База, я Ромашка...

1

- Он дохлый, - сказал молодой щуплый солдат, разглядывая лежащего на макушке дюны человека. - Пусть валяется, мы что-то другое ищем. Базу какую-то или точку. Я так понял.

– Что ты там понял, - его товарищ был коренастый и постарше на пару лет, с лычками ефрейтора. - Это он и есть. Тут больше ничего на сто километров, один песок.

- Уверен?

- Уверен, - передразнил коренастый.

- А я вот думаю...

- Думатель ты херов, - ефрейтор прокашлялся и с трудом выплюнул сгусток слюны. – Вон, - он мотнул головой. – Видишь – борозда?

- И что? Тащили, значит.

- Тащили, - старший усмехнулся. - Ну притащили, а потом что?

- Не все равно тебе?

- А ты прикинь, – он показал на отпечатки на песке. – Вот мы с тобой пришли. А вон как борозда тянется, поверх следов. Вон они, их следы, сапоги, или там что. А обратно ничего нет. Понял?

Солдатик присел на корточки, разглядывая следы.

- Правда, странно, - сказал он. – Если так, тогда обратно должны быть.

- Должны, а нет, - кивнул ефрейтор.

- Это что тогда? Затащили его на дюну, бросили, – молодой солдат как будто удивился собственным словам, - и... улетели, что ль?

- Ага, - скривился старший. - Сквозь землю провалились.

- Надо сообщить, - сказал молодой, собираясь снять рюкзак. – Сейчас сообщим всем группам, вызовем подкрепление и...

- Ни хрена, - оборвал его товарищ, схватив за руку. – Совсем дурак? Какие другие группы? "Спасибо за службу, товарищ солдат, идите нафиг". Мы его нашли, значит, нам награда. Давай, - он стал засучивать рукава. – Бери за ноги.

Они подняли человека без особых усилий. Тот был худой, жилистый, нетяжелый. Волосы слиплись и засохли, обожженное солнцем лицо неподвижно, губы потрескались, веки полуоткрыты, и видно только белки - глаза закатились.

Ветер усилился, горсть песка хлестнула молодого солдата по глазам. Он опустил одну ногу и принялся протирать глаза свободной рукой.

- Дрянь какая, - сказал он. – Подожди...

- Да жду я, - досадливо отозвался ефрейтор. Его взгляд скользнул по безжизненно висящему телу. Пуговица на одном рукаве отскочила, рукав пополз к локтю. – Жду я, - повторил он, как во сне.

- Ты чего встал? - младший кое-как прочистил глаза и нагнулся за второй ногой. - Берись давай.

- Смотри, - сказал ефрейтор, кивая на задравшийся рукав.

- Ого! - присвистнул солдатик. - Круть. Золотой, что ль?

Браслет на руке незнакомца был туго и замысловато сплетен из блестящих желтоватых нитей.

- Кто его знает, - задумчиво сказал ефрейтор. – Я таких не видел.

- Да таких вообще не бывает, - молодой солдат уронил свою ношу, ботинки глухо упали в песок. – Ве-ещь! Дай-ка, я… - он потянулся.

- Ты охренел! – отпихнул его ефрейтор. - Не лезь! Нас же потом...

- Да никто не узнает, - солдатик только отмахнулся и потащил браслет с болтающегося худого запястья, покрытого красными пятнами свежего загара. – Продадим и разделим, что ты все нудишь!

Что-то тяжело зарокотало из-под земли, воздух загудел, завились и помчались маленькие смерчики, снова хлестнуло горячим песком, но песчинки были теперь, как маленькие пули.

- Ах ты... – выругался коренастый ефрейтор. Он выпустил человека, отступил назад, споткнулся, упал и покатился с дюны. Молодой солдатик растерялся. Он шагнул к товарищу, шаг, еще шаг, протянул руку... Но вдруг он замер на месте, и его глаза расширились.

- Какого... – начал он, но тут песчаный холм качнуло, ноги солдата подломились, и он грохнулся в песок.

Ефрейтор обернулся и завопил от ужаса.

Прямо у него за спиной ширилась воронка размером с футбольное поле. Песок бешено крутился, несколько дюн на той стороне ухнуло вниз, небо потемнело, и огромный горячий смерч навис над тремя фигурками.

А потом пустыню поглотил мрак.

2

Надо сосредоточиться на главном. Когда вспоминаешь сон, он так быстро ускользает, начинаешь цепляться за какие-то ненужные детали, что кажется ярким, или же начинаешь думать, к чему все это, - и не замечаешь, как уже придумываешь продолжение, вместо того, чтобы вспоминать. А еще на коленях сидит кошка и лезет все время на клавиатуру. Главное не забыть.

Девушку звали Трупа, и она пыталась устроить самосожжение.

Все, теперь главное записано. Можно расслабиться и писать, как придется.

Там было много людей. Что-то с ними было не так, это точно. Но я уже не помню, что. Просто по ощущению – что-то не так. То ли они все больны, то ли, наоборот, слишком у них все гладко и сладко, такой гламур сплошной, или как будто люди из будущего – такие все суперморальные и хорошие, тьфу. И вдруг одна такая женщина средних лет, вся в шоке, и вокруг нее кучка других, и сразу сгустилась толпа, а та говорит, быстро-быстро: "Она хотела себя сжечь, нестабильна, а мы должны доверить им нашу Землю, вот этим, что теперь будет! Кошмар, ужас!" И все – да-да-да, ой-ой-ой, жу-жу-жу… И вдруг они почему-то ко мне и говорят, мол, ты, ты должен с ней поговорить, надо убедить ее, или типа – понять, почему она такая, словом, почему-то надо именно мне, так они обращаются, как будто я там что-то значу. А я-то знаю, что ничего – просто я там бродил по этим этажам или вестибюлям, по этому городу-солнцу или что у них там… ну сами знаете, как это во сне. Опять же, понятно, почему ко мне – сон ведь мой, к кому же еще. Но это с одной стороны. А с другой – сны ведь бывают разные. Но об этом я тогда не думал, да и не успел бы.

И вот они меня уже чуть-ли не выталкивают туда к ней в соседнее помещение, и я чувствую, что мне заранее ее уже жалко, и я конкретно так, знаете, чисто конкретно на ее стороне, за нее, а вот не за этих всех гомонящих и встревоженных до ужаса за свою Землю и за свое наследие и всякое прочее. А вот за нее одну в этом сне.

Хотел сказать: и я пошел к ней. Ни фига не пошел, я сразу как-то смотрю – она.

Вот уже забыл, и сразу допишу, это важно, - почему они еще все так там всполошились. То ли эта женщина, то ли кто-то, не суть, говорят, мол, а имя, имя-то у нее еще жуть, откуда только такое! Трупа ее зовут, понимаете, Трупа. И как зажужжат опять: "Да кто они вообще такие, откуда они берутся, что это, наши эксперимент проводят? это такая научная программа по спасению планеты от кризиса, или они на самом деле пришельцы откуда-то? но в любом случае – если эксперимент, то какой-то нехороший, опасный, а если пришельцы, то ничего себе пришельцы – самосжигаются, нестабильны, и имена такие у них…"

Из этой всей болтовни вроде выходило, что они как бы материализуются –появляются из ничего, или проходят откуда-то к нам. Они – значит их много? Но вроде она одна... Ладно, это потом. А вот с именами – во сне меня прям передернуло тоже, как и этих всех кудахтающих – бр-р-р, имечко. Еще же когда тебе говорят слово, его с маленькой буквы говорят, оно так звучит – с маленькой буквы, ну и выходит… сами видите, что. Но потом я подумал – а с какой стати думать, что ее зовут по-русски? Ну сообразите. У русских таких имен нет. Значит, она не русская. Значит, у них другой язык, и это имя там ничего неприятного не означает, а наоборот, обозначает что-нибудь вполне нормальное, и звучит для них нормально и привычно, как Маша или Зина. А если она пришелец, то тем более. То есть это получается чисто такой стереотип восприятия. Типа, - "Знаете, как у китайцев называется то-то? - … - Ха-ха-ха!.."

Опять я начинаю отвлекаться, черт. Надо сосредоточиться на ней. Она и я. Нас сразу как будто вытолкнуло из толпы, и мы одни, толпа отдельно, а мы отдельно, все вокруг, но мы отделены, вот это слово. Надо с чего-то начинать разговор, и я сказал. Кажется я сказал: привет. Она как будто тоже. Нет, соврал я. Нас еще не тогда вытолкнуло, не сразу. Вот эти первые фразы были еще в толпе. Значит, так, вспоминаю еще раз.

Они: Ты должен с ней поговорить.

Я: Да.

Тут сразу за дверью направо большой холл, я делаю шаг, меня ведут, и сразу она стоит в окружении тоже. Они плотно вокруг нас, и как будто затерялись, растворились оба, я ни ее не вижу, ни себя, мигает что-то на грани сознания, ни лица, ни фигуры, точка какая-то, и я сам точка, и вот из этой точки я говорю – привет.

Я: Привет.

Она: Привет.

Я: Тебя как зовут?

Она: Трупа. А тебя?

Я: Майк.

Тут такая заминка, знаете, одна милионная доля секунды перед тем, как я сказал. Это ведь не мое имя. Не совсем мое. Как и то, другое. Но другое имя, обычное, официальный псевдоним, сейчас не годилось. Не знаю… ну типа, я Трупа – а я Михаил SX-88. Какая-то нестыковка. Мне показалось почему-то важно – как себя назвать. Тут даже слова не все годились, в начале. Потом, наверно, должно стать проще, а вот эти первые несколько были важны – потому что она пыталась себя сжечь, черт его знает, или потому что она непонятно откуда и зачем, я не знаю, но ясно одно – ей очень и очень хреново.

Я сказал как-то сипло и не своим голосом, может, потому, что во сне у меня пересохло горло, и я хотел пить. Но это все обманка – сон, явь, все такое. Обманка, это точно. На самом деле там было послание. Послание мне. Послание было в ее имени. Условный знак откуда-то из реальной реальности.

Потому что не бывает таких имен. И сам бы я его никогда в жизни не придумал. Я-то знаю.

Поехали.

Вот после этого знакомства нас и вытолкнуло мгновенно. Если не мгновенно – значит, я что-то забыл, выпало из памяти. Может, там был какой-то еще важный ключ, или мне промыли этот кусочек специально, чтоб я потом не вспомнил – да и хрен с ним. Сколько еще таких кусочков они мне промыли или промоют. Они думают, что так можно меня контролировать, управлять – фиг вам, обломайтесь. Они думают, что я это мозг, а это не так. Я не мозг. Даже, если его весь стереть, я останусь. Я даже не боюсь это писать, потому что это ничего не изменит. Потому что они думают, что все равно могут мной управлять, и управляют даже сейчас, когда я это пишу, каждой буквой, каждым дурацким дефисом, который я, как робот, привычно заменяю на тире в том месте, где это надо по правилам правописания… Ни фига, говорю я вам, они обломаются. Не управляют они мной. И вами тоже теперь не управляют, потому что я и вам отправил этот знак, послание из реальной реальности. И вы тоже – всем, кому расскажете. Все, понеслась цепная реакция.

Спасибо, Трупа.

Дальше так. Нас буквально столкнули вместе, она коснулась моих пальцев, и я почувствовал ее пальцы в своих, но это только на секунду, я даже не успел удивиться, очень быстрое касание и случайное, ничего в нем не было. А потом толпа нас отпустила, и мы вышли из этого холла и пошли по гигантскому ТРЦ, просто немеряному, такие, может, бывают где-нибудь в Японии – размером с целый город. Идем. Я не знал, что говорить, а надо было обязательно говорить, меня же за этим послали, но я уже почти сразу почувствовал, что я двойной шпион. У меня уже сразу заговор с ней, против них. Потому что я за Землю, да, безусловно, за будущее человечества, да. Но не за эту Землю, наследие-типо-Херитаж или как там по-английски бывает в фантастических боевиках, не за эту хренову тоталитарную кастрированную утопию, не за этих перепуганных кумушек. Я против такой Земли, я за другую. Я наверно, примерно представляю сейчас, почему она могла совершить это самосожжение, чудо, что ей не дали, ну, наверно, она тоже крепко под колпаком.

И вот, значит, я должен говорить, и я почему-то говорю ей про мейнстрим. Разговор помню с обывка. Наверно, я слово вспоминал, сволочи, это они опять стерли, они любят так делать, издеваются, но я их опять провел. Я начал говорить всякое – мямлить как старый дед, типа, ну, это, которое, под этим, такая зеленая, там стоит… Как бы уже вел разговор, тянул время, а в это время незаметненько раз, отформатировал этот участок памяти, быстренько по базе пробежал, восстановил из резервной копии слово, все его связи, ассоциации, словарную статью подгрузил – и вот я как новенький. Ну, когда я проснулся, я понял, что не совсем так восстановил, с косячком, сон ведь. Но на тот момент и это годилось. А начал так.

Как объяснить, говорю, понимаешь, есть как бы такое основное направление, массовое для всех, и во всем – неважно, в музыке, культуре, поведении, привычках, мода там, прически даже, кто как красится, или машины какие, или, там, у мужиков костюмы считаются престижными, или у молодежи что должно быть на вечеринках, и как надо себя вести, чтобы быть среди своих понятным, продвинутым и всякое такое. Я пытался простые слова подбирать, без жаргонизмов, слэнга всякого, трудно это, правда. Это я здесь расслабился немного, а с ней так было нельзя, мне казалось, раз она оттуда, может, она не обязана знать всех наших тем, поэтому я удачно слово забыл. Если б она его знала, она бы мне сразу подсказала, стала бы она слушать это мое бормотание. А не подсказала ведь. В итоге я вспомнил мейнстрим, но почему-то во сне он получился без одной буквы, мейнтрим, "с" пропала. Я ей говорю: ну это английское слово, мейн – это главный, основной, а трим… думаю, что же это, трим? На что по смыслу похоже, что-то не пойму, вроде просто должно быть. Фиг с ним, я говорю: трим – это вроде как улица или направление, что-то такое, короче – смысл понятен. Это уж когда проснулся, я вспомнил, блин, это же стрим, поток значит.

Она сказала: да, я понимаю.

Я говорю, ну вот, этот самый мейнстрим, его часто используют в музыке, но на самом деле он есть во всем, и в образе мыслей, и в поведении людей. Мне на самом деле наплевать было и на слово это, и правильно ли я его объясняю и понимаю, может, оно вовсе и не такое плохое, как я его расписал. И мода – ну, подумаешь, мода. Ничего такого, нормально. Это все ерунда, что я там болтал для отвода глаз. На самом деле, я пытался ей в ответ отправить послание, что я за нее и против них. Я как бы говорил: вот мейнстрим – это они, это такое огромное море, где ты вынырнула. Ты спасательная капсула, или там, боевой десант. И я тоже. Как они меня к тебе пустили, не понимаю, хотел я ей сказать, неужели они меня не раскусили до сих пор, это подозрительно. Да нет, раскусили, стирают же они мне мозг, значит, боятся. А пустили зачем – загадка. Может, хотели ее поймать на меня, как на живца. А про меня они знали, что я не откажусь. По многим причинам знали. Но вот только знали они про меня не все.

Она говорила еще что-то. Это они все стерли, было несколько ее реплик, вспомнить их я точно уже не смогу – я во сне их не успел ни с чем связать, закопировать не смог, даже флешки с собой там не было, даже огрызка карандаша, хотя и не стал бы я там ничего копировать или записывать – нормально, да, человек только что чуть не сгорел, я так, мол, подожди, что ты сказала, повтори-ка, так, файл, сохранить... Дурдом. В итоге я ничего не помню, что она сказала, но помню, что разговор шел, шел разговор, она отвечала, точно помню.

Мы уже приближаемся к концу. Потому что мне так и не дали с ней поговорить по-нормальному. Пока я болтал про мейнстрим, я ее как-то смог почувствовать – лица по-прежнему не видел, или они его стерли потом, либо там сразу фильтр стоял, но не суть. Но мы шли, общий план двигался, и фигуру они стереть не могли, вернее, даже не фигуру, а образ в целом. Она была тонкая, смуглая, красивая, в каких-то разноцветных и свободных накидках, что ли, что-то там такое развевалось, когда она шла, шаг легкий и движения энергичные, но одновременно плавные.

Тут сразу надо сказать – я ее не воспринимал как женщину, то есть, как объяснить. Теоретически было понятно, что она там, во сне, была зверски красивая, но при этом не как самка, привлекающая самцов, со всеми полагающимися для этого… Вот тут они меня опять хотели поймать, но я уже сказал почти все главное, не сказал только одну вешь, но ее я уже не забуду. Поэтому не откажу себе в удовольствии расслабиться и показать им нужный палец. Они со мной могут сделать что угодно в любой момент, они это знают, и знают, что я знаю. Но, пока не сделали, и пока я могу стрелять – своими средствами, конечно, - я буду стрелять. Во-первых, я не исправил дефис на тире, нате вам, жрите, сволочи. А во-вторых, я хотел написать " …с полагающимися для этого аттрибутами". Я имел в виду, конечно, ноги, попу, грудь, губы, волосы, все остальное. Я сначала хотел этого вообще не писать, просто дать понять, и так же все ясно. Но на этом они меня тоже ловили всегда, поэтому я опять им показал фигу – вот вам, сволочи, еще, лопните от злости, и хотел перечислить вообще все, что я имел в виду, а потом подумал – ха, а вот и не напишу больше ничего – жрите пыль от моего двигателя, как сказал классик, и тут вам тоже меня не поймать. А самое главное… Я уже написал самое главное в конце, оборвав эту строку, и теперь возвращаюсь довершить начатое. Я забыл как пишется "аттрибут" – с двумя "т" или с одним, и хотел посмотреть в интернете. Поскольку я был уже в самом конце, они думали, что я поведусь, а я не повелся, и выкинул аттрибут на хрен, а написал про попу и все прочее. Потом-то я, конечно, посмотрю и про аттрибут, и про мейнстрим, и еще про кучу всякой лабуды, но сейчас вытянуть меня в интернет у них не получилось.

Дальше. Я сказал, что я ее почувствовал – не то. Скорее, так – у нас установился контакт. Ну, не знаю, навскидку – пароль и отзыв совпали, агент вышел на связь, можно работать, а кто из нас агент и кто база – выяснится потом. Может быть. А пока все внезапно кончилось. Не успел я договорить про мейнстрим, меня выкинули из сна. Странно конечно. Если это они – нелогично. Зачем тогда было им меня к ней подсылать, и только я ее разговорил – сразу выкидывать? Либо они увидели, что что-то идет не так, как они хотели – и резко прервали операцию. Ну да, понятно, не так. Ежу было ясно, что со мной будет все не так, но только это ясно-то ежу, не им. Они-то считают, что они меня контролируют. Даже сейчас. Но вот теперь я думаю – может, это не они меня выкинули. Может, это она сама прервала связь. Не знаю пока, зачем, почему. Там видно будет.

И вот под конец – главное. Это то, что я уже написал заранее.

Она выглядела так, как мог бы выглядеть ангел женского пола, которому дали задание воплотиться на Земле, но он никогда не видел, что это такое. Вполне понятно, почему она захотела себя сжечь.

3

- Это он столько накалякал?

- Вы думаете, я?

- Вы, мой дорогой, знаете что? Вы так со мной не разговаривайте. С подчиненными там, или с больными своими можете сарказм, вот эти все – "вы думаете, я"... Херня у коня! Если я в гражданском, а вы в халате, это не значит, что вы доктор. Это я ваш доктор, а вы мой пациент, ты мой пациент, понял? Это я тебе лоботомию сделаю сейчас. Ты понял, я тебя спрашиваю, сука, понял раз и навсегда?

- П-п-рости-те… я… в-вы… у-у-у…

- Давай, пошел, пошел на хрен отсюда. Иди умойся, брюки смени свои, козел, через десять минут чтоб тут был, будем разговаривать про все вот это. Вот это знаешь что? Вот эта вся писанина? Ты должен был ее сжечь и пепел развеять, сожрать и высрать, тупая гнида. Ты знаешь, что ты наделал, прислал это к нам? Ты знаешь, что сейчас в Штабе творится? Я тебе зачем канал связи давал?

- Я...

- Опять "я"! Ты должен был его накачать сразу! Так накачать, чтобы у него то, чем пишут, отключилось! А не дожидаться... Беги давай, брюки меняй, шевелись… сука. Докторишко, наплодили вас на свою голову…

Маленький, худощавый на вид мужчина лет пятидесяти, стриженный под полубокс, с острыми скулами, маленьким твердым подбордком и колючими стальными глазами, одетый в серый джемпер и широкие легкие брюки, презрительно глянул вслед нескладному человеку в белом халате, выскочившему из кабинета, словно ему дали пинка. Брезгливо отряхнув руки, он прошелся вдоль длинного шкафа с множеством отделений, двигаясь пружинисто и почти бесшумно, только едва слышно поскрипывали дубовые половицы под легкими парусиновыми туфлями на тонкой каучуковой подошве. Переложил несколько папок на столе, без интереса полистал одну, бросил. Взял граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике с гербом, рассмотрел, отпил и сплюнул на пол.

- Чай холодный. Ну-ка… - он поставил стакан и повернулся к шкафу. – Ага, бар, дзынь-дзынь. Коньяк тут есть у него?.. Одни лекарства, вот козел, на хрена бар, если выпить нечего… Та-а-к… А, вот что-то. Ну-ка… Ого! Абсент это у него, что ли? - Человек со стальными глазами достал с полки бутыль с голубовато-зеленой жидкостью, поболтал и посмотрел сквозь нее на одинокую лампочку, висящую на витом шнуре под высоким потолком. - Ни хрена себе доктор. Сейчас мы с ним и про абсент тоже… - Он налил маленький мерный стаканчик и опрокинул в рот. Поиграл желваками. - Ага… Ничё так… Где они только эту бабу надыбали, черт бы ее… - Второй стаканчик отправился следом. - …Арх!.. Не, нормально, да, пьет… Надыбали и сами, главное, просрали, а мы ищи. Где ее теперь… Федька, ты что думаешь? Федьк! Иди сюда. Абсенту хочешь? Элитный, ядреный...

Федька, светловолосый крепкий парень почти на голову выше собеседника подтянул серые джоггеры и вытянулся.

- Никогда не пробовал, товарищ пол…

- Тише ты, едрить твою! Мы тут не на учениях, понял? Дело государственной важности. Планетарной. Тебя я как инструктировал?

- Себя не проявлять!

- Верно. А ты проявляешь. Это значит что?

- Виноват… - Федька шмыгнул носом.

- "Виноват…" Не знаешь ты еще, в чем ты виноват. Иди сюда, сказал. На рюмку. Пей.

Федька опасливо принял стаканчик, понюхал.

- Пей, говорю! Нюхает он.

Парень выпил, поперхнулся, выронил стаканчик и принялся кашлять. По щекам потекли слезы.

- Как тебе, да? – мужчина усмехнулся, обнажив верхние клыки. – Доктора такое пьют, значит, у них все мозги давно выгорели.

- Разрешите спросить? – Федька кое-как прокашлялся и вытер слезы.

- Опять! Дурак, что ли? Говорю же, не проявлять. Ладно пока нет никого, слушай еще раз. Во-первых, не показывать свою принадлежность к любым властным структурам, включая военные, административные и прочие. Это значит – форма общения свободная, гражданская. Как у себя дома или на даче, понял?

- Это понял.

- Второе – обращаться по имени.

- Да, Яромир Константинович.

- Во, это лучше. И уважение проявлять, но спокойно, в рамках. Как бы по-семейному. Ну как бы я твой отец. Представить можешь?

- Ну…

- Гну! Что ну-то?

- Если честно, с трудом. Мой отец на вас не похож. Он повыше и такой… Грузный, скорее. Вы больше спортивного склада.

- Не подлизывайся. Слуга царю, отец солдатам… Ладно, пусть не отец. Дядя. Скажи-ка, дядя, ведь недаром? Мой дядя, самых честных правил… Годится так?

- Дядя – это похоже, да, Яромир Ко...

- Ну вот. Пусть буду дядя, и зови меня вообще по имени. Давай так. Я буду для тебя дядя Яр. Вот так и называй. Яромир Константинович – это там, где надо посолиднее. Где народу много и официально, и надо не проявлять, но все-таки – внушать уважение. А так, везде вообще – пусть и думают, что ты мой племянник, а я тебе добрый дядюшка. Оно как-то и располагает… Расслабляет, так сказать. Вот и пусть расслабля… ются.

- Хорошо, дядь Яр. Пусть расслабляются.

- Во-во, пусть, молодец. А как захотят обратно напрячься, то поздно будет… Ага, докторишка чапает. С докторишками, брат Федор, надо потверже. – Яромир Константинович доверительно понизил голос. - А то они забываются. А им забываться нельзя, они на работе, должны понимать, кто и что… Да, Сергей Иваныч? – Он опять хищно ухмыльнулся и продемонстрировал зеленовато-голубую бутылку вошедшему доктору. - Должны ведь понимать, вы как думаете?

- Думаю, должны, Яромир Константинович, - доктор с готовностью кивнул, хотя начало фразы, конечно, не услышал.

- Вот и хорошо. Раз должны, то думайте. А теперь давайте к делу. Все мне про этого артиста в подробностях.

Сергей Иванович засунул руки в карманы халата, снова вынул и вытянул вдоль тела, потом левую засунул обратно в карман, а правой вытянул одну из папок и протянул человеку с колючими глазами. Тот даже не пошевелился. Доктор суетливо и поспешно раскрыл папку, вытащил лист и потянул из нагрудного кармана круглые очочки.

- Ну вот. Самое главное и странное. Как он добыл карандаш и бумагу, неизвестно. В коридоре - камеры, в палате – камеры. Кроме меня, двух санитаров и медсестры никто в палату не входил. Никто и не мог, нет прохода, только через кессон. В кессоне доступ по пальцам, радужке и коду. Охрана снаружи, но они не заходят и не контактируют.

- Значит, эти. После беседы мне их сюда, разберемся.

- Яромир Константинович, я конечно их вызову. Но это точно не они. Они не могли пронести.

- Да запросто могли! И не такие проносят.

- Им просто не в чем пронести. В кессоне они...

- Ну, что они? - Яромир Константинович нетепеливо передернул плечами.

- Голые. Сдают одежду в контейнер, досматриваются под камеру и надевают комбинезоны. Одноразовые. Все, что нужно для работы, идет из линии доставки Ведомства, порционно, вводят код – получают комплект. Каждый предмет отдельно в герметичной упаковке. Упаковка вся прозрачная.

- Может, охрана чего упустила?

- Невозможно. Это же ваши люди. И логи потом я просматриваю лично.

- Лично? - Яромир Константинович прищурился. – Да вы, батенька, извращенец.

- Это моя работа, - с некоторым достоинством возразил доктор.

- Ладно. Работа так работа. Ну, хрен с ним, с карандашиком. Дальше давайте.

- Дальше... – доктор замялся. – Почти ничего. Все очень обычно. Он под лекарствами, абсолютно контролируется, инициатива ноль, конфликтность ноль. Большей частью спит.

- Если спит, когда он написал-то? И вы что, не следили? Камеры у вас для чего поставлены?

- Ту т я виноват. Просмотрел. Он писал под одеялом, отвернулся к стене, как будто спит, а сам, оказывается, оставил щель, чтобы свет проходил, так и написал. А потом листок с карандашом положил на тумбочку в открытую.

- Странный чудик, - Яромир Константинович задумался на минуту. – Еще что-нибудь?

- Ничего, Яромир Константинович. Позвольте вопрос, как мне все-таки действовать? Вас уведомлять официально через Штаб? Если что-то вдруг... Или как-то приватно? Я вижу, я вас подвел...

- Сергей Иванович, дорогой, - Яромир Константинович похлопал доктора по плечу. - Пока все не так страшно. Это я, чтобы вы не расслаблялись. Помните, мы с вами на передовой. В окопе. Каждый неверный шаг – смерть. Сначала вам, а потом мне. Давайте так. Я обязан донесения проверять. Не захламлять Штаб мусором. У нас и так уже все сервера кипят, диски ломятся, народ выбывает от недосыпа. Нельзя так. Значит. Уведомляете сначала меня. По моему каналу. Я даю добро - дублируете в Штаб. Не даю – не дублируете.

- Ясно, Яромир Ко...

- Не "ясно", Сергей Иванович. Не "ясно", а "понял".

- Понял, - поспешно поправился доктор, снова опуская руки по швам халата.

- Вот и хорошо. Значит, наблюдайте и докладывайте. И, Сергей Иванович! Камеры у вас тут?.. – Яромир Константинович – обвел помещение пальцем.

- Да, есть.

- Сотрите все. И, на всякий случай, даже не вздумайте.

- Ни за что, Яромир Константинович, клянусь!

- Ладно-ладно. Смотрите, не переборщите с лекарствами. Бутылочку вашу... я забираю. От греха подальше. Наблюдайте и докладывайте.

Яромир Константинович вышел, не прощаясь с доктором, но, не пройдя и двух метров, резко повернулся к Федору, послушно маячившему у него за плечом, и ткнул его в грудь горлышком бутылки.

- Федьк. Так чего спросить-то хотел? Про абсент, что ли?

- А, да, дядь Яр. Про абсент. Вот чего... – Федор смотрел на бутылку так, словно она сейчас начнет извиваться и зашипит. - Слишком он уж ядерный. Этот абсент. Очень уж странный. Он от наших? В смысле, наши такое пишут? Или...

- Что - или?

-...Из реала?

- Да ты что, дурачок? Ты разведшколу как заканчивал? Тоже в реале, что ли?

- У нас, конечно. Что за вопрос, дядь Яр.

- Так раз заканчивал, должен знать, Принцип герметичности, принцип нетождества, точки связи, односторонние потоки. Сдавал ведь?

- Сдавал я это, товарищ... Дядь Яр. Но все равно сомнение. Станут наши такое...

- Станут, станут. И не такое станут. Наши, ясный пень. Как ты из реала протащишь? На то и Принцип герметичности. Это тебе не кессон с голой медсестрой. Не кессон... Федька! – Яромир Константинович вдруг сгреб "племянника" за грудки. – Гений ты, дурья твоя башка! Завтра же... Нет, не завтра. В среду... представлю тебя на очередное! Ты кто у нас, младший?

- Так точно, товарищ полковник!

- Поздравляю, лейтенант. Служи, только меня держись, не пропадешь... – Яромир Константинович быстро зашагал по коридору, новоиспеченный лейтенант еле за ним поспевал.

- Яромир Константинович... Служу Лиге!.. Спасибо вам, но я не понял ничего.

- Этот фрукт, Федька, он из реала, вот что. И не просто из реала.

- А что?

- Инвариант он, Федька.

- Вы что, Яромир Константинович! Их же не бывает! Нас же учили... Вы же сами...

- Выходит, неправильно учили. Исправим. А сейчас бегом, бегом... – полковник припустил к лифту. - Шевелиться надо. Пока он нам все к чертовой бабушке на хрен не разнес...