Бедный Павел часть 1

Глава 1

Нервный я стал, дёрганный какой-то. На людей срываюсь, сплю плохо, кошмары какие-то снятся. Иной раз накричу на человека, потом неудобно так – чего сорвался?! Нервы шалят явно, а в отпуск некогда, да и к врачу специальному сходить – не сейчас, наверное – никогда!

Паша что-то чудить начал, а ведь столько лет душа в душу. Всё вместе прошли – и огонь, и воду, и маски-шоу… А здесь что-то уже третий месяц из командировок не возвращается, и не абы каких, а из Европы не вылезает совсем: Швейцария, Франция, Германия. Причём смотрю на его передвижения – билеты, гостиницы, счета за телефон: не похоже, что просто отдыхает – мечется как электровеник из Мюнхена в Лион, из Женевы в Гамбург – по день-два в каждом городе проводит, не больше.

Явно что-то не так. А он не говорит что – типа «не по телефону». И уехал внезапно – ничего не сказал. Может, кураторы наехали? Но не должны, я с ними знаком, пусть и не очень близко – не Паша всё же, но общаемся-то с завидной регулярностью. Не должны были мы с ними поссориться. В авторитете они по-прежнему – их шеф по телеку раз в пару недель стабильно мелькает – упитанный, уверенный. Странно это всё.

Ещё этот новый зам. объявился – Осман Минасов. Нет, поймите меня правильно – я убеждённый интернационалист, в СССР вырос. У самого мать из Салехарда – ей я физиономией скуластой обязан, а отец из Западной Украины – ему я фамилией своей, Поркуян, должен быть благодарен. Самого всю жизнь за армянина принимают, да и Паша Гольдштейн – мой лучший друг с института – не разлей вода.

Оба мы в Москву из Владика приехали, в один вуз поступили. Институт не простой был – чуть ли не лучший техническое учебное заведение в стране. Только вот не выучились. Всё в жизни изменилось, не до инженеров было. Так что, не закончили мы его на пару. Конечно, потом, высшее получили, да ещё и MBA в гарвардской школе бизнеса. Глупость, конечно, по нынешним временам – чистый понт, но тогда для дела надо было, кто бы двум пацанам без образования креди́ты на оборотку выдавал.

А тогда мы с Пашкой в одной комнате в общаге жили. Всё общее было, до сих пор всё общее! Даже Маринка сначала моей женой была, а потом к нему ушла. Да и хрен с ней! У нас уже всё закончилось, а через год у неё с Пашей началось – точно знаю, ящик Курвуазье тогда с ним выпили – неделю не просыхали. Сам ко мне пришёл. По-другому не мог. Спросил, что ему делать. А я-то что способен был сказать-то… В общем, даже не друг он мне – брат.

Хотя Маринка потом и от него ушла, дальше поскакала свой идеал искать. Нет, баба она хорошая, красивая, добрая, образованная, даже, наверное, умная, но вот только мы с Пашей не для неё. Ей мужик нужен, чтобы рядом с ней, чтоб она им управляла, нервы ему мотала. Что б он её по клубам водил и развлекал на полную катушку. А вот мы носимся по городам и весям, всё бизнес делаем. А отдыхать семьёй хотим, да тихо на берегу моря, чтоб гомон толпы и вспышки фотоаппаратов не давили, когда её по клубам да театрам водить-то? А ей вот эта мишура нужна, а семья потом. Понял я это быстро, а и не любил её на самом деле никогда. Ну и ладно.

А Паша ей показался более покладистым: видок у него наивный – лысеющий блондин с растерянными глазами, да и еврейская фамилия без одесской матушки – сейчас и в оборот возьмёт. Только вот глаза у него были растерянные оттого, что очки всю жизнь стеснялся носить. Потом он операцию сделал, и жёсткость в них появилась – прямо стальная. А еврейская фамилия… Любили мы с Пашкой и его папашей поржать над этим.

Немецкая фамилия у него, от предков досталась, ещё в прошлом веке они на Дальний Восток попали как польские ссыльные, да так и остались. И от еврейских предков у Пашки только бабуля, да и та – Гаяне Ефимовна. Железная бабуля, кстати. Революционное дитя красного комиссара Ефима Грассмана и комсомолки Ануш Осипян. Прадед погиб ещё в двадцатых, семёновцы его умучили, а Ануш Ашотовна дочку и двух её братишек вырастила одна. В войну и бабушка Ануш и братья её полегли. Про прабабушку Пашка мне много рассказывал, легендарная дама была, ничего не боялась, военным врачом была, её поезд разбомбили.

А бабушка его папу коммунистом вырастила. Только когда всё рушится начало, сжал Гольдштейн-старший зубы и детей с внуками поднимать начал, хоть и как выпьет, всё проклинал тех, кто родину и идеалы предал… Да…

В институте, ещё на третьем курсе, вместе с Пашкой начали компы таскать с Японии – связи моего бати и Гольдштейна-старшего. Мой папаня, царствие ему небесное, генералом погранслужбы в отставку вышел – у него все во Владике друзья были. Тогда только ленивый контрабас не возил, ну я туда же – жить-то надо было, а Паша тоже человек не последний – у него батя во Владивостоке зам. крайисполкома сидел, при позициях и остался.

Раскрутились. Большой бизнес построили – магазины по всей России-матушке. Паша первый всегда, ему это сильно нравилось. Юридически у него и контрольный пакет бизнеса и директор он, а я так – акционер, серый кардинал и старший по работе с людьми, магазинам, а Пашино дело – закупки и крыша. Крыша у нас хорошая, центральная – люди правильные. Денег не просили, услуги – да, и регулярно. Чего надо по миру тихо провести, здесь людей пристроить.

Нормально всё было. А тут что-то этот недоармянин объявился с полномочиями. Вот не пойму, как у армянина имя Осман может быть. Я спросил, он что-то про маму забормотал. Да и вообще – мутный он какой-то. Что делает неясно, лезет в каждую дырку, мешает. Полномочия притащил, заверенные нашим консулом в Гамбурге, объяснений никаких не было.

Нет, ну дурак он явно – в этом деле вообще ничего не понимает, людей только обижать и прессовать умеет, с арендодателями ссорится, с поставщиками. Куда лезет не пойму, кто такой и с какого перепуга он к нам приплыл – непонятно, а Паша всё – так надо, не по телефону, лично всё расскажу, держись Игорь. Я с юристами нашими поговорил, они, естественно, ко мне пришли сначала. Минасов указания даёт, они их исполняют, но аккуратно. Чтобы и я всё исправить успевал. Я и успеваю. А вот как успеваю – не пойму.

Муть. Вот мечусь как сумасшедший. Тоже день в одном городе, на следующий в другом: персонал успокоить, арендодателей, партнёров убедить, что всё у нас нормально, на новые документы юристам информацию дать, проверить, подписать...

В главном офисе не допустить Минасову всё в бардак превратить – тоже не оставишь без контроля. Что этот балбес лезет? Зачем Паша ему это разрешил? Что происходит-то? Одни вопросы, а ответов нет, и персоналу о том, что у меня ответов нет,— сообщать нельзя. Вот и верчусь, вот и психую.

Хорошо то, что финансисты удар держат, этому новому заместителю воли не дают, а он явно хочет. Нутром чую, что хочет поживиться как следует. Ох, Паша-Паша – пустил ты козла в огород.

- Приехали! – это мне таксист говорит.

- Да-да, конечно! — здесь пробка, и к областному правительству прямо сейчас не подъедешь. Лучше просто через дорогу перейти – собирался я в местное министерство торговли заглянуть. Ведь отношения поддерживать надо, там ждут уже. Опять принёсся неожиданно, не предупредил местный филиал, и они машину не успели подогнать. На такси поехал – некогда, быстрее быстрее!

И как я его не заметил! Только на нервы и усталость списать могу. Он на красный проскочить на своём чёрном с отливом Мерседесе захотел, а я тут как тут – раньше всех на переходе. Ох, и отпрыгнуть не успел – не заметил его совсем. Ах!

Ничего не помню, боли не было – увидел капот сбоку, успел подумать об усталости, пожалел, что не успеваю отпрыгнуть, и всё. Темнота! Потом свет, яркий, глаза режет до головной боли. Ох, какая му́ка, как вступило в башку-то! Застонал, а голоса-то толком нет, какой-то писк тонкий. Снова темнота.

Открыл опять глаза, уже не так ярко, свет какой-то дёрганый и сбоку откуда-то. Больно, Глаза режет сильно, в горле словно ёршик застрял, голова болит. Где я? Всё списал на сотрясение мозга, дикую усталость и прочие неизвестные травмы. Только захрипел. Здесь ко мне женщина какая-то метнулась, дышит тяжело – дородная очень явно, глаза открыть не могу – больно, только дыхание слышу и запах ощущаю. Странный запах – дама в возрасте, моется редко, и полынью, что ли, от неё несёт.

- Уж ты, бедненький мой, очнулся? – и бормочет чего-то неразличимо.

- Пить! – только и тяну. Пусть голос и хриплый, каркаю как ворона, но не мой это голос! Вообще, не мой – слова еле выговариваю, и голосок тоненький. Божечки, что это?

Но в рот уже льётся какой-то травяной настой, горлу легче, а голова уплывает…

Опять очнулся, первая мысль через боль: «Где Пашка?». Подвёл я нас, как неудачно-то всё. Он-то, наверное, уже где-то рядом. Хриплю-пищу: «Павел!». Глаза не открываются, слиплись, режет, голова болит так, что мысли путаются, и не понимаю толком ничего. И рук ног не чувствую.

А ко мне опять пыхтит эта странная сиделка: «Да-да Павел Петрович, да-да!». И льёт свою настойку мне в раскрытый пересохший рот. Последняя мысль перед провалом в беспамятство: «Почему Петрович-то, Пашка всю жизнь Владимировичем был…».

Глаза открыл, будто только через неделю, до этого спал и спал. Просыпался раз десять, снова тётка заливала свою микстуру, и я отключался. Только понял, что что-то совсем не так. Вот совсем. Руками-ногами пошевелить слишком тяжело было, и нормально хоть слово сказать не выходило – только писк.

Когда глаза открыл, то увидел потолок с росписью. Представляете с росписью! Что это за больничка? Или Пашка меня в какой-то особняк пристроил, и врачи меня здесь собирают? Чудно́. Смотрю прямо на потолок, на нём вижу едва освещённую голую девицу с кувшином и виноградом, глазами пошевелить больно и через секунд десять только до меня доходит: мерцающий свет – он от свечей! Вот здесь я как дёрнусь, голова набок повернулась, господи, да что это? И опять дикая боль, на сей раз без лекарства отрубился.

А вот когда очнулся в следующий раз, вспомнил, что увидел – около кровати за столиком с канделябром и свечами дремала дама лет пятидесяти в платье, которое в наше время нормальный человек просто так не оденет. Я такое платье только в музеях видел, да ещё в Петергофе разок был, там дама в подобном облачении фотографировалась с туристами.

И свечи… «Где я?». Это я сказать попытался. И вышел уже не такой хриплый, но всё-таки писк. Не мой голос точно. Каким-то диким напряжением я подтянул руку к лицу и увидел, что она детская, малюсенькая и несколько красных пятнышек на ней. Всё, на сегодня кино закончилось, опять сознание покинуло меня.

Итак, я ребёнок. Маленький ребёнок: ручка прямо-таки кукольная. Что происходит-то? Где я? Кто я? На бред списать как-то не выходит, слишком уж сознание чёткое было. Хотя кто его знает, может всё-таки мозг повреждён и различить навь и явь не в состоянии? Будем разбираться.

Это я уже думаю, снова очнувшись и не спеша открывать глаза – бог его знает, что я там ещё увижу, вдруг инопланетян-осьминогов или гигантских микробов из мультика-рекламы. Голова уже не так сильно болит, а в глаза словно песка насыпали, а не как раньше – битого стекла. Итак, поднимаю веки, медленно-медленно… Ага, композиция не изменилась: всё так же разрисованный потолок с голой красоткой, свечи в вычурном канделябре, толстая тётка дремлет в кресле. Освещён небольшой круг вокруг сидящей, углы комнаты скрыты во мраке, стены покрыты тканями, окон не видно, толи нет совсем, то ли где-то на стенах задрапированы.

Опять медленно тяну руку к лицу. Малюсенькая ручонка, пятна какие-то красные на ней, но уже меньше, чем в прошлый раз увидел. Ребёнок, однозначно. Похоже не бред, посмотрим дальше. Аккуратно, сберегая горло, пищу: «Пить!».

Голос-то детский. Сколько же мне лет? Коли говорю, значит уже не совсем младенец – года два-три?

Сиделка вскочила, спит точно вполглаза, хватает опять кувшин со стола, стакан – точнее, бокал на ножке, явно дорогущий, вроде хрустальный и ко мне. А я её притормаживаю: «Воды, пожалуйста!» — и так ручонкой отталкиваю настой. Спать сейчас рано, надо хоть как разобраться, что происходит.

Моё мнение здесь значение имеет, та метнулась в один из тёмных углов и притащила другой кувшинчик – компотик какой-то, горло хорошо промочило. Говорить стало легче, да и головная боль как-то уменьшилась. Теперь дальше: «Зеркало!» — уже отчётливей выговариваю.

- Ой, господи, Павел Петрович! Не страшись, оспа личико почти не задела!

Эвон как, значит, я Павел Петрович и болел оспой: «Зеркало!» – я упрямый.

Охая, сиделка мелкими шашками выскочила из комнаты, на секунду осветился дверной проём, скрытый за драпировкой, и показалось, что я заметил контур мужской фигуры в какой-то форме и со странной головой. А! Треуголка, похоже. Про такие шляпы я помню только из детства – фильм Пётр I. Но делать выводы пока преждевременно.

Двери снова распахнулись, и в комнату влетела целая делегация, одетая ещё вычурнее и явно богаче, само́й тётки в этой толпе не было. Зато были ещё одна дама лет пятидесяти, три девицы лет двадцати и двое мужчин среднего возраста, плюс один молодой.

Это они, за дверями дежурили, что ли?

Одна девица вела себя слишком нервно, уставилась на меня, не отрывая взора и даже, похоже не моргая. Она, видно, еле сдерживала всхлипы, к ней я сразу почувствовал явную приязнь, и тёплое ощущение зашевелилось в моей груди. Похоже, это моя мать – медленно проплыло в голове. Остальные посетители смотрели скорее не на меня, а на представительную даму, вошедшую первой.

- Очнулся? – эта женщина заговорила, голос у неё был властный и сильный. Она явно была главной в этом обществе.

В ответ я решил сла́бо пискнуть, ибо не понимал, кто это ко мне явился и как следует себя вести.

- Алексей Григорьевич, что думаешь? – дама говорила так, будто отдавала приказание.

Мужчина постарше дёрнул уголком рта и ответил:

- Елизавета Петровна, думаю ему явно лучше. Кондоиди говорит, что опасности уже нет, струпы отпали.

И теперь ко мне:

- Павел Петрович, как Вы себя чувствуете?

- Голова болит. – мой голос звучал тоненько, жалобно и крайне неуверенно, что было следствием не только моего желания не допустить ошибки в общении, но и всё-таки явно крайне небольшого возраста тела, в котором я прибывал.

- Ха, передай своему медикусу — его счастье, что последнего потомка Петра великого не загубил – пусть в церковь сходит и благодарственный молебен закажет. Екатерина Алексеевна! – дама взглядом дала разрешение молодой женщине, которую я предварительно определил как мать.

Та бросилась ко мне, уже не удерживая всхлипов, прижалась целуя. Я в ответ сла́бо обнял её: «Мама!» – тихо шептал это слово, повторяя и повторяя его снова. Тепло пришло ко мне, стало радостно и уютно, даже голова начала болеть явно меньше.

Наше единение прервал строгий голос старшей дамы:

- А где муж ваш, Екатерина Алексеевна? Где племянник мой? Где он? — при каждом вопросе голос становился всё жёстче и жёстче.

- Ваше Величество! – оп-па, так она королева или царица? – Пётр Фёдорович занят военными учениями и… - Закончить свои объяснения ей не удалось, так как её прервал мужчина помоложе:

– В солдатики играет! – с такой усмешкой он это сказал, что стало очевидно его отношение к моему, видимо, отцу.

- В солдатики?! – голос её Величества пахнул таким гневом, что даже по моему телу побежали мурашки, – В солдатики, когда его единственный сын при смерти?

Две пока молчавшие девицы тут же затрещали, осуждая его поведение, называя его бездельником и трутнем.

- Ко мне его – прошипела дама и резко вышла из комнаты, с ней вышли все, кроме мамы и Алексея Григорьевича, который подошёл ко мне, потрепал меня по волосам и ласково спросил:

- Хочешь чего?

Я в ответ помотал головой, боль в которой резко усилилась и, сла́бо улыбнувшись, сказал

– Спасибо!

Тот снова ласково усмехнулся:

– Ну, выздоравливай, наследник, выздоравливай! – и тоже быстро вышел.

Я прижался к маме и закрыл глаза.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Итак, разобрались – я Павел, будущий Павел I, тот самый бедный, бедный Павел [1]и творец подпоручика Киже[2], неудачливый наследник Екатерины Великой[3], убитый заговорщиками во главе с сыном своим Александром и недолгий магистр Мальтийского ордена – вот собственно всё, что я знал о себе новом из своего прошлого. Та, строгая дама – Елизавета Петровна [4]– Российская императрица, мама моя – здесь всё понятно, пожилой дядька – Разумовский[5], бывший фаворит и доверенное лицо императрицы, а тот, что помоложе – фаворит нынешний Иван Шувалов[6]. А тётка, что поила меня отварами – нянька моя – Мавра.

Мне всего два года, я заболел и по тем временам страшно – оспой, и меня уже не чаяли увидеть в живых. Видимо, вот тогда-то и стал я Павлом Петровичем, вместо этого несчастного ребёнка. Что же, карты розданы – извольте играть…

В таком раннем возрасте делать что-то существенное – вообще крайне глупо, с другой стороны, у меня немаленький временно́й лаг есть. Насколько помню, Екатерина правила долго и успешно, а у нас на престоле ещё Елизавета, так что впереди много времени на анализ ситуации и решение. Не любитель я совершать скоропалительные действия без знания обстановки… Так что первая задача выжить и получить хорошие стартовые позиции.

Маму мою ко мне пускали нечасто, чаще я видел тётушку Елизавету Петровну, Алексея Григорьевича и лейб-доктора Кондоиди[7]. Я спрашивал маму, может ли она заходить ко мне почаще, но та плача шептала мне, что Елизавета Петровна против. М-да – дурацкая ситуация и мне она не нравилась, но как-то повлиять на неё я пока не мог.

Болезнь я перенёс без внешних радикальных последствий, на лице осталось пару щербин, да, и всё. Чувствовал себя пока слабеньким, но, в общем, это к лучшему, ибо объясняло мои изменения в поведении. Оказывается, меня учили говорить сразу и на русском, и на французском – мода нынче такая. А вот французского-то в прошлой своей жизни я никогда и не учил. Так что пришлось симулировать проблемы с памятью. Я старался говорить мало, чтобы случайно не блеснуть владением языком родных осин на нехарактерном для двухлетнего малыша уровне, и больше слушал.

Ребёнок в моей душе очень страдал без матери, а взрослый без информации – не учили меня пока ничему, кроме как, говорить на двух языках, видимо, считали, что я слишком мал, да и правильно, наверное. Отец меня тоже посещал, но ощущение от его визитов у меня было скорее отрицательное – он был постоянно нетрезв и от этого слишком весел и игрив. Для ребёнка это скорее бы подошло, я ведь хорошо помнил, что моим любимым родственником в детстве был дядя Слава – папин двоюродный брат, работавший на Камчатке боцманом на краболовном траулере – вечно пьяный и весёлый мужик. Но вот, повзрослев, я его терпеть не мог, алкоголика тупого.

Да и вообще, люди пропивавшие соображение или активно к этому стремившиеся вызывали у меня стойкую неприязнь. Здесь и жизнь бизнесмена, конечно, свою роль сыграла – пить серьёзно для крупного дельца – это прямой путь потерять всё. Но всё-таки, превращение моего любимого дядьки Славы, который в связи с тем, что служба отца проходила исключительно на Дальнем Востоке, бывал у нас очень часто, в опустившегося краснорожего упыря, слишком сильно на мне отразилась.

Нет, ханжой я никогда не был, выпить любил, но пить хоть сколь-нибудь часто… Да нет, В жизни я всего два раза я крепко пил. Первый раз, когда мои родители погибли в странной автокатастрофе – после этого мы и познакомились с нашими кураторами. Я пил неделю, не мог смириться со смертью любимых людей, ещё очень активных и очень близких – я гордился ими, а они мной…

Пашка тогда пил за упокой моих со мной. У него тоже в то время мать умерла, рак её сожрал всего за две недели, ничего даже сделать не успели. Он сначала держался, а потом, через полтора месяца после похорон его мамы, состоялись похороны моих и он тоже не выдержал, сорвался.

Мы уже приходили в себя, оба напились до упора, и хотелось это остановить. Когда пришёл седой как лунь – разом, за пару дней, поседел после смерти жены – Пашкин отец, Владимир Виленович.

- Напились, парубки? Больше не хотите? – он спросил с каким-то мрачным весельем.

- Напились, дядя Володь!

- Да, пап!

- Ну, хорошо. Тогда давайте приводите себя в порядок, поедем…

- Куда, пап?

- Там узнаете! – и он опять улыбнулся.

И отвёз нас, протрезвевших, но мрачных и нездоровых в пригород, к частному дому, очень кстати неплохому для 90-х годов в Приморье. У ворот нас троих встретил молчаливый человек и провёл в беседку, где горел очаг и ждали нас двое мужчин средних лет с незапоминающимися лицами.

- Степан, Игорь. – представил нам их Владимир Владиленович.

Они, похоже, нас знали.

Тот, которого назвали Степаном, молча кивнул нам, достал бутылку армянского коньяка, на коей всяких медалей было больше, чем у Брежнева, пять рюмок, разлил и произнёс:

- За упокой душ, новопреставленных Виктора Петровича и Светланы Александровны.

Мы выпили. Игорь – тот второй мужчина – сказал тихо:

- Эх, Витек-Витек…

- Вы знали моего папу?

- Да и маму тоже… Вот только вот батя твой слишком уж смелый был и принципиальный… Стыдно ему, похоже, было подойти — поделиться…

- Поделиться? Что? Чем? – вопросы сыпались из меня, как из прохудившегося мешка, но меня никто не останавливал. Степан, разлил ещё по одной и убрал опустевшую бутылку. Выпили молча.

- Моих убили?

- Да! Хочешь знать кто?

- Да, хочу!

- И что ты сделаешь, Коля?

Я…Да, а что мог сделать им? Тем, что убили моих родителей так, что все посчитали их смерть несчастным случаем. Разум и выпитый коньяк заставил меня остановить разгоравшуюся внутреннюю истерику.

- Расскажите мне, пожалуйста, об этой истории…

Мы разговаривали часа два. Явно непростые люди, хорошо знавшие, как оказалось, моих родителей, обстоятельства нашей с Пашкой жизни и работы, вообще так много знавшие, что я не понимал, как же я их не встречал раньше, рассказали мне, наверное, всё…

Как мой батя, смелый и резкий, начал конфликтовать с русско-японской мафией, вывозившей с просторов когда-то великой страны всё, до чего только могли дотянуться, начиная с крабов и заканчивая ядерными технологиями. Как тем это надоело, и как его и мою мать просто убили, чётко намекнув остальным, что мешать этому бизнесу не стоит…

Я знал своего папу, могучего и громогласного, громовержца и душу компании, ничего и никогда не боявшегося. Любившего Дальний Восток и нас с мамой, всегда отказывавшегося от переводов в Москву… Знал. Он действительно обратился бы за помощью только в самом конце, только от полной безысходности. И на этом сыграли…

- Что ты хочешь? — спросил меня Игорь

- Отомстить, конечно!

- Как отомстить?

Конечно, я хотел рвать их зубами, убить всех, кто причастен к смерти моих… Но разум твердил, что не этого от меня ждут.

- Наказать, чтобы они знали, за что, и чтобы никому потом так поступать неповадно было.

- Хорошо сформулировал, разумно.

- А ты? – это он к Пашке.

- Я как Колька! Я всегда с ним!

После этого мы и начали работать вместе. Та мафия, крышуемая японцами, была публично наказана и ликвидирована. Убийца моих погиб при побеге из колонии, заказчики тоже сгинули при разных обстоятельствах, а моим родителям во Владике памятник открыли хоть и небольшой, но…

М-да… А второй раз напился я тогда с Пашкой, по поводу Маринки. Он же больше всего боялся, что дружба наша развалится… Даже Маринка ему не столь важна была, нет – интересна, но…

Эх, воспоминания… Прошедшее и исчезнувшее… Теперь всё это типа сказки, всё изменилось настолько кардинально, что даже и не расскажешь никому, но вот опыт…

Да. Так что, с Петром Фёдоровичем у меня отношения не сложились. Да и не хотелось: память-то напоминала про Екатерину Великую, а не про мужа её. А вот к матери тянуться меня заставляли и инстинкты ребёнка, и разум много повидавшего мужчины. Мальчонке нужна была мама, а взрослый хотел поставить на победителя.

Пока я был очень слаб, то мог только присматриваться к окружающим людям и обстоятельствам. Понял, что я очень важен. Я действительный наследник! То есть Елизавета не рассматривает моего папашу в качестве преемника вообще, пусть он и её родной племянник от любимой сестры Анны. Ну, никак не рассматривает! Его поведение во время моей болезни ещё больше её в этом убедило – отец пьянствовал, тискал свою любовницу и игрался в солдатики. Во вре́менном дворце на Мойке, где я лежал он и не появлялся, хотя и должен был, нарушая тем самым даже приказ само́й императрицы.

А вот моя мама вызывала у императрицы ревность. Нет, ну настоящая ревность пожилой особы к молодой красавице, да ещё неглупой очень. Вот и старалась Елизавета Петровна отбить у неё единственного пока мужчину, который значит для неё много – меня… У само́й, на самом-то деле, не времени, ни любви на меня уже не хватает. Младшей дочери Петра Великого исполнилось всего 47 лет, но выглядела она лет на 55 – уж выпить и поразвлекаться безо всякой меры она любила с самого юного возраста.

С психикой снова начались неприятности, как в том, ещё старом, мире, до попадания под машину. Кошмары, срывы, истерики – это было даже хуже, чем было. Там я хоть как-то контролировал свои чувства, а здесь я явно терял контроль над ситуацией. Я искал причину и понял: плохо было мне, ребёнку двух лет, без материнской любви. Да и отдаляться от матушки мне взрослому, уже сильно за сорок, тоже претило. Екатерина усилила свои позиции около меня исключительно правильным поведением во время моей болезни – она сидела безвылазно во дворце, пьянству и разврату не предавалась, общалась только с духовником и парой подруг, толком и не спала даже — беспокоилась за меня. Но не настолько, чтобы получить все материнские права, наши встречи наедине были запрещены, а в присутствии императрицы допускались всего два раза в месяц, с тех пор как я очнулся.

Надо что-то делать… Я подумал: «А что самое естественное? Сбежать к ней! Но так, чтобы не вызвать подозрений, что это устроила именно мама». Исходя из данных предпосылок, я подобрал момент, когда точно знал, что Екатерина приехала во временный дворец на визит к императрице, и утёк к ней.

Скандал был знатный. Возможный наследник пропал и обнаружился в приёмной императрицы, когда вбежал туда с криком «Мама-мама!» и прижался к потрясённой Екатерине. Оторвали, императрица накричала на меня и нянек, и утащили в комнаты.

Второй раз уже гнев был меньше с элементами раздумья. А в третий раз, меня уже через час отвели к императрице на разговор. Елизавета Петровна давно порвала с Разумовским и жила с Шуваловым. Но в сложных случаях она всегда прибегала к хитрости и разуму своего бывшего фаворита, а по слухам, и мужа. Так что, меня на разговор ждали двое.

- Павел Петрович, как назвать Ваше поведение? – строго вопросила императрица.

- Тётушка Елизавета Петровна! – даже мне самому тоненький, неуверенный детский голосок и смешной выговор букв показался трогательным, – Я к мамочке хочу!

- Алексей Григорьевич, вы что думаете?

Разумовский откашлялся и красивым, певучим голосом с небольшим хекающим говором произнёс:

- Матушка! Я своим простым разумом что мыслю: даже телёнок к матери рвётся, а уж ребёнок так завсегда.

- Эка как ты, Алексей заговорил.

- Ну, матушка, ты же правды хочешь. А так, как скажешь, государыня, я весь твой.

- Тётушка! — здесь уж я жалобно подключился. Слёзы на глазах.

- Все вон пошли! Думать буду. – я низко поклонился и засеменил к выходу.

За дверью меня догнал Разумовский, ласково погладил меня по голове:

- Не плачь, малыш! Всё будет хорошо! – на душе потеплело, — Глядишь, и получится всё…

[1] «Бедный, бедный Павел» - кинофильм 2003 г. режиссера Павла Мельникова, с Виктором Сухоруковым в главной роли.

[2] Подпоручик Киже – персонаж исторического анекдота и одноименной повести Ю.Тынянова.

[3] Екатерина II Великая (1729-1796) – русская императрица, урожденная София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская

[4] Елизавета Петровна (1709-1761) – русская императрица из династии Романовых.

[5] Разумовский Алексей Григорьевич (1709-1771) – фаворит и супруг императрицы Елизаветы Петровны, граф.

[6] Шувалов Иван Иванович (1727-1797) – фаворит императрицы Елизаветы Петровны.

[7] Кондоиди Павел Захарович (1710-1760) – лейб-медик, основоположник медицинского обеспечения в России.

Глава 2

Видеться теперь с мамой мы могли два раза в неделю по часу. Немного, но без присмотра! Психике явно стало легче, приступы истерик закончились, мне удалось взять тело под контроль. Я понял, как правильно говорить и реагировать на раздражители, в общем, и объективно, и субъективно ожил. Все успокоились и всё, в общем, устаканилось.

А ещё у меня установились очень тёплые отношения с Алексеем Григорьевичем Разумовским. Он действительно хорошо ко мне относился. Возможно, почти пятидесятилетний, бездетный, официально неженатый мужчина видел во мне неродившегося сына. Завести свою семью, при живой императрице, ему было не суждено – она считала его личной собственностью – даже любовницу для него завести и то было чревато. В общем, я нашёл себе и кого-то вроде отца, с кем можно было поговорить, иногда просто поплакаться – ребёнку оказалось столько нужно!

Между тем, страна воевала с Пруссией[1]. Расспросы о войне нормального результата не давали – кто с ребёнком серьёзно будет говорить! Но началось явно что-то нервное и страшное – все очень волновались. А мне требовалась информация, много я её усвоить не мог, но всё равно она мне была нужна, хоть какая.

Учителя мне по возрасту не полагалось, только няньки. А они – в общем, обычные тётки и из русских деревень и из французских провинций. С этим тоже что-то надо было делать. Нет, вундеркиндом я себя объявлять не собирался: то, что будет в этом случае с психикой малолетнего возможного наследника, волновало меня очень и очень. Но вот новой информации мне не хватало остро.

Я пытался стянуть библию — хоть алфавит современный узнать да и почитать немного, но оказалось, что это дефицит. А мои няньки, похоже, даже букв не знали или не испытывали желания демонстрировать сей навык. Только Марфа – та, что ухаживала за мной во время болезни. Она и Писание мне на память читала и ласковая была, такая чуть туповатая, но очень добрая и доверчивая женщина.

Что же делать? Учиться, ну действительно рано, мне чуть больше двух лет. Никак нельзя! При нынешнем уровне образования, кроме устойчивых психозов, ничего я себе не получу.

Надо с кем-то разговаривать, получать информацию без давления. Священник отпадает – почти наверняка начнёт грузить, а сменить его будет нереально. Так, хорошо бы найти умную няньку. Значит, надо попробовать найти кого-то поумнее. Может, новую воспитательницу. Как здесь это делается? Ведь изображать конфликты с этими дамами опасно для них самих – не факт, что моих мамок не сошлют куда-нибудь в тартарары.

Значит, необходимо кого-то об этом попросить. А кого я знаю, кроме нянек и первых лиц... Обратится к матери? Чревато, могу тем самым подставить перед императрицей. К Разумовскому[2]? Так он, в общем, не сильно образован... Сложно объяснить ему, что мне нужна информация, но я пытался, но как-то нужного эффекта не было. Сказки тот мне рассказывать начал. Нет, сказки действительно замечательные и рассказывать у него выходило прекрасно, но это не то. Так что, вариантов не было – придётся просить Елизавету Петровну.

Ох, страшно, она Императрица, именно так – с большой буквы, мечет громы и молнии, карает нечестивых, и всё такое. Ну и что? У меня папа был в прошлой жизни – целый генерал! Вот он молнии так метал – искры летели наяву. А здесь – немолодая женщина, переживу как-то её гнев, только его надо на себя перевести.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Марфа Лужина была девицей. Уж сорок годков давно миновало, а не замужем. Так уж сложилась у неё жизнь. Папенька у Марфы был целым поручиком, во Владимирском полку служил. Маменька с нею и братцем Петенькой жила во Владимире, в собственном доме. Что сказать хорошо жили, весело.

Папенька приедет домой, подарки привезёт, радости столько было. Маменька сказки рассказывала им с братцем, потом наставляла Библию читать, да ещё и по-немецки говорить обучала – она в девицах фамилию Лерман носила, из само́й Риги была родом. Папенька её в жены взял, когда в той Риге служил.

Больше всего на свете Марфа любила Масленицу. В детстве папа всегда на Масленицу приезжал домой, все вместе ходили на игрища. Как же здорово было увидеть, как мужик с медведем борется! А блины с икрой! А на санках по ледяным горкам с маменькой, папенькой и братцем! Ой, хорошо было: братец смеётся весло так, папенька на маменьку смотрит так нежно, любяще, а она вся розовеет под его взглядом…

А потом папенька уехал в мещёрские деревни подавлять бунт крестьян. И не вернулся, уже никогда… Маменька долго плакала, потом начала продавать папенькины вещи. Потом и они кончились. Их выгнали из дома. Как страшно и голодно было, и вспоминать больно. Они все пошли к папенькиной родне в деревеньку Матвеев посад, что около Венева. Осенью в жуткий дождь братец заболел и, не доходя до Венева, умер. Маменька так плакала.

А родные папеньки не приняли их, прогнали. И маменька повела её в Ригу к своим родным. Да только не дошли они – умерла маменька. Хорошо, добрые люди поняли, что Марфа девочка из дворян и отдали её в монастырь.

Там мать-настоятельница была ну очень строгая, била Марфу каждый день. Всегда говорила Марфе, что та плохо учит писание или французский язык, которая настоятельница знала в совершенстве. Бывало, пищи лишала, заставляла в часовне на коленях молиться по несколько дней.

Марфа прожила там немного лет, не выдержала и сбежала оттуда в конце концов. С тех пор монастырей боялась, когда на богомолье надо было, плакала и пряталась, лишь бы не ехать. А тогда, до Москвы добралась: где пешком, где подвёз кто. Рядом с Москвой странную монашку увидела Мария Ивановна Салтыкова, спросила кто она, та и ответила. Прознала барыня, что Марфа-то писание знает, что на трёх языках говорить и писать может, и стала Марфа её деток учить.

Так и повелось, Марфа деток учит и за ними приглядывает. Ох, и разные барыни попадались, некоторые и розгами секли, а которые и пряниками угощали. Только вот медведя с мужиком больше никогда не видела…

И вот, барыня Анна Васильевна Бужина рекомендовала Марфу в няньки для Павла Петровича, Петра Великого правнучка. Вот теперь она у него в няньках. Детки-то тоже очень разные бывают, а вот Павел Петрович хороший мальчик. С ней, старой, на разных языках разговаривает, писание просит читать ему и не обижает, жалеет.

Только вот с утра странно себя ведёт, как оспой, сердешный, переболел, так вскочит с самого ранья и давай вокруг дворца бегать, дождь ли снег – бежит, потом руками-ногами так странно машет. Из железа ему штуки какие-то отковали – гантели называются, ими машет. Поперву, она беспокоилась, не заболел ли он снова, но доктор Кондоиди сказал, что мальчик, словно юный спартанец, занимается гимнастикой. Кто такой этот спартанец-то? Но коли не заболел, так хорошо.

А потом, вот как в детстве на Масленицу на игрище видела – обливается холодной водой. Ладно, в жару летнюю, а вот в мороз – страшно ей, но её Павлуша только смеётся над ней, но ласково так. А на эту Масленицу он её повёз с собой, и она увидела снова, как медведь с мужиком борется. Заплакала она, а он её по голове гладил и Марфушею называл. Как папенька тогда…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Что же, попробовал я с императрицей поговорить – получилось. Не стала она моих нянек наказывать, просто велела своей подруге – Анне Воронцовой, заходить ко мне и разговаривать о жизни. И это её решение оказалось для меня очень удачным – Воронцова была чрезвычайно умной женщиной и при этом действительно любила детей. И очень важно, что она, урождённая Скавронская, была двоюродной сестрой императрицы – племянницей её матери, императрицы Екатерины Алексеевны, да ещё и супругой канцлера империи.

Я быстро приучился называть её тётушкой Анной и получать удовольствие от общения с ней. Информация пошла широким потоком – я нашёл свой баланс. Сколько нового я узнавал об этом мире.

Летом наша армия под командованием старого лиса Апраксина [3]вступила на территорию Пруссии, угрожая королю Фридриху II, снимая давление с изнемогающей Австрию и растерзанной Саксонии. У Гросс-Егерсдорфа Апраксин победил пруссаков, но потом начались непонятные манёвры, которые легко оказалось связать с самочувствием Елизаветы Петровны.

Оно резко ухудшилось, тётушка действительно была при смерти и интриги при дворе вышли на невиданный до сих пор уровень. Апраксин под влиянием своего лучшего друга – канцлера Бестужева[4], вместо того, чтобы добивать пруссаков, рванул со своей армией домой. Бестужев явно готовил захват власти под регентством моей мамы, но вот, судя по нашим с ней разговорам, она об этом догадывалась, но прямо в самом процессе не участвовала.

Папочка [5]понимал, что при таком раскладе он сойдёт со сцены, уступая позиции формально моей маме, а фактически – канцлеру, и отчаянно строил козни против заговора. Котёл с интригами кипел и булькал.

Но императрица внезапно выздоровела и отреагировала на происходящее в своём стиле – рубить головы, как её отец – Пётр I – она не рубила, дала обет, но повела себя круто. Не особо разбираясь, арестовала Апраксина, Бестужева, всё окружение мамы. Я, конечно, пытался защитить Екатерину, плакал, просил о помощи Разумовского, но в действительности повлиять на ситуацию не смог.

Началось следствие. Его вёл лично Александр Иванович Шувалов, глава Тайной канцелярии и доверенное лицо императрицы.

Апраксина запытали до смерти. Говорили, что при его последнем допросе присутствовала сама Елизавета Петровна, которая хотела знать о заговоре всё, и вот то ли сердце у фельдмаршала не выдержало, то ли каты переусердствовали…

Бестужев такой участи избег, он успел сжечь бо́льшую часть своего архива, и доказательств против него не было. Однако вскрылись его многочисленные хищения, мздоимства и весьма предосудительная переписка с иностранными послами, из которой, при желании, можно было сделать вывод об организации им заговора. Императрица такое желание имела, но интрига-то была не против неё, поэтому канцлер был просто сослан в собственное поместье под Москвой.

Никто из арестованных на маму показаний не дал. Её окружение, состоявшее из людей гражданских, утончённых, подвергли серьёзному давлению, но никто из них на неё ничего не показал.

Главным свидетелем против неё должен был стать близкий к маме Иван Елагин[6], который был другом её тогдашнего кавалера и активного адресата переписки Бестужева – Станислава Понятовского[7], а вот его следствие видело очевидным участником заговора. Но Елагин, утончённый поэт, избалованный сибарит, чудак, который просто должен был всё знать о её участии в заговор, оказавшись под серьёзнейшим давлением следователей, показаний супротив Екатерины не дал, и документов, хоть как-то её изобличающих у него тоже найдено не было.

Так что маму решили подвергнуть допросу. Дознание должно́ было стать последним средством доказать её виновность в заговоре. Расспрашивать её решила сама императрица. На допросе она давила на неё, требуя признать вину, но мама держалась стойко. Улики и показания, которые хоть как бы свидетельствовали против Екатерины, отсутствовали, и императрица поняла, что мама в заговоре не участвовала.

Противники мамы отступились, и только Пётр Фёдорович по-прежнему пытался активно сжить её со света, требуя для неё всяческих кар и придумывая аргументы в её виновности. Это выглядело настолько мерзко, что сначала Разумовский пытался его остановить, а потом уже сама Елизавета велела Петру замолчать. В общем, дело у отца не выгорело, а для мамы всё-таки всё обошлось без наказания.

В армию назначили Фермора[8], тот захватил восточную Пруссию, а потом направился на Берлин. Однако после неудачной осады Кюстрина и жесточайшего сражения наши войска отступили. Война…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

А у нас в столице жизнь текла своим чередом. Я ещё более сблизился с мамой, лишённой своих друзей, высланных из столицы. Мне хотелось быть рядом с ней и хоть чем-то помочь. И я старался поддержать её и сказал:

- Мамочка, я буду с тобой рядом! Всегда буду! Я твой сын и ты на всю жизнь для меня моя любимая мамочка!

- Спасибо, сын! Только ты рядом! – мама плакала, мне тяжело было смотреть на неё сильную и красивую, но такую измученную, и я просто прижался к ней и только и думал передать ей своё тепло, свою поддержку…

Я начал просить у императрицы начать обучать меня, и учитель был мне назначен. Некто Фёдор Бехтеев, который был довольно крупным дипломатом, но, кроме того, имел известность как человек, обучающий племянницу тётушки Анны – Екатерину Воронцову.

Вот странный же тип мне попался. Он, конечно, хочет как лучше, старается, но выходит какой-то кошмар: обучение чтению, письму и счёту с помощью солдатиков, подсадные соученики – типа неграмотные, издание газеты для меня лично. И притом ещё и «сапог» он, как папа мой в прошлой жизни таких персонажей называл. Иначе военный штафирка, который, кроме устава, ничего и не знает.

Мне его, конечно, жалко было, но раздражал меня этот дядька – сил нет. Я же внутри взрослый уже человек, а он со мной как с младенцем. Нет, всё было бы, наверное, правильным, если бы на моём месте был истинный Павел. Но мне настоящему хотелось учиться быстрее, легализовать свои знания и получать новые, набирать авторитет и опыт в этом мире, развиваться, а Бехтеев мне, по сути, мешал. Но тётушка Елизавета, как я её стал называть, менять моего воспитателя категорически не хотела, не слушая ни меня, ни Разумовского, так что пришлось мне смириться с ним, попробовать хоть как-то ускорить своё обучение. Терпеть и терпеть – стараться получить как можно больше от него.

С приходом Бехтеева решили удалить моих нянек, мол, пора учить царевича без женского коллектива вокруг. Кого куда распихать: кого помоложе – в другие семьи, а кого постарше – в монастыри на призрение. Здесь я пошёл просить за свою старую нянюшку Марфу – монастырь бы она не пережила. Приказ тёти был твёрд, никто против её слова выступать не хотел, пришлось к ней идти.

Странно было, я её прошу о старушке, говорю, как ей тяжело в монастыре будет, что жалко её, что хорошая она, а императрица только смотрит на меня таким долгим-долгим взором и молчит… Так я тогда и не понял, что же она решила, но её действия сказали за себя сами – Марфу оставили при дворце. Мы с ней иногда гуляли по саду, и старушка долго рассказывала мне про своё детство, про папеньку, маменьку и братца Петеньку…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Тем временем в армии Фермор был отстранён от командования. Мало того что он руководил армией не очень удачно, так ещё и провороваться умудрился. Его сменил Салтыков[9], который неожиданно у Кунерсдорфа наголову разгромил самого Фридриха. Король бежал с поля боя и впал в полное отчаянье. Но Елизавета болела всё больше и больше, интриги при дворе множились, а главным претендентом на престол оставался всё ещё, испытывающий к прусскому королю самые тёплые чувства, Пётр Фёдорович.

Боясь того, что, в случае внезапной смерти императрицы, победитель Пруссии окажется в числе первейших недругов нового государя, Салтыков начал вилять, перессорился с союзниками и отступил. После чего был заменён на Бутурлина[10], который повёл себя ещё хитрее и от серьёзных боевых действий вообще уклонялся.

У меня складывалось впечатление, что власть в государстве как бы зависла, все ждали смерти тётушки, все делали ставки, кто будет ей наследовать и в какие сроки это случится. Мне же больше всего хотелось, чтобы тётушка жила подольше и чтобы она успела отпраздновать победу в войне. Эту викторию она заслужила — войну наша армия фактически уже выиграла и её окончанию мешала только эта мышиная возня.

А Бехтеева внезапно отставили от обязанностей обучать меня. Я уже давно перестал ныть и просить о его замене, так что назначение Никиты Панина[11], скорее всего, было результатом интриг против клана Воронцовых, который неимоверно усилился и уже активно пытался просунуть одну из своих представительниц на место моей мамы. Панин, будучи креатурой Бестужева, был лютым врагом Воронцовых, и его назначение было попыткой уравновесить их влияние.

Вот здесь я понял, как хорош был Бехтеев, ибо Панин был просто фантастический сноб. Видимо, именно так Никита Иванович представлял себе образ аристократа, которому он хотел соответствовать. Простых людей он за людей не считал вообще. Всё, что ему не нравилось, Панин просто пропускал мимо ушей. Кошмар, а не человек. С такими работать я никогда не любил, а приходится. Хотя и на него нашёлся ключик. Он был очень тщеславен и чрезвычайно самоуверен.

В общем, учиться мне стало сложнее, и я начал лить в уши всем, начиная с самого́ Панина и тётушки Елизаветы, а также всем её приближённым, что хочу заниматься серьёзно и прошу подобрать мне преподавателя с высоким знанием науки. Но эффекта от этого не наблюдалось, пока случайно осенью не случилась огненная забава, повещённая взятию Берлина нашими войсками[12]. Фейерверк был неплохой, хотя, конечно, не чета тем, что я видел в старом мире…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Настроение у Михаила Ломоносова [13]было безнадёжно испорчено. Он в последние годы вообще редко пребывал в оптимистическом расположении духа, а здесь просто… Просто хотелось пойти в кабак, напиться до положения риз и набить морду первому попавшемуся немчуре! И он только и думал о том, как он после этого чёртового фейерверка это сделает.

В его жизни это был универсальный способ отвести душу. Прокля́тые немцы! Нет, к немцам Михаил Васильевич, в принципе, относился хорошо. Ломоносов, безусловно, уважал Христиана Вольфа, своего учителя, человека с которым он с удовольствием обсуждал свои мысли. Он очень любил свою жену Лизу, урождённую Цильх, иначе никогда не связал бы с ней жизнь. Даже лучшим его другом был покойный Рихман…

Но эти прокля́тые немцы в академии, которые не пускают русских в науку и всячески вставляют палки в колёса лично ему! При содействии своего покровителя Шувалова Ломоносов получил возможность устроить праздничный фейерверк для всего высшего общества Петербурга. Но ведь при входе встретился ему его личный враг Шумахер со своим затем, лица радостные, сияющие и наглые, криво так на него посмотрели и захохотали! Поубивал бы!

Всё зло от них, немчуры прокля́той! Ломоносов просто кипел внутри, прохаживаясь между гостей и раздавая дежурные улыбки и поклоны. И здесь к нему подошла сама императрица с маленьким Павлом.

- Вот, Павел Петрович, устроитель сего фейерверка, академик Академии наук Ломоносов Михаил Васильевич! – показала на него племяннику сама императрица.

- Михаил Васильевич! Много слышал про Вас! – заговорил с ним маленький Великий князь. Забавно было смотреть на сего курносого, темноволосого малыша, который с невероятной серьёзностью смотрел снизу вверх на высокорослого академика.

- Ваше Императорское Высочество! – вежливо ответил Ломоносов.

- Я хотел бы поблагодарить Вас за столь роскошную огненную потеху! – продолжал Павел.

- К Вашим услугам, Ваше Высочество! – настроение у Ломоносова не улучшалось, даже после привлечения внимая самых высоких персон.

Императрица со свитой отошла от них, и они остались практически наедине.

- Михаил Васильевич, мне давно очень хотелось поговорить со столь славной персоной в мире науки! Меня давно интересовало, а зачем Вы живёте и мыслите? – вопрос прозвучал настолько внезапно, что Ломоносов даже почувствовал, как на секунду у него остановилось сердце. Всё плохое настроение и все прочие мысли из головы вылетели.

- Ваше Высочество! Не понимаю сути Вашего вопроса, ибо живу по соизволению Божию!

- Я думал, что Вы Михаил Васильевич, будучи человеком просвещённым и умным, должны хотя бы ставить цели своей жизни. Признаться, когда я спрашиваю себя о смысле своего бытия, то вижу только один вариант – забота о России. Но я же будущий русский император и это моё, Богом данное, предназначение. Но и Вы, наверняка видите для себя некий путь? Что это? Забота о науке, о семье, о Родине? Что, Михаил Васильевич?

- Ваше Высочество, положа руку на сердце, я не могу сказать, для чего я живу!

- А вы подумайте, Михаил Васильевич, подумайте! Ибо хотел я простить Вас стать моим наставником в науках, но как принять мне Ваши рассуждения, если не видите Вы для чего это всё? Для могилы? Что от нас останется? Для меня – память и благодарность потомков, а для Вас?

Ломоносова настолько выбил из колеи данный разговор, что он забыл и думать о прокля́тых немцах, о желании напиться и побить какого-нибудь прохожего, чем он часто и занимался… Академик ушёл с приёма по случаю собственного славного фейерверка и бродил всю ночь по Санкт-Петербургу. Прохожие по привычке шарахались от его фигуры, но на сей раз его не стоило бояться – он думал…

Утром он пришёл домой. Супруга его Елизавета, как обычно, ждала его нетрезвым и злым, но, к своему удивлению, увидела его в глубочайшей задумчивости. Почти всю их совместную жизнь она знала, что время её мужа делится на две части: когда он работает и когда он пьёт, третьего не дано. А вот сейчас муж её просто был задумчив, но притом он не проводил опыты, не писал или копался в книгах.

Молча зашёл в дом, мельком поцеловал её. Поднялся к себе, где провёл не более часа. Потом снова вышел к ней и дочери с каким-то просветлённым лицом и сказал ей: «Теперь я вижу, куда идти!».

Во дворце в покоях Павла Петровича его уже ожидали сразу проводили в кабинет, где Павел принял его лично. Посмотрел на академика своими серыми глазами и тихо спросил:

-Вы знаете теперь, Михаил Васильевич?

- Наверное, знаю, Ваше Высочество! Россия, семья, наука – именно в таком порядке!

- Россия? Именно она на первом месте?

- Да! Именно она! Ибо думаю о ней больше всего остального.

Великий князь встал из-за стола и прошёлся в задумчивости по комнате.

-Я очень рад, Михаил Васильевич, что вижу в Вас такого патриота страны нашей. И надеюсь, что увижу в Вас и своего друга и учителя! Но, есть одно замечание.

- Какое, Ваше Высочество?

- Вы в Петербурге известны даже более чем своими научными открытиями, своими подвигами на поприще Бахуса, а уж с Вашими кулаками лично знакомы без исключения все академики, да и большинство горожан. Став моим учителем, вы будете представлять уже не только самого себя, но и меня так же. И репутация у нас будет практически общая. Так что, я бы попросил Вас сделать выводы из сказанного мною. – Михаил Васильевич, молча, со смущённой улыбкой поклонился мне.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Ломоносова пригласили к императрице, которая сообщила учёному о назначении его учителем к будущему наследнику. И задала вопрос, какое у него сложилось мнение о шестилетнем Павле Петровиче.

- Ваше Величество, я был поражён его разумом, столь несвойственным не только для шестилетнего ребёнка, но и для многих людей в солидных летах!

- Хорошо, Михаил Васильевич, хорошо… — и императрица замерла в глубокой задумчивости.

Разумовский рассказывал мне, что назначение Ломоносова было неприятным для Панина событием, ибо тот сам собирался открывать мне глубины науки. Причём речь зашла о желании императриц отставить Панина напрочь, но я попросил тётушку всё-таки оставить Никиту Ивановича моим воспитателем.

Сложная конструкция, но меня это устраивало, я мог развиваться и вполне управлял ситуацией. Из Панина я теперь был вполне способен верёвки вить, он искренне считал, что назначение Ломоносова есть не менее, чем интриги против него лично, а я его спаситель.

Спустя несколько уроков, когда мы с Ломоносовым уже вполне сработались, я ещё раз озадачил его.

- Никак не могу выбросить из головы Ваши огненные забавы, Михаил Васильевич!

- Да, Павел Петрович! – Ломоносову пришлась по душе моя лесть, и он расплылся в улыбке.

- Да вот, памятуя о Вашей любви к России, и, видя, столь высокое искусство Ваше в пороховых забавах, я полагаю собственное незнание о том, что Вашим гением солдаты российские обеспечены лучшим огненным оружием в мире, весьма прискорбным, и прошу меня в вопросе этом просветить! – я подпустил в голос толику восхищения и наивной гордости за собственного учителя. Вот здесь его и пробило:

- Ваше императорское высочество! Сколь я могу способствовать… — голос его задрожал и я, понимая, что ответит-то ему собственно нечего, счёл необходимым прервать его.

- А ещё, Михаил Васильевич, ваши научные знания весьма велики. Я слышал, что вы родом с северных земель, окрест Архангельска, и вы наверняка сведущи в местных обычаях и привычках, и можете рассказать мне о возможности освоения северных земель нашей империи?

Он побагровел лицом и не смог найти слов. Попив водички, он смог попросить отсрочки в подготовке ответов на мои вопросы.

Ломоносов готовился долго и в результате действительно отменно проработал вопрос о качестве порохов, используемых в армии. И даже подал докладную записку на имя генерал-фельдцейхмейстера (командующего артиллерией) Петра Шувалова [14]с целым набором замечаний и рекомендаций по их производству, хранению, транспортировке и использованию.

Тогда вопрос не был решён, но чуть позже, уже при новом главном артиллеристе Вильбоа[15], документ был изучен и был оценён как весьма полезный и важный. Что уже через год принесло значительное улучшение дальности и точности стрельбы, причём как орудийной, так и ружейной.

Освоение Севера и Сибири, вообще-то, и так было идеей-фикс Ломоносова, а уж после моей просьбы, когда он понял, что нашёл себе в этом вопросе благодарного слушателя, Михаил Васильевич подготовил проект-доклад об освоения Сибири. В этом документе он на очень высоком, даже для далёкого будущего, уровне, проработал вопрос о земледелии, рыболовстве, разведении скота и добыче полезных ископаемых на этих землях, разметил перспективные места для городов и деревень и возможные торговые пути.

Признаться, я был поражён – такой доклад можно было принимать за основу для формирования настоящей программы развития новых регионов. Жаль было только вот что Дальнего Востока в докладе почти не было, так и в империю он ещё не входил – Китай там пока. Ну и последовательности действий там не было, а главное – неизвестно было, откуда на всё это дело брать средства.

Вот мне это было важно и интересно. Я мучился от неразвитости нашего Севера и Востока всю жизнь. Батя мой без Дальнего Востока представить себя не мог, и я туда же – здесь так развернуться можно было, а у нашего государства всегда сюда руки не доходили… Да, мне это было нужно, но вот из моих единомышленников пока был только Ломоносов.

И я это Михаил Васильевичу честно объяснил – ну нельзя исполнителя обманывать. И он понял, и, конечно, огорчился, но вера в то, что это будет, что его проект непременно будет осуществлён, у него возникла. А вера в таком деле – очень важная штука. Да и дожить до реализации своих идей он захотел, что тоже хорошо.

Наконец-то мне стало хорошо, информация сыпалась как из рога изобилия, Ломоносов действительно был просто невозможно эрудирован – математика, астрономия, география, а ещё и медицина, плюс я у него я начал учиться немецкому, латыни, древнегреческому, а поэзия. Причём, оказалось, что у него на уме была, и собственная педагогическая теория и учителем академик был превосходным. Я так увлёкся обучением, что даже первые месяцы я несколько выпал из всего, не касающегося нашего общения.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Алёша Лобов потёр слезящиеся глаза, дешёвая свечка немилосердно чадила, голова уже начала болеть, а есть хотелось очень сильно, но надо было выучить эту прокля́тую речь Цицерона против Верреса[16]! Отец Паисий, что учил его языкам и письму — человек строгий, и непременно пожалуется папе на нерадивого воспитанника, а огорчать отца Алёша точно не хотел.

Батюшка был единственным его родным человеком. Мелкий чиновник, актуариус канцелярии мануфактур-коллегии, Артемий Лобов души не чаял в своём единственном сыне. Рано потеряв жену, он всю свою энергию направил на обучение и воспитание Алёши. Все его небольшие заработки уходили на сына.

Артемий Иванович вызывал всеобщие насмешки, он был коллежским асессором, а ходил постоянно в одной и той же потрёпанной одежде, не закатывал вечеров, а главное – не брал дач от страждущих. Но он не обращал на это внимания – накормить сына, одеть его, купить нужные книги, заплатить его учителям, а только потом позаботиться о себе – так он расставил приоритеты. А обучение в Петербурге было очень дорого, так что на себя-то как раз у него денег не оставалось. Алёша это всё видел и отца просто боготворил, поэтому для него огорчить папу было самым страшным преступлением.

-Segesta est oppidum… — за повторением Алёша не услышал, как открылась дверь в его комнатку. Отец тихо вошёл и стоял, молча с любовью глядя на сына, погруженного в дебри латыни. Наконец, Алёша облегчённо выдохнул и заметил приоткрытую дверь.

- Папа! – он бросился к Артемию Ивановичу и с нежностью прижался к нему. Тот обнял его, прислонился лицом к его затылку, и так прошло несколько минут. Наконец непоседливость ребёнка дала о себе знать, Алёша аккуратно разомкнул объятья и посмотрел на усталое лицо отца.

- Ты поел, Алёшенька?

- Нет, папа, я ждал тебя!

- Ну, зачем ты так! Какой же ты ученик на голодный желудок!

- Ну, папа, я с тобой хочу! – отец ласково потрепал Алёшу по голове, и они пошли вечерять.

Лобовы снимали небольшой домик на городском острове из двух комнат и гостиной, где они и ели. За едой они любили беседовать. Именно ужины были тем временем, когда они пытались наговориться за день.

- Как твоя учёба, Алёша? Что отец Паисий говорит?

- Всё хорошо, папа! Отец Паисий говорит, что с грамотой нам пора заканчивать, ибо я уже лучше учителя пишу. Писание я знаю хорошо, древнегреческий тоже хорошо, а вот латинский надо ещё подтянуть. Я обязательно его выучу, папа! Но он говорит, что мне надо бы науками заниматься, сейчас науки в части, а я в языках и писании и так силён. – мальчик был очень горд своими успехами.

- Да, Алёша, сегодня на коллегии Никита Петрович сказывал, что царевич Павел Петрович в Петербурге первый ученик, к наукам имеет сильную тягу и способность. На приёме императрицы он прочёл новую оду Ломоносова в честь наших побед над Пруссией. В обществе только это и обсуждают. В его правление, думаю, науки в почёте будут. Отец Паисий тебе здесь не помощник, да уж… — отец задумался и замолчал, а Алёша заволновался, что при таких раскладах папа не справит себе новый кафтан, а зима-то скоро.

После ужина, укладывая сына спать, отец был погружен в свои мысли. Алёше было тоскливо, что батюшка опять все заработки потратит на него, а про себя забудет. Жалко было папу, такого умного, доброго. И мальчик, чтобы отвлечь Лобова-старшего от мыслей об обучении сына, попросил рассказать о первой встрече с мамой.

Лобов-старший с грустно-мечтательной улыбкой начал рассказ о том, как в городе Рязани на Пасху молодой третий сын местного помещика встретил около Успенского собора красавицу. Как он крутился вокруг её дома, как отец Насти был против нищего жениха, как сбежали они без отеческого благословения в Москву…

Алёша спал и видел во сне маму, молодую и красивую… А утром он проснулся с решимостью помочь отцу.

[1] Семилетняя война (1756-1763) – крупный военный конфликт между европейскими державами.

[2] Граф Алексей Григорьевич Разумовский происходил из днепровских казаков, был певчим придворного хора.

[3] Апраксин Степан Фёдорович (1702-1758) – русский военачальник, генерал-фельдмаршал.

[4] Бестужев-Рюмин Алексей Петрович (1693-1766) – русский дипломат и государственный деятель, граф.

[5] Петр III Фёдорович (1728-1762) – русский император, урожденный Карл Петер Ульрих фон Шлезвиг-Гольштейн-Готторп.

[6] Елагин Иван Перфильевич (1725-1794) – русский государственный деятель, философ, историк, поэт.

[7] Понятовский Станислав II Август (1732-1798) – последний король польский.

[8] Фермор Виллим Виллимович (1702-1771) русский военачальник, генерал-аншеф, граф.

[9] Салтыков Пётр Семёнович (1698-1773) русский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, граф.

[10] Бутурлин Александр Борисович (1694-1767) русский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, граф.

[11] Панин Никита Иванович (1718-1783) русский дипломат и государственный деятель, граф.

[12] Взятие Берлина в ходе Семилетней войны русско-австрийскими войсками.

[13] Ломоносов Михаил Васильевич (1711-1765) первый крупный русский ученый и адмиистратор.

[14] Шувалов Пётр Иванович (1711-1762) – один из крупнейших русских государственных деятелей, глава русского правительства, генерал-фельдмаршал, граф.

[15] Вильбоа Александр Никитич (1716-1781) – русский артиллерист.

[16] Знаменитая речь Цицерона, одного из создателей классической латыни.

Глава 3

Кто же не знал в Петербурге, где строится новая усадьба Ломоносова на Большой Морской. Академик туда уже переехал, там он и работал. Так что прямо с утра, вместо зубрёжки Алёша прибежал к Неве, заплатил лодочнику и вскоре уже дежурил у заветного дома. Ждать пришлось долго, он, оказывается, приехал к усадьбе поздно, академик уже убыл к Павлу Петровичу и провёл у него довольно долго. Вернулся Михаил Васильевич к себе только после обеда, и, выходя из экипажа, был атакован неизвестным ему хорошо одетым мальчонкой.

- Михаил Васильевич! Не гоните, выслушайте! – заверещал пострелёнок. Мальчишка был немного похож на Павла – такой же мелкий ростом.

- Ну, говори, малой! – Ломоносов приехал домой, уже отобедав с царевичем, в добром настроении.

- Михаил Васильевич! Я лучший ученик отца Паисия! Я лучше всех знаю грамоту, Писание, греческий, только с латынью… Но я её выучу!

- И что ты хочешь-то, лучший ученик отца Паисия?

-Учиться хочу дальше. А у нас с папой денег мало! Он без кафтана зимой будет! А он у меня один!

- Так, а мамка твоя где?

- Умерла у нас мамка. Горячкою восемь лет назад. Одни мы! А папа в мануфактур-коллегии актуариусом работает. А он честный, и все знают, что честный! – тараторил мальчишка, начиная заливаться слезами.

Ломоносов не смог перенести детских слёз и пригласил ребёнка в дом, где его супруга ещё и накормила голодного мальчишку. Вечером академик отвёз Алёшку домой, где встретился, с уже начавшим волноваться оттого, что сына дома не оказалось, Лобовым-старшим.

-Так, Артемий Иванович! Сын Ваш талант несомненный, учиться он у меня будет пока.

- Да как же мне, Ваше Превосходительство…

- Артемий Иванович, а правду ли Ваш сын говорит, что вы честный человек, до нищеты уже честный?

- Мой грех… Я не могу через себя… Ради сына… Но честь моя… — от всей ситуации и вопросов академика Артемий растерялся и не мог подобрать слова.

- Так, Артемий Иванович! Денег я с Вас брать не буду! Честный чиновник, это такое чудо, что впору либо в церковь бежать, либо, наоборот, Вас самого в Кунсткамеру, в банку заспиртовать! – со смехом громыхал Ломоносов…

А ночью Алёшке опять снилась мама. Она весело смеялась, даже светилась изнутри.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

От занятий с Ломоносовым меня отвлекло только появление в моей жизни нового персонажа, ставшего весьма важным для меня человеком, очень близким другом.

Утром после гимнастики, которой я никогда не пренебрегал и завтрака, я зашёл в кабинет, собираясь почитать очередной том энциклопедии Дидро, что мы как раз обсуждали с Ломоносовым. А там меня уже ждали. Молодой, статный, довольно крупный монах с очень умным и пытливым взором.

Когда я вошёл, он сразу встал и поклонился.

- Ваше Императорское Высочество! Я — иеромонах Платон. Здравствуйте!

- Здравствуйте, Ваше преподобие! – в моём ответе ясно читался вопрос.

- Императрица и Алексей Григорьевич просили меня стать Вашим духовным учителем, – мягко улыбнулся в бороду собеседник.

Ох, ты, ёлки-палки! Я совсем забыл, сколько я просил императрицу назначить мне духовного учителя, но тётушка как-то мало обращала внимания на моё религиозное просвещение, будучи поражённой европейскими идеями свободолюбия и лёгкого пренебрежения делами церкви, кои и так были всецело ей подчинены, как главе русского православия.

Но года брали своё, вечность уже стояла на пороге, да и Разумовский сумел донести до неё, насколько важно будущему русскому царю исповедовать и понимать ту религию, которую принимает большинство его подданных. И вот мне подобрали одного из лучших богословов, преподавателя Троицкой семинарии иеромонаха Платона[1]. Он происходил из бедной семьи подмосковного священника и за таланты свои возвышен, при обучении получил фамилию Левшин, но пользовался ей недолго, ибо подстригся, видя для себя только духовную карьеру.

Вот он оказался бриллиантом не менее чистым и ярким, чем сам Ломоносов. Никогда о нём не слышал, но масштабом его ума и веры был искренне поражён, и если, до встречи с ним, посещение церкви для меня было чем-то обременительным, хотя и хорошо знакомым и привычным, то после неё, я стал посещать храм, действительно ощущая благодать Божию и искренне мечтая приникнуть к ней.

Но вот отношения у него с Ломоносовым не складывались. Академик находился в жёстком конфликте с Синодом [2]и официальным руководством церкви, которые исповедовали дремучие взгляды на научную теорию и пропагандирующие самые отсталые обычаи жизни. Ломоносов, завидя Платона, фыркая, обходил его стороной.

Платон же все эти демонстрации воспринимал с показной улыбкой и не преследовал учёного. Откровенно говоря, с моей точки зрения, как раз Платон и не был явным ретроградом и обскурантом. По-моему, он не демонстрировал публично отрицательного мнения к такому поведению руководства Синода исключительно из политических соображений, но всё-таки…

Однако месяца через три, Ломоносов поспешил, придя на нашу беседу значительно ранее оговорённого срока, и в кабинете столкнулся с Платоном, который как раз излагал мне свою точку зрения на Великий Раскол. Эта трагедия христианской церкви началась ещё в IX веке, когда епископ разрушенного и обнищавшего Рима – папа Лев III, договорился с тогда ещё просто вождём полудиких франков Карлом Великим и возложил на него корону Империи. А тот, в свою очередь, объявил его главой всей христианской церкви.

Константинополь, конечно, к этому времени сильно расслабился, почивая на лаврах, ощущая себя единственным цивилизованным городом на земле – Вселенская Патриархия и Восточная Римская, а тогда ещё просто Римская и единственная в мире, империя сильно оторвались от своих бывших подданных и паствы в Западной Европе, но здесь все они оказались сильно, даже смертельно, шокированы.

- Что происходит? Вы все, кто такие? Как же так? — все эти вопросы посыпались как от Вселенского патриарха, так и от самого Римского императора.

А вы-то сами кто такие? – ответили им из Рима. - Нас здесь все знают, у нас в союзниках самый сильный местный правитель! Пусть у нас диковато и не цивилизованно, ну что? Мы привыкли! Да и что вы нам сделаете-то? От церкви отлучите? Так про это здесь никто и не узнаёт. Войска пошлёте? А есть у вас свободные? Что и завоёвывать эту дикую разорённую землю всерьёз будете?

В общем: слово за слово, восточная и западная церкви начали расходиться как в море корабли. А потом, через двести лет богословская и культурная практики настолько разошлись, что былое церковное единство христианства раскололось и кануло в Лету, и, наверное, окончательно…

Ломоносов, услышав про Раскол, не стал разбираться и обрушился на отца Платона с обвинениями официальной церкви в нежелании исправлять свою ошибку с Расколом Никоновским, собрать православную церковь воедино. Здесь он, конечно, прав, Московский патриарх Никон в XVII веке таких дров наломал с изменением практики богослужения, сближением с греческими обычаями, а точнее, подчинения им, с чем не согласились многие миряне и священнослужители, и раскололось уже русская церковь…

И вообще, продолжал Ломоносов, такой взгляд на науку недопустим, ибо ведёт к застою, повышенной смертности и вызывает у многих неприятие само́й веры христианской, которая основа жизни народа и государства нашего.

Платон выслушал яркую речь Ломоносова, у которого, видимо, накипело, да и темы ему были очень близки и когда тот сделала паузу в своём крике, спокойно ему ответил: «Тут я с Вами полностью согласен, Михаил Васильевич!»

Ломоносов подавился воздухом и побагровел. Здесь уж я вскочил и ласково усадил академика на свободный стул, а также придвинул к нему стакан воды. От такой демонстрации уважения от будущего наследника престола тот вообще оторопел и жадно присосался к воде, а потом и к пустому стакану.

Платон улыбался в бороду, я делал вид, что очень занят чтением. Через несколько минут Ломоносов справился с собой и наконец, заговорил:

– Что вы имели в виду, отец Платон?

- Я имел в виду, что по этим вопросам моё мнение полностью совпадает с Вашим. По моему сугубому мнению, церковь должна, просто обязана, преодолеть раскол православной веры как можно скорее! Вопросы формы не должны превалировать над содержанием. Также я не наблюдаю в Священном Писании требований ограничить научное познание или же признаний каких-либо научных теорий единственно правильными. И для меня не является допустимым привязка церковных традиций к обычаям, зачастую ужасным и диким. – Платон продолжал улыбаться, глядя на внимательно слушающего Ломоносова. - Противоречия существуют не между вами и церковью, а между вами и отдельными лицами в ней. Тем более нет противоречий между вами и христианской верой. Вы видите ошибки в моих мыслях?

- Нет, Ваше преподобие, – изменение тона Ломоносова было налицо – Возможно ли нам более подробно поговорить об изложенном?

Вот так противоречия между моими глубокоуважаемыми и любимыми учителями были практически устранены, и теперь наши занятия проходили уже частенько совместно.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

С тётушкой Анной я также продолжал регулярно общаться, хотя ценность информации, получаемой от неё, явно в настоящий момент снизилась, но приятно мне было с ней общаться, и всё тут...

Графиня Анна Карловна Воронцова, урождённая Скавронская, совместно с мужем Михаилом Илларионовичем [3]прохаживались по парку на своей мызе. Она пригласила супруга на совместную прогулку, чтобы обсудить стратегию поведения семьи.

- Михаил, мне не очень нравятся наши денежные дела! – Анна Карловна была женщиной умной и властной.

- Но душа моя! Невозможно в Петербурге вести дела в обществе, не делая долгов! К тому же ты тоже любишь тратиться – вот дача наша, к примеру!

- Михаил! Не забывайся! Именно мне ты и твои братья обязаны своим положением! И не смей меня упрекать в излишних тратах!

- Аннушка! Ну, не надо на меня кричать! Я всё предусмотрел! Как только Пётр Фёдорович взойдёт на престол, он покроет наши долги и всё будет прекрасно!

- Михаил, меня удивляет уверенность тебя и твоих братьев, что именно Пётр Фёдорович будет наследовать корону.

- Душа моя! Ты что-то знаешь? Старуха решила назначить официальным наследником Павла?

- Ничего я не знаю! Елизавета ни с кем не хочет обсуждать вопросы наследия, как и вопросы собственной смерти! Но, не кажется ли Вам канцлер, что с каждым днём вероятность именно такого развития событий растёт? – ещё очень красивая и отнюдь не старая женщина, резко отчитывала супруга, на вид пребывавшего в значительно более преклонных годах, — Павел, даже в своём возрасте, ведёт себя много более достойно, чем Ваш потенциальный племянник! И то, что моя кузина решит оставить трон именно ему, вполне вероятно. И, возможно, это будет для всех лучше!

- Аннушка! Что ты говоришь, мы же давным-давно всё определили и изменить наше решение уже невозможно, мы слишком много вложили в этот проект!

- Да, вложили! Но чем больше проходит времени, тем больше мне кажется, что мы это сделали зря… — женщина произнесла эту фразу уже значительно более задумчивым тоном и, помолчав несколько минут, добавила:

- Так что, передай своим братцам, чтобы тратили поменьше, можем не дотянуть до успеха.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В нашу размеренную жизнь изменения пришли только тогда, когда мама закрутила роман с красавцем-гвардейцем Григорием Орловым[4]. Чувства Екатерины к новому возлюбленному оказалась просто огромна – она притащила его на встречу со мной. Как на это могла отреагировать императрица! Но здоровье её оставляло желать лучшего и реакции не последовало. А то я действительно и обоснованно боялся, что наши встречи с Екатериной могли и закончатся.

Она познакомила меня с этим могучим красавцем, и я очень удивился. С предыдущими любовниками я не знакомился, да и вообще, мы даже их не обсуждали, а здесь сразу встреча. Более того, в следующий раз он явился с братьями.

Григорий на меня произвёл впечатление не слишком, но всё-таки умного бабника. Младшие Орловы тоже были фигуристыми молодцами, но значительно более стеснительными, чем Григорий. Но истинным главой этой семьи был Алексей[5]. Не такой Адонис[6], как Григорий – у этого шрам через пол-лица, но тоже должен женщинам навиться, да и по фигуре покрупней братьев. Хитрость его просто в глаза лезла. Опасность я почувствовал даже после первой встречи. Но как я думаю, самых опасных надо приближать и пытаться приручить и контролировать.

Так что, уже на второй встрече я мило поинтересовался:

- Правда ли Алексей Григорьевич великолепно фехтует на саблях и палашах? Тот удивился:

- Фехтую-то я неплохо, но вот искусство моё во многом продукт моей недюжинной силы, а не умения.

- Мне нравится ваша скромность Алексей Григорьевич, но всё-таки и я хотел бы Вас попросить, если, конечно, это Вас не затруднит, быть моим учителем фехтования. Меня учат биться на шпагах, но, боюсь, в бою от этого мало толку, – я был нарочито вежливым и тем самым ещё более озадачил Алексея, найти причину отказа он не сумел и хоть явно не горел желанием отвлекаться от своих занятий, был вынужден согласиться.

Я с самого начала своей новой жизни уделял физическому развитию предостаточно времени – ежедневно выполнял небольшой комплекс упражнений, а также бегал, но требовалось и что-то большее, тело росло, и надо было его сформировать. С недавних пор я начал скакать на лошади и фехтовать. Фехтование и конная езда нагружали мышцы очень неплохо, но шпаги – это непрактично. Где я смогу по-настоящему драться на шпагах? На дуэлях – бред какой-то, я вам Д’Артаньян, что ли? На войне – так там сабля или палаш сильно удобнее. Чем проще, тем эффективнее – так я думал.

Мы занимались три раза в неделю, мне это нравилось, и, в общем, сближало меня с семейством Орловых и лично Алексеем. Мне было уже восемь лет.

А зимой умерла тётушка Елизавета.

Императрица долго болела. Каждый день последнего года она чувствовала себя хуже и хуже, сильно грустила. Мне кажется, что её просто становилось скучно. Война продолжалась, конца ей не было видно, денег не было, вокруг престола интриги, сил на развлечения не хватает, поговорить нормально можно только с Разумовским, а он давно уже не тот, что был раньше, и тоска только усиливается…

И вот в кабинет, где мы сидели с Платоном и веселились, празднуя Рождество, ворвался слуга с перекошенным лицом и, едва сдерживаясь, проговорил:

– Ваше Высочество! Императрица скончалась!

Конечно, все были внутренне готовы к тому, что она умрёт. Плелись интриги, в расчёте на её смерть или жизнь, но всё равно… Кто может предсказать волю Божию? Вот Шуваловы явно не смогли её узнать. Я знал, что они готовили заговор против Петра Фёдоровича, но не успели… Тётушка не хотела думать о собственной смерти, Шуваловы, да и Разумовский – они не успели её уговорить, она не стала делать каких-либо распоряжений по наследованию, и всё досталось папочке…

Все забегали.

Пётр Фёдорович сразу начал давать указания, в основном нелепые, громко хохотать и вести себя как шут, перемежая свои действия выпивкой. Чувствовалось, что он просто не может себя контролировать, разрываемый радостью. Он был счастлив по-настоящему – он получил то, на что уже толком и не рассчитывал – престол России.

Мама нашла на него управу, удалив его от тела Елизаветы Петровны в свои комнаты и взяв на себя все мероприятия по подготовке к похоронам. Дальше всё прошло как в плохом водевиле: на траурной церемонии пьяный папа в нарочито белом и разукрашенном костюме громко шутил, приставал к дамам и издевался над церковными обрядами и кислыми лицами.

Как же это было противно! Ладно, я понимаю, что тётю папа не любил, она была жестока к нему, но мама пострадала не меньше его и держала лицо.

А мне, мне было грустно, прям невмоготу. Я понимал, что тётя не вечна, но за её спиной всё казалось простым и ясным, а вот теперь её нет, и значит, наступило время больших событий, а я ещё семилетний ребёнок…Тётю было очень жалко. Теперь понял её долгие взгляды на меня во время наших разговоров и то, что она начала, как бы случайно, касаться моих волос или рук. А я привык к ней, к её воле, харизме, которая как огромный кокон обволакивала её, затягивая в себя всех окружающих, и не замечал того, что она уходит. Нет, умом-то понимал, все понимали, а вот сердцем – нет. И я плакал, упал на свою постель и плакал. И только Марфуша сидела рядом, гладила меня и шептала ласковые слова…

Я ещё такой маленький! И мне смешно было почувствовать себя Пегуладом из неописанного ещё Альфонсом Доде Тараскона[7], который полугодовалым ребёнком, по своим рассказам, хватал капитана тонущей «Медузы» за горло и рычал на него, требуя вернуться в рубку. Глупости! Семилетний ребёнок не воспринимается окружающими в качестве серьёзного собеседника. И пусть по совету Ломоносова, я вступил в переписку с Дидро [8]и Вольтером[9], пусть у меня получалось чуть направить безумную энергию Ломоносова, пусть! Но этого было так мало…

Хотелось ещё подождать, опериться, собрать команду, способную осуществлять необходимые стране изменения без оглядки на дикие привычки, но вот мой папочка такого явно не хотел. Первым делом, он прекратил войну с Пруссией. Нет, дело-то само по себе благое – денег на армию уходило огромное количество, бюджет трещал по швам, куча людей гибла, а дальнейшие боевые действия не приносили нам никаких результатов. Но вот так, по собственной инициативе отдать врагу всё, что завоёвано, это как-то чересчур.

Складывалось впечатление, что папа, как впал в безумный восторг по поводу получения престола и избавления от нелюбимой опекунши, так из него и не выходи́л. Фонтанировал законами и указами, требовал от всех говорить по-немецки, мечтал реформировать церковь, отнимал у неё имущество, то кричал о всеобщей свободе, то, наоборот, тиранил всех и вся.

И всё это на фоне отказа от всех территориальных приобретений в тяжелейшей Семилетней войне. Тут же союз с Фридрихом [10]и война с Данией. Это вызвало шок у всего русского общества, да даже сам Фридрих, ставший главным выгодоприобретателем смены власти в России, не верил в такое.

Пётр III даже не короновался, отложив церемонию до победы над Данией, ожидая, видимо, момента славы как Пётр I, объявивший себя императором только после окончания войны со Швецией. Не принимая статуса государя российского вообще, более желая корону Голштинии, а, может, и Дании. Далее папенька натащил в Россию кучу своих родственников, щедрой рукой раздавая им должности, земли и людей, и явно обходя местных.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Анна Карловна ужинала в своём дворце в компании супруга и дочери.

- Михаил, тебе не кажется, что твой почти племянник ведёт себя глупо?

- Анна, так он и твой почти племянник!

- Нет, милый мой, именно ты с твоими братцами затеял эту интригу!

- Да, именно нам мы обязаны погашением наших долгов и нашим возвышением до высот, которых никто ещё не достигал!

- Муж мой! Не говори чепухи! Тем, что этот олух получил престол, вы обязаны мне! Я убедила кузину не менять наследника! Я убедила её, что она проживёт ещё долго, а Павел ещё слишком мал, и ему надо дать подрасти под её опекой! – женщина шипела как разъярённая змея.

- Ха, может это ты ещё и ускорила её смерть?

- Молчать! – губы Анны Карловны побелели, — Как ты смеешь? Она моя сестра!

- Теперь уже моя племянница Елизавета Романовна – гарантия нашего положения! – вот после этих слов женщина расхохоталась, и гнев сменился холодным презрением.

- Наверное, милый мой, такие именно это говорили и Меньшиковы с Долгоруковыми, крутясь вокруг несчастного Петра II[11].

- Аннушка, что ты имеешь в виду?

- Михаил, ты, всё-таки канцлер, наверное, и сам поймёшь, что я имела в виду, если подумаешь, конечно, поубавив спеси и гордыни, – и она, усмехаясь, взяла со стола бокал с вином. Канцлер вскочил и забегал вокруг, возбуждённо размахивая руками.

- Ты что-то знаешь о заговоре против императора! – утвердительно-обвиняюще кричал Воронцов.

- Милый мой, во-первых, не шуми! Ты привлечёшь к нам лишнее внимание. Во-вторых, подумай сам, твой дражайший император ведёт себя на редкость вызывающе по отношению почти ко всем. И заговор против него, если уже не созрел, так скоро созреет! Наша семья чуть ли не единственная его опора в обществе! Единственная, подумай!

- Так, значит, надо устранить угрозу Петру! Я поговорю с ним, пора убрать с доски лишние фигуры.

- Не спеши, Михаил! Речь идёт не только о тебе! От твоих опрометчивых действий могут пострадать и я, и твоя дочь, и твои племянники! Если мы вызовем падение или хуже того – смерть наследника и его матери, то ненависть с фигуры Петра перейдёт на нас! А когда вспыхнет, а вспыхнет обязательно: Пётр Фёдорович – идиот! Да, идиот! И ты знаешь, что это так! И ты не можешь заставить его вести себя достойно!

- Так что же ты, хочешь, Аннушка? – сменил тон канцлер.

- Я не хочу ставить свою жизнь, жизнь дочери и племянников, да и твою жизнь, на одну, причём очень слабую, карту.

- Твой племянничек?

- Да, Павел! Он меня любит и не станет обижать меня и мою семью.

- Любит? Может быть, и ты его любишь? И он тебе дороже…

- Молчи, Михаил! Не расстраивай меня своими глупыми, опрометчивыми словами! Вы моя семья! И этим всё сказано! Но Павел тоже стал её частью и я не собираюсь разменивать вас друг на друга! Тем более, когда это противоречит здравому смыслу.

- Хорошо, дорогая, ты права! – Михаил Илларионович смирился с волей супруги. Человек он был неглупый, в конце концов, канцлером он стал не только благодаря родственным связям.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

В результате деятельности Петра Фёдоровича за него держались только Воронцовы: папочка решил жениться на Елизавете Романовне, дочке одного из патриархов рода, прогнав мою мать. Да, похоже, и я сам оказывался под ударом. Хоть какую-то иллюзию спокойствия мне пыталась внушить тётушка Анна, но я слишком хорошо понимал, что Елизавета Романовна – её родная племянница, а её муж стоит целиком на стороне моего отца и, заботясь о своём семействе, она меня до конца защищать не будет.

На очередной встрече с Разумовским я его прямо спросил:

– Дядя Алексей, а хорошо ли не любить собственного отца?

Тот, пожевав губами, без тени укора отвечал мне:

- Некоторых отцов любить и не за что, Павел!

Мама же забеременела от Григория Орлова, была вся в сложных чувствах. Ей, по большому счёту, было не до ситуации в стране. Я понимал, что, если на Екатерину сейчас не повлиять, мы можем потерять Россию. Папа имеет намерения её расстроить до такой степени, что потом мне её не «собрать».

Свою детскую ревность к любовникам матери я держал под контролем и решил повоздействовать на чувство самосохранения Орловых. При очередном уроке Алексея Орлова и поинтересовался, не опасаются ли братья за свою жизнь.

- Как же отец ваш, Ваше Высочество, он же лучше знает, кого наградить, а кого наказать? – не удивился Алексей.

- Ох, Алексей Григорьевич, только Господь справедлив и всезнающ, а царь-батюшка-то не Господь Бог. Тем более не коронованный-то… — я сказал это самым глупым своим голосом, чтобы показать, что я повторяю чужие слова.

- А что же, Ваше Высочество, неужели Вы своего отца не цените? – хитрый Алексей продолжал меня прощупывать.

- Папенька мне Богом дан, а отвечать за Россию – мой долг! – вот здесь, я, похоже, не выдержал и немого отклонился от предполагаемой линии разговора.

Алексей внимательно на меня посмотрел и спросил:

- Неужели Вы за нас радеете?

- И за Вас тоже, Алексей Григорьевич! – здесь я намекнул на то, что именно он мне ценен, а не брат его, – Но и за себя и за учителя своего Никиту Ивановича, и за Алексея Григорьевича Разумовского тоже. – И навёл его на тех людей, во мнении которых, по этому вопросу я уже не сомневался.

- Ну, Ваше Высочество, как же нам, самого́ Императора, что ли, обижать? – вот хитрован, делает вид, что не понимает ничего и даже не думает о таком.

- Алексей Григорьевич, я не понимаю Вас, мы же про правду говорим? Как слова правды папеньку обидеть могут? Ведь честность – это же главное свойство дворянина? – вот тебе, Алексей Григорьевич, получи. Не всё же тебе дурака изображать.

- А может верность? – продолжал играть он.

- Верность, да, конечно. Для государя – верность отчизне, вверенной тебе Господом!

Разговор получился очень сложным и натянутым, мне регулярно приходилось включать ребёнка, но своего я добился. Орловы начали активно искать контакты с Разумовскими и Паниными, маму слегка встряхнули.

После этого я также открылся Екатерине, сказав, что не переношу отца, и его правление может полностью разрушить государство. Я сравнил его царствование с царствованием Лжедмитрия[12], которое послужило началом Великой Смуты[13]. И открыто признал за ней право свергнуть его, спасая страну. В общем, сообщил о своей полной поддержке.

К заговору присоединился накрученный мною Панин, который боялся потерять влияние на престол, а значит и своё положение. Разумовский также пообещал поддержку, отойдя от принципа невмешательства, и привлёк к заговору своего брата Кирилла с его Измайловским полком[14].

Но настоящей душой заговора оказались Орловы. Братья были очень популярны в гвардии, которая должна была стать орудием смены власти. Наконец и мама разрешилась от бремени, родив мальчика, названного Алексеем. Всё было почти готово.

Спусковым крючком оказался мир, заключённый с Пруссией, а точнее, торжественный ужин, который закатил Пётр по этому случаю в Петергофе. На празднике папенька потребовал от моей матери встать и выпить за здоровье Фридриха Великого, сопровождая своё распоряжение крайне неприличными словами и жестами. Как мне потом передавали, это было очень мерзко и некрасиво. Мама отказалась, и тогда отец начал грубо оскорблять её и меня заодно.

В мягком изложении его слова были о том, что мама ему никогда не была верна, он с ней не жил, а я, таким образом, вовсе не его сын. Более того, он заявил, что завтра же нас лишат статуса и отправят в крепость.

Ждать больше было опасно и глупо. Началось.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Братья Орловы собрались в своём доме в Петербурге. Они не могли в последнее время встретиться все вместе и обсудить ситуацию, но теперь это было необходимо, и каждый бросил все дела и прибыл на встречу, которую организовал Иван.

Все Орловы заходили, приветливо кланялись старшему брату и садились по его знаку за стол. Сидели молча, пока не приехал последний и Иван не начал беседу.

- Итак, братцы, что делать будем? Алексей?

- Делать нечего, только драться, ещё денёк и сожрут нас. В Берёзово [15]не хочу!

- Кто по этому поводу ещё что молвит? – Иван обвёл взглядом братьев. Никто не высказал намерения противоречить словам Алексея, — Что ж, ясно — решили! Как будем действовать? Какие карты у нас в игре? Григорий?

- Императрицу я беру на себя! Ей тоже отступать некуда. С нами Панины и Разумовские!

- Прекрасно, а войска что?

- Измайловцы с нами!

- И это всё? – руку поднял Алексей, прося слова. Иван кивнул:

- Говори!

- Семёновцы [16]почти наверняка, Преображенцы [17]почти все, Конная гвардия – скорее всего. Никто против нас в Петербурге не пойдёт – задавим.

- Голштинцы[18]?

- За Петра, но одни они вряд ли смогут что сделать.

-Что надо для начала, Алексей?

- Деньги и вино в достатке, офицеров все мы знаем, пора бежать и поднимать людей.

- Всё, начинаем?

- Есть вопрос. – Алексей поднялся из-за стола. Получил кивок Ивана, хлебнул из бокала и решительно произнёс:

- Наследник. Он серьёзный противник. За него слишком многие. Чуть позже он станет опасным игроком, который нам наверняка будет мешать. Мешать Григорию утвердиться на троне императора так уж точно.

- Что ты предлагаешь? – взгляд Ивана стал чёрным и пронизал Алексея насквозь.

- Надо его убрать! В шуме бунта никто не заметит, кто это сделал. Победа всё спишет. Потом его охранять лучше будут и спрятать следы будет сложнее.

- Гриша, что ты думаешь?

- Я Алексея поддерживаю! Мне он только мешает! Катька без него вся моя будет! С рук у меня есть будет!

- Братья? – обратился Иван к младшим.

- Мы как ты, братец, скажешь!

- Как ты, Алёша, это сделаешь?

- У меня есть дружок в Преображенцах, мне верен. Он всё сделает. Только тебе, Гриша, нужно будет от своей Катьки письмо получить, что, мол, этим людям Павел может довериться.

- Я не уверен, Алёша! Она может не положиться на кого-то из малознакомых людей в таком деле – любит она его! Пошлёт кого из измайловцев…

- Мы с тобой вдвоём её уговорим. По дороге обсудим как. Так можно, Ваня?

- Хорошо, так и поступим. Имена и обстоятельства знать не хочу. Пусть, мы не будем вдалеке от подробностей! – братья кивнули, принимая решение старшего брата.

- Итак! Алексей и Григорий – к императрице, Фёдор – к Разумовскому, пусть Измайловцев поднимает, потом к Конной гвардии. Владимир к Семёновцам, я сам к Преображенцам. Сбор к утру у Летнего дворца. Помолимся, братцы за успех! – братья повернулись к иконам и начали молитву.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Орловы подняли Преображенцев и Семёновцев, Разумовский своих Измайловцев, вахмистр Потёмкин сагитировал конногвардейцев. Синод и Сенат стараниями Панина, Разумовского и Левшина были за нас. Григорий Орлов вывез маму ночью из Петергофского дворца в Петербург.

Я был в Царском селе. Естественно, что я ничего не знал об этих событиях и преспокойно улёгся спать. Ночью меня разбудили и просветили. За мной примчались Преображенцы во главе с поручиком Чертковым, чтобы доставить меня в Петербург.

Признаться, я был удивлён, что не приехал кто-то из Измайловцев. Если уж не сам младший брат Алексея Григорьевича Разумовского – Кирилл, так хоть кто-то из его приближённых, с которыми я был знаком. Но при них было письмо от мамы, так что я быстро оделся, взял с собой пару гайдуков[19], которых мне уже с полгода как любезно предоставил Разумовский, и поскакал в Петербург.

[1] Митрополит Платон (в миру Пётр Георгиевич Левшин) (1737-1812) – русский богослов, митрополит Московский и Коломенский.

[2] Святейший правительствующий синод – высший государственный орган управления Русской церковью с 1721 по 1917 г.

[3] Воронцов Михаил Илларионович (1714-1767) русский государственный деятель и дипломат, канцлер империи, граф.

[4] Орлов Григорий Григорьевич (1734-1783) – фаворит императрицы Екатерины II Великой, светлейший князь.

[5] Орлов-Чесменский Алексей Григорьевич (1737-1808) – русский военный и государственный деятель, граф.

[6] Адонис – персонаж древнегреческой мифологии, славился красотой.

[7] Тартарен из Тараскона – цикл романов французского писателя Альфонса Доде. Главный герой — провансалец Тартарен, действие происходит в городе Тараскон, на юге Франции, а также в местах путешествий персонажей романов.

[8] Дени Дидро – (1713–1784) французский писатель, философ-просветитель и драматург, основавший «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел».

[9] Вольтер – Франсуа-Мари Аруэ – (1694–1778) французский философ-просветитель XVIII века, поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк и публицист.

[10] Фри́дрих II, или Фридрих Великий – (1712–1786) король Пруссии с 1740 года. Яркий представитель просвещённого абсолютизма, основоположник прусско-германской государственности.

[11] Пётр II Алексе́евич (1715–1730) – российский император, сменивший на престоле Екатерину I. Внук Петра I, сын царевича Алексея Петровича и немецкой принцессы Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской, последний представитель рода Романовых по прямой мужской линии. Вступил на престол в 1727, когда ему было всего 11 лет, и умер в 14 лет от оспы. Пётр не успел проявить интереса к государственным делам и самостоятельно фактически не правил. Подлинная власть в государстве находилась в руках Верховного тайного совета и в особенности фаворитов юного императора, сначала А. Д. Меншикова, после его свержения — Долгоруковых.

[12] Лжедмитрий I – (XVI век-1606) — Государь, Царь и Великий Князь всея Руси с 1 (11) июня 1605 года по 17 (27) мая 1606 года, самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося младшего сына Ивана IV Грозного – царевича Дмитрия. Первый из нескольких самозванцев, именовавших себя сыновьями Ивана Грозного и претендовавших на российский трон.

[13] Великая Смута или Смутное время – период в истории России с 1598 года по 1613 год (существуют другие версии периодизации, доводящие хронологию Смуты до 1618 года), ознаменованный стихийными бедствиями, гражданской войной, русско-польской и русско-шведской войнами, тяжелейшим государственно-политическим и социально-экономическим кризисом.

[14] Лейб-гвардии Измайловский полк.

[15] Берёзово – посёлок городского типа в Ханты-Мансийском автономном округе России, популярное место ссылки в Российской империи. Сюда были сосланы светлейший князь Александр Меншиков с детьми, князь Алексей Долгоруков с семьёй, граф Андрей Остерман, в XIX веке – декабристы, в начале XX века – революционеры.

[16] Солдаты лейб-гвардии Семёновского полка.

[17] Солдаты лейб-гвардии Преображенского полка.

[18] Личная гвардия императора Петра III состоявшая, в основной массе, из выходцев из Северогерманского герцогства Шлезвиг-Гольштейн, подданных Петра как герцога Голштинского.

[19] Прислуга у вельмож, в данном случае – телохранитель.

Глава 4

Емельян Карпов был доволен своей судьбой. Ну, сейчас уже был доволен. А вот раньше… Когда год назад на его брата Михея выпал жребий в рекрутчину[1], отец их Кузьма – сельский кузнец, человек богатырских статей – почти сажень ростом, но тихого нрава. Так вот, отец твёрдо определил, что Михею служить никак не возможно – только женился, а жёнка его уже на сносях ходит. Денег на наём замены у них не было – откуда такие деньжищи, крестьяне же. Так что идти в рекрутчину выходило Емельке.

А что, тот к кузнечному делу, в отличие от старшего брата, тяги не испытывал, крестьянствовать тоже не стремился, даже невесты у него не было… Ходил Емеля то молотобойцем у отца и брата, то в деревенских пастушках. Не то чтобы дурачок, но какой-то неспособный к нормальной крестьянской жизни. За что не возьмётся, ничего не выходит. Только молотом лупить со всей силы и мог, а это в деревне нечасто и требуется.

Так что в рекруты ему судьба была пойти. Он и пошёл. Обнял на дорогу родителей, помахал кулаком пред носом брата: как же, коли вместо тебя иду, так должен ты так век свой прожить, чтоб все обзавидовались! И оставил своё сельцо Колядино навсегда.

Вот здесь и понял он, что жизнь его до этой поры сказкой была. Ростом в целых два аршина [2]и десять вершков[3], был он истинным великаном. Но характер у Емельки был в отца – тихий и робкий, поэтому в начале службы поручик на рекрутской станции попытался продать его обманом на демидовские заводы. Помешало тому только то, что на слух о медведе, забритому в рекруты, прискакал капитан Копорского полка, возжелавший заполучить его в создаваемую гренадерскую [4]роту. И приехал он очень вовремя, когда на дежурстве был другой офицер, не состоявший в доле с жуликоватым поручиком – всё вскрылось. Емелька отправился в Санкт-Петербург – в полк, а поручик – на суд губернатора.

В полку он сразу был определён в гренадерскую роту – с таким ростом без вариантов. Больше всего его командиры боялись, что его заберут в гвардию без какой-либо оплаты им. Поэтому припрятали его в полковой слободе и не выпускали в город. Там же оказался и его землячок. Ну как земляк, просто оба – тверские, но всё-таки.

Захар Пономарёв был отправлен в рекруты как вор. Поймали его на краже у соседей и не в первый раз, вот мир его и отдал[5]. Хотел бежать по дороге, но старший попался внимательный, лоб ему забрили сразу и ловили два раза, пороли потом так, что несколько дней в побег пойти не было сил. Когда попал в полк, там уже знали его репутацию и тоже заперли в слободе, где их учили солдатской жизни. Там они и познакомились и даже подружились.

Прошёл год и Емельян оказался хорошим гренадером, а Захар мушкетёром, и вот собрались отправить их уже в постоянные роты. А перед этим, наконец, разрешили выйти из казарм в город. Вот здесь и решили дружки гульнуть напоследок. Зашли в кабак, выпили-закусили, пошли дальше гулять по городу, смотреть на людей, на дома, каких раньше не видели. Может и ещё где выпить.

Оба были слегка пьяны от употреблённого в кабаке и от ощущения свободы. Они брели по улице, не разбирая дороги, весело переговаривались и не обращали внимания на окружающих, но шум, раздававшийся за углом, был слишком громок и вынудил их остановиться и замолкнуть.

- Что это, Захарушка? – непонимающе произнёс Карпов.

- Дык, похоже, убивают кого-то, Емель! – удивлённо произнёс приятель.

- Эвона! – задумчиво протянул гренадер и тихонечко выглянул из-за угла. Увиденное вынудило его отшатнуться и непонимающе уставиться на друга.

- Что там?

- Там, это, какого-то мальчонку с гайдуками убивают. Непорядок, брат, ребёнок же! – Карпов глянул на приятеля, и, поймав ответный задорный взгляд Захара, — Где наша не пропадала! – рывком кинулся к месту схватки…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Ехать было далеко, и мы скакали всю короткую летнюю ночь, однако к утру уже на окраине города наш конвой странным делом пропал. Гайдуки заволновались. Старший из них – Григорий — нервно сказал:

- Знаешь, Ваше Императорское Высочество, странно это. Конвой просто так не пропадёт, если на них напал кто, мы бы увидели, а так оторвались от нас и понимай, как звали. Что-то не так. Ловушка, похоже…

- А что же они нас сами не порешили? – спорил с ним второй гайдук, Степан.

- Если бы они нас сами убили, глядишь и признался кто из преображенцев, или заметил кто, что это именно они так нас… – вмешался уже я.

Мы начали нервно оглядываться. Потеряли-то мы свой конвой в мелких улочках. Завёл нас наш конвой туда, а мы уже устали и не поняли, что нас заводят в засаду.

Всё верно, из-за угла вывернула группа оборванцев. Они и были той засадой, которую мы ждали. Босяки оказались хорошо вооружены и открыли огонь из пистолетов. Гайдуки были ребятами очень опытными, Алексей Григорьевич дал мне в охрану лучших из лучших, видно, чувствовал что-то. Григорий и Степан подняли своих лошадей на дыбы, прикрывая меня от огня нападавших.

Кони получили сразу по несколько пуль и с жутким плачущим ржанием завалились на землю, а ребята успели соскочить, да ещё и пистолеты из седельных кобур с собой прихватили. Я воспользовался предоставленной мне паузой и соскочил со своего мерина, также вытащив пистолеты.

Гайдуки открыли ответный огонь и не промахнулись в отличие от нападавших, трое рухнули, один из них оказался ранен в живот и огласил округу своим криком. Ребята ударили в сабли, против каждого было по несколько врагов, и, скорее всего, они бы не смогли сдержать нападавших. Григорий кричал мне, чтобы я бежал, называя меня Игнатием, надеясь хоть как-то отвлечь от меня внимание.

Я же словно заледенел. Нет, не впал в ступор, просто мысль бежать за всю схватку у меня в голове даже не промелькнула. Я бросил один пистолет под ноги, поднял другой двумя руками и выстрелил, как учили. Попал. Поднял второй, опять прицелился. За это время Степан получил удар палашом в плечо. Я выстрелил – не попал, Степану разрубили голову. Григорий остался один. Всё должно́ было закончиться за считаные секунды. Я вытащил шпагу, но чтобы я сделал один против шестерых?

Но всё резко изменилось, из-за угла с диким рёвом вырвались две фигуры в солдатских мундирах – один как медведь, второй как росомаха. Они были вооружены только тесаками, но большой просто, как спичку, сломал ближайшего к нему убийцу, схватил его палаш и тут же разрубил пополам следующего. В это время тот, что поменьше своим ножом почти одним движением зарезал ещё двоих.

Григорий почувствовал изменение обстановки и так ловко закрутил саблей, что его противники невольно отступили. Я, просто, молча, подошёл к нему и ткнул остриём шпаги в бок одному из его противников. Тот схватился за рану, и тут же Григорий срубил ему голову. Всё произошло буквально за мгновения. Вся схватка перевернулась, последний нападавший это почувствовал и побежал.

Но недалеко. Тот, что поменьше, метнул свой тесак и попал ему точно под левую лопатку.

Картина поля боя была кошмарной. Площадка была залита кровью, человеческой и лошадиной и усыпана мертвецами и частями тел. Одна лошадь ещё была жива, билась в муках и жалобно ржала.

Горячка схлынула, я почувствовал дурноту, но пытался сдерживаться, сохраняя лицо. Всё испортил медведеподобный солдат – его начало рвать с такой силой и звуковыми эффектами, что сдерживаться дальше было невозможно – меня стошнило прямо в кровавые лужи под ногами. К нам присоединился и второй нежданный помощник, и только Григорий сдержался.

Он, сначала, пошатываясь, обошёл всех упавших, тихо сообщил, что живых нет. Подошёл к умирающей лошади и спокойно перерезал ей горло. Потом присел на туловище другой уже мёртвой нашей лошадки и, опустив голову, ждал, когда нам полегчает.

К собственной гордости я был первым, пришедшим в себя. Утерев рот, я подошёл к своему телохранителю и, наконец, увидел то, что не замечал раньше: он был ранен и балансировал на грани потери сознания. Видимо, первый залп банды не прошёл совсем даром – на боку его обильно выступала кровь. Я начал говорить с ним, подбадривая его, а сам рылся в вещах убитых.

Разодрал какую-то более или менее чистую рубаху, смочил импровизированный бинт тут же найденной водкой из фляги и подступил к Григорию.

Здесь мне на помощь пришли и солдаты. Большой отодвинул меня, разорвал мундир гайдука, будто тот был из бумаги, открыв разодранный, обильно кровоточащий бок – пуля прошла по касательной, повредив кожу и мышцы. Григорий потерял порядочно крови.

Солдат, сосредоточившись на процессе, сквозь зубы прошипел:

- Захарка, а что это тебя стошнило-то? Ты ж рассказывал, что народу перерезал, что комаров прибил?

- Дык, брат Емеля, ловко соврать – половину невзгод от себя отвести! Коли бы не врал так красиво, били бы раза в три чаще! – тот смущённо улыбнулся.

- Ничё! – прошипел из последних сил Гришка. – Зато как хорошо он ножиком махал!

Емельян ловко прижал тряпку к боку гайдука и обмотал его вокруг туловища лентами, на который распустил свой камзол. Захар поймал моего коня, который убежал недалеко и подвёл к нам.

- Сам-то не дойдёт, поди! – проговорил солдат, помогая Грише сесть в седло. Гайдук прохрипел:

- Кто такие будете?

- Гренадер Копорского полка Емельян Карпов! — пробасил крупный.

- Мушкетёр Захар Пономарёв! – представился второй.

- Где летний дворец знаете? – здесь уже вмешался я, не желая раскрывать даже им своего имени до поры.

- Знаем, барчук! – Пономарёв уже хитро косился на меня.

- Проводите нас – озолочу!

- Стойте! — остановил нас Григорий – Тебе, гренадер, надо одеть что, страшно выглядишь. – Тот с удивлением осмотрел себя. Картина действительно была пугающая: под ночным небом стоял огромный окровавленный мужик в порванной рубахе.

- А нам с мальчонкой надо как-то одёжку поменять – на нас засада была, хотелось бы нам по-другому выглядеть. – Григорий понял мою идею и сохранял наше инкогнито.

Пришлось нам обыскать трупы, забрать драный плащ, в который кое-как завернулся Емельян. Я облачился в засаленную епанчу[6], а моего охранника обмотали обносками, и оттого он стал похож на мумию.

Как выяснилось, ловкач брал на себя слишком большую ответственность – как попасть к дворцу они не знали. Пришлось гренадеру вынести дверь в один дом, в котором после нашего побоища открывать на стук нам не спешили, и получить эту информацию от перепуганных хозяев.

Через час мы окровавленные и грязные прибыли к воротам Летнего дворца. На часах стояли двое семёновцев. Наша кавалькада сильно их напрягла: какие-то оборванцы, причём первым идёт человек огромного роста, а на коне замотанная в тряпки фигура.

- Кто такие, что надо? – из караулки сразу вышли ещё двое солдат. Григорий с коня злобно каркнул:

– Кто-кто! Разумовский во дворце?

Один из подошедших солдат, видимо, старший, поинтересовался с некоторой издёвкой:

- А какой тебе Разумовский нужен?

- Любой! Хоть Кирилл Григорьевич, хоть Алексей Григорьевич.

- Хм, а что хотел от них?— уже более заинтересовано.

- Передай, что Гришка Белошапко тут.

Вот теперь они зашевелились, видимо, указания какие-то были даны. Старший жестом отправил одного из солдат к дворцу, тот рванул резво, как лошадь-четырёхлетка. Буквально через десяток секунд с момента, как он скрылся за дверями дворца, те снова распахнулись, и на крыльцо выскочила мама. За ней тут же выбежал Кирилл Григорьевич, потом Панин, затем Разумовский-старший, Орловы, ещё какие-то гвардейские офицеры, солдаты, и все посы́пали к нам.

Уже по дороге Орловы пытались прорваться в передовые ряды, но Кирилл Разумовский и Панин своё первенство не отдали, а маму подхватил под руку Алексей Григорьевич, который забыл о своей степенности.

Кирилл подбежал к воротам первым, с ходу нервно крикнул:

– Гришка, ты?

- Я, Кирилл Алексич, я! – устало ответил мой гайдук.

- Где царевич?

Екатерина и остальные уже были рядом, я вышел из-за спин своих защитников и громко крикнул:

– Мамочка, я здесь!

Она оттолкнула всех, бросилась ко мне, обняла меня, я почувствовал мамино тепло. Судя по всему, до этого я был в диком напряжении, а сейчас оно меня отпустило, и я повис на её руках, шепча: «Мамочка-мамочка!» Все заскакали вокруг, изображая кур-наседок, громко кудахча и чуть ли не подпрыгивая, – так я всё это воспринимал.

По пути до дверей дворца я успел поймать взгляд Разумовского-старшего и благодарно ему улыбнуться. А потом я категорически отказался следовать в покои матери до тех пор, пока Гришке не окажут медицинскую помощь, а двух моих спасителей не опросят и не переоденут.

Гришку посадили на стул в кордегардии, и к нему прибежал один и лейб-медиков. С раненого срезали лохмотья, которыми мы его обмотали. Бок выглядел страшно, но кровотечение было уже небольшим. Врач вытащил из сундучка нить и собрался шить.

Меня что-то беспокоило, я поднял руку, привлекая к себе внимание, и задумался. Вот оно!

- А почему Вы не держите нить в алкоголе? – просил я у врача. В больницах в прошлой жизни я бывал не раз, в травмпунктах тоже – по разным причинам, но помнил, что нитки врачи всегда вытаскивали из баночки с антисептиком.

- А зачем, Ваше Императорское Высочество? – вот озадачил, так озадачил. Я раньше не обращал внимания на врачей, после оспы я и не болел толком, а вот теперь обратил и был искренне удивлён. Так, о микробах здесь что-то знают – Ломоносов мне рассказывал.

- Так. Известно ли Вам, милостивый государь, о маленьких зверьках, открытых голландцем Антонием Левенгуком[7]?

- Ваше Высочество! Я не понимаю, какое отношение этот дурацкий факт имеет к медицине? – слова медика прозвучала столь напыщенно, его тон был до такой степени возмущённым, что мне стало очевидна невозможность ему что-то доказать прямо сейчас. Поэтому я просто приказал:

– Принесите Spiritus vin[8]! — доктору велел обмыть им руки, вымочить в нём иглы и нить, а бинты прокипятить, пока идёт операция.

Да, я заработал репутацию глупого малолетнего самодура, мешающего и вредящего профессионалам, но вот только тот, кто спас меня, не пострадает от этого коновала. А вот медициной сто́ит заняться – пусть в ней ничего толком не понимаю, но уж в гигиене-то разбираюсь…

Я настоял, чтобы Григория разместили во дворце. Емельяна с Захаром я попросил сделать моими охранниками. Захара сразу отправили с десятком измайловцев на место схватки, но там было уже всё вычищено – следов не нашли. Чертков и его люди тоже будто канули в Лету. Концы в воду, за заговором стоял кто-то могущественный...

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Поспать ночью больше не удалось, буквально перед рассветом к нам нагрянули новые гости – Воронцовы. Тётя Анна вошла впереди каравана родственников. Мы с мамой встретили их вместе.

- Анна Карловна! Какой неожиданный визит! – Екатерина взяла инициативу в свои руки.

- Ваше Императорское Величество, мы прибыли выразить Вам нашу преданность! – Воронцова взяла с места в карьер, явно отрезая себе и свои родственникам пути отступления.

- Что и Елизавета Романовна с вами? – Екатерина настоящая женщина, которая не пропустит момент пнуть соперницу.

- Да, Ваше Величество, я припадаю к Вашим стопам с просьбой о милости Вашей! – выступила из толпы заплаканная Елизавета.

- Екатерина Романовна! Вам вверяю заботу о сестре Вашей! – это уже мама сказала Дашковой[9].

- Михаил Илларионович! Анна Карловна мне почти родственница и её чувства не могут говорить за всю Вашу фамилию. Я жду Ваших слов, как старшего в роду.

- Ваше Императорское Величество! Я от лица всех своих родственников прошу Вашей милости! – мама явно смягчилась и я, наконец, смог встать и подойти к тётушке Анне. Воронцовы, под её авторитетом осознали всю бесперспективность ситуации и сдались. Даже Елизавета оставила своего несостоявшегося супруга, предпочтя присоединиться к победителям.

Утром мы с мамой принимали присягу в Петропавловском соборе. Нам присягнули все гвардейские полки, Синод, Сенат, потом армейские полки, священники и чиновники. Правление Павла I и матери его Екатерины II, как назвали его руководители заговора, началось.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Однако с Петром Фёдоровичем вопрос надо было решать. У него были сторонники хотя их можно было назвать скорее сторонниками закона, но этот формализм меня-то точно не устраивал, да и прочих заговорщиков тоже.

С измайловцами, преображенцами и конной гвардией мы двинулись на Петергоф. В окружении отца не нашлось сколь-нибудь путного советника, генералы-голштинцы растерялись, никакой даже попытки сопротивления или бегства отец не предпринял, безропотно отрёкся и под стражей отправился в свой любимый Ораниенбаум[10]. М-да, я представил себе, что могло получиться, если бы к папе успел прибыть вызванный им из ссылки Миних [11] – повозились бы…

Мы начали готовиться к коронации. В процессе обсуждения я смог высказать категорическое мнение о своём будущем статусе, не позволяя желающим раскачать ситуацию и вбить клин между мной и Екатериной II. Я не желал единолично царствовать, настаивая на титуле наследника и соправителя моей матери, которая и должна стать императрицей.

Никаких императорских титулов для меня и ограниченного регентства для матери, как настаивал Панин. Но и идеи Орловых о единоличном правлении мамы, с определением меня в наследники, ни мне, ни моим сторонникам-покровителям не нравились. Так что я – младший соправитель и наследник.

Я не был готов управлять государством: я был слишком мал и не имел пока своей команды, способной взять под контроль империю. К тому же мне никто бы такой возможности не дал – регентство было бы обязательно. А находиться в тени мамы и под её защитой – значительно более надёжно, чем все другие варианты.

Мне разрешено было сформировать свой двор, куда я попросил определить своего единоутробного братца Алексея. Вот этим я огорошил и маму, и Орловых.

Ещё в день присяги, я смог побеседовать с глазу на глаз с Разумовским, мне надо было проговорить, проверить свои домысли с тем единственным человеком, с которым я мог быть в такой ситуации откровенным, с тем, кого я считал своим практически отцом.

- Алексей Григорьевич, это же было спланированное покушение… Покушение кого-то, кому нужна моя смерть...

- Да, только Гришка Белошапка с покойным братом и парочка пьяных солдат Вас спасли, Павел Петрович…

- Брат?

- Степка Белошапка, брат его был. Их семье я доверял как никому, жизнь твою им доверил и они оправдали моё доверие.

- Я запомню, Алексей Григорьевич. И Вашу поддержку запомню. Но кто?

- Так не я уж. – усмехнулся мой собеседник.

- Да и не брат Ваш – ему это не надо, да и смысл. И не Панин – я его главный аргумент в борьбе за власть. И не папа – он не знал всего и не смог бы меня подкараулить. Это кто-то из окружения мамы. Кто хотел бы убрать меня от неё, получить больше влияния.

- Вы правы, Павел Фёдорович, как говорили древние римляне – ищи того, кому это выгодно.

- Орловы?

- Или Дашкова, она тоже усилится, если Вас не будет.

- Неужели она настолько безумна, чтобы рисковать своей семьёй? Ведь я был и остаюсь другом Анны Карловны, и своё решение она продвигала в надежде на моё заступничество, в том числе.

- Возможно, Дашкова надеялась на собственный авторитет в глазах императрицы? Хотя, если бы Вас убили – риск был бы слишком большой. Екатерина могла сорваться и начать казнить направо и налево. Так что она вряд ли!

- Остальные тоже маловероятно, никто больше так к императрице не близок, чтобы заменить сына.

- Да, Павел Петрович, ведь недавно императрица родила другого сына!

- Ага… Значит, Орловы... Алексея больше никому не использовать…

- Ну, скорее всего, соглашусь.

Как приятно было общаться с ним, просто такая разминка для мозга, ох… Поговорив с Алексеем Григорьевичем, я определился с главным кандидатом на роль главы этого заговора – мой учитель фехтования, Алексей Орлов. Я слишком приоткрылся ему, когда пытался растормошить маму.

Да и заменить меня Алексеем-младшим, устранив меня физически, без его участия у Григория бы не вышло. Слишком уж он наивен для этого, следов бы оставил море, да и заметно это по нему было бы. Уж заговор против Петра устраивал – светился весь, только глупость папенькиного окружения и его собственная, что распустил Тайную канцелярию, помешала заговор раскрыть вовремя.

Так что брата надо было брать в оборот, выбивая из рук Орловых такой козырь. А самого влиятельного из них – Алексея Григорьевича, надо найти способ прижать. Чтобы избежать покушений в дальнейшем…

Я категорически воспротивился желанию маминого окружения во главе с Орловыми отправить меня с моим двором в Петергоф. Ещё чего не хватало! Значит, перееду я подальше, а они давай маму обрабатывать. Нет, ну странные люди, я им не мешаю, Алёшеньку, получившего фамилию Акулинин – орёл по-латыни, холю и лелею. Панин встал на мою защиту как лев и все эти поползновения отбил.

Нет, хотят Орловы на трон, и всё тут! Орлов Алексей Григорьевич у них там мозг, но движущая сила, видимо, Орлов Григорий.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Папа своим указом распустил Тайную канцелярию[12], но, по восшествию на престол, маменька явочным порядком восстановила эту организацию как Тайную экспедицию при Сенате во главе со Степаном Шешковским. А вот мне необходимо, оказалось, начать защищать и собственную безопасность. Потихонечку, с помощью моего спасителя Захара, оказавшегося редким пройдохой, я начал заводить свою спецслужбу, или скорее её предтечу. Тот быстро притёрся среди дворцовых слуг и начал таскать мне информацию.

Захар оказался прирождённым разведчиком и весьма способным организатором агентурной сети. Я же начал аккуратно наставлять его в аналитической работе, хотя вначале пришлось заняться общим его образованием.

Солдаты в это время не получали никакого обучения – ни Емельян, ни Захар не умели читать и писать. Да Белошапка хоть и владел грамотой, но далеко не свободно. Так что, пришлось озаботиться ещё и его учёбой.

Ребята они оказались способные. Начальное образование они проскочили быстро, а дальше понеслось. Я их стал брать с собой на общение с Ломоносовым, сначала без какого-либо замысла, пару раз даже просто случайно, а потом уже и ко всеобщему интересу. Например, после того как Ломоносов рассказал Карпову о математических идеях своего друга, швейцарца Эйлера, тот уже не мог думать ни о чём, кроме чисел. Музыка математики пела в его голове, не оставляя свободного места. Он заставлял себя учить языки, ибо по-другому невозможно было изучать математику – немецкий, латынь, а вот грамота родного языка ему давалась с трудом.

Видя такое горение своего студента, Ломоносов познакомил его с профессором Котельниковым, который допустил его к лекциям. И вот теперь Карпов просто наслаждался, хотя Котельников читал лекции на немецком и латыни, а познания бывшего солдата в них пока были недостаточными. В связи с этим у Емели открылось какое-то новое, доселе неизведанное им чувство: он понимал то, о чём говорил профессор, не понимая языка. Это был полёт.

У Захара обнаружились недюжинные способности к языкам. Он за пару лет освоил латынь, немецкий, французский, шведский, изучал турецкий, персидский и греческий, причём ему это нравилось и, похоже, вскоре он собирался превратиться в настоящего полиглота. А мне он говорил, что языки ему думать помогают – мысль, дескать, легче идёт.

Я начал обзаводиться собственным двором, уже не только учителями, няньками и слугами, но и приятелями-ровесниками. Мне не очень-то хотелось отвлекаться ещё и на них – я достаточно получал и физических, и учебных нагрузок, но моё новое настоящее положение в обществе требовало.

Александр Куракин, Николай Шереметьев и Андрей Разумовский должны были стать моими товарищами по детским играм. А вот именно играть-то я не шибко любил, так что пришлось им вместе со мной учиться, тренироваться, беседовать с умными людьми. Наглость их аристократическую пришлось, конечно, сбивать, но, в общем, ребята они оказались неплохие и дельные.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Как-то солнечным апрельским утром 1763 года, я выехал верхо́м из Царского села в Петербург. Когда я с сопровождающими охранниками проезжал ворота, откуда сбоку нас окликнули, мои телохранители вздрогнули, но Белошапка прервал их волнение в самом начале:

- Диду?

- Я, Гриць, я! – перед нами стоял кряжистый старик с белой бородой. Он, похоже, лежал в придорожных кустах и довольно долго, поджидая нас.

- Что ты тут делаешь, дедушка?

- Тебя жду, внучок! К тебе приехал. Нашёл тебя, а внутрь-то не пускают, вот – дождался! – я кивнул забеспокоившемуся Григорию – мол, говори. И тот продолжил:

- Случилось чего? Ты же с мамкой должен был быть?

- Нету больше, Аксиньи! Как узнала доченька моя про Стёпку, так слегла и с тех пор не вставала. А через две седмицы – преставилась! Царствие ей небесное! А я как похоронил её, так к тебе и направился. Один жить не хочу, а ты единый мой родственник остался. Может, найдёшь старику место у печки! – он говорил так горько, что даже у меня стало муторно на душе, а Гришка соскочил с седла, подошёл к деду и обнял его. Тот гладил его по голове и бормотал:

- Теперь ты, Гришенька – круглый сирота. Последний Белошапка остался, сначала батюшка твой, потом брат, потом мамка… – Гришка плакал, тихо-тихо ронял слёзы на плечо деда, которого был сильно выше. Я ждал, не вмешивался, пусть Гриша попереживает – остаться сиротой, по себе знаю, трудно.

Наконец, Гришка оторвался от старика, повернулся ко мне и сказал:

- Ваше Императорское Высочество! Это — вот дед мой, Евстахий Степанович Кошка! Старый казак-характерник[13].

- Когда меня так называли-то, внучок! С молодости всё дядька Остап, да дядька Остап!

- Славно говоришь, дядька Остап! Как по писанному! Откуда ты такой взялся? – это уже я вступил. Жалко мне было своего верного хранителя. Хоть так поддержу, вниманием.

- Мы, Кошки, из однодворцев[14]! Царём Петром переселены под Чернигов. Отец мой служил священником в церкви. Исторгнут из сана за ссору с местной старшиной – правдоруб был, прости его господи! Я сам учился в Славяно-Греко-Латинской академии! Но в священники не пошёл, был полусотником в Козелецкой сотне. Стар стал, сын мой погиб, дочка единственная замуж вот за батьку его, Петра, вышла. Двух сынов родила. – чётко отрапортовал старик, внимательно и как-то ласково глядя на меня.

- Правда – колдун ты?

- Люди бают, но я сам не верю! Да, думаю быстрее, вижу многое, но чтобы колдовать – никогда такого не было!

- Ваше Высочество, непоседа он редкий! А все люди знают, что дядька Остап умён дюже и людей никогда не терял, хоть и от драки не бегал! Вот и переругался со всей старшиной у нас. А на завалинке стареть не желал, только вот маме моей помогать уговорили, а то бы сразу с нами с братом увязался. Вишь как, добрёл до Питера-то!

- Гриша, давай вернёмся, ты деда своего пока у себя приюти. А как дядька Остап отдохнёт, я с ним поговорю, интересно мне.

Так мы с тот день никуда и не поехали. Дядька Остап оказался действительно редким непоседой. Умылся, переоделся и ко мне. Выпускник московской академии, и в Польше, и в Венгрии, и в Крыму бывал. Перессорился со всеми у себя по делу – не слушали его и людей теряли, а его зло брало. Яростный дедок, но почти один остался – только внучок и есть.

Тоска у него – дело себе искал, а найти не мог. Хозяйство – скучно ему, в бой не берут – старый, в монастырь только… А старик, хотя какой старик – я его через день во дворе без рубахи увидел – весь мышцами перетянут, ни капли жира и следа дряблости! Так вот, он в монастырь пока не желал – дело всё найти хотел.

Хорошо как, что он мне попался. Дядька Остап оказался прирождённым аналитиком и психологом, понятно почему его колдуном считали – на ход вперёд всё видит, а то и на несколько ходов, хоть и характер ну очень неуживчивый!

Я же таких едких, но умных дедов хорошо воспринимаю. У меня главным бухгалтером в той жизни такой же старикашка был, который двухпудовыми гирями жонглировал… Так что глава моей личной спецслужбы, похоже, нашёлся. Поглядим ещё! А пока я его просил уму-разуму Захара поучить, а то парень хоть и хват, но опыта-то с гулькин нос.

Через пару недель я спросил Захара, как ему старый казак в качестве учителя? И тот ответил, что нравится – больно уже на его деда похож. Тот тоже, до последнего часа своего, сельского попика палкой гонял, за привычку священника его, по крещению, исключительно Пахомом именовать. Дед же твердил, что как его родители Перваком назвали, так и будет он зваться. И мытника, который драл подати с крестьян, костерил и поучал, что и с кого брать – тот тоже его не переносил. Зато все жители и их, и соседних деревенек бегали к нему за наставлением, что и когда сеять – он как чувствовал это и был самым верным советчиком.

Человек очень нужный нашёлся. Жалко только, что нечасто такие подарки мне судьба делает. Попадались бы мне нужные люди хоть раз в месяц, я бы уже мир перевернул. А так. Нет, грешно мне жаловаться – у меня такие люди в окружении собрались, но всё-таки всегда большего хочется. Вот Белошапка тот же – ухарь, телохранитель замечательный, а вот дальше грамоты так и не пошёл. А так бы к его талантам бойца ещё аналитический ум – строй вокруг Гришки диверсионную службу, например.

[1] Рекрутская повинность — способ комплектования вооружённых сил Российской империи до 1874 года, путём призыва на воинскую службу ограниченного количества гражданских лиц (рекрутов).

[2] Старорусская мера длины – 71,12 см.

[3] Старорусская мера длины – 4,445 см.

[4] Отборные части пехоты и кавалерии, изначально предназначенные для штурма вражеских укреплений, преимущественно в осадных операциях. Первоначально вооружались в т. ч. ручными гранатами (гренадами), из-за которых и получили наименование.

[5] По рекрутской повинности у государственных крестьян определение военнообязанного производилось самой общиной – миром (уст.).

[6] Русский широкий, безрукавный круглый плащ с капюшоном у мужчин.

[7] Антони ван Левенгук (1632-1723) – нидерландский натуралист, основоположник научной микроскопии.

[8] Этиловый спирт (лат.).

[9] Дашкова Екатерина Романовна (1743-1810) – подруга и сподвижница Екатерины II Великой.

[10] Дворцово-парковый ансамбль на южном берегу Финского залива в 40 км к западу от Санкт-Петербурга. Находится на территории города Ломоносова (до 1948 года — Ораниенбаум). Бывшее имение А. Д. Меншикова, любимое место пребывания Петра III.

[11] Граф Бурхард Кристоф фон Мюнних, в России был известен как Христофор Антонович Миних (1683–1767) – российский генерал-фельдмаршал немецкого происхождения, сподвижник Петра Великого, прославленный военачальник, выдающийся инженер и администратор. Один из высших сановников в правление малолетнего императора Иоанна Антоновича, после переворота Елизаветы Петровны сослан в Сибирь. Возвращён из двадцатилетней ссылки Петром Фёдоровичем.

[12] Орган политического сыска и суда в России.

[13] Колдун у Запорожских казаков.

[14] Сословие в Российской империи, совмещавшее функции и привилегии казаков, дворян и крестьян. Военизированные землевладельцы, жившие по границам империи.

Глава 5

Между тем моё обучение продолжалось, я занялся уже и восточными языками – читать надо бы и их бумаги. Моя переписка в Дидро, Вальтером, а потом и Д`Аламбером[1], начатая по инициативе Ломоносова становилась всё более активной, мне удалось заинтересовать их своими нестандартными методами восприятия и систематизации событий. Хотя, честно говоря, Вольтер мне казался напыщенным снобом. Дидро и Д`Аламбер в этом сравнении выигрывали.

Авторитет в обществе у меня рос, но вот с Орловыми всё не складывалось. Я чувствовал, что это отражается даже на моих отношениях с мамой. Она всё-таки была женщиной хорошей и верной. Григория своего она любила и хотела быть женой ему, но статус не позволял. Однако меня она всё-таки тоже любила и не хотела, особенно в свете наших с ней отношений, менять меня, мою любовь и верность, на любовь мужа. К тому же сердцем Екатерина понимала, что Григорий по-настоящему её не любит. Он был слишком тщеславен и воспринимал её как инструмент в достижении своих целей. А женщины это не любят, особенно если у них есть куда отступить. Вот на этих струнах-то я и играл.

Алексею Орлову я доверять не мог. Пока не мог. Он, словно дикий зверь, приручённый умелым дрессировщиком, казался ласковым и ел с руки, но иногда, виделось мне, даже без явного раздражителя, мог сорваться и загрызть глупого человека, что возомнил себя его хозяином. Алексей учил меня фехтованию, стрельбе, верховой езде, мы часто с ним общались, я болтал с ним. Но не покидало меня ощущения, что из-за ласковых глаз на меня глядит такой вот зверь…

Но, всё-таки я его сломал. Совпало несколько обстоятельств. Григорий очень хотел стать императором и терпеть до бесконечности не мог – не тот характер. Алексей, в свою очередь, видел, что оппозиция к Орловым в обществе усиливается, многим не нравилась их большая власть и влияние, к тому же мои позиции усиливались, и дальше ждать было уже рискованно.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Иван Орлов снова собрал братьев. Надо было решать, как и что делать.

- Алексей, какое твоё мнение? – Иван сразу спросил брата, с разумом и хитростью которого уже никто из семьи не спорил.

- Надо ломать! Ломать всё! Если так дальше пойдёт, то нас уже через несколько месяцев уберут. Ты, Гриша, уж извини, но Катька твоя уже на тебя не так ласково смотрит. Глуп ты, братец, а она что-то видит.

- А что я? Я же при ней, как собачка, прыгаю! Ни с кем другим даже не мыслю...

- Тебе, Гришка, слова не давали! – рыкнул на брата старший. – Алёшка всё правильно говорит. Только слепой не увидит, что Катька тобой недовольна! Может, ты в постели слаб? Молчи! Важно ли это сейчас? – и сам ответил на свой вопрос, — Нет, неважно! Мы позиции теряем, а значит надо что-то делать. Алексей, продолжай!

- Так вот, если так пойдёт дальше, то скоро и Гришка из постели вылетит и мы… Уже у Панина больше сил, чем у нас! А Воронцовы! Надо было их сразу сковыривать, а теперь они снова в фаворе. Где мы в такой комбинации? Мы должны были ближними при престоле встать, а сейчас мы дай бог первые среди прочих равных. – Гришка умоляюще посмотрел на Ивана и тот кивнул, давая ему слово.

- Вот если бы тогда мы Павла…

- Молчать! – закричал на брата Иван! – Не смей даже вспоминать об этом! Мы ничего об этом не знаем!

- Молчу-молчу!

- Алёша, ничего не вскроется?

- Ничего, братец! Шешковского я уже двумя руками за шкирку держу, ничего он не откроет, мне в рот смотреть будет.

- Так, а что ты предлагаешь-то?

- Надо Гришку царём сделать! Пока ещё это возможно. А для этого...

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Вот и вырвалось. В мае 1763 братья убили моего несчастного папашу. Сидел он у себя в Ораниенбауме, пил без остановки и помер бы спокойно от цирроза через годик-другой. Нет, приспичило им вчетвером прискакать в Ораниенбаум и прибить его. Скандал и непонимание в обществе мы получили огромный. Более того, их действия показали нашу неуверенность, что вызвало ещё один скандал. Подпоручик Смоленского полка Мирович в Шлиссельбурге попытался освободить Иоанна Антоновича[2].

Несчастный бывший царь был заключён в крепость и, не представляя непосредственной угрозы. К тому же, под воздействием Левшина я начал тяготиться сложившимся положением и хотел простить мать о переводе узника в Соловецкий монастырь. А здесь его убили. Нет, правильно убили, как приказано поступили, но...

Практически одновременно устранили двух бывших императоров. На меня и маму это легло тёмным пятном, несмотря на то, что к этому мы на самом деле не имели отношения. Орловы решили давить дальше и фактически потребовали у мамы признания своего положения и официальной свадьбы её с Григорием. Они чувствовали себя героями и хозяевами ситуации.

Екатерина была обижена и напугана, к тому же Орловы решили не допускать её общения со всеми окружающими, даже со мной. Поэтому моя умная мама вынесла этот вопрос на обсуждение Сената и Синода. Орловы же решили зайти с козырей и прилюдно выбить на этом заседании из Алексея Григорьевича Разумовского признание в том, что он был супругом Елизаветы Петровны, и, на основании этого прецедента, получить желаемое. Им казалось, что подтверждение этого факта будет выгодно и самому Разумовскому – это даст ему статус члена императорской фамилии.

Но пришедшее на заседание высшее руководство империи их не поддержало. Категорически! Разумовский просто рассмеялся им в лицо, Воронцовы ревели о несогласии, Панин возмущённо орал о недопустимости, остальные грозно роптали, всё завершил опять-таки Разумовский своими словами: «Нами правит императрица Екатерина, а не госпожа Орлова!»

Оскорблённые братья попробовали обратиться к гвардии, но получили жесточайший отпор от своих же товарищей, которые совсем недавно поддержали их в мятеже. Группа гвардейцев во главе с Хитрово[3] чуть не убила их за непотребные речи.

А довершил их катастрофу я. Люди Захара с подачи дядьки Остапа нашли Черткова. Алексей Орлов оказался не таким негодяем, как я опасался, он не убил верного ему товарища, а попытался спрятать его. Почему его не нашли люди Шешковского, мне было непонятно - здесь либо неумение, либо нежелание ссориться с фаворитом. Эту его ошибку я запомню. Но вот мои люди нашли. Он проживал под чужой фамилией в усадьбе Винниково одного из союзников Орловых.

Гайдуки во главе с Белошапко аккуратно выкрали Черткова, изобразив несчастный случай во время купания, и спрятали его уже у себя.

Так что, на уроке фехтования, состоявшемся на следующий день после инцидента с Хитрово, когда Орловых отбили от преображенцев только конные гвардейцы, я невзначай спросил, бывал ли Алексей в Винниково. Тот понял всё и принял правильное решение – рухнул на колени и умолял о пощаде, которая, после демонстрации раздумий, была ему дана в обмен на обязательства поддерживать меня. Ведь если бы до мамы дошла эта информация – ему просто не жить. Да и мой верный Белошапка убил бы его без раздумий за смерть своего брата.

Теперь я мог быть спокоен, самый опасный на данный момент противник был повержен. Я мог вернуться к обучению, наукам и мыслям об устроении России.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

По просьбе Алексея Иван опять собрал братьев на семейный совет.

- Что ты хотел нам сообщить, Алёша? – уверенно и спокойно произнёс Иван.

- Наследник всё знает о ночи переворота! – глухо произнёс Алексей, обнимая руками голову, на бледном лице его чёрными дырами выделялись ввалившиеся глаза.

- Что? – все братья его вскочили, и крик их слился в один голос.

- У него Чертков, кто возглавлял покушение.

- Как, он жив? – вскричал Григорий, и на сей раз Иван даже не попытался остановить его, как нарушившего правила семейного совета. Четыре пары пытливых глаз уставились на Алексея.

- Жив! Он был верен нам, а такое не может наказываться смертью.

- Ты должен был его убить! – продолжал Григорий.

- Моя честь, это всё, что принадлежит мне! – также глухо, но твёрдо продолжал Алексей. – Всё остальное принадлежит моей семье, но это – моё! И я не поступлюсь ею, не убью друга!

- Значит, как императоров убивать, здесь честь твоя ни при чём…

- Остановись, Гриша! – так же устало, как и Алексей, прервал его Иван. – Чтобы найти твоего Черткова, Павел должен был что-то знать о самом заговоре.

- Похоже, он знал. Я думаю, что он всегда знал.

- Но как?

- Не знаю. Может, вычислил, а может, Шешковский не так верен нам, как говорит.

- И не выдал нас Императрице? Думаю, что за сына она бы и Гришку не помиловала, а нас-то и подавно.

- Мы ему нужны.

- Как?

- Он сам мне сказал.

- Что?

- Он мне сам всё рассказал о нашем заговоре. И о том, что готов нас простить.

- А в обмен?

- В обмен мы будем служить ему и России. Не будем предпринимать каких-либо действий без его воли.

- И что?

- И я согласился. И за вас тоже согласился. Он действительно очень умён и хитер. И мог бы давно стереть нас в порошок, рассказав о нашем деле матери или даже тому же Панину. Но он никому об этом не рассказал. И даже сейчас он мог бы столкнуть нас вниз, дав небольшой толчок. Но он не сделал и этого. Мы ему нужны!

- В качестве кого? – с горечью спросил Григорий.

- В качестве верных людей. Не только ему, но и России верных. Он сказал, что глупостей мы много сделали, но Родину не предали. Поэтому он готов дать нам шанс. Но он будет последним. Даже если императрица Гришку отвергнет, он нас будет помнить и в обиду не даст. И против чести идти не заставит. Мне показалось, что он откровенен со мной. Да и не нужны мы ему прямо сейчас. Мы уже почти все проиграли.

- Да… — протянул разочаровано Иван. – Не ожидал я такого. Но никто не ожидал. Наследник…

Долго сидели братья, выпили много вина́, много говорили, но всё-таки решили, что Алексей прав – деваться некуда, да и незачем уже. Григорию императором не быть, а в Берёзово, или даже на плаху, смысла рваться нет. Надо соглашаться.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Мама продолжала поддерживать отношения с Григорием Орловым, но страсть, да и любовь уже ушли – осталась привычка. Былой фаворит не лишался чинов и званий, но влияние фамилии резко пошло на спад. Екатерина начала много советоваться со мной. Что здесь было первично? То, что я принялся, наконец, демонстрировать свои способности, или то, что Дидро назвал меня «Самым талантливым юношей в Европе, царству которого позавидуют примеры Древней Греции» — не знаю, но факт налицо.

Я же пережил новое потрясение. Моя старая нянюшка Марфа умерла. Мы сидели с Ломоносовым, когда в дверь тихонько постучали – я всегда настаивал, чтобы без стука не входили. Заглянул молодой слуга и замялся. Я просил:

- Чего хотел-то? – тот что-то мнётся и теряется.

- Ты говори что хотел – зашёл же уже.

- Там это… Старушка помирает, просит Вас позвать…

- Подожди, какая старушка? – я даже не понял сразу о ком он. Столько интересного было, а здесь какая-то старушка. Не догадался про Марфу – как-то сложно было мне её старушкой называть – нянюшка, Марфуша…

- Ну, дык! Марфа вроде…

- Марфа?! — так получилось, что именно этот парень дежурил. Он даже не догадывался, что Марфа – это моя нянюшка. Хорошо, что он уважил старушку и всё-таки решился заглянуть ко мне.

Я бросился к ней. Она уже отходила, никого не узнавала – во всех видела своего братца Петеньку. Я сел рядом, заплакал и гладил её по седым волосам, пока она не затихла. Уходило моё детство, уходил первый сильно любимый человек в этом мире. Как она умерла, я поцеловал её в лоб. «Боже! Прошу тебя, пусть эта несчастная, но очень добрая женщина, хоть после смерти обретёт счастья в лучшем мире!» И на секунду, как наяву увидел: молодого высокого мужчину в форме, очень красивую светловолосую женщину в шубке и двух детишек – мальчика и девочку. Все смотрят друг на друга с нежностью и любовью, все раскраснелись от мороза, хохоча, спускаются с ледяной горки на санках. Все крепко-крепко держат друг друга за руки. И чуть в стороне – медведь, рыча, борется с дюжим мужиком…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Летом 1764, к концу второго года обучения у него Карпова, Котельников подошёл к Ломоносову.

- Михаил Васильевич! Я хотел бы обсудить студента Карпова.

- Что с ним, Семён Кириллович? Манеры? Уж, извините его – пока крестьянство не выветрилось!

- Михаил Васильевич! Манеры его вполне приятные, этому он учится быстро. Я и сам из простого люда...

- Так что Вас смущает?

- Кхм… Михаил Васильевич, мне больно об этом говорить. Но… Я не могу его учить.

- Не понимаю?

- Он уже знает всё, что знаю я. Ему надо идти дальше, а я уже, к сожалению, не могу его научить ничему новому. Мне очень неприятно об этом говорить, но он талантливее меня. Математика – его призвание в большей мере, чем для меня…

- Семён Кириллович! Вы меня порадовали! Причём два раза! Я восхищен в первую очередь Вашим талантом учителя и вашей честностью, а потом и талантом Вашего ученика. Я очень рад, что у науки русской, Вашим тщанием, появляется новый служитель.

- Ну, Вы льстите мне Михаил Васильевич!

- Нисколько! Примите мои поздравления, ибо, что может быть радостнее для учителя, чем тот факт, что его ученик превзошёл его!

- Спасибо, Михаил Васильевич!

- Что вы посоветуете для него дальше?

- Я бы рекомендовал отправить его за границу. Я думаю, что сейчас только Эйлер[4] способен огранить этот алмаз.

- Леонард? Ну, что же, Семён Кириллович, я буду ходатайствовать…

Ломоносов пришёл ко мне просить отправить Емельяна в Берлин, в ученичество к Эйлеру, ибо в России нет для него достойных учителей.

- Что же так, Михаил Васильевич? Почему до сих пор у нас нет достойных учителей, а у Фридриха есть?

- Достойных математиков в мире немного, да и немчура прокля́тая не даёт нашей науке развиваться! – он опять вскарабкался на своего конька германофобии[5]. Ну, что же придётся его с него ссаживать – надоело уже.

- Немчура? Это Вы опять своих Миллера[6] с Шумахером[7] вспоминаете?

- Ну а кого же, Ваше Высочество?!

- Признаться, думал, меня! – вот здесь академика чуть удар не хватил. У меня просто в привычку вошло выбивать из него дурь шоком, как бы ни загубить! Конечно, он человек здоровый, но как инфаркт его хватит, где такого умницу ещё найду? – Ну, как же, у меня маменька с папенькой, всё-таки немцы… Получается, что и я, с Вашей точки зрения, Михаил Васильевич, немчура поганая…

- Ваше Высочество!

- Извольте, всё-таки в личных беседах называть меня, как мы условились Павлом Петровичем!

- Я нисколько…

- Вы уж определитесь, Михаил Васильевич, что для Вас важнее, человек или его происхождение! Науки на Руси без немцев и не было бы! Ну, что поделаешь, отставали, извольте догонять. А уже если, первый князь[8] у нас немцем был, так и я по крови немец. Однако пусть Господь покарает меня, если моя Родина не Россия! – разозлился я, да…

- Павел Петрович, я никогда…

- Михаил Васильевич, как в Вас может уживаться такое? Вы женаты на немке! Ваша дочь, наполовину немка! А Вы нас немцев не терпите, а?

- Я… — учёный просто не мог вымолвить ни слова от переполнявших его чувств.

- Я прошу Вас, Михаил Васильевич, оставьте Вы Ваше пустое неприятие. Поймите, когда Вы отвергаете немцев просто за то, что они немцы, Вы можете потерять важное в науке! Простите, Бога ради, если я Вас обидел. Я не сомневаюсь в Вашей лояльности, но Ваша нелюбовь к немцам противоречит Вашей разумности и вредит делу науки…

Тот же Шумахер, да, он человек небезгрешный, но ведь лучше библиотекаря у нас просто нет! У него учиться надо именно этому! А Миллер? Да, он везде рассказывает о том, что так многому нас научили немцы, но ведь он историк! Причём он у нас один из немногих! Он находит такое, что даже никто раньше и не видел. И он делает выводы вполне обоснованные, путь зачастую и неприятные. Но он не врёт и нередко бывает прав.

В конце концов, кто был этот Рюрик – швед, датчанин, немец или славянин – важно только для политики! Чтобы шведы с пруссаками не заносились! А для науки, его потомки были русскими, даже если предки у них были немцы или венгры, или татары! Кто может сказать, что Владимир Святой был немец, будь даже его прадед Рюрик немцем? Или Владимир Мономах грек, ибо его мать гречанка? Или Александр Невский чех, так как бабка его чешка? Да, пока кричать о нашей учёбе у иностранцев не стоит, да и вообще не стоит – если будем верить в свою неполноценность, ничего у нас и не получится.

А так, отстаём мы пока от европейцев! Нам надо догонять, рваться и опережать! А вот когда опередим, там посмотрим… — мне было чуть грустно, но здесь Ломоносов показал, что я не зря верил в его могучий разум, который может побороть его чувства.

- Павел Петрович! Я постараюсь исправить этот недостаток! Оправдать доверие, которое Вы ко мне проявляете. Я не думал об этом так. Я буду думать.

- Идите, Михаил Васильевич, думайте. Если решите обсудить что-то, то я – к Вашим услугам. Да и насчёт Карпова я с Кириллом Григорьевичем поговорю! – так закончил я на мажорной ноте.

Мой учитель и вправду после этого разговора изменился. Подошёл к Миллеру, тот, бедняга, весь сжался, решил, что Ломоносов по своей вечной привычке бить его будет… А тот возьми, да прилюдно подал ему руку и просил прощения за свои слова и действия. Академия наук на уши встала от удивления.

К Шумахеру он так подойти не смог, но мне и этого достаточно, личная неприязнь, куда её денешь, бывает…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Я взрослел и в конце 1765 году по исполнению мне одиннадцати лет, в качестве новых учителей у меня появились Эйлер, Миних и Теплов[9].

Первого привёз Ломоносов. Уговорить старого учёного, хорошо в прошлом зарекомендовавшего себя в России, Михаил Васильевич смог благодаря Карпову, который очень быстро стал любимым учеником швейцарца. А вот для того, чтобы разрешение на переезд дал покровитель Эйлера – Фридрих II, в уговорах пришлось активно поучаствовать маме, да и мне после обсуждения с Екатериной пришлось начать переписку с королём Пруссии, которая имела длительное продолжение.

И вообще, дядюшка Фридрих, как я его называл в переписке, во мне души не чаял, видя во мне своего почитателя и верного преемника Петра III. Как мама смеялась, читая наши письма, которые я ей обязательно показывал, а, зачастую и, сочиняя вместе со мной текст этих самых посланий, чтобы подольститься к старому лису.

Миниха я сам попросил назначить мне в преподаватели, ибо все мои учителя с уважением относились как к его полководческим талантам, так и инженерному искусству. Мне хотелось понять мысли этого одного из самых великих наших военачальников. Я много слышал рассуждения, что Миних-то в Семилетней войне добился бы значительно больших успехов. Да и его инженерные проекты, которыми он бомбардировал и меня и маму внушали уважение и желание разобраться в деталях.

С Тепловым же вышла особая история. Он, безусловно, был одним из лучших администраторов в стране, причём происхождения самого подлого[10] – из истопников[11], хотя слухи называли его сыном самого́ Феофана Прокоповича[12]. Карьеру Теплов точно сделал на протекции Прокоповича и верной службе Кириллу Разумовскому.

Теплов активно участвовал в заговоре Екатерины, написал манифест об отречении Петра III и нашем с мамой вступлении на престол. Умнейший дядька действительно: потрясающе разносторонний человек, и учёный, и художник, и композитор, но при этом он был невероятным интриганом, за которым требовался глаз да глаз. Он без контроля мог учудить всё что угодно – хоть тайное общество, хоть клуб самоубийц.

Так вот, принёс он моей маме проект нового указа о ликвидации гетманства на Украине. Интереснейший проект, да и полезный для государства – слов нет. Существование фактически отдельного княжества на Украине закладывало мину замедленного действия под сами устои России.

Мне эта идея нравилась, но вот поддержать такой проект в открытую, означало обидеть Разумовских, ибо Кирилл Григорьевич собственно этим гетманом и был. А так поступить с людьми, которые были моей опорой и спасителями я не мог, да и Екатерине такое в голову не приходило. Пришлось мне убедить маму разыграть интригу. Теплов и Панин, которые и так об этом мечтали, а здесь я их ещё и немножечко подтолкнул, выступили в роли тех, кто формально принудил маму принять этот указ. А потом Теплов был удалён от дел государственных и отправлен ко мне.

Алексею Григорьевичу я врать не стал – заранее рассказал всё как есть, попросил не сердиться и брату не рассказывать. Тот всё выслушал и на удивление полностью со мной согласился, признав существующее положение не подходящим для государственного управления. Гетманство упразднили, организовав генерал-губернаторство Малороссийское, Кирилла же Григорьевича формально пока оставили там генерал-губернатором.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Братья Панины сидели за обедом в доме Никиты Ивановича. Стол был обставлен так богато, что, казалось, упади сейчас на него даже жемчужина, у неё не было бы шансов не оказаться в блюде с едой или графине с вином. По всему было видно, что братья, особенно старший, чей дом и послужил местом встречи, были истинными сибаритами – большими ценителями вкусной еды и напитков.

Пётр, обкусывая жареную перепёлку, не совсем внятно спросил:

- Братец, а насколько ты уверен, что наследник под твоим контролем?

- Полностью, Петенька! Полностью! Я ему словно отец родной! – со смехом ответил ему Никита, в свою очередь, отхлёбывая из бокала. – Неплохо! Отведай вот этого вина́! Третьего дня привезли мне из Неаполя – очень неплохое белое!

- Всенепременнейше, Никитушка! – Пётр потянулся к графину, налил себе, отхлебнул и довольно кивнул брату. – Но всё-таки, очень опасно быть так уверенным…

-Петенька! – прервал брата Никита и положил себе на тарелку кусочек сложного рыбного тельного. – Что ты так переживаешь! Я тебе говорю, что он верит мне безоговорочно! Он признаёт мой гений и советуется со мной по любому поводу! Он всегда отстаивает именно моё мнение! Ммм! Повар сегодня сотворил просто чудо! Отведай, братец! Он приготовил тельное из щуки и судака в тесте – нежнейшее блюдо, а соуса! Это что-то! – Пётр тоже положил себе на тарелку кусочек и братья некоторое время наслаждались пищей и вином. Потом Никита продолжил:

- Он сейчас уговорил императрицу принять мой проект об уничтожении Гетманства, в противовес мнению Разумовских, что опекают его с раннего детства! Причём виновным в этом выставили Теплова, а не меня. Всё сделано именно так, как я указал!

Если бы не Екатерина, именно я был бы подлинным главой Империи! Но она слишком недоверчива, да ещё вокруг неё вьются эти Воронцовы, Орловы, Разумовские. Она прислушивается к ним, и моё мнение зачастую теряется. Эх! Вот бы Павел поскорее стал императором! – и опасливо перекрестился на икону, стоявшую на секретере.

- М-да… Тогда да, поскорее бы!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Теплов был обижен на Екатерину, ибо считал, да и справедливо, себя в этом вопросе полностью правым. К тому же он этим документом фактически предавал своего покровителя – Разумовского. Но мы с мамой оценили его верность государству – он инициировал изменение порядка, который устраивал его лично, но вредил общему делу. Так что, обстоятельства его отставки ему разъяснила с глазу на глаз мама, и Теплов к обучению моему приступил со всей энергией.

Но здесь выявились его крайне сложные отношения с Ломоносовым, которому он много крови попил, курируя финансы Академии наук, да и с Левшиным, который весьма плохо относился к нему, как к ярому стороннику Феофана Прокоповича – врага староверов, и крайне безнравственной персоне, такой образ жизни пропагандирующей.

Пришлось успокаивать страсти и убеждать не ссориться. Однако притирка его заняла время и, наверное, вообще не состоялась бы без Миниха и Эйлера. Они дополнили коллектив моих учителей и встряхнули его. Миних оказался громогласным, очень образованным и прямым, как палка, человеком, притом настолько обаятельным и харизматичным, что скоро его громкий голос стал привычным во дворце. Эйлер же был гением, который своими умениями учить просто поражал.

Кстати, после переезда Эйлера, удалось уговорить вернуться в Россию и Даниила Бернулли[13]. В результате именно Санкт-Петербург вскоре стал признанным центром математики в мире, из авторитетов у нас не находился только Д`Аламбер, но тот был истинным патриотом Франции и ни в какую не хотел соглашаться на переезд. Но всё-таки он переписывался с Россией больше, чем со всем остальным миром.

Между тем у меня начало хватать времени, а главное – влияния, на решение и сложных вопросов, которые давно требовали вмешательства. У меня с самого моего появления в этом мире образовалась навязчивая идея относительно продовольственной безопасности державы. Голод в стране был регулярным гостем, неурожайные года в различных губерниях случались постоянно, и только неимоверными усилиями правительства удавалось не допустить массовой гибели населения.

Однако до сей поры все инициативы центральных и местных властей были направлены на формирование системы складов – магазейнов, в которых собирались хранить стратегические запасы продовольствия на случай неурожаев и военных действий. Причём достаточных ресурсов для этого никогда не выделялось – всегда были другие трудности, требующие приоритетного финансирования и внимания, и сейчас средств на эти цели явно не было. Но вот я мыслил, что был и другой метод борьбы с неурожаями.

Для меня большим огорчением было отсутствие даже в царском меню таких любимых мною в будущем продуктов как картофель, помидоры и рис. Вначале я боялся показать своё знание об этих продуктах. Ну как мне объяснить, что хочу помидоров, если их даже в Европе в пищу не употребляли.

И только постепенно я добился того, что в моём, а потом и в мамином меню появились картошка и рис. По старой памяти я требовал от поваров готовить из этих продуктов различные блюда, значительно разнообразя питание двора. Однако стало понятно, что эти растения у нас не выращивают. Если в случае с рисом Россия пока не обладала территориями, где он мог бы произрастать – я помнил, что рис у нас в будущем рос в Краснодарском крае и Приморье, но эти регионы ещё были заграницей. Но картошка-то точно – второй хлеб.

Отсутствие картофеля в рационе крестьян было явной проблемой. Причины этого, конечно, в основном крайний консерватизм человеческий. Но проведя небольшое исследование, я обнаружил, что об агрономии вообще, здесь тоже крайне мало информации. Так что, даже императоры российские начиная с Петра Великого, пытавшиеся сломать нездоровый консерватизм, не имели чёткого понимания, как культивировать эту необычную культуру.

А помидоры, а перец, а кукуруза, а подсолнечник? Да ещё сотни растений, которые были бы, безусловно, полезны, и составили в дальнейшем бо́льшую часть рациона жителей России? Используй мы их в хозяйстве – меньше был бы голод и был бы прирост населения, а значит и налоговых поступлений.

Более того, при таком традиционном подходе к сельскому хозяйству, и отсутствии научного взгляда на технологию земледелия и животноводства, мы недополучаем огромную часть урожая даже в привычных культурах. У нас в стране ещё почти повсеместно двуполье, то есть год поле используем, а на следующий год оно под пар идёт – отдыхает. Так этот порядок земледелия ещё же с античности используют. Только в самых ра́звитых регионах – трёхполье, то есть это поле на третий год под озимые идёт. В Европе-то даже трёхполье уже считают архаичным, а мы здесь и его внедрить не можем. Непорядок!

Толком я в этом не разбирался. Начал трясти всех подряд, кто у нас лучшие агрономы? Кто изучает этот вопрос? Мне приводили людей, но они были не растениеводы – среди них нашёлся неплохой повар-неаполитанец, придумывавший новые блюда из новых продуктов. Я его, конечно, взял ко двору и вскоре, не прошло и трёх лет – помидор культура капризная, местами даже ядовитая, фирменным русским салатом стало кушанье из огурцов и помидоров.

Но это были не агрономы! И вот, наконец, Ломоносов привёл ко мне своего знакомого по переписке, некого Андрея Болотова[14]. Он был офицером и вышел в отставку, чтобы посвятить себя именно сельскому хозяйству. Человек крайне интересный и слегка не в своём уме. Но его повернутость была именно на сельском и домашнем хозяйстве.

Так что я, поговорив с ним несколько часов, предложил ему стать моим личным агрономом и выращивать в императорских поместьях овощи и фрукты для моего стола. А Болотов попробовал отказаться – дескать, цель свою он видит во внедрении картофеля и передовых технологий в сельском хозяйстве по всей России, а здесь только для моего стола…

- Видите ли, Андрей Тимофеевич, наше общество нисколько не готово к внедрению новых технологий в земледелии и животноводстве…

- Ну, как же Ваше Высочество! Императрица может издать Указ и приказать крестьянам делать так, как правильно, а не как они привыкли!

- Эх, Андрей Тимофеевич! Что Вы говорите? Указ, чтобы его выполнило всё общество, необходимо издавать только такой, который общество уже готово исполнить! Те указы, которые исполнять не хотят все, принудить выполнить почти нельзя. Вернее сказать, что деньги, которые будут потрачены на его исполнения, превысят доход от его внедрения.

- Силою можно принудить…

- Можно! Только это будет война с народом своим, причём в такой битве мы можем и проиграть. Но в любом случае государство понесёт неисчислимые потери! Люди будут гибнуть от штыков солдат, и от голода – от собственного упрямства и неумения, и упрямства солдат, которые не будут понимать, что и как они делают! Только медленно понуждая и уговорами и, если угодно, немного силой!

- Что Вы от меня хотите, Ваше Высочество? – смирившись, произнёс Болотов.

- Андрей Тимофеевич! Я хочу, чтобы Вы разрабатывали способы и методы земледелия, а потом и животноводства, которые будут приносить нам хороший результат. И Ваша задача не только придумать эти методы, но и описать их так, чтобы любой малограмотный и упрямый крестьянин или даже не очень умный и заносчивый помещик мог понять, что от него требуется.

Этот разговор пришлось вести не один раз – больно упрям был Болотов, но талантлив чертовски.

[1] Жан Лерон Д’Аламбер (1717–1783) – французский учёный-энциклопедист, философ, математик и механик.

[2] Иван VI (Иоанн Антонович) (1740–1764) – российский император из Брауншвейгской ветви династии Романовых. Правнук Ивана V. Формально царствовал первый год своей жизни при регентстве сначала Бирона, а затем собственной матери Анны Леопольдовны. Император-младенец был свергнут Елизаветой Петровной, провёл почти всю жизнь в одиночном заключении.

[3] Фёдор Алексеевич Хитрово (1740–1774) – русский офицер и придворный из рода Хитрово, один из сподвижников Екатерины II во время дворцового переворота 1762 года.

[4] Леонард Эйлер (1707–1783) – швейцарский, немецкий и российский математик и механик, внёсший фундаментальный вклад в развитие этих наук, а также физики, астрономии и ряда прикладных дисциплин. Один из крупнейших математиков XVIII века и всей истории науки.

[5] Предубеждение, ненависть или боязнь всего германского (немецкого), а также негативное отношение к людям немецкого происхождения.

[6] Фёдор Иванович Миллер (1705–1783) – русско-немецкий историограф, естествоиспытатель и путешественник. Действительный член Императорской Академии наук и художеств. Один из руководителей Второй Камчатской экспедиции, основатель Московского главного архива. Один из отцов-основателей российской истории как науки. Основоположник т. н. Норманской теории – скандинавского происхождения Рюрика и Рюриковичей. Ломоносов был горячим противником данной теории и вообще исторических исследований Миллера.

[7] Иван Данилович Шумахер (1690–1761) – деятель русской науки немецкого происхождения, секретарь Академии наук. Один из устроителей российской науки, первый русский профессиональный библиотекарь. Жёсткий администратор, находившийся в постоянном конфликте с большинством учёных России.

[8] Рюрик (ум. ~ 879) – легендарный первый новгородский князь и родоначальник русской княжеской, ставшей впоследствии царской, династии Рюриковичей.

[9] Григорий Николаевич Теплов (1717–1779) – русский философ-энциклопедист, писатель, поэт, переводчик, композитор, живописец и государственный деятель. Противник Петра III, ближайший сподвижник Екатерины Великой, близкий друг и наставник графа Кирилла Разумовского, глава гетманской канцелярии в Малороссии с 1741 года, фактический руководитель Императорской Академии наук и художеств с 1746 по 1762 год. Создатель устава Московского университета.

[10] Простого (уст.).

[11] Человек, который занимается топкой печей.

[12] Архиепископ Феофан (Прокопович) (1681–1736) русский политический и духовный деятель, богослов, писатель, поэт, математик, философ, переводчик, публицист, универсальный учёный. Один из основателей и руководителей Синода Православной Российской церкви; проповедник, сподвижник Петра I.

[13] Даниил Бернулли (1700–1782) швейцарский физик, механик и математик, один из создателей кинетической теории газов, гидродинамики и математической физики.

[14] Андрей Тимофеевич Болотов (1738–1833) — русский писатель, мемуарист, философ-моралист, учёный, ботаник и лесовод, один из основателей агрономии и помологии в России. Внёс большой вклад в признание в России помидоров и картофеля сельскохозяйственными культурами.