Бедовое наследство сестер Ольховских

Глава 1. Наследство

Я с унынием разглядывала полуразрушенный дом, портящий своим фасадом центральную торговую улицу Переславль-Града.

Улька, которая всю дорогу от столицы вела себя тихо, с почтовой станции шла, крепко держа меня за руку, сейчас не выдержала и нетерпеливо подергала мой рукав.

— Олеся, мы долго будем тут торчать? — спросила она, капризно надув пухлые губы. — Я хочу есть. И спать! Ну Олеся!

Я лишь сильнее сжала ее ладошку, пока даже не зная, что ей сказать. Что вот эти развалины — наш дом? Нас выгнали из приюта, потому что я достигла совершеннолетия, но нам не выделили царской милостью жилье, мне не дали работы с регулярной оплатой, полагающейся сироте женского пола после выпуска и до замужества, потому что на нас внезапно свалилось наследство? А для законников наследство означало, что девица Олеся Ольховская в состоянии содержать себя и младшую сестру Ульяну Ольховскую.

Ну вот сейчас мы стоим перед этим наследством: сгнивший фасад, провалившаяся крыша, потемневшие от грязи стекла.

Я поставила на землю саквояж с нашими нехитрыми пожитками, сунула руку в карман и достала из него два серебряных рубля — подъемные, которые выплатил нам приют. По рублю — мне и Ульке. Большие деньги. Можно на ночь остановиться в меблированных комнатах. Я видела такие, пока мы шли от почтовой станции сюда. А можно купить еды и устроиться спать в этом доме, считай, что под открытым небом.

— Олеся! — Улька еще сильнее дернула меня за рукав.

— Занесем вещи в дом и пойдем где-нибудь поедим, — решила я.

— Что, в этот? — удивилась Улька, всем корпусом развернувшись ко мне.

— В этот, — печально подтвердила я. — И жить теперь будем здесь.

— Абалдеть! — выдохнула сестра.

И, к моему удивлению, со всех ног рванула к крыльцу.

— Весь дом наш? Весь-весь? — крикнула она, не решаясь тронуть ручку входной двери.

— Ну хоть кто-то рад, — пробормотала я. — Подожди, Уль, я сама открою.

Подхватила саквояж, подошла. Вблизи лучше не стало — дом оставался все такой же развалюхой. Грустно вздохнув, я поднялась на три ступеньки крыльца. Плетения охранки на двери не было. Дом оказался совершенно пустым и беззащитным, даже духа его не ощущалось, и на мое прикосновение дом не откликнулся.

— Он пустой! — изумилась Улька. — Первый раз вижу дом без духа.

Я погладила полотно двери, прислушиваясь. Отклика так и не было. Я коснулась ручки, прикрыла глаза, сплетая простенькое охранное заклинание. После потянула дверь на себя, и она распахнулась, открывая перед нами небольшую пыльную прихожую.

Улька проскользнула вперед, пробормотав, что кошку нужно запускать первой, а раз кошки у нас нет, то сойдет и ребенок. Распахнула внутреннюю дверь и из прихожей попала в холл. Я еле поспела за ней, бросив саквояж у двери.

Прямо перед нами на второй этаж уходила деревянная лестница. Перила были сломаны и неаккуратно свешивались вниз. Часть ступенек отсутствовала, но при желании подняться наверх было можно.

— Ух ты! — с восторгом протянула Улька. — Какой красивый дом.

Я так не считала, но расстраивать сестренку не стала.

Мы обошли оба этажа. Начали с первого. Улька вцепилась мне в руку и, как на поводке, тащила меня вперед.

В большой комнате слева от входа сильно пахло прелым деревом. Пол громко скрипел под ногами. Половина досок почернела от сырости, а в углу у окна одна половица провалилась совсем, обнажив темный зев подпола. Улька заглянула туда и тут же отшатнулась.

— Там что-то шуршит!

— Мыши, наверное, — пробормотала я.

Обои, когда-то, видимо, нарядные, в мелкий цветочек, сейчас висели лохмотьями. В одном месте прямо из стены торчал ржавый крюк, на котором в прошлом, наверное, висела картина или зеркало. Теперь на нем болталась лишь плотная паутина.

Я перешагнула через остов стула, от котрого остались только спинка и одна ножка, соединенные под странным углом, будто переломанная рука. Улька обошла его по широкой дуге и выскочила в холл.

Странное помещение справа от лестницы оказалось еще хуже. Вдоль стены тянулась высокая потемневшая и рассохшаяся стойка. За ней — полки, явно предназначенные для посуды.

На полу вперемешку валялись обломки табуретов, щепки, какие-то тряпки, и все это было очень густо, как покрывалом, затянуто паутиной.

— Тут трактир раньше был, что ли? — Улька потрогала стойку и тут же отдернула руку — на пальцах остался темный след.

— Похоже на то.

За стойкой пряталась еще одна дверь. Мы заглянули.

Здесь была кухня. Удивительно целая для общего состояния дома магическая плита, две духовки, объемный хладник и разрушенная, сломанная, разбросанная мебель.

— Ого! — Улька сунула нос в хладник. — Сколько же сюда продуктов можно напихать, Олеся! И зона стазиса есть, а не только охлаждение и заморозка, смотри! Точно, тут был трактир.

Я оглядела и хладник, и плиту. Да, на такую технику мы бы денег скопили нескоро. Другой вопрос — зачем она нам? Приготовить кастрюльку супа и хранить ее в огромнейшем хладнике — расточительство.

— Наверх? — спросила Улька с таким азартом, словно мы не заброшенный дом обследовали, а сундук с сокровищами.

Лестница пугала больше всего. Оторванные перила свисали вниз, покачиваясь от сквозняка. Три ступеньки отсутствовали — вместо них зияли прямоугольные дыры, в которых угадывались балки перекрытия. Я осторожно шагнула на первую ступень, медленно перенося вес. Дерево застонало, но выдержало.

— Иди за мной, — велела я Ульке. — Ногу ставь туда же, куда я. И держись за стену.

— А стена не рухнет? — уточнила сестра, но послушалась.

Через провалившиеся ступени пришлось перебираться, вытягивая ноги и цепляясь за стену. Улька, маленькая и легкая, справилась даже ловчее меня.

На втором этаже гулял сквозняк: крыша в коридоре в двух местах отсутствовала, и сквозь дыры виднелось бледнеющее вечернее небо. На полу под одной из прорех натекла лужа, в которой плавал раскисший кусок штукатурки.

Первая спальня еще сохранила остатки былого уюта. На стене висел обрывок ткани — может, когда-то это была портьера? — а в углу стоял остов кровати без матраса и с провисшей, будто гамак, сеткой. Улька немедленно села на эту сетку, та жалобно скрипнула, но не порвалась.

— Это будет моя комната! — заявила она.

— Уль, тут крыши нет. — Я показала на потолок, в котором зияла трещина и по краям трещины проступала чернота.

— Крышу починим! — отмахнулась сестра.

Вторая спальня встретила нас запертой дверью. Я толкнула — не поддалась. Пришлось толкнуть сильнее, и дверь печально скрипнула, правда, открылась только на ладонь: что-то подпирало ее изнутри. Я протиснулась в щель и увидела, что к двери привалился тяжелый платяной шкаф, рухнувший набок. Дверцы распахнулись, на пол высыпались какие-то истлевшие тряпки и выкатилось что-то круглое. Я наклонилась и уставилась на фарфоровую голову куклы с одним уцелевшим глазом. Вместо второго глаза была дырка, из которой торчал клок то ли ваты, то ли мышиного гнезда. По позвоночнику пробежал холодок.

— Жуть какая, — поежилась Улька, заглянув мне через плечо.

В ванную мы сунулись и тут же вышли. Запах оттуда шел такой, что глаза слезились: воняло застоявшееся водой и плесенью. Ванна стояла на ржавых ножках, а внутри нее темнела лужа мутной зеленоватой жижи.

Третья спальня, самая большая, оказалась и самой разоренной. Здесь просто не было половины пола. Доски обрывались, и дальняя часть комнаты представляла собой открытый пролет на первый этаж. На уцелевшей половине валялись осколки зеркала и огарок свечи, вплавленный в пол.

— Красота, — сказала Улька, и я не смогла понять, серьезно она или издевается.

Спускались мы молча. Лестница на обратном пути показалась еще ненадежнее — одна ступенька все-таки хрустнула под моей ногой, я едва успела перенести вес на другую. Сердце заколотилось, и оставшиеся ступени я преодолевала, прижимаясь спиной к стене и проверяя каждую ногой, прежде чем наступить.

Улька светилась позитивом. Ее не печалили ни провалившиеся доски пола, ни битые стекла, ни местами отсутствующая крыша. Она лихорадочно оглядывалась по сторонам, словно видела перед собой не развалины, а уже отремонтированный красивый дом, который был когда-то у нас в глубоком детстве. Я уже не помнила, был ли. А вот Улька знала точно — был.

— Мне здесь очень нравится, Олеся, — с придыханием сообщила сестра, когда мы остановились посреди холла.

Я немного ей позавидовала. Потому что сама была в ужасе. Моей магии не хватит, чтобы отремонтировать дом, и нет денег, чтобы пригласить строительного мага. Да вообще нет денег.

Хотелось сесть на грязные доски и заплакать, но из-за Ульки я не могла себе этого позволить. Я должна быть сильной, иначе ее снова заберут в приют. Значит, попаникую сегодня, посплю и завтра обязательно придумаю, что делать.

— Пойдем в трактир, Уль, — позвала я сестру, которая снова сунула нос в гостиную.

— Олеся, смотри! — восторженно воскликнула она, проигнорировав предложение поужинать. — Тут какой-то ларец!

— Какой ларец? — удивилась я.

Мы же недавно были в той комнате, и никакого ларца там не было.

Я шагнула внутрь и с изумлением уставилась на большую деревянную шкатулку, стоящую на полу посреди комнаты.

— Открывай! — потребовала Улька.

Я подошла ближе, уселась на пол рядом с ящичком. Осторожно прикоснулась к нему рукой — мало ли, вдруг на него наложена какая-нибудь недружелюбная магия. Шкатулка отозвалась теплом. Щелкнул замочек, и крышка слегка приподнялась, приглашая заглянуть внутрь.

Улька толкнула меня в бок, и я перестала пытаться прощупать шкатулку магически, а открыла крышку. Внутри лежал большой белый конверт. Я вытащила его, под ним обнаружилась книжка со странным названием «Руководство по эксплуатации рожковой кофемашины».

— Что? — Улька ухватила книжку и вытащила ее из шкатулки. — Кофемашина? Что это?

Я пожала плечами. Распечатала конверт и достала оттуда лист плотной бумаги, исписанный аккуратным разборчивым почерком.

«Дорогая племянница, — было написано там. — Если ты читаешь это письмо, значит, ты достаточно выросла и к тебе перешел мой дом. Я очень этому рада! Родственников в Руссии кроме тебя у меня нет, а мое личное счастье требует, чтобы я жила в совсем другом мире. Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе про него, а пока прими в дар мой дом, а еще книгу с рецептами напитка, который в Руссии пока никто не пробовал. Если ты все сделаешь правильно, станешь законодателем моды. Кофе и кофейные напитки разойдутся по всему миру, и даже царская семья будет готова принимать тебя во дворце. Удачи тебе, моя дорогая племянница, надеюсь, совсем скоро у меня будет повод гордиться тобой. Твоя тетушка Анна Петровна Миронова».

Я уронила письмо на пол.

Да, тетушка Анна, вполне возможно, желала мне добра, но, видимо, прошло слишком много времени и все добро рассыпалось прахом.

— Ульк, пойдем ужинать, — устало сказала я.

— Пойдем. — Улька аккуратно положила странную книгу назад в шкатулку.

У выхода она обернулась, оглядела еще раз гостиную и громко сказала:

— Мы обязательно здесь все отремонтируем, слышишь, дом?

К моему изумлению, дом вздохнул, и я почувствовала слабое касание его духа. Улька ухмыльнулась и шмыгнула за дверь, а я постояла еще с минуту, надеясь подпитать дом собственной магией. Если он проснется, нам определенно будет легче с его ремонтом и обустройством.

Поужинали мы по соседству в небольшом уютном трактире. Назывался он «Горячий котелок». Точнее, сейчас «Горячий к телок», потому что буква «о» куда-то с вывески делась. Улька хихикнула, разглядывая надпись.

Внутри оказалось тесно и шумно. Судя по всему, жители торговой улицы любили по вечерам тут отдыхать. Вкусно пахло мясом, отчего желудок тут же напомнил, что последний раз мы ели утром на почтовой станции.

Веселая подавальщица усадила нас за маленький столик у стены, покрытый клеенкой с едва различимым рисунком. Рядом за кружками пива негромко переговаривались двое мужчин, а у стойки крупная женщина в переднике покрикивала на поварят, снующих туда-сюда из кухни с тарелками наперевес.

— Чего будете? — спросила подавальщица, когда мы устроились за столом. Задержала взгляд на Ульке и подмигнула ей. — Из горячего — куриный суп и картошка с мясом. Из холодного — соленья и пирожки с капустой. Чай, взвар.

— Мне суп и овощи на сковородке, если есть, — попросила я.

— Есть. С луком и грибами пойдет?

— Пойдет.

— А мне картошку! — Улька подпрыгнула на стуле. — С мясом! И пирожок!

Я открыла рот, чтобы сказать, что пирожок — это лишнее, но посмотрела на сестру и промолчала. Один пирожок нас не разорит. Наверное.

Ждали недолго. Подавальщица вернулась с подносом и выставила перед нами тарелки, от которых валил пар.

Суп оказался наваристым, золотисто-желтым, с кружками жира на поверхности, кусочками моркови и разварившейся лапшой. После целого дня на ногах, после пыли и запаха плесени, этот суп показался мне лучшим, что я ела в жизни. Хотя, может, мне просто очень хотелось есть.

Овощи подали в маленькой чугунной сковородке, которую поваренок принес прямо с плиты. Лук и грибы потемнели, карамелизовались, а сверху лежали ломтики кабачка и пара веточек тимьяна. Пахло так, что кружилась голова. Я подцепила гриб — он оказался маслянистым, чуть хрустящим по краям и мягким внутри, с дымным привкусом.

Улька расправлялась со своей картошкой молча и сосредоточенно. Картошка выглядела очень аппетитно: крупные куски лежали в густой подливе с кусочками мяса. Мясо, судя по всему, говяжье, было темное и мягкое, разваренное до состояния, когда оно расползается от прикосновения вилки. Улька ела, прикрыв глаза, и выражение ее лица было примерно таким же блаженным, как у кота, которого чешут за ухом.

— Вкусно? — спросила я.

— М-м-м, — ответила она.

Пирожок ей принесли отдельно, чуть позже. Пухлый, румяный, блестящий от масла. Улька надкусила его, и по подбородку потек сок от тушенной с морковкой капусты. Сестра жевала и мычала от удовольствия.

— Вытри подбородок, — сказала я.

Улька вытерла рукавом. Я вздохнула, но промолчала.

Напоследок нам принесли взвар — кисловатый, теплый, с привкусом шиповника и сушеных яблок. Я пила его мелкими глотками, чувствуя, как тепло расползается по телу, а вместе с ним приходит усталость. Тяжелая, вязкая, от которой наливаются свинцом ноги и хочется просто положить голову на стол и закрыть глаза.

Улька допила свой стакан, облизнулась и тихо сказала:

— Олесь, а давай мы сюда каждый день ходить будем?

— Каждый день у нас денег не хватит, Уль.

— А когда мы разбогатеем?

— Когда разбогатеем, заведем собственную кухню.

Я улыбнулась, хотя в «разбогатеем» верилось примерно так же, как в то, что наш дом завтра починится сам.

Сестра вздохнула, положила голову на сложенные руки и зевнула так широко, что стали видны все зубы. Я потрепала ее по волосам, расплатилась, забрала сдачу и потянула сестру за рукав.

К дому мы вернулись уже в темноте. Улица освещалась слабо, поэтому разглядеть дом было почти невозможно, но мне показалось, что фасад выглядит лучше. Наверное, просто очень этого хотелось.

Магического освещения внутри не было. Зайдя в прихожую, мы погрузились в абсолютную темноту, и мне пришлось щелкнуть пальцами, чтобы выпустить светлячка.

— Спать сегодня будем внизу, — сообщила я Ульке. — Постелем на пол пальто.

Хорошо, что мы приютские. Каких только условий не видели, и ночь на полу для нас совершенно не была проблемой.

Улька очередной раз зевнула, мотнула головой, соглашаясь, распахнула дверь гостиной, и мы обе замерли, открыв рты. Гостиная совершенно преобразилась. У дальней стены появился широкий диван, у окна — два кресла и круглый столик. Само окно обзавелось веселыми занавесками в цветочек. На полу раскинулся яркий цветастый ковер с длинным ворсом.

— Ух ты! — Улька сбросила обувь и пузом улеглась на ковер, проведя по нему ладонями. — Я буду спать на полу!

Я пожала плечами. Тоже сняла туфли, прошлась босыми ногами по пушистому ворсу. Выходит, дом еще жив, значит, точно нужно искать деньги и нанимать мага-строителя. После реставрации и подпитки строительной магией дух дома окрепнет окончательно и сам сможет поддерживать порядок внутри — создавать обстановку, мебель, посуду, учитывая наши пожелания.

«О том, где брать деньги, подумаю завтра», — решила я. Стащила с дивана две подушки, бросила их на пол и устроилась на ковре рядом с Улькой.

— Олесь, дом нам рад, — сказала сестра. — Я это чувствую.

— Значит, приживемся, — ответила я.

Глаза слипались. Я повернулась набок и сама не заметила, как заснула.

А проснулась еще до рассвета, словно от толчка, четко понимая: в доме чужой.

Глава 2. Друг или враг?

Шум раздавался из кухни. Неужели вор решил, что в нашей развалюхе есть что брать? Я быстро поднялась с пола и тихо выскользнула из комнаты. На дверь наложила охранку: ни вор не пройдет, ни сестра не выйдет. Огляделась, подобрала с пола обломок лестничных перил — толстую палку с острым концом. За счет него этот кусок можно было считать не только колотящим, но и колющим предметом.

Зажигать светляка я побоялась, пришлось двигаться на ощупь. Тем сильнее меня поразило, что вор, в отличие от меня, ничего не стеснялся. На кухне горел яркий магический свет. Высокий парень с темными волосами по лопатки лихо сортировал продукты, рассовывая их в хладник. Да и кухня преобразилась: весь хлам с пола исчез. Вдоль стен стояла новенькая, пахнущая свежим деревом мебель. На окнах висели светлые льняные занавески. Пол блестел, как будто его только-только натерли воском.

Я так и замерла в дверях, не зная, что делать. А вдруг этот парень здесь живет? Вернулся домой, привез продукты, отремонтировал кухню, а тут мы. Свидетельство о наследстве лежало в саквояже, сбегать за ним, пока парень меня не заметил? Чтобы предметно спорить о том, чей же это все-таки дом.

— Что встала, помогай, — внезапно велел парень, так и не повернувшись ко мне лицом.

— Чего? — Я от неожиданности чуть палку из рук не выронила.

Видимо, в моем голосе было что-то, что заставило нашего вора наконец обернуться.

Молодой, наверное, мой ровесник. В первый момент даже не поймешь, кто перед тобой — красавец или разбойник. Темные волосы небрежными прядями падали на лоб, виски и плечи, как будто расчески в жизни своей не видели. При этом выглядело это до обидного хорошо.

Лицо узкое, скуластое, с четко очерченной линией челюсти, переходящей в довольно упрямый подбородок. Прямой аккуратный нос, темные, чуть нахмуренные брови, то ли от привычки щуриться, то ли просто от вредного характера. Полноватые губы с капризным таким изгибом, из-за которого казалось, что парень вот-вот скажет что-нибудь язвительное. Или уже сказал, я просто не расслышала.

Но больше всего цепляли глаза. Карие, огромные, с тяжеловатыми веками, они смотрели на меня пристально и оценивающе.

Сколько ему — двадцать? Двадцать два?

— Ты драться пришла? — вроде как удивился он. — Давай попозже, сначала продукты разберем.

— Чего? — глупо переспросила я, окончательно растерявшись.

Парень выпрямился, сложил руки на груди, насмешливо вздернув вверх правую бровь.

— Ты кто такой? — пошла я в наступление. — И что делаешь в МОЕМ доме?

— Дмитр. Извини, не представился. Продукты тебе принес. Ну и ремонт надо делать. Дом слишком долго был без хозяйки.

Я буквально физически чувствовала, как в моем мозгу бесполезно проворачиваются шестеренки.

— Зачем? — наконец выдавила я, понимая, что никак не могу нормально сформулировать вопрос, а поэтому в глазах этого странного парня наверняка выгляжу полной дурой.

— Дом сильно разрушен. Тебе опасно тут находиться без ремонта, — спокойно, словно увещевая душевнобольную, сказал он.

— Тебе это зачем?! — рявкнула я, выходя из себя. — Кто ты вообще такой? Почему приперся в чужой дом, а распоряжаешься как в своем?

Вот тут, к моему удивлению, парень растерялся.

— Так я ж это…

— Что? — Я шагнула в кухню, наставив на него палку. — Ну что?!

— Хранитель кармана я. Когда дому плохо и тут нет хозяйки, нам тоже плохо. Без тебя ремонтировать дом было бессмысленно, а сейчас, раз ты здесь поселилась, я могу его отремонтировать и возродить погибшие связи с карманом.

Я почувствовала, что у меня задергался глаз. Хранитель кармана? Какого кармана? Моего пустого, в котором чуть больше рубля осталось?

— Ты это, дыши! — внезапно встрепенулся парень.

Завертелся, откуда-то, я даже не поняла откуда, достал стакан и доверху налил в него воды. Подошел ко мне, протягивая стакан мне.

— На, выпей, будет лучше!

Я чуть было не возопила девиз сегодняшней ночи: «Чего-о-о-о?!» Но неловко дернулась, задела руку парня со стаканом, и вся вода вылилась на нас обоих. Рубашка облепила мою грудь, разом заставив меня ощутить себя раздетой. Мокрая грудь Дмитра тоже почему-то выглядела не очень прилично.

Со стороны холла взревела охранка. Следом раздался грохот и треск. Мы с парнем подскочили и в ужасе уставились на дверь, где уже через пару секунд показалась Улька. Вид у нее был заспанный, голова лохматая, а в руках она тащила палку в два раза больше той, которая была у меня.

Окинув нас хмурым взглядом, Улька брякнула:

— Извините, что помешала.

И ушла.

— Д-две хозяйки? — почему-то заикаясь, спросил Дмитр.

— Мне надо переодеться.

Я резво развернулась к выходу.

— Потом продукты разбирать приходи, а? — уже с просящей интонацией произнес Дмитр. — Хоть будешь знать, что тут лежит.

— Ладно, — покладисто согласилась я.

Заодно с карманами разберусь. Да и вообще, кто бы он ни был, пока находится в этом доме, лучше пусть будет на виду. А то сделает гадость какую-нибудь, а мы и знать не будем.

Улька лежала на полу, пялясь в потолок. Я молча подошла к саквояжу, вытащила из него простое хлопковое платье, бежевое без рисунка.

— Это его дом, да? — хмуро спросила Улька. — Он выгонит нас отсюда?

— Да вроде нет…

Я сняла мокрую рубаху, повесила ее на спинку кресла. Стянула юбку. Вчера как была в дорожном костюме, так и легла спать. Сейчас я натянула на себя платье и взгрустнула, что нет зеркала. Вот у меня наверняка на голове воронье гнездо, а не художественный беспорядок.

— Уль, а как ты вышла из комнаты? — спросила я, когда сама уже подошла к двери.

— Попросила дом меня выпустить. — Улька перевернулась на бок. — Будь осторожна, Олеся. Парень, конечно, красивый, но такие сердце и разбивают.

— Эй, пигалица! — расхохоталась я. — Мое сердце надежно защищено от посягательств. Тебе, мудрая моя сестрица, переживать не о чем.

— Ага, — фыркнула Улька и закрыла глаза.

На кухню я вернулась улыбаясь. Дмитр бросил на меня взгляд исподлобья и неожиданно спросил:

— Что вам сделать на завтрак? Пирожки долго, могу заварить кашу. Есть яйца, буженина, а хлеб через час начнет продаваться в двух домах отсюда.

— Ты хочешь приготовить нам завтрак? — Я уселась на табуретку, поставила локти на стол, а голову положила на сложенные в замок ладони. — Ты? Хранитель чьего-то кармана — приготовить завтрак?

Дмитр задумчиво кивнул головой.

— Справедливо. Готовь сама. А я ремонтом займусь.

Он поднял на стол тяжелый мешок с еще не разобранными продуктами и решительно пошел прочь из кухни.

— Стой! — Я вскочила и ухватила его за рукав, не давая выйти. — Прости. Мы действительно не с того начали. Просто раньше мне никогда не приходилось иметь дела с хранителями карманов и…

А вот тут Дмитр надулся, вырвал свой рукав из моих пальцев.

— Я о вас позаботился. Принес продукты, предложил приготовить еды, пока ты не привыкла к кухне. Начал ремонт. И никакой благодарности! Ты ужасная хозяйка! Нам не повезло с тобой!

Развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что содрогнулся весь дом.

Я постояла, с минуту раздумывая, бежать ли за ним извиняться или заняться делами. И… пошла разбирать продукты. И про завтрак он был прав, его следовало приготовить.

В мешке оказалось еще немало добра: связка сухих трав, крупы, крынка со сметаной, десяток яиц, переложенных соломой, глиняная бутылка молока, кусок масла в промасленной тряпице, небольшой бочонок меда. Я распихала все по полкам, попутно разбираясь, что еще лежит в шкафчиках и хладнике.

После оглядела плиту. Массивная, облицованная светлым камнем с четырьмя круглыми выпуклостями наверху, на которые, видимо, предполагалось ставить кастрюли и сковородки. Пользоваться такой я не умела: у нас в приюте была обычная дровяная печь. Я осторожно положила ладонь на гладкую каменную поверхность, и та мгновенно отозвалась мягким теплом, словно в ней дремал ручной зверек, который только и ждал прикосновения. По краю выступающего диска, ближайшего к моей ладони, пробежала тонкая голубоватая нить и свернулась в ровное кольцо.

Я убрала руку — нить погасла. Положила снова — вспыхнула. Занятно.

Так. Что мы имеем? Яйца, молоко, мука, масло, мед, земляника, буженина. Хлеб у нас тоже был, правда, ему два дня, мы его привезли с собой аж из столицы. Возиться с пирожками, как верно заметил хранитель чьего-то там кармана, времени нет. Каша — тоскливо. Утро и без того выдалось нервным.

Пусть будут оладьи. Горячие, пышные, с ягодами и медом. Буженину можно подрумянить на сковороде, порезать, а в оставшемся жирке поджарить черствый хлеб. Получатся гренки, которые повариха у нас в приюте называла «хрустяшки для лентяек». И взвар из трав.

Начала я с оладий. Достала глиняную миску, разбила туда три яйца, плеснула молока из крынки. Взяла пахнущую свежим деревом ложку и принялась взбивать. Ритмичные движения успокаивали. Подсыпала муки, не отмеряя, на глазок. Щепотку соли из берестяной солонки. Тесто густело, обволакивая ложку, и я подлила еще молока, доводя его до нужной вязкости. Ложка должна оставлять след, который медленно заплывает. Вот так. Идеально.

Пока тесто отдыхало, я занялась бужениной. Кусок оказался знатный: плотный, розоватый на срезе, с тонкой корочкой. Он ароматно пах чесноком. Я нарезала его ровными ломтями, стараясь делать их не слишком толстыми и не слишком тонкими.

Нашла на полке широкую чугунную сковороду, тяжеленную, пришлось браться за ручку двумя руками. Поставила на выпирающий диск, тронула край, голубая нить вспыхнула, побежала по кругу и тут же истаяла, когда я убрала руку. Пришлось повторить все то же самое еще раз, пока плита не отреагировала на сковородку.

Дождавшись, пока посуда разогреется, я бросила на раскаленную поверхность кусочек масла. Тот зашипел, поплыл, растекаясь жирной золотистой лужицей. Ломти буженины легли на сковороду с довольным шкварчанием. Я чуть прижала их лопаткой, дожидаясь, чтобы схватились корочкой, и оставила зажариваться. Пока мясо румянилось, нарезала остатки хлеба. Черствый, но для гренок — самое то. Когда буженина подрумянилась с обеих сторон и отправилась на тарелку, ломтики хлеба заняли ее место. Сковорода еще хранила мясной жир, и хлеб с наслаждением впитывал его.

Параллельно я поставила вторую сковороду, поменьше, тоже чугунную, но с длинной ручкой. Прогрела масло и вылила первый черпак теста. Оладушек расплылся ровным кругом и сразу пошел пузырями. Запах сдобного теста смешался с ароматом жареного мяса. Я подцепила край лопаткой, проверяя, чтобы снизу он стал золотистый и плотный. Перевернула. Первый оладушек, пухлый, румяный, я положила на чистую тарелку и накрыла льняным полотенцем, чтоб не остывал.

Дальше руки работали сами. Черпак, сковорода, пузыри, перевернуть. Черпак, сковорода, пузыри, перевернуть. Горка оладий росла, полотенце поднималось все выше. Гренки я сняла, выложила рядом с бужениной. Хлеб впитал жир, подсох и теперь хрустел при малейшем прикосновении. Красота.

Осталось самое приятное — ягоды. На нижней полке хладника стояла берестяная коробка с темной лесной земляникой. Мелкой, ароматной, уже чуть помятой с дороги. Я высыпала горсть в маленький ковшик, добавила ложку меда и поставила на самый краешек согревающего диска, на слабый жар. Помешивала, пока ягоды не пустили сок и не начали лопаться, превращаясь в густую темно-красную кашицу. Попробовала — кисло-сладкое, с терпкой земляничной ноткой, от которой сразу защипало язык. То, что нужно.

Последним делом — взвар. Среди сухих трав, что принес Дмитр, я опознала мяту, чабрец и листья смородины. Отломила по веточке каждой, бросила в глиняный кувшин и залила кипятком. Крышку закрыла, пусть настаивается. Потом меду добавлю, когда чуть остынет.

Стол я накрывала с непонятным самой себе удовольствием. Может, потому, что впервые за долгое время это был мой стол, в моем доме, на моей кухне. Пусть дом — развалина, а кухню отремонтировал незнакомый парень с дурным характером, но все-таки — мое.

Три тарелки. Три кружки. Оладьи горкой посередине. Рядом плошка с давлеными ягодами и маленький горшочек меда. Блюдо с подрумяненной бужениной и хрустящими гренками. Кувшин со взваром, от которого поднимался тонкий мятный пар.

Я оглядела стол, уперла руки в бока и с чувством глубокого удовлетворения кивнула. Хорошо. Даже красиво. Пожалуй, Улька выползет на запах сама, а вот хранителя чужих карманов придется искать.

К счастью, он не прятался, а чем-то гремел на втором этаже. Уже рассвело, и солнечный свет заливал все комнаты и кособокую, разбитую лестницу.

Я, аккуратно ступая, поднялась наверх. Лестница подо мной скрипела, но уже как-то по-другому — не жалобно, а скорее предупредительно, словно живая. Вторая ступенька сверху и вовсе оказалась новой, свежеструганной — белела непокрытым деревом среди своих потемневших от времени сестер.

Дмитр громил большую спальню. Из-за приоткрытой двери доносился громкий стук. Я заглянула в щель и замерла.

Комната напоминала мастерскую безумного плотника, в которой инструменты взбунтовались против хозяина. Десятка два разных предметов: доски, брусья, рейки — висели в воздухе, медленно покачиваясь. Каждый окутывало тусклое янтарное свечение. Мельчайшие опилки и древесная пыль клубились в солнечных лучах, превращая воздух в золотистый туман.

Дмитр стоял посреди этого хаоса, расставив ноги для устойчивости. С напряженной спиной и поднятыми вверх руками с растопыренными пальцами. Вот он повел правой ладонью вверх, и длинная доска послушно поднялась к потолку, развернулась, точно подгоняя себя к проему в перекрытии, и с глухим щелчком встала на место.

Я сунула голову в комнату и обнаружила, что потолок уже был сложен почти наполовину. Доски плотно прилегали друг к другу, а по стыкам медленно гасло то же янтарное свечение.

Я невольно перевела взгляд на Дмитра. Волосы у него взмокли и прилипли к вискам, на шее блестели капли пота. Рубашка потемнела на спине. Да уж, ремонт — это не завтрак приготовить.

Хранитель взмахнул левой рукой, управляя сразу тремя досками. Движения его рук напоминали работу дирижера, только вместо музыки из-под пальцев рождался дом. Каждый жест — точный, выверенный, и вслед за ним дерево двигалось, поворачивалось, находило свое место.

Не знаю, сколько я любовалась происходящим, когда в голову пришла мысль, что таращиться на вспотевшего парня из-за двери вообще-то не очень прилично.

— Там завтрак… — начала я, толкнув дверь.

И тут же втянула голову в плечи.

На меня обрушился грохот, словно кто-то опрокинул телегу с дровами. Все левитирующие предметы разом рухнули на пол. Доска задела плечо Дмитра, молоток угодил ему по ноге, а круглое длинное бревно прокатилось через всю комнату и замерло рядом со мной, намекая, что мне здесь не рады.

— …Готов, — договорила я совсем шепотом.

Дмитр бросил на меня сердитый взгляд. Осмотрел плечо. Фыркнул что-то неразборчивое. Я думала, он вытолкает меня за дверь, но вместо этого он первым пошел на выход.

На кухне уже уплетала оладьи Улька. Дмитр хмуро прошел мимо нее к хладнику. Достал оттуда мешок с замороженной фасолью и положил его себе на плечо. А потом уселся за стол и выгреб на тарелку почти всю ветчину.

Мы с Улькой переглянулись и поспешили скрыть улыбки.

Я взяла последний кусок ветчины и гренку. Села. И сказала:

— Меня зовут Олеся. Это моя младшая сестра, Ульяна. Мы приехали из столицы, а там жили в приюте святой Марии. Никакого наследства мы не ждали, так что совершенно не знаем, что с ним делать.

Дмитр поднял на меня угрюмый взгляд. Дожевал ветчину и сказал:

— Я помогу.

— Будешь нашим братом? — звонко предложила Улька.

— Твоим — точно буду. — Взгляд хранителя чуть потеплел. — А вот ей, — он ткнул в мою сторону вилкой, — придется еще поработать над собой. ДО братания.

Глава 3. Предназначение

Посуду после завтрака кинулась мыть Улька.

Дмитр сидел за столом, подперев щеку кулаком, и глядел на нее, будто хотел сказать: как прекрасно смотреть на то, как работает другой человек.

Фасоль на его плече потекла, но неудобства от этого Дмитр не выказывал. Вздохнув, я сама сняла мешочек и отнесла в раковину: пусть размораживается, суп приготовлю. А на лужу у стула бросила тряпку.

— Не ожидал, что вы совсем ничего не знаете, — сказал Дмитр, когда я, налив себе вторую чашку взвара, уселась напротив него. — Но зато стало понятно, почему привязки с домом не случилось, когда вы в него зашли.

— Привязки? — встрепенулась Улька, повернувшись к нам. — Это как?

— Понимаешь, сестра… — чуть насмешливо протянул Дмитр. — Это не просто дом. Это дом-предназначение.

Улька всплеснула мокрыми руками, забрызгав все вокруг водой и мыльной пеной, но даже не заметила этого.

— Как это — предназначение? — спросила она.

На истории магии нам рассказывали о таких домах, но я мало что запомнила. Они были настолько редким явлением, сотворенным сильными волшебниками, что я и не предполагала когда-либо в принципе увидеть подобный дом. Что уж говорить о том, чтобы получить его в наследство.

От Улькиного вопроса Дмитр погрустнел еще сильнее, провел ладонью по волосам, ероша их.

— Дом-предназначение — это дом, созданный для какой-то одной-единственной функции. И чтобы привязка с таким домом состоялась, хозяйка должна не просто владеть им по документам. Она должна сознательно согласиться принять функцию такого дома, согласиться взять на себя обязательства выполнять ее.

— Прекрасно, — вырвалось у меня.

— А какая функция у этого дома? — Улька отставила мокрую тарелку в сторону и подсела к столу.

— Он уникальный, — окончательно сник Дмитр.

— То есть его функция никому не нужна, я ведь правильно понимаю? — спросила я.

Ну конечно! Как можно было поверить в то, что нам достался подарок! Это всего лишь очередная обуза, и, видимо, придется сейчас быстрее решать, что с ней делать.

Дом, словно уловив мое настроение, грустно вздохнул. Улька почувствовала это и пнула меня под столом ногой.

— То, для чего предназначен этот дом, действительно в Руссии не распространено, — сказал после длительной паузы Дмитр. — Но ваша тетушка, Анна Петровна, вместе с моим отцом были в других мирах и видели, как популярно это там… В общем, отец создал этот дом для Анны Петровны.

— Ты сын нашей тетушки? — спросила я, с интересом разглядывая Дмитра.

Ни одной черточки, которая бы выдавала в нем родство с нами, в лице хранителя не было.

— Нет, — покачал он головой. — Мой отец был вдовцом, когда встретил Анну. Он умер от магического истощения почти сразу, как сделал этот дом. Не понял, что создание предназначения забирает больше сил, чем обычная магия. А Анна после его смерти решила, что ей больно оставаться тут без него, и уехала. Поэтому дом на долгие годы остался без хозяйки.

— Наша тетка бросила тебя одного? — прошептала Улька.

— Выбора не было, — равнодушно ответил Дмитр. — Я пытался помочь отцу, когда ему стало плохо, и вмешался своей магией в плетение предназначения. Дом принял меня и привязал к карману. Я не могу покинуть это место, из кармана могу попасть лишь сюда, ну еще немного пройтись по улице, например, сходить к булочнику. Дальше поводок натягивается.

— Сколько тебе было лет, когда это случилось? — продолжала допрашивать Улька.

Мне эти вопросы казались бестактными, но Дмитру, наверное, стоило выговориться. Рассказать кому-то свою историю. В конце концов, не захочет отвечать, так и скажет.

— Восемь, — помедлив, ответил Дмитр.

— А мне четыре, когда умерли родители, — поделилась Улька. — Но у меня была вот она, хоть и вредная, но сестра. И жили мы в приюте, где о нас заботились. А ты, получается, жил один?

— Анна какое-то время оставалась со мной. Но не в доме, а в кармане.

— А сейчас тебе сколько? — продолжала допрос Улька.

— Двадцать шесть. Я большой мальчик, сестренка. — Дмитр ухмыльнулся и подмигнул ей. — Жалеть меня не надо.

— А мне двенадцать, — задрав нос, сообщила Улька. — А Олесе двадцать один.

— Ясно. — Дмитр посмотрел на меня в упор. — Тебе нужно решить, что делать с домом. Я смогу его отремонтировать, но полноценно дух проснется только после того, как произойдет привязка.

— Так в чем предназначение этого дома? — спросила я.

— Это кофейная лавка, — сказал Дмитр.

И я захохотала. Ну точно, злая насмешка судьбы. Кофейная лавка!

Аж слезы выступили на глаза. Кому в Руссии нужна кофейная лавка? Этот странный горький напиток привозили ко двору. Родители еще были живы, и мне удалось попробовать глоток — лютая гадость, и, естественно, у нас он не прижился.

— Мой отец и Анна верили в это предназначение. Они пробовали кофе в других мирах и привезли книгу с рецептами разных кофейных напитков. Правда, Анна говорила, что использовать эти рецепты не обязательно, магия дома подскажет, какие ингредиенты подойдут, но как букварь для начинающих книга вполне сгодится.

Я с трудом заставила себя перестать смеяться, стерла рукавом слезы с лица. Как же мне было себя жалко! Мы с Улькой снова оказались у разбитого корыта.

— Я ничего не знаю про кофе, Дмитр, кроме того, что это — полнейшая гадость, которая не прижилась в Руссии. Мне очень жаль, правда. Но я не смогу взять на себя такое предназначение.

— Олеся! — всплеснула руками Улька, вскакивая. — Ты что?! Мы не можем бросить тут Дмитра одного! И дом бросить не можем. Мы все сироты, а главное правило сирот какое? Объединиться!

— Уля, кофе в Руссии не продается. На что мы будем жить? Нам нужна еда, одежда, образование для тебя!

— Не нужно мне никакое образование, — надулась Улька. — А еду нам Дмитр принесет, да ведь?

Она с надеждой уставилась на хранителя.

— Уль… — Я покачала головой.

— Понятно. — Дмитр встал, стукнул себя ладонями по бедрам. — Дом я вам все-таки отремонтирую, живите.

Он ушел, и уже через минуту сверху раздался стук.

— Мы должны взять дом себе, — с нажимом произнесла Улька. — Он нуждается в нас! Так рад нам! Олеся, ты не можешь его бросить.

— Иди сюда. — Я встала и вытянула руки, чтобы обнять сестренку. — Уля, ты же понимаешь, что всех спасти нельзя?

Она сжалась в комочек в моих объятиях, а мне подумалось: какая она еще маленькая и хрупкая.

— Сейчас нам нужно спасти себя, — сказала я, обнимая ее крепче. — А когда сможем твердо стоять на ногах, тогда подумаем про дом и его предназначение.

Улька всхлипнула, вывернулась из объятий и вернулась к раковине мыть посуду.

А потом сбежала из кухни и, судя по скрипу лестницы, пошла к Дмитру.

Я допила взвар и оглядела кухню. Предназначения предназначениями, но нам нужен обед и ужин. Да и про завтрак можно подумать заранее.

Фасоль уже таяла в раковине, что же выбрать еще?

От разговора с Дмитром и Улькиных всхлипов внутри все перекрутилось в тугой узел, готовка хоть немного отвлечет от грустных размышлений.

Я заглянула в хладник, обозрела тяжеленный кусок говядины на кости, рядом с которым лежал еще один, поменьше, темно-красный на срезе. Морковь, лук, пара бледных крепеньких реп. Пучок укропа, уже чуть привядший. Яйца, молоко, масло. Крупы в шкафчике — гречка и пшено. Мука.

Я прикрыла дверцу хладника, прислонилась к нему спиной и уставилась в потолок. Итак. Фасоль уже оттаивает. Суп сделаю на говяжьей кости, с морковью и луком. Дело это не быстрое, одну только кость надо вываривать часа полтора, не меньше, зато и варится она сама по себе. Вот и поставлю ее первым делом. Хлеба нормального нет, и денег, чтобы его купить, жалко, но есть же мука, напеку лепешек. Быстро, просто и к супу то, что надо.

На ужин пусть будет тушеное мясо: на него пойдет кусок без кости. Его надо будет обжарить, сложить в горшок с репой и морковью, залить и оставить в духовке до вечера. К вечеру мясо размякнет, овощи напитаются соком, и получится густое ароматное варево. Лепешки и сюда прекрасно подойдут.

А на завтра сделаю заливной пирог. Яйца, укроп, сметана есть. Тесто сделать просто, а остывший он будет даже вкуснее, чем горячий. Останется порезать, и завтрак готов без возни.

Я оттолкнулась от хладника, закатала рукава и потянулась за кастрюлей.

Ополоснула кость, положила в большую чугунную кастрюлю, которую обнаружила в нижнем шкафу. Залила холодной водой доверху и поставила на дальний диск. Коснулась плиты ладонью, и голубая нить уже привычно обежала край. Я провела пальцем вдоль диска, убавляя жар, пока свечение не стало едва заметным. Пусть закипает медленно, спешить некуда.

Пока вода нагревалась, я почистила морковь и луковицу. Нож оказался острый до неприличия, полоснул морковку так, что она хрустнула и развалилась ровно надвое. Одну морковину и половину луковицы я отложила целиком — пойдут в бульон. Остальное нарезала: морковь — кружочками, лук — мелко. Это понадобится потом, когда мясо сварится.

Вода в кастрюле наконец закипела, и я сунула в кастрюлю кость. Подождала, пока на поверхности не появится серая рыхлая пена, сняла ее и выбросила в раковину. Подождала. Сняла еще. И еще. Как только бульон посветлел, бросила целую морковку, половинку луковицы для цвета прямо в шелухе, лавровый лист, пару горошин перца и накрыла крышкой, оставив щель в палец.

Все. Теперь часа полтора можно о бульоне не вспоминать.

Я переключилась на мясо для ужина. Вымыла кусок без кости, крупно нарезала. Если делать мельче, то мясо к вечеру развалится в кашу, а хотелось, чтобы оно оставалось мягкими кусками.

Разогрела чугунную сковороду, на которой утром жарила буженину, плеснула на нее масла. Когда оно пошло легким дымком, выложила мясо.

Обжаривала не торопясь, переворачивая каждый кусочек, пока не возьмется со всех сторон плотной темной корочкой. Не для вкуса даже, а чтобы сок внутри остался и не вытек при тушении.

Обжаренные куски переложила в глиняный пузатый горшок, с маленькими ручками по бокам. Следом в сковороду, в оставшийся от мяса жир, высыпала нарезанный лук. Он сразу зашкварчал, впитывая все, что осталось на чугуне: мясной сок, масло, пригоревшие крупинки. Я помешивала его, пока он не обмяк и не начал золотиться. Добавила морковные кружочки, перемешала. Подержала еще минуты три, пока морковь не стала чуть мягче.

Репу я чистила, снова вернувшись мыслями к нашей ситуации. Нет, ну надо же, кофейная лавка! В Руссии. Нас трое: я, ребенок и парень, привязанный к дому магическим поводком. И мы, значит, должны торговать горьким пойлом, которое никому не нужно. Блестящий план, тетушка Анна. Просто блестящий. Сама-то сбежала от этого дома…

Репа под ножом разлеталась на ровные кубики. Я ссыпала их в горшок к мясу, туда же отправила лук с морковью, бросила веточку чабреца, посолила, залила горячей водой — не до краев, а чтобы мясо было прикрыто. Накрыла крышкой и сунула в духовку.

С духовкой пришлось повозиться, она отозвалась не сразу. Я положила ладонь на дверцу, подождала. Ничего. Положила обе ладони, слегка подтолкнула магией. Внутри что-то щелкнуло, и по контуру дверцы побежала все та же голубая нить, только тоньше и бледнее. Я приоткрыла дверцу, и изнутри сразу потянуло сухим теплом. Задвинула горшок поглубже и мысленно попросила духовку не усердствовать. Не знаю, поняла ли она, но вроде нить чуть померкла. Будем считать, что поняла.

Так. Суп варится. Мясо томится. Руки свободны, голова — нет.

Лепешки. Они займут и руки, и голову, потому что тесто мне дается сложнее.

Я высыпала муку горкой прямо на новый, приятно прохладный стол. Сделала в горке углубление, вбила в него яйцо, плеснула молока, бросила щепотку соли и кусочек масла. Начала замешивать, сгребая муку с краев к центру.

Вообще-то тесто для лепешек, конечно, простое, послушное. Не то что дрожжевое, с которым как с капризным ребенком: и теплое место ему найди, и не трогай. Здесь все просто: месишь — получаешь. Я мяла его, складывала, снова мяла. Под ладонями оно становилось все более упругим, а когда перестало липнуть и стало пружинить под пальцами, я разделила его на шесть частей и раскатала каждую в круглую лепешку толщиной в мизинец. Сковороду разогрела сухую без масла. Лепешка легла на чугун и почти сразу начала вздуваться пузырями. Я ее перевернула. Улыбнулась светло-коричневым, как веснушки, пятнам. Готовую лепешку выложила на тарелку, накрыла ее полотенцем и взялась за следующую.

Шесть лепешек. Хватит на обед и ужин.

Теперь можно и пирог сделать.

Четыре яйца я сварила в маленьком ковшике. Пока они булькали, приготовила заливку: два яйца разбила в миску, бросила туда ложку сметаны, муки и щепотку соли. Размешала до текучего, чуть гуще блинного, состояния. Вареные яйца остудила под холодной водой, почистила, нарезала кружочками. Укроп покрошила мелко, растерла в пальцах — сразу пахнуло летом и огородом.

Нашла жестяную форму, смазала маслом. Выложила дно яичными кружочками, присыпала укропом, залила тестом. Поверхность разровняла ложкой и отправила в духовку, подвинув горшок с мясом. Пирогу много не надо — поднимется, зарумянится, и готово.

Я вытерла руки, оперлась о край стола и прислушалась. Наверху стучал Дмитр — ритмично, размеренно, будто метроном. В кастрюле побулькивал бульон, наполняя кухню густым мясным духом. Из духовки тянуло укропом и топленым жиром. Красота!

Суп пора было заканчивать. Я подняла крышку. Бульон был прозрачным, золотистым. Я вытащила разварившуюся морковку и луковицу, без жалости их выбросила. Мясо сняла с кости, разобрала на волокна и вернула в кастрюлю, а кость тоже выбросила. Фасоль к этому времени полностью оттаяла — я промыла ее и высыпала в бульон. Следом — нарезанную утром морковь. Подождала минут десять, пока морковь не стала мягкой, попробовала бульон. Соль, перец. Еще соль. Вот теперь хорошо: густой, наваристый, с разваренными фасолинами и кусочками мяса.

Я налила остатки утреннего взвара в кружку, села за стол и обхватила кружку ладонями. В кухне уютно пахло едой. За окном по улице прогрохотала телега. Со второго этажа доносился негромкий Улькин голос — видимо, она болтала с Дмитром, пока тот работал.

За все время, что я крутилась на кухне, я не поменяла решение. Принять предназначение мы с сестрой сейчас никак не могли. Наверное, можно попробовать найти покупателя на этот дом. Возможно, кому-то авантюра с кофейной лавкой придется по вкусу.

На лестнице раздался топот, и Улька почти ввалилась в кухню.

— Ух, как пахнет! — обрадовалась она и громко заорала: — Дмитр, иди обедать!

Ели мы молча. После обеда я планировала прогуляться по улице, познакомиться с соседями и, может быть, дать объявление о продаже дома. Но Дмитр после того, как отнес свою посуду в раковину, внезапно предложил:

— Хотите, карман покажу?

— Конечно! — взвизгнула Улька.

— Олеся? — Дмитр выжидательно смотрел на меня.

— Покажи, — после небольшой паузы согласилась я. Когда еще удастся посмотреть на такую магию вживую? — Но на мое решение это никак не повлияет.

Улька вздохнула, Дмитр грустно улыбнулся и кивнул в сторону двери, ведущей во внутренний двор.

— Смотрите, девочки, — сказал он, — если просто открыть дверь, то у вас тут садик, я укроп посадил, петрушку, лук и морковь.

Дмитр распахнул дверь, показывая небольшой огородик и скамейку у забора.

— А если вы активируете вот это плетение, — он снова закрыл дверь, провел рукой напротив ручки, и она вспыхнула ярким зеленым светом, — то попадете в карман.

Он толкнул дверь, шагнул наружу и пригласил нас следовать за собой. Но даже еще не выйдя за порог, мы с Улькой ахнули и замерли, не веря своим глазам.

Глава 4. Карман

Прямо от двери вниз сбегал пологий склон холма, и везде, куда хватало глаз, тянулись ровные ряды невысоких темно-зеленых кустов. Они покрывали холм сплошь, как стежки на покрывале, спускались к подножию, взбегали на соседний склон, перетекали на следующий — и так до самого горизонта, где холмы один за другим таяли в золотистой вечерней дымке.

Солнце садилось. Огромное, оранжево-красное, оно висело низко над дальней грядой холмов и заливало все вокруг тяжелым медовым светом. В низинах между склонами стелился туман, невесомый, шелковистый, насквозь прошитый закатными лучами. Он путался в рядах кустов, обтекал редкие высокие деревья с раскидистыми кронами и тянулся вверх ленивыми золотистыми языками, отчего казалось, что холмы дышат.

— Тут вечер, — прошептала Улька.

— Карман живет по своему времени, — кивнул Дмитр, уже спустившийся с невысокого, в две ступеньки, крыльца на утоптанную тропинку.

— Это все… кофе? — Я обвела рукой горизонт.

— Кофе, — подтвердил он.

Вокруг стояла такая тишина, что я слышала собственное дыхание. Ни ветра, ни птиц, лишь далекий, едва уловимый стрекот каких-то здешних насекомых.

Улька первой скатилась с крыльца, подбежала к ближайшему кусту и присела перед ним на корточки.

— Олеся, потрогай!

Я спустилась, подошла. Листья у кофейных кустов оказались плотные, кожистые, с глянцевым блеском, словно натертые воском. По краям они были чуть волнистые, с заостренным кончиком. Я провела пальцем по листу, удивляясь, какой он гладкий.

— А тут ягоды! — Улька раздвинула ветки, и я увидела грозди мелких плодов, без всяких плодоножек, плотно сидящих прямо на ветке. Одни зеленые, твердые, другие розоватые. Третьи уже ярко-красные, размером с некрупную вишню, только вытянутые.

— Внутри каждой ягоды два зерна, — сказал Дмитр, подойдя к нам. — Их сушат, обжаривают, мелют и заваривают.

Я выпрямилась, огляделась.

Масштаб не укладывался в голове. Ряды кустов уходили во все стороны. Между ними виднелась рыжая рыхлая земля и ни единого сорняка, куда хватало глаз. Кое-где среди кофейных рядов поднимались высокие деревья с тонкими стволами и широкими кронами, дающими ажурную, подвижную тень.

— Притеняющие, — пояснил Дмитр, перехватив мой взгляд. — Кофе не любит прямое солнце, ему нужен рассеянный свет.

Я посмотрела на него. Потом снова на плантацию. Потом опять на него.

— Ты один все это?..

— А чем еще на привязи заниматься?

Дмитр усмехнулся. Сорвал красную ягоду, размял в пальцах. Под тонкой кожицей показалась светлая, кисловато пахнущая мякоть, а внутри — два зеленоватых зерна, прижатых друг к другу плоскими сторонами.

— Плантация почти постоянно дает урожай. Ягоды зреют не одновременно, поэтому собирать приходится регулярно.

Я представила, как один человек обходит эти бесконечные ряды, обирая ягоду за ягодой. Скулы свело от одной мысли.

— Пойдемте. — Дмитр бросил шкурку ягоды под куст и двинулся вниз по тропинке. — Покажу, где обработка.

Улька рванула за ним. Я пошла следом. Нет, одному человеку со всем этим не справиться, выходит, есть какой-то секрет?

Вблизи было особенно заметно, насколько ухоженна плантация. Ветки подрезаны, нижние побеги убраны, земля вокруг каждого куста взрыхлена. Кто-то бывал тут каждый день. И этот кто-то — один-единственный человек, который шел сейчас впереди нас, засунув руки в карманы? Не верю!

Тропинка вывела к небольшому каменному строению у подножия холма. Одноэтажное, с черепичной крышей и широким навесом, под которым стояли длинные деревянные столы с бортиками. На столах, разложенные тонким слоем, сохли кофейные зерна — бледно-зеленые, очищенные от мякоти.

Рядом, на каменном помосте, выстроились холщовые мешки, набитые доверху и перевязанные бечевой.

— Сорок три мешка, — сказал Дмитр, не дожидаясь вопроса. — Под плетением стазиса, так что зерно свежее. Можно обжаривать и варить кофе.

Он подошел к ближайшему мешку, провел рукой, снимая стазис, и развязал горловину, зачерпнул ладонью. Зерна посыпались обратно с сухим шуршащим звуком. Серо-зеленые, матовые, шершавые на вид — совсем не то, что я ожидала увидеть. Пахли они тоже странно, похоже на недосушенный горох.

— Можно? — Я протянула руку.

Дмитр высыпал мне на ладонь горсть.

— И что дальше с ними делать? — спросила я, разглядывая продольные бороздки на зернышках.

— Жарить. — Дмитр широко улыбнулся и поиграл бровями. — И это целое искусство! Потому что жарить их можно по-разному.

— Расскажи. — Улька дернула его за рукав.

Дмитр присел на край каменного помоста, похлопал ладонью рядом с собой, приглашая присоединиться. Улька тут же плюхнулась справа от него, подобрав ноги. Я устроилась на мешке напротив, пересыпая зерна из ладони в ладонь.

— Ну вот смотри, Ульяна. Зерно, которое держит твоя сестра, сырое, зеленое. Настоящий кофе из такого не получится, вся магия начинается, когда его бросаешь на раскаленную сковороду.

— На сковороду? — переспросила я. — Не в печь?

— На сковороду, — подтвердил Дмитр. — Чугунную, с толстым дном и без масла. Кофе жарится всухую, как семечки. И сковорода должна быть чистой: зерно впитывает любой чужой запах — пожарила вчера лук, а сегодня кофе будет луковый.

Улька прыснула.

— Сначала нужно секунд пятнадцать прокалить сковородку. Затем насыпаешь зерна тонким слоем, в два-три зерна толщиной. Насыплешь больше — нижние сгорят, верхние останутся сырыми. Дальше начинаешь непрерывно мешать деревянной лопаткой. Вообще непрерывно. Ни одно зерно не должно лежать на одном месте дольше секунды.

— Серьезно? — Я подняла бровь. — Ни на секунду не отвлечься?

— Ни на секунду. Отвернешься — и все, нижний слой подгорит.

Почему-то это вызвало у нас с Улькой приступ смеха.

— Ничего смешного, — фыркнул Дмитр. — Первые минут пять-семь ничего интересного происходить не будет, зерна будут просто сохнуть. Из зеленых они станут желтоватыми, бледными. А потом зерно начинает трещать!

— Трещать? — Улька подалась вперед.

— Трещать. Громко, как будто кто-то щелкает орехи. Это внутри зерна давление разрывает стенки. И резко изменится запах: травяной начнет исчезать, вместо него появится настоящий кофейный дух. Вот с этого момента, — Дмитр ткнул в Ульку пальцем, — начинается обжарка. Все, что до, — подготовка.

Солнце катилось к горизонту, длинные тени от деревьев ложились поперек тропинки. Дмитр щурился от косых лучей, и вокруг его глаз собирались тонкие, совсем не по возрасту, морщинки. Почему-то захотелось разгладить их, и я отвернулась. Дмитр определенно вызывал симпатию, но привязываться к нему нельзя. У нас с сестрой свой путь.

— И вот это самый важный момент за все время обжарки, — продолжал он, задрав вверх указательный палец. — Ты решаешь, какой кофе хочешь получить.

— Что значит — какой? — спросила Улька. — Он тут один, вот этот.

— Один, да не один, — ухмыльнулся Дмитр. — Например, ты можешь снять зерна сразу после начала треска. Зерно у тебя будет светло-коричневое, сухое, без блеска. Такая обжарка называется светлой. Кофе из нее кислый — не противно-кислый, а… — Он пощелкал пальцами, подбирая слово. — Ягодный. Фруктовый. Как будто откусила недозрелое яблоко, только приятнее.

— Зачем такой? — не поняла Улька.

— В светлой обжарке сохраняется больше кислот, а степень карамелизации зерна слабее, поэтому вкус раскрывается ярче. Но при этом напиток получается менее плотным и в нем чувствуются отчетливые фруктово-ягодные нотки.

— Серьезно? — Улька очень удивленно смотрела на Дмитра широко открытыми глазами.

А ведь ей кофе не доводилось пробовать, не знает она, какая это гадость… Как кофе может быть с какими-то там фруктовыми оттенками? Похоже, привирает наш хранитель.

— Есть еще один вариант, — продолжил рассказывать Дмитр. — Ты можешь подождать минуту-две после первого треска, тогда зерно потемнеет, станет коричневым и слегка блестящим. Это масло начинает выступать на поверхность. Такую обжарку называют средней. Кислинка никуда не денется, но к ней добавится и немного сладких нот. Карамель, орехи, мед.

Я хмыкнула. Точно врет. Никакой карамели в этой ужасно горькой гадости не чувствовалось, я же пила!

— И есть еще один вариант, — словно открывая страшную тайну, чуть понизив голос, произнес Дмитр. — Ждешь еще. Зерно темнеет, поверхность становится маслянистой, блестит, как мокрая. И тут будет второй треск. Тише первого, суше. Если первый — это «щелк», то второй — «хруст». Потрескивание такое, мелкое. — Он покрутил пальцами, изображая звук. — Это называется темная обжарка. Горечь, дым, шоколад. Кислинки уже почти не останется.

— Вот это больше похоже на то, что я себе представляла, — пробормотала я. — Горечь, это точно про кофе.

— Угу. Только осторожно — от второго треска до угля полшага. Зерно теряет пятую часть веса, масло выходит наружу, и, если замешкалась — все, можно выкидывать, причем, скорее всего, и сковородку тоже.

— А дымит сильно? — спросила я, вспоминая не очень приятный кофейный запах.

Дмитр расхохотался. Откинулся назад, уперся ладонями в мешок и смеялся так, что Улька начала озадаченно переводить взгляд с него на меня.

— Дымит, — выдавил он наконец, утирая глаза. — Еще как дымит. Окна заранее открывай настежь, и все равно провоняет всю кухню. И шелуха будет лететь во все стороны. Найдешь ее потом в самых неожиданных местах. В волосах. За шиворотом. В солонке.

Улька захихикала.

— А еще, — Дмитр посерьезнел, — первые партии у тебя выйдут пятнистыми. Где-то темнее, где-то светлее. На сковороде жар неравномерный — снизу горячо, сверху холоднее. Как ни мешай, идеально не получится. Это нормально. Вкус все равно будет. Просто не такой ровный, как если бы…

Он осекся.

— Как если бы что? — Я подняла голову.

— Как если бы обжаривал маг-огневик, который чувствует температуру, — сказал он.

В его голосе мелькнуло сожаление. Я удивленно вскинула брови.

— К дому прибивалась огневичка, — признался Дмитр. — Я разрешил ей пожить, пока нет хозяйки, и мы вместе жарили зерна.

— И где же она?

— Уехала, — равнодушно бросил Дмитр, а мы с Улькой переглянулись. Очевидно, развивать эту тему у нашего хранителя желания не было.

— В общем, когда обжарила до желаемого состояния, зерна скидываешь на металлический противень и мешаешь лопаткой, пока не остынут. — Дмитр выпрямился, встряхнулся, словно отгоняя от себя минутную слабость. — Если оставишь на горячей сковороде, зерна дожарятся сами: чугун долго держит тепло.

— А потом можно молоть и варить? — нетерпеливо спросила Улька.

— Нет. Потом зерна лежат. Часов пять, можно дольше. Сохнут, отдыхают. Выделяют газ после обжарки, а если сразу помолоть и заварить, вкус будет резкий, неприятный. Дай зерну отдышаться.

— Пять часов, — повторила я. — То есть утром пожарила — к вечеру готово.

— Именно. Или вечером пожарила, а утром у тебя свежайший кофе. — Дмитр поднялся, отряхнул штаны. — И хранить обжаренное зерно можно дней семь, не больше. Потом выдыхается. Так что жаришь понемногу, но часто.

Пару горстей за раз. Сковорода, лопатка, пятнадцать минут непрерывного помешивания. Окна настежь. Дым столбом. Шелуха в волосах. И так — каждый день.

— А ведь кроме обжарки их надо еще и молоть, и варить, — медленно проговорила я.

— Верно, — кивнул Дмитр. — Но сначала — обжарка. Без нее зерно просто горох.

Улька вскочила, подбежала к мешку, зачерпнула горсть зерен и понюхала.

— Горох и есть, — подтвердила она и чихнула от пыли.

Солнце почти село. Холмы из золотых стали лиловыми, и туман в низинах сгустился, укутывая ряды кустов мягкой молочной пеленой. Неправдоподобно красиво для места, которое пряталось за дверью в коридоре разрушенного дома на торговой улице Переславль-Града.

— Дмитр, — сказала я, глядя на темнеющие холмы. — А ты ведь любишь кофе, да? И какая обжарка тебе нравится?

Он помолчал. Потом негромко ответил:

— Средняя. Чтобы и кислинка, и сладость. Все сразу.

И почему-то мне показалось, что он говорил не только про кофе.

— Идемте домой? — спросила Улька. — Тут скоро совсем стемнеет, дорогу не найдем.

— Вот еще дорогу искать не хватало, — фыркнул Дмитр.

Он щелкнул пальцами. Звук получился неожиданно громким, мне показалось, что эхо разнесло его по всем холмам в округе. Пару секунд ничего не происходило, и вдруг земля между кустами засверкала: из-под корней, из трещин в почве, из самой травы потянулась вверх мерцающая пыльца, словно кто-то растер в ступке лунный свет, подмешал к нему янтарь и чихнул на него. Крохотные искры плыли в воздухе, кружились, сталкивались друг с другом и разлетались, оставляя за собой тонкие тающие дорожки.

— Ух ты! — Улька с удивлением вертела головой.

Пыльца поднялась примерно до уровня колен, загустела и стала собираться в яркие полосы, которые еще через несколько мгновений сложились в границы тропинок: вот дорожка до дома, вот те, что идут между рядами кофейных кустов. Светящиеся ленты мягко пульсировали, и от них, как от нагретого солнцем камня, шло ровное тепло.

— Очень красиво, — согласилась я.

Дмитр прошептал что-то себе под нос, причудливым образом сложил пальцы на левой руке,

и небо над нами куда-то понеслось.

Сумерки схлопнулись в секунду. Закат на горизонте полыхнул оранжевым и разом погас, темнота упала на плантацию, как задернутый занавес. Следом небо прочертили тонкие, будто кто-то расцарапал темный свод раскаленными иглами, золотые штрихи, один за другим, быстрее и быстрее. Небо превратилось в исчерканный светом купол — дуги, полукружья, длинные изогнутые росчерки, все куда-то летело, кружилось, и казалось, что это не звезды движутся, а мы стоим внутри огромного волчка, который кто-то раскрутил изо всех сил.

Улька ахнула и вцепилась мне в руку. А я и сама забыла, как дышать.

Небо расчерчивалось и гасло, и снова расчерчивалось — день догонял ночь, ночь проглатывала день. Горизонт мигал: бледно-розовый, синий, черный, снова розовый. Солнце выныривало и тут же тонуло, как камень-блинчик по воде, раз, два, пять, десять прыжков. Тени от кофейных кустов метались по земле обезумевшими стрелками. А потом Дмитр опустил руку, и все разом остановилось.

Тишина ударила по ушам. Звездные черточки замерли, вздрогнули и рассыпались. Каждый росчерк распался на отдельные искры, и искры эти застыли, повиснув в черноте, как брошенная на бархат соль. Небо стало бездонным, огромным. Звезд оказалось столько, что между ними не осталось темноты, а над нами раскинулся невозможно яркий ковер от горизонта до горизонта.

Такого неба я не видела никогда. Ни в столице, ни в дороге, ни даже в самые ясные ночи, когда мы с Улькой тайком залезали на крышу приюта. Там звезды казались редкими гвоздиками, вбитыми в потолок. Здесь — сахарной пудрой, просыпанной чьей-то щедрой рукой.

— Десять суток, — буднично сказал Дмитр. — А снаружи все еще обед и нам надо сегодня доделать вторую спальню.

Улька молчала. Я покосилась на нее. Она с открытым ртом разглядывала небо, и глаза ее блестели, словно две упавшие звезды.

— Дмитр, — сказала я тихо, — а можно так и оставить?

— Что оставить?

— Небо. Такое. Навсегда.

Он усмехнулся.

— Оно тут каждую ночь такое, Олеся. Просто раньше некому было смотреть.

Глава 5. Ночные эксперименты

Вторую спальню Дмитр действительно закончил к вечеру, а дом обставил ее для Ульки. Если комната, которую Дмитр делал для меня, выглядела безликой: ровные, выкрашенные неброской светло-зеленой краской стены, однотонные льняные занавески, простая, но добротная кровать с невысокой спинкой из светлой березы, платяной шкаф, стул и маленький столик у окна, то спальня Ульки заставила меня остановиться на пороге и пару раз моргнуть.

Дом, похоже, воспринял мою сестру буквально.

Стены он оклеил яркими, васильково-синими бумажными обоями с рассыпанными по ним белыми и золотистыми цветочками. Обои выглядели так, будто кто-то швырнул горсть полевых ромашек в летнее небо и они там застыли.

Невысокая кровать стояла у дальней стены. Ее украшало изголовье из темного ореха, в котором кто-то (дом? духи резных дел мастеров?) вырезал переплетение ветвей с мелкими листочками. Так тонко, что хотелось провести пальцем по линиям, проверить, не отломится ли лист. Над кроватью свисал полог из небеленого кружева, невесомый и чуть желтоватый.

Подушки, три штуки (зачем одному ребенку три подушки?!), горкой лежали у изголовья. Две обычные, в полотняных наволочках, а третья, маленькая, круглая, обтянута лоскутом с вышитым рыжим котом. Кот сидел, задрав хвост, и смотрел одним глазом с таким самодовольством, словно именно он здесь хозяин.

Я хмыкнула.

У окна, как и в моей комнате, стоял столик, только поменьше и с гнутыми ножками. На нем — жестяной подсвечник, выкрашенный в белый, и берестяная шкатулка. Пустая: я проверила. Рядом — стул с мягким сиденьем, обтянутым тканью в цвет стен, той же васильковой синевы.

В углу, где в моей комнате стоял просто шкаф, у Ульки расположился низенький комод из светлого дерева. Над комодом висела полка, тоже светлая, пахнущая свежей стружкой. Пока пустая, но Улька определенно ее быстро заставит. Где-нибудь найдет фарфоровую фигурку, или камушек с дыркой подвернется на дороге, или стеклянный пузырек необычной формы. Улька набьет ее доверху за неделю, это уж точно.

У меня пол был голым, а тут его укрывал тканый полосатый коврик в тех же синих и золотистых тонах.

Занавески были легкие, из хлопковой ткани в мелкую клетку, подхваченные по бокам льняными лентами. Ветер из приоткрытого окна шевелил их, и по стенам бегали косые солнечные полоски.

Я постояла посреди этой комнаты, сунув руки в карманы. Покосилась на вышитого кота. Кот ответил мне все тем же самодовольным взглядом.

В моей спальне стены, значит, зеленые. Мебель — «простая, но добротная». Ни тебе кота, ни кружева, ни полосатого коврика.

Обидно не было. Ну, почти.

— Олеся! — завопила снизу Улька. — Я есть хочу! Ты где?

— Наверху! — крикнула я. — Поднимайся, посмотри свою комнату!

Топот по лестнице оповестил о скором приближении урагана по имени Ульяна. Улька ворвалась, толкнув меня плечом, и замерла.

Секунды на две, не больше.

— А-а-а-а! — Улька бросилась на кровать, утонула в подушках, схватила круглую с котом и прижала к груди. — Олеся! У меня никогда! Ни-ког-да не было ничего такого замечательного, как эта комната!

Она вскочила и заметалась от стены к стене, открыла шкатулку, заглянула в шкаф, потрогала обои, погладила коврик, выглянула в окно и снова рухнула на кровать.

— Я никуда отсюда не уйду. Никогда. Даже замуж.

— Посмотрим, — усмехнулась я. — А пока пошли ужинать.

Улька чмокнула вышитого кота в нос и нехотя сползла с кровати. У двери обернулась и сказала тихо, серьезно, совсем не по-детски:

— Спасибо, дом.

Стены чуть вздохнули теплым, сонным вздохом, как довольный зверь, которого почесали за ухом. Улька улыбнулась и выбежала на лестницу, а я задержалась, положив ладонь на дверной косяк.

— А мне, значит, светло-зеленое? — пробормотала я.

Дом промолчал. Я хмыкнула и пошла вниз.

Дмитр уже сидел за столом. Вид у него был усталый.

— Может, тебе на пару дней вернуться в карман, отдохнуть? — спросила я, ставя перед ним тарелку с грибным супом.

Вторым блюдом в духовке томилась гречневая каша с луком, ее я собиралась подать после супа.

— Выгоняешь? — грустно спросил Дмитр.

— Нет. Просто ты выглядишь уставшим, — ответила я.

— Если ты не возражаешь, я бы переночевал у вас. На первом этаже, там есть диван. Мне нужно до конца расшевелить дух дома, чтобы облегчить ремонт, а для этого желательно какое-то время пожить в доме.

— Конечно, оставайся. Третью спальню можешь сделать для себя и жить здесь сколько угодно, — предложила я.

Конечно, двум девицам неприлично жить в одном доме с мужчиной. Но Дмитр почти что родственник и привязан к этому дому, нас в Переславль-Граде никто не знает, и что приехали мы вдвоем — тоже. Скажем, что он брат, и дело с концом.

Да и стесняться я его совсем не стеснялась. То ли приютская жизнь тому виной, то ли наша связь с домом. Пусть привязку я так и не приняла, дом все равно признавал во мне хозяйку. А Дмитр был словно тем котом с подушки, который достался в наследство вместе с домом.

Суп и каша были съедены, взвар выпит.

— Спасибо, что помогаешь нам, — сказала я Дмитру и пошла с сестрой на второй этаж.

Поцеловала ее в лоб, распахнула дверь своей комнаты и хихикнула.

Дом перекрасил мне стены. Теперь они были не просто зеленые, по ним куда-то в глубину убегали кофейные кусты. Рисунок выглядел настолько настоящим, что я даже коснулась стены, проверяя, есть ли эта стена или вместо нее я вижу реальную плантацию.

Стена была.

Несмотря на усталость, спать мне не хотелось. Я погасила магический светильник, раздернула занавески и взглянула на небо. Звезды в нашем мире выглядели совсем не такими яркими, как мы видели в кармане.

Я думала о красивых и никому не нужных кофейных плантациях. Как и о никому не нужном доме. И Дмитре.

Вообще-то прямо сейчас нам с Улькой было не обязательно куда-то переезжать. Да она и ехать откажется, получив такую комнату в свое распоряжение. Так, может, попробовать приготовить кофе? Вдруг у нас получится вкуснее того, который я пробовала в детстве?

Готовлю же я мясо и супы без всякого предназначения.

А не получится, к осени продадим дом и вернемся в столицу.

В спине что-то зудело. От идеи заняться кофейными зернами окончательно истаяли остатки усталости и сонливости. А попробую-ка я прямо сейчас, пока все спят и никто не увидит моего позора, если я сделаю что-то не так.

Я вышла из комнаты и прислушалась: в доме царила тишина, похоже, и Улька, и Дмитр действительно уже спали. Что же, самое время для подвигов.

Я аккуратно, стараясь не шуметь, спустилась вниз. Вспомнила, как Дмитр учил активировать выход в карман, поводила ладонью напротив нужной дверной ручки. Все получилось с первого раза. В кармане сиял яркий солнечный день. Я думала, мне нужно будет спуститься к кирпичной постройке, чтобы взять зерен, но, к моему удивлению, один мешок стоял у самого крыльца. Хмыкнув, я вернулась на кухню за кастрюлькой, зачерпнула ею зерен из мешка и отправилась делать свое черное дело — жарить зерна.

Чугунную сковороду я взяла новую, которой еще не пользовалась, чтобы никакие запахи не испортили мой будущий шедевр. Вымыла сковороду дочиста — дважды, с песком. Вытерла насухо, поставила на диск. Голубая нить от моего прикосновения послушно вспыхнула.

Зерна я высыпала на стол и поразглядывала при свете магического светильника. Потом взяла горсть и насыпала в сковородку так, чтобы зернышки легли в два слоя, не больше. Подхватила деревянную лопатку и начала мешать.

Первые минуты ничего не происходило. Зерна шуршали по раскаленному чугуну, перекатывались, постукивали друг о друга. Я водила лопаткой по кругу, подгребая от краев к центру и обратно, стараясь, чтобы каждое зернышко переворачивалось. Рука быстро устала от однообразного движения, и я переложила лопатку в другую руку.

Цвет начал меняться: зелень побледнела, уступая место желтоватому, похожему на недозрелое яблоко, оттенку. Запах усилился, и я поморщилась. Ну не может то, что так пахнет, быть вкусным.

Потом пошел дым. Сначала тонкий, едва заметный, но уже через минуту — густой и едкий, как от мокрых дров. Глаза защипало, и я свободной рукой толкнула оконную раму. Прохладный ночной воздух хлынул внутрь, потянув дым наружу.

И все время я мешала зерна не останавливаясь. Лопатка ходила по сковороде как заведенная. Стоило задуматься хоть на пару секунд — нижние зерна тут же темнели быстрее верхних. Я гнала их по кругу, переворачивала, подцепляла те, что норовили забиться с краю у бортика, и возвращала в общую массу.

Минут через пять зерна стали светло-коричневыми, и вдруг раздался негромкий щелчок. За ним еще один. И еще. И тут сковорода затрещала так, будто на нее насыпали горсть мелких камушков. Зерна подпрыгивали, лопались с сухим хрустом. С них полетела тонкая серебристая шелуха, закружилась в воздухе, оседая на столе.

И запах разом изменился. Вместо кислой травы кухню стало затягивать дымным кофейным ароматом.

Я чуть не забыла мешать, заработала лопаткой снова. Зерна продолжали трещать, темнея на глазах. Их поверхность начала чуть поблескивать, и я вспомнила, что масло на поверхности — это признак средней обжарки. Дмитр велел снимать сразу после треска, если хочу светлую, или чуть подождать — для средней.

Я подождала еще с минуту. Треск стал реже, зерна еще на тон потемнели, и на некоторых проступил слабый, едва уловимый маслянистый блеск.

Пожалуй, хватит.

Я схватила сковороду обеими руками, чертыхнулась от того, что она была горячая, даже через тряпку, и высыпала зерна на металлический противень, приготовленный заранее. Лопаткой разгребла их в один слой, чтобы остывали быстрее. Зерна дымились, потрескивали, и от противня поднимался жар, как от печки.

Руки мелко дрожали. Получилось у меня или нет? Правильно ли я определила цвет, в нужное ли время сняла зерна с плиты?

Не разрешая себе переживать, я накрыла противень чистым полотенцем, оставив зерна остывать. Дмитр говорил, им нужно постоять часов пять, прежде чем молоть. Значит, к утру как раз будут готовы.

Я убрала сковороду, вытерла со стола шелуху. Закрыла окно. Кухня еще пахла дымом и кофе, и этот запах, казалось, впитался в стены, в занавески, в мой собственный рукав.

Я поднесла запястье к носу, вдохнула. Я пахну кофе!

Ждать пять часов на кухне бессмысленно, вполне можно идти спать, тем более что теперь я ощущала и усталость, и ломоту в руках, не привыкших к такой работе. Я поднялась наверх, быстро ополоснулась: Дмитр успел запустить водопровод, хоть ванна пока и выглядела разгромленной. И буквально рухнула в кровать.

Проснулась рывком, как будто внутри меня сработал будильник. За окном еще была предрассветная серость. В доме тишина: ни скрипа, ни шороха.

Я умылась, переплела растрепавшуюся косу и на цыпочках спустилась в кухню.

Противень с зернами стоял на столе, накрытый полотенцем. Я приподняла край и снова вдохнула — запах стал глубже, спокойнее, без вчерашней резкости. Зерна совсем остыли.

Так, ну что теперь? Смолоть, залить кипятком, довести до пены, не кипятить. Сварю, но кто это будет пить? Гадость ведь. И если напиток окажется горьким и невкусным, это будет конец всей затеи.

Так, может, замаскировать кофе какими-то другими продуктами? Будет вроде как и кофе, и не совсем.

Я открыла хладник и замерла, разглядывая полки. Молоко, в глиняной крынке густые сливки. Мед в берестяном бочонке, с оладьями мы его не доели. На дальней полке корица в полотняном мешочке.

Сливки. Мед. Кофе. Корица.

Я вытащила крынку, зачерпнула ложкой густые, чуть желтоватые сливки. Вспомнила, как очень давно, практически в другой жизни, взбивала похожие для кулича.

Хм… Ладно.

Я отсыпала горсть зерен в каменную ступку и стала молоть, налегая на пестик. Зерна хрустели, раскалываясь, и по кухне снова поплыл яркий кофейный запах. Сейчас я поймала себя на мысли, что уже не нахожу его неприятным.

Молола я долго: нужен был мелкий и ровный порошок. Рука уже ныла после вчерашней обжарки, и пестик норовил выскользнуть из пальцев, когда я решила, что темно-коричневый порошок, мягкий на ощупь, как мука, именно то, что мне надо.

Бросила в маленький ковшик четыре с горкой ложки этого порошка, залила холодной водой, поставила на самый слабый жар и стояла над ковшиком, не сводя глаз, ждала.

Сначала по краям побежали мелкие пузырьки. Поверхность чуть вздрогнула. Запах из ковшика пошел такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Темная жидкость начала подниматься, вспучиваясь шапкой светло-коричневой пены.

Я сдернула ковшик с огня. Подождала, пока пена осядет. Поставила снова. Пена поднялась — сняла. И еще раз.

Процедила через ситечко в кувшинчик. Кофейная гуща осталась в ситечке, а в кувшинчик потекла темная, почти черная жидкость, от которой шел пар. Я наложила на кувшин заклинания стазиса, после чего перелила сливки из крынки в глубокую миску, достала венчик. Из хладника вытащила кусок льда, остававшийся в морозильном отделении, обернула в полотенце и подложила под миску. Холод — это важно. Теплые сливки не взобьются, а превратятся в жирную кашу.

И начала взбивать. Венчик ходил по кругу, сливки под ним сначала просто плескались. Через минуту у меня разболелась рука: вчерашняя обжарка, утренний помол, а теперь еще взбивание. К концу дня я, похоже, не смогу даже ложку держать.

Сливки начали густеть. Сначала чуть-чуть, потом заметнее: масса побелела, венчик начал оставлять в ней след, который медленно заплывал. Еще через пару минут сливки пошли мягкими, чуть оседающими волнами. Ну на этом и хватит, если перебить, получится масло и придется делать все заново.

Я отставила миску и потрясла правой рукой. Пальцы мелко дрожали.

Достала три большие глиняные кружки. В каждую бросила по ложке меда, разлила кофе из кувшинчика, размешала, чтобы мед разошелся. Ложка стукнула о дно, и по кухне поплыл новый запах: кофе, перемешанный с цветочной сладостью. А после я выложила сверху сливки. Зачерпывала их ложкой и аккуратно выкладывала на поверхность кофе. Белая шапка ложилась ровно, не провалилась, и это вызвало глупую, ничем не объяснимую радость.

Последний штрих. Я вытащила из мешочка палочку корицы, поскребла ножом — мелкая рыжая пыль осыпалась на белую пену. Теперь три одинаковые кружки стояли в ряд на столе. Темный кофе, белые сливки, рыжая корица. Пар поднимался тонкими нитями и таял в воздухе.

Я стояла перед ними и не могла заставить себя попробовать.

А если гадость? Если горько, кисло, если мед там не к месту, или зерна я пережарила, или перемолола слишком крупно или слишком мелко? А вдруг сливки перебиты и дадут масляный привкус? Что тогда? Что, если тетушка Анна ошиблась и кофе — это просто горькая дрянь, которая никому никогда не понравится?

Я обхватила кружку ладонями. Поднесла к лицу. Вдохнула.

Вопреки всем моим страхам, пахло вкусно.

Отхлебнуть я так и не успела: раздался топот, и в кухню влетела Улька — босая, в ночной рубашке, с отпечатком подушки на щеке и торчащими во все стороны волосами.

— Чем пахнет?! — Она закрутила головой. — Олеся, чем так пахнет, я аж проснулась!

— Тише, Дмитра разбудишь.

— Да ладно, он как убитый дрыхнет, я мимо проходила. — Улька подскочила к столу, уставилась на кружки. — Это что? Ты сделала кофе?! С чем это?

— С медом и сливками. Уль, я не знаю, вкусно ли…

Улька схватила ближайшую кружку, подула на пенку, и рыжая пыль корицы разлетелась мелкими точками по сливкам. Я даже не смогла ее остановить — сестра сделала большой глоток и замерла. Глаза ее медленно расширились. Потом она опустила кружку, облизнула верхнюю губу, на которой осталась белая полоска сливок, и посмотрела на меня.

В этот момент я была готова расплакаться. Очевидно, ничего хорошего у меня не вышло. Но сестра удивила.

— Олеся, — сказала она. — Это самое вкусное, что я пила в жизни! Вкуснее взвара. Вкуснее горячего молока с медом. Вкуснее всего!

И допила кружку до дна.

Глава 6. Кофейные ягоды

— Зерна ты передержала, — сказал Дмитр, сделав глоток моего напитка. — Обжарка — это самое сложное, с первого раза ни у кого не получается. Но, если хочешь, будем учиться.

Сил на завтрак у меня не хватило, так что на стол я выставила творог, ягоды и мед, а еще сварила яиц, и они лежали в круглой миске посреди стола.

— Да ладно. — Улька сердито уставилась на хранителя. — Вкусно вышло.

— Для первого раза вкусно, — согласился Дмитр.

Он поставил кружку и взял с противня несколько зерен, покатал между пальцами. Одно разломил ногтем, понюхал.

— Вот смотрите. — Он показал нам с Улькой половинку. — Снаружи темное, внутри светлее. Значит, прожарилось неровно.

— Я мешала все время, — проворчала я.

— Мешала, но, видимо, неправильно. На сковороде жар снизу, и мешать надо так, чтобы каждое зерно переворачивалось, а не просто ездило по кругу. Вот эти зерна, — Дмитр выудил с противня несколько штук, — совсем темные и маслянистые. А вот эти, — он достал еще пару, — наоборот, недожаренные. Видите, нет блеска? Масло не вышло. Такое в напитке даст кислинку, травянистый привкус. Вот и получилось кисло и горько одновременно. В одной кружке пережаренные и недожаренные зерна перемешаны.

— Ясно, — буркнула я.

— И охлаждать, — добавил он. — Ты зерна на противень ссыпала и ушла. А они горячие, внутри все еще жарятся. Надо ворошить лопаткой, пока не перестанут дымить.

— Я думала, противень большой, холодный и они в один слой так остынут.

— Остынут. Минут через пять. За эти пять минут половина из средней обжарки уедет в темную. Поэтому нужно мешать, пока горячие. Это не сковорода, тут быстро — минуту-две, и готово.

Я наконец рискнула попробовать приготовленный мной же напиток. Да, горчит. И правда кислит. Странное сочетание, и ни мед, ни сливки вкус не спасли.

Дмитр уселся за стол, наложил себе творога, щедро облил его медом, после чего спросил у Ульки:

— А чем юная барышня планирует заняться сегодня?

— Не знаю, — насупилась она. — Олеся все время занята. Я бы прогулялась по городу…

— Не сегодня, — тут же подтвердила я. — Погуляем обязательно, но в другой день.

Улька выразительно указала Дмитру на меня взглядом и тяжело вздохнула.

— Хочешь, научу собирать кофе? — спросил Дмитр.

— Хочу! — тут же вскинулась Улька. — Конечно!

— Это совершенно безопасно, — предвосхищая мои возражения, сказал хранитель.

— Зачем нам еще зерна, если…

Я хотела сказать «если никто не собирается ничего из них готовить», но ведь я собиралась. Как раз думала потратить время до обеда на еще одну обжарку.

— Их все равно надо собрать, они же созрели. Полежат в стазисе до новой хозяйки.

Возможно, Дмитр ждал какой-то реакции с моей стороны, Улька вон тут же нахохлилась. Но мне нечего было на это сказать — да, к осени мы должны будем переехать. Сестре нужно учиться.

Доедали в тишине, а сразу после завтрака Дмитр забрал Ульку в карман. Я осталась с горой немытой посуды и смутным ощущением, что меня только что ловко обошли с флангов: с собой не позвали, а может, мне тоже было бы интересно.

Пока Дмитр и сестрица отсутствовали, я перемыла посуду, обжарила еще одну партию зерен и решила замесить тесто на пирожки.

Дрожжи развела в теплом молоке, добавила щепотку сахара и ложку муки, размешала и накрыла плошку полотенцем.

Отмерила муку. Просеяла ее через сито — мука полетела вниз легким облаком. Добавила соль, сделала посередине ямку, вылила туда поднявшуюся пенистую дрожжевую смесь, вбила яйцо, плеснула растопленного масла. И начала месить. Тесто сначала липло ко всему подряд: к рукам, к столу, к деревянной ложке. Я подсыпала муки. Тесто смирилось с мукой, но не со мной — облепило пальцы и не отпускало. Я подсыпала еще, и минут через десять тесто наконец начало пружинить под руками.

Я плеснула сверху еще капельку масла, перевернула ком, укутала миску полотенцем и убрала в сторону от сквозняка, поближе к теплому боку плиты.

Улька с Дмитром вернулись часа через три.

Сестра ввалилась на кухню раньше Дмитра, с уляпаным бурыми пятнами передником, корзиной в руках и таким видом, будто только что спасла мир. Ну или по меньшей мере собрала его весомую часть.

— Олеся, смотри! — Она сунула корзину мне под нос.

Внутри лежали круглые, плотные темно-красные ягоды. Я осторожно взяла одну, помяла пальцами.

— Дмитр велел собирать только красные. Вот такие. — Улька вытащила из корзины ягоду и поднесла к свету. — Видишь? Равномерно красная, плотная, не мягкая. Мягкая — уже перезрела, в ней начинается брожение, и это плохо.

— Откуда слова-то такие взялись, — пробормотала я. — «Брожение».

— Дмитр научил. — Улька поставила корзину на стол и уселась рядом, сложив руки перед собой. — Зеленые тоже нельзя, они кислые и невкусные и, если попадутся, испортят всю партию. Надо каждую ягоду осматривать отдельно. Вот так, — она показала двумя пальцами, как щипают, — берешь и тянешь. Если спелая, сама отходит. Если зеленая — держится.

— И долго вы так щипали?

— Очень, — вздохнула Улька с нескрываемым удовольствием. — Дмитр говорит, хороший сборщик за день набирает килограммов семь, а у меня пока вот. — Она кивнула на корзину. — Но у меня руки маленькие, это объективный факт!

Дмитр зашел следом, поставил у стены еще одну корзину — побольше и, судя по весу, полную. Пригладил волосы, бросил на Ульку взгляд.

— Ей сказали не есть.

Я посмотрела на сестру. Та немедленно нашла на потолке что-то крайне интересное.

— Уль.

— Я только одну попробовала. Для понимания вкуса.

— Одиннадцать, — поправил Дмитр без всякого выражения. — Я считал.

Улька вскочила со стула и с достоинством удалилась из кухни. Дмитр с усмешкой проводил ее взглядом.

— И что делать с ягодами? — спросила я.

Хранитель повернулся, кивнул на корзину.

— Сначала нужно перебрать, убрать мятое, зеленое и попавшее в корзину случайно, потом промыть. Дальше есть варианты. Можно высушить целиком. Разложим в кармане на солнышке, каждый день переворачиваем, и так недели три. Зерно внутри пропитается от мякоти — получится слаще, насыщеннее, но и возни больше: не уследишь за погодой или перевернешь не вовремя, и придется все выбрасывать.

— А другой способ?

— Снять мякоть сразу, до сушки. Чище выходит, кислотность лучше чувствуется. Я обычно так и делаю. — Он покосился на дверь, за которой скрылась Улька. — Кстати. Не давай ей одной ходить между рядами. Она там ещё два куста обтрясла — просто так, из интереса.

Я закрыла глаза.

— Дмитр.

— Я предупредил, — сказал он и сбежал.

А я уставилась на корзинки. Помыть, перебрать…

— Улька! — высунувшись в холл, рявкнула я.

К тому времени, как сестрица вернулась на кухню, я высыпала обе корзинки в раковину.

— Помогай перебирать, — велела я ей, скидывая хорошие ягоды в большую кастрюлю, а остальное — в ведро.

Улька встала со мной рядом. Какое-то время мы работали молча, а потом сестра вздохнула, будто собиралась с духом, и спросила:

— Тебе нравится Дмитр?

— Конечно, — не моргнув глазом ответила я. — Он нам помогает, ремонтирует дом, с тобой возится. Настоящий брат.

— То есть он тебе как брат нравится? — прищурившись, уточнила Улька.

— Ну а как кто, по-твоему, он должен мне нравиться? — хмыкнула я.

— Как мужчина. Женщине, — хмуро сказала Улька.

Я с улыбкой развернулась к ней.

— Ульяш, сначала мне нужно вырастить тебя. А потом уже думать о том, какие мужчины нравятся.

— Потом ты будешь старая, — насупившись, проворчала Улька. — А сейчас у нас есть рядом отличный мужчина, и ты вполне можешь постараться и сделать так, чтобы он тебе понравился.

— Зачем? — спросила я.

— Затем. — Улька стушевалась и нечаянно смяла в кулаке несколько ягод. — Мне нравится здесь. И Дмитр мне нравится. Вот было бы здорово жить всем вместе и дальше.

— Ульяна, тебе нужно учиться, — уже без улыбки сказала я. — А для этого нам нужны не только продукты, нам нужны деньги. На кофе их не заработать. А вот если мы продадим дом, хватит на небольшую квартирку в столице. Я найду там работу, пойду гувернанткой в какой-нибудь дом, а ты пойдешь учиться. Сейчас лето, Дмитр как раз закончит ремонт дома, чтобы он выглядел красиво для продажи.

— Я не хочу отсюда уезжать. И Дмитр наверняка не хочет, чтобы мы уезжали. И дом тоже!

Нижняя губа Ульки дрогнула, сестра развернулась на пятках и убежала, бросив меня наедине с урожаем.

— Маленькая ты еще, — прошептала я ей вслед. — Поймешь когда-нибудь, что я права.

Я закончила промывать ягоды, пересыпала их из кастрюли в широкую миску, поставила ее на стол вместе с еще одной, пустой. Уселась поудобнее, взяла первую ягоду и раздавила в пальцах.

Ягода поддалась на удивление легко. Стоило сжать ее, как плотная красная кожица лопнула и наружу выскользнуло скользкое, покрытое клейкой оболочкой зернышко. Точнее, два — они сидели внутри, тесно прижавшись друг к другу плоскими боками, как две половинки одного ореха. Бледно-зеленые, в тонкой пергаментной шкурке. Я бросила их в пустую миску, а размятую мякоть — в кастрюлю.

Взяла вторую ягоду. Третью. Десятую.

Занятие оказалось до одури однообразным. Сжать, выдавить, бросить зерна налево, шкурку направо. Сжать, выдавить, бросить. Пальцы быстро окрасились в бурый цвет, под ногтями скопился сок.

Некоторые ягоды упрямились. Стоило чуть промахнуться пальцами, и зерно не выскальзывало, а вминалось обратно в мякоть, приходилось ковырять заново. Пара штук оказалась подпорченными, с мягкой темной мякотью и кисловатым запахом подбраживания. Эти я выбросила.

Минут через двадцать мне удалось поймать ритм: левой рукой я доставала ягоду из миски, правой давила, выдавленные зерна смахивала в миску тыльной стороной ладони, мякоть стряхивала в кастрюлю. Монотонность убаюкивала. Мысли текли медленно и лениво, как густой мед из горшка. Я начала размышлять, нравится ли мне Дмитр. И пришла к выводу, что, к сожалению, да, он мне нравился. Сам, внешне. Умные глаза, непослушные волосы до плеч, поджарая фигура, крепкие руки с тонкими запястьями и длинными пальцами. Нравилась его ненавязчивая забота. Его любовь к кофе, если задуматься, удивительная, ведь он занимался плантациями вынужденно.

Первая корзинка закончилась, и я взялась за вторую, ту, что побольше. От однообразного движения на руках затекали пальцы, не сильно, но время от времени приходилось их разминать, сжимая и разжимая кулаки. Ладони липли от сока.

Вторую корзинку я долущила, наверное, за час с лишним. Миска с зернами наполнилась почти доверху, зеленовато-белые, они лежали в мутной жидкости, покрытые слизистой пленкой. Пленку нужно снять, после залить зерна водой и оставить на ночь. За это время остатки клейковины размягчатся и отойдут, потом их нужно будет еще раз промыть и уже сушить.

Я залила зерна водой и отставила миску на край стола.

А потом посмотрела на кастрюлю с мякотью. Набралось прилично: красно-бурая масса была похожа на раздавленные ягоды шиповника. Насыщенный сладковатый запах напоминал фруктовый, как от спелых слив или сушеных яблок.

Выбрасывать это добро рука не поднималась. Жизнь в приюте отучила меня разбрасываться едой, и если что-то пахнет приятно и не ядовито — значит, этому можно найти применение.

Я подцепила пальцем кусочек мякоти, лизнула. Сладкая, чуть вяжущая, с кислинкой.

Если высушить на противне, можно заваривать как взвар. Залить кипятком, настоять — и готов ягодный напиток. Вряд ли хуже того шиповникового, что нам давали в приюте.

А можно и проще. Уварить с медом, получится что-то вроде повидла. Густое, кисло-сладкое, в пирожки сгодится. Тесто-то подходит, и если я через час начну лепить, к ужину как раз испеку. А еще можно подсыпать щепотку корицы, должно получиться совсем вкусно. Будет нам десерт на пару дней.

Я собрала мякоть в ковшик, добавила пару ложек меда и поставила на слабый жар, как делала два дня назад с земляникой.

За всеми заботами время обеда я пропустила, но есть совершенно не хотелось. Удивительно, что и Улька с Дмитром за едой не приходили. Интересно, чем они заняты?

Я сняла ковшик с плиты, поставила на столешницу, вымыла руки и пошла искать сестру с хранителем.

Нашлись они в ванной. Дмитр закончил здесь ремонт и учил Ульку, как менять цвет плитки. Она старательно указывала дому, чем цитрусовый оттенок отличается от оливкового. Дух дома определенно был растерян. Дмитр веселился. Я не смогла не улыбнуться, глядя, как он, чуть наклонившись вперед, подначивает Ульку объяснять цвета лучше. Темные волосы падали ему на лицо, и мне очень захотелось их убрать. Я нащупала в кармане кусок тесьмы: иногда завязывала ей волосы Ульке, когда она с утра появлялась непричесанная. Подошла к Дмитру и без спроса зарылась руками в его волосы. Без гребня, прямо пальцами собрала их в низкий хвост и перевязала тесьмой.

Улька спрятала довольную улыбку.

— Вы не обедали, — сказала я. — Пойдемте, покормлю. А потом будем лепить пирожки.

— Хорошо. Но сначала помоги выбрать цвет плитки. — Сестрица махнула рукой на стену.

Я вспомнила ее «цитрусовый» и подумала, что лично с меня хватит зеленого: моя комната зеленая, кусты в кармане зеленые, а хотелось чего-то теплого, уютного.

— Пусть будет шафрановой, — решила я. — Теперь идем есть. А сразу после обеда займемся пирожками.

Обед прошел почти молча. Я достала из духовки кашу: поставила ее туда утром, после завтрака. Нарезала буженину, выложила на стол творог и хлеб. Улька ела задумчиво, ковыряя кашу ложкой. Дмитр жевал механически, уставившись в стол. Под глазами у него залегли тени, а движения стали какими-то замедленными, будто он думал над каждым жестом, прежде чем его сделать. Похоже, ремонт его измотал.

— После обеда пирожки лепим, — объявила я тоном, не допускающим возражений. — Все трое.

Дмитр поднял на меня мутноватый взгляд.

— Мне надо лестницу доделать.

— Подождет, — отрезала я. — За два дня мы с Улькой научились ее преодолевать. А ты сейчас уронишь на себя не доску, а целый пролет.

Он открыл рот, чтобы возразить, но Улька пододвинула ему последний кусок буженины. Дмитр посмотрел на буженину, на Ульку, на меня и молча стал есть.

Пока я выкладывала тесто на присыпанный мукой стол и обминала его, Улька притащила из кладовки скалку, а Дмитр так и сидел, привалившись спиной к стене.

Начинок я решила сделать две. Уваренную кофейную мякоть с медом, густую, темную и пахнущую сухофруктами, и творог с ягодами. Творог я растерла ложкой, подмешала горсть земляники и каплю меда.

— Значит, так. — Я разделила тесто на три куска. — Каждый отщипывает кусочек вот такого размера, — я показала, слепив шарик с грецкий орех, — раскатывает в лепешку и кладет начинку. Потом защипывает. Ульк, ты видела, как я это делаю?

— Сто раз, — фыркнула сестра.

— Тогда показывай Дмитру.

Улька деловито отщипнула тесто, шлепнула на стол, придавила ладошкой и ловко раскатала скалкой в ровный кружок. Ложкой зачерпнула творожную начинку, положила в серединку, подняла края и защипнула, перебирая пальцами. Пирожок вышел аккуратный, ровный, с косичкой по шву.

— Видел? — Она повернулась к Дмитру с таким видом, будто только что сотворила заклинание высшего порядка.

— Видел, — кивнул хранитель, хотя лично мне показалось, что демонстрацию он проспал.

Дмитр отщипнул кусок теста, помял в пальцах и попытался раскатать прямо в руке, без скалки и стола, вращая лепешку на весу, как гончар крутит глину.

— Стол для чего? — не выдержала я.

— На столе неудобно.

— Неудобно ему, — пробормотала Улька.

Дмитр проигнорировал нас обеих. Лепешка у него вышла кривая, вытянутая, больше похожая на подошву, чем на круг. Он положил в середину ложку кофейной начинки и попытался защипнуть края. Тесто не слушалось — то ли руки были слишком теплые, то ли муки пожалел, и лепешка прилипла к пальцам в трех местах разом.

— Она приклеилась, — сообщил он с таким оскорбленным видом, словно тесто нарочно над ним издевалось.

— Руки обмакни в муку, — подсказала я.

Дмитр сунул обе ладони в миску с мукой, вытащил их белыми почти по локоть и вернулся к своему пирожку. Кое-как слепил, прижал края пальцами. Шов вышел широким и неровным, с одного бока начинка выглядывала наружу.

— Сойдет, — решил он и положил пирожок на противень.

Пирожок лег криво, расплылся набок и стал похож на спящую жабу.

— Красавец, — оценила Улька.

Дмитр покосился на ее ровный, с аккуратной косичкой, и промолчал.

Дальше дело пошло веселее. Улька лепила быстро и ловко, приговаривая под нос считалку. Ее пирожки ложились на противень ровными рядами, одинаковые, как солдатики. Дмитр после третьей попытки наконец согласился пользоваться столом, и лепешки стали ровнее, хотя защипывать края он так и не научился — просто складывал тесто пополам и придавливал вилкой. Получались полукруглые, с зубчатым краем, больше похожие на вареники-переростки, но хотя бы начинка не вываливалась.

— А в приюте вы часто пекли? — спросил он, раскатывая очередную лепешку. Уже на столе, скалкой, как нормальный человек.

— По праздникам. — Я положила на свою лепешку творог с ягодами. — А я еще иногда помогала поварихе просто так, когда надоедали уроки.

— Олеся у нас лучше всех лепит, — вставила Улька. — Ее пирожки повариха от своих отличить не могла.

— Могла, — возразила я. — Мои были меньше. Рука маленькая, отщипывала мало теста.

— А сейчас рука выросла. — Улька сравнила мой пирожок со своим.

Я улыбнулась и потянулась за новым куском теста. Шлепок теста о стол, мягкий стук скалки, тихое шуршание пальцев по шву. Кухню заливал вечерний свет, от плиты тянуло теплом, и на какое-то мгновение мне показалось, что так и должно быть. Что мы не случайные люди, столкнувшиеся в чужом разваливающемся доме, а семья, которая просто печет пирожки к ужину.

— У тебя начинка торчит, — сказала Улька Дмитру.

— Это вентиляция, — не моргнув глазом ответил тот.

— Это кривые руки, — не согласилась Улька.

Дмитр попытался незаметно заправить начинку обратно, но только порвал тесто в другом месте. Вздохнул, скатал пирожок в ком, так колобком и выложил на противень.

— Строительный маг, который не может залепить пирожок. — Я покачала головой.

— Доски не липнут к рукам, — огрызнулся Дмитр, но уголки губ у него дрогнули в усмешке.

Первый противень заполнился быстро. Я смазала пирожки взбитым яйцом и отправила в духовку. Жар выставила средний: тесто дрожжевое, ему нужно время подняться и только потом схватиться корочкой.

Пока пеклась первая партия, мы долепили вторую. Тесто подходило к концу, и последние пирожки вышли крупнее: я доскребала из миски остатки начинки. Творожная кончилась раньше, и три последних пирожка я слепила только с кофейной мякотью, добавив в каждый по щепотке корицы из берестяной коробочки.

Запах из духовки обволакивал кухню. Сначала он был тонкий, хлебный, потом гуще — сдобный, маслянистый, с теплой нотой меда. Улька придвинулась к плите и уселась на пол, обхватив колени руками.

— Я буду сторожить, — объявила она.

Дмитр вымыл руки, вытер их о штаны вместо полотенца. Сел за стол, подпер голову рукой. Веки у него то и дело ползли вниз.

— Эй. — Я щелкнула пальцами у него перед носом. — Не засыпай. Десять минут до пирожков.

— Я не сплю, — возразил он с закрытыми глазами.

Когда я вытащила противень, кухня окончательно пропахла выпечкой. Пирожки раздулись, зарумянились, корочка блестела от яичной обмазки. Улькины — ровные, с золотистой косичкой. Мои — чуть крупнее, с тонким швом. Дмитровы — кособокие, приплюснутые, с отпечатками вилки, но тоже пропеклись, и тесто на них поднялось ничуть не хуже.

— Вот этот мой! — Улька ткнула пальцем в самый красивый.

— Горячие, подожди.

— Не хочу ждать.

— Обожжешься.

Улька схватила пирожок, подкинула на ладонях, зашипела и сунула в рот. Откусила, прижмурилась. Творог с ягодой потек по подбородку.

— Вкуфно, — промычала она.

Дмитр открыл глаза, потянулся к противню, взял один из своих кривых полукругов с кофейной начинкой. Откусил, пожевал. Брови поползли вверх.

— Это что внутри?

— Мякоть от ягод, — ответила я. — Которые вы с Улькой собрали. Я уварила ее с медом.

Дмитр посмотрел на пирожок, потом на меня. Откусил еще раз, дожевал.

— Вкусно, — сказал он.

Я взяла себе пирожок с той же начинкой. Совсем не похоже на кофе. Скорее на варенье из шиповника, только гуще и с едва уловимой горчинкой на послевкусии.

— Каскара, — сказал Дмитр, поймав мой вопросительный взгляд. — Кожура от кофейных ягод. Ее обычно сушат и заваривают. А ты додумалась в пирожки пустить.

— Не пропадать же добру, — пожала плечами я.

Он кивнул, взял второй пирожок и до конца ужина не сказал ни слова — просто ел, прикрыв глаза.

Глава 7. Уютный вечер

После ужина Дмитр откуда-то притащил толстую книгу в потертом кожаном переплете — «История Руссии от основания до наших дней». Корешок треснул, когда я ее открыла, а от страниц пахнуло старой бумагой и чуть-чуть мышами.

— Читай вслух, — потребовала Улька, уже устроившаяся на полу, на своем любимом ковре. Лежала на животе, подперев подбородок кулаками, болтая ногами в воздухе.

Я села на диван, подобрала под себя ноги и раскрыла книгу на первой главе. Дмитр устроился на другом конце дивана, привалившись спиной к спинке. Скрестил руки на груди и уставился в потолок.

— «Земли, на которых впоследствии возникло государство Руссийское, издревле населяли племена, владевшие даром стихийной магии…» — начала я.

За окном стемнело. Дом зажег мягкий неяркий свет. Гостиная от этого стала похожа на нору: маленькую, безопасную, отгороженную от всего остального мира.

Я читала про первые поселения и войны кланов, про магов-основателей и строительство столицы. Улька слушала жадно, время от времени перебивая вопросами — «а они победили?», «а дальше что?» Дмитр молчал. Я покосилась на него через пару страниц — глаза еще открыты, но уже мутные, сонные. Через пять страниц он медленно сполз по спинке дивана и лег, вытянув ноги. Через десять — его голова оказалась у меня на коленях.

Я замолчала на полуслове.

Дмитр не шевелился. Дышал ровно и глубоко, ресницы подрагивали. Темные волосы разметались по моей юбке.

Улька подняла голову с ковра и посмотрела на нас. Я ожидала комментария, но сестра только хмыкнула и снова уткнулась подбородком в кулаки.

— Читай дальше, — шепнула она.

Я машинально провела ладонью по волосам Дмитра — просто убрать прядь, упавшую на лицо. Волосы оказались мягкими и густыми, пальцы утонули в них раньше, чем я успела себя одернуть. Дмитр не проснулся. Только чуть повернул голову, устраиваясь удобнее, и я почувствовала тепло его дыхания сквозь ткань юбки.

Сердце забилось чаще, чем следовало. Я откашлялась и вернулась к книге.

— «…и тогда совет старейшин постановил разделить земли на три удела…»

Голос звучал ровно, но буквы расплывались перед глазами. Я читала и не читала одновременно, потому что все мое внимание стянулось к теплой тяжести на коленях. К тому, как Дмитр дышит, как его плечо прижимается к моему бедру.

Ерунда. Устал человек. Лег куда упал. Ничего такого.

Моя рука снова оказалась в его волосах. Я ее убрала. Через полстраницы — опять.

Ладно. Пусть.

Улька зевнула. Потом еще раз. Потом перевернулась на спину, раскинув руки, и зевнула так, что едва не вывихнула челюсть.

— Уль, иди спать, — тихо сказала я.

— А ты?

— Я еще посижу немного.

Сестра поднялась с ковра, потерла глаза. Подошла ко мне, наклонилась и чмокнула в макушку. Потом посмотрела на Дмитра, спящего на моих коленях, и открыла рот.

— Даже не начинай, — предупредила я.

Улька закрыла рот, выразительно подняла брови и молча вышла. Ее шаги простучали по лестнице, и все стихло. Только потрескивал магический свет да за окном шуршал ветер в кронах деревьев. Я закрыла книгу, положила ее на подлокотник и откинула голову на спинку дивана. Можно было сидеть так долго. В тепле, в тишине, с тяжестью чужой головы на коленях. Не думать о деньгах, о ремонте, о том, что нас ждет завтра. Просто сидеть.

Дмитр шевельнулся. Я замерла, но он лишь повернулся набок. Одна рука свесилась с дивана, вторая легла на мое колено — легко, как будто случайно.

Случайно. Конечно, случайно. Он же спит.

А потом он открыл глаза, словно и не спал вовсе. Посмотрел на меня снизу вверх. Карие глаза в полутьме казались совсем черными.

— Я долго?.. — А вот голос был хриплый, сонный.

— Минут сорок. — Я убрала руку от его волос. Надеялась, что он не заметил.

Дмитр сел, потер лицо ладонями. Помолчал, а через полминуты спросил, не глядя на меня:

— Хочешь кофе?

— Сейчас? На ночь?

— Сделаю некрепкий, не бойся. — Дмитр поднялся с дивана. — И вот что. Ты все время пробуешь сладкое — с медом, с ягодами. А кофе — он не только про сладкое. Его можно делать соленым.

— Соленым? — Я поморщилась. — Кофе?

— Соленым, — повторил он, мне почудились в его голосе насмешливые нотки и сразу захотелось запустить в него подушкой. — Пойдем. Сама увидишь.

На кухне Дмитр не стал зажигать яркого света, лишь повесил маленький желтый огонек над плитой. Двигался хранитель уверенно, по-хозяйски, и кухня слушалась его так же охотно, как днем слушались доски при ремонте.

Я села на табуретку и приготовилась смотреть.

А посмотреть было на что.

Дмитр щелкнул пальцами — джезва сама снялась с полки и мягко опустилась на плиту. Второй щелчок — зерна из мешочка посыпались в ступку. Пестик поднялся и принялся размеренно, ритмично толочь, подпрыгивая и проворачиваясь на каждом ударе. Мелкая кофейная пыль повисла в воздухе, подсвеченная тусклым янтарным отблеском.

Дмитр стоял, прислонившись бедром к столу, скрестив руки на груди. Даже не шевелился, только чуть двигал пальцами правой руки, словно перебирал невидимые нити. Молотый кофе тонкой струей пересыпался в джезву. Двойная порция: я заметила, что зерен он смолол больше, чем обычно. Вода из кувшина сама налилась следом, и джезва тихо зашипела на плите.

Я наблюдала с открытым ртом.

Пока кофе варился, Дмитр занялся остальным. Ковшик со сливками сам поплыл на соседний диск. Из хладника появился небольшой горшочек, крышка приподнялась, и я увидела внутри что-то белое, творожистое.

— Это что? — не выдержала я.

— Сливочный сыр. — Он кивнул на горшочек, который уже подлетал к ковшику со сливками. — Смотри.

Сыр скользнул в ковшик к нагревающимся сливкам. Деревянная ложка сама принялась помешивать — неторопливо, с ленцой, пока сыр не разошелся в сливках, превращая их в густую, чуть тягучую массу. Потом ковшик снялся с огня, и в дело вступил венчик — обычный, деревянный. Он вращался так быстро, что стал казаться светлым размытым пятном. Масса вздувалась, тяжелела, становилась однородной и кремовой.

Из джезвы поднялась кофейная шапка. Дмитр повел ладонью, джезва отъехала с огня. Темный кофе медленно по стенке влился в сливочно-сырную массу, и венчик снова закрутился, смешивая все воедино.

А потом Дмитр потянулся к приправам. Щепотка крупной сероватой соли отделилась от солонки и легла в напиток. За ней мускатный орех, от которого сам собой соскользнул тонкий завиток, рассыпавшийся в пыль еще в воздухе. Палочка корицы переломилась, и крошечный кусочек упал следом. Черный перец — буквально пылинка, я бы и не заметила, если бы не смотрела во все глаза.

Венчик крутанулся в последний раз. Дмитр провел ладонью над кружкой, и готовый напиток перелился в нее ровной густой струей. Сверху упала щепотка чего-то золотистого и кружевная стружка твердого сыра, закрутившаяся спиралью.

— Куркума, — пояснил он, поймав мой взгляд. — А сыр — для аромата. Подтает и даст соленую нотку сверху.

Протянул мне кружку. Я обхватила ее ладонями. Сделала глоток.

Соленое, сливочное, густое, обволакивающее, с ленивой кофейной горчинкой и мускатным теплом, которое раскрывалось где-то в конце, уже после глотка. Перец чуть покалывал кончик языка. Это совершенно не походило ни на что, что я пробовала раньше: ни на взвар, ни на молоко с медом, ни на кофе.

— Ну как? — спросил он.

— Обалденно, — честно сказала я.

Дмитр довольно фыркнул.

Я сделала еще глоток. И еще. А потом поставила кружку на стол и посмотрела на него.

— Подожди.

— М?

— Ты только что приготовил кофе магией. Щелкнул пальцами, и все сделалось само.

— Ну да.

— А зачем я тогда зерна эти лопаткой второй день мешаю?

Дмитр отхлебнул из своей кружки и посмотрел на меня поверх края.

— Потому что тебе пока работать магией рано.

— Что значит «рано»?

— Вот то и значит. — Он поставил кружку и поднял руку. — Когда ты взбиваешь тесто, ты чувствуешь, как оно густеет? Не глазами — рукой. Ложка тяжелеет, тесто сопротивляется. Когда переворачиваешь оладью, ты по запаху понимаешь — пора это делать или еще рано. Когда мясо жарится на сковороде — слышишь, как меняется шкварчание. Жирнее, тише, суше.

Я молча кивнула. Все так и есть.

— Магия делает то же самое. Только ты не держишь ложку, не трогаешь сковороду — ты чувствуешь все это через плетение. И если ты не знаешь, каким оно должно быть на ощупь, на слух, на запах, — он постучал пальцем по столу, — плетение тебе ничего не скажет. Ты его не поймешь. И сожжешь, перельешь, недомесишь.

Помолчал и добавил тише:

— Поэтому сначала работаешь руками, пока не научишься чувствовать продукты. А потом я покажу, как все то же самое можно делать магией.

Возразить мне было нечего. Я снова отпила из кружки, нехотя признавая, что напиток был вкусным. И такой, пожалуй, даже стали бы покупать, если бы удалось справиться с предубеждением людей.

— Бери чашку, пойдем пить кофе под звездами, — предложил Дмитр.

«Очень интимно…» — подумалось мне, но я подхватила кружку и пошла за ним.

В этот раз я была уже менее ошарашена тем, что за дверью во внутренний дворик прячется целый мир, поэтому переход в карман ощутила. Короткий холодок прошелся по затылку, на пару секунд меня оглушила полнейшая тишина, будто уши заложило ватой. А потом мир развернулся передо мной: другой воздух, другие запахи, другое небо.

Небо. Я остановилась на крыльце, задрав голову вверх. Столько звезд! Крупные, мелкие, россыпью и скоплениями, так близко, что казалось, протяни руку — и зачерпнешь пригоршню.

Только звезды были чужие. Не то чтобы я хорошо знала созвездия — в приюте нас учили находить Ковш и Путевую звезду, этого хватало. Но здесь звезды складывались в другие, незнакомые узоры, и от этого ночь выглядела одновременно красивой и чуть жуткой, как комната, в которой кто-то переставил всю мебель, пока тебя не было.

Дмитр сел прямо на ступеньку крыльца, вытянул ноги, привалился спиной к столбу. Я устроилась рядом, обхватив кружку обеими ладонями.

— А где Ковш? — спросила я, помедлив.

— Нету. — Дмитр отпил из своей кружки. — Карман висит не в вашем мире, а свернут рядом. И небо здесь свое собственное.

Он поднял руку и ткнул пальцем вправо и вверх, где шесть ярких звезд выстроились неровной дугой.

— Вот это созвездие я зову Серпом. Видишь — загнутое такое?

Я прищурилась. Действительно, если соединить звезды линией, получался короткий кривой серп. Или драконий коготь.

— А вон там, ниже, — Дмитр повел пальцем левее, — три точки в ряд и две сверху. Это Кофейник.

— Ты серьезно? — Я повернулась к нему.

— Абсолютно. — Лицо у Дмитра оставалось невозмутимым, но уголок рта дернулся, выдавая улыбку. — Кофейник. С ручкой и носиком. Левая верхняя звезда, та, что крупнее и с синеватым отливом — кончик носика.

— Ты их сам назвал, да?

— А кто еще? — Он пожал плечами. — Я тут один. Кто первый назвал, тот и прав.

Ночной воздух пах совсем не так, как в городе. Он пах землей, теплой зеленью, чуть-чуть — кофейной горечью. Ветра не было, и оттого каждый звук звучал отдельно, четко: стрекот какого-то насекомого, шорох листьев, далекий плеск, наверное, ручья.

— А вон та россыпь?

Я показала на туманное скопление, мерцавшее низко над самыми кронами деревьев. Это были не отдельные звезды, а светящееся золотисто-рыжее по краям облако.

— Это Пыль. Она меняется. — Дмитр говорил тихо, не отрывая взгляда от неба. — Иногда яркая, иногда ее почти не видно. Я заметил, что она разгорается, когда карман сытый и плантация хорошо себя чувствует.

— Сейчас яркая.

— Сейчас да. — Он помолчал. — Давно такой не видел.

Я не стала спрашивать почему. И так понятно: карман оживал вместе с домом.

Дмитр опустил голову и негромко сказал, словно даже и не мне:

— В самом зените четыре точки, расположенные ромбом, видишь? Две заметных, а две послабее. Это созвездие пока безымянное, можешь назвать его, если хочешь. Твое право. Ты здесь хозяйка.

Я быстро нашла неровный вытянутый ромб.

— Оладушек, — сказала я.

Дмитр медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго. Потом негромко, в кружку, фыркнул и отвернулся.

— Оладушек, — повторил он. — Ну конечно.

Кофе закончился. Я поставила чашку рядом на крыльцо. А потом поступила, как Улька: полезла в личное. Спросила:

— Как тетушка могла оставить тебя тут одного?

Дмитр равнодушно пожал плечами.

— Я заставил. Она тяготилась жизнью здесь и очень горевала по отцу, винила себя, а для меня все равно ничего не могла сделать. К тому времени, как я настоял, чтобы она ушла, я уже был довольно взрослым и много всего умел.

— И она просто взяла и ушла? — изумилась я.

— Ну… я умею быть убедительным, — улыбнулся Дмитр.

— Нас тоже выгонишь? — спросила я, помедлив.

Дмитр смотрел на небо, лениво проводя пальцем по ободку кружки. Пауза затягивалась, но наконец он сказал, не глядя на меня:

— Мне бы хотелось, чтобы вы остались. Вы очень подходите этому дому. Как родные. И мне с вами легко, как будто мы знакомы всю жизнь.

— Прости, но мне кажется, с учетом того, что ты привязан к этому месту, тебе нужно искать хозяйку вроде твоей огневички, она же нравилась тебе?

Дмитр перевел на меня удивленный взгляд.

— Тебе нужен кто-то, с кем ты мог бы построить отношения. Не только же с кофе их строить. И когда такая найдется, мы с Улькой будем вам мешать.

Дмитр открыл рот, хотел что-то сказать. Но лишь повел плечом и отвернулся.

Я встала.

— Уже поздно, пойдем спать. Тебе нужно больше отдыхать. Ты переночуешь опять у нас?

— Да, в гостиной, — отозвался Дмитр.

— Сделай себе завтра спальню. На диване ведь неудобно.

— Сначала лестницу, а то все время боюсь, что вы себе что-нибудь переломаете.

Он тоже встал, а я, поддавшись порыву, взяла его за руку и, глядя в глаза, сказала:

— Спасибо тебе. Без тебя нам было бы очень трудно в разрушенном доме, без денег, без работы. Ты настоящий хранитель не только этого места, но и нас с сестрой.

Дмитр молча смотрел на меня. Мне показалось, что глаза его потемнели, стали похожи на небо, которое раскинулось над нами. Еще мне подумалось, что сейчас он меня поцелует, но этого допускать было нельзя. Поэтому, выпустив его руку, я развернулась и скользнула в дверь.

Шагов за спиной не было.

Я отнесла чашку на кухню, поднялась на второй этаж и только тогда услышала легкий скрип половиц.

Глава 8. Соседка Глафира Ильинична

Утром я проснулась непозволительно поздно. Вообще не припомню, чтобы когда-либо столько спала — солнце уже вовсю лупило в окно, а по дому гулял сквозняк, пахнущий свежей стружкой. Я наскоро оделась, волосы не глядя заплела в простую косу. К моему удивлению, лестница оказалась в полном порядке: ступени не просто починены, а выкрашены и уже высохли. Перила тоже стояли на месте, крепкие, гладкие, пахнущие олифой. Всю ночь, что ли, Дмитр ими занимался? А я не услышала ни звука.

С кухни доносились голоса, причем один незнакомый, женский. Звучал он так, словно его обладательница привыкла командовать небольшой армией, а сейчас, судя по всему, армией она командовала моей. И я поторопилась вниз, но на пороге кухни буквально замерла: за столом, на стуле, прямая, как будто жердь проглотила, сидела женщина. Немолодая, крупная, затянутая в пышное платье из темно-вишневой тафты. При каждом движении ткань вызывающе шуршала. Кружевной воротник поднимался до самого подбородка, а на пышной груди лежала тяжелая нитка жемчуга. Пальцы, унизанные перстнями, держали маленькую фарфоровую чашечку. Мизинчик правой руки был старательно оттопырен.

Дмитр стоял у хладника, скрестив руки на груди. Судя по выражению его лица, он считал до тысячи, но ему это не помогало.

— …и вот я иду через этот ваш кабак, а там, голубчик, все та же разруха. Стыд и позор! Барышни приехали, а дом — хуже ночлежки. Где слуги? Где хотя бы горничная?

— Глафира Ильинична. — Голос Дмитра звучал ровно, но я уже достаточно его знала, чтобы расслышать за этой ровностью раздражение. — Я же объяснил. Ремонт идет.

— Ремонт! — Гостья фыркнула, и жемчуг на ее груди возмущенно колыхнулся. — Ремонт — это когда нанимают артель и делают за неделю, а не когда один управляющий, пусть даже и маг, в одиночку ковыряется месяцами. Барышням нужна чистота и порядок, а еще прислуга! Как минимум кухарка, горничная, прачка. Ты, голубчик, человек, конечно, старательный, Анна Петровна тебя ценила, но нельзя же так.

Она поднесла чашечку к губам, отпила глоток и поставила обратно на блюдце с осторожным звяком.

Я кашлянула, привлекая к себе внимание, и как можно вежливее сказала:

— Доброе утро.

Глафира Ильинична оглядела меня с ног до головы медленно и оценивающе, словно вещь в ломбард принимала. Я физически ощутила, как ее взгляд отметил и мятое платье, и наспех заплетенную косу, и стоптанные домашние туфли.

— Олеся Ольховская, полагаю? — произнесла она, брезгливо изогнув губы.

— Она самая. — Я подошла к столу и села напротив. Под ее взглядом хотелось до хруста выпрямить спину, и я это сделала. — А вы?..

— Глафира Ильинична Сотникова. — Она чуть склонила голову. — Владелица швейной лавки по соседству. Была знакома с вашей тетушкой. Когда узнала, что наследницы наконец приехали, сочла своим долгом засвидетельствовать почтение.

— Очень приятно, —сказала я.

Ссориться с соседками мне точно не следовало, Дмитру тут еще жить.

Хранитель молча поставил передо мной кружку со взваром. Поймал мой взгляд, чуть повел бровью в сторону гостьи — мол, выручай, я больше не могу. Я еле сдержала усмешку.

— Я как раз говорила вашему управляющему, — Глафира Ильинична снова взялась за чашечку и оттопырила мизинец, — что дом в нынешнем состоянии — позор для торговой улицы. Что снаружи, что внутри — полный ужас! Я шла к вам через бывший кабак и едва не упала!

— Это я тоже починю, — сквозь зубы вставил Дмитр.

Глафира Ильинична повела рукой, унизанной перстнями, словно отгоняя муху.

— Кабак, к слову, нужно переделать. Немедленно. Кабак на торговой улице — это для черни, а здесь живут приличные люди. На его месте можно устроить дамский клуб. Музыкальные вечера, чтения для переславльских барышень, может быть, выставки рукоделия. Я, между прочим, могла бы помочь с организацией: у меня связи.

И так она произнесла это «у меня связи», что становилось очевидным — Глафира Ильинична может оказаться очень опасным врагом.

— И прислугу пора нанять, — продолжила гостья, не дождавшись от меня восторгов и благодарности по поводу ее прекрасной идеи. — Барышни из хорошей семьи не должны сами стирать и готовить.

Я глубокомысленно кивнула, отпила взвара и сказала, аккуратно подбирая слова:

— Глафира Ильинична, мы приехали всего лишь три дня назад. Пока осматриваемся. Дом долго стоял пустым, на его обустройство нужно время.

— Я не тороплю тебя, деточка, — смилостивилась Глафира Ильинична. — Просто по-матерински даю советы: не слушай своего управляющего, сам он, все сам, как же! Найми людей.

Я склонила голову, вроде как и согласилась, но вслух ничего не сказала.

Гостья сделала еще один глоток чая и мечтательно протянула:

— Для женского клуба это отличное место, милочка. Посреди улицы, всем удобно.

— Вообще-то, — бросив осторожный взгляд на Дмитра, проговорила я, — у меня другая идея насчет этого помещения.

— Другая? — изумилась гостья, и жемчуг на ее груди снова возмущенно колыхнулся.

— Да. Другая, — ответила я твердо. — Но прежде мы решим насущные проблемы, а потом уже примемся за… кабак.

Глафира Ильинична посмотрела на меня долгим взглядом. Потом бросила неодобрительный взгляд на Дмитра, разочарованно цыкнула. Поставила чашечку на блюдце и пропела:

— Вот что, голубушка, в четверг у меня обед. Соберутся приличные люди: исправник Евгений Андреевич Гринев с супругой Антониной Никитичной и сыном Владимиром, мировой судья Бенецкий. К слову, не женат. Вдова, графиня Наталья Сергеевна Вельяминова, с дочерью Настенькой. Купцы Ворошины — Борис Степанович нынче городской голова, между прочим, а брат его всем наш Переславль-Град обеспечивает. Земской врач Красильников Алексей Николаевич с супругой тоже будут. Весь цвет Переславль-Града, можно сказать! Приходите с сестрой, я вас со всеми познакомлю. Племянницам Анны Петровны будут рады. Вот тогда мы про женский клуб и поговорим.

— Спасибо, мы обязательно придем, — ответила я, хотя первая мысль была «Только не это!».

— Прекрасно, к двум часам. — Глафира Ильинична поднялась, одернула юбку и, громко шурша, величественно проплыла к выходу. Жемчуг покачивался на ее груди, а мы провожали ее молчанием.

Входная дверь хлопнула. Дом, кажется, облегченно выдохнул. Или это сделал Дмитр. Или я.

— Что это было? — спросила я спустя минуту.

Хранитель прислонился спиной к стене и прикрыл глаза.

— К Анне она приходила каждое утро. Пила чай. Давала советы. Уходила. Анна говорила, что Глафира заменяет ей петуха: будильник не нужен.

Я рассмеялась.

— Тогда она была моложе и намного активнее. — Дмитр открыл глаза и серьезно посмотрел на меня. — На обед нужно сходить, Олеся. Глафира сплетница и вечно лезет куда не просят, но она тут действительно всех знает, и ее мнение для общества Переславль-Града имеет значение. Если она тебя с сестрой правильно представит, а потом поддержит кофейный бизнес, его успех возможен. Если начнет топить, выплыть вряд ли удастся.

Я молча отхлебнула взвар. Потом, уткнувшись взглядом в пол, призналась:

— Нам с Улькой нечего надеть на это светское мероприятие.

— Эту проблему решить легко, — мягко ответил хранитель.

Я вскинула взгляд на Дмитра. Он снова скрестил руки на груди, очевидно, готовясь к спору, и я не подвела, резко сказала:

— Денег я у тебя не возьму.

— Свои я и не предлагаю, — пожал плечом Дмитр. — Но есть тысяча рублей твоих.

— Сколько? — вырвалось у меня. Я даже не сразу поняла, что хранитель сказал «твоих».

Дмитр выразительно смотрел на меня, ожидая, когда смысл сказанного до меня дойдет.

— Что значит моих? — наконец протормозилась я. — Откуда у меня такие деньги?

— Я больше десяти лет продавал кофейное зерно. Купцы брали, чтобы сбыть за границей…

— Погоди. — Я выставила руку вперед и помахала ладонью у Дмитра перед носом. — Это же твой карман, твое зерно!

— Нет. Дом принадлежит тебе. Карман — его неотъемлемая часть, поэтому он тоже твой, как и все, что карман производит. Я бы назвал себя наемным работником, но с учетом поводка я скорее крепостной. Раб. И тоже принадлежу тебе.

— Нет. — Я замотала головой. — Все не так, погоди.

В моей чашке уже было пусто, я подошла к плите, плеснула себе еще взвара. Сделала здоровый глоток, подавилась и закашлялась. Дмитр заботливо похлопал меня по спине. Когда я отдышалась, произнесла:

— Дмитр, все не так. То, что с тобой произошло, несчастный случай, и, если бы не он, ты бы здесь не сидел, ведь так? А жить тебе было нужно, ты нашел способ заработать, молодец! Это твои деньги!

Дмитр тяжело вздохнул, сел на стул и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты читала документы на дом?

— Ну… э… да, — наморщив нос, сказала я.

— Это магический наследственный договор?

— Да.

— В нем написано, что кто-то может использовать твое имущество в целях своего выживания?

— Нет.

— Вот и я о том же. Это магический договор, Олеся. Он не позволит мне воспользоваться твоими деньгами.

— А если я их сама тебе отдам? — спросила я, уперев руки в бока и нахмурив брови.

— Ну если сама-а-а, — насмешливо протянул Дмитр. — То я просто их не возьму. Мне не нужны деньги, Олеся. Мне не на что их тратить. А тебе с сестрой они нужны. И они по праву твои. Возьми и используй. Купите платье. Очаруйте старую грымзу. Уезжайте в столицу. Ты можешь купить новый дом, нанять прислугу, отправить Ульяну в лучший столичный лицей.

— А ты?..

— А я продолжу продавать зерно — чем мне еще заниматься? Так что у тебя всегда будут деньги.

Я кивнула. Потом кивнула еще раз. И ушла. В карман. Сбежала с пригорка и пошла куда глаза глядят между рядами.

Тысяча рублей. Обалдеть можно! На эти деньги действительно можно было купить дом в столице и оплатить школу Ульке. Нанять прислугу, завести выезд. Ходить на балы, даже на приданое деньги останутся.

А тут в кармане в одиночестве будет усердно трудиться привязанный Дмитр. Дух дома снова начнет угасать, руша связи с карманом, и до последнего момента этой связи Дмитр будет обеспечивать нас.

Я поежилась.

Ряды разошлись, и я вышла к небольшому озеру. Сердце все еще колотилось как ненормальное. Я скинула туфли, подвязала юбки, так что ноги оголились почти до колена, и ступила в воду. Хороша, в меру прохладная. Я подставила лицо солнышку, зажмурилась и какое-то время так стояла в прохладной воде. Потом не спеша побрела по мелководью вдоль берега.

Собственно, а чего я разнервничалась? У нас есть целая тысяча рублей! Ульке нравится наш новый дом, школы в Переславль-Граде есть. Мы можем остаться. Даже если торговать кофе не получится, откроем женский клуб, а Дмитр продолжит продавать зерна, и нам будет на что жить.

— Надо же, у нас есть деньги, — прошептала я не то озерной воде, не то кофейному кусту на берегу. — Даже не так, они не просто есть, а мы богаты!

Не верилось. Это было похоже на чудо. Вдруг я вернусь в дом, а Дмитр скажет, что пошутил?

Нет, конечно, нет. Так шутить наш хранитель бы не стал. Да?

— Олеся! — откуда-то сзади прокричала Улька.

Я обернулась и помахала рукой. Она на ходу так же, как я, подвязала юбку и с удовольствием влетела в озеро, подняв кучу брызг и вымочив и свое, и мое платье.

— Ты плачешь? — спросила она, удивленно уставившись на меня. — Что случилось? Дмитр сказал, ты ушла…

— Я не плачу, — покачала я головой. — Вышла прогуляться. Так что, Ульяна, говоришь, тебе здесь нравится?

— О-о-о-очень, — завертелась сестрица вокруг своей оси.

— И ты не будешь против, если мы останемся здесь и в школу ты пойдешь в Переславль-Граде?

— Конечно нет! — взвизгнула Улька. — Мы останемся? Правда? Олеся, как же я тебя люблю!

— Тогда, моя дорогая, нам следует отправиться купить себе платья, — строго сказала я. — А после тебе нужно повторить этикет.

— О нет. — Мордашка у Ульки вытянулась. — Зачем этикет здесь? Мы же не в столице, не в приюте!

— Затем, чтобы местное общество нас приняло, если уж мы хотим попробовать открыть «кабак»…

— Кабак? — переспросила Улька. — Кабак! А мы хотим, да? Мы будем готовить кофейные напитки и продавать их? Ты примешь предназначение дома?

— Не знаю, — закусив губу, пробормотала я.

— А чего тут знать? — всплеснула руками Улька.

— Если честно, мне очень страшно, — призналась я.

— Вот еще глупости, — замахала Улька. — У тебя есть я. И Дмитр. Пойдем, обрадуем его!

— А вдруг он лукавит и хотел бы, чтобы мы уехали?

— Ты такая взрослая и такая глупая! — Улька скривила мордашку. — Ты ему нравишься. Даже я ему нравлюсь. И он совсем не хочет вновь оставаться один.

— Все равно. — Я обняла сестру. — Давай пока ничего не будем ему говорить. Купим платья, сходим на обед к соседке…

— Хорошо. — Улька обхватила меня и прижалась щекой к груди. — Если ты хочешь, чтобы я знала этикет, я выучу его. И на обеде ни в чем не оплошаю. И мы останемся. Да?

— Да. — Я поцеловала ее в затылок. — Найдешь дорогу домой?

— Конечно! Я тут уже каждый кустик выучила, пока мы ягоды собирали.

Улька еще потопталась в озерной воде и дикой козой поскакала между кустами, подгоняя меня.

Дмитр встретил нас хмурым лицом и напряженной позой, но мы пронеслись мимо — снять мокрые платья, переодеться для выхода в город.

Я спустилась вниз через четверть часа. Дмитр сидел в гостиной и, стоило мне появиться, тут же протянул мне тяжелый мешочек с деньгами.

— Не надо, — покачала я головой. — Оставь у себя. Дай три рубля на платья, нам этого хватит.

Он удивленно вздернул бровь, но спорить не стал, достал монетку в пять рублей и отдал мне.

— Спасибо. А еще, где в Переславль-Граде можно купить готовые платья? В магазин к Сотниковой идти за ними?

— У Глафиры Ильиничны дорогие, модные платья, — задумчиво произнес Дмитр. — Только вот ваша тетушка предпочитала одеваться у Бакуниной Марфы Тихоновны. Говорила, у Марфы есть вкус и магия, а у Сотниковой только столичные швеи.

— Тогда и мы пойдем к Марфе, — решила за нас обеих спустившаяся вниз Улька. — Никогда не видела, как одежду шьют магией!

— Почти на другой конец города идти придется, — предупредил Дмитр.

— Хорошо-то как! — обрадовалась Улька. — Наконец-то город посмотрим.

Я закатила глаза и покачала головой.

— Дам вам ниточку-проводник. Куда она потянет, туда и идите, — сказал Дмитр.

Ниточку он достал из шкатулки в кухне, повязал мне ее на запястье. Я видела, что он мучается желанием спросить, что я надумала, пока была в кармане. Но я до сих пор не была готова об этом говорить. Боялась спугнуть не созревшее еще до конца решение. Пусть отлежится пару дней. Как раз напомню Ульке про этикет, сходим на обед, а потом сядем и все вместе поговорим.

Глава 9. Портниха

До лавки портнихи мы добирались пешком почти через весь город. Ниточка-проводник на моем запястье чуть подрагивала и тянула вперед, как нетерпеливый щенок на поводке.

Торговая улица скоро закончилась, и мы свернули в переулок, мощенный неровным булыжником, между камнями пробивалась трава. Здесь купеческие каменные двухэтажки уступили место деревянным, потемневшим от дождей, но крепким, с резными наличниками и широкими палисадниками, где буйно цвел шиповник и лезла через забор малина.

Улька вертела головой, как совенок, разглядывая дома, заборы, ямки в мостовой, вылезшего из дыры в штакетнике петуха. А ниточка тянула нас все дальше, заставила повернуть налево, мимо белой церкви с голубыми куполами. Ограда вокруг нее местами обвалилась, а на паперти дремал рыжий кот, растекшись по нагретым солнцем ступеням. Дальше улица стала тише — дома спрятались за высокими заборами, из-за которых торчали макушки яблонь. У колодца на перекрестке судачили две бабы с коромыслами, и одна из них проводила нас долгим любопытным взглядом.

Ниточка уверенно увлекала нас все дальше, мимо покосившегося сарая, мимо аптеки с зеленой вывеской, мимо мелочной лавки, в окне которой пыльные катушки ниток соседствовали с леденцами на палочках и связками сушеных грибов. Улька продолжала крутить головой, мне то и дело приходилось одергивать ее за рукав, чтоб ни на что не налетела.

Наконец ниточка дернула вправо и вывела в тихий переулок, где булыжник сменился утоптанной землей. Лавка Марфы Тихоновны пряталась за невысоким забором с калиткой, и, если бы не аккуратная, золотом по темно-зеленому, вывеска, мы бы проскочили мимо. Снаружи дом был обычный, деревянный, покрашенный в спокойный серо-голубой цвет, с геранью на подоконниках.

Внутри пахло лавандой. Помещение было маленькое, но устроенное со вкусом. Хотелось просто стоять и разглядывать обтянутые светлым полотном стены, яркий половик, уютные кресла, чайный столик, на столешнице которого была выгравирована карта Переславль-Града. Слева от входа на двух манекенах висели платья: одно строгое, темно-синее, с узким лифом и скромной отделкой тесьмой по вырезу; второе легкое, летнее, из набивного ситца в мелкий василек, с широкими рукавами и тонким поясом.

— Проходите, барышни, не топчитесь, — раздался из глубины лавки голос, мягкий и чуть насмешливый.

Из-за занавески, отделявшей мастерскую, вышла хозяйка — невысокая худенькая старушка с совершенно белыми волосами, уложенными в простой узел на затылке. Лицо покрывала сеточка морщин, а глаза были такие ясные, светлые, лучистые, что хотелось улыбаться. На носу хозяйка носила очки в тонкой оправе, на плече болталась сантиметровая лента, за ухом торчал карандаш.

— Здравствуйте. — Я сделала легкий реверанс и пнула Ульку, чтобы она тоже поздоровалась. — Мы за платьями.

— По какому поводу? — спросила старушка, оглядывая нас быстрым цепким взглядом, словно мерки снимала.

— Глафира Ильинична пригласила на обед, — сказала я.

— Сотникова? — переспросила Марфа Тихоновна. — Хм. А что ж не у нее тогда платья берете? Глафира Ильинична держит лучший магазин в городе, говорят, у нее работают прекрасные столичные швеи.

— А нам рекомендовали вас, — улыбнулась я. — Наша тетушка, Анна Миронова, насколько я знаю, тоже у вас одевалась.

Старушка тепло улыбнулась, поправила очки.

— Племянницы, значит? Ну проходите. Будем одеваться. Дело это небыстрое, так что присядьте, я сейчас чай с баранками принесу, а потом и платьями займемся.

Она скрылась за занавеской и почти сразу вернулась, неся на подносе изящный чайничек, две чашки и блюдо с баранками. Поставила поднос на стол и тут же снова ушла.

Теперь из-за занавески донеслись шорох ткани, стук выдвигаемых ящиков и негромкое бормотание.

Улька присела на самый краешек кресла и потянулась за баранкой.

— Хорошо тут, — сообщила она с набитым ртом. — Уютно. Но страшно!

— Почему страшно? — смеясь спросила я.

— А вдруг мне ни одно платье не подойдет? — вытаращив глаза, воскликнула Улька.

— Обязательно что-нибудь подойдет, — успокоила я ее.

Разлила нам чай. Из чашек пахнуло мятой и медом.

Марфа Тихоновна вернулась минут через десять, неся платья на вытянутых руках, перекинутыми через плечо и локоть. Целый ворох платьев. Она свалила все это богатство на стойку, и ткань расползлась цветным водопадом: вишневое, зеленое, кремовое, что-то полосатое, что-то голубое, что-то совсем темное.

— Вот, — сказала старушка деловито. — Готовые. Подгоним по фигуре, если размер близкий. Ну-ка, кто первая?

— Я, — поднялась я с кресла.

Уж всяко со мной мы быстрее закончим, чем с Улькой.

— Иди сюда. За ширму, — велела Марфа Тихоновна.

Я подмигнула Ульке и шагнула к ширме. Она стояла в углу, а за ней прятался пуфик и зеркало в полный рост, потемневшее по краям.

Первым Марфа Тихоновна помогла мне надеть платье из тафты темно-вишневого цвета, почти такое же, в каком к нам приходила Глафира Ильинична. Плотный лиф с треугольным вырезом, ряд обтяжных пуговок от горла до талии, на подоле две оборки, по краю которых шла бархатная лента. Юбка широкая, колоколом.

Я повернулась к зеркалу. Красиво, конечно. Но не мое.

Сказать ничего не успела, старушка скомандовала:

— Снимай, это никуда не годится. Оно тебя убивает.

Вторым она принесла кремовое, муслиновое. Воздушное, с мелкими защипами на лифе, рукавами до локтя и кружевной отделкой по манжетам.

— Летнее, — прокомментировала портниха. — Для прогулок с кавалерами.

Я покрутилась. Платье определенно было миленьким, но чего-то в нем не хватало.

— Отложим это, — постановила Марфа Тихоновна. — Снимай, есть у меня еще кое-что.

Третье платье Марфа Тихоновна принесла, задумчиво хмуря брови. Его ткань отличалась от предыдущих даже на ощупь. Тонкий шелк глубокого зеленого цвета, как листва в начале лета, когда она еще не выгорела на солнце, скользил по пальцам, словно живой. Лиф плотно облегал, застегиваясь на спине, вырез был сделан скромной лодочкой и оставлял ключицы открытыми. По краю выреза и на плечах шли вставки из прозрачной органзы, сквозь которую проглядывала кожа, ровно настолько, чтобы это выглядело без дерзости изящно. В шелковых, чуть расширяющихся от локтя рукавах, снова мелькала легкая, почти невесомая органза. Из-за нее казалось, что руки окутаны утренней дымкой. Юбка ложилась ровными складками, мягко шурша при каждом повороте.

Кивнув каким-то своим размышлениям, Марфа Тихоновна достала из комода нижнюю юбку и всунула мне в руки.

— С кружевной каймой, если при ходьбе подол качнется — не стыдно, — пояснила она, расправляя на мне платье.

Я встала перед зеркалом, оглядывая, как шелк струится вдоль тела, подчеркивая фигуру. Вставки из органзы сделали строгий силуэт воздушным, платье будто дышало. Зеленый цвет оказался мне очень к лицу.

— Олеся! — Улька сунула голову за ширму. — Ого!

— Нравится? — спросила я, поворачиваясь.

— Ты красивая, — сказала Улька серьезно.

Марфа Тихоновна обошла меня кругом, подтянула ткань на талии, заколола булавкой, прищурилась.

— В плечах чуть ушью. Талию на вершок заберу. Подол — идеально. Это платье будто для тебя шилось. — Она хмыкнула.

— Берем? — спросила Улька, которая уже приплясывала от нетерпения.

— Берем, — сказала я и провела ладонью по юбке.

— Ну постой еще, — велела Марфа Тихоновна и взмахнула руками.

Мы с Улькой затаили дыхание и смотрели. Пальцы портнихи засветились мягким золотистым светом, теплым, как пламя свечи. Она провела ладонями вдоль швов, не касаясь ткани, и шелк послушно двинулся следом за ее руками: лиф чуть подтянулся в талии, складки на плечах разгладились и легли точно по косточкам. По швам скользнули тонкие золотые нити, как живые, пробежали вдоль строчки, нырнули в ткань и погасли. В воздухе на мгновение повис запах, похожий на запах разогретого солнцем льна.

Марфа Тихоновна опустила руки и придирчиво оглядела результат.

— Что ж, готово, — сказала она с тихим удовлетворением.

И действительно, теперь платье сидело намного лучше.

Старушка махнула рукой в сторону муслинового платья, и по нему тоже пробежали золотые нити.

— Оба твои, — постановила Марфа Тихоновна и развернулась к Ульке. — Ну что, молодая барышня, теперь твоя очередь.

Улька еле дождалась, пока я переоденусь, и кинулась за ширму, чуть не снеся ее. Худая, вертлявая, с растрепанной косой и азартными глазами.

Первым Марфа дала ей платье из легкого ситца, полосатое — бледно-розовое с белым, простого кроя, с отложным воротничком. Помогла надеть, и Улька закрутилась перед зеркалом, а через минуту, скривившись, выдала:

— В нем я похожа на обои!

Марфа Тихоновна рассмеялась, велела снимать и достала следующее — ореховое, из тонкого муслина. Платье село неплохо, Улька в нем выглядела аккуратно и серьезно, но как-то тускло.

— Нет, — сказала Улька, покачав головой. — Я в нем как мышь.

— Слишком взрослое, — согласилась Марфа Тихоновна.

— Ну третье будет ТО САМОЕ, — с придыханием прошептала мне Улька из-за ширмы.

Старушка покопалась в ворохе на стойке и вытащила нежно-голубое платье из тонкого шелка. Его лиф с круглым вырезом был собран на талии широким поясом из атласной ленты чуть темнее основной ткани. По вырезу шла кружевная воздушная оторочка. Рукава короткие, пышные, перехваченные над локтем лентой. Юбка складками струилась от талии и расходилась пышным колоколом, по подолу было нашито три ряда мелких оборок, каждая отделана узкой атласной лентой. Нижняя юбка, легкая, накрахмаленная, придавала объем и оканчивалась широкой кружевной каймой — парой вершков ниже подола, так что кружево выглядывало при каждом шаге.

Улька влезла в платье и, едва бросив на себя взгляд, взвизгнула:

— Я знала, это ОНО! Идеальное платье! Ты только погляди, я как настоящая принцесса.

Действительно, в этом платье угловатая, тощенькая, вечно взъерошенная Улька вдруг перестала быть смешной девчонкой и превратилась в хорошенькую барышню. Такую тоненькую, звонкую, как фарфоровая статуэтка, только живую и курносую.

— Поворотись-ка. — Марфа Тихоновна присела, подтянула подол, заколола по бокам. — Худая, но ничего. Уберу лишнее по лифу, пояс подгоню. Юбку не трогаю, длина хорошая. И кружево тебе идет, барышня.

Марфа Тихоновна снова взмахнула руками, и мы с Улькой замерли, глядя на то, как платье стягивается по фигуре.

— С этим готово, — сообщила старушка через пару минут. — Но тебе же тоже нужно платье для прогулок с кавалерами?

— Нужно! — быстро согласилась Улька.

— Сейчас посмотрим, что у меня еще есть, — пробормотала старушка, возвращаясь к стойке. — Так, это не то, это тоже не то…, а это?.. М-да, пожалуй, это может подойти.

Она вытащила еще одно муслиновое платье, на этот раз светло-зеленого цвета с набивным рисунком из мелких полевых цветов и веточек по всему полотну, розовых, голубых, палевых. Лиф простой, присборенный под грудью, с небольшим треугольным вырезом и пуговкой у горла. Рукава широкие, до локтя, с легким воланом по краю. Юбка свободная, собранная от завышенной талии мягкими складками, а по подолу — широкая оборка из той же ткани.

Улька надела его и крутанулась на месте. Юбка взлетела и опала, как цветочное облако.

— Ой, — сказала она, глядя в зеркало. — Я в нем как… луг.

— Как луг? — удивилась я сравнению.

— Ну да! Летний луг. Который бегает и хохочет.

Марфа Тихоновна фыркнула.

Платье Ульке шло. В нем она оставалась собой: легкой, быстрой, немножко растрепанной.

Золотые нити скользнули по швам, стянули лиф по худенькой фигурке, и через минуту платье сидело как влитое.

— Два платья тебе и два — сестре, — подытожила Марфа Тихоновна, делая пометки карандашом в тетрадке. — С вас два рубля двадцать копеек.

— Сколько? — поперхнулась я. — Это же очень мало за четыре платья.

— Сударыня, ты спорить со мной будешь? — изумилась Марфа Тихоновна. — Это готовые платья, я и не шила сегодня ничего. А кроме того, они мои. За сколько хочу, за столько и продаю.

— Не спорь с ней, — умоляюще прошептала Улька. — А то вдруг расстроится и не отдаст платья.

Покачав головой, я протянула Марфе Тихоновне пять рублей, забрала сдачу.

— Платья с мальчишкой пришлю, — сказала старушка не терпящим возражения тоном. —Вечером все будет у вас. А сейчас, ты, милая, — она ткнула пальцем в меня, — присядь-ка еще на минутку, поговорим.

Марфа Тихоновна усадила меня в кресло, а сама села рядом.

— Будешь дело Анны поднимать? — спросила она. — Кофейню эту…

— Кофейню?

Такого названия я еще ни разу не слышала, но оно очень подходило нашему «кабаку». Кофейня, надо же.

— Анна говорила, что-то, какой кофе понравится человеку, от характера этого самого человека зависит. А что ты знаешь о характерах тех людей, что придут на обед к Сотниковой?

— Ничего, — честно ответила я, краем глаза наблюдая, как Улька выгребла из блюда несколько баранок и замерла у окна, задумчиво жуя угощение.

— Вот и я о том же, — пробормотала Марфа Тихоновна. — Дмитр-то живет еще у вас?

Я кивнула.

— Хороший мальчик, да только из дома совсем не выходит, — вздохнула старушка, — и про людей в городе знать ничего не знает. А ведь успех любого купечества в первую очередь зависит от того, насколько хорошо ты знаешь людей и можешь им угодить. Ну слушай. Чаще всего в гостях у Сотниковой бывают одни и те же лица. — Марфа Тихоновна подлила себе чаю и устроилась в кресле удобнее. — Почти наверняка будет исправник наш, Евгений Андреевич Гринев. Слышала про него?

Я покачала головой.

— Серьезный. — Марфа подняла палец. — Честный, что редкость для его должности. Взяток не берет, поблажек не делает. Ему лет сорок пять, осанистый, видный. В городе его уважают и побаиваются. Жена — Антонина Никитична, из дворянок, но тихая, тише мыши. Всегда позади мужа и молчит. Если и имеет мнение, то держит его при себе.

Марфа отхлебнула чаю.

— Их сыну, Владимиру, двадцать два года. Он образован, начитан, а толку нет, весь пошел в мать: тихий и безвольный. Евгений Андреевич, думаю, от этого страдает, хоть и виду не подает. Парень Володька неплохой, но нужен ему рядом кто-то, кто за руку поведет.

— Понятно, — кивнула я.

— Обязательно будет Бенецкий, мировой судья. — Марфа хмыкнула. — Ему тридцать пять лет, а все не женат и ох как не торопится. В суде справедлив, дело знает. А вот в остальном, — она покрутила рукой в воздухе, — бабник, каких поискать. Ни одну юбку мимо не пропустит. Так что ты, милая, имей в виду: если начнет говорить комплименты, не обольщайся. Он их всем говорит. Как «здравствуйте», только длиннее.

Улька у окна фыркнула. Я сделала вид, что не заметила.

— Графиня Вельяминова Наталья Сергеевна, — продолжила Марфа, и голос ее чуть смягчился. — Вдова. Вдовствует давно, денег нет, зато есть титул. В столичном кругу ее уже не принимают: слишком бедна. Здесь, в Переславль-Граде, наоборот, привечают: все-таки графиня. Женщина она неглупая, но в жизни потерялась, так что теперь вся надежда у ней на дочку. Настенька… — Марфа помолчала, подбирая слова. — Хорошенькая девочка. Добрая. Но… глупенькая, прости господи. Мать мечтает выдать ее замуж, да только жениха подходящего никак не сыщет.

Я снова кивнула.

— Теперь — Ворошины. Двое их, братья. — Марфа поджала губы. — Старший, Борис Степанович, городской голова. Купец, делец, каждую копейку считает. Женат, но жену никуда не возит, она дома сидит с детьми. Младший, Василий, того же сукна, только неженатый. Ходят слухи, что он к Настеньке Вельяминовой присматривается. — Марфа выразительно подняла бровь. — Не потому что влюблен, упаси боже. Ему титул нужен. Породниться с графиней — это, считай, в другую лигу перейти.

— Приятные люди, — не удержалась я от ехидного замечания.

— Купцы, — пожала плечами Марфа, как будто это все объясняло. — Красильников вот. — Старушка сделала еще глоток чая и отставила чашку. — Алексей Николаевич, земский врач. Совсем молодой, двадцать семь лет ему. Худой, в очках, говорит мало, но врач, говорят, толковый. Жена у него, Софья Васильевна, — полная ему противоположность. Молодая, яркая, из тех женщин, на которых мужчины оборачиваются. При этом, — Марфа усмехнулась, — влюблена в своего тихоню так, что аж светится. Бывает же такое.

— Бывает, — улыбнулась я.

Марфа Тихоновна откинулась в кресле и посмотрела на меня с прищуром.

— Вот тебе весь обед Сотниковой. Исправник, судья, графиня с дочкой, два купца и врач с женой. Ну и сама Глафира, разумеется, которая будет кружить между ними, как паук посреди паутины. Только не ядовитый, а такой… суетливый. Ты, главное, запомни: Глафира все обо всех знает и может как навредить, так и помочь, если ей понравишься. И во втором случае лучшего союзника в городе не найдешь.

— А если не понравлюсь? — спросила я.

— Тогда худшего врага тоже, — спокойно ответила портниха.

— Жаль, — уронила я. — Не сойдемся мы с ней по одному вопросу.

— Это какому же? — Марфа Тихоновна удивленно вздернула брови.

— Глафира Ильинична хочет сделать в моем доме женский клуб.

— Какая прекрасная идея! — всплеснула руками Марфа Тихоновна.

— Но как же, — растерялась я. — Если уж продолжать дело Анны, то открывать кофейню.

— И? — поинтересовалась старушка. — Чем женский клуб мешает кофейне? Наоборот, у тебя всегда будут посетители. То сударыни соберутся вышивать, то кости кому-нибудь перемыть, то помузицировать. А между делом и кофе попивать будут. Считай, всегда зал, полный клиентов.

Я оторопело молчала. А ведь мне такая мысль даже в голову не пришла!

— Торопишься, — наставительно сказала Марфа Тихоновна. — А ты не торопись. Думай сначала. Ну все, ступайте, девочки. Платья пришлю. — Марфа Тихоновна поднялась и пошла к двери, выпроваживая нас.

На улице Улька схватила меня за руку.

— Не нравится мне этот обед, — сообщила она.

Мне он тоже не нравился. Но деваться-то некуда.

— Да понимаю я все, — вздохнула Улька, не иначе по лицу прочитав, что я думаю, и тут же перескочила на другую тему: — Тебе так идет платье, Олеся! Ты в нем такая! — Она взмахнула рукой, изображая что-то неопределенное, но, должно быть, прекрасное.

— Какая — «такая»? — улыбнулась я.

— Ну… Такая! У Дмитра сердце остановится, когда он тебя увидит.

— Улька! — всплеснула я руками.

— А что? — невинно хлопнула глазами сестра.

Я несильно дернула ее за косу.

Мы шли обратно по нагретому солнцем переулку, мимо палисадников и заборов, мимо церкви с голубыми куполами и рыжего кота на паперти. Улька напевала что-то себе под нос и подпрыгивала через каждые три шага.

А я раздумывала. Появилась у меня кое-какая идея…

Сундук от Марфы Тихоновны доставили поздно вечером. Сил на то, чтобы достать и развесить платья, у меня уже не было. Но, судя по размеру сундука, платья там лежат свободно. И я малодушно решила разобраться с вещами завтра.

Глава 10. Этикет для Ульяны

На следующий день с самого утра мы с Дмитром взялись за Ульку.

Сдвинули кухонный стол к стене, накрыли его чистой скатертью и расставили три тарелки, бокалы, чашки, ложки и вилки с ножами.

Улька явилась заспанная и лохматая. Увидела сервировку и сразу насторожилась.

— Это что?

— Урок этикета, — торжественно объявила я.

— Не-а!

Улька развернулась к двери, но там ее уже поджидал Дмитр: загородил собой выход, сложив руки на груди.

— Садись, — сказала я.

— Не хочу я этикет! Я хочу завтракать! — возмутилась Улька.

— Сначала этикет, потом завтрак, — отрезала я. — Сядь.

Улька плюхнулась на стул, подобрав ноги под себя. Она всегда так делала, когда намеревалась «перетерпеть» происходящее. Дмитр остался стоять у стены, скрестив руки на груди.

— Завтра мы идем на обед, — напомнила я.

— Ну и что? — пожала плечами Улька. — Поедим и уйдем.

— Поедим и уйдем, — не стала спорить я. — Но ты же хотела остаться в Переславль-Граде, да? Значит, впечатление нужно произвести хорошее.

Улька посмотрела на меня с глубоко оскорбленным видом.

— Я всегда произвожу хорошее впечатление. Я ребенок, дети всем нравятся.

— Ты молодая барышня, — подал голос Дмитр. — И оценивать тебя будут именно так — можешь ли ты стать в будущем достойной партией их сыновьям. И если нет, этот круг не примет тебя, а как следствие — не примет и Олесю, и наш дом.

— Кофейню, — сказала я слово Марфы Тихоновны.

— Кофейню, — медленно повторил Дмитр, словно прислушиваясь, как это звучит.

— Ладно, — буркнула Улька.

Я села напротив нее и поинтересовалась:

— Давай с самого начала. Мы входим в дом Сотниковой. Что ты делаешь?

Улька задумалась, закусив нижнюю губу.

— Здороваюсь?

— Как?

— Ну… «Здрасте!» — Улька с энтузиазмом махнула рукой.

Дмитр фыркнул. Я закрыла глаза и досчитала до трех.

— Нет. Первым делом мы приветствуем хозяйку, Глафиру Ильиничну. Тебе нужно будет сделать книксен — помнишь, я показывала? Легкое приседание, наклон головы, глаза вниз. Вот так.

Я встала, чуть присела, склонила голову.

— Теперь ты.

Улька сползла с табуретки, расставила ноги, как борец перед схваткой, и резко согнула колени. Получилось что-то среднее между приседанием и попыткой поднять с пола что-то тяжелое.

— Мне кажется, это был не книксен, — даваясь смехом, заметил Дмитр.

— А ты знаешь, как правильно? — огрызнулась Улька.

— Конечно. Барышни, приходя в этот дом, постоянно здоровались с Анной Петровной и со мной. Я даже повторить могу.

И повторил!

Улька покраснела до корней волос и попробовала присесть еще раз. Потом еще и еще.

— Уль, спина прямая, ноги вместе. Одну чуть отведи назад. Не так далеко! Ты не лягушка. Вот. Плавно вниз. Голову наклони. Не кланяйся, как половой в трактире, просто кивни. Чуть-чуть.

Улька шипела, но продолжала делать, пока не начало получаться более-менее сносно.

— Ну давай последний раз на бис. — Дмитр отлип от стены, вышел на середину кухни, чуть поклонился ей, коротко и сдержанно.

Улька старательно присела в книксене.

Я поаплодировала обоим.

— Помнишь? Мужчина кланяется первым, но только если ты на него посмотрела. Дала понять, что узнала.

— А если не узнала? Мы никого там не знаем, Олеся!

— Просто смотри приветливо, когда Глафира Ильинична будет нам представлять остальных гостей. Не прячь взгляд. Не пялься. Быстро посмотрела, улыбнулась, книксен.

— Это невозможно делать одновременно, — заявила Улька. — Смотреть, улыбаться и приседать!

— Почему? — удивился Дмитр.

— Дмитр, ты помогаешь или болтать пришел? — повернулась я к нему.

— Пока не определился, — с обаятельной улыбкой ответил этот гад.

Улька хихикнула. Я раздраженно махнула на них руками.

— Так, ладно. Идем дальше. Обращение ко всем по имени-отчеству. Ни в коем случае не «эй» и не «слышь».

— Я так никогда не говорю! — возмутилась Улька.

— Ты вчера крикнула булочнику: «Слышь, дядя, почем калач?»

Улька покраснела.

— Он стоял далеко…

— Забудь. Не «дядя», не «тетя». «Сударь», «сударыня». Или по имени-отчеству. Повтори обращения ко всем, кого я назвала.

Улька старательно повторила. Запнулась на Красильникове, перепутав отчество, но в целом справилась.

— Теперь стол. — Я села рядом с Улькой и обвела рукой выложенные приборы. — Смотри. Справа от тарелки — ножи. Вот этот, с краю, нож для закусок. За ним столовая ложка. Дальше нож рыбный. Видишь, он тупой и похож на лопатку? Им не режут, а отделяют. Следом столовый нож.

— Зачем столько? — взвыла Улька.

— Каждый нож — для своего блюда. Берешь тот, что с краю, использовала — его уберут, а наготове уже следующий.

— Ладно. Но вилки!

— С ними все то же самое: с краю — для закусок, потом рыбная, потом столовая. Рыбную узнаешь по коротким зубцам, средние будут чуть длиннее крайних. Рыбное филе нежное, легко разваливается, и такая форма вилки помогает подцепить кусок, не превращая его в кашу.

Улька осторожно потрогала рыбную вилку кончиком пальца, словно та могла цапнуть.

— Над тарелкой, — я указала, — десертные приборы: ложечка и вилка. До них доберешься в самом конце.

— А это что за тарелочка слева? — Улька ткнула пальцем.

— Пирожковая. На ней будут хлеб и масло. Видишь маленький ножик? Он только для масла — намазала и положила обратно.

— А бокалы?

— Справа, за тарелкой. Большой — для воды, его не убирают. Поменьше — для вина, узкий — для шампанского. Остальные подадут, если понадобятся.

Улька оглядела всю конструкцию и выдохнула.

— Олесь, я это никогда не запомню!

— Пара обедов, и даже задумываться не будешь, что для чего, — фыркнул Дмитр. — Вот с сегодняшнего дня и начнем дома делать нормальную сервировку, чтобы запоминала.

Я поморщилась: это сколько посуды мыть. Улька застонала.

— Салфетку кладешь-ка колени. Не за ворот, не на стол — на колени. Промокнуть губы — уголком и не вздумай сморкаться, — продолжила я наставления.

— Я не дикая, — обиделась Улька. Подумала и добавила: — А если чихну?

— Отвернись, прикрой рот салфеткой и сделай вид, что ничего не случилось.

Улька надулась.

— Локти на стол — не класть. — Я пихнула Ульку, которая только что это сделала. — Никогда. Сидишь прямо, не горбишься, не разваливаешься, не подпираешь щеку рукой. Не тянуться через стол, а попросить: «Будьте любезны, передайте соль». Повтори.

— Будьте любезны, передайте соль, — послушно повторила Улька, закатив глаза. — Можно я никуда не пойду? Ну пожалуйста!

— Нельзя, — покачал головой Дмитр.

— Блюда не критикуем, — добавила я. — Даже если невкусно. Улыбаемся и едим. Если совсем не можешь есть — оставь на тарелке, но молча. Не морщись, не отодвигай, не говори «фу».

— А если там рыба с костями? Куда кости девать?

— Отодвигаешь вилкой на край тарелки. Не пальцами.

— Это все просто ужасно! — Улька с мольбой посмотрела на Дмитра, но понимания не нашла.

— Темы разговоров, — перешла я к следующему пункту. — За столом говорят о погоде, театре, литературе, путешествиях, городских новостях. Не говорят о деньгах, болезнях, смертях, политике и чужих семейных делах. Если не знаешь, что сказать, задай вопрос собеседнику. Спроси, бывал ли он в столице, читал ли что-нибудь интересное. Люди любят рассказывать о себе. Твоя задача — слушать и кивать. Не перебивать, не встревать, не спорить.

— Вообще не спорить?

— Вообще.

— Даже если человек глупость говорит?

— Особенно если глупость. Улыбнись и промолчи.

Улька еще раз с тоской посмотрела на Дмитра, и в этот раз он не подкачал.

— Кавалеры, — многозначительно произнес хранитель, и сестра мгновенно оживилась.

— О! Я, конечно, еще ребенок, но к кавалерам нужно готовиться заранее.

— Приличная барышня не подходит к кавалеру первой, — с серьезным видом сказал Дмитр. — Не заговаривает первой, громко не смеется.

— Сидит с прямой спиной и вспоминает, какая вилка для рыбы? — не выдержала Улька.

Дмитр продолжил не моргнув и глазом:

— Если кавалер подошел и представился — книксен, приветливая улыбка. Говоришь негромко, можешь задать вопросы, в ответ не хвастаешься и не умничаешь.

— А если кавалер мне не нравится? — невинно поинтересовалась Улька.

— Ведешь себя ровно так же, только без улыбки глазами. Вежливо, ровно, без теплоты. Он поймет.

— А если нравится? — провокационно подавшись вперед, выдохнула Улька.

— Тогда можешь посмотреть на него чуть дольше. Опустить глаза. Снова посмотреть. Быстро отвести взгляд, если кавалер его поймал.

Улька захлопала ресницами, явно пытаясь проделать все это одновременно. Получилось так, будто ей что-то попало в глаз.

— Тренироваться и тренироваться тебе, Ульяна, — усмехнулся Дмитр.

Улька показала ему язык, и мы воскликнули с хранителем хором:

— Так делать нельзя!

— Какие же вы зануды, — пробурчала Улька.

— Уход из гостей, — перешла я к финальной части, чувствуя, что силы мои на исходе. — Из-за стола можно встать только после того, как это сделает хозяйка. Для гостей это будет сигнал, что трапеза окончена. Потом благодарим хозяйку. Не просто «спасибо, пока», а «Глафира Ильинична, благодарю за чудесный вечер, все было восхитительно». Книксен. Прощаемся с теми, кто рядом — тоже по имени-отчеству. Не кричим через весь зал «до свидания». Уходим спокойно, не торопясь, не оглядываясь.

— А если я захочу уйти раньше?

— Терпи.

— А если мне станет скучно?

— Терпи и улыбайся.

— А если…

— Терпи, улыбайся и думай о том, что тебя ждет Дмитр и несобранные ягоды кофе.

— Да! Точно! — Улька вскочила со стула и ткнула пальцем в грудь Дмитра. — Ты обещал показать мне, как собирать ягоды магией!

— Вот так в гостях делать тоже нельзя, — снова хором сказали мы с Дмитром.

Улька спрятала руки за спину.

— Покажу, — смилостивился Дмитр. — Сразу, как только усвоишь этикет.

— Так нечестно! — застонала сестрица.

А я потрепала ее по голове и скомандовала:

— Давай все сначала.

— Что?!

— Все. Встала. Вошла. Книксен. Приветствие. Обращение. Села за стол. Взяла приборы. Поговорила. Поела. Встала. Попрощалась. Вышла.

— Олеся, ты очень жестокая, — патетично приложив тыльную сторону ладони ко лбу, воскликнула Улька.

Дмитр кашлянул, пряча усмешку, и выпрямился.

— Давай я буду Сотниковой, — предложил он.

Вышел на середину кухни, расправил плечи и вдруг стал шире. Не физически, просто в его осанке появилось что-то такое величественное, грузное и важное. Подбородок приподнялся. Руки он сложил на животе.

— Голубушки мои! — произнес он со вполне узнаваемыми интонациями Глафиры Ильиничны. — Проходите, проходите, какие вы хорошенькие!

Улька хрюкнула от смеха.

— Не смейся! — шикнула я, хотя сама еле сдерживалась. — Давай. Заходи. Приветствуй хозяйку.

Улька выпрямилась, собрала все свое двенадцатилетнее достоинство, подошла к Дмитру, сделала на этот раз вполне приличный книксен и сказала:

— Глафира Ильинична, благодарю за приглашение.

Дмитр-Сотникова одобрительно кивнул.

— А теперь знакомство. — Я встала рядом с Дмитром. — Я — исправник Гринев.

— Ты не похожа на исправника, — заметила Улька.

— А Дмитр похож на Сотникову?

— Вообще-то да. Немного.

Дмитр-Сотникова бросил на нее предупреждающий взгляд, и мы прогнали всю процедуру заново. Знакомство, приветствия, рассадка. Дмитр подвинул Ульке стул, Улька села, выпрямила спину, положила руки на колени. Я разложила перед ней приборы и начала диктовать порядок подачи блюд.

Улька потренировалась держать вилку, черпать воображаемый суп, просить передать солонку. Дмитр играл то графиню, то купца и каждый раз менялся очень достоверно.

Под конец Улька встала, поблагодарила хозяйку (Дмитра), попрощалась с исправником (мной), сделала финальный книксен и вышла из кухни.

Через секунду ее голова просунулась обратно в дверь.

— Ну как?

Я посмотрела на Дмитра. Дмитр на меня.

— Сойдет, — сказали мы одновременно.

Улька просияла, будто ей только что вручили кусок шоколадки, и убежала. Через секунду по лестнице загрохотали ее торопливые шаги. Этикет кончился — началась обычная Улька.

— Зато она обаятельная, — протянула я задумчиво.

Дмитр бросил на меня нечитаемый взгляд и вдруг встрепенулся.

— Завтракать!

И мы оба, высунувшись в холл, проорали хором:

— Ульяна! Завтрак!

День выдался длинным. После еды Дмитр занялся ремонтом, я же приготовила обед, сделала заготовки для ужина. Улька умчалась в карман собирать ягоды: Дмитр велел тренироваться пока руками, и, о чудо, спорить сестрица не стала.

Ближе к вечеру я решила разобрать сундук от Марфы Тихоновны и ахнула, обнаружив в нем кроме платьев по две дневные сорочки на меня и Ульку, по ночной рубашке каждой, панталоны, чулки и ворох нижних юбок.

Надо будет как-нибудь отблагодарить старушку за заботу.

К ужину мы все трое окончательно выдохлись. Улька поела и скрылась в своей комнате. Дмитр устроился на диване в гостиной. Откинулся на спинку, прикрыл глаза. Я с блокнотом и карандашом уселась в кресле напротив, поджав под себя ноги.

В доме стояла теплая, сонная тишина. За окном синели сумерки, из кухни еще пахло тушеным мясом и травами.

— Дмитр, — позвала я негромко.

Но он все равно вздрогнул, видимо, успел задремать. Отозвался, не открывая глаз:

— М?

— А что, если в качестве гостинца к столу принести кофе. Подобрать для каждого человека его собственный напиток? Ты же разбираешься в кофе, можешь предположить, какому человеку какой напиток подойдет лучше?

Дмитр открыл глаза и оценивающе на меня посмотрел.

— Ты знаешь, сколько будет гостей?

— Примерно. Со слов Марфы Тихоновны — одиннадцать вместе с хозяйкой, не считая нас с Улькой. Можно взять с собой про запас что-то нейтральное.

— Одиннадцать, — повторил Дмитр. — Ну давай обсудим.

Он сел ровнее.

Я помахала блокнотом, куда еще вчера вечером записала информацию по гостям Глафиры Ильиничны.

— Иди сюда. — Дмитр похлопал по дивану рядом с собой.

Я пересела из кресла к нему на диван, и он, склонив голову, уставился в мой блокнот.

— Ну вот, например, Глафира Ильинична. — Я заглянула в листок. — Наверняка сладкое любит, может, сделать что-нибудь с медом?

— Скучно, — качнул головой Дмитр. — Просто с медом напиток будет приторным и плоским, а для нее нужно что-то сложнее. Например, крепкий кофе, жирные сливки и мед взбить вместе, в густую пенку. И сверху для горчинки и аромата натереть апельсиновую цедру, чуть-чуть.

— А зачем цедру? Мед и так вкусный, — удивилась я.

— Мед сладкий, — терпеливо пояснил Дмитр. — Цедра не дает напитку стать приторным, ее горечь уравновесит сладость. Глафира и сама такая: в речах сладкая, а язык с перчинкой.

Я хотела возразить, но подумала и не стала. Записала предложение Дмитра в блокнот и ткнула следующее имя:

— Исправник, Евгений Андреевич Гринев.

— Черный кофе, — без колебаний сказал Дмитр. — Крепкий, горячий, разбавим кипятком, и подашь без сахара и без молока.

— Просто кофе с водой?

— Именно. Никаких украшений.

— А не скучно? Все-таки хочется удивить.

— Удивишь тем, что угадала.

Вздохнув, я записала и это.

— Ну а жене его, Антонине Никитичне?

Мне снова хотелось добавить меда и сливок, и снова Дмитр предложил другое:

— Кофе с горячим молоком. Много молока, мало кофе. Теплый, мягкий, не обжигающий.

— Мужу — черный, жене — молочный. — Я скептически подняла бровь. — Ну не слишком ли очевидно?

— А чем плоха очевидность, если она верная? — Дмитр пожал плечом. — Тихой женщине —напиток, в котором она почувствует заботу, а не выдумку.

Я изумленно уставилась на Дмитра. Как он так научился разбираться в людях, если видит их реже, чем кофейные кусты?

— Владимир, сын исправника. — Дмитр ткнул в мой блокнот. — Кофе пополам с молоком, но молоко взбить в пенку. Плотную, сливочную. — Дмитр чуть прищурился, подбирая слова. — Снаружи — легкость, воздушность, а под ней — крепкий кофе. Молоко с кофе, если так проще.

— Нет, подожди, я не поняла. Получится так же, как у матери?

— Нет, — тихо рассмеялся Дмитр, и от этого смеха у меня почему-то потеплело в груди. — У матери кофе с молоком, а у сына молоко с кофе. Разница тонкая, но ощутимая.

— Думаешь, они ее почувствуют?

— Неважно. Важно, чтобы ты чувствовала.

Я снова записала, решив не спорить.

— Мировой судья Бенецкий.

— Холодный, — сказал Дмитр, и глаза у него азартно блеснули. — Крепкий кофе, лед и хинная вода.

— С хинной водой? Горькая же! И зачем холодный?

— Затем, что все остальные напитки горячие. Судья получит единственный холодный. Выделится. А горечь тоника и горечь кофе вместе дадут не двойную горечь, а оттенят друг друга. Получится свежо и резко.

— Ты пробовал? — заинтересовалась я.

Дмитр помолчал, а потом тряхнул головой и признался:

— Нет. Но рецепт в книге Анны Петровны читал, а еще твоя тетушка называла такой напиток «кофе для скучающих».

— Интересно, Бенецкий настолько скучает? — пробормотала я. — Как бы он не вылил свою чашку мне на голову. Кстати, где мы возьмем хинную воду?

— Ульку отправь завтра утром в аптеку за хинной корой. Вскипятим, добавим сахару, остудим.

Я задумчиво покусала кончик карандаша. Рискнуть?

— Графиня Наталья Сергеевна, — прочитал Дмитр следующее имя в списке. — Туркский кофе. В крохотной чашечке, с кардамоном.

— Хорошо, — кивнула я, все еще раздумывая над хинной водой. — А дочери? Точно надо что-то сладкое!

— Удивим? — Дмитр подмигнул мне. — Сделаем, как младшему Гриневу: молоко с кофе и добавим лавандовый сахар.

— Лавандовый сахар? — переспросила я. — Это что?

— Сушеные цветки лаванды, перетертые с сахаром. Растворим их в горячем молоке, получится сладко, нежно и будет пахнуть летом.

— А так вообще можно? — с сомнением протянула я.

— Почему нет? — пожал плечом Дмитр. — Кофе напиток гибкий, сама скоро научишься сочетать его со всем, что глаза видят.

— Ладно. — Я записала «Настенька — молоко, кофе, лавандовый сахар» и подчеркнула два раза. — Купцы Ворошины. Чем их травить будем?

— Старшему сделаем маленькую чашечку с двойной порцией кофе. Ни молока, ни сахара.

— И чем же это будет отличаться от напитка исправника?

Дмитр расхохотался.

— Ты такая милая, Олеся, — произнес он спустя почти минуту, чем заставил меня покраснеть. — Всем это будет отличаться, понимаешь? Всем. Исправнику ты подашь большую чашку с горячей водой и небольшой дозой кофе. Вкус у такого напитка будет мягкий и долгий. Купцу же — густой крепкий напиток в маленькой чашечке. На два глотка.

— Ну хорошо. — Я пометила себе. — Младший Ворошин?

— А вот его я совсем не знаю, — признался Дмитр. — Расскажи, какой он?

— Такой же делец. Но помоложе и метит в зятья графине.

Дмитр помолчал. Побарабанил пальцами по подлокотнику.

— Его, как ты выражаешься, будем травить кофе с апельсиновым соком и медом, — сказал он.

Я уставилась на него и хлопнула ресницами.

— Повтори.

— Крепкий кофе, свежий апельсиновый сок, мед. Налить в стакан слоями — мед на дно, сок поверх, кофе сверху. Три цвета: золотой, рыжий, темный.

— Дмитр. Кофе с апельсиновым соком?

— Да. — Он вполоборота повернулся ко мне. Глаза его смеялись. — Сделать тебе такой?

— Мед, сок, кофе — в одном стакане? — переспросила я. — Это же помои!

— Нет, — мягко возразил Дмитр. — Это дерзко и неожиданно. Кисло-сладко-горько одновременно. Человек делает глоток и не понимает, что только что попробовал. Но хочет еще. Сделать?

— Нет! А если он не хочет еще?

— Тогда он скучнее, чем ты его описала.

Дмитр откинулся на спинку дивана, все еще насмешливо глядя на меня.

Я посидела, переваривая этот рецепт.

— А слои не перемешаются? — спросила я через минуту.

— Плотность разная. Мед тяжелый — на дне. Сок легче. Кофе — еще легче. Если наливать аккуратно, по стенке, лягут сами. А стазис все зафиксирует, и при транспортировке ничего не перемешается.

— Ладно, — сдалась я. — Врач Красильников.

— Ему сделаем процеженный через ткань, — сказал Дмитр.

— Чем этот отличается от предыдущих вариантов?

— Вкус будет другим. Когда горячую воду льешь на ткань и она проходит через молотое зерно, получается чистый, без гущи и мути, прозрачный напиток. Во вкусе будет преобладать само зерно — кислинка, иногда цветочные ноты.

Я хмыкнула, записала, а потом все-таки решилась:

— Мне кажется, ты водишь меня за нос. И все эти варианты — один и тот же рецепт. Кофе с водой, кофе без воды, туркский кофе, через тряпку.

— Я сделаю, попробуешь и убедишься, что они разные, — ни капли не смутился Дмитр. — У нас еще кто-то остался?

— Жена врача.

— Кофе со сливками и малиновым сиропом, — сказал Дмитр. — Нужно будет взбить все вместе, получим нежный розоватый напиток с ягодной кислинкой.

Я посмотрела на него: Дмитр откровенно наслаждался планированием рецептов.

И я вписала малиновый кофе. Что ж, если людям не понравится, что мы приготовим, это будет еще один повод подумать о предназначении и будущей кофейне.

— А в чем нести? — спохватилась я. — Нужен какой-нибудь красивый сервиз. Дом?

Дух дома окутал меня теплом, и я улыбнулась. Он определенно окреп с момента, как мы тут поселились.

— Сделаешь красивые чашечки для напитков? — спросила я и прислушалась.

Дом словно вздохнул. Сделает, я не сомневалась в этом.

— Еще нужен поднос, — произнес Дмитр, больше обращаясь к дому, чем ко мне. — Большой, устойчивый и левитирующий, чтобы не приходилось тащить его в руках.

Дом снова ответил теплом — и Дмитра, выходит, расслышал.

Дмитр поднялся с дивана.

— Сегодня переночую в кармане, проверю высушенное зерно, обжарю. А утром все приготовлю. Стазис сама наложишь, справишься же?

— Справлюсь, — кивнула я.

— Спасибо, Олеся, — улыбнулся Дмитр.

— За что?

— За возможность выполнить предназначение.

Он ушел, а я вернулась в кресло и еще раз изучила записи в блокноте.

Что же, завтра мы идем в гости с летающим подносом и кофе, который еще и не просто кофе, а… с лавандой или апельсиновым соком. Наверное, это нормально, что мне страшно?