины, дети — все высыпали поглазеть на прибывших. И на меня.

Особенно на меня. Я чувствовала себя редким лутом, который клан притащил из рейда. Ну как в РПГ-шках. Только никогда не думала, что сама лутом стану. На меня смотрели, тыкали пальцами, что-то обсуждали. Каких я только взглядов не удостоилась! Кто-то смотрел со злостью, кто-то с жадностью, кто-то — просто как на диковинную зверушку.

Ко мне подошел мой «переводчик» в футболке «Реала». Ну хоть какое-то знакомое лицо среди всех этих злобных бармалеев…

— You go, — сказал он, махнув рукой в сторону приземистого дома с зеленой дверью. — Woman house. Sit. Wait.

— Wait for what? — спросила я, пытаясь унять дрожь в ногах.

— Sheikh speak. — Он постучал пальцем по лбу, изображая напряженный мыслительный процесс. — Big man decide. You go out — kill. Stay inside.

Я кивнула. Ну, а чего еще оставалось? Правила понятны: сиди, девка, тихо. Жди приговора. Выйдешь – кирдык.

Меня отвели в дом. Внутри было темно и прохладно. Пахло специями, старой шерстью и сладким дымом благовоний. Окон не было — только узкие бойницы под потолком. Пол земляной, но застелен коврами — потертыми, пыльными, но мягкими. По стенам — подушки.

Это была женская территория. Гарем? Нет, вряд ли. Скорее, просто общая гостиная. Там сидели женщины. Человек пять. Разного возраста — от совсем молодых девчонок до сморщенных старух, похожих на печеные яблоки. Они не носили паранджу здесь, внутри. Я увидела их лица. Смуглые, с татуировками на подбородках (какие-то синие точки и линии), с глазами, подведенными сурьмой так густо, что казалось, они в очках.

Когда я вошла, разговоры смолкли. Пять пар глаз уставились на меня. Я замерла у входа, переминаясь с ноги на ногу в своих грязных «найках».

— Hello... — выдавила я.

Одна из женщин — полная, в цветастом домашнем платье поверх шаровар — похлопала ладонью по подушке рядом с собой.

— Ta'ali, — сказала она. Голос у неё был низкий, грудной, не злой.

Я подошла и села. Они тут же обступили меня. Начался осмотр. Они трогали мои волосы (светлые для них — экзотика), щупали ткань моего синего балахона, цокали языками. Одна молоденькая девушка осторожно коснулась моей руки, провела пальцем по коже, будто проверяла, не краска ли это.

Это было странно, но не страшно. В этом не было агрессии. Скорее, любопытство. Как дети, которые нашли новую куклу. Полная женщина сунула мне в руки стаканчик с чаем. Горячий, сладкий до приторности, с привкусом мяты. Потом протянула миску с финиками.

— Eat, — сказала она. Видимо, это международное слово знали все.

Я выпила чай, съела финик. Стало чуть легче. Страх, который держал меня в тисках последние сутки, немного отпустил, уступив место тупой, ватной усталости.

Они о чем-то говорили между собой, поглядывая на меня, смеялись. Я сидела, кивала, пыталась улыбаться.

«Может, всё обойдется? — думала я. — Они же люди. Вроде нормальные. Может, тот Шейх решит просто высадить меня на дороге? Или позвонит папе?»

Я почти успокоилась. Почти поверила, что этот уровень можно пройти мирно. И тут реальность снова дала сбой. Сначала задрожали стены. Мелкая вибрация прошла по полу, отдалась в зубах. Потом пришел звук. Тук-тук-тук-тук-тук. Ритмичный, нарастающий рокот. Он приближался быстро, заполняя собой всё пространство, давя на уши. Женщины замолчали. Улыбки исчезли, лица мгновенно стали каменными.

Вертолет. У меня внутри всё подпрыгнуло. Наши! Полиция! Папа поднял армию! Они нашли меня! Я вскочила, роняя миску с финиками.

— It's police! — закричала я, тыча пальцем в потолок. — Police! Rescue!

Я рванулась к двери, но полная женщина схватила меня за подол.

— La! No! — закричала она, и в её глазах был не страх, а ужас.

И в этот момент мир снаружи взорвался. БА-БАХ! Что-то ухнуло совсем рядом. Стены дома дрогнули, с потолка посыпалась пыль и солома. Грохот был такой, что я оглохла на одно ухо.

Это был не спасательный вертолет. Или спасательный, но спасал он как-то очень агрессивно. Снаружи началась паника. Крики мужчин, визг детей, треск автоматных очередей.

Тра-та-та-та! Вжжжух! Бабах!

Женщины в комнате повалились на пол, закрывая головы руками, голося молитвы. Я стояла посреди комнаты, оглушенная, не понимая. Зачем они стреляют? Тут же люди! Тут я! Дверь распахнулась от удара ногой. На пороге стоял мой «переводчик». Лицо в крови, глаза безумные.

— Иркуду! — заорал он, но не мне, а женщинам. — Ялла! Аль джибал! Ничего не поняла, но видимо, что ноги пора уносить.

Он даже не посмотрел на меня. В суматохе про меня просто забыли. Женщины вскочили и ломанулись к заднему выходу — там была маленькая дверь, ведущая, видимо, во внутренний двор или сразу к скалам. Я осталась одна. Над крышей пронеслась тень, рев винтов ударил по барабанным перепонкам. Снова взрыв — где-то на площади.

Надо бежать. Куда? К вертолету? А если они пальнут по мне, не разобравшись? Я же в бедуинском платье. Сверху я — просто черная точка, одна из них.

Я выскочила в заднюю дверь. Передо мной был склон горы. Каменистая осыпь, уходящая вверх. Женщины уже карабкались там, прячась за валунами. Я побежала не за ними. Я побежала в сторону. Подальше от домов, по которым лупили ракетами. Я лезла вверх, сдирая ногти, разбивая колени. Дыхание хрипело в горле. Сзади грохотало, стреляло, выло. Я не оглядывалась. Я просто карабкалась, как ящерица. Выше, выше, за гребень, в тень, в щель между камнями.

Когда грохот начал затихать, я была уже далеко. Я перевалила через гряду и скатилась в небольшую ложбину. Здесь было тихо. Мертвая, звенящая тишина, только ветер свистел в камнях. Я упала на песок. Посмотрела на свои руки — грязные, в ссадинах, трясущиеся. На ноге не было одного кроссовка — потеряла, когда лезла.

Вокруг была пустыня. Каменная, безжизненная, бесконечная. Ни поселка, ни бедуинов, ни вертолета. Я была одна. Абсолютно одна. Без воды. Без еды. В одном кроссовке. Я села и посмотрела на серое, равнодушное небо.

— Ну спасибо, — сказала я в пустоту. Голос сорвался на хрип. — Спасибо, блин, большое. Спасли, называется.

Слез не было. Была только черная, густая злость на весь этот идиотский мир, на родителей, на бедуинов, на пилота вертолета и на себя саму. Я легла на спину, раскинув руки, и закрыла глаза. Если это конец игры, то он отстойный.

Друзья! Важное объявление. Если вы читаете без регистрации (Гость) — зарегистрируйтесь сейчас и добавьте книгу в библиотеку. Иначе вы пропустите выход финала и не узнаете, чем всё закончилось

Глава 9. Где-то в пустыне. 1 января. Маша.

В какой-то момент, лежа за камнями, я подумала: а может, вернуться? Ну правда. Там люди. Там, может быть, остался кто-то живой. Или этот вертолет сел, и оттуда вышли красивые парни в форме, как в американских боевиках, и сейчас ищут выживших, чтобы напоить их водой и накрыть пледом. Я даже приподнялась на локтях, глядя вниз, в долину, где курился дым. И тут...

БА-БАХ!

Взрыв был такой силы, что меня подбросило. Это был не хлопок, не петарда. Это был удар гигантским молотом по земле. Ударная волна прошла сквозь камни, сквозь мое тело, выбив воздух из легких. Уши заложило мгновенно. Вместо звуков остался только тонкий, противный писк.

Я увидела, как в небо взметнулся столб огня и черного дыма. Видимо, ракета попала в склад боеприпасов или топлива. А потом над дымом снова вынырнула тень. Стрекоза из стали и смерти. Вертолет сделал круг, накренился, и от его брюха отделились огненные росчерки.

Вжжух-вжжух-вжжух.

Камни внизу заплясали. Мысль о спасении сгорела в ту же секунду. Там не спасали. Там зачищали уровень. Уничтожали всё живое, что шевелится.

Я вскочила. Страх, животный, первобытный, ударил в голову, напрочь отключив мозг. Остался только голый инстинкт: бежать. Подальше от этого гула, от огня, от людей. Я побежала. Не разбирая дороги. Не глядя на солнце. Просто прочь. Вглубь этого каменного лабиринта.

Я бежала, пока в боку не закололо так, как будто туда воткнули спицу. Пока легкие не начали гореть огнем. Пока ноги не стали ватными и непослушными. Только тогда я упала. Сползла по какой-то осыпи, ободрала ладони в кровь и замерла, хватая ртом раскаленный воздух. Тишина. Грохот остался позади. Вертолета не было слышно. Я была одна.

Солнце стояло в зените. Оно висело прямо над головой — белая, злая морда, которая пялилась на меня без всякого сочувствия. Жара здесь была не такой, как на пляже. Там она влажная, мягкая. Здесь она была сухой и жесткой. Как в духовке, которую включили на режим «гриль». Воздух дрожал над камнями, искажая пространство.

Я попыталась встать и сразу же охнула. Левая нога. На ней был только носок. Грязный, протертый до дыр носок с розовым мишкой. Кроссовка не было. Я потеряла его, когда карабкалась по склону.

Я посмотрела на свою ступню. Носок был в крови, подошва горела. Идти по раскаленным камням в одном носке — это изощренная пытка. Я заковыляла вперед, стараясь наступать на левую ногу осторожно, но каждый шаг отдавался болью.

— Мама... — прошептала я чужим, хриплым голосом.

Пить. Это желание пришло не сразу, но когда пришло, оно вытеснило всё остальное. Голод? Ерунда. Я не ела со вчерашнего вечера, но желудок молчал. Зато горло... Горло превратилось в наждачную бумагу. Язык распух и прилип к небу. Губы потрескались и болели.

Я шла, шатаясь, как зомби. Солнце палило нещадно. Оно пробивало одежду, кожу, череп. И тут я впервые подумала о той женщине. О бедуинке, которая дала мне это платье. Синюю, грубую, вонючую тряпку, которую я ненавидела.

Если бы не она... Если бы я осталась в своей модной футболке и шортах... Я бы уже сгорела заживо. Моя белая кожа, привыкшая к московской зиме, превратилась бы в один сплошной ожог. Этот балахон работал как скафандр. Он создавал тень. Платок, который я намотала на голову, закрывал шею и лицо.

— Спасибо, — прошептала я в пустоту. — Спасибо тебе, злая тетка.

Я брела, куда глаза глядят. Ориентиров не было. Кругом одни и те же рыжие скалы, осыпи, сухие колючки. Пейзаж, сгенерированный нейросетью, у которой заело пластинку.

«Надо найти тень, — думала я. Мысли ворочались тяжело, лениво. — Найти тень и лечь. Переждать жару. Как в «Дюне». Фримены ходят ночью».

Но тени не было. Солнце было везде. Жажда становилась невыносимой. Мне начало казаться, что я слышу плеск воды. Что за тем камнем — бассейн. С голубой плиткой, с прохладной водой, в которой плавают кубики льда. Я ускорила шаг, ковыляя на одной ноге. Добралась до камня. Там было пусто. Только песок и ящерица, которая шмыгнула в щель.

Я опустилась на землю. Сил больше не было. Шкала выносливости мигала красным.

«Game Over, Маша, — сказал внутренний голос. — Ты проиграла. Сохранений нет».

Если бы мне сказали неделю назад, что я буду готова отдать свой игровой комп с топовой видеокартой, новый айфон и даже пароли от всех аккаунтов за то, чтобы просто увидеть мамино лицо... я бы, наверное, покрутила пальцем у виска. Теперь я была готова отдать жизнь.

Я шла. Или, скорее, ковыляла. Левая нога, та, что в одном носке, превратилась в сплошной комок боли. Носок давно протерся, ткань смешалась с кровью и грязью, и каждый шаг по острым камням был маленькой пыткой.

— Мама... — шептала я. Губы потрескались так, что любое движение ртом вызывало боль. — Мамочка, забери меня. Ну пожалуйста. Я больше не буду сидеть в телефоне. Я буду учить историю. Я буду гулять с Сашкой...

Я говорила вслух, потому что тишина была страшнее боли. Тишина звенела. Она давила на уши, как толща воды. Мне хотелось увидеть людей. Кого угодно. Даже тех бедуинов. Даже того бородатого, который тащил меня за руку. Сейчас он показался бы мне родным дядей. Человек — это тепло. Человек — это вода. А здесь были только камни, солнце и ящерицы, которые шмыгали из-под ног, издеваясь над моей медлительностью.

Над головой нарастал гул. Я вскинула голову, щурясь от нестерпимого света. Вертолет! Маленькая черная точка в белесой вышине. Он летел высоко, ровно, как по линейке.

— Эй! — Я закричала, размахивая руками. — Я здесь! Сюда! Help!

Я прыгала на одной ноге, махала синим платком, который сорвала с головы. Я орала так, что в горле что-то лопнуло, и во рту появился вкус железа.

— Заметь меня! Ну пожалуйста! Я же тут! Я синяя! Я яркая!

Вертолет пролетел мимо. Равнодушно. Механически. Как скрипт в игре, которому не прописали взаимодействие с персонажем игрока. Он просто прочертил линию в небе и скрылся за горным хребтом, унося с собой звук надежды.

Я упала на колени и завыла. Без слез — для слез во мне просто не осталось влаги. Я выла сухим, лающим звуком, колотя кулаками по горячим камням.

«Ты никто, — шептал голос в голове. — Ты пиксель. Тебя стерли».

Потом я встала. Надо было идти. Инстинкт гнал вперед, хотя разум говорил, что это бессмысленно. Я брела еще час. Или два. Солнце начало клониться к западу, но жара не спадала. Она стала густой, вязкой. И тут я увидела это. След. Еле заметная колея в пыли, зажатая между двумя валунами. Рисунок протектора. «Елочка».

Шины. Здесь проехала машина. Недавно. Может, те самые бедуины? Или патруль? Я упала на колени перед этим следом, как перед иконой. След вел на север, огибая гору.

— Есть... — прохрипела я. — Есть дорога.

Я пошла по следу. Это была моя путеводная нить. Мой квест-маркер. Я смотрела только под ноги, боясь потерять эту тонкую линию в пыли. И поэтому я не сразу заметила, как изменился мир. Сначала исчезли тени. Они стали какими-то размытыми, бледными. Потом свет поменял цвет. Небо из голубого стало желтым. Болезненно-желтым, как старый синяк. А потом — рыжим. Ветер, который до этого просто обжигал лицо, вдруг стих. Мертвая тишина повисла над пустыней. Даже ящерицы исчезли.

Я остановилась, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Воздух наэлектризовался. Я посмотрела на горизонт. Там, где небо сходилось с землей, вставала стена. Гигантская, бурая, клубящаяся стена, закрывающая полмира. Она не стояла на месте — она жила, дышала, вращалась. Она пожирала пространство. Буря. Я видела такое только в кино. В «Мумии», кажется. Или в «Миссия невыполнима». Там герой убегал от бури красиво, в рапиде. В реальности это было похоже на конец света. Стена приближалась с пугающей скоростью.

— О нет... — прошептала я.

Первый порыв ветра ударил меня в грудь, как боксерская перчатка. Меня отбросило назад. А потом мир исчез. Солнце погасло. Стало темно, как в сумерках, только эти сумерки состояли из песка. Песок был везде. Он был не просто пылью — он был шрапнелью. Миллиарды крошечных игл впились в кожу, в глаза, в ноздри. Я закашлялась, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха глотнула горячего песка. Рев стоял такой, будто я стояла внутри турбины самолета.

— Мама!

Звука собственного голоса я не услышала. Надо спрятаться. Срочно. Иначе сдерёт кожу. Иначе задохнусь. Я упала на землю, пытаясь накрыться своим синим балахоном. Свернулась в клубок, как эмбрион, прижав колени к подбородку, натянула плотную ткань на голову.

Но ветер был вездесущим. Он поддувал снизу, он пробивал ткань. Песок набивался в уши, скрипел на зубах. Меня начало засыпать. Я чувствовала, как тяжелеет одежда, как вокруг меня растет маленький бархан.

«Вот так и умирают, — подумала я отстраненно. Паники не было, мозг просто констатировал факт. — Тебя засыплет, и через тысячу лет археологи найдут скелет в одном кроссовке». Я лежала, дрожала и чувствовала, как жизнь вытекает из меня капля за каплей, впитываясь в сухой, безжалостный песок Египта.

Когда турбина выключилась — то есть, когда ветер стих, — я не сразу решилась открыть глаза. Я лежала, свернувшись в позе креветки, под слоем песка. Он был тяжелым, горячим и плотным. Казалось, меня похоронили заживо, и я — просто мумия, которую забыли забальзамировать.

Я пошевелилась. Песок осыпался с меня сухими ручейками. Я села. Мир изменился. Небо снова стало голубым, но каким-то выцветшим, белесым. Солнце висело низко, готовясь упасть за горизонт. Я была жива. Это было странно. По всем законам физики и логики я должна была задохнуться или превратиться в вяленую воблу. Но синий балахон, который я проклинала, сработал как защитный купол. Я вытряхнула песок из складок, отплевалась. На зубах хрустело. Во рту был вкус пыли — сухой, минеральный вкус древности.

Я попыталась встать и тут же рухнула на колени. Левая нога горела огнем. Я посмотрела на нее. Носка больше не было — он превратился в грязную тряпку, сбившуюся на пальцах. Ступня была сплошной ссадиной, покрытой коркой из крови и песка.

— Больно... — прошептала я.

Голос был похож на скрип старой двери. Горло пересохло так, что казалось, стенки пищевода склеились. Я огляделась. Где дорога? Где та спасительная колея, по которой я шла? Её больше не было. Буря стерла всё. Как ластиком в графическом редакторе. «Format C:». Чистый диск. Вокруг были только барханы. Гладкие, идеальные, волнистые. И камни. Ни следа шин, ни ориентиров.

Паника ударила не сразу. Сначала пришла пустота. Та самая, когда понимаешь: ты проиграл. Квест провален. Ты стоишь посреди карты без маркеров, инвентарь пуст, здоровье на нуле. Я побрела вперед. Просто потому, что лежать и ждать смерти было скучно. И страшно. Я шла, волоча ногу. Солнце било в глаза. Жара спала, но воздух всё еще был раскаленным.

— Воды... — шептала я. — Колы. Спрайта. Просто воды из крана. Ржавой, теплой, любой...

Голова кружилась. Перед глазами плыли цветные пятна. Мне казалось, что я вижу маму. Она стоит за барханом с бутылкой «Бонаквы» и машет мне рукой. Я бежала к ней, падала, а там — только сухой куст колючки.

Глюки. Текстуры плывут. Видеокарта перегрелась. Я упала в очередной раз и поняла, что встать уже не смогу. Силы кончились. Батарейка села. Я перевернулась на спину и уставилась в небо. Оно начинало темнеть. Скоро ночь. Скоро холод. И шакалы.

— Ну и ладно, — сказала я небу. — Ну и пофиг.

Я закрыла глаза, готовясь к финальным титрам. И тут я услышала звук. Р-р-р-р-р.Тихий. Низкий. Вибрирующий. Я не открыла глаза.

— Это баг, — прошептала я. — Это звуковой глюк. Мираж.

Но звук не исчезал. Он нарастал. Становился натужным, чихающим. Так работает двигатель, которому очень тяжело. Я резко села. Голова закружилась так, что горизонт встал вертикально. Я прищурилась. Там, вдалеке, среди рыжих скал, что-то двигалось. Пыльное облачко. И черная точка внутри него.

Машина. Это был не мираж. Миражи не пахнут выхлопными газами, а ветер донес до меня слабый, но отчетливый запах сгоревшей солярки. Это был какой-то старый гроб на колесах. Не джип полиции, не «Тойота» боевиков. Что-то квадратное, облезлое, похожее на старый «Лендровер» из фильмов про Индиану Джонса. Он полз по камням, переваливаясь с боку на бок, как жук.

Он ехал мимо. Метрах в трехстах от меня. Адреналин ударил в кровь, как шприц с стимулятором. Откуда только силы взялись. Я вскочила. Забыла про боль в ноге, про жажду, про страх.

— Эй! — заорала я. Голос сорвался на визг. — Сюда! Help!

Я замахала руками. Я прыгала на одной ноге, как безумная цапля.

— Я здесь! Люди! Помогите!

Мне было плевать, кто там. Бедуины? Плевать. Террористы? Да хоть сам Сатана с рогами. Хоть работорговцы. Кто угодно, лишь бы не эта тишина. Лишь бы вода. Машина ползла мимо. Они не видели меня. Я сливалась с песком в своем грязном балахоне.

— Нет! — закричала я, чувствуя, как отчаяние накрывает с головой. — Не уезжайте! Пожалуйста!

Я сорвала с себя синий платок и начала яростно крутить им над головой.

— Сюда!!!

Внедорожник вдруг чихнул, выпустив облако черного дыма, и остановился. Секунда. Две. Потом он дернулся и медленно, рыча мотором, повернул в мою сторону.

Я опустила руки. Платок упал на песок. Меня заметили. Ноги подогнулись, и я села на землю, глядя, как железная морда машины, покрытая вмятинами и ржавчиной, надвигается на меня. Спасение. Или конец. Сейчас узнаем.

Глава 10. Хургада. 3 января. Денис.

Дверь захлопнулась. Громко. Для меня громко. В пустом коридоре звук показался неестественным, механическим. Шаги за дверью затихли не сразу. Сначала стук колесиков чемодана — этот проклятый ритм «тук-тук-тук», — потом шарканье ног, и, наконец, тишина.

Я остался один. И от этого стало страшно. Страшно до жути. До дрожи в коленках. В номере повис вакуум. Не физический — воздух никуда не делся, кондиционер всё так же гнал прохладу, пахло Аниными духами и отельной химией. Вакуум был смысловой. Из пространства исчезла жизнь. Исчезли истерики Ани, хныканье Сашки, их страх, их тепло. Осталась только коробка из гипсокартона и бетона. И я в ней.

Я подошел к двери и машинально накинул цепочку. Зачем? Не знаю… Идиотский рефлекс. Привычка. «Защита периметра», ага. Еще с детства, когда мама, уходя на улицу, раз сто повторяла – запрись и никому не открывай.

Потом прислонился спиной к холодному дереву и сполз на пол. На секунду — всего на одну секунду — маска, которую я носил последние двое суток, треснула. «Терминатор» хренов. «Решала», «Железный человек» — всё это рассыпалось в труху, обнажая правду.

А правда была простая как три копейки. Гадкая такая правда. Позорная. Мне тридцать восемь лет, начальник отдела продаж в IT-компании. Мое оружие — сводные таблицы в Excel и PowerPoint. Мои «войны» — срач с бухгалтерией за бюджет. Я не умею драться. Да я и в спортзал-то хожу раз в полгода, когда совесть заест или джинсы перестанут застегиваться. Я даже в армии не служил — «откосил» по язве, которую сам же и симулировал в студенчестве. Я никакой не герой. Мне страшно. Мне страшно так, что кишки скручивает в тугой узел, а во рту стоит вкус медной монеты.

Но Ане этого знать не нужно. Я сыграл свою роль. Я выгнал их. Я убедил жену, что я — скала, что у меня есть План с большой буквы. Она улетела, веря, что оставляет здесь не растерянного «офисного планктона», а профессионала, который знает, что делает.

Ну что ж. Придется соответствовать заявленному техзаданию. Я встал. Ноги были затекшими, но послушными.

— Соберись, тряпка, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, отразившись от стен.

Теперь, когда они уехали, у меня развязаны руки. Больше не нужно оглядываться. Не нужно фильтровать базар, боясь напугать Сашку. Не нужно тратить ресурс процессора на успокоение Ани. Весь трафик — только на поиск.

Главное — Маша. Я подошел к столу. Там лежал листок с адресом и именем, который мне передал Виктор Сергеевич. Консул удивил меня. Я думал, он просто бюрократ в дорогом костюме, умеющий только выражать «глубокую озабоченность». Но вчера, когда Аня билась в истерике в ванной, он отвел меня в сторону и сунул эту бумажку.

— Официально я вам этого не давал, — сказал он тихо, глядя в сторону. — И вы этого человека не знаете. Но если полиция будет тянуть резину... а они будут... этот человек может помочь. Он знает «серую зону». Он знает шейхов.

— Это законно? — спросил я тогда по инерции.

Консул криво усмехнулся.

— Денис, мы в Египте. Здесь закон — это то, о чем договорились уважаемые люди за чашкой чая. Вам шашечки или ехать?

Мне нужно было ехать. В конверте, который он мне передал вместе с контактом, лежали деньги. Доллары. Много. «Спецфонд», как он выразился. Видимо, у дипломатии есть и такая статья расходов — на взятки бандитам и проводникам.

Я проверил карманы. Паспорт. Телефон. Бумажник. Нож. Нож был смешной — складной швейцарский «Victorinox», который я таскал как брелок. Штопор, пилка для ногтей, маленькое лезвие. Против автомата — курам на смех. Но его тяжесть в кармане джинсов почему-то успокаивала. Якорь реальности.

До такси оставалось десять минут. Ждать в номере было невыносимо. Стены давили. Аромат Аниных духов, который еще не выветрился, бил по нервам сильнее, чем вид Машиного кроссовка.

Я вышел в коридор. Лифт спустил меня в лобби. Здесь кипела жизнь. Туристы в шортах и сланцах слонялись от бара к бассейну. Кто-то смеялся, кто-то ругался на вай-фай. Дети носились с надувными кругами.

Я шел сквозь эту толпу как призрак. Или как инопланетянин в скафандре. Я видел их, слышал их, но мы существовали в разных измерениях. У них — «олл инклюзив» и проблемы с загаром. У меня — дочь у работорговцев и встреча с криминальным элементом в Хургаде.

Я вышел на улицу. Жара ударила в лицо пыльным мешком. Никак не привыкну. Солнце стояло высоко, выжигая цвета, превращая мир в засвеченную фотографию.

У входа стояло желтое такси. Не то, отельное, с кондиционером и вежливым водителем. Другое. Старая «Пежо», убитая в хлам, с открытыми окнами. Водитель — смуглый парень в майке-алкоголичке — махнул мне рукой.

— Mister Denis?

— Yeah, — кивнул я, садясь на заднее сиденье, которое жалобно скрипнуло под моей задницей. Да у него похоже тачка на ладан дышит, - подумал я.

— Where go?

Я назвал адрес. Кафе в старом городе, в районе Дахар. Не туристический променад с сувенирами, а настоящая Хургада, где живут местные. Водитель присвистнул, посмотрел на меня в зеркало с уважением пополам с подозрением.

— Dahhar? Okay. Good place. Real Egypt.

«Real Egypt», — подумал я, глядя, как за окном проплывают ворота отеля. Настоящий Египет. Тот, который сожрал мою дочь и теперь облизывается. Ну что ж, посмотрим, кто кого.

Машина резко рванула с места, вливаясь в поток. Я достал телефон и набрал сообщение Ане в телеграме. «Нюся, всё в порядке. Работаю. Люблю тебя». Отправил. И тут же выключил телефон, вытащив симку. Так велел консул. С этого момента я исчезал с радаров. Игра началась. И у меня была только одна жизнь.

Такси выплюнуло меня на пыльную обочину и, рыкнув пробитым глушителем, растворилось в потоке. Я остался стоять. Если отельная зона — это глянцевый «Рабочий стол» с красивыми обоями в высоком разрешении, то район Дахар — это системный реестр. Или даже BIOS. Черный экран, непонятные символы, пыль внутри корпуса и полное отсутствие защиты от дурака. Нажмешь не ту кнопку — система рухнет.

Здесь не было туристов. Вообще. Ну и правильно, а что они тут забыли? Вокруг кипела жизнь, но какая-то неправильная, изнаночная. Кричали торговцы, размахивая какими-то тряпками. Бибикали машины — старые, мятые, похожие на жуков-навозников. Пахло жареным маслом, выхлопными газами, специями и той сладковатой гнилью, которой пахнут все бедные южные города.

На меня смотрели. Я чувствовал эти взгляды физически, как уколы статики. Местные мужчины в грязных галабеях, подростки в поддельных «Адидасах», старики с мутными глазами. Я был здесь чужеродным элементом. Багом в коде. Белым человеком с деньгами, который зачем-то приперся туда, где ему быть не положено.

Я поправил рюкзак. Там лежала часть денег. Чуйка — то самое иррациональное чувство, которое я обычно давил логикой, — в этот раз сработала на опережение. Я не взял всё. Если этот «решала» решит меня кинуть или просто тюкнуть по голове в переулке, у меня останется резерв. Небольшой, но всё же. А то надежда отжать что-то еще у консула стремилась к нулю. Дипломатия — штука дорогая, но бестолковая.

Я нырнул в кафе. Громкое название «Royal Coffee» не вязалось с пластиковыми столами, покрытыми липкой пленкой, и мухами, которые вальяжно ползали по сахарницам. Я сел в углу, спиной к стене. Стратегическая позиция. Глупо, наверное, но так спокойнее.

— Coffee, — буркнул я подошедшему официанту — тощему парню с пятном на фартуке. — Turkish. No sugar.

— Aivah, — кивнул он.

Пока я ждал, я сканировал помещение. Двое стариков играют в нарды, стуча костяшками так, будто забивают гвозди. Компания молодежи курит кальян, пуская сладкий дым. Никому до меня нет дела, и одновременно дело есть всем. Вот это я понимаю - восточный колорит. Когда еще такое увидишь своими глазами.

Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут. Я ждал его уже пятнадцать минут. «Связной» опаздывал. В Москве я бы уже встал и ушел, но я читал форумы. На Востоке время — понятие растяжимое. Здесь опоздать на пятнадцать минут — это проявить чудеса пунктуальности. Прийти вовремя — значит оскорбить хозяина спешкой.

Кофе разочаровал. Густой не в меру, горький. На вид вообще – нефть нефтью. Я сделал глоток, и сердце привычно сбилось с ритма. Кофеин с адреналином — так себе коктейльчик, но другого в меню не было.

В дверях появилась фигура. Невысокий, плотный мужчина лет сорока. Одет не в тряпки, а в джинсы и рубашку-поло. Лицо круглое, гладко выбритое, глаза быстрые, цепкие, как у сканера штрих-кодов.

Он нашел меня взглядом мгновенно. Подошел, не торопясь, отодвинул стул.

— Денис? — спросил он. Акцент был, но слабый, почти незаметный.

— Допустим. Саид?

Он кивнул, сел. Щелкнул пальцами официанту, что-то быстро сказал по-арабски.

— Вы пунктуальны, — сказал он по-русски. Чисто, с правильными интонациями.

Я поднял бровь.

— Хороший язык. Учились в России?

Саид усмехнулся. Улыбка у него была коммерческая — одними губами, глаза оставались холодными.

— О, русская литература, — он сделал неопределенный жест рукой. — Достоевский, Толстой... Люблю читать на языке оригинала.

Врет. Как сивый мерин врет. Какой к черту Достоевский? Скорее уж РУДН или военное училище где-нибудь в Твери. Или торговля оружием в девяностые. Но мне плевать. Хоть суахили, лишь бы дело делал.

— Давайте без прелюдий, — сказал я жестко. — У меня нет времени обсуждать классику. У меня дочь пропала. Вы знаете ситуацию?

Саид вздохнул. Театрально так, с оттяжечкой.

— Знаю. Ситуация... сложная. Неприятная ситуация. Полиция шумит, армия шумит. Все нервные.

— Вы можете помочь или мы просто пьем кофе? — Я положил руки на стол.

Он посмотрел на меня. Оценил. Видимо, понял, что восточные танцы с бубном сегодня не прокатят. Клиент на взводе.

— Я — нет, — сказал он прямо. — Я человек маленький. Но я знаю людей, которые могут помочь.

— Конкретнее.

— Есть один Шейх. — Саид понизил голос, хотя в кафе стоял такой гам, что нас и с метра не услышали бы. — Он держит горы к югу отсюда. Старый человек, уважаемый. Ему подчиняются кланы. Если девочка в пустыне, если она жива... Шейх узнает. Его люди видят то, что не видит спутник.

— Сколько? — спросил я.

Саид покачал головой.

— Не так быстро, друг мой. Шейх — человек старой закалки. Он не работает по телефону. Он не берет переводы на карту. Ему нужно видеть глаза.

— В смысле?

— Вы поедете со мной. К нему. В горы.

У меня внутри сработал датчик опасности. Красная лампочка. Warning.

Поехать с мутным типом в горы, к бандитам? Отличный план, Денис. Надежный, как швейцарские часы с AliExpress.

— Это опасно, — констатировал я.

— Конечно, — Саид развел руками. — Жизнь вообще опасная штука. Но гарантий я вам не дам. Шейх может помочь. А может сказать «иди с миром». А может... разное может быть.

— Вы честны, — усмехнулся я.

— У меня тоже дочери, — вдруг сказал он. И впервые за весь разговор его взгляд изменился. Стал... человеческим. — Три дочери. Я понимаю, что у тебя внутри. Там огонь. Поэтому говорю, как есть: шанс маленький. Но он есть.

— Цена?

Саид помолчал. Поводил пальцем по липкой клеенке стола.

— Услуга стоит дорого. Проезд, подарки Шейху, мои хлопоты...

Он назвал сумму. Я не моргнул, но внутри меня что-то оборвалось. Это была стоимость новой машины. Хорошей машины. «Ауди» или «БМВ» из салона. Это были почти все деньги, что у меня были с собой, включая те, что дал консул, и те доллары, что мы брали с собой на расходы.

— Это грабеж, — сказал я спокойно.

— Это жизнь, — парировал Саид. — Жизнь дочери стоит дешевле машины?

Удар ниже пояса. Профессионал. Я молчал, просчитывая варианты. Их было ровно два. Послать его и вернуться в отель, ждать новой бессмысленной пресс-конференции и надеяться на чудо. Или отдать всё и сунуть голову в пасть льва. Или крокодила. Я вспомнил кроссовок на столе. Одинокий, грязный «Найк».

— Хорошо, — сказал я. — Но деньги частями. Половина сейчас. Половина — когда я увижу Шейха.

Саид улыбнулся. На этот раз чуть теплее.

— Договорились. Допивай кофе, Денис. Ехать долго.

— Через два часа, — сказал я, допивая остывший кофе. — Окей? Мне нужно в отель сгонять. За вещами. И... за ресурсами.

Я не стал прямо говорить «деньги». Но, думаю, тут и так всё было предельно ясно. Саид кивнул, не переставая улыбаться своей фальшивой улыбкой.

— Автовокзал «Go-Bus». Встречаемся там.

— Договор.

Я вышел из кафе, оставив на липкой клеенке купюру. Солнце уже начало клониться к закату, но шпарило всё ещё на полную катушку. Гадский климат. Я, конечно, не фанат зимы, морозов, слякоти и тому подобного, но здесь явный перебор.

В отель и обратно смотался фактически на автопилоте. Вроде двигался. С таксистом говорил, сейф открывал, пересчитывал пачки долларов, но сознание моё при этом в процессе не участвовало. Оно было занято. Очень занято. Прикидывало мои шансы на успех. Просчитывало вероятности. Счет пока был явно не в мою пользу: вероятность того, что меня кинут — 90%. Вероятность того, что меня убьют — ну, примерно 50%. Вероятность того, что я найду Машу — величина, стремящаяся к статистической погрешности.

Но у меня не было выбора. Я других вариантов просто не видел. Когда система виснет намертво, ты жмешь Reset, даже зная, что несохраненные данные пропадут. Это был мой Reset.

Деньги я распихал по карманам. Часть в рюкзак, ещё часть — во внутренний карман куртки (да, я надел ветровку, несмотря на жару, чтобы ночью в пустыне дуба не дать от холода), ну и в носки немного. Старый, дедовский метод. Если будут грабить — скорее всего найдут, но шанс, что прокатит есть. Чисто на удачу.

На автовокзале «Go-Bus» царил привычный египетский хаос. Автобусы гудели, зазывалы орали, люди тащили баулы, коробки, клетки с курами. Какие-то умельцы даже пытались барана в автобус запихнуть. Водитель орал на них - то ли прогонял, то ли руководил процессом: типа - левее заноси.

Саид ждал меня в переулке, чуть в стороне от основной суеты. Тачка у него, конечно, была что надо! Ну, для любителей классики, ретро… В общем для меня тоже. Белый «Мерседес». Я бы даже сказал – белоснежный. 124-й кузов. Легенда немецкого автопрома, красотища. Такие машины здесь передают по наследству, как титул. Старая, но ухоженная, она смотрелась среди местных развалюх как аристократ среди плебеев.

— Садись, друг, — кивнул Саид, когда я подошел поближе. — Назад.

Я открыл заднюю дверь и замер. Там уже было занято. В углу сидел шкаф. Точнее, человек, по габаритам напоминающий двустворчатый шкаф из массива дуба. Окладистая черная борода, накрывающая грудь, взгляд, в котором интеллекта было не больше, чем в банане, и ручищи-кувалды, спокойно лежащие на коленях.

— Это Ахмед, — представил Саид, глядя на меня в зеркало заднего вида. — Охрана. Места там дикие, люди нервные, сам понимаешь.

Я понимал. Или делал вид, что понимаю. Я сел рядом с «шкафом». Салон пах старой кожей и мятным освежителем.

— Деньги, — сказал Саид. Он не обернулся, просто протянул руку назад, ладонью вверх.

Момент истины. Я мог бы сейчас открыть дверь и просто свалить. Вернуться в отель, включить телевизор и ждать новостей. Остаться живым, с деньгами и чистой совестью перед логикой. Но с дырой в груди размером с мою дочь. Я достал пачку. Половину суммы.

— Пересчитывать будем? — спросил я.

— Я верю, — ответил Саид, пряча деньги в бардачок. — У человека с такими глазами нет причин врать. Поехали.

«Мерседес» мягко тронулся. Мы выехали из города. Пейзаж за окном сменился с урбанистического на марсианский. Песок, камни, редкие столбы ЛЭП. Солнце упало за горизонт, и пустыня мгновенно окрасилась в серый.

Ехали мы минут сорок или около того. Молча. Шкаф (то есть Ахмед) рядом со мной дышал тяжело и ровно, как насос. Я смотрел в окно, пытаясь запомнить дорогу, но это было бесполезно — одна дюна похожа на другую, как клонированные файлы.

— Денис, — вдруг сказал Саид. Голос его изменился. Стал сухим, лишенным той восточной елейности. — Извини.

Я даже не успел спросить «за что?». Ахмед двигался с пугающей для такой туши скоростью. Одно движение — и на мою голову опустилось что-то грубое, вонючее и плотное. Мешок. Обычный джутовый мешок из-под картошки или сахара или ещё какой-нибудь дряни. Я дернулся, пытаясь сорвать его. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной.

— Эй! Какого хрена...

Договорить мне не дали. Короткий, тычок под ребра. Не удар — именно тычок, но такой силы, что воздух вышибло из легких, а в глазах (под мешком) расцвели цветные круги. Я согнулся, хватая ртом пыльный воздух мешка.

— Тихо, — пророкотал Ахмед. Это было первое слово, которое он произнес.

Ого, он тоже русский знает? Не ожидал от этого орангутанга. Вряд ли случайное совпадение, - подумал я.

— Не дергайся, друг, — миролюбиво сказал Саид с переднего сиденья. — Меры предосторожности. Ты же хочешь вернуться назад? Дорогу к Шейху посторонним видеть нельзя. Таков закон.

Я сидел, прижав руку к ушибленному боку, и пытался восстановить дыхание. Думай. Думай же! Ситуация препоганая. Я что заложник? Делать-то что? Ударить, выбить стекло, задушить водителя? Но мозг, мой холодный, циничный аналитический центр, уже просчитал варианты.

Шансов ноль. Ахмед сломает меня пополам двумя пальцами, как щепку. Выпрыгнуть на скорости — самоубийство. Да и что даст? Все равно подберут. Оставалось сидеть и ждать. Без вариантов.

Ехали мы долго. Очень долго. Так долго, что я чуть не задохнулся в этом пыльном мешке. В темноте и сенсорной изоляции время теряет линейность. Оно становится абстрактным понятием. Я пытался считать секунды, чтобы определить расстояние, но сбился на третьей тысяче. Час? Два? Три?

Машину трясло. Асфальт давно кончился, под колесами хрустели камни. Подвеска «Мерса» отрабатывала неровности, хотя и жалобно скрипела, но меня мотало по салону, и я то и дело бился плечом о жесткое плечо Ахмеда. Пахло пылью, бензином и овечьей шерстью (видимо, от мешка). Я представлял себе карту. Мы ехали на юг. Или на запад? Солнце садилось справа... значит, мы свернули налево... Нет, бред. Я потерял ориентацию полчаса назад.

Наконец, машина остановилась. Мотор заглох. Стало тихо. Так тихо, как бывает только в пустыне ночью, когда кажется, что тебе заткнули уши ватой. Дверь хлопнула. Меня грубо взяли за локоть и потянули наружу.

— Выходи. Ноги поднимай.

Я вышел, споткнувшись о порог. Ночной воздух обжег холодом сквозь футболку и ветровку. Здесь было градусов десять, не больше. Горы?

— Иди, — скомандовал голос Ахмеда.

Меня вели, как слепого котенка. Я чувствовал под ногами камни, слышал шуршание песка. Мешок не снимали. Я был пакетом данных, который доставляют получателю без права просмотра содержимого.

Мешок с головы сорвали резко, без предупреждения. Свет ударил по глазам, как вспышка светошумовой гранаты. Я зажмурился, чувствуя, как из глаз текут слезы. Мозг, привыкший к темноте и тряске, пытался откалибровать гироскопы и настроить баланс белого.

— Глаза открой, — пророкотал над ухом Ахмед.

Я открыл глаза. И моргнул. Я ожидал увидеть подвал, палатку или грязный сарай. Но реальность, как всегда, оказалась изобретательнее моих ожиданий. Мы были в пещере. Настоящей, природной пещере. Стены — грубый, неотесанный камень, местами закопченный, местами влажный. Потолок терялся в полумраке. Окон, разумеется, не было. Но убранство...

Если бы у Алладина был свой бункер на случай ядерной войны, он выглядел бы именно так. Пол устилали ковры. Толстые, ручной работы, такие, что нога утопала в них по щиколотку. Вдоль стен стояли низкие диваны с парчовыми подушками. В углу курилась огромная, в человеческий рост, кальянная установка, источая сладкий, дурманящий аромат яблока и чего-то еще, более тяжелого. Опиум? Гашиш?

Освещение давали не факелы, а современные светодиодные лампы, спрятанные в нишах скалы. Они питались, судя по гулу, от генератора где-то снаружи. Посреди этого великолепия, на возвышении из подушек, сидел старик.

Он выглядел... никак. Никакого золота, перстней или шелков. Простая, даже бедная белая галабея. На голове — клетчатая арафатка, повязанная небрежно. Лицо — печеное яблоко, изрезанное тысячей морщин, в которых застряла вековая пыль пустыни. Седая жидкая бородка. Но его глаза...У него были глаза ящерицы. Немигающие, выцветшие, почти белые. В них не было ни злости, ни интереса. Только абсолютная, ледяная пустота вечности.

По бокам от «трона» стояли двое. Вот эти уже соответствовали канону. «Моджахед-стайл», как сказали бы в новостях. Камуфляжные штаны, разгрузки, бороды лопатами и укороченные автоматы на груди. Они смотрели на меня не как на гостя, а как на мишень. Сквозь прицел.

Саид изменился мгновенно. Вся его вальяжность, вся эта европейская напускная цивилизованность слетела, как шелуха. Он сгорбился, стал меньше ростом. Подбежал к старцу семенящей походкой, согнулся в поклоне, едва не касаясь лбом ковра.

— Ya Sheikh... — зашептал он.

Дальше полился поток арабской речи. Саид говорил быстро, захлебываясь, активно жестикулировал, указывая то на меня, то на небо, то на свою грудь. Он лебезил. Он оправдывался. Он умолял.

Я стоял, чувствуя себя лишней переменной в этом уравнении. Руки я держал на виду (Ахмед за спиной дышал мне в затылок), но пальцы невольно сжимались в кулаки.

Старец слушал. Он не шевелился. Даже веки не дрогнули. Он выглядел как статуя, вырезанная из песчаника.

Саид закончил свою тираду и замер, согнувшись в поклоне, ожидая вердикта. В пещере повисла тишина. Слышно было только низкое гудение ламп и мое собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, как птица в клетке.

Шейх медленно поднял руку. Сухую, с узловатыми пальцами, похожую на старую виноградную лозу. Он произнес одну фразу. Короткую. Тихую. Звук был похож на шуршание песка о камень. В его голосе не было ни интереса, ни сочувствия. Только констатация факта.

Саид вздрогнул. Еще раз поклонился, попятился назад и, только отойдя на пять шагов, выпрямился. Когда он подошел ко мне, на его лицо вернулась привычная маска, но в глазах я увидел что-то новое. Страх. Обычный, липкий страх человека, который понял, что зашел слишком далеко. Он взял меня под локоть и жестко потянул к выходу, туда, где чернел провал ночи.

— Уходим, — бросил он коротко.

— Что? — Я уперся ногами в мягкий ковер. — Что он сказал? Он знает, где она?

— Уходим, Денис! — прошипел Саид мне в лицо. — Быстро.

Мы вышли из пещеры в холодную, звездную ночь. Ахмед уже стоял у машины, открывая дверь. Только когда «Мерседес» отъехал на пару километров и пещера скрылась за поворотом ущелья, Саид выдохнул. Он достал сигарету, прикурил дрожащими руками. Огонек зажигалки осветил его бледное лицо.

— Тебе не повезло, друг, — сказал он, глядя на дорогу. — И мне не повезло, что я тебя сюда привез.

— Говори, — потребовал я. — Не тяни.

Саид затянулся, выпустив струю дыма в приоткрытое окно.

— Шейх знает, кто забрал твою дочь. Но он не будет вмешиваться.

— Почему? Я заплачу. Сколько надо?

Саид горько усмехнулся.

— Дело не в деньгах. Ты думаешь, здесь всё покупается? Нет. Есть вещи, которые стоят дороже денег. Жизнь, например. Или власть. Те, кто забрал девочку... это не обычные бандиты. Не контрабандисты. Это «Джунд Алла» — солдаты Бога. Радикалы. Фанатики.

У меня внутри всё похолодело. Бандиты хотят денег. С бандитами можно торговаться. Фанатикам деньги не нужны. Им нужна кровь и идеи.

— Шейх держит порядок в своих горах, — продолжал Саид. — Но с этими... он не связывается. У них нет правил. Если он потребует вернуть девочку, начнется война. Кровная месть. Ему это не нужно ради чужой, неверной девчонки.

— И что теперь? — Мой голос звучал глухо, как из-под земли. — Он просто умыл руки?

— Он дал тебе подарок, — Саид повернулся ко мне. — Бесплатно. Он сказал, где они.

Я подался вперед, вцепившись в спинку сиденья.

— Где?

— Сегодня на закате их видели у перевала Халаиб. Они ушли на юг.

— На юг...

— В Судан, Денис. — Саид произнес это слово так, будто сказал «в Ад». — Они пересекли линию. Там нет египетской полиции. Там нет армии. Там вообще нет власти. Это «серая зона», спорная территория, ничейная земля. Там правят только ствол и Коран.

Судан. Слово упало в тишину салона тяжелым камнем. Другая страна. Война. Беззаконие.

— Я поеду туда, — сказал я. Это решило не мое сознание, это решил тот самый робот внутри меня, у которого была только одна директива: «Найти».

Саид посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ты не понял. Я туда не поеду. И Ахмед не поедет. И никто из моих людей. Там нас убьют просто за то, что мы египтяне. А тебя убьют, потому что ты белый.

— Мне плевать, — отрезал я. — Мне нужен транспорт. И проводник. Если ты не можешь, найди того, кто сможет. Я заплачу тройную цену.

Саид покачал головой.

— Ты мертвец, Денис. Ты просто ходячий труп с деньгами.

— Найди мне проводника, Саид. Я тебе заплатил дохрена. Может пора уже отработать?

Он молчал долго. Машина прыгала по камням, фары выхватывали из темноты куски безжизненной пустыни.

— Есть один человек, — наконец сказал он медленно. — Нубиец. Контрабандист. Он ходит через границу. Он… как там у вас говорят – безбашенный, и ему плевать на Шейха и на Аллаха. Может, он возьмется. Но если он тебя ограбит и перережет горло в первом же вади — я не виноват.

— Договорись с ним.

Саид выбросил окурок в окно. Искра прочертила дугу и погасла.

— Хорошо. Завтра утром. Но запомни, русский: оттуда не возвращаются.

ОТ АВТОРА: Друзья! Бесплатная часть завершена. Дальше Дениса ждет Судан, встреча с работорговцами и тот самый «специфический» проводник, который изменит всё. Это история не только о спасении дочери, но и о том, как офисный планктон превращается в воина, когда ему нечего терять. Цена книги — всего 129 рублей (дешевле чашки кофе).Покупая подписку, вы даете мне возможность писать проды каждый день и довести эту историю до финала. Жмите кнопку «Купить» — встретимся в пустыне!