Базовый уровень 2.0 (версия 2026)

Глава 0. 2П4С

— Ну что, мужики. Спасибо за пол. Сделали хорошо, на совесть — спасибо. Пусть стоит долго, не скрипит, не рассыхается. И главное — чтобы мне через месяц не пришло в голову заставить вас что-нибудь здесь переделывать.

— Вот это правильно, — одобрил бригадир Арвид Яныч. — Слова эти вы, Петр Юрьевич, только не забудьте.

За столом вежливо похихикали и с энтузиазмом выпили.

Я закинул в рот заранее приготовленный бутерброд с колбасой и наконец сел.

Вообще-то застолье посреди будущего института выглядело дико. Огромный зал второго этажа оставался совершенно пустым: голые, избитые тяжелой жизнью стены, начерно побеленный потолок, длинный ряд одинаковых окон. А под ногами, как единственное исключение из общей разрухи, — новый, ровный, еще матовый после циклевки дощатый пол. От стены до стены.

Ровно посередине всего этого «великолепия» стояли наспех сколоченные козлы, а на них — щит из досок. Ну и, конечно, лавки.

Ни за что не перепутаешь — за столом плотники.

Полтора месяца назад здесь лежали только штабеля досок. Мне с привлеченными на помощь Анатолием и Федором пришлось перебрать их буквально поштучно, безжалостно отбраковывая сучковатые и растрескавшиеся экземпляры. А потом — принуждать измерителем влажности ЭВА-2 плотников к «досушке» материала нехитрым набором — куском обмотанной нихромом асбестоцементной трубы, ревущим электровентилятором и куском брезента, призванным хоть как-то снизить потери тепла на обогрев самой передовой в мире советской атмосферы.

Как я, владелец небольшой айтишной компании из 2010 года, оказался на стройке 1966-го? Теперь уже и не важно… Главное, прошлый год прошел на редкость насыщенно. «Познакомился» — если это можно так сказать — с первыми лицами страны, женился на шикарной девушке и вот — стал директором НИИ «Интел» в подмосковном М-Граде.

Кто же знал, что вместо денег на аренду приличного офиса здесь выдают стены? Буквально — старые, совершенно неприспособленные к работе помещения. А дальше — портфель, большая круглая печать и крутись как хочешь.

Вот я и кручусь.

— Петр Юрьевич, я все-таки одного не понимаю, — вернул меня в настоящее Яныч под дружное звяканье вилок. — Пол этот вы зачем вперед всего остального погнали? Стены ставить еще надо, электрику тянуть, потолок ваш неизвестный делать. Рабочие тут еще месяцами ходить будут.

— Так застелю, — я кивнул в дальний угол, где стояли здоровенные рулоны оберточной бумаги. — А как закончим — маляров кликну, еще раз пройдемся машиной и все под лак.

Бригадир поморщился. Он категорически не одобрял лак, который не скрывал сучки и прочие дефекты дерева. Но прозрачное покрытие я все-таки протащил в проект, после чего часть уже завезенных досок пришлось менять. СМУ-4 мои закидоны переносило философски — оно строило хрущевки в М-Граде стахановскими темпами, а там доски поштучно никто не перебирал: лишь бы без сквозных дыр. Да и на те смотрели как на дело вполне житейское.

— Так ведь штукатурка, раствор, затирка — промокнет же все, — продолжил, уже, наверное, в сто первый раз вразумляя туповатого директора, Яныч. — Бумага ваша промокнет вся, разводы пойдут… Хорошо, коли не вспучит. Красить потом все равно придется.

Я потянулся за селедкой.

— Не будет никаких штукатуров, — перебил Ренат, мой новый зам по хозчасти, сидевший сейчас рядом с Федором. — Лейла уже все разрисовала в проекте.

Все же есть в больших советских конторах своя прелесть. Они на удивление необидчивы. Сманил я у них лучшего бригадира сантехников к себе, а они даже не почесались. Оформили переводом в лучшем виде, чтобы человек ни стаж не потерял, ни положенные выплаты. Еще и всех благ пожелали на новом месте.

— Целую профессию с объекта выгнали, — пошутил кто-то из плотников. Остальные ответили смешками.

— Все вы наоборот делаете, — подтвердил другой. — Сперва грязную работу заканчивают, потом за чистую берутся…

Никто тут даже близко не верил в мои идеи. Поначалу пытались убедить, что надо бы сперва загнать в корпус десяток девчат с кельмами и терками, и только потом о полах думать. Потом сдались — и просто ждали, когда «жизнь сама таких накажет строго…», а то, чего до директора не удалось донести словами, объяснят переделки, сорванные сроки и прочие радости.

— Зато лаги есть, — неожиданно поддержал меня один из плотников постарше. — Хоть пол не ломать каждый раз…

Как я забыл! Одна моя идея все-таки нашла понимание. А именно — заложить лаги под будущие перегородки заранее, исходя из того, что если стена когда-нибудь и появится, то пройдет ровно между окнами. Но тоже…

— Про лаги эти все равно забудут, а проект потеряют, — небрежно отмахнулся Яныч. — Ну что, еще по одной?

Выпили уже без речей, почти по-деловому. Несколько секунд за столом слышались только звон рюмок, хруст соленых огурцов да довольное сопение. Я занялся картошкой — горячей, рассыпчатой, с укропом. Разговор на минуту сам собой стих: после второй рюмки еда внезапно стала куда важнее любых споров о правильном порядке строительных работ.

Надо признать: вопрос перегородок выпил у меня немало крови. Разрисовывать помещения заранее, как тут принято, я не хотел. Тем более, это прямо противоречило концепции единого пространства над потолком. Ну и конечно, искал, как обойти пресловутые «мокрые процессы», — и вот совсем недавно решение нашлось.

Есть в замечательной стране победившего пролетариата не менее замечательный Даниловский алебастровый завод. Делают там, кроме прочего, гипсоволокнистые плиты: метр двадцать шириной, сорок пять миллиметров толщиной и, чтобы уж совсем не мелочиться, три метра высотой. Гигантомания на марше. Причем достаточно прочные — можно гвозди вбивать. Так и пишут в справочнике — для перегородок. Даже штукатурить не надо — только шпаклевать.

Может быть, когда-то, в благолепных замыслах, оно так и было. То, что увидел я, выглядело куда менее вдохновляюще. Плиты, конечно, прессовали, но особой точностью производство не блистало: края завалены, толщина гуляет от сорока до пятидесяти миллиметров, поверхность — как Луна после метеоритного дождя. Где-то поры, где-то раковины, где-то сетка отпечаталась так, будто ее специально оставляли для красоты. По части чистовой отделки — никакого выигрыша против обычных гипсовых блоков, которыми СМУ-4 ставило перегородки в своих любимых хрущевках.

Отдельная песня — размер. И соответствующий ему вес хорошо за сотню килограммов. То есть без крана можно, но скорее в теории.

Я потыкался туда-сюда в поисках чего-то более вменяемого. Нашел отличные асбестоцементные плиты, уже покрашенные, — из таких все в тех же хрущевках собирали туалеты. Но обрадоваться не успел — вспомнил про асбест, рак и прочие ужасы из родного двадцать первого века. Насколько все это страшно на самом деле, вспоминать не стал. Решил, что оно того не стоит.

А больше вариантов как-то и не осталось.

Перечитал описание гипсоволокна и остановился на сакральном: легко пилится. Федосей Абрамович Даниловский алебастровый отлично знал — местный, московский, да и никаким дефицитом материал не был: продукция старая, серийная, особого ажиотажа вокруг нее не наблюдалось. Поэтому вся задача свелась к одной фразе: «Для начала машину». Через несколько дней плиты уже разгружали у нас во дворе.

А дальше… мы с Анатолием взяли пару ножовок и раскроили одну стокилограммовую дуру в человеческий формат — квадраты шестьсот на шестьсот. Утащили несколько штук в тепло, в сданный на нужды СМУ гаражный бокс, и принялись экспериментировать.

Материал мне понравился сразу. Не хрупкий гипс в привычном смысле — а наоборот, вязкий, кромку держит, пилится легко, а главное — строгается почти как дерево. Только ножи электрорубанка тупятся заметно веселее да пыли — уйма. Одну сторону вывели в плоскость, прошлифовали крупной шкуркой, пропитали разбавленным Бустилатом и после высыхания покрасили.

Вторую плитку, чуть подумав, строгать не стали — а наоборот, как и писалось в инструкции, отшпаклевали. Оказалось, это раз в десять быстрее и без всякой пыли. Потом опять грунтовка, краска… Сравнили — на глаз никакой разницы.

На верхней и нижней кромках выбрали продольные пазы, причем верхний сделали заметно глубже нижнего. Слесарь из обрезков железа на скорую руку сварил рамку и прихватил к ней два горизонтальных уголка полками навстречу друг другу. Поставили плитку. Верхний уголок вошел в глубокий паз, плитку приподняли, завели нижний и опустили. Она встала на нижний уголок и сама себя заперла. Все ровно как со стеклами в старом книжном шкафу.

Мы посмотрели, подергали для порядка и пошли за Лейлой. Теперь требовалась не гаражная поделка — а уже красивая сборная конструкция. Секции от пола до потолка, которые можно поставить как перегородку, а потом с обеих сторон буквально обвесить подобными квадратами.

В общем, в этой части ремонта вопрос я для себя считал закрытым.

Великое строительное уравнение 2П4С — пол, потолок и четыре стены — постепенно сходилось. Одно П уже лежало под ногами. Четыре С мы победили — пусть пока только в чертеже и макете. Оставалось второе П.

Вернулся от мыслей к столу как раз вовремя — Яныч уже разливал следующую.

Я перехватил инициативу:

— Давайте за профессионалов. За людей, которые умеют делать, а не объяснять, почему сделать нельзя.

Засмеялись, выпили.

— И последнее, пока не забыл. Акт я подписал без замечаний. Мезенцеву бумагу на премию вашей бригаде уже отдал. Это отдельно.

— Вот теперь совсем хороший тост, — одобрил Яныч.

— Вот теперь я хороший директор, — согласился я и поднялся. — А дальше без меня. Потолок еще не побежден.

Сзади немедленно звякнули рюмки. Кажется, мой уход коллектив воспринял с не меньшим энтузиазмом, чем премию.

В тот день потолок я побеждать не стал. Сил на великие свершения уже не осталось, да и три рюмки водки в рабочее время как-то удивительно быстро примиряют человека с мыслью, что о некоторых проблемах лучше подумать завтра.

А утром меня уже ждал Федосеич.

— Нашел я ваши плитки.

— Какие плитки?

Он посмотрел на меня с легким укором. За последние недели Федосеич искал для меня столько всего, что я уже начал забывать собственные заказы.

— Потолочные. Акустические. Вы же сами просили.

— Неужели вы нашли?! Поверить не могу!

И правда, внутренне я уже готовился пилить или отливать что-то из гипса, а потом — добавлять сверху зашитую в стеклоткань минвату. Иначе тонкая жесткая плитка превратит весь потолок в резонатор. А толстая — превратит крепеж в чугунный мост.

— В Красногорске, Павшинский комбинат. Я поговорил — говорят, приезжайте, смотрите.

— То, что надо?

— Откуда я знаю, что вам надо? — резонно возразил Федосеич. — Белые. На потолок. Звук глушат. Все, как вы заказывали.

Спорить было трудно, да и незачем.

— Едем. Немедленно едем, — подхватился я.

Павшинский комбинат встретил нас ровно так, как и положено приличному советскому предприятию: забором, проходной, трубами и весьма убедительным сочетанием снега и грязи.

Дежурная тут же куда-то позвонила, минут через пятнадцать в проходную вошел молодой инженер, представился, пожал нам руки и повел через двор в контору. Где-то там лежало мое второе П. И очень хотелось надеяться, что хотя бы его не придется пилить ножовкой. Мозоль на ладони все еще побаливала.

— Вам именно акустические? — поинтересовался инженер по дороге.

— Именно, — я с трудом погасил нотки нетерпения в голосе. — И желательно потолочные.

— Тогда сначала опытные образцы покажу[1]. Если подойдут — в цех сходим.

Такой порядок меня вполне устраивал.

Образцы обнаружились в лаборатории. Несколько белых квадратов лежали стопкой прямо на столе. Я взял верхний — и настроение немедленно улучшилось.

Легкий. Не гипс. Не картон. На ощупь… да чего там — Армстронг. Настоящий Армстронг. Белая шероховатая поверхность, миллиметров двадцать толщиной, разве что малость потяжелее. Чуть другая фактура, иной набрызг краски, но даже не поймешь сразу, лучше или хуже будущего офисного мегахита. И вот объясните мне, как Союз умудрились все это потерять, чтобы потом с восторгом покупать то же самое под американским названием[2]?

— Минеральная вата, — пояснил инженер. — Гранулированная. Связующее крахмальное, с каолином.

Я подбросил плитку на ладони. Ну Амстронг и есть!

— Не горит?

— Трудносгораемая. Испытывали.

Ура! По местному ПУЭ проходит. Значит, лотки с проводкой можно убирать наверх без нормативной возни. Чудеса, просто чудеса. Может, у них и подвесной потолок уже разработан? А я, как дурак, велосипед изобретаю?

— А как вы ее использовать предлагаете?

— Так просто приклеить, — инженер даже удивился вопросу. — Мастикой, например КН-2. Прямо к потолку или на деревянный каркас [3].

Мда. Но попытаться определенно стоило. Остался, в сущности, последний квест.

— А размер шестьсот на шестьсот сможете?

— М-м-м… — замялся тот. — Сделать, наверное, можно. А зачем такая большая? Мы пробовали полуметровые, как наши гипсовые акустические плиты, — но клеить очень неудобно.

Ну да, клеить-то конечно… Впрочем, главное он сказал — размер не догма. А разговаривать с ним о конкретной поставке, скорее всего, бессмысленно. Завод приличный, у них поди и отдел сбыта имеется. Но сперва неплохо бы посмотреть, как они вообще все это делают. Одно дело — вертеть в руках готовую плитку, другое — понимать, откуда она берется.

— А производство покажете?

— Почему нет? Нам как раз туда.

До опытного участка, однако, оказалось еще идти и идти. Мы вышли из конторы, пересекли железнодорожную ветку и нырнули в первый из огромных цехов. Внутри грохотало так, что разговаривать приходилось почти криком. Над головой тянулись трубы и воздуховоды, внизу между колоннами ползли транспортеры, мелькали тележки, а все вокруг — пол, станки, даже рабочие в серых спецовках — казалось слегка припудренным белым.

— Это гипс, — инженер поймал мой взгляд. — Основное наше производство. Завод вообще под сухую гипсовую штукатурку строили.

Название звучало загадочно до следующего пролета. Там из здоровенных рулонов разматывались две сероватые картонные ленты, между которыми непрерывно рождалась широкая белая полоса.

Да неужели гипсокартон? Правда, слово пока лучше оставить при себе.

— Гипсовая масса между картоном, режем и в сушку, — продолжал экскурсовод. — Этого больше всего выпускаем. Москва берет сколько дадим.

Линия уходила вдаль почти через весь корпус. За ней начиналось что-то еще более шумное, с формами, штабелями белесых плит и рабочими, которые двигались вокруг них словно муравьи.

— Гипсолитовые, — махнул рукой инженер. — А в следующем пролете цементно-гипсовые.

Он рассказывал об этом совершенно буднично, а я все сильнее чувствовал себя человеком, который пришел в булочную попросить испечь нестандартную булочку и неожиданно обнаружил хлебозавод.

Следующий цех был заметно новее и чище.

— А это акустика. В прошлом году начали.

На стеллажах стояли квадратные гипсовые плиты, густо утыканные ровными рядами отверстий. Те самые, о которых инженер только что говорил. Вот, значит, откуда взялись его полуметровые эксперименты.

Я остановился у штабеля и попробовал поднять верхнюю плиту. Тяжелая. Совсем другая философия: прочный гипс, отверстия, сзади толстый звукопоглощающий слой, какой-то войлок, но явно не шерстяной — и все это надо намертво закрепить над головой.

До будущего «Акмиграна» оставалось еще метров двести и одна железная дверь.

За ней масштаб внезапно закончился. Опытный участок занимал сравнительно небольшой пристрой. Никакой красивой поточной линии — мешалки, столы, какие-то самодельные приспособления, стеллажи с образцами, весы, несколько сушильных шкафов. На одном столе лежали светло-серые рыхлые заготовки, на другом — уже знакомые мне белые квадраты.

— Вот здесь с минеральной ватой и мучаемся, — инженер явно сразу почувствовал себя дома. — Ее сначала гранулируем, отдельно готовим связующее — крахмал, каолин, добавки. Потом смешиваем, формуем, сушим. После — обрабатываем поверхность и красим.

То есть никакого чуда. Обычная технология, которую просто еще не успели довести до большого конвейера. Я посмотрел на плитку в его руках, потом на формы, сушилки и лежащие вдоль стены образцы.

Подошел, покрутил один, второй, третий… тоньше, толще, легче, тяжелее, плотнее… остановился на той, что по ощущениям максимально походила на Амстронг.

— А такую можете?

Инженер глянул на номер.

— Можем, но здесь связующего маловато. Расслаивается. Тоньше пробовали — все равно по мастике слой вырывает.

Я поковырял ногтем, попытался взлохматить край. Да, мягче. Так и Амстронг та еще бяка. Мне-то не клеить! И заменить если что — пустяк.

— Запишите, пожалуйста, мне номер, — попросил я. — Мне надо именно таких, тысяч десять. Можно не сразу — по две тысячи в месяц. Это вообще реально?

Инженер помялся:

— Мы, наверное, сможем. Если руководство разрешит.

— Уговорим, — в первый раз за все время вмешался Федосеевич. — Это для выполнения задания союзного Госкомитета. Если потребуется, письмо за подписью председателя сделаем.

Вот и прекрасно. Наконец-то рядом имелся специально обученный человек, на которого можно свалить работу. Не надо самому искать директора, объяснять, почему опытных плит внезапно понадобилось десять тысяч, торговаться за сроки и придумывать, на какое великое дело советской науки все это пойдет. Везде бы так.

Формула 2П4С наконец сложилась целиком: плитка нашлась, размер сделать смогут, с пожарниками проходит, проводку прятать наверх можно. Решетка нарисована и отдана в металл.

Теперь оставалось только ждать. Недели через три Московский опытный завод торгового оборудования выдаст первые профили и подвесы, если там ничего не напортачат. А дальше начнется уже не изобретательство — обычный монтаж.

Точка сборки, она же базовый уровень, уже совсем близко.

Корпуса, отражатели и рассеиватели светильников под ячейку нового потолка уже сделали, а вся начинка там — самая обычная, серийная. Федор обещал найти пару нормальных электриков. Примем в штат, посадим за стол — пусть спокойно накрутят нужное количество.

Через неделю приедут вентиляторы Ц4-70 из Чехова, с Крюковского завода. Четыре этажных распределительных щита заказаны. Новая сантехника — частью уже ставится, частью — в пути. Где-то делается мебель.

Двери… О, двери-то уже неделю как пришли. Надо кого-то подрядить красить. Или под лак? Хм… Завтра посмотрю.

И хватит ремонта! У меня, в конце концов, институт электроники, а не ремонтно-строительная контора.

___________________________

[1] В 1967 году Павшинский комбинат освоил промышленный выпуск «Акмиграна». Наличие опытных образцов зимой 1965/66 года — вполне естественное допущение.

[2] Технология никуда не исчезла. «Акмигран» выпускался и для объектов московской Олимпиады: в 1979 году Нижнетуринский завод изготовил для них более 10 тысяч квадратных метров плит. А ВСН 28-95 еще в 1995 году содержала отдельную технологию устройства потолков из «Акмиграна».

[3] К первой половине 1970-х конструкция «Акмиграна» представлял собой инженерный анекдот. К перекрытию подвешивали сварной «черный» каркас из арматуры диаметром до 18 мм или уголка 45×4 мм, а уже к нему — подвески из оцинкованной стальной полосы с регулировкой болтами М6. Далее — алюминиевые направляющие через 300 мм. Плиты 300×300×20 мм заводили пазами на направляющие, сдвигали вдоль них, соединяли поперечными шпонками и подбивали киянкой через бобышку, сплачивая ряд. Лишь к концу 1970-х систему заметно облегчили.

Глава 1. Тысяча мелочей

— Вот гад! — прокричал в ухо Петрович.

Только успел прикрыть глаза, пытаясь подремать минутку по дороге на работу.

— Да что ж он делает-то!

— А-а?! — продрал глаза и увидел, как черная «Победа» впереди вдруг полезла в нашу полосу, дернулась, ее чуть повело — и она резко встала наискось, почти перегородив дорогу.

Рудольф Петрович ударил по тормозам.

«Волгу» — как полуторатонный неуправляемый корабль — понесло юзом прямо в округлый багажник «Победы».

Бум-м!!!

Подушки отсутствовали, ремни безопасности — тоже. Успел порадоваться, что Катя на втором месяце осталась дома, а ведь еще вчера собиралась ехать со мной. Тут меня неожиданно сильно шмякнуло в далеко не мягкую панель, ладно, хоть руки подставить успел. Толстое пальто тоже малость помогло. Рудольф Петрович тихо матерился, но вроде уцелел, пронесло.

Вслед за водителем выбрался на улицу. В сумраке раннего февральского утра повреждения автомобилей показались на диво незначительными. У «Победы» вдавило бампер и чуть перекосило крышку багажника, у нашей «Волги» погнуло передний бампер да помяло решетку. Мелочь, можно не волноваться. Реальные танки, а не машины — мой «RAV»-чик после такого поехал бы только на эвакуаторе.

Особо порадовало — обе машины на ходу. Пешком пилить до «Интела» не придется.

— Ты что сделал, сука? Зенки свои в задницу засунул?

Внешне солидный пассажир «Победы» подступал к Петровичу, воинственно размахивая тяжелым портфелем. Я опешил, ну прямо дежавю из девяносто второго года, когда отец неудачно помял «джип» какого-то братка. И то новый русский разговаривал несколько культурнее, мат был незлым и безадресным, только для согласования слов по родам и падежам.

— Мужик, ты чего? — одернул я пассажира. — Озверел, что ли?

Повреждения смешные. Машины государственные, разбираться с автоинспекцией водителям. Не знаю точно, как тут устроено, но сильно подозреваю — дело кончится символическим выговором или копеечным штрафом. Чего орать-то? Но нет — какая-то особая барская гордость вылезла.

— Сам ты мужик сиволапый! Я секретарь горкома, да я тебя… — и с кулаками ко мне.

Здоровый товарищ, в пальто, на голове добротный каракулевый «пирожок». Не сильно молодой, лет под сорок, судя по одутловатой морде. Подбежал резко, но передо мной осадил — хорошо иметь габариты на голову выше среднего аборигена. Это еще здоровый экземпляр попался, но все равно до метра восьмидесяти не дотянул.

— Кто такой? Где работаешь, идиот? — грозно так, и как главный аргумент: — Партбилет лишний?! Я это мигом поправлю! На коленях ко мне в кабинет поползешь!

— Нет у меня партбилета.

— Что?!

— Беспартийный я. Сочувствую.

«Секретарь горкома, — подумал я. — Надеюсь, власть в М-граде не сменилась». Хотя если бы это был новый первый, ездил бы он на «Волге». А тут… Я посмотрел внимательнее на разъездную горкомовскую «Победу». И правда секретарь, наверно, но не первый и не второй — из обычных, неномерных.

И тут меня понесло.

— Брателло, ты че, в натуре, хочешь «крышей» померяться? — жаргон криминальных боевиков девяностых телевизор все же успел залить мне в уши. — Быстро достал мобилу, набрал пахана!

— Что?! — мужик от удивления отступил на шаг.

— Не, ну ты, в натуре, рамсы попутал! Понты убери. Пахана своего зови — будем крышей меряться. Или стрелку забьем!

Смысл половины слов он явно не понял, но общий тон уловил прекрасно.

— Ты, козел, вообще понимаешь…

Шир-р!

Поставленный у гада удар — видно, не впервые руками махал. Хорошо хоть медленно, только смазал по скуле, а то мог бы и положить. Очень трудно я раскачиваюсь. И о людях думаю хорошо… первое время.

— Хлоп! — засветил ему справа — коротко, без замаха, но от души.

Не сговариваясь, разорвали дистанцию… похоже, давно мужику по морде не прилетало, смотрел на меня ошеломленно, как на зеленого человечка, головой тряс. Хотя я, признаться, тоже отвык от подобных дорожных приключений.

— Ну и порядки у вас в горкоме, — я с хрустом размял шею. — Прямо логово разбойников.

— Скотина! — выругался секретарь. — Изничтожу!

— Ты чьих будешь-то?

Вот тут его зацепило по-настоящему. Покраснел так, что еще чуть-чуть — и пар из ушей.

— Ах ты…

Шагнул ко мне — и вдруг взгляд скользнул в сторону, на «Волгу».

Похоже, только сейчас до него дошло, что неизвестный парень со служебной «Волгой», шофером и полным отсутствием страха перед секретарем горкома может оказаться совсем не тем, кому стоит обещать «изничтожение».

В отдалении уже собирались зеваки. Секретарь их заметил с явным облегчением, как удобный повод закончить разговор, не теряя лица.

— Ладно. Еще разберемся, кто тут чей! — бросил он, погрозил мне кулаком и полез обратно в «Победу». Хлопнул дверкой и свалил.

М-да… ну и нравы у местной партийной элиты. Вот из таких, наверное, в девяностых и вырастали князьки на местах — если вовремя никто не бил по рукам. А лучше — сразу по морде.

Хама я забыл уже через полчаса. Но важный вывод для себя таки сделал: надо зимой ездить на шипованных колесах. Особенно — с Катей.

Сперва я никак не мог понять, почему в холодной стране, где полгода дороги завалены снегом, не пользуются таким простым решением. Ведь нет ничего проще, чем кусочки металла в резине… Если бы. Спецы быстро вернули меня с небес на землю: сделать шип из стали, даже очень приличной, несложно. Да только дорога уже через сотню километров превратит его в никчемную, а то и вредную бляшку.

Твердосплав? Накладки для резцов? Да Федосей Абрамович, едва услышав, что я собираюсь пустить пару сотен штук на покрышки, чуть пальцем у виска не покрутил:

— Не дадут, у нас же станков нет. А дадут, да потом узнают — еще хуже.

Искать замену? Я отлично знал, что и через полвека все шипы будут делать с твердосплавным сердечником. Состав наверняка улучшили, может — что-то удешевили, но основа осталась прежней. И уверен: иные варианты пытались найти не гаражные мастера СМУ-4, а настоящие специалисты-металлурги. Но… не нашли.

Так вывод о шипах и остался всего лишь благим пожеланием.

Бывает. Тем более что скучать над несбывшимися замыслами мне не давали. Александр Николаевич, несмотря на расстояние, после Нового года, как только заработал первый отдел, приноровился снабжать меня вопросами. Причем иногда такими, что полдня ходишь и вспоминаешь — откуда вообще это знаешь.

Впрочем, содержание — это одно. А вот доставка заслуживала отдельного разговора. Кто бы мог подумать, что между советскими учреждениями идет постоянный поток секретной корреспонденции?

Вот и НИИ «Интел» не исключение. К Анатолию, как к начальнику секретной части, почти каждый день заезжал курьер Спецсвязи. Привозил выписки из постановлений, указания по режиму, извещения о допусках, всякие акты приема-передачи и прочий прошнурованный и пронумерованный бумажный треш. Среди которого то и дело попадались скромные конвертики из Госкомитета «директору лично». А внутри — еще один, уже с сургучными печатями и грозными надписями в духе «перед прочтением сжечь». В самом конце бюрократического квеста — смешной рукописный клочок бумаги.

Сегодня, например: «Прошу сообщить все известное о судьбе монумента Родина-мать».

Вот и пригодилась школьная экскурсия, о которой я давным-давно забыл. Нас тогда таскали по Мамаеву кургану часа три, и из всей болтовни гида в голове почему-то остался только меч: первоначальный пришлось менять, потому что на ветру вел себя нехорошо.

Прямо под вопросом написал: «Монумент сохранился до момента ноль. Известная проблема — меч, его пришлось заменить из-за сильных колебаний на ветру».

Следующий вопрос: «Что известно о Ту-144?»

Тут не обойтись без отдельного листа.

«Как пассажирский самолет — тупик. Полетит раньше англо-французского „Конкорда“, потом один разобьется на выставке во Франции, другой — на испытаниях. Пассажиров перевез мизер, списан и фактически забыт.

«Конкорд» проживет дольше, но так и останется дорогим аттракционом для богатых. Летал, кажется, из Парижа в Нью-Йорк. Сверхзвуковой пассажирской авиации не будет. Только дозвук, около восьмисот километров в час, два двигателя, два пилота, очень много пассажиров и дешевый билет».

Третий вопрос оказался самым простым: «Что известно об Останкинской телевизионной башне?»

Сначала хотел написать одно слово: «Стоит». Потом вспомнил горящий экран телевизора в две тысячи нулевом. Добавил: «В 2000 году внутри случится большой пожар — загорятся кабели где-то очень высоко, огонь пойдет по вертикальным трассам. Москва останется без нормального телевещания, будут погибшие. Башня устоит».

Далее пошел в фотолабораторию — зря, что ли, ее делали в секретке? Выбрал «отпускные» фотографии Airbus A320 и отснял с экрана полную пленку. И снаружи, и изнутри: общий вид, салон, крыло, двигатели. Проявил, напечатал и сунул в конверт — вот вам настоящий мегахит будущей гражданской авиации, заполонивший небо всего мира.

Негативы — понятное дело — сразу после печати отправил обратно в ванночку и смыл изображение начисто. Анатолий расписался — порядок есть порядок, пленку-то надо официально списывать.

Что будет товарищ секретарь делать с полученной информацией? Даже знать не желаю. Но меня такая мелкая полезность если и не радует, то здорово успокаивает — глядишь, и дотянет НИИ до стадии, когда начнет приносить реальную пользу. А то шуму много…, а толку — пока только мелкая халтурка для СМУ-4.

Хотя грех жаловаться. Начали двигаться дела и с настоящей электроникой. Авдеев — как ни забавно, все через ту же Спецсвязь — прислал первые два комплекта люминесцентных индикаторов. И заверения: еще две-три недели — будет сорок-пятьдесят «стекляшек». Потом еще — если потребуется. Сразу видно — человек с аппаратным мышлением, понимает пользу отдарков.

Вот тут вопрос с часами к съезду встал ребром: делать или не делать? Причем времени на раздумья не то что мало — его просто нет.

Узких мест… да весь этот проект — сплошное узкое место и авантюра.

Хорошо только с механикой. То самое чудо социалистической конкуренции между часовыми заводами, которое когда-то удивило меня еще в магазине. Ленинградскому ЭЧЛ — тому самому, где выпускали «Свет», — идея понравилась сразу. Еще бы: светящихся цифр нет ни у кого, а полсотни опытных корпусов и переделка механики большой бедой не выглядели. Да и поучаствовать в подарке к съезду приятно — право прилепить сзади собственный шильдик они выторговали еще до обсуждения сроков и сметы.

Электрическую схему мы с Федором худо-бедно нарисовали. А дальше — пустота. Нет даже самого захудалого опытного образца.

С одной стороны, месяц для электроники — куча времени. Нормальный опытный цех разведет, вытравит и распаяет платы быстрее, чем я успею оформить половину необходимых бумажек. Нужен только начальник, который скажет: бросить все и сделать.

С другой… такого начальника нельзя купить доплатой за срочность. Тут не скажешь: «Плачу десять прайсов — сделайте к понедельнику». Просто не поймут. Надо, чтобы ему самому вдруг стало очень надо. Настолько, чтобы он без сожаления отодвинул собственные планы и посадил людей на мои часы.

Значит, нужен не подрядчик. Нужен сообщник.

Пришлось изображать отца Кабани. Закрыть глаза, сунуть руку в ящик и надеяться вытащить что-нибудь подходящее. Не буквально, конечно. Я пошел на склад артефактов искать что-то маленькое, простое и полезное Малину — такое, что он сможет повторить, а не только разглядывать. Если повезет — никуда не денется. Сделает мне платы: людей и возможностей у него навалом. Ну а не найду — значит, опять не повезло.

Выбор пал на примитивный тестер для прозвона витой пары — китайскую коробочку с восемью светодиодами. Раньше я в ее сторону не глядел: почему-то думал, что электроники там и вовсе нет. Открыл — а внутри сразу два чипа, один побольше, другой поменьше.

Ковырнул с кроватки, конечно, тот, что поменьше, — на восемь ног. Сунул в спичечный коробок и отдал Анатолию — отправить в «Пульсар», Малину лично в руки. Отдельно записку: «Если подойдет — будешь должен. Не шутка».

На третий день дежурный позвонил с проходной и сообщил, что ко мне приехал Малин из «Пульсара».

Спустился, провел его наверх. По дороге — как водится — показал свои угодья. Борис скользнул взглядом по электрикам, раскладывающим по лоткам кабели, и не задал ни одного вопроса. Мне даже показалось, что странностей процесса он просто не заметил. А может, и самих электриков не увидел.

Я посетовал на отсутствие кабинета — стол у меня стоял в углу зала, за сколоченной из досок ширмой. Все равно я постоянно торчал в секретке. Борис даже не улыбнулся. Сел, открыл портфель, вытащил папку и рассыпал веером десяток крупных фотографий.

— В этот раз нам исключительно повезло. Причем настолько, что я до сих пор не могу поверить своим глазам.

Он ткнул пальцем в общий вид кристалла.

— Мы сняли характеристики, потом вскрыли корпус. Там двадцать три транзистора, шестнадцать резисторов, два диода. Обычная кремниевая биполярная планарная схема. Никаких материалов, которых у нас нет, ничего запредельного по топологии. Один в один мы ее, конечно, сразу не повторим — наш кристалл получится крупнее. Но технологически сделать можем.

Он передвинул палец на схему.

— А теперь смотри, в чем фокус. Здесь два пороговых каскада, триггер, выходной усилитель и отдельный транзистор, который разряжает внешний конденсатор. Пороги задаются вот этим делителем — одна треть и две трети напряжения питания. Поэтому схема сама отслеживает изменение питания. Подключаешь снаружи конденсатор и пару сопротивлений — получаешь генератор. Чуть меняешь включение — получаешь одновибратор, задержку, формирователь импульса. Еще десяток применений мы уже набросали, и наверняка это не все.

Я с умным видом посмотрел на фотографию.

— То есть полезная штука.

— Она не просто полезная. — Глаза Малина как-то нездорово блеснули. — Она гениальная[1]. Без шуток. Человек, который ее разработал, сумел собрать из обычных деталей универсальный прибор, который, если поставить его в серию, можно смело штамповать миллионами и совать куда угодно — от космической автоматики до бытовой аппаратуры. Ты представляешь, сколько всего она заменяет? Транзисторы, сопротивления, пайки, площадь платы, настройку. А главное — каждый раз не надо заново городить одну и ту же схему. Она сэкономит стране… да черт его знает сколько!

Малин замолчал, снова посмотрел на разложенные листы и уже спокойнее добавил:

— И это еще не все. Пока разбирали кристалл, я насчитал с десяток приемов, которые, признаюсь, открыли мне глаза на многое. Вот смотри. — Он принялся тыкать карандашом в фотографии. — Тут вместо точного номинала держат отношение резисторов. Здесь парные транзисторы ставят рядом, чтобы они одинаково плыли от температуры и технологии. В этом месте плохой боковой PNP используют именно потому, что лучшего там и не требуется. Большое сопротивление ужимают геометрией, мощный выход набирают гребенкой эмиттеров, токи задают зеркалами вместо лишних резисторов…

Тут он оглянулся по сторонам, как будто только сейчас увидел, что его окружает. Я не удержался:

— Вот, обустраиваемся.

Он вдруг уперся взглядом прямо мне в глаза:

— Знаешь, я сам не понял, зачем сорвался сюда. Наверное, хотел убедиться, что чудо мне не привиделось. Посмотреть, что ты тут вообще делаешь. Понять смысл. Скажи, Петр, зачем все это?

Никогда Штирлиц не был так близко к провалу. Хорошо хоть ответ уже есть: этот квест я проходил — с Шелепиным.

— С тобой хорошо — можно железку показать. Ты ее расковыряешь и увидишь, что там придумано. А если показать нечего? Если есть только смутная идея? Кто-то должен ее понять, покрутить с разных сторон и адаптировать под сегодняшний… под наши возможности.

Малин чуть откинулся на стуле, будто примеряя сказанное уже не к этой микросхеме, а к чему-то большему.

— А идеи-то, пожалуй, самое ценное. Даже железка не обязательна.

— Вот, например, ты представляешь, каким будет принтер лет через пять? Думаешь, «Консулы» — это навсегда? — тут уже я даванул на него взглядом. — Берешь ксерокс[2], только вместо картинки с оригинала изображение на барабане рисует лазер. Попробуй из этого сделать эскизный проект, с которым не стыдно прийти к Прохорову[3].

Борис уже открыл рот, но ничего не сказал. С полминуты что-то для себя прикидывал, водя пальцем по краю фотографии, потом нахмурился.

— Тогда другой вопрос. А чьи они? Идеи. Вот эта микросхема, например. Я ведь прекрасно понимаю, что придумал ее не ты. И не я.

— Их нет. Не существует. Я тебе ничего не давал. Ты ничего не видел.

— Тут три кандидатские лежат. И все ничьи. Но ведь это не наука. — В голосе прорезалась неподдельная боль. — Это знание правильного ответа.

Я пожал плечами.

— Кандидатские останутся в пыльных архивах. А настоящий успех — когда такие микросхемы пойдут с фаба миллионами.

Кажется, мои слова задели Бориса куда больше, чем я предполагал. Да и вообще, пора срочно менять тему — разговор и так ушел куда-то не туда.

— Ладно, теперь о долгах. Посиди минуту.

Я сходил в секретку и вернулся с опытным корпусом часов, механизмом, двумя авдеевскими «стекляшками» и папкой со схемой. Все это сгрузил на стол перед Борисом.

— Вот за это ты мне и должен. Нужна плата и устройство считывания: все разработать, плату развести, собрать, отладить и впихнуть сюда. Пятьдесят комплектов, к съезду.

Вот теперь Борис посмотрел на меня без всякой любви.

Я подвинул к нему корпус:

— Ты же не думаешь, что засовывать руку в ящик в Советском Союзе можно просто так?

____________________________

[1] Описанная микросхема — универсальный таймер 555, разработанный Гансом Камензиндом для Signetics в 1971 году. Благодаря простоте и универсальности 555 стал одной из самых массовых интегральных схем в истории — счет выпущенных экземпляров пошел на миллиарды.

[2] Xerox сделал к началу шестидесятых годов копирование массовой офисной технологией. Сам принцип электрофотографии в СССР был известен и развивался независимо; с 1965 года малыми сериями выпускались отечественные аппараты типа РЭМ. Идею заменить оптическое изображение оригинала лазерной записью на фотобарабан Гэри Старкуэзер предложил в Xerox в 1967 году; первый рабочий лазерный принтер появился примерно через пять лет.

[3] А. М. Прохоров — один из основоположников квантовой электроники, лауреат Нобелевской премии по физике 1964 года вместе с Николаем Басовым и Чарльзом Таунсом. На момент действия главы — член-корреспондент АН СССР.

Глава 2. Лыжные радости

— Петр Юрьевич, а почему у нас нет месткома?

Знает бухгалтер, как настроение с утра испортить. Какой-то новый обряд придумала, будто без этих ужимок социализма прожить нельзя.

— А зачем он нужен? — при виде чуть расширившихся глаз Софьи Павловны я быстро добавил. — В смысле: так срочно?

— Так без него нам путевок никогда не выбить в облсовпрофе! Там все крупным организациям раздают, со мной на прошлой неделе даже разговаривать не захотели.

— Это они могут, — задумчиво вставил я на автомате. — И что нужно делать?

— Да у нас уже больше пятнадцати членов профсоюза! Местком уже можно выбирать.

Уважаемая Софья Павловна давно поняла, что директор «1721-го» в реалиях СССР ориентируется, мягко говоря, слабо, но вопросов на этот счет не задавала — явно не обошлось без инструктажа из конторы товарища Семичастного. Не удивилась она и в этот раз моему вопрошающему взгляду, а спокойно продолжила разъяснять суть вопроса:

— Собрание провести. Избрать местком и ревизионную комиссию. А местком уже председателя выберет. Тогда у нас будет своя нормальная первичная организация…

— И в профсоюз придется вступать?

— Зачем? — бухгалтер непритворно удивилась. — Вы уже в нем. Когда оформлялись, заявление подписывали. Иначе с вас взносы бухгалтерия не удерживала бы. А вы что, в случае болезни половину больничных получать хотите? Один процент всего.

— Да я болеть не собираюсь, — попробовал пошутить я.

Но Софья Павловна только укоризненно покачала головой. Оно понятно — я не собираюсь, а Катя? А если ребенок? Или, того паче, второй или третий? Советская кадровая арифметика проста и беспощадна: одна молодая женщина в штатном расписании — это примерно полсотрудника на рабочем месте. То сама заболела, то ребенок, то декрет. Нужен человек каждый день — бери двоих. Хочешь спать спокойно — троих.

Ну а с меня, как с образцовой дойной коровы, снимали за все: двадцать шесть сорок подоходного, четырнадцать сорок за бездетность и два сорок в профсоюз. Итого сорок три двадцать с двухсот сорока — ровно восемнадцать процентов. Прямо как в приличной Европе будущего. А я еще на российский НДФЛ когда-то ворчал.

— Вы не возражаете, если меня председателем выдвинут? — продолжила Софья Павловна.

— Разумеется, — я невольно улыбнулся женщине. — Как раз хотел сказать, что у нас инициатива наказуема.

— Вот и хорошо, я к вечеру списки и повестку подготовлю. Завтра после работы собрание проведем, — бухгалтер явно обрадовалась так просто решившемуся вопросу.

— Так можно и не торопиться, профсоюз не волк…

— Нет-нет, — перебила меня Софья Павловна. — Срочно надо, на следующей неделе в облсовпрофе будут распределять путевки. Я на Анапу заявку уже подала, но без своего месткома нас опять в самый конец списка засунут.

— А-а-а! Все понятно. Ну тогда, конечно, ради этого стоит поспешить.

Интересно, чем поездка по путевке отличается от обычной? Да еще так сильно, что ради этого затеваются мощные многоходовые интриги? И ведь не спросишь прямо, в СССР такие вещи, небось, даже детсадовцы знают.

Продолжение этой истории не заставило долго ждать.

Софья Павловна таки получила на НИИ пару желанных путевок в Анапу, но… на ноябрь. Оказывается, бальнеология и прогулки в пальто вдоль холодного моря тут считались вполне нормальным явлением. Между желающими решили не мудрить — разыгрывали путевки по-советски честно, тянули бумажки. Мы с Катей, впрочем, отказались заранее.

Все, что было раньше, каким-то удивительным образом закончилось еще «до нас».

Зато в дополнение дали целый ворох путевок выходного дня в подмосковный дом отдыха «Заря». Два выходных дня «all inclusive» в лесной глуши за рубль тридцать на морду лица. В программе: свежий воздух, лыжи, коньки и даже бассейн с сауной.

Не скажу, что этот вариант пользовался в коллективе сильной популярностью, но группа из десятка желающих сформировалась быстро. Излишне говорить, что мы с Катей были в их числе. Хотя Катя, может, и предпочла бы Анапу, но меня Черное море в ноябре не интересовало примерно совсем. Да и в августе, что уж греха таить. Зато лыжи… соскучился я по простым развлечениям.

Все время работа. Одна корреспонденция съедала часа по два в день. Несколько десятков писем: сверху требовали планы и отчеты, заводы — согласования, снабженцы объясняли, чего опять нет, строители просили разрешить очередное изменение проекта. На половине стояло «срочно» или «в трехдневный срок».

Имелся и советский аналог спама — бумаги «для сведения». Можно не читать девятнадцать страниц, но на двадцатой обязательно обнаружится: «директору НИИ доложить к пятнице».

Но особо меня убивал советский деловой стиль. Никаких «Hi, dear, проект в аттаче»: на три слова ответа полагалась маленькая повесть из стандартных оборотов, регистрация, перепечатка набело… потом снова читать — а то такого напечатают! И только после этого — подпись.

Утром в субботу десятком сотрудников отправились на электричку. Благо еще осенью начали работать по пятидневной схеме. Повезло, что «Заря» находилась на нашей ветке, всего через пяток станций.

Электричка оказалась не забитой, но и пустой ее назвать было сложно. В тамбурах и у дверей торчали связки лыж, в проходах громоздились рюкзаки и какие-то чудовищные брезентовые чехлы. По широким деревянным лавкам вперемешку сидели суровые тетки с туго набитыми сумками — похоже, уже возвращались после утреннего продуктового набега на столичные магазины — и вполне довольная жизнью молодежь с лыжами, палками, термосами и завернутыми в газету бутербродами.

Мы тоже внесли посильный вклад в общий бардак. Но выглядели наособицу — ни лыж, ни термосов, только худые сумки да рюкзаки с подменными вещами. Дом отдыха — понимать надо. Девушек кое-как рассадили, Катю я пристроил первой. Мужская половина коллектива осталась изображать из себя галантных джентльменов в проходе.

Дом отдыха с влекущим на восток названием «Заря» оказался совершенно новым, кажется, местами еще недостроенным. В моей истории к концу девяностых такие сооружения успели превратиться в унылые, медленно разваливающиеся памятники социализма. К две тысячи десятому большинство из них уже было выкуплено, старые корпуса снесены, и на их месте, за высокими заборами, красовались усадьбы олигархов местного масштаба. Лишь некоторые особенно удачно расположенные турбазы уцелели в бурных волнах капитализма и радовали отдыхающих своими недешевыми услугами.

В шестидесятые все было проще. Никого не расстраивали многоместные номера и соседство с совершенно незнакомыми коллегами. Не напрягал туалет в конце коридора, равно как и ненавязчивость обслуживания — персонал в нашем корпусе попросту отсутствовал.

Житейские мелочи!

Мы побросали вещи, переоделись и отправились в столовую. Есть после дороги уже хотелось всем.

— Здравствуйте, девушки, покормите? — спросил я на раздаче, проталкивая пустой поднос по нержавеющим трубкам. — Мы из НИИ «Интел», путевки только что сдали.

— Валь, Валь! — закричала в глубь кухни розовощекая толстушка, орудовавшая у котла здоровенным деревянным черпаком. — Тут приехали из НИИ, из тыща семьсот двадцать первого!

— Спроси: они на завтраке были?

— Нет! — громко ответил я. — Только приехали.

Но откуда эти-то тетки знали номер нашего почтового ящика?!

— Зин, тогда положи им двойную порцию! — посоветовал неведомый голос.

Без лишних разговоров и формальностей девушка начала шустро накладывать еду так, будто мы действительно пропустили не только завтрак, но и предыдущий ужин. Особого выбора не было: пара гарниров, мясо, борщ, капустный салат с горошком, чай и кофе с молоком.

Но качество еды оказалось непривычно хорошим. Даже советский гуляш — известное прибежище мясных обрезков и ошметков — оказался нежным, а рис — правильно сваренным. Борщ был густой, почти как рагу, а к нему щедро плюхнули сметаны. Короче говоря, за обещанной добавкой никто не пошел — больше желудка не съешь.

Засиживаться не стали, лес манил белым, только вчера выпавшим снегом.

Прокат оказался под стать дому отдыха — все свежее, почти не ободранное, стойки плотно заставлены черными деревянными лыжами с серебристой надписью «Турист». Отдельно висели палки из бамбука с большими синими кольцами, закрепленными внизу коричневыми кожаными ремешками.

Крепления выглядели куда древнее самих лыж. Причем не в плане конструкции, а совершенно буквально. Кто-то где-то нашел старые, изрядно пользованные крепления, починил, где можно, и… приделал к новехоньким «Туристам». Устроено все было просто: носок ботинка зажимала металлическая скоба с брезентовой петлей, пятку удерживал подпружиненный тросик, который затягивался отдельной многопозиционной «собачкой» перед креплением.

— Что это за крепления? — спросил я мужика в прокате, пытаясь закосить под наивного нуба.

— Кандагар[1].

— Их что, в Афганистане придумали?

— Это где вообще?

М-да… Вот и поговорили.

Кандагар, в отличие от креплений будущего, оказался хорош тем, что специальных лыжных ботинок не требовал — годилась любая жесткая обувь. Катины мягкие импортные сапожки, разумеется, не подошли, но она предусмотрительно захватила из дома свои старые ботинки.

С основной группой на «двадцатку» мы с женой не пошли — ей сейчас такие нагрузки были ни к чему. Спокойная прогулка по «пятерке» — самое то. Коллектив быстро растянулся по лыжне, и уже через несколько минут вокруг стало пусто.

Жаль, что тут не имелось широкой дорожки, чтобы не торопясь идти под руку. Хотя в этом обнаружилось свое очарование: на разговоры не тянуло — вроде и вместе, рядом, а все равно каждый оказывался сам по себе.

Да и особо не поговоришь, когда все внимание уходит под ноги. Неспешно вынести лыжу вперед, перенести на нее вес, подтолкнуть себя палками… нет, проехать после этого пару метров не получится — не легкий пластик под ногами, а тяжелое, толстое дерево. И «коньком» не толкнешься — узкая лыжня, вокруг деревья да рыхлый снег. Зато можно смотреть по сторонам!

На первый взгляд — вокруг унылая серая хмарь без малейшего лучика солнца. Но при этом на свежем снегу от яркого света слепило глаза. Такого никогда не увидишь в сером городе, пусть даже маленьком, типа М-града. Стоило на мгновение замереть, и отчетливо проступала мягкая тишина леса.

Не только на широких лапах сосен, даже на тоненьких вениках берез лежали островки мягкого снега. Хотелось, как в детстве, подбежать, пнуть ствол и увернуться от падающего сверху за шиворот мягкого и пушистого водопада. Впрочем, тут это тоже можно было проделать. Лыжня причудливо вилась между деревьями, местами проходя почти вплотную к стволам. Оставалось только выбрать подходящий и хорошенько ткнуть палкой.

— А!!! Петька, сволочь, ты что сделал?!

Обернулся, м-да… попал идеально.

Высоко перекинул лыжи на целину и покорно пополз по ней отряхивать заваленную снегом жену. Главное — успеть заклеить ей рот поцелуем пожарче. Чтобы без всякой халтуры, языком по языку.

Все же имелось какое-то особое очарование в чуть мешковатых спортивных костюмах на девушках. Они казались такими по-плюшевому мягкими, домашними и ласковыми. Особенно если лицо розовело от холода, а кончики волос были в легком куржаке. Да скинуть скорее с рук петли палок, обнять, пусть на лыжах…

— В сторону хоть отойдите! Нашли место!

Вот принесла нелегкая… бабуля лет под семьдесят в пушистом оранжевом самовязаном свитере! Где только она такую фруктовую овчину нашла? Стояла уже в двух шагах, опершись на палки, а за ней собралась целая толпа — человек пятнадцать.

— Я уж пять минут на вас смотрю, охальники! — она добродушно засмеялась, сверкнув редкими зубами.

— Да всего-то снег…

— Видела я, внучок, как снег стряхивают… Эх, молодость! Ладно, целуйтесь.

Бабуля неожиданно резво выпрыгнула на целину и первой затропила обход. Идущие следом пенсионеры вереницей двинулись за ней, некоторые отпускали шутки, впрочем, необидные. Пришлось назло им преодолеть легкое Катино сопротивление и еще раз впиться губами…

Когда наконец оторвались друг от друга, пенсионеры уже скрылись за поворотом. Вокруг снова был только тихий светлый лес.

Вечером был такой же сытный и качественный ужин. Бассейн реально удивил: никак не ожидал, что он будет полноценным двадцатипятиметровым, да еще на восемь дорожек. Я-то рассчитывал на обычную лужу для ленивого плескания, как в большинстве «пятизвездочников» двадцать первого века. А тут еще и трехметровая вышка, под ней — метра четыре глубины.

Впервые за последний год оторвался по полной — плавал, нырял, прыгал с вышки, пока в глазах не потемнело. Под конец еще умудрился завоевать «переходящий жестяной кубок» в соревнованиях на сто метров вольным стилем. Не зря в детстве родители платили деньги за секцию.

Стало понятно, почему никто не парился из-за убогих многоместных номеров. Заснул я ещё до того, как голова коснулась подушки.

На второй день у всех ломило мышцы. Надо почаще выбираться из конторы на природу или хоть стол для настольного тенниса поставить в одной из комнат.

На лыжню никого не тянуло, так что решили не спеша покататься с горок. Оказывается, тут это принято даже на обычных беговых лыжах. Еще вчера смотрел, как забавляются детки. Они нашли небольшую горушку прямо у дома отдыха и — фыр-р-р! — гоняли с нее, яростно отталкиваясь палками, прямо между деревьев.

Но это не наш метод. Говорили, что неподалеку имеется вполне «взрослая» гора и даже нечто почти небывалое — подъемник.

До Альп местной горнолыжке было примерно как М-граду до Куршевеля. Голый склон метров триста-четыреста длиной, сначала почти пологий, зато перед самым низом неожиданно становившийся довольно крутым. Нормального выбега тоже не предусмотрели: перелом — и сразу следующий пригорок.

За неимением ратрака снег готовили древнейшим из возможных способов — ногами. Десятка три человек выстроились цепью поперек склона и медленно полезли вверх «лесенкой», одновременно утаптывая все, до чего могли дотянуться лыжами. Получалось неровно — бугры оставались, ямки тоже, — но коллектив честно старался.

Нас тут же пристроили к общему делу. Демократия полная: любишь кататься — люби и склон топтать. После пары разминочных восхождений народ решил, что достаточно ровно, и запустили подъемник.

Никаких палок, якорей и, тем более, кресел — обычный металлический трос, идущий вдоль склона примерно на метровой высоте. Брать полсотни рублей за подъем — как в две тысячи десятом году — тут еще не наловчились, но одноногий механик в замасленном бушлате делал успешную коммерцию, а именно: продавал «по полтинничку» спецприспособление «бугель». Представлял он собой металлический крючок — как на дверях в старых домах, только согнутый из стального прутка-«шестерки», сантиметров двадцать длиной, — с привязанной полутораметровой веревкой.

Как обычно при социализме, «дерево отдельно». Его предстояло добыть самостоятельно в ближайшем лесу: подобрать подходящий по толщине сук, обломать лишнее и привязать к свободному концу веревки. Получалась этакая деревянная перекладина, на которую следовало усесться верхом, пропустив веревку между ног.

Дальше все было просто. Крючок снизу набрасывался на движущийся трос и слегка разворачивался поперек — его тут же закусывало намертво. Следовал резкий рывок, веревка натягивалась, деревяшка упиралась куда положено, и… о чудо! Свежеиспеченный горнолыжник ехал вверх по склону, амортизируя кочки руками. У вершины приходилось подтянуться поближе к тросу, снять нагрузку с крючка, дернуть его вбок… И все — бугель просто падал на снег.

На горных лыжах я ездил весьма слабо, всего пару сезонов в детстве, пока не открыл для себя сноуборд. Но как можно спускаться с горы на обычных беговых лыжах, не понимал вообще, поэтому только и делал, что смотрел по сторонам.

И было на что… такого разнообразия техник и стилей не практиковалось даже среди самых отмороженных сноубордеров начала нулевых.

Пара лыжников, похоже, из старых туристов, ухитрялась спускаться с уже знакомыми мне креплениями «Кандагар», каким-то совсем древним способом приседая в каждом повороте и далеко выбрасывая наружную лыжу вперед[2]. Что-то похожее я видел только однажды на черной трассе в Ишгле[3], но там мужик вдобавок орудовал вместо палок здоровенным шестом[4]. Выходит, не выпендрежничал — так и положено.

Им с переменным успехом пытались подражать любители горок на обычных беговых дровах. Зрелище получалось душераздирающим, а спасало участников только то, что катались они медленно. Падать тут очень не хотелось: крепление само не отстегнется, лыжа зацепится — и дальше как повезет колену[5]. Даже подумать страшно о такой травме.

Настоящие горные лыжи обнаружились всего у одного человека. Каким ветром занесло в эту деревню парня на импортных «Atomic», история умалчивает. Он выписывал короткие частые змейки, почти не двигая корпусом[6], — и, черт возьми, выходило на удивление прилично.

Сноубордов на горе, разумеется, не оказалось вовсе. Предсказуемо — если такую штуку где-то уже и придумали[7], до Советского Союза она явно не добралась. Да и вряд ли знакомая мне доска хоть немного похожа на ранние прототипы.

Надо бы посмотреть настоящие соревнования профессионалов, или… зачем мне вообще этот замшелый пережиток дореволюционных времен? Кто мне мешает сделать нормальный сноуборд?

Размеры своего «Burton» я знаю едва ли не до сантиметра, общие пропорции — тоже. А дальше — как получится. Главное, тело еще прекрасно помнило, как нормальная доска должна вести себя под ногами. Точно не повторю, но для начала хватит и этого.

Вот только время… Время! С постоянной институтской суетой, с нарастающим, как снежный ком, объемом задач… Да и ремонт еще не закончен: впереди кухня и перепланировка санузлов. Но когда-нибудь, в светлом советском будущем… дойдет дело и до борда. В этом я не сомневался.

После обеда мы опять собрались всей компанией. Девушки на гору благоразумно не полезли и встретили нас отдохнувшими, довольными жизнью и потому особенно красивыми. Я же после утреннего топтания склона и упражнений с бугелем едва шевелился.

В «Заре» явно понимали, как правильным образом прогонять отдыхающих через конвейер интенсивного отдыха. После лыжни, бассейна и утренней горы народ сам созревал до коньков.

На выдаче коньков выяснилась неприятная подробность: кататься я не умел.

— Ну наконец-то! — обрадовалась Катя. — Я уже боялась, что ты вообще все умеешь.

— Рад, что смог успокоить.

— Коньки ему давайте, — распорядилась Катя улыбающейся прокатчице. — Я научу.

И ведь действительно научила. Сначала пришлось держаться за ее руку и внимательно следить за собственными ногами, потом как-то понемногу пошло. Толкнуться, перенести вес, — ничего особенно сложного. Только ноги дико устают, так что уже через полчаса я плотно обосновался на скамейке.

Зато Катя каталась отлично. Легко набирала скорость, плавно закладывала дуги, иногда разворачивалась и несколько метров шла спиной, чтобы посмотреть, не потерялся ли ученик. Скорее всего, могла бы изобразить и какой-нибудь простенький прыжок, но сейчас решила не рисковать.

Время, когда полагалось собираться на электричку, я ждал уже не как конца отдыха, а как обещанной эвакуации.

Просто так уйти не дали: из столовой прибежала девушка и попросила зайти за ужином «на вынос». Почти настоящий take away, только в бумаге и без всяких коробочек. На каждого выдали хлеб, добрый кусок колбасы, сыр, два вареных яйца и сладкую булочку с яблочным повидлом. Все аккуратно завернули в плотную серую бумагу и перевязали шпагатом. В отдельный пакет на всю компанию сунули печенье и горсть карамелек.

До станции дошли уже в сумерках. Снег под ногами поскрипывал, над лесом висело мутное зимнее небо, а рюкзаки почему-то стали заметно тяжелее, чем вчера.

В электричке места нашлись сразу. Катя села у окна, положила голову мне на плечо и сразу засопела. Ну а я осторожно вытащил из свертка булочку. За ней — колбасу.

____________________________

[1] «Кандагар» — название семейства тросиковых лыжных креплений. Пружинный вариант появился в конце 1920-х годов и получил имя по лыжному клубу, названному в честь британского фельдмаршала лорда Робертса Кандагарского. В альпийских лыжах такие крепления широко применялись вплоть до начала 1960-х.

[2] Телемарк — старинный норвежский способ поворота со свободной пяткой: внешняя лыжа выдвигается вперед, внутренняя остается сзади, обе ноги сильно сгибаются. К 1960-м в спортивном горнолыжном катании техника почти исчезла, но еще сохранялась у туристов и любителей старого снаряжения.

[3] Ишгль — горнолыжный курорт в австрийском Тироле.

[4] Один длинный шест для спуска на лыжах — не фантазия. Подобные шесты, позднее известные в том числе как lurk, использовали в разных европейских лыжных традициях для равновесия и торможения. Обязательной частью телемарка такой шест не являлся.

[5] Автоматически освобождающие ногу горнолыжные крепления начали распространяться на Западе в 1950–1960-е годы и к середине 60-х быстро вытесняли старые тросиковые системы. Но в СССР лыжники-любители будут уродовать ноги вплоть до 80-х годов.

[6] Такая «змейка» называлась Wedeln — модная в 1950–1960-е годы австрийская техника коротких параллельных поворотов. Ноги ритмично перебрасывали лыжи из стороны в сторону, тогда как корпус оставался почти неподвижным и ориентированным вниз по склону.

[7] Первый Snurfer — один из непосредственных предков сноуборда — Шерман Поппен сделал на Рождество 1965 года, соединив две детские лыжи и привязав спереди веревку. В 1966-м производство лицензировала Brunswick. От современного сноуборда конструкция действительно отличалась радикально: деревянная доска без нормальных креплений, с веревочной ручкой спереди.